Винсент Карретта

Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам

Публикация этой книги во многом стала возможной благодаря щедрому дару от Анны, Адама, Линн и Стива Ригли

Equiano, the African

Biography of a Self-Made Man by Vincent Carretta

Перевод

Сергей Зухер

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. Карретта, 2022

© С. Зухер, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

От переводчика

В 2022 году вышел мой перевод автобиографии удивительного человека, жившего в удивительное время – «Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим»[1]. Работая над переводом, я столкнулся с необходимостью пояснять в примечаниях множество бытовых, технических, политических, социальных и географических реалий той бурной эпохи, которые могли вызвать недоумение у современного читателя. Однако столь краткие пояснения затронули лишь верхушку айсберга в необозримом океане исторических фактов, питающем самые разнообразные исследования, в том числе связанные с жанром невольничьего рассказа. Среди них выделяется впервые вышедшая в 2005 году и переизданная в 2022 году монография Винсента Карретты[2], который много лет посвятил изучению жизни Олауды Эквиано и совершил интереснейшие находки, перевернувшие наше представление об этом человеке.

Винсент Карретта – почетный профессор Мэрилендского университета, сфера его научных интересов – трансатлантическая литература и история XVIII века, он автор более сотни публикаций, а также редактор изданий таких литераторов африканского происхождения, как Олауда Эквиано, Куобна Оттоба Кугоано, Филлис Уитли и другие.

Кому адресована эта книга, где подробно прослежена жизнь Эквиано и обильно цитируется его жизнеописание? Не заменяет ли она его собственную автобиографию? Или, напротив, для полноценного восприятия книги необходимо сперва прочитать самого Эквиано? Важное достоинство «Эквиано, Африканца» состоит в том, что ее можно читать и до автобиографии Олауды Эквиано, и после, и даже вместо. Многообразие стран и сообществ, в которых довелось побывать Эквиано, множество пережитых им приключений (и злоключений), которых достало бы на несколько насыщенных жизней, потребовали чрезвычайно многогранного исследования, коснувшегося самых разнородных предметов: это и повседневная жизнь на невольничьих, военных и торговых кораблях, на вест-индских плантациях и в арктической экспедиции, и религиозные искания, и европейская и американская политика, а также журналистика, книгоиздание и книготорговля в Англии второй половины XVIII века, а еще отчаянная борьба за запрещение работорговли – вот далеко не полный перечень предметов, затронутых автором, задумавшим всего лишь прокомментировать автобиографию одного-единственного человека. Те, кто уже успел прочитать его поразительную автобиографию, смогут лучше понять, как была встроена необыкновенная жизнь Эквиано в столь богатую событиями эпоху, а те, кто еще не сделал этого прежде, вряд ли после «Эквиано, Африканца» не пожелают узнать о жизни героя во всех подробностях из его собственных уст.

Поскольку Винсент Карретта в первую очередь предназначал свой труд читателю, хорошо ориентирующемуся в том, что Уинстон Черчилль назвал «историей англоязычных народов», он оставил без комментариев многое из того, что русскоязычному читателю могло бы показаться непонятным и незнакомым. Поэтому к обширному комментарию автора я счел нужным добавить и свои примечания, которые отмечены особо.

Цитаты из автобиографии Эквиано приводятся по упомянутому русскому переводу с указанием номера страницы в круглых скобках. Если в абзаце присутствует несколько цитат с одной страницы, ее номер указывается за последней из них. Помимо автобиографии Эквиано, автор приводит выдержки из документов, опубликованных в его исследовании The Interesting Narrative and Other Writings[3], соответствующие номера страниц в котором заключены в фигурные скобки.

Предисловие

Никто не мог бы с большим правом называться человеком, который сделал себя сам, чем писатель, известный ныне под именем Олауда Эквиано. Согласно его автобиографии «Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим» (Лондон, 1789), Эквиано родился в 1745 году на юго-востоке нынешней Нигерии. Там, по его словам, в возрасте одиннадцати лет он был захвачен в рабство, продан английским работорговцам и вывезен в Вест-Индию через Срединный переход (плавание через Атлантику в Америку, которое претерпевали порабощенные африканцы). Через несколько дней, рассказывает Эквиано, его переправили в Виргинию и продали местному плантатору. Спустя месяц его приобрел офицер британского военного флота Майкл Генри Паскаль, который дал ему новое имя Густав Васа и забрал с собой в Лондон. Вместе с Паскалем Эквиано участвовал в военных действиях Семилетней войны по обе стороны Атлантики. В 1762 году, в конце войны, Паскаль ошеломил Эквиано, отказавшись дать ему вольную и продав вместо этого в Вест-Индию. Избежав ужасов невольничьего труда на сахарных плантациях, он сумел скопить достаточно денег, чтобы в 1766 году купить себе свободу. В Центральной Америке он помогал закупать рабов и надзирал за ними на плантации. Он совершил множество плаваний на торговых кораблях в Северную Америку, Средиземное море, Вест-Индию и принял участие в экспедиции к Северному полюсу. Он стал человеком Атлантики. Близость смерти во время арктического путешествия привела к осознанию угрозы вечного проклятия. Выход из духовного кризиса он нашел в 1774 году в методизме. Позже стал рьяным противником работорговли, обратившись против нее сперва в газетах, а затем и в автобиографии. В 1792 году женился на англичанке, и у них родились две дочери. Когда 31 марта 1797 года Эквиано скончался, он, благодаря, главным образом, доходам от изданий собственной книги, был, по-видимому, самым преуспевающим и уж точно самым известным человеком африканского происхождения в Атлантическом мире.

За последние тридцать пять лет[4] историки, литературные критики и публика признали автора «Удивительного повествования» одним из наиболее успешных англоязычных писателей своего времени и, безусловно, самым успешным писателем африканского происхождения. Читателям доступны несколько современных изданий его автобиографии. Литературный статус «Удивительного повествования» признан включением его в серию Penguins Classics[5], оно считается основополагающим произведением жанра невольничьего рассказа. Выдержки из него присутствуют в любой антологии и на любом веб-сайте, посвященных американской, афроамериканской, британской и и карибской истории и литературе восемнадцатого столетия. Чаще всего цитируются ранние главы, посвященные жизни в Африке и опыту Срединного перехода через Атлантику в Америку. Действительно, трудно припомнить историческое повествование о Срединном переходе, в котором в качестве главного свидетельства не цитировался бы рассказ Эквиано как принадлежащий очевидцу ужасов этого плавания. Эквиано становился героем телешоу, фильмов, комиксов и книг для детей, а история его жизни стала частью африканской, афроамериканской, англоамериканской, афробританской и афрокарибской массовой культуры. В1988 году Джеймс Уолвин, известный историк рабства и работорговли, написал биографию Эквиано.

Эти последние тридцать пять лет свидетельствуют о возрождении интереса к автобиографии Эквиано и ее автору. При его жизни «Удивительное повествование» выдержало впечатляющее число изданий – девять, хотя большинство выходивших в восемнадцатом веке книг не переиздавалось вообще ни разу. Еще несколько изданий появились в переработанном и нередко сокращенном виде в течение двух десятилетий после его смерти в 1797 году. Впоследствии, на протяжении первой половины девятнадцатого столетия, он кратко упоминался и иногда цитировался британскими и американскими противниками рабства. Он был еще хорошо памятен публике в 1857 году, когда имя «Густав Васа, Африканец» появилось на надгробном камне его единственной пережившей детство дочери. Но затем Эквиано и «Удивительное повествование» оказались, по-видимому, забыты по обе стороны Атлантического океана более чем на столетие. Угасание интереса к автору и его книге объяснялось, вероятно, переключением внимания публики с запрещенной в 1807 год трансатлантической работорговли, главным участником которой была Британия, на запрещение самого рабства, особенно в Соединенных Штатах.

Возвращение человека и его книги в двадцатом веке началось в 1969 году, когда Поль Эдвардс предпринял факсимильное издание «Удивительного повествования». Я начал преподавать и изучать Эквиано с 1990-х годов, а впервые его автобиография попала мне в руки в книжном магазине возле Мэрилендского университета, где я наткнулся на только что вышедшую антологию Генри Льюиса Гейтса мл. «Классические невольничьи рассказы». Включала она и «Удивительное повествование» в издании 1814 года. Хотя я уже знал об Эквиано, но книгу его не встречал, а из читанного прежде заключил, что она больше подходит для курса американской литературы, а не британской, который я тогда вел. Принадлежность Эквиано к традиции американского автобиографического жанра наряду с Бенджамином Франклином сомнению не подвергалось. Оба считались людьми, которые сделали себя сами, поднявшись из безвестности и бедности благодаря собственным усилиям[6]. Но никто не уточнял, что, поскольку автобиография Эквиано вышла в Лондоне за несколько десятилетий до опубликованной в Соединенных Штатах автобиографии Франклина, правильнее было бы не Эквиано считать афроамериканским Франклином, а Франклина – англоамериканским Эквиано.

Попытки приписать Эквиано американскую или британскую идентичность обречены на неудачу. Уже став свободным, он весьма высоко отзывался о некоторых городах Северной Америки, но ни разу не выказал ни малейшего желания там поселиться. Как видно из повествования Эквиано, время, проведенное им в Северной Америке на протяжении жизни, исчисляется месяцами, а не годами. Прожил ли он на североамериканском континенте лишь несколько месяцев, как уверяет сам, или несколько лет, как следует из некоторых источников, много больше времени он провел в море. Почти десять лет проплавал он в Атлантическом океане и Средиземном море в военную и мирную пору между 1754 и 1785 годами. В разное время он считал своим домом Британию, Турцию и Африку, но в конце концов избрал Британию, отчасти потому, что Африка оказалась для него недоступна несмотря на несколько попыток туда попасть. Истинный «гражданин мира» (337), как он назвал себя однажды, Эквиано был воплощением того, что историк Айра Берлин назвал «атлантическим креолом»:

На периферии Атлантики – сперва в Африке, позже в Европе и, наконец, в Америке – [англоязычное африканское] сообщество явилось продуктом знаменательной встречи африканцев и европейцев и их равно судьбоносного столкновения с народами Америки. Хотя внешность чэтих новых людей атлантического мира – атлантических креолов – могла сочетать в себе в самых разных пропорциях черты жителей Африки, Европы и Америки, корни их, строго говоря, не находились ни в одном из этих мест. По жизненному опыту и иногда в личном качестве они принадлежали сразу трем мирам, соединившимся на атлантическом побережье. Знакомые с торговлей Атлантического мира, свободно владевшие его новыми языками и усвоившие его культуру и ремесла, они были космополитами в истинном смысле этого слова.[7]

Готовясь к преподаванию «Удивительного повествования» и позже, редактируя текст для Penguin Putnam[8], я сделал несколько открытий, которые привели меня к решению написать биографию его автора. Как и все тогда, я полагал, что при его жизни вышло лишь восемь изданий «Удивительного повествования», последнее – в 1794 году. Но выяснилось, что существовало и девятое, увидевшее свет в том же 1794 году, и, что самое неожиданное, один из трех известных на то время экземпляров последнего издания хранился в Университете Мэриленда (еще одно позднее обнаружилось в Германии). Так я ступил на путь, приведший к находкам, которых я вообще-то никогда не собирался совершать и которые поставили меня перед весьма сложным вопросом: кем же был Олауда Эквиано, или Густав Васа, Африканец?

Недавние биографические открытия заронили сомнения в версии Эквиано о своем рождении и ранних годах. Доступные свидетельства заставляют предположить, что автор «Удивительного повествования» мог сочинить свое африканское происхождение. Но в таком случае литературные достижения Эквиано сильно недооценивались. Согласно крестильной записи и спискам судовых экипажей, он родился в Южной Каролине около 1747 года. Если эти записи точны, он выдумал и африканское детство, и столь часто цитируемый рассказ о Срединном переходе на невольничьем корабле[9]. Другие свежие находки доказывают, что и в Англию он впервые попал на несколько лет раньше, чем утверждает. Он явно желал подменить по крайней мере некоторые детали своей жизни. И при всей шаткости этих свидетельств любому будущему биографу отныне придется принимать их во внимание. Уолвин замечает, что историки демонстрируют «явную тенденцию… цитировать Эквиано так, будто полностью ему доверяют»[10]. Но в собственной его биографии, весьма удачно помещающей «Удивительное повествование» в исторический контекст, Уолвин и сам принимает рассказ Эквиано о своей жизни на веру. Свидетельства, которыми не располагал Уолвин, как дополняют авторскую версию собственной жизни, так и оспаривают ее.

Разумное сомнение, возбуждаемое недавними биографическими находками, склоняет меня к мысли о том, что рассказы об Африке и Срединном переходе в «Удивительном повествовании» скорее сочинены – и весьма искусно, – нежели основаны на реальном опыте, и что автор, вероятно, придумал свою африканскую идентичность. Но следует помнить, что разумное сомнение еще не доказательство. Мы вряд ли узнаем когда-нибудь правду о рождении и детстве автора, однако бремя доказывания лежит теперь на тех, кто верит, что «Удивительное повествование» представляет собой точное изложение исторических фактов. Отстаивая подлинность рассказа Эквиано о своих ранних годах, необходимо учитывать и серьезно противоречащие ему свидетельства.

Некоторые из них обнаруживаются и в иных работах Эквиано, помимо его автобиографии. Комментаторы в большинстве своем упускали его более короткие опубликованные и неопубликованные тексты, многие из которых найдены лишь недавно. Везде, где возможно, я стремился принимать во внимание и те из них, что приписывались Эквиано еще при его жизни, и те, что также могли принадлежать ему. Не обязательно подвергать эти документы компьютерному стилистическому анализу, чтобы заключить, что многие из них существенно отличаются по содержанию, стилю, синтаксису, лексике и интонации от «Удивительного повествования». Если какие-то из них действительно принадлежат Эквиано, отличия от его известных текстов могут объясняться широко распространенным в восемнадцатом веке представлением, что искусный писатель может пользоваться разными голосами и стилями, применяясь к тем или иным обстоятельствам или аудитории. Но ни один из текстов до такой степени не отличается от «Удивительного повествования», как само оно – от достоверно принадлежащих его перу неопубликованных писем. Насколько мне известно, при его жизни никто не заявлял, будто их автор не был в состоянии написать автобиографию Эквиано, хотя некоторые комментаторы допускали, что он мог получать чью-то помощь в шлифовке своей прозы. И хотя правдивость самого рассказа о его жизни оспаривалась, никто не ставил под сомнение авторство «Удивительного повествования». Надеюсь, что «Эквиано, Африканец: биография человека, который сделал себя сам» по меньшей мере показывает, каким искусным писателем был Эквиано.

Биограф Эквиано сталкивается с множеством трудностей. Прежде всего, каким именем следует его называть? Автор «Удивительного повествования» при жизни был известен под несколькими именами, два из которых включил в его название. Сначала я собирался называть его Олаудой Эквиано до того, как он стал рабом Майкла Паскаля в 1754 году; затем, с 1754 по 1788 годы – Густавом Васой, невольничьим именем, полученным от Паскаля; и снова Олаудой Эквиано с 1788 до смерти в 1797 году, в период, когда он публично заявлял о своей африканской идентичности. Однако я отказался от этого намерения, чтобы не запутать читателя. Я также решил не называть его менее известным именем Васа, хотя сам он пользовался им чаще всего. Вне автобиографии автор «Удивительного повествования» почти никогда не называл себя Эквиано. В качестве официального имени он использовал «Густав Васа», оно указано и в записи о крещении, и в судовых списках, и в записи о браке, а также в завещании. Во всех публичных текстах и в частной переписке, везде, кроме «Удивительного повествования», он подписывался «Васа». Поэтому для удобства я решил называть его Эквиано, используя имя, под которым он теперь лучше всего известен, точно так же, как биограф Сэмюэла Ленгхорна Клеменса мог бы последовательно называть его по литературному псевдониму Марком Твеном.

Вторая большая трудность биографа Эквиано тесно связана с первой: что делать с собственным, вполне вероятно, выдуманным рассказом Эквиано о ранних годах в Африке и опыте Срединного перехода? Поскольку об этом периоде жизни Эквиано известно лишь с его собственных слов, я решил относиться к ним так, как если бы они были правдой, ожидая, что читатель будет иметь в виду, что эта часть повествования может быть скорее историческим вымыслом, нежели автобиографией. В отличие от биографа Франклина или Твена, биограф Эквиано не может сверить значительную часть сведений, сообщаемых им о ранних годах своей жизни, с историческими записями или внешними источниками. Родился ли и вырос Эквиано в Африке, как рассказывает сам, или в Южной Каролине, как свидетельствуют другие источники, первые годы жизни он провел среди людей бесписьменных. Однако, как только Эквиано попадает в грамотное сообщество Королевского флота, рассказ о его жизни начинает замечательно соответствовать историческим документам.

Эквиано без сомнения имел африканские корни. Косвенные свидетельства того, что Эквиано был афроамериканцем по рождению и афробританцем по выбору, весьма сильны, но не являются решающими. Но, хотя косвенные свидетельства еще не доказательство, принимать их во внимание приходится всякому, кто занимается жизнью и творчеством Эквиано. Как отмечает Адам Хохшильд, притязания Эквиано на африканское происхождение подкрепляются «долгой и впечатляющей историей автобиографий, в которых правда бывает искажена или приукрашена… однако в каждом таком случае ложь и выдумки пронизывают всю книгу. Редко лишь одна ключевая часть мемуаров оказывается полностью выдуманной, в то время как остальные предельно точны; автобиографы, как и иные писатели, имеют обыкновение быть последовательными и обманывая, и говоря правду»[11]. Но столь искусный и осмотрительный писатель, как Эквиано, мог быть одним из редких исключений, существование которых допускает Хохшильд. Эквиано определенно знал, что для достижения финансового успеха на ниве аболиционизма необходимо создать и поддерживать репутацию очевидца трансатлантической работорговли и рабства в разнообразных проявлениях этого зла восемнадцатого столетия. Он также понимал, какие факты в его повествовании могли быть подтверждены другими людьми, а какие будет нелегко опровергнуть, что даже важнее в том случае, если вымысел он сочетал с правдой.

Биограф Эквиано располагает весьма скудными сведениями о его личной жизни помимо того, что можно найти в «Удивительном повествовании». Доверяем ли мы собственному рассказу Эквиано о ранних годах жизни или же противоречащим ему архивным данным, очевидно, что до 1780-х годов он жил в условиях, не располагавших других людей оставлять для потомков записи о встречах с ним. До последнего десятилетия свой жизни он жил в относительной безвестности, будь то рабство или свобода. Даже после 1787 года, когда он стал публичной фигурой, его известная переписка в основном состояла из публиковавшихся в лондонской и провинциальной печати открытых писем и объявлений. Немногие сохранившиеся частные письма весьма кратки и носят по большей части деловой характер.

Как человек, поднявшийся из бедности и неизвестности, Эквиано сделал себя сам в большей степени, чем Франклин, и в продвижении этого своего образа он был столь же успешен при жизни, как Франклин. Благодаря сочетанию таланта, везения и целеустремленности Эквиано стал первым успешным профессиональным чернокожим писателем. Франклин поднялся от бедности к процветанию; Эквиано – от статуса движимого имущества в глазах закона до самого преуспевающего британца африканского происхождения. Подобно Франклину, Эквиано предлагал свою жизнь как образец для подражания. Собственное превращение и преображение Эквиано из невольника в свободного, из язычника в христианина и из сторонника рабства в аболициониста обозначили те изменения, которые он надеялся произвести в читателях, и те преобразования, к которым призывал в отношениях между Британией и Африкой.

Если автор «Удивительного повествования» создал себе идентичность, лучше соответствовавшую эпохе, он был даже в большей степени человеком, сделавшим себя сам, чем Франклин. Для чего же Эквиано мог выдумать себе африканское происхождение и скрыть американское? До 1789 года голоса, приводившие многочисленные свидетельства и множество возражений против трансатлантической работорговли, принадлежали исключительно белым. Первоначально противники этой торговли не сознавали той силы, которой мог обладать подлинный африканский голос. Эквиано же понял, что «только нечто столь же особенное, как отдельная судьба… способно отобразить все множество… судеб» в Атлантическом мире восемнадцатого столетия[12]. Эквиано знал, что антиработорговому движению, чтобы продолжать наращивать давление, как раз и недоставало такого рассказа об Африке и Срединном переходе, который мог предложить он и, возможно, только он. Не афроамериканский, а именно африканский голос был тем, в чем так нуждались аболиционисты, и он стал голосом миллионов людей, вырванных из Африки и отправленных рабами в Америку. Эквиано нашел способ преуспеть материально и совершить благое дело, предоставив столь востребованный голос.

Эквиано мог частично сфабриковать собственную идентичность и создать себе национальную идентичность игбо avcmt la letter[13], чтобы получить возможность стать действенным представителем своих рассеянных по миру африканских сородичей. Как заметил нигерийский писатель Чинуа Ачебе, осознание идентичности игбо, о которой заявлял Эквиано, представляет собой очень недавний феномен:

На самом деле, то, как давно человек знает о своей идентичности и принимает ее, не зависит от ее глубины. Можно внезапно осознать идентичность, от которой долгое время страдал, не отдавая себе в этом отчета. Возьмем, к примеру, народ игбо. В наших краях они исторически не считали себя игбо, видя себя лишь жителями той или иной деревни, а кое-где «игбо» было даже ругательным словом, так называли «других», обитавших где-то в буше. Тем не менее, в результате войны в Биафре[14]всего за два [sic] года осознание идентичности игбо стало очень глубоким. Однако реальностью она была и раньше. Все эти люди говорили на одном языке, называемом «игбо», даже если не использовали никоим образом эту идентичность. Но настал час, когда она стала очень и очень мощной… и за очень короткое время.[15]

Если Эквиано выдумал себе и личную, и национальную африканскую идентичность, он рисковал быть раскрытым как самозванец, и это дискредитировало бы движение аболиционизма, но финансовый и политический успех его книги показывает, что риск был вполне оправдан.

Всякая автобиография – акт воссоздания, и автобиографы не находятся под присягой, воссоздавая свою жизнь. Но помимо того, автобиография – литературное произведение. Любая автобиография призвана формировать представление читателя об авторе, и часто, как в случае «Удивительного повествования», еще и влиять на убеждения читателя или его действия. Вглядываясь в прошлое, излагают ли автобиографы множество лишь им одним известных фактов так, как запомнили, или придают им определенную форму и окраску? Только обращая взгляд назад, мог Эквиано сказать: «Я полагаю себя необыкновенно облагодетельствованным Небесами и признаю, что Провидение не оставляло меня своими милостями ни при каких жизненных обстоятельствах» (49). Как и любой автобиограф, Эквиано отбирал, подчеркивал, систематизировал и опускал те или иные детали своей жизни, чтобы предстать перед читателями в благоприятном образе: цельным и тщательно ссшоочищенным от несоответствий и, иногда, от конфликтующих частностей. Рассуждая о какой-либо «личности» или говоря, что кто-то «действует сообразно своей личности» или представляет «образец личности», мы предполагаем, что люди действительно обладают этой неотъемлемой самостью. Биограф тоже должен выявлять и представлять личность героя или героини своего исследования, которая может совпадать, а может и не совпадать с самопредставлением автобиографа. Наиболее постоянным свойством самости Эквиано была способность изменять себя, переопределять и переделывать свою идентичность в ответ на меняющиеся обстоятельства.

Ни один автобиограф не располагает лучшими возможностями для переопределения, чем вольноотпущенник. Само освобождение требовало переопределения. Самой глубокой трансформации раб подвергался при освобождении, когда его юридический статус собственности менялся на статус личности, и из имущества он превращался в человека. Кроме того, перед бывшими рабами вставала неотложная задача переопределить себя путем выбора имени. Даже сохранение рабского имени было предметом выбора. Невозможно было избрать отказ от выбора. Со свободой приходила обязанность создать себе новую идентичность, либо исходя из личных качеств и имеющихся средств, либо просто выдумав ее. Эквиано мог воспользоваться обеими возможностями. В некотором смысле весь мир лежал перед бывшим рабом, у которого как у имущества не было собственной страны или официальной личной идентичности. Беспокойность натуры Эквиано и очевидная страсть к путешествиям, проявившаяся сразу, как только он освободился, могли объясняться стремлением обрести идентичность и место в мире.

«Атлантический креол» Эквиано имел идеальные возможности, чтобы сотворить собственную идентичность. Он определял себя движением в той же мере, что и местом. Действительно, он провел в морях такую же часть жизни, как и в любом месте на суше. Даже в бытность его невольником образование и навыки, полученные на Королевском флоте, делали его слишком ценным для опасной и непосильной работы, уготовленной для большинства рабов. Служба в военном и торговом флоте предоставила ему чрезвычайно удачную точку для наблюдения за миром, а социальная и географическая мобильность познакомила со всеми слоями Атлантического сообщества. Предложенный читателям убедительный рассказ об Африке мог опираться на опыт других, с кем, по его рассказам, он встречался в многочисленных странствованиях по Карибским островам, Северной Америке и Британии. Его талант заключался в способности создавать и продвигать голос, которым вот уже более двух столетий говорят миллионы его сотоварищей по африканскому рассеянию.

Голос Эквиано настолько особенный, что на последующих страницах везде, где возможно, я позволяю ему самому рассказывать о «жизни своей и судьбе» (337). Многочисленные пересекающиеся идентичности – выдуманные или проявленные, которые представляет автор «Удивительного повествования», – должны удержать нас от попыток свести его к какой-либо одной национальной идентичности. Эквиано, назвавший себя «гражданином мира», был «атлантическим креолом», через всю жизнь пронесшим верность Африке предков. И сегодня он говорит так же громко, как и более двух веков назад.

Благодарности

Я безмерно благодарен за помощь, которую оказали мне следующие организации, чьи собрания книг и документов я использовал при работе над книгой: Библиотека Мак-Кинли университета Мэриленда, Библиотека Джона Картера Брауна, Шекспировская библиотека Фолджера, Библиотека университета Ховард, Библиотеки Уайденера и Хоутона Гарвардского университета, Британская библиотека, Британский музей, Офис публичных записей (PRO) в Кью и Лондоне, Библиотека доктора Уильямса (Лондон), Библиотека Общества дома друзей (Лондон), Центр семейных записей (Лондон), Офис записей Большого Лондона, Библиотека Голдсмита Библиотеки Лондонского университета, Библиотеки Вестминстера, Библиотека Гилдхолла в Лондонском Сити, Лондонский столичный архив, Библиотека дома Родса (Оксфорд), Офис записей графства Кембриджшир, Библиотека университета Глазго, Офис записей графства Глостершир, Собрание Хорнби в Ливерпульском библиотечном центре, Офис записей графства Шропшир, Офис записей графства Вустершир, Офис записей Норфолка, правление Музея Веджвуда (Барластон, Стаффордшир), Музей Уизбича и Фенланда (Кембриджшир), Проект банковских архивов (Музей естественной истории, Лондон), центры семейной истории Церкви Святых последних дней в Аннандейле и Фолс-Черче (Виргиния) и в Принстоне (Нью-Джерси), Библиотека Ван Пельта Пенсильванского университета, Библиотека Принстонского университета и библиотека Конгресса.

За советы, ободрение и поддержку в исследованиях я благодарю Уильяма Л. Эндрюса, Джона Баррелла, Майкла Бенджамина, Айру Берлина, Кристофера Л. Брауна, Александра К. Бэрда, Патрисию Карретту, Нейла Чеймберса, Малколма Дика, Кеннета Донована, Сьюзан Эссман, Генри Луиса Гейтса мл., Адама Хохшильда, Дерека Хира, Марка Джонса, Антонию Калу, Джорджа Карлссона, Рейхана Кинга, Ирвинга Лейвина, Пауля Магнусона, Джозефа Ф. Марси мл., Дина Миллера, Майкла Миллмана, Филиппа Д. Моргана, Рут Пейли, Стивена Прайса, Н.А.М. Роджера, Нини Роджерс, Эрин Садлак, Филиппа Саундерса, Дэвида Шилдса, Дж. В. Торпа, Артура Торрингона, Пэм и Джоя Трики, Джеймса Уолвина, Иана Уайта и Дэвида Уорролла. Адам Хохшильд великодушно согласился ознакомиться с первым вариантом рукописи и дать свои комментарии. Я также признателен за комментарии и предложения анонимным рецензентам Издательства университета Джорджии.

За щедрую финансовую поддержку в исследованиях и в работе над книгой я чрезвычайно обязан Университету Мэриленда, Национальному фонду гуманитарных исследований, Школе исторических исследований, Институту перспективных исследований (Принстон, Нью-Джерси) и Институту африканских и африканско-американских исследований У.Э.Б. Дю Буа Гарвардского университета. Благодарю моих декана Джеймса Харриса и заведующего кафедрой Чарльза Карамелло за предоставление отпуска для проведения исследований в Институте перспективных исследований и в Институте Дю Буа. О лучших местах для работы нельзя было и мечтать.

И я в величайшем долгу перед Пэт, моим партнером в жизни и в исследованиях.

Замечание о денежной системе

До перехода в 1971 году денежной системы Британии на десятичное исчисление, она была представлена фунтами стерлингов (£), шиллингами (s.), пенсами или пенни (cL) и фартингами. Один фунт стерлингов = 20 шиллингов; 5 шиллингов = 1 крона; 1 шиллинг = 12 пенни; 1 фартинг = U пенса. Одна гинея = 21 шиллинг. (Монета получила такое название в связи с тем, что золото для нее поступало с гвинейского побережья Африки и впервые ее отчеканили в ознаменование основания в 1663 году работорговой монополии, известной как Королевская Африканская компания).

В каждой британской колонии выпускалась собственная бумажная валюта. Колониальный фунт стоил намного дешевле фунта стерлингов, а обменный курс отличался от колонии к колонии и колебался на протяжении столетия. Ограничения на вывоз монеты из Англии заставляли колонии использовать для торговых операций иностранные монеты, главным образом испанские. Основной испанской серебряной монетой был реал («королевский»), а также песо (восемь реалов), известный в Британской Америке как доллар. Поэтому 2 реала, или бита, назывались квортером[16]. Испанские реалы пользовались особенным предпочтением, поскольку их номинальная стоимость соответствовала стоимости содержавшегося в них серебра. С другой стороны, испанские пистерины номинальной стоимостью 2 реала содержали серебра всего на одну пятую испанского доллара. Испанский дублон представлял собой золотую монету стоимостью 8 эскудо и в 1759 году равнялся 3 фунтам 6 шиллингам. В тот же период испанский доллар в местной валюте стоил 7 шиллингов 6 пенсов в Филадельфии и 8 шиллингов в Нью-Йорке. В восемнадцатом веке регулярно публиковались курсы обмена иностранных валют на колониальные фунты и на фунты стерлингов. В обращении находились также медные монеты, какими однажды заплатили Эквиано, не имевшие ни установленной номинальной, ни натуральной стоимости.

Для приближенного сравнения с деньгами 2005 года номинал монет восемнадцатого столетия следует умножать на восемьдесят. В середине восемнадцатого веке английская городская семья из четырех человек могла скромно существовать на 40 фунтов стерлингов в год, а джентльмену на поддержание подобающего уровня жизни требовалось 300 фунтов стерлингов в год. Служанка могла получать (в дополнение к проживанию, питанию, ненужной хозяевам одежде и чаевым) около 6 гиней в год, слуга-мужчина – около 10 фунтов, а матрос после всех вычетов получал 14 фунтов, 12 шиллингов и 6 пенсов в год в дополнение к проживанию и питанию. Между 1750 и 1794 годами, когда Эквиано получал 5 шиллингов за экземпляр «Удивительного повествования», четырехфунтовая буханка хлеба стоила от 5.1 до 6.6 пенсов. Сэмюэл Джонсон оставил черному слуге Фрэнсису Барберу ежегодную ренту в 70 фунтов стерлингов, герцогиня Монтегю оставила своему черному дворецкому Игнатию Санчо капитал в 70 фунтов плюс 30 фунтов в год, вдова Санчо выручила более 500 фунтов от продажи его «Писем», а дочь Эквиано унаследовала после него капитал в размере 950 фунтов стерлингов.

Британские монеты

Испанские монеты

Томас Джеффрис. Карта Атлантического океана с британскими, французскими и испанскими поселениями в Северной Америке и Вест-Индии (1753)

Глава первая

Африка Эквиано

Весной 1789 года миллионы порабощенных африканцев и их потомков обрели облик, имя и, самое главное, голос. До того, как за три месяца до Французской революции увидело свет «Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим», его автор публично использовал только свое официальное имя – Густав Васа, невольничье имя, полученное тридцатью пятью годами ранее и иронично отсылавшее к Густаву Васе, шведскому монарху шестнадцатого столетия, освободившему свой народ от тирании Дании. Читатели, знакомые с Васой по его публикациям 1787–1788 годов в Public Advertiser, Morning Chronicle и других газетах, знали его как полемиста, пользовавшегося репутацией яростного противника трансатлантической торговли африканскими рабами и самого института рабства. Публикация автобиографии позволила ему высказаться об этом более остро, авторитетно и глубоко[17]. Кроме того, теперь он мог охватить намного более широкую аудиторию, чем была ему доступна через газеты и посредством переписки. Предыдущие свои тексты он в разное время подписывал как «сын Африки», «эфиоп» и «африканец». Однако в конце восемнадцатого века все эти именования применялись не только к уроженцам Африки, но и к людям африканского происхождения, родившимся за ее пределами. Читателям, с удивлением открывшим, что Густав Васа звался также Олауда Эквиано, Африканец, было бы интересно узнать, что в записи о его крещении в феврале 1759 года, а также в судовом списке 1773 года, местом его рождения указана Южная Каролина.

Время для публикации «Удивительного повествования» было выбрано не случайно. Запрещение работорговли стало действительно популярной темой только с середины 1780-х, особенно после основания в Лондоне в 1787 году Общества за запрещение работорговли. На протяжении восемнадцатого века запрещение почти всегда относилось к искоренению только собственно торговли. Термин редко подразумевал также и эмансипацию, то есть уничтожение самого рабства, к которому открыто призывали лишь немногие. Противники рабства стали известны как аболиционисты главным образом лишь после того, как трансатлантическая работорговля была объявлена вне закона в 1807 году. Отвечая на растущий общественный интерес к аболиционизму, король Георг III повелел в 1788 году комитету Тайного совета по торговле и плантациям[18] исследовать торговые отношения между Британией и Африкой и саму природу работорговли. Для регулирования некоторых из условий содержания на переполненных невольничьих кораблях сэр Уильям Долбен предложил закон, принятый Парламентом на летней сессии и одобренный королем. В ходе следующей парламентской сессии палата общин приступила к выслушиванию свидетельств о работорговле. Значительная их часть касалась условий содержания рабов до отплытия и во время Срединного перехода.

Отношение к работорговле определялось восприятием Африки и африканцев или, по крайней мере, зависело от него. В описаниях Африки, известных к началу аболиционистских дебатов о работорговле, их авторы нередко пытались отобразить все многообразие и разнородность народов и сообществ. Ранние свидетельства нельзя назвать непредвзятыми – авторы не сомневались, что читатели разделяют их приятие работорговли и рабства как экономической необходимости. И лишь изредка в описаниях, на многие из которых до сих опираются, хотя и с осторожностью, современные антропологи и этнографы, можно заметить попытки оправдаться. Однако в 1780-х годах, с началом дебатов о работорговле, описания Африки и африканцев становятся все очевиднее пропагандистскими и весьма пристрастными в отборе свидетельств, с существенным преобладанием работ, направленных против работорговли.

Начиная с 1787 года организованная оппозиция африканской работорговле, главным образом благодаря усилиям филантропа Томаса Кларксона, собирала и публиковала сведения, обличавшие эту гнусную практику. Однако до 1789 года свидетельства и возражения против торговли рабами исходили исключительно от белых, а единичные свидетельства чернокожих были очевидным художественным вымыслом, как, например, поэмы Ханны Мор и Уильяма Каупера[19]. В «Эссе о рабстве и торговле людьми» (Лондон, 1786) Томас Кларксон, будущий подписчик Эквиано, признавал желательным придать драматизма теме трансатлантической работорговле, для чего на нее следовало взглянуть «с самой ясной и бескомпромиссной точки зрения», то есть глазами жертвы. Прибегая к фантазии для передачи реального опыта, он воображал себя расспрашивающим «печального африканца». «Нам следует, – писал он, – представить собранные сведения в художественной форме, то есть вообразить, будто мы находимся на африканском континенте, и описать сцену, которая, в согласии с неоспоримыми фактами, имела бы все основания явиться нашему взору, окажись мы там взаправду»[20]. Сперва даже чернокожие противники этой торговли не сознавали, какую силу мог бы придать их борьбе голос настоящего африканца. Когда Куобна Оттоба Кугоано, друг, сподвижник и будущий подписчик Эквиано, опубликовал в Лондоне в 1787 году «Мысли и чувства по поводу порочного и нечестивого рабства и торга людьми», он не стал слишком подробно останавливаться на описании Африки или Срединного перехода. Представитель обитавшего на территории нынешней Ганы народа фанта, похищенный в рабство около 1770 года, Кугоано полагал, что «было бы излишним вдаваться в описание всех чудовищных сцен, свидетелями коих нам довелось стать, и гнусного обращения, претерпленного нами в ужасном положении невольников, ибо подобная же судьба тысяч других, страдающих от этой адской торговли, слишком хорошо известна»[21].

Вскоре после того, как Густав Васа начал публиковаться в лондонских газетах, он стал осознавать необходимость написать автобиографию от имени Олауды Эквиано. Прежде ему уже приходилось определять себя как уроженца Африки. В 1779 году в письме епископу Лондона он назвался «родившимся в Африке», а 29 декабря 1786 года газета Morning Herald сообщила, что он был «родом из Гвинеи». Но о том, что Густав Васа был по рождению игбо («ибо»)[22] и первоначально звался Олауда Эквиано, было доведено до сведения публики лишь в 1788 году в ответ на нужды аболиционистского движения. В феврале 1788 года в книжной рецензии в Public Advertiser он заметил: «Если бы мне пришлось перечислить хотя бы только собственные страдания в Вест-Индии, о которых я, быть может, когда-нибудь еще поведаю публике, отвратительный перечень оказался бы слишком длинным, чтобы в него поверить» (331-32). Хотя в 1788 году он уже явно подумывал о своем жизнеописании, которое послужило бы делу аболиционизма, его свидетельства основывались бы лишь на вест-индском опыте, об Африке же никаких упоминаний не было. В следующем месяце он предложил себя для свидетельствования перед комитетом, исследовавшим африканскую работорговлю, но когда предложение отвергли, представил лорду Хоксбери, президенту Торговой палаты, письменное сообщение, датированное 13 марта[23]. Он опубликовал его также в Public Advertiser от 31 марта. Ни разу не сослался он на личный опыт и в поддержку довода о том, что «торговое общение с Африкой открывает ее неисчерпаемые ресурсы производственным интересам Великобритании и всем тем, кому ныне препятствует работорговля» (335-36). Три месяца спустя он опубликовал открытое письмо членам палаты общин, на чьих дебатах по вопросу работорговли недавно присутствовал. В письме он выражает сожаление о том, что ему не представилась «возможность рассказать вам не только о моих собственных страданиях, которые, хотя и многочисленные, но уже почти забыты, но и о тех, коим я долгие годы был свидетелем и кои могли бы повлиять на ваше решение». Здесь он впервые ссылается на собственные воспоминания об Африке, хотя и весьма отличные в деталях и тоне от тех, что позже появятся в его «Удивительном повествовании». Он говорит законодателям: «Если бы Проведению угодно было вернуть меня в мои владения в Илизе (Elese) в Африке и осчастливить лицезрением кого-либо из достойных сенаторов… мы устроили бы такое возлияние чистым девственным пальмовым вином, что сердца их возрадовались бы!!!» (339,340). Образ Африки, нарисованный Эквиано в 1788 году, еще очень обобщен, а единственная конкретная деталь – «поместье в Илизе» – ни разу не помянуто в написанной впоследствии автобиографии.

Эквиано понимал, что в 1789 году движение против работорговли для усиления своего напора больше всего нуждалось в рассказе, который бы подтверждал сообщения об Африке и работорговле некоторых белых наблюдателей или даже полностью основывался на них, и в то же время ставил под сомнение сообщаемое другими белыми; и именно такое повествование он и готовился представить. Он помнил, как двумя годами ранее Кугоано не воспользовался возможностью предложить подобный рассказ[24]. 25 апреля 1789 года премьер-министр Уильям Питт представил палате печатную версию свидетельств о торговле рабами, собиравшихся на протяжении предыдущего года, включая и письмо Эквиано в адрес Хоксберри. Также 25 апреля, всего за несколько дней до выхода в свет «Удивительного повествования», Эквиано вместе с Кугоано и еще несколькими африканцами опубликовал письмо в Diary; or Woodfall’s Register с выражением благодарности Уильяму Диксону за выступление против работорговли в «Письмах о рабстве». Здесь Васа впервые использовал в печати имя Олауда Эквиано. Он и его литературный агент, которого он делил с Диксоном, должны были порадоваться замечанию последнего, что «никакое произведение не встретило бы у гуманных и свободолюбивых людей Англии лучшего приема, нежели доказательство способности африканцев, явленное пером африканца». Сцена для появления истории Олауды Эквиано, изложенной его собственными словами, была готова.

Африка в восемнадцатом веке

Все, что мы знаем об африканском периоде жизни Эквиано, содержится в его собственном рассказе, явно предназначенном стать частью дискуссии об африканской работорговле. Его земля Игбо не походит на Африку, изображавшуюся краем дикости, идолопоклонства, каннибализма, грубости и общественной неустроенности. Защитники работорговли утверждали, будто европейское порабощение избавляло африканцев от этих зол, приобщая к цивилизации, культуре, производственному труду и христианству. Плохой климат, болезни, перенаселенность, недостаток удобных гаваней и пригодных для навигации рек, местная военная и политическая власть, а также отсутствие спроса на иные предметы торговли помимо рабов, словно нарочно соединились, чтобы удерживать европейцев от проникновения в глубины континента. Множество посвященных Африке книги периодических изданий восемнадцатого века отвечало на растущий интерес к сообщениям путешественников, посетивших этот континент и в большинстве своем связанных с торговлей рабами.[25]Но реальное число новых источников информации не соответствовало быстро развивавшейся дискуссии об Африке, особенно о Западной Африке и ее народах. Новые сообщения повторяли, кратко пересказывали или иным образом адаптировали более ранние сведения, полученные от крайне немногочисленных путешественников. Эти позднейшие переложения появлялись в солидных сборниках, издававшихся все большими тиражами на протяжении всего столетия.[26] Более скромные собрания отчетов путешественников и географические обзоры выходили начиная с середины столетия, отражая расширение аудитории, интересовавшейся Африкой.

У британцев восемнадцатого века складывался весьма противоречивый образ Африки. Филип Дормер Стэнхоуп, четвертый граф Честерфильд, давая сыну урок географии, воспроизводил распространенный негативный взгляд: «Африка, как тебе известно, разделена на девять [sic] главных частей, а именно: Египет, Барбарию, Биледульгерид, Заару, Нигритию, Гвинею, Нубию и Эфиопию[27]. Африканцы – самые невежественные и неотесанные люди на свете, стоящие лишь немногим выше львов, тигров, леопардов и иных диких животных, кои в этой стране водятся в изобилии… Африканцы, обитающие на побережье Средиземного моря, продают в вест-индское рабство собственных детей и равным образом поступают с захваченными на войне пленниками. Великое их множество мы покупаем для перепродажи в Вест-Индию с большой выгодой».[28] Такой умудренный и хорошо образованный человек, как Честерфильд, определенно не испытывал ни малейших колебаний, объединяя столь разные области огромного континента в воображаемую «страну» Африку. Иной учитель мог избрать и позитивный образ Африки, какой предлагает в своем «Путешествии в Сенегал» Майкл Эдансон: «Куда бы ни обращал я взор в этом чудесном месте, мне представал совершенный вид нетронутой природы: приятное уединение посреди прекрасного ландшафта».[29] Пассаж Эдансона часто цитировался в направленных против работорговли произведениях, таких как «Умирающий негр» Томаса Дэя и Джона Бикнелла (Лондон, 1773), поэме, которую Эквиано обильно цитирует в «Удивительном повествовании». Энтони Бенезет, квакер из Филадельфии, позволил читателям по обе стороны Атлантики ознакомиться с благоприятными отзывами об Африке и африканцах, собрав в своих работах сведения от многих авторов в извлечениях и в сокращенном изложении.[30] Томас Кларксон для своего «Эссе» много почерпнул из книги Бенезета «Некоторые исторические сведения о Гвинее», и Эквиано тоже ссылается на Бенезета и цитирует его в своей автобиографии.

Хотя это был один из континентов «Старого Света», известный европейцам уже многие столетия, хорошо им знакомы были лишь страны Северной Африки. Субсахарская Африка оставалась в восемнадцатом веке почти такой же неисследованной европейцами, как недавно открытая Австралия. Дебаты о работорговле напоминали обществу, как мало оно знало о большей части Африки и ее жителях. Вдохновляясь мыслью собрать непротиворечивую информацию о флоре, фауне и культуре континента, 9 июня 1788 года сэр Джозеф Бэнкс с разделявшими его научные интересы сподвижниками образовал Общество для споспешествования исследованиям внутренних частей Африки, больше известное как Африканское общество. Среди первых, изъявивших желание отправиться в Африку под его эгидой, были Эквиано и Кугоано. Британская публика явно изголодалась по новостям с «черного» континента.

Предложенный Эквиано «несовершенный набросок, который позволила мне создать память, об образе жизни и традициях людей, среди коих сделал я свой первый вздох» (67), сочетает личные воспоминания со ссылками на авторитеты, скрытым цитированием и сведениями, почерпнутыми от кого-то из «многих уроженцев земли Ибо» (58), которых он повстречал в Лондоне. При таком обилии и разнообразии источников мы вправе задаться вопросом, чем же руководствовался Эквиано при создании автобиографии: воспоминаниями или воображением? Сочетание личного опыта и всевозможных источников, памяти и воображения не должно удивлять в работе, которая может в равной мере считаться биографией народа и частной автобиографией. Даже те, кто полностью доверяют рассказу Эквиано об Африке, соглашаются, что «не представляется возможным с какой-либо точностью определить, где находилось место рождения Эквиано – Эссака, высказывая предположения, помещающие ее как на востоке, так и на западе от Нигера».[31] Касаясь смутных воспоминаний Эквиано о своем детстве, букеровский лауреат, прозаик и критик Чинуа Ачебе признаёт, что ко времени написания «Удивительного повествования» у Эквиано «остались лишь отрывочные воспоминания о земле его предков Игбо».[32]

Большая часть «набросков» африканской жизни содержится в первой главе «Удивительного повествования», включающей больше примечаний автора, чем какая-либо другая. Некоторые из приводимых фактов подразумевают источники, не доступные кому-либо в Африке; как, например, протяженность королевства Бенин; другие же подкрепляются или иллюстрируются общедоступными свидетельствами; есть и такие, что не могли быть известны ребенку, как, например, обычаи, практикуемые только взрослыми. Поскольку, как рассказывает Эквиано, он жил в Африке, лишь «пока не достиг возраста одиннадцати лет», он хорошо знал, что читатели нуждались в подтверждении точности его рассказа:

Надеюсь, читатель не сочтет, что я злоупотребил его терпением, сопроводив представление собственной персоны рассказом о нравах и обычаях моей страны. Их заботливо привили мне, и след, отпечатавшийся на моем образе мыслей, не изгладился временем, а претерпенные несчастья и превратности судьбы лишь закалили и укрепили в приверженности к ним; потому что какой бы ни была любовь к родному краю – истинной или воображаемой, и чем бы она ни вызывалась – преподанной моралью или природным чувством – я до сих пор с радостью оглядываюсь на первые годы своей жизни, хотя радость моя в немалой мере омрачена печалью. (71)

Наиболее скептически настроенным читателям Эквиано захотелось бы получить еще более надежное подтверждение, знай они, что внешние источники, как то запись о крещении и судовые списки, свидетельствуют о том, что родился он скорее в Америке, чем в Африке, и что, судя по метеорологическим, флотским и газетным источникам, ему, вопреки собственным утверждениям, не могло быть одиннадцати лет, когда он, по его словам, был похищен в Африке. Впервые он оказался в Англии в середине декабря 1754 года, а не «примерно в начале весны 1757 года» (98), как пишет сам.[33] Учитывая, что от похищения в Африке до прибытия в Англию прошло, согласно автобиографии, около четырнадцати месяцев, во время похищения ему должно было быть всего семь-восемь лет, и когда мы впервые встречаемся с ним в Африке, он определенно выглядит младше одиннадцати.[34]

Чем бы мы ни считали рассказ Эквиано об Африке – историческим вымыслом или обычной автобиографией, – сила его во многом исходит от доносящегося до читателя наивного детского голоса. Эквиано надеялся, что читатели, получив романтизированные детские воспоминания, сделают на это скидку. Он также знал, что читателя потрясет жестокое разрушение его невинного детского мирка. И неважно, был ли его рассказ вымыслом или правдой, легко вообразить, почему эмоционально он мог нуждаться в такого рода истории. Порабощение, где бы оно ни произошло первоначально – в Африке или Южной Каролине, – оборвало его африканские корни, решительно отрезав от прошлого вне рабства. Создание или воссоздание африканского прошлого позволяло выковать личную или национальную идентичность иную, нежели навязанная европейцами, автобиография позволяла публично переделать себя. Одна из целей Эквиано в «Удивительном повествовании» состояла в демонстрации того, что он заслужил свой успех и пришел к нему самостоятельно.

Эквиано описывает себя как исключительного ребенка, которому судьбой было предначертано великое будущее в райской стране, которой он скоро лишится. У его отца, «кроме множества невольников, было многочисленное потомство, из которого семеро детей пережили младенчество, в их числе я и сестра – единственная его дочь. Поскольку я был младшим из сыновей, то, конечно же, стал любимцем у матери и постоянно находился при ней, а она прилагала особенное старание к моему воспитанию. С детских лет меня обучали военному искусству, целыми днями я занимался стрельбой и метанием копья, а мать награждала меня за успехи знаками отличия, как водилось у наших великих воинов» (72). Как порабощенный представитель знатного рода, столь частый герой вымышленных историй о работорговле, Эквиано представляется обладателем высокого статуса в «стране Ибо»: «…тех детей, кому наши мудрецы прочат счастливую жизнь, демонстрируют всем желающим. Помню, поглядеть на меня приходило множество людей, и меня даже носили показывать в другие места… [наших детей] называют в честь какого-либо события, или случая, или знаменательного прорицания, имевшего место при их рождении. Я получил имя Олауда, что на нашем языке означает изменение судьбы и также удачу, или человека избранного, обладающего громким голосом и красноречивого» (63). Он ничего не сообщает о значении имени Эквиано, которое современные ученые весьма правдоподобно относят к возможным вариантам имен Эквуно, Эквуано или Эквеано.[35]

«Насколько позволяют судить скудные воспоминания [Эквиано]», в квазиавтономии, характерной для деревень игбо в Бенине, «все управление находилось в руках местных вождей или старейшин». Не названный по имени отец Эквиано «был одним из вождей или старейшин… и носил титул эмбренчё; слово это… выражало высшее отличие и буквально означало на нашем языке отметину на теле, свидетельствующую о знатности». Как один из эмбренчё или мгбуричи («люди с такими отметинами»), которые «разрешали споры и наказывали виновных», он прошел через обряд рубцевания или шрамирования, которому подвергаются получившие «право на такую отметину», для чего «надрезают кожу поперек лба в верхней его части и стягивают к бровям; затем трут оттянутый лоскут теплой рукой до тех пор, пока она не усохнет и не превратится в толстый рубец, пересекающий нижнюю часть лба». Эквиано «было от роду назначено получить [такую отметину]». Для некоторого числа современных критиков «нескольких слов его родного языка, упомянутых в «Удивительном повествовании», достаточно, чтобы развеять сомнения в принадлежности Эквиано к народу игбо… Слово «эмбренчё»… соответствует современному мгбуричи, как называют получивших или имеющих ичи, шрамы на лице, признак высокого статуса. Слово это встречается и у других ранних авторов».[36] На это, однако, можно возразить, что слов, предположительно относящихся к языку игбо, так мало (меньше десяти), что он мог легко узнать их и за пределами Африки.

Хотя ему было предначертано высокое положение, ребенок, которого рисует Эквиано, представляется необыкновенно ранимым и уязвимым, настолько, что если бы ему действительно было одиннадцать лет, многих читателей сильно удивила бы его инфантильность. Он рассказывает, что «постоянно» находился при матери, даже когда не следовало: «Также и женщинам в известные дни запрещается входить в жилище, касаться кого-либо или дотрагиваться до чужой пищи. Я был так привязан к матери, что не мог оставаться без нее или избегать соприкосновений с ней в подобные дни, вследствие чего мне приходилось жить с ней отдельно в маленьком домике, предназначенном специально для этой цели, до тех пор, пока не будут сделаны приношения и мы не очистимся» (63). Африканский мальчик породил Эквиано-писателя, и оба представляли собой исключительные личности, занимающие идеальные эмоциональные, интеллектуальные и социальные позиции для наблюдения и оценивания общества, в которых оказались. Как и мужчина, мальчик был необыкновенным по природе и положению.

Эквиано дает замечательную этнографическую зарисовку культуры игбо восемнадцатого столетия. Он рассказывает, что родился в 1745 году в «части Африки, известной под названием Гвинея, где происходит торговля рабами». Уверенность в дате своего рождения скорее зароняет сомнение, чем укрепляет доверие к рассказу, поскольку никакими записями она подтверждаться не могла. Из многих царств между Сенегалом и Анголой «наиболее значительное – Бенин, замечательное как размером и богатством, так и плодородностью возделываемой земли, могуществом царя, а также многочисленностью и воинственностью жителей… Длина его береговой линии всего около 170 миль, однако вглубь Африки страна уходит на расстояние, до сих пор еще не изведанное ни одним путешественником и ограничиваемое, по-видимому, лишь империей Абиссиния приблизительно в полутора тысячах миль от океана». Из «множества провинций и областей», составляющих Бенин, родина Эквиано – «одна из самых отдаленных и изобильных, называемая Ибо… в очаровательной плодородной долине под названием Эссака». Область «Ибо» располагалась так далеко в глубине страны, что Эквиано «никогда не приходилось слышать ни о белых людях или европейцах, ни об океане», и, что было весьма типично для слабо организованной конфедерации квазиавтономных политических образований, составлявших Бенин восемнадцатого века, ее «зависимость от царя Бенина была почти лишь номинальной» (50).

В обществе игбо женщин за прелюбодеяние наказывали «отданием в рабство или смертью» (51). Правосудие, однако, могло проявлять и милосердие: «одну женщину судьи признали виновной в измене и отвели, как того требует закон, к мужу, чтобы он наказал её по своему усмотрению. Он определил, что наказанием станет смерть, но перед самой казнью выяснилось, что у неё был грудной младенец, и ни одна из женщин не соглашалась взять на себя заботу о нём; и она была пощажена ради этого ребенка». Мужья, однако, «не соблюдают по отношению к женам той же верности, что ожидают от них, не отказывая себе в других женщинах, хотя и редко более чем в двух». Родители обычно сговаривают пары еще в детстве, хотя мужчины могут свататься и сами. О помолвке объявляют торжественно и публично с тем, чтобы никто другой не стал ухаживать за девушкой. Позднее, на другом торжестве в доме жениха, родители невесты «отводят ее к жениху» (52) и «повязывают вокруг пояса хлопковый шнурок толщиной с гусиное перо, которое не позволяется носить никому, кроме замужних женщин». Друзья новобрачных одаряют их приданым, «включающим обычно участок земли, невольников и скот, домашнюю утварь и сельскохозяйственные орудия». Доминирующая роль мужа не должна удивлять, принимая во внимание, что «родители жениха… передают подарки для невесты ее родителям, чьей собственностью она являлась до замужества; после же этого она считается собственностью только своего мужа» (53). Как «глава семьи», муж «обычно принимает пищу в одиночестве», а женщины, дети и рабы сидят отдельно (54).

Как и другие общественные события, свадьбы празднуются с музыкой и танцами. «Почти все в нашем народе – танцоры, музыканты и поэты» (53) – в этой характеристике удивляет только добавление «поэты», каковое призвано было поколебать уверенность читателей Эквиано, что лишь дописьменная гомеровская Греция и кельтская Британия были народами поэтов. В описании Эквиано поэзия «ибо» представляет собой театрализованные пляски в сопровождении разнообразных инструментов:

Любое знаменательное событие – триумфальное возвращение с битвы или другие случаи всеобщего ликования – отмечается танцами под музыку и подходящие к случаю песни. Собрание разделяется на четыре группы, танцующие отдельно или по очереди, и каждая – на особый манер. Первая состоит из женатых мужчин, изображающих военные подвиги и битву. За ними, во второй группе, следуют замужние женщины. Юноши составляют третью, а девушки – четвертую. Каждая представляет занятную сцену из настоящей жизни, как то: великий подвиг, домашняя работа или сельское развлечение; и, поскольку тема танца обязательно злободневна, он всегда содержит в себе что-то новое. Это привносит в наши танцы дух и разнообразие, которые я едва ли встречал где-либо еще. (53)[37]

По воспоминаниям Эквиано, народ «ибо» исповедовал монотеизм с зачатками концепции духовности и вечности:

Наш народ верит в единого Создателя всего сущего, который живет на солнце; живот его так перетянут поясом, что он не может ни есть, ни пить; некоторые также утверждают, что он курит трубку – это и наша любимая забава. Считается, что он управляет всем происходящим в мире, особенно смертью или пребыванием в неволе; но не помню, чтобы приходилось слышать о загробном мире. Некоторые из нас, впрочем, до некоторой степени верят в переселение душ. Они полагают, что не переселившиеся души, принадлежавшие их близким друзьям или родственникам, всегда присутствуют рядом, оберегая от злых духов или недругов. (61)

Хотя у «ибо» не существует «мест для публичных богослужений, но есть жрецы и колдуны, или мудрецы», которые «были также нашими докторами или целителями». Люди почитали их, потому что они «владели необычными методами расследования супружеских измен, краж и отравлений». Они также «ведут летоисчисление и занимаются прорицаниями, что и выражает их название – Ah-affoe-way-cah, что означает исчислители или годовые люди, ибо год наш называется Ah-affoe»[38] (64).

Многие религиозные практики и верования «ибо» походят на те, что можно найти в Ветхом Завете: «Мы также практиковали обычай обрезания (свойственный, как я полагаю, тому народу), приносили жертвы всесожжения и совершали омовения и очищения в тех же случаях, что и они». Чистоплотность «составляет часть религии, и потому мы совершаем множество очищений и омовений; если мне не изменяет память, делаем мы это так же часто и при тех же обстоятельствах, что и иудеи». Также соблюдалась заповедь не поминать имя Господа всуе: «Помню, что мы никогда не оскверняли дорогие нам имена, напротив, всегда упоминали их с большим почтением; и нам вовсе незнакомы сквернословие и все те оскорбительные и бранные речения, столь охотно и изобильно находящие применение в языках более цивилизованных народов» (63).

Экономика «Ибо» сельскохозяйственная и по большей части скорее самодостаточная, нежели рыночная и зависящая от торговли с иноземцами, поэтому деревня Эквиано представляет собою микрокосм всего царства: «Образ жизни и способ правления у народа, мало торгующего с другими странами, обычно самого простого свойства, и отражением того, каким образом управляется целый народ, может служить устройство жизни в отдельной семье или деревне» (51). «Необычайно богатая и плодородная», его земля «Ибо» «в изобилии родит все виды съедобных растений». «Обширные пространства заняты полями маиса, хлопка и табака», выращивается «множество чудесных фруктов, которых я никогда не видел в Европе; в изобилии встречается камедь различных видов и мед». Так как «больше всего людей занято в сельском хозяйстве… и все усердие наше прилагаем мы к возделыванию этих даров природы… то мы с самых ранних лет приучаемся к труду» (58). «Поскольку нравы наши просты, то и роскошь чрезвычайно редка» и «образ жизни у нас очень прост, местным жителям пока еще незнакомы кулинарные изыски, портящие вкус» (54). Пищу их составляет говядина, козлятина и мясо птицы, приправленные «перцем и другими специями», а также «солью, получаемой из древесной золы». Главные их овощи – «плантаны, ид [съедобное клубневое растение], ямс, бобы и маис». Домашний скот «является также главным богатством нашей страны и основным предметом торговли». Эквиано явился из культуры, склонной к воздержанности и где «чистоплотность вообще чрезвычайно высока во всяких обстоятельствах», а «крепкое спиртное… совершенно неизвестно», и употребляется только пальмовое вино. Их «главный предмет роскоши» – благовония (55). «Каждый привносит что-нибудь в общее дело; и, поскольку безделье нам неведомо, у нас не бывает нищих» (58).

Преимущества такого сочетания умеренной жизни и здоровых упражнений очевидны:

Плантаторы Вест-Индии предпочитают рабов из Бенина или страны Ибо рабам из любых других частей Гвинеи за их выносливость, сметливость, честность и усердие. Эти достоинства благоприятно сказываются на здоровье наших людей, на их энергичности и деятельности; и я бы добавил еще – на привлекательности. Уродство, я хочу сказать физическое, нам неведомо. Конечно, понятия внешней красоты весьма относительны, но доказательством моего утверждения могут служить многие уроженцы земли Ибо, проживающие ныне в Лондоне. Помню, в бытность мою в Африке я видел троих детей, двое из которых были довольно светлокожими, а один – совершенно белым, и все местные жители, не исключая и меня, единодушно признавали их уродцами в том, что касается внешности. Наши женщины также были необычайно привлекательны, по крайней мере, в моих глазах, грациозны и скромны, почти робки; и никогда мне не приходилось слышать, чтобы какая-то из них вела себя до замужества распущенно. Они также замечательно веселы. Поистине, жизнерадостность и приветливость – две главные отличительные черты нашего народа. (58)

Архитектура «ибо» своей простотой отражает первейшие ценности народа – гостеприимство и независимость: «При устройстве домов мы больше заботимся об удобстве, нежели о красоте», как для хозяев, так и «для приема друзей» (56). В них «никогда не бывает больше одного этажа… Для возведения домов, устроенных и обставленных таким образом, не требуется большого умения». Независимость смягчается общественной взаимопомощью: «Любому мужчине достанет на это способностей зодчего. В строительстве принимают участие все соседи, в благодарность же получают лишь праздник, не ожидая ничего сверх того». Если семья хозяина многочисленна и владеет значительным числом невольников, то «поселение нередко представляется целой деревней» (56). Все взрослые разделяют ответственность за безопасность построенной сообща деревни: «Обращению с оружием обучаются все, даже женщины умеют сражаться и отважно выступают на врага вместе с мужчинами. Каждая область способна выставить отряд ополчения» (60). Образ ополчения как первой линии местной обороны должен был понравиться читателям Эквиано, разделявшим распространенное среди британцев недоверие к профессиональной регулярной армии.

Описание Эквиано своей «необычайно богатой и плодородной» области «Эссака» в стране «Ибо» напоминает ностальгический образ романтизированной сельской Англии, предложенный Оливером Голдсмитом в поэме «Покинутая деревня» (1770). В отличие от некогда самодостаточной деревни Голдсмита, ныне опустевшей и разрушенной злом коммерции и роскоши, «Эссака», описываемая Эквиано, остается почти незатронутой связями с внешним миром. Поэтому по крайней мере в памяти Эквиано «Эссака» продолжает существовать в настоящем времени, не подверженная торговому развитию. «При таком положении вещей деньги имеют малую пользу», хотя какие-то монеты все-таки имеют хождение. Товары, производимые игбо, используются лишь для местного потребления: «хлопчатая ткань… глиняные изделия, украшения, оружие и сельскохозяйственный инвентарь». Продукция сельского хозяйства обменивается на рынках на «огнестрельное оружие, порох, шляпы, бусы и сушеную рыбу, которые приносят «люди крепкого сложения [сильные, мощные] с кожей цвета красного дерева; мы называем их ойе-эбойе, что означает «красные люди издалека». Хотя «ойе-эбойе» может быть вариантом слова ойибо, в девятнадцатом веке означавшего на игбо «белого человека», Эквиано явно использует его применительно к другим африканцам, возможно работорговцам аро[39]. До этого времени, рассказывает он, ему не приходилось ни видеть европейцев, ни даже слышать о них.[40]

Однако те немногие товары, что получают «ибо» из внешнего мира, поступают по очень высоким ценам. Люди «ойе-эбойе» связывают «Ибо» с трансатлантической работорговлей:

Они водят через наши земли невольников; при этом от них требуют строжайшего отчета в том, что невольники были добыты до того, как им позволили пройти через нашу землю. Иногда, правда, мы и сами продавали им рабов, но то были лишь пленные воины или же соплеменники, осужденные за похищение людей, или прелюбодеяние, или иные преступления, которые мы почитаем наиболее отвратительными. Эти случаи похищения наводят меня на мысль о том, что, несмотря на все строгости, главным их занятием в наших краях было умыкать наших людей. Припоминаю также, что они носили с собою большие мешки, применение которых для этой гнусной цели я имел печальную возможность наблюдать недолгое время спустя. (58)

Эквиано, конечно, не обходит молчанием проблему соучастия африканцев в трансатлантической работорговле, но проводит ясное различие между случаями и последствиями местного африканского рабства и системой рабского труда, практикуемой европейцами. Трансатлантический купец – «просвещенный торговец», по насмешливому наименованию Эквиано, – пользуется плодами военного искусства африканских мужчин и женщин:

Сражения эти, насколько я помню, представляли собой нападение одной небольшой страны или области на другую для захвата пленных или для грабежа. Возможно, их склоняли к этому купцы, привозившие в наши края европейские товары, о которых я упоминал. Этот способ добычи невольников распространен в Африке; полагаю, что именно так добывается большинство рабов, а также путем похищения[41]. Пожелав приобрести рабов, купец обращается к вождю и искушает своими товарами. И если вождь столь же легко поддается соблазну и с таким же малым отвращением соглашается на цену, предложенную за свободу собрата, как и просвещенный торговец. (60)

Рабы в обществе «ибо» являются в сущности членами семьи:

Пленники, которых не продали и не выкупили, сделались рабами: но как отлично их положение от положения невольников в Вест-Индии! У нас они трудятся не больше других членов сообщества, даже хозяев; их пища, одежда и жилища почти такие же (им лишь не разрешается есть вместе со свободнорожденными); и они едва ли отличаются от нас чем-либо, кроме той высшей степени важности, которой наделен в нашей стране глава семьи, и той власти, которую он осуществляет над каждой частью своего владения. Впрочем, некоторые из них даже сами имеют в собственности невольников, которых используют по своему усмотрению. (61)

Читатели Эквиано хорошо понимали, какие чувства скрывались за рассказом об его африканском детстве и похищении. Провинциальный английский священник Джошуа Пиль добавил к третьей строфе поэмы «Об африканской работорговле» примечание: «Смотри Жизнь Олауды Эквиано (впоследствии получившего имя Густав Васа), описанную им самим»:

Средь мирных игр у очага родного

Младенцев и детей хватают и везут

В далекие края, откуда нет возврата,

Как будто их для мук на свет произвели.[42]

Трансатлантическая работорговля ввергла юного Эквиано в рабство совершенно нового типа, а повествование об идиллической жизни народа игбо представляется в лучшем случае воспоминанием, которое можно оживить лишь обращением к посторонней помощи.

Глава вторая. Срединный переход

Если доверять «Удивительному повествованию», мир Эквиано рухнул приблизительно в 1753 году. Ему должно было уже исполниться семь или восемь лет. Эквиано знал, что африканские работорговцы «пользовались отсутствием взрослых, чтобы совершить нападение и утащить столько детей, сколько удастся схватить». Однажды ему даже удалось спасти нескольких товарищей, заметив с наблюдательного пункта на дереве подбиравшегося к ним человека и подав сигнал тревоги. Но вскоре после этого происшествия, когда «все, как обычно, ушли на работу и присматривать за домом остались только мы с моей милой сестрой, двое мужчин и женщина перелезли через ограду и в мгновение ока схватили нас» (73). Он не поясняет, почему не был на работе с другими мальчиками и мужчинами, если, как уверяет, уже «достиг возраста одиннадцати лет» (72), или почему их с сестрой оставили без присмотра, если он тогда был на несколько лет младше. Так произошла первая из череды разлук, которые предстояло пережить Эквиано и его сестре. Двое маленьких детей начали первую часть вынужденного странствия по суше и по морю, которое Джеймс Рэмси, друг Эквиано, назовет в 1784 году «Срединным переходом» – от свободы в Африке к рабству в Америке.[43] Другие авторы использовали это выражение применительно к торговле рабами, представлявшей собой второе из трех звеньев треугольной торговли, связывавшей Европу, Африку и Америку. По первому звену-переходу в Африку поступали текстиль, алкоголь, промышленные товары, огнестрельное оружие и порох, табак и металлы; по второму, или среднему, через Атлантику перевозились порабощенные африканцы; по третьему же в Европу возвращались основные продукты колониального сельского хозяйства. Последние исследования, однако, подвергают сомнению экономическое значение третьего звена треугольника. Большинство использовавшихся в работорговле кораблей были меньше тех, что доставляли товары из Америки в Европу, поэтому невольничьи корабли часто возвращались порожними.[44] Хотя термин «Срединный переход» принято относить только к пересечению Атлантики на пути из Африки в Америку, я применяю его ко всему времени от первоначального порабощения в Африке до периода так называемого привыкания в Америке.[45]

Очень скоро Эквиано с сестрой предстояло стать жертвами самой массовой принудительной миграции в истории – африканского рассеяния вследствие трансатлантической работорговли. Для большинства европейцев и евроамериканцев торговля рабами являлась необходимым элементом экономической системы, обеспечивающим их жизненными благами, как сахар и табак. Особенно трудно, опасно и дорого было выращивать, собирать и перерабатывать сахар, что делало принудительный труд в этой отрасли более выгодным для плантаторов, чем наемный. На протяжении восемнадцатого века рабов завозили в колонии непосредственно из Африки. Между 1492 и приблизительно 1870 годами купцы-христиане приобрели для поставки в Америку в качестве рабов более двенадцати миллионов африканцев. Около одиннадцати миллионов были реально вывезены. В период от Средних веков до конца двадцатого века купцы-мусульмане поработили еще примерно двенадцать миллионов африканцев, которых переправили на восточные рынки через Сахару, Красное море и Тихий океан.[46] С 1700 до 1808 года, когда трансатлантическая работорговля была официально запрещена, в Америку доставили более шести миллионов африканских рабов[47]. Большинство из них поступало в европейские колонии на Карибских островах и в Южной Америке, около 29 процентов – в британские колонии. До 1808 года, вероятно, немногим меньше четырехсот тысяч порабощенных африканцев оказалось в британской Северной Америке, где число их неуклонно умножалось начиная с восемнадцатого столетия. Подавляющая же часть британских рабов, более четырех пятых, предназначалась для Вест-Индии.[48]

На протяжении восемнадцатого века североамериканские колонии по масштабам работорговли и экономическому значению играли для Британии незначительную роль в сравнении с вест-индскими плантациями. Накануне Американской революции люди африканского происхождения составляли 90 % полумиллионного населения Вест-Индии. Самой населенной была, безусловно, Ямайка с ее тремястами тысячами жителей, еще сто тысяч жили на Барбадосе. Для примера, в середине века из приблизительно двух миллионов жителей североамериканских колоний, которые станут Соединенными Штатами, всего около 20 % приходилось на людей африканского происхождения, однако доля эта колебалась от 2 % в Массачусетсе до 60 % в Южной Каролине. Черные составляли 44 % населения Виргинии, 20 % – Джорджии и 2.4 % – Пенсильвании. В 1771 году в Англии от пяти до двадцати тысяч чернокожих составляли менее 0.2 % от 6.5 миллиона жителей страны, концентрируясь в работорговых портах Бристоля, Ливерпуля и особенно Лондона.

Число африканцев, принудительно пересекавших каждый год Атлантику, составляло около шестидесяти тысяч между 1740 и 1760 годами, достигнув пика в восемьдесят тысяч к 1780-м годам, причем больше половины из них приходилось на британские корабли из Бристоля, Ливерпуля и Лондона. До девятнадцатого века порабощенные африканцы более чем втрое превышали по численности иммигрантов, прибывавших в Америку из Европы.[49]Но из-за жестоких условий труда в самых богатых британских колониальных владениях смертность среди африканских рабов была значительно выше, чем у европейских иммигрантов. Высокий уровень смертности в сочетании с возрастным и гендерным дисбалансом с преобладанием среди ввозимых рабов мужчин вел к снижению общей численности рабов в Вест-Индии. Без постоянного подвоза африканцев она сокращалось бы на 2–4 процента ежегодно.

Необычайно высокая смертность была характерна не только для африканских рабов, но и для европейских работорговцев. Из-за таких болезней, как малярия и желтая лихорадка, а также наличия сильных в военном и политическом отношении прибрежных африканских государственных образований, европейцы ограничивались устройством на побережье Африки факторий (торговых пунктов), а то и вовсе оставались на своих невольничьих кораблях, курсировавших вдоль берега, и оказываясь в результате в полной зависимости от африканских работорговцев. Почти половина смертей среди членов экипажей невольничьих кораблей приходилась на период пребывания во враждебных и нездоровых условиях у побережья в ожидании, пока не наберется живой товар. Около половины европейцев, сходивших на африканский берег, погибало от болезней. Вероятно, до миллиона порабощенных людей погибло прежде, чем они успели покинуть Африку. Они гибли от жестокого обращения, болезней, истощения и тоски на пути из глубин Африки к атлантическому побережью или на борту невольничьих судов, пока европейские работорговцы набивали их живым товаром. Примерно такое же количество погибало по тем же причинам, а вдобавок еще и в результате самоубийств и во время бунтов и кораблекрушений, на участке Срединного перехода между африканским и американским берегами. И еще не менее трети ввезенных рабов могло умирать в период привыкания, составлявшего несколько месяцев после прибытия в Новый Свет, в течение которых африканцам приходилось приспосабливаться к новым для них болезням и жестокой социальной среде.[50]

Без соучастия других африканцев в Америку удалось бы вывезти очень немного чернокожих рабов. В практикующих рабство сообществах обычно порабощают чужаков. Так, иноверцев для рабского труда использовали древние евреи и мусульмане восемнадцатого столетия. Защитники рабства для оправдания порабощения иноземцев могли бы, к примеру, процитировать Левит 25:39–46[51]. Европейцам удавалось обращать себе на пользу традицию порабощения тех, кто воспринимался как чужаки и иноземцы, поскольку понятие Африка было больше географическим, чем социальным, политическим или религиозным, каким к восемнадцатому веку стало понятие Европа. Не совпадали на двух континентах и значения слов нация или государство. Коренные народы Африки не воспринимали себя африканцами: они были ашанти, фанти, йоруба или любыми иными из множества этнических групп, говоривших на разных языках, исповедовавших разные религии и практиковавших разные политические системы. Воспринимая себя более непохожими, нежели близкими, различные африканские народы готовы были захватывать в рабство и продавать европейцам тех, кто не принадлежал к их группе, потому что не идентифицировали себя с ними. Только к концу восемнадцатого века некоторые из тех, кто были вывезены из Африки рабами, начали воспринимать социальную и политическую идентичность диаспоры как африканскую, называя себя и в Британии, и в Америке «сынами Африки». В некотором смысле Африки как понятия или места просто не существовало до начала антиработоргового и антирабовладельческого движения.

До последней четверти восемнадцатого столетия большинство британцев видели в рабстве один из давно известных статусов социально-экономической структуры, формирующей иерархию большинства сообществ. Рабство признавала вся писаная история, включая Библию. Хотя кое-кто призывал к улучшению условий содержания рабов, очень немногие полагали, что рабство можно или даже следует отменить. Оно могло допускаться даже идеализированным представлением о совершенном обществе, как, например, в «Утопии» Томаса Мора (1516). В восемнадцатом веке рабство не ограничивалось лишь властью белых над черными работниками. На протяжении всего столетия авторы отмечали существование белых рабов, особенно в Восточной Европе, да и само слово «раб» происходит от «славянина».[52] В Московии (на Руси) рабство просуществовало до 1723 года. До 1770 года порабощение европейцев-христиан африканцами-мусульманами на Варварийском берегу[53] или оттоманскими тюрками-мусульманами в Азии вызывало большую озабоченность и чаще обсуждалось в печати, чем условия содержания черных африканских рабов. Как показывают постановка и публикация пьесы Сюзанны Хосвелл Роусон «Рабы в Алжире, или борьба за свободу» (Филадельфия, 1794), эта тема оставалось востребованной на протяжении всего столетия. Только в 1816 году, то есть почти десять лет спустя после запрещения собственной торговли черными африканцами, Британии удалось заставить мусульман Северной Африки покончить с порабощением христиан. Уже будучи свободным взрослым человеком, Эквиано наблюдал жестокое обращение с белыми галерными рабами в Италии. Если взглянуть в исторической перспективе, мы сейчас живем в необычно свободное от рабства время. В Бразилии с ним покончили едва сотню лет назад, а в Саудовской Аравии рабство объявили вне закона лишь в 1970 году. Но зло пока еще не изжито до конца: общества против рабства существуют до сих пор, потому что в мире остаются сотни тысяч рабов (главным образом женщин и детей).

Различные виды зависимости и принудительной службы, помимо рабства, существовали в Европе, Средиземноморье и Америке на протяжении всего восемнадцатого века. В России рабство сменилось крепостничеством; крепостные непосредственно были привязаны к земле и только косвенно – к ее текущему владельцу. Хотя они обязывались работать на землевладельца и хозяева обращались с ними как с низшими, крепостные обладали правом на личную собственность и землю, могли вступать в брак и посещать церковь. В Пруссии Фридрих Великий отменил крепостное право лишь в 1773 году; в польских владениях Австрии оно просуществовало до 1782 года, пока не было отменено императором Иосифом II. По всей Европе мелкопоместное дворянство и знать оправдывали свою власть над социальными низами тем, что те по природе своей сильно отличались от них самих. В Польше, например, дворяне поддерживали миф о своей принадлежности к племени (объединенному кровным родством или общностью происхождения), отличному от крестьян, которыми управляли.[54] Правящие классы считали простолюдинов ленивыми, скотоподобными и безмозглыми от природы, не способными к самоуправлению и способными к производительному труду по принуждению.

В Британии принудительный труд принимал различные формы. Начиная с шестнадцатого века осужденные за мелкие преступления, такие как бродяжничество, приговаривались к подневольной работе в так называемых исправительных домах. Шотландские шахтеры хотя и не считались движимым имуществом (личной собственностью хозяина), были прикреплены к своей шахте подобно феодальным крепостным. Система труда оставалась юридически неизменной до середины восемнадцатого века. Принудительный труд белых в Британии и в ее колониях включал контрактных рабочих (и даже учеников), соглашавшихся на временное ограничение свободы в обмен на кров, пищу и гарантированную работу (или обучение). По сути дела они становились добровольными рабами. В первые десятилетия существования британских колоний в Карибском бассейне и Северной Америке основным источником рабочей силы являлись белые наемные рабочие. После принятия в 1718 году «Акта о высылке»[55] по меньшей мере пятьдесят тысяч осужденных были перевезены за государственный счет из Британии в колонии и проданы в качестве рабочих для отбытия наказания. До 1718 года осужденные вроде Молли Уэлш, английской бабушки Бенджамина Баннекера[56], прибывшей в Мэриленд в 1683 году, нередко получали прощение при условии, что либо сами оплатят свой проезд в Америку, либо проедут за счет купца, который затем продаст их для принудительного труда в колониях. В первой половине восемнадцатого века допускалось даже законное порабощение белых британских бедняков, не осужденных ни за какие преступления.[57]

Британцы вовсе не считали, что африканское происхождение непременно обрекало на рабство. Социальный статус мог оказаться важнее расы, как показано в романе Афры Бен «Оруноко, или история царственного раба» (ок. 1678) и в написанной по этому роману пьесе Томаса Саутерна (1696) или как действительно случилось с Любом Сулейманом Диалло и принцем Уильямом Ансахом Сессараку, сообщения о которых появлялись в печати в 1730-х и 1740-х годах.[58] «Демократическая» революция в тринадцати штатах Северной Америки обернулась злой иронией, «демократизировав» заодно и рабство и сделав всех людей африканского происхождения равно годными для порабощения. В восемнадцатом веке сильнее почитающие иерархию британцы признавали рабство неприемлемым по крайней мере для некоторых африканцев. Но число таких высокостатусных счастливчиков было невелико. Субсахарская Африка стала первым, а затем и единственным, источником рабов для европейских колоний в Америке, нуждавшихся во множестве рабочих рук, большей частью за неимением каких-либо альтернативных источников рабочей силы. Невольники с восточного и южного побережий Средиземного моря сделались недоступны из-за противодействия Оттоманской империи, а привлекаемые к принудительному труду европейцы, уже не могли удовлетворять американский спрос на рабочие руки. Местное же американское население, пострадавшее от занесенных из Старого Света болезней, было или слишком редким и подвижным для закабаления, либо, наоборот, столь многочисленным и оседлым, что экономически и политически эффективнее было использовать их как полусвободную рабочую силу.

Хотя особенно тлетворная разновидность рабства – широкомасштабного, наследственного и расово ограниченного – появилась в Америке только с европейцами, не они принесли туда само его понятие; в небольших масштабах домашнее рабство там уже существовало. Несмотря на долгую историю рабства и живучесть многих видов несвободного труда, в Новом Свете оно сильно отличалось от своих классических форм. Поскольку другие народы были недоступны европейцам для порабощения, обычное обоснование рабства все больше применялись лишь к людям африканского происхождения: помимо экономической необходимости и их нежелания трудиться добровольно, указывали на неразумность и звероподобность порабощаемых. В последней четверти столетия, когда рабский труд стал подвергаться нападкам из религиозных, моральных и экономических соображений, защитники рабства начали развивать расистскую концепцию, которая в следующем веке станет столь хорошо известным оправданием этого института. Традиционное определение расы как кровного родства постепенно вытеснялось понятием расы как человеческого вида, и именно оно стало доминирующим в девятнадцатом столетии. Эта «современная» концепция расы, второстепенная в раннеколониальный период в Америке, теперь становилась ведущей.[59] Прежнее различие в уровне развития между по-человечески равными хозяином и рабом стало видовым различием между белыми людьми и черными не-людьми. Этот новый тип рабства по своей сути был этническим. Теперь все рабы имели африканское происхождение (хотя и не все африканцы были рабами). Рабство стало наследственным, и закон не накладывал на него каких-либо ограничений. Порабощенные люди официально объявлялись движимым имуществом, капиталом или собственностью, чьим трудом распоряжались хозяева. Без их разрешения рабы не могли вступать в брак или следовать религиозным практикам. Их тела и, следовательно, их сексуальность и репродуктивная способность принадлежали хозяевам. В глазах закона они не обладали никаким правовым статусом, кроме имущественного, и поэтому их можно было покупать и продавать по прихоти хозяев. Лишенные личной идентичности и истории, порабощенные африканцы и их потомки были обречены на то, что метко названо «социальной смертью».[60]

Эквиано с сестрой, конечно, не представляли, как выглядит мир рабского труда, в который они направлялись. Они оставляли общество, знавшее рабство, но в котором рабы составляли относительно небольшую долю населения и где на них приходилась относительное небольшая часть производства. Их же везли через Атлантику, чтобы ввергнуть в рабовладельческое общество, чья экономика зиждилась на труде многочисленных рабов. Связанных, с кляпами во рту, «разбойники» уводили детей из родной деревни так быстро, как могли. Попытки докричаться до прохожих были пресечены, и уже через несколько дней они оказались в не известной им местности. Они отказывались от пищи, и «единственной нашей отрадой было держаться всю ночь за руки и омывать друг друга слезами». Но их разлучили, лишив и этого жалкого утешения. Мальчик оказался «в состоянии помрачения, которое трудно описать. Я горевал и плакал беспрерывно, несколько дней ничего не ел, не считая того, что насильно заталкивали мне в рот. Наконец, после многих дней пути, часто переходя из рук в руки, я попал к вождю какого-то племени в очень красивой местности. У него было две жены и несколько детей, и все обращались со мной очень хорошо, делая всё возможное, чтобы утешить, особенно первая жена, относившаяся ко мне почти как мать». Его «первый хозяин, как я могу его называть, был кузнецом», который, как рассказывает Эквиано, работал с золотом, хотя более вероятно, что это была латунь.[61] Его новая жизнь на первый взгляд не слишком отличалась от прошлой: первая хозяйка напоминала приемную мать, и, хотя он «оказался во многих днях пути от отчего дома, здесь говорили точно на таком же языке» (73–74).

Однако Эквиано был далек от того, чтобы примириться со своим положением. Примерно через месяц он получил довольно свободы, чтобы начать расспрашивать о пути домой. Из собственных наблюдений он знал, что от дома его везли в западном направлении, хотя в то время он не был знаком с понятиями востока, запада, севера и юга: «Я примечал, где солнце вставало утром и садилось вечером, и пришел к заключению, что родной дом находится на восходе». Причины, по которым он решил «сбежать при первом же удобном случае», были смешанными: «тоска по матери и друзьям», «тяга к свободе, и без того сильная» и унижение «оскорбительным запретом принимать пищу вместе со свободнорожденными детьми, хотя они и относились ко мне по-товарищески» (74). Эквиано демонстрирует, что даже будучи ребенком, понимал, насколько рабское состояние не подобает человеку его социального статуса.

Прежде, чем он смог разработать план побега, одно происшествие заставило его действовать без промедления. Однажды во время кормления цыплят он из озорства прибил одного из них «маленьким камешком». На вопрос старухи-рабыни он, предтеча легендарного Джорджа Вашингтона[62], не стал увиливать: «Я честно признался в содеянном, потому что моя мать ни за что не потерпела бы лжи». Старуха «пришла в ярость» и пошла жаловаться хозяйке, а мальчишка убежал в лес, чтобы избежать «немедленной порки, внушавшей необычайный ужас, потому что дома меня никогда не били». Спрятавшись в кустарнике, он услыхал, как искавшие его говорили, что ему нипочем не добраться до дома, потому что он был слишком далеко: «Услыхав это, я впал в отчаяние, меня охватила паника. Близившаяся ночь усиливала тревогу. Прежде, питая надежду на побег, я решил, что лучше всего будет сделать это в темноте, но теперь убедился в никчемности плана, осознав, что если и удастся спастись от зверей, то от людей не ускользнуть, и что, не зная верного пути, я неминуемо сгину в лесах». Ночные звуки и ужас перед змеями очень скоро сделали «ужас моего положения стал совершенно нестерпимым», оставив в нем «единственное жгучее желание умереть и избавиться ото всех бед». Напуганный мальчик пробрался обратно и устроился в хозяйском очаге, где старуха-невольница и нашла его следующим утром. Но вместо того, чтобы подвергнуть наказанию, которого он так страшился, его лишь «слегка пожурили», прежде чем принять назад (75–76).

Однако недолго пришлось ему наслаждаться чувством безопасности. Хозяин, чье сердце разбила смерть любимой дочери, вскоре снова продал мальчика: «На этот раз меня повели налево от восхода солнца, через множество разных областей и обширные леса. Если я уставал, люди, которым меня продали, несли меня на плечах или на спине» (77). В конце концов он

очутился в городе, называвшемся Тинма, в самой живописной и благодатной местности, какую мне доводилось видеть в Африке. Множество ручьев питали большой пруд в середине города, служивший жителям для омовения. Здесь впервые я увидел и попробовал кокосовые орехи, которые почитаю за лучшие из всех, какие пробовал; отягощенные ими деревья росли среди домов, кои давали приятную тень и, подобно нашим домам, были изнутри тщательно обмазаны и выбелены. Здесь я также впервые увидел и попробовал сахарный тростник. Местные деньги представляли собою маленькие ракушки размером с ноготь. В этих краях их называют ядрышками. Привезший меня здешний купец продал меня за сто семьдесят две такие раковины. (78)

Упоминая «сахарный тростник», Эквиано прозрачно намекает читателям на известный довод аболиционистов о том, что важнейший продукт Вест-Индии можно выгодно выращивать в Африки силами местных свободных работников. Будучи частью глобальной экономики восемнадцатого века, европейские работорговцы и их африканские поставщики использовали в качестве западноафриканской валюты «ракушки», раковины каури родом с Мальдивских островов в Индийском океане, особенным же спросом они пользовались в заливе (бухте) Бенин. Их обменный курс возрастал по мере удаления от источника добычи в Индийском океане.

Эквиано, казалось, попал в такое же чудесное место, как земля «Ибо», откуда он был так жестоко вырван:

На следующий день меня вымыли и натерли благовониями, а когда пришло время обедать, привели к хозяйке, и я ел и пил вместе с ней и ее сыном. Я был поражен и не мог скрыть удивления, что молодой господин делит трапезу со мной, несвободным; и мало того: в соответствии с их обычаем, он никогда не брался за еду или питье прежде меня, так как был младше. Буквально всё здесь, включая и обращение со мной, заставляло забыть о положении невольника. Язык этих людей так сильно походил на наш, что мы прекрасно понимали друг друга. Обычаи их также были совершенно такими же. При нас весь день находились рабы, мы же с молодым хозяином и другими мальчиками упражнялись с копьями, луками и стрелами, как было заведено и у нас дома. В такой обстановке, столь напоминавшей мое недавнее счастливое прошлое, я провел два месяца, начиная уже думать, что буду принят в эту семью как сын. (79)

Домашнее рабство в Африке изображено довольно мягким, но все же это было рабство – жизнь невольника могла перемениться в одночасье по прихоти другого человека. Заблуждение Эквиано о безопасности и равенстве внутри института рабства рассеялось в одночасье: «Без малейшего уведомления, одним ранним утром, когда мой дорогой хозяин и сотоварищ еще спал, меня вырвали из сладких грез и вышвырнули в мир необрезанных» (80).

Замечание Эквиано о необрезанных африканцах представляется странным, так как этнографы полагают, что обрезание практиковали все населявшие территорию нынешней южной Нигерии народы.[63] Его риторическое намерение, однако, понятно. Как и евреи, Эквиано использует этот уничижительный ярлык для отличия чужой расы от своей собственной. По мере приближения к атлантическому побережью местные африканцы виделись ему все более чуждыми и нравственно поврежденными вследствие контактов с европейцами:

Все встречавшиеся до сих пор нации и народности походили на мой народ и образом жизни, и обычаями, и языком; но в конце концов я попал в страну, где жители отличались от нас во всех отношениях. Меня до крайности поразили эти отличия, особенно, когда я оказался среди людей, не подвергшихся обрезанию и не совершавших омовения перед трапезой. Помимо этого, они готовили в железных горшках, имели европейские сабли и арбалеты, у нас не известные, и дрались друге другом на кулаках. Женщины их не отличались той же скромностью, что наши, они ели, пили и спали вместе с мужчинами. (80)

Эквиано приводит свидетельство в поддержку частого аргумента аболиционистов о том, что наиболее нравственно испорченными были африканцы, имевшие прямой контакт с европейцами. Так, Джон Уэсли пишет: «Негры, населяющие побережье Африки… слывут среди тех, у кого нет причин льстить им, замечательно разумными… усердными… справедливыми и честными во всех своих сделках – за исключением мест, где белые научили их противному… и намного более мягко, дружески и любезно настроенными к чужеземцам, чем любые из наших предков».[64]

То, что сильнее всего поразило Эквиано в африканцах побережья, британскому читателю должно было показаться варваризмом: «Но кроме того, меня изумляло, что они не приносят священных жертв и даров. В некоторых местах люди украшали себя шрамами и даже подпиливали зубы, чтобы заострить. Не раз и мне предлагали обзавестись подобными украшениями, но я не поддавался, надеясь еще попасть когда-нибудь к людям, не уродующим себя подобным образом». Утверждение, что Эквиано удалось избежать шрамирования у своих последних хозяев, замечательно своей неправдоподобностью. Как и многие другие детали рассказа о вынужденном путешествии из земли «Ибо», его способность сопротивляться хозяевам если не попросту невероятна, то весьма нехарактерна для большинства вывозимых в Америку порабощенных африканцев. Возможно, первоначально он вовсе не предназначался для трансатлантической работорговли. Это могло бы объяснить, почему «продолжалось мое путешествие иногда по суше, иногда по воде, через разные земли и народы, пока через шесть или семь месяцев я не оказался на берегу моря» (81). Его странствие к побережью могло быть скорее окольным, нежели прямолинейным, либо его могли похитить ближе к нынешнему Камеруну, к югу от Игболенда, а не из долины Нигера на восточной окраине этой области. Из беседы с Васой в 1788 году у Джеймса Рэмси сложилось впечатление, что его похитили «приблизительно в 1000 милях вглубь континента», что согласуется с утверждением Эквиано, что ему «никогда не приходилось слышать ни о белых людях или европейцах, ни об океане» (49).[65]

Эквиано пишет, что сначала его вели на запад, прочь «от восхода солнца», а потом на север, «налево от восхода солнца» и, таким образом, в сторону от побережья (74, 77). Приблизительно половину времени между похищением и прибытием на побережье он никуда не двигался, оставаясь в одном месте месяц, а в другом – два. За предыдущие три месяца он добрался до очень большой реки, которой мог быть Нигер или Бенуэ. Возможно, такое неторопливое, с частыми остановками, продвижение характернее для переправки захваченных в глубинах Биафры рабов, чем популярный образ вереницы скованных друг с другом и нагруженных припасами невольников, со всей возможной быстротой гонимых к побережью.[66] Но очень немногие рабы могли встретить обращение, о котором пишет Эквиано: «Если я уставал, люди, которым меня продали, несли меня на плечах или на спине» (77). Возможно, по той причине, что собственное его путешествие оказалось столь неспешным и ему, видимо, никогда не приходилось двигаться вместе с другими рабами, он не упоминает об их гибели, столь часто настигавшей их на пути к океану.

Правдив этот рассказ или нет, он явно призван подкрепить аргументы противников трансатлантической работорговли. Большинство из попадавших в рабство африканцев составляли осужденные преступники или военнопленные, и европейские защитники рабства нередко утверждали, что рабство становилось спасением для тех, кто в противном случае подвергся бы казни. Однако, хотя похищение действительно было одним из способов порабощения, а детей наверняка похищали чаще взрослых, лишь очень немногие африканцы оказывались в Америке в результате похищения, к тому же дети, особенно такие маленькие, как Эквиано, не так уж высоко ценились за морем. Похищение детей, однако, намного чаще происходило в отдаленных областях Биафры, поэтому среди рабов из залива Биафра было намного больше женщин и детей, чем среди тех, кого вывозили через другие порты.[67] Никто из читателей Эквиано не поверил бы, что мальчик семи или восьми лет мог по своей воле и сознательно участвовать в военной или преступной деятельности, за которую по закону полагалась смертная казнь или отдача в рабство.

История жестокого похищения невинного мальчика и его сестры взывала к состраданию и жалости, а не к рациональному рассуждению. Так и не названная по имени сестра была последней связью Эквиано с матерью, к которой он питал чрезвычайную привязанность. Хотя он и пишет, что в домах игбо есть «особое помещение, где спит [глава семьи] и сыновья» (56), но, видимо, по причине юного возраста он «по обыкновению спал рядом с матерью» в ее «ночном домике» (66). Он «любил свою мать и почти постоянно находился при ней. Когда она отправлялась приносить жертвы у гробницы своей матери, я иногда сопровождал ее. Гробница представляла собою небольшой уединенный домик, крытый соломой, там она совершала приношения и проводила почти всю ночь в слезах и причитаниях. Меня это приводило в трепет. Впечатление, производимое уединенностью места, ночной тьмой и церемонией жертвоприношения, по самой своей природе мрачной и жестокой, усиливалось стенаниями матери; и все это, сливаясь со скорбными криками птиц, которые нередко встречаются в подобных местах, придавало сцене невыразимый ужас» (62).

Эквиано представляет травму порабощения как семейную трагедию разлучения, в его случае усугубленную множественностью расставаний – сначала с матерью и потом дважды с сестрой. Однако в отличие от трогательной сцены воссоединения, типичной для романов и сентиментальных комедий восемнадцатого века, нежданная встреча с сестрой оборачивается еще горшей печалью:

Таким образом я странствовал длительное время, когда однажды вечером, к своему великому изумлению, кого же увидал я, принесенной в дом? – Мою любимую сестру! Стоило ей заметить меня, как она издала истошный вопль и бросилась мне в объятия – я был совершенно потрясен, и оба, не в силах вымолвить ни слова, только сжимали друг друга, способные лишь плакать. Встреча тронула всех присутствовавших; вообще следует признать к чести этих чернокожих попирателей человеческих прав, что мне не приходилось испытывать с их стороны дурного обращения или наблюдать его в отношении других невольников, если не считать связывания в тех случаях, когда следовало опасаться побега. Узнав, что мы брат и сестра, они позволили нам находиться вместе, и человек, которому, как я полагал, мы принадлежали, лег спать вместе с нами – он посередине, а мы по бокам, и всю ночь держались за руки через его грудь. На некоторое время нам удалось забыть о невзгодах, отдавшись счастью быть вместе. Но даже столь малая радость продлилась недолго, ибо едва настало роковое утро, как сестру вновь оторвали от меня, на этот раз навсегда. Теперь я стал еще несчастнее, если такое вообще было возможно. Слабое утешение, доставленное ее появлением, исчезло, и ужас положения лишь усиливался беспокойством за ее судьбу и опасением, что страдания, кои предстоит ей вынести, будут сильнее моих, и именно тогда, когда меня не будет рядом, чтобы облегчить их. (77)

Недолго продлившееся воссоединение с сестрой позволило Эквиано выявить контраст между «чернокожими попирателями человеческих прав» и бессердечными европейскими рабовладельцами, лучше знакомыми его читателям благодаря публикациям аболиционистов. Африканские хозяева никогда не обращались дурно ни с ним, ни, если доверять его свидетельству, с другим рабом. В отличие от того, что можно было ожидать от европейских рабовладельцев, африканские были глубоко тронуты свиданием брата и сестры. Кроме того, сцена позволила Эквиано показать, что даже ребенком его более заботили чувства и благополучие другого, нежели собственные.

Эквиано представляет африканцев намного более однородными в культурном отношении, чем та мешанина воинственных племен, которую изображали защитники работорговли: «Все нации и народности, встречавшиеся мне до сих пор, походили на мой народ и образом жизни, и обычаями, и языком» (80). Но он никогда не утверждал, что какой-либо из африканских народов достиг уровня развития европейцев, а особенно англичан: «С тех пор, как я покинул свой народ, всегда находился кто-нибудь, понимавший мой язык, и так продолжалось до тех пор, пока я не добрался до берега моря. Языки разных племен различались не так сильно, и они не так богаты, как европейские, и особенно английский. Поэтому их нетрудно изучать, и, пока меня водили по Африке, я овладел двумя или тремя разными языками» (77). Использование языка считалось исключительно человеческой способностью, отличающей людей от животных, а посему чем более цивилизован народ, тем более развитым и «богатым» предполагался его язык. Более сложные мысли требовали больше слов. Маленький Эквиано, должно быть, легко схватывал необходимые элементы новых языков, особенно если это были диалекты игбо, но представляется неправдоподобным замечание о сходстве всех африканских языков, встретившихся ему на протяжении многомесячного пути, за который он преодолел много миль.

Африка, относительно однородная по культуре и языку, должна была казаться намного привлекательнее потенциальным европейским инвесторам, нежели континент с мириадами взаимно непонятных и сложных языков. Такая единообразная Африка была бы особенно заманчива, если бы вдобавок обладала нетронутыми и доступными для безопасной, легкой и выгодной добычи полезными ресурсами, такими как хлопок, смола и красное дерево: «Везде, где я побывал, почва была чрезвычайно плодородна; тыквы, ид, плантаны, ямс и тому подобное росло в изобилии и невероятных размеров. Также попадалось много разновидностей смолы, ни для чего, впрочем, не использовавшейся, и повсюду огромное количество табака и красного дерева, хлопок же встречался только дикий» (82).

Как хорошо было известно аудитории Эквиано, основную часть африканского экспорта составлял живой товар – факт, поразивший Эквиано, едва он достиг берега Атлантического океана: «Первое, что притянуло мой взор, когда я попал на побережье, было море и невольничий корабль, стоявший на якоре в ожидании груза». Поскольку он был рабом, вывезенным из глубин Биафры, скорее всего его доставили в порт Бонни в заливе Биафра. Увиденный им невольничий корабль мог быть недавно построенным судном Ogden, представлявшим собой сноу, или небольшое двухмачтовое судно, принадлежавшее Томасу Стивенсону & Сº из Ливерпуля. Корабль покинул Англию 6 июня 1753 года под командованием Уильяма Купера, чтобы совершить плавание длительностью от десяти до двенадцати недель в порт Бонни за грузом из четырех сотен рабов.[68] В надежде по меньшей мере на десятипроцентную прибыль, которую обычно приносил невольничий корабль за длившееся несколько лет плавание, восьмипушечный 110-тонный Ogden вышел из Ливерпуля с экипажем из тридцати двух человек, более чем вдвое превышавшим по численности команду такого же купеческого судна, не вовлеченного в чреватую смертельным риском торговлю рабами. Его груз стоил больше самого судна, включая жалованье команды и припасы. Африканские рабы были не только дорогим, но и опасным товаром, требовавшим для обеспечения безопасности увеличенного экипажа. Ogden прибыл в Бонни после уборки урожая ямса, в лучшую для работорговцев пору, когда велико было предложение и ямса, главного пищевого продукта Игболенда, и самих рабов.[69] Для сохранности инвестиций британские работорговцы кормили свои приобретения дважды в день. Рабам из Биафры в первую кормежку полагался ямс, а во вторую – смесь зерна и сухарей.

Первую свою реакцию на «африканское сноу» (93) и его живой товар Эквиано оказался не в состоянии передать: «Преисполнившее меня удивление переросло в страх, который я не в силах описать, равно как и охватившие меня чувства… Совершенно убитый ужасом и тоской, я рухнул без чувств на палубу». Охвативший его трепет вызвали «белые люди с ужасными взглядами, красными лицами и длинными волосами», первые встреченные им европейцы: «Я теперь уверился в том, что попал в мир злых духов, которые намерены убить меня. И их вид, так разительно отличавшийся от нашего, и длинные волосы, и язык (совершенно не походивший ни на один из слышанных мной ранее) – всё укрепляло в этом предположении». Эквиано инстинктивно распознал, что столкнулся с незнакомым видом неволи: «Я с легкостью бы [обменял] свое нынешнее положение на положение ничтожнейшего раба в своей стране» (82).

Понятия Эквиано о цивилизованности и дикости оказались противоположны взглядам европейцев: вид «большой печи с кипящим котлом», служившим для приготовления ямса и другой пищи для невольников и команды, привел его к выводу, что он и «множество черных людей самого разного облика, скованных цепью», попали в лапы людоедов (82). Женщин заставляли носить выданные им маленькие полоски ткани, мужчин и мальчиков скорее всего держали обнаженными. Широко распространенное среди африканцев поверье, что работорговцы поедают захваченных людей, кажется не столь уж неправдоподобным, если принять во внимание, что они никогда не возвращались домой.[70] Рассказ Эквиано подкрепляет частый довод аболиционистов о том, что работорговля низводит до звероподобного состояния и порабощаемых, и поработителей: «Я все еще боялся, что меня предадут смерти, настолько свирепо выглядели и вели себя белые, ведь я никогда еще не видел среди людей таких примеров дикой жестокости, которая проявлялась по отношению не только к нам, черным, но и к другим белым. Например, когда нам разрешили находиться на палубе, я видел, как одного белого привязали к фок-мачте и высекли толстой веревкой столь беспощадно, что он умер во время экзекуции, а тело вышвырнули за борт, как поступили бы с животным» (84). Деспотичный капитан превратился в устоявшийся образ аболиционистской литературы. Защитники рабства, с другой стороны, утверждали, что работорговля служила для моряков школой жизни или учебным полигоном. Свидетельства подтверждают заявления аболиционистов, что для экипажей невольничьи кораблей эта торговля была в среднем смертоноснее, чем даже для рабов.

Эквиано пишет, что и сам испытал жестокость Срединного перехода. Чтобы вернуть к жизни после обморока, кто-то из команды заставил его сделать первый в жизни глоток алкоголя, а когда, впав в тоску, он отказался есть, его высекли. Проявляя стереотипные «меланхолическую рефлексию», «упадок духа» и «телесную робость», которые Брайан Эдвардс приписывал игбо, мальчик не раз «желал лишь последнего благодетеля – смерти» (83).[71] Если б он только мог, то перебрался через укрепленные по бортам веревочные сети, образовывавшие подобие клетки и не дававшие рабам прыгнуть за борт, чтобы сбежать или покончить с собой. Там, где потерпел неудачу он, преуспели другие: «Двое моих измученных собратьев, скованных вместе (я как раз находился рядом с ними), предпочтя смерть этой мучительной жизни, каким-то образом прорвались через заградительные сети и прыгнули в море; еще один изможденный человек, по причине болезни освобожденный от оков, тут же последовал их примеру; уверен, что многие очень скоро сделали бы то же самое, не помешай им команда, немедленно поднятая по тревоге» (87). Рабов пороли за любую попытку покончить с жизнью, будь то пассивно, уморив себя голодом, или активно, выпрыгнув за борт.

В связи с тем, что от частого нахождения под палубой он «так ослаб», и приняв во внимание «столь юный возраст», на него не стали налагать оковы в отличие от старших мальчиков и мужчин, скованных попарно для предотвращения побега или бунта. Избавили его и от постоянного пребывания под палубой на протяжении большей части пути в Вест-Индию. В этом привилегированном положении он мог, проявляя любознательность, видеть многое из происходившего на корабле, недоступное большинству остальных рабов. Обнаружив «несколько соплеменников», объяснивших, что всех их набрали для работы, он «воспрянул духом, подумав, что если худшее, что предстоит, это работа, то положение не столь отчаянное» (84). Но «соотечественники» не смогли удовлетворить его любопытство, когда он спросил, откуда прибыли белые люди, где их женщины и каким образом приводится в движение и останавливается корабль.

Накапливая живой товар, Ogden пробыл у берега необычно долго, вдвое дольше обычных для кораблей в заливе Биафра четырех месяцев. Невольничьи суда «простаивали» так долго потому, что обычно принимали на борт не больше нескольких рабов в день. Держать их на берегу, чтобы грузить на борт большими группами, было бы слишком дорого. Чем долее судно оставалось у африканского берега, тем выше становился риск, что члены команды или живой товар заболеют. Залив Биафра особенно «славился большой смертностью среди рабов».[72] Хотя от судна к судну эта величина варьировалась в широких пределах, общая смертность рабов, покинувших залив Биафра, «более чем на 50 процентов превышала средний показатель для субсахарской Африки».[73]Однако даже 10-процентная смертность среди рабов была ниже смертности среди экипажей невольничьих судов, составлявшей 20 процентов. В начале марта 1754 года Ogden наконец поднял паруса, чтобы пуститься в путь через Атлантику, имея на борту около трехсот рабов для сахарных плантаций Вест-Индии, куда попадало 80 процентов порабощенных африканцев.

К 1789 году об ужасах принудительного перемещения через Атлантический океан уже немало знали из таких известных Эквиано произведений, как «Сообщение о работорговле на побережье Африки» Александра Фолконбриджа, «Эссе о рабстве и торговле людьми» Томаса Кларксона и «Размышления об африканской работорговле» Джона Ньютона (все они были опубликованы или переизданы в Лондоне в 1788 году), а также из свидетельств, на оглашении которых в палате общин Эквиано присутствовал в том же году. Многие из этих более ранних рассказов были полнее и красочнее его собственного. Однако его описание подготовки к отплытию из Африки по Срединному переходу цитируется чаще прочих, потому что в нем обретают голос миллионы немых его участников:

Наконец, когда корабль наш целиком заполнился рабами, началась подготовка к отплытию, сопровождавшаяся страшным шумом, а нас загнали под палубу, так что нам не пришлось увидеть, как они управляются с судном. Но это разочарование было самой малой из печалей. Зловоние в трюме, пока мы стояли у берега, было так невыносимо, что там было опасно находиться даже короткое время, и некоторым из нас позволяли оставаться на палубе на свежем воздухе; но теперь, когда трюмы заполнились, атмосфера там стала совершенно убийственной. Спертый воздух и жаркий климат в соединении с теснотой, в которой едва можно было повернуться, действовали почти удушающе. Все страшно потели, отчего воздух, наполняемый отвратительными испарениями, вскоре стал непригоден для дыхания. От этого невольники заболевали и многие умирали, становясь жертвами недальновидной алчности, как я мог бы это назвать, своих покупателей. Это ужасное положение усугублялось раздражением кожи от цепей, теперь ставшим невыносимым, а также переполненностью отхожих мест, куда дети нередко падали и едва не захлебывались. Крики женщин и хрипы умирающих довершали чудовищную картину. (86)

9 мая 1754 года, после плавания, занимавшего обычно около двух месяцев, Ogden под командованием Джеймса Уокера, к великой радости команды, прибыл на Барбадос, доставив груз из 243 порабощенных африканцев. Прежний капитан, Уильям Купер, мог оказаться одним из многочисленных европейцев-работорговцев, умерших на побережье Африки или во время Срединного перехода. Мы не знаем точного числа членов команды, погибших в плавании, но можем оценить убыль по сохранившимся данным о рейсе, который Ogden совершил годом позже.[74] В ходе более долгого плавания из Ливерпуля в Бонни и на Ямайку судно проделало от Африки больший путь за меньшее время, чем в 1754 году, причем, что важнее, на стоянке у африканского берега корабль провел меньше времени, чем в первом рейсе. В 1755 году переход в Кингстон пережили 280 из 343 покинувших Бонни порабощенных африканцев. И лишь 23 из 32 членов команды добрались до Ямайки.

В протяженной дуге Карибских островов ближе всех к Африке расположен Барбадос. Хотя в восемнадцатом веке Ямайка обошла его по производству сахара, став главным конечным пунктом доставки рабов, но, будучи первой сушей на пути через океан, Барбадос сделался основным перевалочным пунктом работорговли между Африкой, Британской Вест-Индией и североамериканскими колониями. Невольничьи корабли бросали якорь в гавани Бриджтауна, столицы Барбадоса, и покупщики рабов могли проинспектировать груз до того, как он будет перемещен на берег, где рабов продавали примерно втрое дороже покупной цены в Африке. Ogden достиг Барбадоса к концу продолжавшегося с ноября по май сахарного сезона, когда спрос на рабов бывал особенно велик. Эквиано и его товарищей подвергли унизительному разделению на «партии» и заставили «попрыгать», дабы продемонстрировать здоровье и силу торговцам, которые так их напугали, что их пришлось успокаивать в отношении будущего: «Из этого мы заключили, что нам предстоит быть съеденными этими уродливыми людьми, каковыми они показались; и когда нас вскоре снова загнали под палубу, всех обуял страх и трепет, и лишь горькие рыдания из-за жутких предчувствий раздавались в ночи, так что в конце концов белые привезли с суши старых рабов, чтобы те нас успокоили. Они объяснили, что нас не съедят, но заставят работать, и что скоро мы попадем туда, где встретим много людей из своих краев» (89).

Карибские острова в восемнадцатом веке

На берегу, где они встретили «африканцев, говоривших на самых разных языках», их «сразу отвели на торговый двор и поместили в загон, как овец, без разбора пола и возраста». Юный раб сперва оказался больше озадачен впервые увиденной лошадью, нежели ближайшей судьбой своей и «товарищей по неволе», которых он мог понимать, хотя «они прибыли из отдаленной части Африки» (89). Но больше всего, конечно, его занимало происходящее вокруг:

После недолгого пребывания в торговом дворе нас распродали обычным для тех мест способом, а именно: по определенному сигналу (как то барабанный бой) покупатели сходятся во двор, куда приведены рабы, и отбирают партию товара, которую желали бы приобрести. Шум и гам, сопровождающий отбор, и алчность, нарисованная на лицах покупщиков, немало добавляют к дурным предчувствиям запуганных африканцев, и они вполне могут видеть в них посланников смерти, на которую, по их мнению, обречены. (90)

Эквиано говорит о так называемой «свалке», более полно описанной врачом Александром Фолконбриджем:

В назначенный день негров выгрузили и поместили в большой загон, принадлежавший купцам, снарядившим корабль. Как только пробил назначенный час, двери загона распахнулись и внутрь ворвалась толпа покупателей со зверским выражением на лицах. Одни хватали столько негров, сколько могли обнять руками. Другие охватывали негров несколькими связанными шейными платками. Третьи делали то же самое с помощью веревки. Трудно описать неразбериху, царившую при таком способе продажи. Среди покупателей часто возникали споры, перераставшие в стычки. Несчастные, ничего не понимающие негры так пугались происходящего, что некоторые от страха перебиралась через ограду и в исступлении бегали по городу, но их быстро ловили и водворяли обратно.[75]

«Свалка» на Барбадосе привела к очередному, но далеко не последнему в череде расставаний, пережитых Эквиано после похищения в Африке: «Вот так, без малейших колебаний, разлучают родных и друзей, и мало кому из них суждено увидеться вновь… Несколько братьев [угодили] при продаже в разные партии, и было невыносимо видеть и слышать, как они кричат, когда их разлучали». Эквиано, которого «оказалось невозможно продать вместе с остальными», тоже ощутил горечь разлуки: «Теперь я утратил и то скромное утешение, что черпал в общении с соотечественниками. Женщин, которые мыли меня и заботились обо мне, тоже распродали в разные места, и мы больше никогда не встречались». Он стал одним из примерно 5-10 процентов африканских рабов, которых отправляли дальше в Северную Америку, в его случае – в качестве «отказного» раба, отвергнутого вест-индскими покупателями.

21 мая принадлежавший Александру Уотсону из Виргинии шлюп Nancy под командованием Ричарда Уоллиса покинул Барбадос с тридцатью одним рабом на борту и 13 июня 1754 года доставил их вверх по реке Йорк в Виргинии.[76] Эквиано попал туда менее, чем через две недели после прибытия на Барбадос. В пути ему «вдоволь давали риса и жирной свинины», без сомнения с целью улучшить товарный вид для следующего рынка. В область Чесапик[77] он прибыл в период наивысшего спроса на африканских рабов, продолжавшийся с мая по август. К 1750 году 60 процентов рабов в тринадцати североамериканских колониях концентрировалось на табачных плантациях Мэриленда и Виргинии. Около 70 процентов попадали в Чесапикские колонии в летнее время, когда спрос на них был столь велик, что сбывать удавалось даже самых негодных рабов из залива Биафра.[78]

Оттуда поступало почти 40 процентов африканцев, ввезенных виргинскими плантаторами с 1710 по 1760 годы.[79] Однако, как ни странно, впервые после похищения Эквиано попал туда, где «где едва ли имелся хоть один соотечественник-африканец, с кем я мог бы перемолвиться словом». Он оказался отбракован даже из отбракованных и в конце концов его приобрел плантатор мистер Кэмпбелл. Приставленный к самой простой работе – полоть грядки и собирать камни на плантации своего нового хозяина, – маленький Эквиано наблюдал, как распродали всех его спутников, «оставив лишь его одного». Не стало никого, кто мог его понимать, и он остался «горевать и томиться, не желая ничего, кроме смерти» (92).

Несколько проведенных на прополке и сборе камней недель оказались единственным периодом в его жизни, когда он работал в поле, где проводило всю свою жизнь подавляющее большинство рабов. Судьба его переменилась к лучшему, когда его перевели в дом, чтобы обмахивать опахалом занемогшего хозяина. Там он испугался вида кухарки, принужденной носить железный намордник, не дававший пробовать приготавливаемую пищу. Еще удивительнее оказались технические чудеса, которые он рассмотрел, пока хозяин спал: он решил, что и часы, висевшие на дымоходе, и портрет на стене предназначались для наблюдения за ним. А про картину на стене подумал, что «таким образом белые сохраняют знатных людей после смерти». У Кэмпбелла Эквиано подвергся обычному для рабов проявлению власти, навязыванию новой идентичности через переименование: «Здесь меня нарекли Джейкобом, хотя на борту африканского сноу я звался Майклом» (93).

Но перемещение с поля в дом Кэмпбелла привело к величайшей перемене в жизни маленького мальчика. Летом 1754 года он попался на глаза одному из деловых партнеров Кэмпбелла. Ребенок неожиданно так понравился Майклу Генри Паскалю, лейтенанту Британского королевского флота, находившемуся в длительном отпуску, что тот немедля выкупил его у Кэмпбелла за «тридцать или сорок фунтов стерлингов», довольно высокую цену для столь юного, никуда не годного раба (93). Начинался самый счастливый период в жизни восьми– или девятилетнего невольника.

Глава третья

В море

Потомок французских протестантов, Майкл Генри Паскаль получил патент лейтенанта Королевского флота в 1745 году, во время Войны из-за уха Дженкинса. Этот конфликт между Британией и Испанией продолжался с 23 октября 1739 по 17 октября 1749 года, а его странное название происходит от послужившей к ней поводом обиды, нанесенной британским морякам. Около 1730 года Испания начала останавливать и досматривать иностранные корабли, подозреваемые в нелегальной торговле в ее американских колониях. В 1738 году капитан-контрабандист Роберт Дженкинс, продемонстрировав в палате общин свое изуродованное ухо, свидетельствовал о том, как в 1731 году его корабль был задержан испанской береговой охраной, в результате чего он и получил указанное увечье. Британия, агрессивно отстаивавшая свои торговые интересы и тем самым подрывавшая господство Испании в Вест-Индии, с готовностью ухватилась за фигуру Дженкинса для оправдания войны в защиту свободного мореплавания и собственной чести. Франция официально присоединилась к конфликту на стороне Испании 31 марта 1744 года, уже находясь с Британией в состоянии войны, называемой в Северной Америке Войной короля Георга, а в Европе – Войной за австрийское наследство. Как и прочие конфликты между Францией и Британией, возникавшие с конца семнадцатого века, Война за австрийское наследство была больше династической, чем территориальной, имея целью контроль скорее над престолами, нежели над землями. И, как и прежние войны, после пролития немалой крови и растраты значительных средств, конфликт, приблизительно уравнявший превосходство Британии на море с превосходством Франции на суше, закончился неубедительным и неустойчивым восстановлением довоенного статус-кво. По условиям Второго Ахенского мира 1748 года Британия возвращала единственное значимое приобретение, стратегически важный порт Луисбург, прикрывавший вход во французскую колонию Канада, в обмен на Мадрас, захваченный Францией в 1746 году.

По окончании войны Паскаль, подобно многим своим сослуживцам, был отпущен в длительный отпуск на половинном жалованье начиная с середины 1751 года.[80] И как многие другие офицеры, оказавшиеся в отпуску в один из недолгих в восемнадцатом веке периодов мира между Францией и Британией, Паскаль испросил согласие Комитета Адмиралтейства на продление отпуска с тем, чтобы принять командование над торговым судном. 4 февраля 1752 года Комитет Адмиралтейства «принял решение о предоставлении лейтенанту Майклу Генри Паскалю отпуска для вступления в торговую службу в Виргинии сроком на десять месяцев»[81]. Записи о флотской службе Паскаля демонстрируют обычный для восемнадцатого века разнобой в орфографии, в том числе в написании личных имен, в особенности же звучащих на иностранный лад. Называя его Pascal! Pascoll, Pascott и Pascal, комитет продлевал лейтенанту отпуск в феврале 1753 и 1754 годов и снова в январе 1755 года, всякий раз еще на двенадцать месяцев. К последней дате, однако, Паскаль уже вернулся в Англию.

Поскольку любого, кто командовал торговым судном, было принято называть капитаном, на «Усердной пчеле» (Industrious Вее) лейтенант Паскаль временно превратился в капитана Паскаля. Небольшое судно и его команда иллюстрировали трансатлантическую природу имперской экономики Британии восемнадцатого века. Построенная в Новой Англии, но базировавшаяся на острове Гернси в Английском канале, «Усердная пчела» представляла собою сноу с шестью пушками и грузоподъемностью, или вместимостью, всего около 120 тонн. В восемнадцатом веке этот параметр, позднее замененный регистровым тоннажем, рассчитывался по размерениям судна, позволявшим высчитать вместимость весьма приблизительно и с занижением реальной грузоподъемности. В конце января 1752 года «Усердную пчелу» сертифицировали на рейсы между устьем Темзы и Виргинией, обычно занимавшие в те времена семь-восемь недель. Из десяти человек команды двое не были британцами.[82]Для четырех членов экипажа рейс в Америку, по-видимому, стал шансом попытать собственную удачу: 5 июня 1752 года Паскаль поместил в Virginia Gazette объявление, сулившее награду за возвращение сбежавших членов экипажа. Следующие два года Паскаль занимался торговлей в колониях и вернулся в Англию с грузом табака и других колониальных товаров в декабре 1754. Среди его приобретений оказался и Эквиано, теперь уже девяти-или десятилетний мальчик, «предназначенный для подарка его друзьям в Англии» (94).

Мальчик легко поддался заблуждению о том, что страдания его уже позади:

Можно было спать на свернутых парусах, меня кормили отличной едой и обращались очень хорошо, в полную противоположность тому, что я встречал со стороны белых людей до сего времени, так что я начинал понимать, что не все они одинаковы. Через несколько дней после того, как я поднялся на борт, мы отплыли в Англию. Я все еще терялся в догадках относительно своей судьбы, однако к этому времени уже мог кое-как объясняться на скверном английском и попытался узнать, насколько это было в моих силах, куда мы направляемся. Кто-то на судне сказал, что меня везут обратно на родину, чему я был несказанно счастлив, бурно радуясь возвращению и представляя, как буду рассказывать дома о виденных чудесах. (94)

Разумеется, те, кто уверял Эквиано, будто он возвращается домой, лгали, но по иронии судьбы они оказались провидцами, ибо с той поры, как он впервые очутился в Англии, именно ее, а не Северную Америку, Вест-Индию или даже Африку, он всегда считал своим домом. Физическое и психологическое насилие, однако, быстро развеяло его заблуждение. Во время плавания «капитан, и мой хозяин, выбрал мне имя Густав Васа. Я к тому времени уже научился немного понимать его и отказался от этого имени, объяснив, как мог, что желаю называться Джейкобом, но он не согласился и с тех пор звал Густавом, и всякий раз, как я отказывался откликаться на новое имя, что я пытался делать поначалу, это стоило мне хорошей затрещины, так что в конце концов я подчинился и вынужден был принять имя, под которым с тех пор и известен» (95). Рабам нередко давали в насмешку неуместные для них имена значительных исторических фигур, таких как Цезарь и Помпей, дабы подчеркнуть их покорность воле хозяина.

Для британской публики имя Густав Васа ассоциировалось со спорами восемнадцатого столетия о политической свободе. В 1738 году правительство главного или «премьер»-министра сэра Роберта Уолпола, прибегло к установлениям Лицензионного акта 1737 года, дабы воспретить представление пьесы Генри Брука «Густав Васа, спасение родины», явно направленной против Уолпола[83]. Хотя пьеса была напечатана еще в 1739 году, в Англии ее не ставили до 1805 года, когда она наконец появилась на сцене лондонского театра Ковент Гарден (в Дублине пьеса ставилась под названием «Патриот» в 1742 году). Переиздание «Густава Васы» в 1761, 1778, 1796 и 1797 годах удерживало в центре внимания публики и пьесу, и саму тему политического рабства. Хотя в 1754 году Эквиано был неведомо, что означает имя, которое его заставили принять, но в 1789 году, будучи уже свободным человеком, он без сомнения рассчитывал на то, что читатели заметят иронию в его первоначальном сопротивлении новому имени. Как и монарший шведский тезка, он стал борцом за свободу, возглавив борьбу своего народа против работорговли.[84]

Паскаль силой принудил ребенка Эквиано принять навязанную идентичность. Паскаль и другие проявляли по отношению к нему и психологическое насилие, играя на страхах маленького мальчика. Неудивительно, что ребенок, очутившийся среди незнакомых людей и в чуждой обстановке, часто прятался и из укрытия наблюдал за товарищами по плаванию, не понимая этих «белых людей, [которые] никогда не приносили жертв». Когда один из них упал за борт, юный раб, «не понимая, в чем дело, как обычно пришел в ужас и подумал, что меня решили принести в жертву для какого-то колдовского ритуала, который, как я все еще полагал, они практиковали». В другой раз, решив, что штиль устроен косатками, он «спрятался в носовой части судна, поминутно трясясь и озираясь в страхе, что буду принесен в жертву для их умилостивления», и выказав хозяину, Паскалю, всю меру своего испуга, «довольно нелепо выражавшегося криками и дрожью» (97).

Сильнее же всего он страшился стать жертвой каннибализма во время плавания, настолько затянувшегося, что «питание наше было весьма скудным»:

Капитан и команда шутили, что в случае крайней нужды убьют меня и съедят, но я принимал это всерьез и страшно боялся, ожидая, что всякая минута станет последней. Как-то раз вечером они с немалым трудом поймали большую акулу и втащили ее на палубу. Это сильно обрадовало мое бедное сердце, потому что я решил, что она послужит им пищей вместо меня; но, к моему удивлению, они отрезали только небольшой кусок от хвоста, а остальное выкинули за борт. Мои страхи вернулись, я не знал, что и думать об этих белых, и продолжал бояться, что меня убьют и съедят. (95)

Как обнаружил Эквиано, англичане считали акул несъедобными. Они часто следовали за невольничьими кораблями, привлекаемые телами умерших рабов, которых выбрасывали за борт во время Срединного перехода. С акулами, этим величайшим ужасом океана, при поимке не церемонились. Выброшенная обратно в море акула, лишенная хвостового плавника, обрекалась на медленную и мучительную смерть[85].

Эквиано ошибочно указывает в автобиографии, что «попал в Англию примерно в начале весны 1757 года, и мне едва исполнилось двенадцать». Торговые, метеорологические и морские архивы позволяют нам исправить неверную дату прибытия «Усердной пчелы» «после тринадцати недель плавания» в Фалмут, где он впервые увидал снег (98). Паскаль должен был отплыть из Виргинии со своим новым рабом в начале сентября 1754 года, поскольку 14 декабря, примерно тринадцатью неделями позже, лондонская газета Public Advertiser сообщила о приходе в английский Фалмут «“Усердной пчелы” [под командованием] Паскалла с [Ньюфаундленда, Канада]». Моряки старались избегать плавания между Англией и южными областями Северной Америки и Карибскими колониями в сезон ураганов, приходящийся на позднее лето и осень, а также в разгар зимы. Направившись из Виргинии на север к Ньюфаундленду и затем через Атлантический океан, можно было значительно уменьшить риск встречи с гибельными штормами. Маршрут через Ньюфаундленд объясняет и необычную длительность плавания.

Наиболее удобным пунктом для окончания «очень долгого рейса» (95) «Усердной пчелы» был ближайший английский порт Фалмут, расположенный на берегу Английского канала в юго-западном графстве Корнуолл. Благодаря Гольфстриму погода в этих краях необычайно теплая для Британии, особенно на атлантическом побережье Корнуолла – в его мягком климате выживают даже завезенные туда пальмы. Корнуоллский климат придает особое значение одному из первых впечатлений, полученных Эквиано в новом мире:

Однажды утром, выйдя на палубу, я заметил, что она покрыта выпавшим ночью снегом. Поскольку я никогда прежде не встречал ничего подобноголо принял его за соль и тут же сбежал вниз к своему товарищу и позвал, насколько мог выразить словами, выйти и посмотреть, как кто-то ночью рассыпал по всей палубе соль. Он знал, в чем дело, и попросил принести ему это вниз. Я собрал пригоршню, обнаружив, что вещество очень холодное, а когда принес, он предложил попробовать его, что я и исполнил, удивившись безмерно. Я спросил, что же это такое, и он ответил, что снег, но мне никак не удавалось его понять. Он спросил, неужели в нашей стране ничего такого не бывает, и я ответил, что нет. Тогда я спросил, для чего оно нужно и кто его сделал, а он ответил – большой человек в небесах, называемый Богом, но тут я снова совершенно не мог понять его. (98)

Эквиано впервые попал в Англию необычайно холодной для Корнуолла зимой 1754-55 годов. Всё, что нам известно о погодных условиях в отдельных местах Англии до того, как правительство начало собирать официальные метеорологические данные, мы знаем от наблюдателей-любителей. Одним из них был Уильям Борлейс, ректор[86] деревушки Ладжан примерно в 25 милях к западу от Фалмута, из чьих записей следует, что зима 1754-55 годов стала одной из двух самых снежных в южном Корнуолле между 1753 и 1772 годами.[87]

Несмотря на физическое и психологическое насилие, испытанное Эквиано в первом плавании в Англию, и весьма холодный прием, оказанный ему на корабле, путешествие на «Усердной пчеле» знаменовало начало одного из счастливейших периодов его жизни. Череда несчастий предшествующих лет вроде бы подошла к концу, а произвол и тирания рабовладельцев, распоряжавшихся его жизнью и смертью, сменились властью закона и порядком в Королевском флоте, правила которого применялись к его начальникам в той же мере, что и к нему. Он все еще оставался рабом, но благодаря юному возрасту и должности офицерского слуги положение его было относительно привилегированным. Утратив одну семью, он обрел, как ему представлялось, другую – в своих флотских товарищах. Самое же главное, Эквиано вновь оказался в прочных отношениях с олицетворяющим власть взрослым мужчиной. Осиротевший мальчик быстро привязался к купившему его человеку, отвечавшему, как казалось, на его эмоциональную привязанность.

Великобритания в восемнадцатом веке

По отношению к Эквиано Паскаль был не только взрослым, хозяином и старшим по должности, он, что куда значимее, заменил ему отца. Более того, отношения Эквиано с Паскалем и флотом поместили его в положение, к которому он стремился на протяжении всей жизни – наблюдателя, вчуже оценивающего действия других. Как и многие дети его возраста, Эквиано еще недостаточно повзрослел, чтобы страшиться волнующих событий, свидетелем которых пришлось стать на службе у Паскаля.

Большую часть времени между августом 1755 и декабрем 1762 годов Эквиано провел на борту кораблей Королевского флота накануне и во время Семилетней войны (в Северной Америке она больше известна как Французская война и Война с индейцами). Первый поистине всемирный конфликт, Семилетняя война бесспорно превратила Британию в империю-сверхдержаву. Автобиография Эквиано являет собой наиболее полный и обстоятельный рассказ о военно-морском опыте этой войны, оставленный каким-либо писателем африканского происхождения восемнадцатого века. Хотя война между Британией и Францией официально была объявлена только 17 мая 1756 года, напряжение между двумя странами нарастало по крайней мере с мая 1754, когда вдоль неясно определенной границы между североамериканскими колониальными владениями двух стран начались военные стычки, на первый взгляд незначительные и сами по себе не имевшие никаких последствий. Решение Паскаля вернуться в 1754 году в Англию диктовалось, скорее всего, коммерческими соображениями. Но вернулся он со своим юным слугой как раз, когда британское правительство уже несомненно готовилось к надвигающемуся конфликту.

Список личного состава Roebuck.

Имя Густава Васы указано во второй строке. Государственный архив, Кью, Англия

Один из счастливейших периодов в жизни Эквиано начался в компании с первым его товарищем не африканского происхождения, Ричардом Бейкером, подростком четырьмя или пятью годами старше него. «Родом из Америки», Дик Бейкер, «получивший прекрасное образование и обладавший очень добрым нравом», «никогда прежде не видел моря». В Виргинии Паскаль квартировал у матери Бейкера, который сам владел рабами, и привез его в Британию в качестве слуги. Офицерам в Королевском флоте разрешалось иметь на борту слуг числом, зависящим от ранга офицера и размера корабля. На следующие три года раб и слуга Паскаля стали неразлучны. Для юного раба Дик Бейкер оказался первым в череде старших мужчин, кого он стремился радовать и кому желал подражать: «Прилежный переводчик, и приятный компаньон, и верный друг, который в возрасте всего лишь пятнадцати лет выказал ум, стоявший выше предрассудков, и который не посчитал зазорным заметить, общаться и стать другом тому, кто был невежествен, чужак, иной на вид, да к тому же раб!» (96). Благодаря Бейкеру отношение Эквиано к белым начало меняться, хотя он все еще сохранял критический взгляд:

Лучшим наставником всегда оказывался мой дружок Дик, ведь с ним я чувствовал себя свободно и объяснения он давал с неизменным удовольствием. И мне очень понравилось то, что удалось уяснить из его рассказов о Боге, а также, что белые люди не продавали друг друга, как мы, и я пришел к выводу, что они намного счастливее нас, африканцев. Во всех встречавшихся предметах и явлениях усматривал я поразительную мудрость белых, но и удивлялся, что они не приносят жертв и не совершают иных подношений, не омывают рук перед едой и спокойно касаются мертвых. Я также не мог не отметить особенной гибкости их женщин, которая мне сперва не понравилась, и мне показалось, что они не так скромны и стыдливы, как африканки. (99)

Связь между юным рабом и старшим мальчиком окрепла, когда Паскаль оставил их на несколько месяцев вдвоем на острове Гернси, пока сам находился в Лондоне для продажи груза табака. Вновь Эквиано увидел хозяина, только присоединившись к нему на борту корабля Roebuck в августе 1755 года, примерно месяц спустя после назначения его первым лейтенантом на этот корабль.

О зачислении во флот в современном значении этого выражения можно было говорить только об офицерах на комиссии и уорент-офицерах, имея в виду вступление в военную службу на продолжительное или постоянное время и зачисление Адмиралтейством в экипаж корабля.[88] Офицеры на комиссии (лейтенанты и пост-капитаны[89]), прослужив на море шесть лет, причем не менее двух – мичманами или помощниками штурмана, держали устный экзамен на знание морского дела. Таким образом, все офицеры на комиссии на квартердеке[90] начинали службу с рядовых должностей, неся ее на нижних палубах. Пример человека, поднявшегося от рядового матроса до пост-капитана Королевского флота, являет собой знаменитый исследователь капитан Джеймс Кук, сын батрака. Обладатель флотской комиссии обретал статус джентльмена благодаря своим знаниям, навыкам и опыту независимо от предыдущего социального положения. В восемнадцатом веке флот был единственным местом, где способный человек мог продвинуться невзирая ни на какие финансовые, социальные или политические соображения. Офицеры на комиссии были действующими офицерами, командовавшими кораблем и экипажем, а уорент-офицеры – боцманы, плотники, коки, штурманы, казначеи и врачи – сертифицированными специалистами с определенным кругом обязанностей[91].

Казначей, несмотря на свое название, не занимался выплатами офицерам и команде. Главной его обязанностью был учет закупки и выдачи корабельных припасов (согласно стандартным рационам питания, установленным флотским Комитетом снабжения) и «слопсов» (одежды, закупавшейся до 1758 года у частных подрядчиков, а позднее – у Военно-морского комитета). Кроме того, он за свой счет обеспечивал корабль и команду предписанным количеством расходных «предметов первой необходимости», как то свечи и постельные принадлежности, за что получал от флота возмещение. Стоимость выданного офицерам и команде вычиталась из их жалованья в корабельной ведомости. Выступая же в качестве частного торговца, казначей продавал табак, также вычитавшийся из жалованья. Он вел список личного состава, включавший всех находившихся на борту, большинство из которых составляли рядовые матросы. Список заверялся капитаном, штурманом, боцманом и казначеем. Жалованье каждому члену команды назначалось капитаном сообразно его навыкам и обязанностям. В нисходящем порядке квалификации и ответственности шли рядовые матросы, младшие матросы, не обученные моряки[92] и юнги. Список личного состава включал не только штатный состав офицеров, команды и солдат морской пехоты, но также и «внештатных» – всех, кто не входил в экипаж: пассажиров, военнопленных, а также спасенных в море. Казначею приходилось за собственный счет возмещать разницу между полученными и выданными припасами, слопсами и прочими принадлежностями, и поскольку он вдобавок частным образом торговал табаком, то списки личного состава и выплатные ведомости обычно служат весьма надежным источником сведений обо всех находившихся на борту военного корабля, будь то член команды или иное лицо.

Будучи одним из юнг или слуг на военном корабле, Эквиано подвешивал гамак на нижней палубе в корме корабля и питался лучше, чем когда-либо за многие последние месяцы:

Каждому мужчине или мальчику, занесенному в книгу корабля Его Величества, полагается следующее [: ]… фунт сухарей и галлон пива вдень, по вторникам и субботам 2 фунта говядины либо 1 фунт говядины и 1 фунт муки со сливами для пудинга… по четвергам и воскресеньям по 3-фунтовому куску свинины на двоих с пинтой гороха для супа на каждого; следующие три дня зовутся баньянными в напоминание об азиатах, кои постоянно воздерживаются от животной пищи и известны как баньяны[93]; в каждый из оных дней полагаются 2 унции масла и четверть фунта чеширского сыра; а по средам на завтрак пол пинты горта[94], или дробленого овса, сваренного в густую овсянку, и пинта гороха для супа на обед; в понедельник на обед вместо гороха густая овсянка. За границей, где нельзя достать пива, выдают то крепкое спиртное, кое оная страна производит… Ежели во время долгого плавания в ближних морях пиво заканчивается, выдают пол пинты бренди и полторы пинты грога с водой… В Средиземном море… дневной рацион составляет пинту белого вина, смешанного с пинтой воды, кое подается дважды, на завтрак и обед, либо на обед и в 4 часа пополудни.[95]

Провизия, получаемая от Военно-морского комитета и частных подрядчиков, по мере возможности дополнялась свежей водой, мясом, овощами и фруктами, последние из которых защищали от цинги. В середине века, однако, предохранение от цинги благодаря потреблению витамина С бывало скорее случайным, чем намеренным, поскольку причины заболевания еще оставались неизвестны. Во время Войны за австрийское наследство Британский флот потерял от этой хвори больше людей, чем от военных действий против французов и испанцев. А в кругосветном плавании лорда Энсона в 1740-44 годах от цинги погибло три четверти личного состава пяти кораблей. Только начиная с 1795 года морякам Королевского флота стали выдавать лимонный сок.[96]

Высадка на сушу для пополнения запасов предоставляла Эквиано еще и возможность знакомиться с местной культурой:

[Мы пришли] в Барселону, испанский порт, известный своим шелковым производством. Здесь кораблям надо было пополнить запасы воды, и хозяин мой, владевший несколькими языками и часто переводивший для адмирала, следил за ее доставкой. Для этой цели у него и у офицеров с других судов, занимавшихся тем же делом, были разбиты палатки на берегу залива. Испанские солдаты стояли вдоль берега, следя, сколько я понимаю, чтобы наши люди не учинили ничего худого.

Мне постоянно приходилось быть при хозяине, и порт этот совершенно меня очаровал. Все время, что мы там находились, шла бойкая торговля: местные жители продавали разнообразные фрукты, стоившие намного дешевле, чем в Англии. Они также приносили свиные и овечьи мехи с вином, которое приятно скрашивало мой досуг. (119)

Моряк зачислялся не вообще в Королевский флот, а в команду конкретного корабля, и служба продолжалась до тех пор, пока он не увольнялся с корабля или не получал расчет. Неквалифицированный или не сведущий в морском деле поступал в экипаж в качестве слуги, волонтера или необученного матроса (нечто вроде матроса-ученика) и использовался на самых тяжелых работах на судне, как, например, постановка и уборка парусов. Обычно после года службы необученного матроса по решению офицера могли произвести в младшие матросы, а после двух лет – в матросы. Младшему матросу надлежало по меньшей мере различать части корабля, знать такелаж и паруса, а также уметь грести, обращаться с крупно– и мелкокалиберным оружием, плести канаты и вязать узлы. Рядовой же матрос, в дополнение к навыкам необученных и младших матросов, умел обращаться со штурвалом, пользоваться лотом для измерения глубин, штопать паруса и чинить такелаж.

До трети личного состава в военное время составляли необученные матросы, поступившие на службу добровольно. В мирное время флот обычно не испытывал недостатка в волонтерах, но во время войны, как убедился Эквиано еще до того, как присоединился к Паскалю на борту Roebuck, приходилось прибегать к принудительному, сомнительному и непопулярному методу набора квалифицированных моряков, известному как прессинг (насильственная вербовка). Королевский флот давал пост-капитанам право насильно забирать на службу опытных моряков с любого торгового судна либо рассылать на суше вербовочные команды, которые могли схватить всякого моряка, какого пожелают. С 1754 года флотские вербовочные команды стали проявлять особенную активность. Большинство моряков забирали с торговых кораблей прямо в море на подходе к Англии, поскольку вербовщики разумно предполагали, что находящиеся на них люди вполне опытные моряки. Вербовщики, действовавшие на берегу под водительством капитана или лейтенанта, обычно базировались в так называемых домах для рандеву, зачастую представлявших собою постоялый двор неподалеку от Темзы, где начальники вербовочных команд размещали своих людей, принимали добровольцев и собирали информацию. Оттуда же совершались набеги на близлежащие таверны в поисках моряков.

Никому не хотелось ни с того ни с сего и без малейшего предуведомления очутиться на флоте, так что и сами моряки, и некоторые местные власти нередко противились вербовке. Незаконная и насильственная вербовка часто упоминается в литературе, и многие отмечали парадоксальность ситуации, когда защита прав одних англичан поручалась другим, чьи собственные права при этом (предположительно) нарушались. Некоторые наблюдатели доходили до сравнения этой практики с рабским трудом. Например, в анонимном памфлете «Защитник моряков» принудительная вербовка описывалась как безусловное зло: «Угнетение без сомнения унижает разум, а что может быть худшим гнетом, нежели захват людей и доставление их на военный корабль, будто каких-то злодеев, без необходимых вещей, без того, чтобы дать время привести в порядок дела или проститься с родными. Можно ли ожидать, что кто-то станет сражаться за свободу других, когда сам испытывает муки рабства?».[97] Очевидно, что антивербовочные настроения были весьма популярны: «Защитник моряков» выдержал до 1777 года семь изданий. Однако популярность еще не гарантирует достоверности. Уподобление вербовки на оплачиваемую срочную службу системе рабского труда преуменьшает жестокость последней. К тому же известно немало примеров, когда люди, попавшие на флот насильно, против своей воли, в конце концов проникались любовью к морю. Одним из таких и был Эквиано, хотя он и попал на корабль рабом.

Когда Эквиано, Бейкер и бывший старший помощник Паскаля плыли с Гернси, чтобы присоединиться к нему возле балки Нор, расположенной в устье Темзы, обычном месте формирования военных флотов,

к нам подошла шлюпка с военного корабля с вербовщиками. Завидев ее, все попрятались кто куда. Я тоже сильно перепугался, хоть и не понимал, что происходит, и спрятался под курятником. Вербовщики поднялись на судно с обнаженными шпагами и обыскали его вдоль и поперек, вытаскивая людей из укрытий и насильно сажая в шлюпку. В конце концов обнаружили и меня, подняли за ноги и принялись насмехаться, в то время как я отчаянно кричал и плакал. Наконец, помощник капитана, которому было поручено присматривать за мной, увидав это, пришел на выручку и сделал все возможное, чтобы унять меня, но с малым успехом; успокоился я, лишь убедившись, что шлюпка отчалила. Вскоре мы подошли к Нору, где стоял Roebuck, и, к нашей большой радости, явился хозяин и забрал нас на свой корабль. (101)

Принудительную вербовку, увиденную глазами ребенка, взрослый рассказчик представляет происшествием скорее комическим, чем опасным, готовясь сообщить читателю в конце той же главы, как спустя три года уже более опытный Эквиано и его хозяин сами «занялись вербовкой, поскольку нуждались в людях для пополнения команды» (114). По-видимому, капитан Паскаль, руководя вербовочной командой, к которой присоединился Эквиано, придерживался весьма агрессивных методов. В 1760 году ему грозил суд по обвинению в вербовке людей, ошибочно сочтенных им дезертировавшими с флота. В письме Комитету Адмиралтейства от 5 мая 1760 года Фрэнсис Холбёрн, королевский инспектор порта Плимут, выступил в его защиту. Комитет последовал рекомендации Холбёрна и назначил Паскалю королевского стряпчего на случай, если бы делу дали ход.[98]

Маленький мальчик не старше десяти лет, которого можно поднять в воздух за ноги, тем не менее не выглядит трусом, даже «отчаянно крича и плача», особенно есть знать о возможных последствиях подобного похищения. Принимая во внимание «столь юный возраст», нетрудно понять, почему, когда за несколько месяцев до этого Паскаль в шутку предложил оставить его в Фалмуте, чтобы обручить с маленькой девочкой, Эквиано «расплакался и сказал, что не расстанется с ним» (99). Касается ли дело воспитания ребенка или щенка, страх оказаться брошенным – мощное средство формирования верности и привязанности. Ричард Бейкер, Эквиано и не названный по имени старший помощник составляли свиту, чьим главным объектом лояльности был сопровождаемый ими человек, Паскаль. Мы склонны ошибочно полагать, что известная с конца восемнадцатого века, когда Эквиано писал свою автобиографию, относительно горизонтальная структура общества, в которой люди самоидентифицировались с подобными им по экономическому и социальному положению, была свойственна также и более раннему времени. Но флотский опыт Эквиано формировался в период, когда «вертикальные связи покровительства и заступничества были еще много сильнее и важнее зарождающихся классовых интересов»[99]. Матрос Эквиано прежде всего хранил верность своему покровителю и защитнику, морскому офицеру Паскалю; маленький мальчик прежде всего был верен единственной своей семье, включавшей, в его представлении, Дика Бейкера и авторитетную фигуру Паскаля, которого он так боялся потерять. И с поступлением на корабль профессиональная и личная верность Эквиано стали подкреплять друг друга.

Удивление перед открывшимся новым мужественным миром, выстроенным из корабельного дерева, пересилило страх неведомого: «Я был поражен количеством людей и пушек. Вообще же по мере того, как прирастали мои знания об окружающем мире, удивление слабело, а мрачные предчувствия и страхи, овладевшие мною, когда я внезапно очутился среди европейцев, и мучившие первое время, начинали оставлять меня… Печаль, столь недолго занимающая юные умы, мало-помалу развеивалась, и вскоре я совсем развеселился и стал чувствовать себя вполне терпимо для своего положения» (101). Roebuck, на котором для обеспечения команды свежими продуктами держали даже живой скот, должен был показаться мальчику плавучей деревней. Восхищение и изумление, преисполнившие Эквиано, больше свидетельствовали о его юности и незнакомстве с морской жизнью, нежели о положении раба. Белый мальчик выразил не меньшее удивление перед флотским миром, где обычаи, одежда и язык столь разительно отличались от принятых на суше: «Я даже не мог решить наверное, в какой мир попал – духов или чертей. Все казалось чудным; язык был столь отличен, а выражения столь странны, что мне постоянно казалось, будто я пребываю во сне или забытьи и никак не могу проснуться по-настоящему»[100].

Самые крупные военные корабли делились на шесть классов, или рангов, в зависимости от количества пушек: корабли первого ранга несли 100 пушек, второго – 90, третьего – 64–80, четвертого – 50–60, пятого – 30–44 и шестого – 20–28. Обычно только корабли первых четырех рангов считались линейными, то есть боевыми кораблями, рассчитанными на кильватерный строй и стрельбу бортовыми залпами по противостоящему строю вражеских кораблей во время сражения, представлявшего собой в сущности дуэль между плавучими артиллерийскими батареями. Эквиано описывает Roebuck как «5th rate 40», иными словами это был двухпалубный военный корабль пятого ранга, несший 40 орудий (на самом деле, 44) и укомплектованный командой из 240–280 человек. Корабли пятого и шестого рангов в 1750-х годах представляли собой ранние версии фрегатов, часто применявшихся в качестве крейсеров[101] по отдельности или в сопровождении одного-двух других кораблей. Вне ранговой системы по размеру и огневой мощи находилось множество вспомогательных кораблей, включая бомбардирские кечи – существенно усиленные корабли, несшие на себе или перевозившие тяжелые мортиры, а также брандеры, начинявшиеся горючими веществами и сконструированные таким образом, чтобы поджечь вражеский корабль, сцепившись с ним или будучи пущенным в его направлении по ветру или по течению.

На кораблях высших рангов могло находиться до пятидесяти мальчиков в возрасте от шести до восемнадцати лет. Точные данные об их численности на том или ином судне появляются лишь с 1764 года, когда Адмиралтейство впервые потребовало указывать в списке экипажа возраст (и место рождения). Большинство мальчиков собирались стать уорент-офицерами или офицерами на комиссии, обучаясь без отрыва от службы. Многие начинали офицерскими слугами, хотя обязанности их редко ограничивались обслуживанием офицеров. Даже на кораблях низших рангов вроде Roebuck «находилось немало мальчиков» (102). Впервые в списке экипажа Паскаль появляется 18 июня 1755 года, а 28 июня к нему присоединяется и Ричард Бейкер, слуга. Лейтенант имел право иметь лишь одного слугу. Видимо, по этой причине, а также в связи с тем, что на флоте рабовладельцы ощущали необходимость скрывать социальный статус своих рабов, в списке личного состава за 6 августа, где впервые упоминается Эквиано, он назван «волонтером». Запись «Густ. Васа кап. сл.» следует понимать как относящуюся к одному из восьми слуг, полагавшихся капитану Roebuck Мэттью Уитвеллу. Отношения между офицером и слугой походили на отношения между хозяином и учеником. Подобно ученикам, офицерские слуги не получали жалованья, однако офицеры обеспечивали их содержание. Обычно на корабле они имели высокий социальный статус, поскольку в них видели будущих офицеров. Поэтому в море капитанский слуга Эквиано, невзирая на статус раба, занимал, вероятно, равное положение с теми, кто на суше стоял выше него на социальной лестнице.

Эквиано и другие мальчики «большую часть времени… проводили в играх». Наиболее живо ему вспоминается, как капитан и команда подначивали их драться друг с другом на шканцах; это «развлечение» приносило ему от пяти до девяти шиллингов за каждый бой и позволяло испытать новую форму равенства: «Впервые мне довелось драться с белым мальчиком». Тогда ему «впервые пришлось узнать, что такое кровь из носа» (102). А еще во время двух походов через Северное море в Голландию, а также в Шотландию, откуда они забрали в Англию солдат, он «узнал многие корабельные маневры и несколько раз [ему] довелось выстрелить из пушки». Крейсируя у берега Франции, Roebuck захватил семнадцать призов, вражеских кораблей, чье содержимое подлежало продаже, а вырученные средства – распределению среди офицеров и команды как призовые суммы, причем самая большая доля полагалась капитану. Захваченные корабли были скорее торговыми, а не военными. Как и большинству мальчиков, Эквиано очень хотелось одержать победу над более достойным противником, чем купеческое судно. Когда как-то вечером Roebuck повстречал у берега Франции вблизи Гавр-де-Граса[102] «большой фрегат французской постройки», команда «без промедления произвела все приготовления к бою, и я уже надеялся, наконец, увидать сражение, которого так долго и напрасно ждал». В темноте было очень трудно определить национальную принадлежность корабля, а командиры часто предпочитали держать свою принадлежность в тайне как можно дольше, потому что не знали, с кем столкнулись, либо чтобы сохранить элемент неожиданности. Однако, к немалому разочарованию» мальчика, как только Roebuck начал стрельбу, на другом корабле «взмыл английский флаг», и оказалось, что это «военный корабль Ambuscade» (103). Захваченный у французов во время прошлой войны, 21 апреля 1746 года, Embuscade действительно был «французской постройки»: его превратили в 40-пушечный корабль пятого ранга Ambuscade[103].

Доставшиеся Roebuck призы вошли в число более трех сотен французских купеческих судов, захваченных Британией в открытом море и английских портах до войны, объявленной Франции 18 мая 1756 года, на что она ответила таким же объявлением 9 июня. Хотя боестолкновения между странами становилась все масштабнее и ожесточеннее, ни одна из них не желала преждевременного объявления войны. Британия и Франция все еще рассматривали североамериканскую сцену как второстепенную по отношению к европейскому театру военных действий. Премьер-министр, нерешительный по натуре герцог Ньюкасл, надеялся избежать войны в Европе благодаря военному успеху в Америке и дипломатии. Общественное мнение и некоторые члены кабинета, и сильнее всех государственный секретарь по вопросам войны Генри Фокс, подталкивали Ньюкасла к более решительным действиям против Франции, особенно вдоль колониальных границ в Северной Америке. Сильную поддержку Фоксу оказывал Август, герцог Камберлендский, капитан-генерал Британской армии и любимый сын короля Георга II (хотя и не первоочередной наследник престола). Расположение короля и репутация безжалостного подавителя Якобитского восстания в шотландском Хайленде, где он заслужил себе кличку «Каллоденский мясник», делали Камберленда грозной политической силой. Ньюкасл, Фокс и Камберленд сформировали неустойчивую политическую коалицию. Как аристократ Ньюкасл заседал в палате лордов, члены которой были покладистыми сторонниками одобряемых монархом мер. Пока Фокс обрабатывал куда менее надежную палату общин[104], членам которой надлежало проголосовать за финансирование стратегических планов Ньюкасла-Фокса-Камберленда, британское правительство действовало так, будто уже начало подготовку к войне, ища на континенте союзников для поддержки своих относительно слабых сухопутных сил. Франция в ответ основательно укрепляла позиции в Канаде и наращивала численность флота.

В конце концов к исходу 1755 года полномасштабная война между Францией и Британией стала неизбежной.[105] В тот год Британия проиграла несколько сражений в Северной Америке, а крупнейшее поражение потерпела в 1756, и случилось оно на море. Весь предшествующий год Франция накапливала в портах Ла-Манша огромные силы вторжения численностью сто тысяч человек, предназначенные, как полагали британцы, для Канады или для самой Англии. В Тулоне Франция также собирала военный флот, явно угрожавший стратегической средиземноморской военно-морской базе Британии на Менорке. В марте Ньюкасл приказал небольшому флоту из недоукомплектованных и нуждавшихся в ремонте кораблей под командованием адмирала Джона Бинга, человека, не имевшего до сих пор случая доказать свою храбрость, направиться на британскую базу в Гибралтаре и, в зависимости от действий французского флота, либо следовать оттуда в Канаду, либо выступить на защиту крепости Сан-Фелипе на острове Менорка. Достигнув в начале мая Гибралтара, Бинг узнал, что французы уже высадились на острове и осадили крепость. Не задержавшись для ремонта и пополнения запасов, он поспешил к острову, без сомнения подгоняемый мыслью, что без внешней помощи осажденные всегда рано или поздно принуждены бывают сдаться. После поражений в Америке Ньюкасл и его министры понимали, что поражения в Европейских водах их правительство не переживет. Еще до получения известий об исходе дела в Средиземном море политики начали искать, на кого можно было бы свалить поражение. Бинг встретил французский флот у берегов Менорки 20 мая 1756 года, всего два дня спустя после объявления Британией войны. В столкновении с лучше обеспеченным личным составом и лучше вооруженным флотом под командованием маркиза Ла Галиссоньера половина кораблей Бинга получила серьезные повреждения, в то время как кораблям противника в ходе четырехчасового боя был нанесен лишь незначительный ущерб. На счастье англичан, Ла Галиссоньер вышел из боя, так что Бингу все-таки удалось защитить осажденные на острове части. Но вместо того, чтобы дожидаться подкрепления, Бинг через четыре дня решил возвращаться в Гибралтар, тем самым предрешив судьбу британского гарнизона, который в конце концов сдался с честью. Виновник был очевиден.

Пока весть о позоре Бинга и, соответственно, кабинета Ньюкасла распространялась по Британии, карьера Паскаля шла в гору. 13 июля 1756 года его произвели на Roebuck в первые лейтенанты. 6 декабря он покинул Roebuck, чтобы занять с 7 января 1757 года должность первого лейтенанта на корабле четвертого ранга Preston. 50-пушечным кораблем четвертого ранга Preston с экипажем от 300 до 350 человек командовал капитан Джон Эванс. Эквиано покинул Roebuck 14 декабря 1756 года «по личной просьбе». С 12 по 21 января 1757 года их с Бейкером отправили в Плимут на восьмиггушечный шлюп Savage с экипажем из восьмидесяти человек под началом коммандера Джозефа Пейтона. Эквиано был записан как «Густа Вустер» (Gusta Worcester). Матросов часто одалживали на короткое время на другие корабли. В Портсмут Эквиано прибыл «как раз, когда судили адмирала Бинга (которого я несколько раз видел во время процесса)» (103), судебное разбирательство продлилось с 27 декабря 1756 до 27 января 1757 года. Доставленный в Англию под стражей и обвиненный в трусости, самоуправстве и небрежении служебными обязанностями, Бинг был признан виновным только в последнем. Король Георг II отказал в помиловании, и 14 марта 1757 года расстрельная команда привела приговор в исполнение на шканцах 74-пушечного корабля третьего ранга Monarch (бывшего французского Monarque, захваченного в предыдущую войну). Негодование значительной части британского общества вызывали и Бинг, и правительство, которое, по общему убеждению, сделало его козлом отпущения за собственную неспособность к решительным военным действиям.

Как и ожидалось, дело Бинга еще до исполнения смертного приговора привело к отставке Ньюкасла с поста премьер-министра и, в конечном счете, к пересмотру британской внутренней политики, что сильно повлияло на ход войны и морскую судьбу Эквиано. В восемнадцатом веке монархия оставалась достаточно сильна, чтобы никакая политическая администрация не могла долго выживать без полноценной королевской поддержки. Хотя при неписанной британской конституции должность премьер-министра не являлась официальной, самыми сильными и успешными оказывались кабинеты, возглавляемые влиятельной фигурой, которая проводила одобряемую монархом стратегию и обладала достаточным политическим весом, чтобы принудить парламент, особенно палату общин, к необходимым для осуществления этой стратегии действиям. Самыми эффективными оказывались премьер-министры, состоявшие, в отличие от герцога Ньюкасла, в палате общин и обладавшие, в отличие от Генри Фокса, хорошими ораторскими навыками.

Человеком, лучше прочих отвечавшим этим требованиям, в 1756 году оказался Уильям Питт, «Великий общинник»[106], решительный человек с огромными амбициями и выдающейся самоуверенностью. Его сын Уильям, известный как Питт Младший, был премьер-министром в то время, когда Эквиано работал над автобиографией. Два препятствия стояли на пути Великого общинника: он отказывался служить вместе с Ньюкаслом, и его не выносил король. На протяжении многих лет Питт оставался великим аутсайдером, возглавляя оппозицию, критикующую членов кабинета Ньюкасла и их действия. Король невзлюбил Питта за то, что его поддерживала фракция Лестер-хауса, группа членов парламента, отстаивавших интересы внука и престолонаследника Георга, тогда еще подростка и будущего короля Георга III, жившего с матерью в Лестер-Хаусе[107]. К концу года позиции Ньюкасла пошатнулись, и 11 ноября 1756 года он оставил должность. Не имея особого выбора, король вынужден был просить Питта сформировать кабинет, в котором сам он получил должность государственного секретаря Южного департамента[108]. Питт обещал усерднее заниматься развитием армии и флота и превратить Северную Америку в главный театр военных действий. Хотя Питт осуждал политику Ньюкасла по финансированию иностранных армий, он обещал продолжить финансирование союзнических сил, защищавших британские интересы в Европе, особенно любимую родину короля, курфюршество Брауншвейг-Люнебург.[109]Для обороны же Британии он предложил организовать милицию в составе тридцати двух тысяч человек, набранных и базировавшхся в графствах. Едва Питт приступил к выполнению своего плана, как допустил ошибку, давшую Георгу II долгожданный повод, чтобы избавиться от него: Питт попросил проявить милосердие к Бингу. В апреле 1757 года король распустил кабинет Питта.

В течение трех месяцев неразберихи, пока политики маневрировали в борьбе за власть, а война продолжалась своим чередом, Георг II так и не смог найти альтернативу кабинету Питта. Неохотно признав, что причиной политического кризиса были скорее персоны, нежели их действия, в конце июня король, Ньюкасл и Питт договорились о формировании кабинета Питта-Ньюкасла, в котором на Питта в качестве государственного секретаря Южного департамента возлагалось политическое руководство, а на Ньюкасла – ответственность за финансы на его прежней должности первого лорда казначейства. Результатом соглашения стал наиболее успешный кабинет министров военного времени в истории Британии и один из счастливейших периодов в жизни Эквиано.

Средиземноморье в восемнадцатом веке

Но в конце 1757 года война все еще складывалась для Британии крайне неудачно. С 7 января по 10 ноября 1757 года Паскаль в сопровождении своего слуги Бейкера и капитанского слуги «Густава Вавасы» нес службу на Preston в должности первого лейтенанта.[110] Затем он перешел под начало капитана Уильяма Пастона на Jason, недоукомплектованный 44-пушечный корабль пятого ранга, имевший около восьмидесяти человек личного состава вместо полагавшихся по штатному расписанию двухсот. Там он прослужил до 27 декабря 1757 года.[111] Самой значительной миссией Preston стала доставка обесчещенного герцога Камберлендского из Голландии обратно в Англию. В июле этого года Георг II послал своего сына командовать защищавшей электорат ганноверской армией. Вскоре его атаковали превосходящие силы французов, заперев между реками Аллер и Эльба близ Хастенбека и не оставив никакой возможности выскользнуть и пробиться к морю, чтобы получить поддержку от британского флота. 8 сентября Камберленд сдался французскому командующему Луи Франсуа Арману дю Плесси, захватившему годом ранее Менорку. Согласно Цевенской конвенции, германские части были удалены от Ганновера и заменены на французскую оккупационную армию. По возвращении в Лондон король публично осудил его действия, и униженный Камберленд вынужден был 15 октября подать в отставку из армии.

Подобно Камберленду, потерпевшему сокрушительное поражение при Хастенбеке и не сумевшему пробиться к побережью, новый кабинет Питта-Ньюкасла с надеждой смотрел в сторону моря, ожидая в этой стихии возвращения британской военной удачи. Гордостью растущего флота Питта был Royal George, стопушечный корабль первого ранга, десять лет строившийся на верфи в Вулвиче и 18 февраля 1756 года наконец спущенный на воду. 27 декабря 1757 года Паскаль появился на Royal George в должности шестого лейтенанта. В качестве его слуги 12 января 1758 году в список личного состава был включен «Густав Вассер». Для Паскаля превращения из первого лейтенанта в шестого не стало понижением – в действительности его повысили от самого старшего лейтенанта гораздо меньшего корабля до лейтенанта низшего ранга, но на самом большом корабле королевского флота.[112] Каждому кораблю первого и второго рангов полагалось по шесть лейтенантов. Разница в размерах между старым и новым кораблями ошеломила Эквиано: «Royal George оказался самым большим кораблем, какой мне приходилось видеть, и я был поражен количеством самых разных людей на нем – мужчин, женщин и детей, а также размером пушек, многие из которых были бронзовые, прежде мне не встречавшиеся[113]. На корабле также имелись склады и магазины разнообразных товаров, и продавцы выкрикивали названия своего добра, будто расположились на торговой улице. Корабль показался мне маленьким миром». При штатном расписании в 880 человек на Royal George во время стоянки в своем порту нередко собиралось более тысячи человек, включая торговцев и поставщиков товаров. Помимо этого, на кораблях часто держали скот, обеспечивавший команду свежей пищей в порту и в море. Когда в августе 1782 году Royal George затонул во время ремонта в Спитхеде, погибло более 800 из находившихся на нем 1100 человек, включая красного адмирала[114] Ричарда Кемпенфельта. Около половины жертв составили женщины и дети, посетившие корабль, чтобы повидаться со своими мужьями и отцами перед долгим плаванием. В восемнадцатом веке большинство людей, включая Эквиано и подавляющую часть других моряков, не умели плавать.

Эквиано едва не упустил возможность присоединиться к Паскалю на Royal George. Паскаль решил было оставить его с Бейкером на Preston, где ему предстояло также выучиться играть на валторне, но «корабль собирался плыть в Турцию, а я не мог и думать о том, чтобы расстаться с хозяином, к которому сильно привязался, и сказал, что если он покинет меня, то разобьет мне сердце». Новое расставание омрачило удовольствие от участия в жизни «маленького мира» на Royal George: «Я снова оказался без друга, ведь со мной не было больше милого товарища Дика» (106).

Но мысли о Дике Бейкере быстро вытеснились новой надеждой, «что вскоре… представится случай побывать в морском сражении» (107). Это сражение окажется первой крупной победой Британии в войне и ее поворотным пунктом. 27 января 1758 года Паскаль и его слуга «Густав Вассер» вместе с остальной командой Royal George перешли на Namur, 90-пушечный корабль второго ранга с командой в 750–780 человек, снаряжавшийся в Спитхеде в качестве флагмана вице-адмирала Эдварда Боскауэна.[115] Прозванный Старым храбрецом[116], Боскауэн стал одним из самых именитых флотских командиров благодаря действиям в Вест-Индии при взятии Порто-Белло (1739) и осаде Картахены (1741) в ходе последней войны. Namur возглавлял флот, состоявший из двадцати трех военных кораблей и шестнадцати судов меньшего размера, несших команду, моряков и солдат общим числом четырнадцать тысяч человек, а также около двух тысяч пушек. Люди и снаряжение были собраны для осады города-крепости Луисбурга, закрывавшего вход в устье реки Святого Лаврентия, то есть водный путь в города французской колонии Канада – Квебек и Монреаль. Морские силы Боскауэна дополнялись приблизительно тринадцатью тысячами британских и колониальных солдат под командованием майора-генерала Джеффри Эмхерста и бригадного генерала Джеймса Вольфа. Луисбург имел не только стратегическое, но и психологическое значение: годом ранее Британии не удалось взять эту крепость. В 1758 году проход в Канаду прикрывали почти шесть тысяч солдат и одиннадцать французских военных кораблей, включая пять линейных, расположившихся в защищенной гавани. Военное преимущество Британии оказалось даже больше, чем следует из цифр. Из-за недавнего неурожая защитники были обеспечены хуже, чем при предыдущей осаде, после которой французское правительство решило сконцентрировать силы в Европе. Ни на какую помощь извне осажденным рассчитывать не приходилось.

Отплыв из Англии в конце февраля в сопровождении направлявшегося в Индию флота под командованием адмирала сэра Сэмюэла Корниша на Lenox[117], армада Боскауэна прибыла в Галифакс в Новой Шотландии только во вторую неделю мая. Противные ветра отогнали ее к Тенерифе, крупнейшему из Канарских островов, где Эквиано был поражен «знаменитым пиком необычайной высоты, формой напоминающим сахарную голову» (107). После ремонта, пополнения запасов и соединения в Галифаксе с колониальными отрядами флот Боскауэна достиг 2 июня Луисбурга, чтобы одновременно приступить к наземной операции и атаке с моря.

Как и следовало бы ожидать от мальчишки на пороге отрочества, Эквиано больше волновало само зрелище сражения, нежели его значение – как своей необычайностью, так и примечательными деталями. В связи с тем, что «хозяин следил за высадкой, так что мне мало что удалось увидеть из сражения. При нашем появлении французы выступили на берег и довольно долго препятствовали нам, но наконец их выбили из траншей, и высадка была успешно завершена. Наши отряды преследовали их до самого Луисбурга. В сражении погибло много людей с обеих сторон». Эквиано поразил случай с лейтенантом, которому прострелило щеку в тот момент, когда он отдавал приказ. Такими же «примечательными» он нашел гибель и надругательство над телом союзника французов из племени микмак: «В тот же день я держал в руке скальп индейского вождя, убитого в схватке. Скальп снял солдат шотландского Хайлендского полка. Я видел также украшения вождя, весьма затейливые и сделанные из перьев».[118]Рассказывая об этом в 1789 году, Эквиано, видимо, полагал, что читатели не нуждаются в особом разъяснении этой варварской процедуры, так невозмутимо отмеченной мальчиком в 1758 году. (108)

Хотя французы отважно противостояли десанту и осаде в течение шести недель, они должны были с самого начала понимать, что обречены на поражение. Формально осада началась 8 июня, как только британцы приступили к высадке. Они вырыли траншею параллельно крепостной стене и еще одну в направлении крепости, называемую сапой, затем новую траншею и еще одну сапу и следующую траншею, продвигая людей и артиллерию по траншеям и сапам до тех пор, пока не добрались до стен города. Британские бомбы и каркасы (мортирные и зажигательные снаряды) вскоре начали взрываться в пределах городских стен. В то же время артиллерия и мортиры, вытащенные на берег, обстреливали французские корабли, оказавшиеся в гавани под перекрестным огнем, поскольку к обстрелу присоединились британские корабли на рейде. В ночь на 25 июля, под покровом густого тумана, «около пятидесяти шлюпок с английских кораблей под командой Джорджа Бальфура, капитана брандера АХпа, и мистера Лафорея, другого младшего капитана, атаковали и захватили два последних французских корабля, остававшихся в гавани. Они сожгли 70-пушечный корабль и увели 64-пушечный под названием Bienfaisant» (110). (Бальфур и Лафорей были коммандерами, но не пост-капитанами; Эквиано следует здесь традиции называть «капитаном» командира корабля любого размера). Bienfaisant был флагманом французской эскадры. 26 июля губернатор Луисбурга Огюстэн, шевалье де Дрюкур, сдался:

Наконец Луисбург пал, и английские военные корабли вошли в городскую гавань, чему я был очень рад, потому что мог теперь свободнее распоряжаться собою и часто сходил на берег. Когда корабли собрались в гавани, прошел самый великолепный морской парад, какой я когда-либо наблюдал. Все адмиралы и капитаны военных кораблей, одетые в парадные мундиры, выстроились на своих баркасах, богато украшенных вымпелами, рядом с Namur. Баркас вице-адмирала направился к берегу, а за ним последовали офицеры в порядке старшинства, чтобы, как полагаю, принять сдачу города и форта. Через некоторое время французский губернатор с женой, а также другие высокопоставленные лица, прибыли на борт нашего корабля, где был дан обед. По этому случаю корабли украсились разнообразными флагами от верхушки стеньги брамселя до палубы, а пушечная пальба довершила этот поистине великолепный спектакль. (110)

Рассказ Эквиано о славной победе, увиденной глазами нижнего чина, полностью соответствует историческим данным, но читается, как исторический роман, в котором знаменитости участвуют в жизни обыкновенных людей. Например, во время перехода через Атлантику «на нашем корабле находился доблестный генерал Вольф, [который] часто оказывал мне, как и другим мальчикам, знаки внимания и даже спас однажды от порки за драку с молодым джентльменом». Эквиано подтверждает общее мнение о Вольфе как о человеке, «чья приветливость снискала ему всеобщие любовь и уважение» (108). Эквиано смягчает черты человека, знакомого читателям в 1789 году как героическая личность, чью смерть 13 сентября 1759 года в битве на полях Авраама в ходе успешного штурма Квебека запечатлел на холсте в 1770 году Бенджамин Уэст. При этом косвенным образом Эквиано возвышает и себя. В восемнадцатом веке нарушение социальных границ почиталось неподобающим поведением. Джентльмен не стал бы вызывать на дуэль рабочего, поскольку навлек бы этим презрение окружающих. Точно так же и наказание должно было соответствовать социальному статусу провинившегося. Выпороть могли обычного нарушителя порядка, но не джентльмена. Спасение Эквиано от порки свидетельствует не только о доброте Вольфа, но и о подразумеваемом статусе Эквиано. Сходным образом, описание встречи с Джорджем Бальфуром, в 1789 году уже отставным адмиралом и одним из морских героев луисбургской виктории, больше выявляет собственную значимость Эквиано, чем Бальфура, «который приметил меня и так полюбил, что не раз просил хозяина отдать ему, но тот не захотел со мной расстаться, а меня никакие соображения не заставили бы покинуть его» (110).

В следующий раз Эквиано доведется увидеть крупное сражение только в августе 1759 года. Обратное плавание через Атлантику зимой 1758-59 проходило без каких-либо событий до тех пор, пока однажды ночью, уже вблизи английского берега, они не заметили «семь парусов больших военных кораблей», сначала ошибочно принятых за британские. В ночной неразберихе команда Namur все же сумела изготовиться к бою, хотя большинство пушечных портов «было задраено, так что ни единое орудие на борту не было готово к выстрелу ни по одному из французских кораблей» (111). К счастью, французам не удалось воспользоваться преимуществом, и единственным пострадавшим оказался «английский ост-индский корабль», купеческое судно, торговавшее в Азии, ранее захваченное французами и теперь отобранное обратно. Только позднее Эквиано узнал, что это мог быть французский флот под командованием адмирала Юбера Конфлана, которому 20–22 ноября в заливе Киберон в устье Луары на северо-западе Франции нанесет решающее поражение адмирал Эдвард Хоук.

Весной 1759 года Эквиано снова вышел в море на Namur, отправленном в Гибралтар, чтобы патрулировать Средиземное море и удерживать базировавшийся в Тулоне французский флот от прорыва через пролив к крупному соединению кораблей, который готовили на атлантическом побережье в Бресте для вторжения в Англию. Одной августовской ночью французскому средиземному флоту чуть было не удалось проскочить не замеченным, войдя в Гибралтарский пролив, пока английские корабли занимались

пополнением воды и прочими необходимыми работами. И вот при таком-то состоянии флота, в один из дней, когда адмирал с большинством старших офицеров и многие люди из экипажей находились на берегу, около семи часов вечера поступил сигнал тревоги с фрегатов, специально отряженных следить за противником. Поднялся крик, что французский флот выскользнул и как раз проходит через пролив. Адмирал немедленно вернулся на борт с несколькими офицерами, и невозможно описать шум, хаос и сумятицу, охватившие весь флот, когда спешно поднимали паруса и травили канаты, а множество людей и шлюпок остались из-за неразберихи на берегу. У нас на борту оказались два капитана с других кораблей, в спешке вышедших в море с нами, предоставив своим кораблям идти следом. Мы осветили корабль сигнальными огнями от планширей до стеньги фок-мачты и разослали всех своих лейтенантов по кораблям, чтобы те не ждали капитанов, но крепили паруса, вытравливали якорные канаты[119] и следовали за нами. В этой суматошной подготовке к сражению мы вышли в темноте в море и устремились в погоню за французским флотом… Французские корабли настолько опередили нас, что их не удавалось нагнать в течение всей ночи, но при дневном свете мы различили семь парусов, шедших в боевом порядке в нескольких милях впереди. Мы начали преследование и нагнали их к пяти часам вечера, и, хотя весь наш средиземноморский флот насчитывал пятнадцать больших кораблей, наш отважный адмирал вступил в бой, имея при себе лишь семь, так что сражение вышло равным. Мы прошли вдоль всей вражеской линии, чтобы добраться до командора монсеньора Ла Клю, находившегося на Ocean, 84-пушечном корабле. На проходе они начали стрелять, по три разом, и так продолжалось некоторое время. Несмотря на это, к моему удивлению, наш адмирал не сделал ни единого выстрела, но велел всем лечь на палубу и лежать, пока мы не подобрались поближе к шедшему первым Ocean, и только тогда прозвучал приказ произвести залп всеми тремя палубами одновременно.

Сражение разгорелось со страшной яростью с обеих сторон, Ocean немедленно ответил на наш огонь, и перестрелка продолжилась. За это время я чуть не оглох от грохота больших пушек, чье страшное содержимое отправило многих из моих товарищей в мрачную вечность. Наконец французская линия была полностью разорвана, и мы одержали победу, ознаменованную шумным ликованием и громогласным «хуза!»[120]. Мы захватили три приза: 64-пушечный La Modeste и 74-пушечные Temeraire и Centaur. Остальные французские корабли унеслись на всех парусах, какие только успели поставить. Наш корабль очень пострадал и совершенно утратил способность преследовать врага, так что адмирал без промедления покинул его на единственной оставшейся шлюпке, да и то поврежденной, и перешел на Newark, на котором в сопровождении нескольких кораблей устремился за французами. Ocean и еще один крупный французский корабль под названием Redoubtable, которым удалось ускользнуть, выбросились на берег на мысе Логас на португальском берегу, и французский адмирал с частью команды сошел на берег. Обнаружив, что корабли невозможно стащить с суши, мы подожгли их. Около полуночи Ocean на моих глазах с чудовищным грохотом взлетел на воздух. Никогда я не видел столь ужасающей картины. На целую минуту ночная тьма на значительном пространстве обратилась в день вследствие яркого пламени, сопровождаемого шумом сильнее и страшнее грома, который, казалось, поколебал каждую частичку воздуха вокруг нас. (121)

Победа Боскауэна над адмиралом де ла Клю-Сабраном 17–19 августа 1759 года в заливе Лагуш похоронила надежды французов на объединение двух флотов – средиземноморского из Тулона и атлантического из Бреста – для подготовки вторжения в Шотландию, которое планировал Мориц Саксонский, главный маршал Франции. Триумф в заливе Лагуш наряду с победой адмирала Хоука в заливе Киберон несколькими месяцами позднее лишили Франции каких бы то ни было возможностей для вторжения на Британию или для защиты Канады. Заливы Лагуш и Киберон знаменовали величайшие морские успехи Британии в этот судьбоносный 1759 год, когда победа следовала за победой. По-видимому, Эквиано потому так подробно описывает преследование от Гибралтара и сражение в заливе Лагуш (указывая его в ошибочном написании)[121], что они напоминают о величайшем триумфе Британии, и потому что это было первым сражением, в котором он принимал непосредственное участие:

Пост мой во время сражения находился на средней палубе, где мы с другим мальчиком подносили порох к кормовой пушке и где я стал свидетелем ужасной судьбы многих своих товарищей, которых в мгновение ока разрывало на куски и отправляло в вечность. Мне посчастливилось выйти из сражения невредимым, хотя ядра и щепа густо летали кругом во все время боя. В конце его хозяин мой был ранен, и я видел, как его несли вниз к врачу, но, хотя очень беспокоился и хотел помочь, не посмел покинуть пост. Здесь мы с напарником (по подноске пороха) в течение более получаса подвергались огромному риску, поскольку корабль мог взорваться. Дело в том, что зарядные картузы, которые мы доставали из ящиков, часто оказывались прорваны, так что порох рассыпался по всей палубе и даже рядом с фитильными бадьями, воды из которых едва ли хватило бы залить вспыхнувший порох.

Вследствие нашего занятия мы также подвергались большой опасности от вражеских выстрелов, поскольку приходилось перебегать за порохом из одного конца корабля в другой, и я ожидал, что любая минута окажется для меня последней, особенно видя, как густо лежат кругом наши убитые. Сперва я подумал, что безопаснее дождаться, пока французы не разрядят свой борт, и сбегать за порохом в то время, как они перезаряжают орудия, но быстро понял, что такая осторожность не имеет никакого смысла. (124)

В орудийной прислуге, обычно состоявшей из шести человек, мальчики исправляли должность «пороховых обезьянок», разнося по трем орудийным палубам крупного военного корабля порох, который хранился глубоко в трюме для уменьшения риска воспламенения от вражеского огня. По той же причине переносить за раз позволялось лишь такое количество пороха, какое можно было использовать быстро. В парусную эпоху деревянным судам постоянно угрожал огонь. Несчастные случаи представляли не меньшую опасность, чем действия врага и, по-видимому, уничтожили немало кораблей. Превосходство британского флота прежде всего определялось большей скорострельностью корабельных пушек. В ходе боя орудийной команде нужно было быстро заряжать, прицеливаться и стрелять. Одновременно приходилось беречься от встречного огня и смертоносных шрапнелеподобных щепок, образующихся при попадании ядер в орудийную палубу. Также надо было предвидеть последствия собственных действий. Для выстрела надлежало поджечь фитиль тлеющим трутом, который держали рядом в бадье с водой. В горячке боя всегда существовала угроза взрыва пороха, просыпанного рядом с постоянным источником огня.

После основательного ремонта и пополнения припасов победоносный Namur вернулся в Англию, ведя за собой взятые призы. А еще 21 августа Боскауэн произвел оправившегося от ран Паскаля в коммандеры и «назначил капитаном брандера Altna, на который мы перешли с Namur прямо в море». Брандеры, как сообщает современник Эквиано, предназначены для того, чтобы поджигать корабль или корабли вражеской линии и прочие суда, и несут 8 пушек и 45 человек команды; с обоих бортов устроены порты, открывающиеся не кверху, как обычно, а книзу, а нижние реи снабжены зацепами или крючьями; их заполняют горючими материалами разного вида, к которым прокладывают горючую дорожку из пороха, и, когда флот находится с наветренной стороны от противника, командующий подает сигнал пускать брандер, а линейным кораблям – прикрывать его, т. е. держаться между ним и целью; и в то же время брандер покидает весь экипаж, кроме капитана и шлюпочной команды, и еще человека у штурвала, для которого отбирается отменный пловец: едва брандер приблизится к цели на нужное расстояние, прикрывающий корабль резко набирает ход, а затем ставит топсель грота против ветра[122] и ложится в дрейф, в то время как рулевой дает брандеру нужный курс и прыгает за борт, откуда его забирают на шлюпку; капитан же, покидая корабль, запаливает фитилем пороховую дорожку, брандер загорается и, наталкиваясь на неприятеля и сцепляясь с его такелажем, поджигает его; а когда прогорают веревки, удерживающие крышки портов, огонь вырывается из них потоком; а прикрывающий корабль поднимает шлюпку на борт и возвращается на свое место в строю. Если же неприятель застигнет члена брандерной команды за прокладкой пороховой дорожки, то он обычно бывает повешен на рее.[123]

Ætna, переделанная в брандер из бывшего купеческого судна Charlotte, была крупнее обычного специально построенного брандера, описанного Уильямом Спейвенсом. Когда Паскаль принял под свое начало тот самый восьмипушечный брандер, которым во время осады Луисбурга годом ранее командовал Бальфур, численность команды составляла 55 человек. При Бальфуре между мартом 1757 и январем 1758 годов она насчитывала от 80 до 120 человек. Одним из двух слуг Паскаля на Ætna значился «Густав Васан», другим – Джеймс Уильямс.[124] На деле, однако, Эквиано стал «стюардом при капитане и был совершенно доволен своим положением: на борту все ко мне относились очень хорошо» (128). Поскольку таким небольшим кораблям, как Ætna, не полагались казначеи, Паскалю самому приходилось выполнять его функции. По-видимому, Эквиано как неофициальный стюард Паскаля мог в дополнение к обычным обязанностям по обслуживанию хозяина делать еще и то, чем на большом корабле занимался стюард казначея: помогать в распределении провизии и вести подобие казначейской книги, ежемесячного реестра продуктов, потребляемых членами команды, питавшейся поартельно – группами из четыре или шесть человек. «Стюард, – пишет Спейвенс, – ежемесячно наново распределяет людей по артелям, так что они могут менять своих соартелыциков так часто, как того пожелают; и, отпуская говядину или свинину, может выдавать мясо на день вперед или за прошлый день, чтобы всякому выпадала равная возможность его получить».[125] Не удивительно поэтому, что naÆtna к стюарду Эквиано «все относились очень хорошо».

Осень и зиму 1760-61 годов Эквиано снова провел в Англии. Пополнив запасы в Портсмуте, Ætna перешла на стоянку в Спитхед на фоне слухов о том, что ее могут включить в большой флот, «который собирали для похода на Гавану», столицу испанской колонии Куба, хотя война между Британией и Испанией начнется только в следующем году (129). Как и прочие корабли королевского флота, Ætna проводила в море меньше половины времени. В таких гаванях, как Портсмут, корабль оставался относительно недолго, пока его ремонтировали, чистили и заново снаряжали. Большую же часть времени нахождения «в порту» корабль на самом деле стоял на рейде или в защищенном месте неподалеку от основной гавани, где имелась удобная якорная стоянка вроде Спитхеда у Портсмута или Нора в устье Темзы. Какова бы ни была истинная миссия собиравшегося флота, она была прервана 25 октября 1760 года кончиной короля Георга II и вступлением на трон его совершенно неопытного внука, двадцатидвухлетнего Георга III. Его отец Фредерик Луис, принц Уэльский, скончался еще в 1751 году. Под влиянием графа Бьюта, своего бывшего наставника, новый король испытывал серьезные сомнения в целесообразности продолжения войны, разделяемые и Ньюкаслом. Пока британцы гадали, как изменения в верхах повлияют на состав кабинета министров и ход войны, Ætna стояла в Каусе на острове Уайт в ожидании назначения.

Оно последовало в марте, когда брандер присоединился к флоту, направлявшемуся для захвата хорошо укрепленного острова Бель-Иль-ан-Мер у входа в Киберонскую бухту. Питт преодолел сопротивление короля, Бьюта и Ньюкасла своей стратегии, и намеревался захватить остров для того, чтобы британцы могли контролировать французский берег, тем самым заставив французов отвлечь часть армии от действий против союзников Британии на континенте. Бель-Иль-ан-Мер рассматривался еще и как важный предмет торга на неминуемых мирных переговорах, к которым Франция стремилась с самого начала войны. Военно-морскими силами командовал капитан Огастес Кеппель, принявший временный титул командора, дававшийся пост-капитану на период выполнения обязанностей контр-адмирала, то есть командующего частью эскадры. Британскими наземными силами командовал генерал Стадхольм Ходжсон. Осада цитадели Бель-Иля, которую оборонял генерал шевалье де Сен-Круа, продолжалась с 7 апреля по 8 июня. Паскаль участвовал в организации первой высадки 8 апреля, окончившейся неудачей ввиду очень сильного сопротивления, при этом погиб его лейтенант, Айзек Льюис[126]. Две недели спустя британцам удалось вытеснить французов с береговых батарей и загнать в цитадель. Как и под Луисбургом, «хозяину поручили следить за выгрузкой материалов, необходимых для осуществления осады, и на этой службе я часто сопровождал его» (136).

После начала осады, когда британские батареи подавили орудия цитадели, морякам оставалось лишь дожидаться неизбежного исхода. Теперь у Эквиано появилась возможность вернуться к роли наблюдателя, по-видимому, выпадавшей ему во время Семилетней войны много чаще, нежели роль действующего лица, правда на этот раз любопытство едва не стоило ему жизни. Желая

взглянуть, как заряжают мортиры и выпускают из них снаряды, и я подобрался к английской батарее, установленной буквально в нескольких ярдах от стен крепости. И верно, удалось подробно рассмотреть все операции, причем не без значительного риска как от английских снарядов, вылетавших, когда я был там, так и от французских. Один из самых крупных упал в девяти или десяти ярдах от меня; рядом находился одинокий камень размером с огромную бочку, и я мгновенно бросился под его защиту, чтобы укрыться от ярости снаряда… Осознав, в какой опасной ситуации нахожусь, я попытался вернуться самым коротким путем и оказался, таким образом, между английскими и французскими постами… Тут я заметил неподалеку французского жеребца, принадлежавшего кому-то из местных жителей, и решил воспользоваться им, чтобы поскорее выбраться. Из имевшейся с собой веревки я сладил подобие уздечки и набросил ему на шею. Покорное животное спокойно позволило взнуздать себя и сесть верхом. Оказавшись на коне, я принялся шлепать и бить его каблуками, применяя все средства, чтобы заставить двигаться быстрее, но без особого успеха: мне никак не удавалось заставить его перейти на бег. Пока я тащился таким образом, все еще на расстоянии выстрела от противника, мне повстречался слуга, хорошо сидевший на английской лошади. Я остановился и, чуть не плача, объяснил свое положение, умоляя помочь, что он и исполнил весьма действенно: большим хлыстом он принялся так настегивать моего коня, что тот сорвался с места и устремился на полном скаку по направлению к морю, в то время как я оказался совершенно не в состоянии сдерживать или направлять его. Так я скакал, пока не добрался до крутого скалистого склона. Мне никак не удавалось остановиться, и мной овладели дурные предчувствия незавидности своей судьбы в случае, если бы конь ринулся вниз по склону, что он, по-видимому, и намеревался сделать. Поэтому я почел за лучшее сброситься с коня, что и исполнил незамедлительно с большим проворством и, к счастью, остался невредим. Оказавшись в безопасности, я поспешил кратчайшим путем на корабль, пообещав себе, что никогда более не стану так безрассудно торопиться. (136)

Еще до капитуляции защитников Бель-Иля борьба за контроль над Атлантикой и, следовательно, над североамериканскими колониями была окончена. Британская блокада французских морских портов серьезно ограничила свободу действий французов в море. С июля 1761 по февраль 1762 тодаАХпа участвовала в патрулировании Баскского рейда между островами Ре и (Элерон у входа на французскую морскую базу Рошфор, следя, чтобы французский флот не вырвался. Последним военным действием, свидетелем которого довелось стать Эквиано, оказалась неудачная атака французских бомбических кораблей и брандеров на британцев.

Пользуясь отсутствием Питта с октября 1761 года, сторонники заключения мира в кабинете, возглавляемом теперь Бьютом, вели с Францией активные переговоры. Хотя Парижский мир, признавший большую часть территориальных приобретений Британии за счет Франции, был подписан только 10 февраля 1763 года, к концу осени 1762 года скорый конец Семилетней войны стал уже очевиден. Все начинали думать о будущем:

Подойдя к Портсмуту, мы вошли в гавань, где оставались до конца ноября, когда пошли разговоры о мире, и, к огромной нашей радости, в начале декабря нам велено было следовать в Лондон для расчета. Мы встретили новость громким «хуза!» и всевозможными проявлениями восторга, весь корабль охватило веселье. Я тоже не остался в стороне от всеобщего ликования по такому случаю. Я не думал ни о чем, кроме того, что обрету свободу, стану работать сам на себя… и сердце трепетало от мечтаний о том долгожданном времени, когда обрету свободу. Потому что хотя хозяин никогда мне ее не обещал, но все говорили, что он не вправе меня удерживать, и он всегда обращался со мной чрезвычайно благосклонно, питая безграничное доверие, даже пекся о моей нравственности, не позволяя лгать и обманывать, объяснив однажды последствия этого, а именно: если я так поступлю, Господь не станет любить меня. Так что, зная его доброе отношение, никогда я в мечтах о свободе не допускал, что он вздумает удерживать меня долее, чем я бы того пожелал. (140)

У Паскаля, однако, были иные планы.

Глава четвертая

В свободе отказано

Большие надежды, которые питал Эквиано на исходе Семилетней войны, были небезосновательны. К концу 1762 года он почти половину жизни провел на кораблях королевского флота, где его статус раба успешно скрывался, так что нетрудно понять, почему он мог воспринимать его как чисто номинальный. Свобода его передвижения ограничивалась не более, чем для прочих офицерских слуг, являвшихся юридически нижестоящими, но не рабами. В отличие от большинства рабов, Эквиано подолгу пребывал вне поля зрения хозяина: месяцами – на Гернси, неделями – при откомандировании на другие кораблях, сутками и часами – во время военных действий. Паскаль даже намеревался отослать его более чем на год на корабле Preston в Средиземное море вместе с Ричардом Бейкером. Эквиано постоянно сохранял с Паскалем связь, имевшую квазисемейную природу, основанную на верности и чувстве близости к Паскалю, Бейкеру и товарищам по экипажу. Будучи рабом, Эквиано на службе у Паскаля не получал жалованья, но он не получал бы его и слугой флотского офицера. Денежное довольствие на содержание слуг выдавалось офицерам, но не самим слугам. В судовых платежных ведомостях не отражено никаких различий между Эквиано и Бейкером, хотя на борту корабля, где Эквиано числился слугой капитана, а Бейкер – лейтенанта, первый имел, вероятно, более высокий социальный статус. К концу 1762 года он достиг звания рядового матроса, тогда как Бейкер, умерший несколькими годами ранее примерно в этом возрасте, к тому времени еще оставался в услужении капитана (лейтенанта).

Связь Эквиано с Бейкером явилась прообразом отношений, которые будут складываться у него на военных кораблях. Жизнь его протекала в «маленьком мире» (106) военно-морского флота, где, перефразируя Мартина Лютера Кинга мл., личные качества значили больше, чем цвет кожи.[127] Ни разу в подробном повествовании о флотском опыте он не выставляет себя жертвой того, что мы назвали бы сегодня расовыми предрассудками. Замкнутый деревянный мирок британского королевского флота и торговых кораблей представляется почти утопическим микрокосмом, альтернативным зараженному рабством большому миру. Его воспоминания о событиях и обстоятельствах тридцатилетней давности потому так замечательно точны и подробны, что в своем морском опыте он видел эталон отношений между европейцами и африканцами. Условия морской жизни позволили преодолеть ограничения того, что мы зовем расой.

В эти проведенные с Паскалем годы Эквиано не часто приходилось вспоминать о своей внешности и о прошлом, и всякий раз всё с меньшим ощущением неловкости и чужеродности. Уже в начале 1755 года он стремительно перенимает английские нормы поведения и внешнего вида:

Теперь, оказавшись среди людей, не украшавших лиц шрамами, как принято у некоторых африканских народов, среди которых мне довелось пожить, я был очень доволен тем, что в бытность там не позволил разукрасить себя сходным образом.

По прибытии на Гернси хозяин поместил меня у одного из своих помощников, жившего там с женой и всем семейством, где я получил стол и приют. Несколько месяцев спустя он уехал в Англию, оставив нас с Диком на попечение этого помощника. У него была маленькая дочка пяти или шести лет, с которой я часто играл. Нередко я замечал, что когда мать умывала ей лицо, оно розовело, когда же мыла мое, такого не происходило. Много раз пробовал я мыть его сам в надежде, что оно станет такого же цвета, как у моей маленькой подруги по играм (Мэри), но всё без толку, и теперь разница в нашей внешности начинала меня угнетать. Женщина эта относилась ко мне с большой теплотой и заботой и обучала тому же, что и собственного ребенка, и во всем прочем обращалась со мной точно так же. (100)

Взрослые воспитатели и их дети очень скоро начали заменять для Эквиано семью, от которой он, по его словам, был оторван в Африке. С течением времени «такая жизнь нравилась мне все больше. Хозяин обращался со мной наилучшим образом, и мои привязанность и благодарность не ослабевали. Много повидав на море, я стал чужд всякой боязни и в этом, по крайней мере, стал почти англичанином» (115). Обретя новую семью, он не слишком опечалился, обманувшись в 1759 году в надежде воссоединиться с сестрой:

Томас Роулендсон. Грог на борту (1785).

Mary Evans Picture Library

Обратите внимание на черного и белого мальчиков слева, разглядывающих «Путешествие Байрона»[128]. В море матросы уживались вполне мирно невзирая на расу.

Не раз во время прогулок по берегу я рассказывал кое-кому историю нашего с сестрой похищения и разлуки, о которых писал выше, и часто поминал о беспокойстве за ее судьбу и о тоске из-за невозможности свидеться. Как-то раз один человек, услыхав рассказ, сказал, что знает, где моя сестра, и может отвести, если я соглашусь последовать за ним. Как ни невероятно это прозвучало, но сердце у меня подпрыгнуло от радости, и я сразу поверил и согласился пойти с ним. И верно, он привел меня к чернокожей женщине, до того походившей на мою сестру, что в первый момент я и правда подумал, что это она. Но заблуждение быстро рассеялось, и, побеседовав с ней, я узнал, что она принадлежит совсем другому народу. (118)

Уже в следующем абзаце Эквиано повествует о куда менее сдержанной реакции на утрату «милого товарища Дика»:

Пока мы стояли здесь, из Леванта пришел Preston, и хозяин сказал, что я смогу повидать старого приятеля Дика, оставшегося на корабле, когда тот ушел в Турцию. Новость меня ужасно обрадовала, и я не мог дождаться минуты, когда обниму Дика, так что едва капитан Preston появился у нас, я бросился спросить о своем друге. Но с невыразимой печалью узнал я от команды шлюпки, что милый юноша умер! и что они доставили сундук его и прочие вещи моему хозяину. Вещи он потом отдал мне, и я хранил их в память о товарище, которого любил и о котором горевал, как о брате. (118)

Через два года на острове Уайт с Эквиано произошел «незначительный случай», по-видимому поразивший напоминанием о цвете его кожи и происхождении:

Там со мной произошел один пустяковый случай, который, однако, меня немало порадовал. Как-то я шел через луг, принадлежавший джентльмену, у которого имелся черный мальчик примерно моего возраста. Заметив меня из хозяйского дома, мальчик был так поражен видом своего соплеменника, что стремглав кинулся навстречу. Не зная, что у него на уме, я посторонился, но он подбежал и ухватился за меня, будто я был ему братом, хотя мы никогда прежде не встречались. Мы немного побеседовали, и он отвел меня в хозяйский дом, где я был очень тепло принят. С этим милым мальчиком мы часто виделись и хорошо проводили время примерно до марта 1761 года, пока наш корабль не получил приказ снаряжаться для новой экспедиции. (129)

Детская память Эквиано сохранила лишь единичные случаи, когда проявлялась разница в цвете кожи между ним и окружающими европейцами, и все они имели место лишь на берегу. В море искусственно установленные расовые барьеры оказались бы губительны и для белых, и для черных. Опыт Эквиано являет множество примеров того, какими возможностями располагал человек африканского происхождения в королевском флоте, где цвет кожи вообще нигде не регистрировался. Например, список личного состава, где указывались должность или звание и занятие каждого члена экипажа, никак не отражал того, что мы называем расовой или этнической принадлежностью, умалчивал он и о том, был ли человек свободным или рабом. Отметки подобного рода отсутствовали и в платежных ведомостях, возможно потому, что, как заметил один историк, «на флоте в целом и в Адмиралтействе в частности были склонны полагать военный корабль частичкой британской территории, на которой рабство было неприемлемо»[129]. Позиция Адмиралтейства в отношении рабства в Англии, распространявшаяся и на флот, на десятилетия опередила решение, вынесенное в 1772 году графом Мэнсфилдом, главным судьей Королевской скамьи, постановившим, что привезенных в Англию рабов нельзя на законном основании принудительно возвращать в колонии. Флотская практика шла впереди законов восемнадцатого века. Случай Эквиано был типичен, и, не знай мы из других источников о его африканском происхождении, нам не удалось бы заключить этого из записей о прохождении им службы в королевском флоте с 1755 по 1762 годы, вполне обычной для многих белых и черных моряков, впервые попавших в море мальчиками или необученными матросами. Необученный матрос мог накопить достаточный опыт для производства в рядовые матросы. Мальчик мог поставить себе целью сделаться офицером на комиссии или уорент-офицером, влившись в более чем восьмидесятипятитысячный коллектив «крупнейшей корпорации Западного мира того времени»[130]. Черные и белые моряки одного звания питались одной и той же пищей, носили одинаковую одежду, жили в одних помещениях, получали то же жалованье, льготы и заботу о здоровье, выполняли те же обязанности и имели равные возможности для продвижения.

Проведенное с Паскалем время не было идиллическим. Эквиано наблюдал и переживал и хорошие, и дурные проявления флотской жизни. В 1759 году «В Гибралтаре я видел солдата, повешенного на молу за ноги. Я нашел это странным, так как в Лондоне видал повешенного за шею. А в другой раз наблюдал, как шлюпки с военных кораблей притащили к берегу на решетчатой крышке штурмана с фрегата, после чего его уволили с флота. Как я понял, это был знак бесчестия за трусость. На том же корабле одного матроса повесили на ноке рея». Каждый из подобных случаев демонстрировал, как угрозой публичного бесчестья достигалась дисциплина в армии и на флоте. В примечании Эквиано добавляет, что повешенный за ноги солдат «утонул, пытаясь дезертировать» (119).

В начале 1757 года Эквиано слег с профессиональным недомоганием – болезненным опуханием ног и рук вследствие воспаления кожи под воздействием сырого холодного воздуха, что нередко случалось на кораблях в зимнее время. Он беспокоился, что болезнь надолго отсрочит возможность побывать в «Лондоне, месте, которое я давно мечтал увидеть» (103). Его желание было понятно. Большой Лондон в те времена являлся крупнейшим и значительнейшим городом западного полушария. Это была культурная, экономическая и политическая столица трансатлантической Британской империи. Хотя до официальных переписей, которые в Соединенных Штатах начали проводить раз в десятилетие с 1790 года, а в Британии – с 1801, численность англо-американского населения можно подсчитать лишь приблизительно, первенство Лондона по числу жителей не подлежит сомнению.

Лондон в восемнадцатом веке

Составляя в середине восемнадцатого века около 675 тысяч, это число к первой переписи выросло до 900 тысяч. Ближайший по размеру европейский город, Париж, насчитывал в 1750 году около 500 тысяч, а население любого из следующих по величине английских городов – Манчестера, Ливерпуля и Бирмингема – составляло меньше 10 процентов от лондонского. На протяжении многих поколений Лондон уподобляли непомерно разросшейся голове на теле Англии. Между 1750 и 1801 годами он давал кров населению, превышавшему десятую долю от числа жителей Англии и Уэльса вместе взятых, выросшего за этот период с шести до почти девяти миллионов. В одном авторитетном источнике было подсчитано, что по крайней мере часть своей жизни провел в Лондоне более чем каждый шестой житель Англии восемнадцатого века.[131] Подавляющая их часть проживала в Большом, или внешнем, Лондоне. Население лондонского Сити, «города в пределах стен», в конце восемнадцатого века составляло около семидесяти тысяч относительно преуспевающих жителей, обитавших на площади в одну квадратную милю. Название «Сити» до сих пор носит небольшой район, ограниченный Темзой на юге, Тауэром на востоке, зданиями судебных инн[132] на западе и Лондонской стеной (примерно соответствующей современному Барбикану) на севере. Основная часть Большого Лондона входила в окружавшее лондонский Сити графство Мидлсекс. Располагая собственным лордом-мэром и местным правительством, Сити представлял собой финансовый и коммерческий центр Большого Лондона; Вестминстер же являлся административным центром Великобритании. Сэмюэл Джонсон был не единственным англичанином, полагавшим, что «если человек устал от Лондона, он устал от жизни; ведь в Лондоне есть все, что может предоставить жизнь»[133].

Впервые попав в Лондон, Эквиано не продвинулся дальше перекрестка Гайд-Парк-Корнер, располагавшегося в деревне Найтсбридж на западной окраине Вестминстера. Большую часть времени между январем и ноябрем 1757 года он провел в больнице: «У меня так распухли ноги от переохлаждения, что я не мог стоять в течение нескольких месяцев и меня пришлось поместить в больницу Святого Георгия. Там состояние мое настолько ухудшилось, что доктора несколько раз собирались отнять левую ногу, опасаясь гангрены, но я всякий раз говорил, что скорее умру, чем пойду на это; к счастью (благодарение Господу) я выздоровел без операции. Пробыв там несколько недель и не успев еще оправиться, я подхватил оспу, так что снова оказался взаперти и теперь ощущал себя особенно несчастным. Однако вскоре я окончательно излечился» (104).

Одной из возможностей, которые флот предоставлял Эквиано и любому другому на этой службе, было образование – как формальное, так и практическое. Почти в любом опыте, каким бы опасным или обескураживающим он ни был, Эквиано искал шанс чему-либо научиться. Повествуя о своей жизни, он отмечает переход из мира магии в мир науки. С тех пор, как он, по его словам, был похищен и продан в рабство, европейский мир, в который он окунулся, оставлял его «в изумлении», «безмерно удивленным», «часто сильно удивленным»[134], «[уверившимся], в том, что попал в мир злых духов, которые намерены убить меня», «приведенным в изумление», убежденным, «что это было не иначе, как какое-то колдовство» и «еще больше удивленным». Даже посреди рассказа об ужасах Срединного перехода он совершенно неожиданно отвлекается от описания отхожих мест, чтобы поведать об изумлении, вызванном явлениями природы или инструментом для определения широты путем измерения высоты солнца или звезд над горизонтом:

Не раз мы бывали близки к тому, чтобы погибнуть от удушья, много дней кряду не имея доступа к свежему воздуху. Духота наряду со смрадом из отхожих мест унесла немало жизней.

Во время плавания я впервые встретил удивительных летучих рыб: они часто перелетали через судно, и многие падали на палубу. Я также впервые увидел, как пользуются квадрантом; не раз я с любопытством смотрел, как моряки совершают наблюдения через него, и не мог понять, что это все означает. Они, наконец, заметили мое недоумение, и один из них, желая увеличить его, а заодно удовлетворить мое любопытство, дал однажды посмотреть через прибор. Облака в окуляре я принял за землю, а когда они рассеялись, земля исчезла[135]. Мне это показалось чудом, и я еще более уверился, что попал в другой мир и что все вокруг меня было волшебством. (88)

«По мере того, как прирастали [его] знания об окружающем мире, удивление слабело» (101), и вскоре он, «по мере того, как… совершенствовался в языке и мог все внятнее излагать [вопросы]», стал искать способы дополнить опыт учением. Первым его наставником стал Бейкер, «ведь с ним я чувствовал себя свободно и объяснения он давал с неизменным удовольствием». Желание Эквиано выучиться читать привело к комичной попытке имитации: «Нередко я заставал хозяина и Дика за чтением, и мне ужасно хотелось тоже поговорить с книгами, чем, по моему мнению, они и занимались. Таким манером я хотел узнать о происхождении всех вещей, и для того, оставшись один, часто брал книгу и говорил с ней, а затем прикладывал к уху в надежде услышать ответ, но, к моей крайней печали, книга неизменно безмолвствовала» (99).[136]

Впоследствии Эквиано пользовался каждой возможностью, чтобы научиться общепринятому способу чтения. К концу 1757 года он

уже неплохо объяснялся по-английски и отлично понимал сказанное. Теперь я не только чувствовал себя вполне свободно с новыми соотечественниками, но и полюбил их обычаи и общество. Я видел в них уже не духов, но превосходящих нас людей, и поэтому горячо желал походить на них, перенять характер и подражать поведению, так что пользовался каждой возможностью, чтобы усовершенствоваться, и бережно сохранял в памяти все новое. Я давно хотел выучиться читать и писать и не упускал случая поупражняться, но до сих пор достиг очень малого успеха. Однако, когда я оказался с хозяином в Лондоне, мне выпала возможность улучшить свои навыки, которой я с готовностью воспользовался. (115)

Возможность представилась благодаря проживавшему в Вестминстере, в то время весьма отдаленном пригороде Лондонского Сити, семейству Герин, к которому принадлежал Паскаль, а значит и сам Эквиано. Элизабет Марта, Мэри и Мэйнард Герин состояли с Паскалем в двоюродном родстве и, вероятно, были теми самыми «друзьями в Англии», которым Паскаль первоначально намеревался доставить Эквиано в качестве «подарка». По традиции, только Элизабет Марта как старшая из дочерей могла называться «мисс Герин». Мэйнард был агентом, уполномоченным получать в Лондоне жалованье матросов и моряков во время их службы за границей. Вероятно, он являлся финансовым агентом Паскаля и получал также и его жалованье, пока тот служил на Roebuck. Сестры Герин устроили мальчика в школу, руководствуясь, без сомнения, желанием приобщить Эквиано к христианству. Вскоре он узнал от слуг Герин, что «не попаду на Небеса, если не приму крещение», что «приводило меня в смятение, поскольку я имел тогда весьма смутное представление о загробной жизни». Когда мисс Герин спросила позволения у Паскаля крестить Эквиано, тот сперва отказал, возможно, из опасения, что крещение повлияет на его право распоряжаться Эквиано как рабом, поскольку широко бытовало мнение, будто христианин не может на законных основаниях порабощать христианина. Но так как она продолжала настаивать, то он, «будучи обязанным чем-то» Мэйнарду Герину (116), вероятно, финансово, в конце концов согласился. 9 февраля 1759 года в церкви Святой Маргариты в Вестминстере (приходской церкви палаты общин) был крещен «Густав Васа, черный, родившийся в Каролине, 12 лет от роду». Крестными родителями стали мисс Герин с братом. Двумя месяцами ранее в церкви Святой Маргариты вступил в брак Игнатий Санчо, самый известный афробританский писатель до Эквиано. Санчо и Эквиано должны были знать друг друга по крайней мере в лицо. Санчо жил всего в нескольких кварталах от дома семейства Герин в Вестминстере, так что они вряд ли могли не приметить друг друга среди по большей части светлокожих прихожан Святой Маргариты.

От крестившего его священника Эквиано получил свою первую книгу, «Эссе о наставлении индейцев» Томаса Уилсона (1740), епископа Содора и Мэна. Подарив книгу, священнослужитель открыл Эквиано доступ к грамоте, которым он воспользовался сполна. Он учился не только у «школьного учителя, которого сильно полюбил», но и у «добрых покровительниц мисс Герин», кои «часто занимались со мною чтением и не жалели сил, наставляя в вопросах веры и помогая познавать Бога» (117).

Обучение продолжалось и в море, где он переходил от одного наставника к другому. После расставания с сестрами Герин формальное образование продолжилось на борту Namur, где, как на любом крупном корабле, имелся учитель, чьей главной задачей была подготовка мальчиков к офицерской службе. Квалификация и обязанности учителя указывались в официальных «Правилах и инструкциях о морской службе Его Величества»:

Всякий притязающий на учительскую должность на корабле Его Величества должен прежде того держать экзамен перед Мастером, Смотрителями и Помощниками в Тринити-хаусе в Детфорд Стронде[137] и получить свидетельство из рук их в том, что изрядно сведущ в теории и практике навигации и подготовлен для преподания ее юношам, а также заручиться и еще одним свидетельством пользующихся доверием лиц, удостоверяющим воздержанность его и здравомыслие… На борту ему надлежит посвящать свое время наставлению желающих выучиться письму, арифметике, а также и навигации и всему, что может быть полезно, дабы стать искусным в этой науке… Ему также надлежит обучать других юношей на корабле сообразно с поручениями капитана и беря в расчет их способности к чтению, письму или чему-либо иному.[138]

Образование, требовавшееся офицеру, чтобы производить точные математические вычисления и вести подробные записи, было далеко не элементарным. Наставники Эквиано на суше и на море подготовили его к самостоятельному продолжению учения: «В бытность свою на корабле мне удалось немало продвинуться [как в письме, так и в чтении]» (141). Еще и поэтому ему так понравится должность стюарда на Ætna, ведь она предоставит ему «досуг для упражнений в чтении и письме» (128).

Он смог продолжить формальное образование даже на таком небольшом корабле как ЛГ/тш, которому сертифицированный учитель не полагался. Секретарь Паскаля, Патрик Хилл, обучал Эквиано письму и объяснил тройное правило, то есть правило простой пропорции, по которому, зная три его члена, можно найти четвертый. Что еще важнее, его соартелыцик Дэниэл Куин (у Эквиано – Queen; согласно платежной ведомости – Quin), «возрастом около сорока лет, очень образованный человек… [который] одевал и обслуживал капитана… вскоре привязался ко мне и обучил множеству вещей. Он научил меня брить и немного показал, как чесать волосы, а также читал со мной Библию, объясняя непонятные места». Куин сыграл решающую роль в последующем воссоздании африканского прошлого Эквиано: «Меня до крайности изумляло, что описанные [в Библии] законы и правила были в точности, как в моей стране, и это обстоятельство, полагаю, помогло мне лучше сохранить в памяти наши нравы и обычаи. Я нередко говорил ему об этом сходстве, и часто мы просиживали за чтением целую ночь». Вскоре Куин стал еще одной отеческой фигурой для Эквиано, привязавшегося к нему даже сильнее, чем к Паскалю:

В конце концов, он стал мне как отец, и меня даже стали называть его именем, а еще меня звали черным христианином. Я полюбил его почти сыновней любовью и во многом отказывал себе, только чтобы сделать ему подарок. И когда удавалось выиграть в шарики или другую игру несколько полупенсовиков или заработать что-то бритьем, я непременно покупал ему немного сахару или табаку, насколько позволяли средства. Он говаривал, что мы с ним никогда не расстанемся, и что когда нас рассчитают и я стану свободен, как он или любой другой на корабле, он обучит меня своему ремеслу, которым я смогу достойно зарабатывать на жизнь. (141)

В декабре 1762 Ætna подошла к Детфорду, расположенному на Темзе неподалеку от Лондона. По-видимому, у Эквиано имелись все основания с оптимизмом смотреть в будущее. Флотская жизнь подарила ему новое ощущение семьи, сделала грамотным, позволила стать частью европейского общества и подготовила к жизни домашнего слуги, парикмахера или профессионального моряка. 29 сентября 1762 года Паскаль произвел его в рядовые матросы, и если хозяин и впредь намеревался присваивать его жалованье, мотивация его сочетала личные интересы с признанием флотских навыков своего раба.[139] Хотя Эквиано нигде в автобиографии не упоминает об этом производстве, но будучи стюардом Ætna вряд ли мог не знать о нем. Как и всякому, прожившему «долгую морскую жизнь» (144), Эквиано наверняка было известно, что рядовой матрос не мог быть рабом, поскольку ему полагалось жалованье. Зная же о повышении, он мог разумно предполагать, что обретет свободу, как только Ætna прибудет в Англию и команда получит расчет. Возможно, сперва Паскаль этим повышением хотел показать Эквиано, что свобода почти у него в руках и что он получит ее единственно по воле хозяина.

Флотский опыт Эквиано и многих других моряков вносит существенные коррективы в распространенное идеализированное представление о морской жизни в восемнадцатом столетии. 10 апреля 1778 года Сэмюэл Джонсон в выражениях, больше подходящих для описания перевозки порабощенных африканцев по Срединному переходу в Америку, замечает своему будущему биографу Джеймсу Босуэллу: «Что касается моряков, то со шканцев открывается зрелище крайней степени человеческого ничтожества; такая скученность, такая грязь, такое зловоние!». На возражение Босуэлла: «И все же моряки довольны», Джонсон отвечает: «Да, как звери бывают довольны куском свежего мяса – с самой грубой чувственностью». 18 марта 1776 года Босуэлл записал самое, наверное, известное, высказывание Джонсона о морской карьере: «[Джонсон] воспользовался случаем подробно объяснить, как он нередко делал, все отчаяние морской жизни: “Корабль хуже тюрьмы. В тюрьме воздух чище, компания лучше, больше удобств самого разного рода; и у корабля есть еще один недостаток – он смертельно опасен. Если уж человеку нравится морская жизнь, значит он просто не годится для сухопутной”». Босуэлл говорит: «Но в таком случае… со стороны отцов было бы жестоко растить сыновей для моря». Джонсон отвечает: «Это было бы проявлением жестокости для отца, рассуждающего, как я. Но люди уходят в море до того, как узнают, до чего горька такая жизнь; а когда узнают, пути назад уже нет, ибо для выбора другого занятия слишком поздно; собственно, так обычно и случается, какую бы стезю люди ни избрали».[140] Джонсон хорошо понимал, о чем говорил, зная о морском опыте Фрэнсиса Барбера, своего черного слуги и будущего наследника.

Ричард Батерст, отец доктора Ричарда Батерста, близкого друга Джонсона, привез Фрэнсиса Барбера в Англию с Ямайки в 1750 году. Барбер поступил на службу к Джонсону в семилетием возрасте в 1752 году, вскоре после смерти его жены. С октября 1756 года Барбер перешел к аптекарю по имени Фаррен в Чипсайде, но через два года вернулся к Джонсону. К его огорчению, юный Барбер вырос очень беспокойным и осенью 1758 года сбежал. В конце концов, явно влекомый той же жаждой приключений, что так воодушевляла его современника Эквиано, он попал на один из 220 кораблей Его Величества, носивший название Stag, новый 32-пушечный корабль пятого ранга. В списке экипажа Stag поступление Барбера зафиксировано 17 декабря 1758 года с указанием звания – необученный матрос, из чего следует, что на корабле он оказался скорее добровольцем, чем принудительно завербованным. По-видимому, Джонсон знал, что насильно завербовать могли только подготовленного моряка. Когда в ноябре 1759 года он повторно обратился за помощью к члену парламента Джорджу Хэю, чтобы вызволить Барбера с морской службы, он отметил, что «если лорды Адмиралтейства соблаговолят уволить его, то это нанесет лишь незначительный ущерб королевской службе по причине того, что он не является рядовым матросом». 8 октября 1760 года Барбера официально уволили со Stag, однако в списках команды в период с 1 ноября по 31 декабря 1760 года его имя еще встречается, из чего следует, что он мог пожелать остаться на корабле еще на несколько месяцев.[141] Хотя Барбер действительно «не являлся рядовым матросом» по званию, его потеря все же должна была нанести не столь уж «незначительный ущерб королевской службе», так как пользу на борту приносил даже самый неподготовленный моряк. За два года службы Барбер должен был немало потрудиться для флота, и много лет спустя он рассказывал Босуэллу, что уволился «без малейшего желания со своей стороны».[142]

Однако Эквиано, в отличие от Барбера, в декабре 1762 года был вполне готов оставить флот и попробовать себя в каком-нибудь новом деле уже в статусе свободного человека. Он готовился забрать свои книги, сундучок с одеждой и почти девять гиней, скопленных с чаевых и мелкой торговли, чтобы начать новую жизнь с помощью Дэниела Куина. Эквиано и помыслить не мог, что возражения найдутся у того, кто был ему отцом почти половину жизни.

Прежде чем Эквиано сумел хотя бы изъяснить Паскалю свои «мечты о свободе», тот прервал его стремления: «Через полчаса [после того, как корабль бросил якорь] хозяин потребовал людей для баркаса и, хотя до сих пор ни разу не давал понять, что подозревает меня в чем-либо, насильно усадил в баркас, заявив, что я собирался сбежать от него, но он мне этого не позволит. Я был так потрясен неожиданностью происходящего, что некоторое время не мог ничего ответить, только спросил разрешения сходить за книгами и рундуком с одеждой, но он поклялся, что не спустит с меня глаз, а если попытаюсь скрыться, то перережет мне горло, и при этом взялся за абордажную саблю» (142). На время Эквиано лишился дара речи. Обсуждая с Куином надежды и планы, он позабыл, как трудно таить секреты на борту судна. Как позже заметил один адмирал, «нигде люди так не скучены, как на военном корабле. Можно сказать, что жизнь любого члена экипажа буквально выставлена на всеобщее обозрение. Скрыть нельзя ничто, услышат даже шепот… В таком сообществе ничего нельзя сделать в частном порядке, даже порыв страсти не удается утаить».[143]

Несколько оправившись от потрясения и «собрав все свое мужество», Эквиано заявил Паскалю, что «я свободный человек и по закону он не вправе так со мной обращаться». Оба они сознавали, что де факто рабство не считалось законным ни в Англии, ни на королевском флоте. Однако статус рабства в Англии не был прояснен де юре, поскольку на этот счет не существовало никакого «положительного», или писанного, закона, принятого парламентом. Поэтому для обоснования своих позиций противникам и защитникам рабства приходилось апеллировать к обычаям судебной практики и концепции натурального права. Определение статуса рабства было оставлено скорее на усмотрение судебной, нежели законодательной, власти. Многие полагали, будто законность рабства была установлена в 1729 году, когда генеральный атторней сэр Филип Йорк и генеральный солиситор Чарльз Толбот представили частное мнение о законности рабства на территории Англии, состоявшее в том, что статус раба не меняется после крещения и что «хозяин вправе принудительно вернуть его на плантацию».[144] Но авторитетность мнения Йорка-Толбота как юридического прецедента подвергалась сомнению на основании других судебных актов. Так, в 1569 году в решении по делу Картрайта о рабе, ввезенном из России, рабство на английской земле объявлялось вне закона[145], а в 1763 году лорд-канцлер Роберт Хенли отметил, что раб становится свободным, как только нога его ступит на английскую землю[146]. Но то были единичные и не опубликованные решения, чьи юридические последствия не стали общепризнанны, хотя в 1753 году Джейн Коллиер уверенно утверждала, что в Британии «покупка рабов не разрешена»,[147] а знаменитый юрист сэр Уильям Блэкстоун, позднее все же смягчивший свое утверждение, в первом издании «Комментариев к законам Англии» (Лондон, 1765) заявлял, что «раб или негр становится свободным в то мгновение, когда ступает на землю Англии».[148]

Сочувствующие Эквиано члены команды по мере сил противились приказанию капитана и предлагали товарищу слова поддержки: «[Паскаль] твердо вознамерился отправить меня на первом же [судне], которое согласится меня принять. Команда баркаса едва гребла против своей воли и несколько раз хотела пристать к берегу, но он им этого не позволил. Кое-кто пытался утешить меня, уверяя, что он не может меня продать и что они заступятся за меня, я приободрился, и во мне стала просыпаться надежда, поскольку он уже спросил на нескольких кораблях, не возьмут ли там меня, но ему везде отказывали». Спустившись ниже по реке, Паскаль, наконец, сумел сговориться с Джеймсом Дорэном, капитаном купеческого судна Charming Sally, согласившимся купить Эквиано и забрать на остров Монтсеррат, как только судно присоединится к собиравшемуся в Портсмуте конвою, чтобы отплыть под вооруженной охраной в Вест-Индию.

Дорэн быстро утвердил свою власть над новым рабом:

Капитан Дорэн спросил, знаю ли я, кто он, и я ответил, что нет. «Ну так вот, – проговорил он, – с этого момента ты мой раб». Я возразил, что мой хозяин не вправе продавать меня ни ему, ни кому-либо еще. «Отчего ж, – спросил он, – разве твой хозяин не купил тебя?» Я признал, что так оно и было. «Но я служил ему много лет, – сказал я, – и он забирал все мое жалованье и призовые, и за всю войну я получил лишь один шестипенсовик, а кроме того, я был крещен, и по закону страны никто не вправе меня продавать». И еще я прибавил, что много раз слышал, как это говорили хозяину и стряпчий, и иные люди. На это они заметили, что говорившие такое не были мне друзьями, на что я ответил, что было бы странно, если бы другие не знали закон так же хорошо, как они. (143)

Дорэн сказал Эквиано, что тот «слишком много болтает по-английски», признавая тем самым, что Эквиано ориентируется в касающихся его юридических прецедентах лучше, чем могли ожидать он или Паскаль. У Дорэна не нашлось иных аргументов, кроме угрозы физической расправы: «…если я не буду вести себя хорошо и спокойно, то у него найдется способ меня проучить» (144). Сила явно была на стороне Паскаля и Дорэна, и они были не прочь применить ее против Эквиано. Но на его стороне мог оказаться закон, и то, что им пришлось прибегнуть к хитрости и угрозам, подтверждает, что они, вероятно, это понимали.

Почти за четыре года до этого Комитет Адмиралтейства установил прецедент, очевидным образом применимый к случаю Эквиано. Запутанное дело началось в середине декабря 1758 года, когда Уильям Кастилло направил премьер-министру Уильяму Питту свою «Покорно петисию»[149], в которой утверждал, что родился на Барбадосе и был «в год 1752-й привезен в Англию Джеймсом Джонсом, штурманом корабля Его Величества Northumberland»[150]. В Плимуте его крестили, «что я всепокорнейше воспринял как жалующее меня привилегиями свободного лица». Но затем Джонс велел его «доставить на борт Hunter Tender у Тауэра, откуда выслать в железах в почтовом дилижансе в Портсмут». И теперь он находился «на борту корабля Его Величества Neptune в Спитхеде, в ошейнике днем и закованный в железо ночью в ожидании отправки на первом же судне, направляющемся на Барбадос, для продажи». Ссылаясь на «привилегии свободного человека, которые я покорнейше полагаю себя обретшим согласно законам этой земли» и «желая служить на борту корабля Его Величества, на коем обретаюсь ныне», Кастилло искал защиты от возвращения в рабство. Питт переправил петицию в Комитет Адмиралтейства, который предписал капитану портсмутского порта адмиралу Фрэнсису Холбёрну расследовать дело.

В ответ на запрос Холбёрна Джонс представил собственное объяснение, существенно противоречившее доводам Кастилло. По Джонсу выходило, что бывший «Кастальо Смит» сам переименовал себя в «Уильяма Кастальо», дабы выказать независимость, что весьма обычно для освобожденных или выкупившихся рабов. Словно не признавая права Кастилло на новую идентичность, Джонс последовательно именует его «Кастальо». Джонс и Кастилло познакомились в порту Бостона в Массачусетсе в 1751 году, когда служили на одном торговом судне. Джонс согласился купить его за 70 фунтов стерлингов лишь после многочисленных просьб и моря пролитых слез, только чтобы его не продали на берегу. Кастилло согласился подписать контракт, обязывавший его служить Джонсу семь лет или пока не выплатит Джонсу уплаченную за него сумму. Помимо нее, Джонс «издержал в Лондоне десять или двенадцать фунтов при обучении его игре на скрипке, поскольку у него всегда имелась склонность к игре на этом инструменте». Джонс обвинял Кастилло в неблагодарности: «За всю мою доброту этот самый негр отплатил, тайно покинув меня 16 мая 1756 года примерно на середине срока службы, вследствие чего я к тому же потерпел большой ущерб в унесенном им имуществе». По случайности один из лейтенантов Джонса наткнулся на Кастилло в Лондоне во время вербовки и отослал, как сообщает Кастилло, в Портсмут, где Джонс «заключил его под стражу, дабы тот не улизнул, но отсылать на Барбадос для продажи отнюдь не умышлял, как тот показывает, что есть совершеннейшая ложь, ибо единственным моим намерением, поскольку он известное время пробыл на службе у Его Величества, было вернуть его в оную службу, ибо он является рядовым матросом и весьма хорошо подходит для службы Его Величеству». Похоже, Джонс знал, что может быть обвинен в незаконном удержании и что право истребовать Кастилло как беглого раба, а не беглого подмастерья, невозможно будет защитить перед Адмиралтейством: «И не было у меня ни малейшего намерения совершать какое-либо незаконное действие, заключая его в этом месте под стражу, на что, по моему мнению, я имел право, как на беглого ученика, и упаси боже от превратного толкования моих действий, ибо не имел я никакого иного помышления, нежели заставить его вернуться к исполнению своей службы, и ни из каких помышлений не решился бы нарушить законы ни в этом, ни в каком ином случае».

Несмотря на попытки Джонса выставить Кастилло неверным и благодетелю, и стране, Холбёрн и лорды Адмиралтейства согласились с Кастилло в том, что суть дела заключалась в рабстве, а не в неверности, особенную же обиду они усматривали в использовании ошейника, обычно применявшегося к рабам. Решение Адмиралтейства, постановленное в Рождество 1758 года, было скорым и недвусмысленным: «Уведомить адмирала Холбёрна, что законы этой страны не допускают никаких атрибутов рабства, вследствие чего лорды уповают и ожидают, что всякую попытку такого рода он будет пресекать немедленно по обнаружении оной; и что лорды желают, дабы им сообщили, каким образом Кастилло титулован в корабельных журналах». Холбёрн ответил Адмиралтейству спустя два дня: «Их лордства могут быть покойны, что ежели бы мне ведомо стало что-либо о нем или что на него надет ошейник, я бы непременно оное пресек, но я не был осведомлен ни о самом человеке, ни о том, как именно он содержится». Лорды Адмиралтейства были озабочены званием Кастилло, потому что знали, как позже должны были знать и Паскаль с Эквиано, что если член экипажа записан рядовым матросом, то получает жалованье и потому не может находиться на судне в качестве необъявленного раба.

Кастилло и Эквиано проявили настойчивость, о которой сэр Джон Филдинг будет предупреждать рабовладельцев десятью годами позднее. Мировой судья в лондонском пригороде Мидлсекс и сводный брат романиста Генри Филдинга, сэр Джон предостерегал рабовладельцев от привоза рабов из Америки «в Англию в качестве дешевой прислуги»:

[Хотя] им и не полагается жалованья, они стремятся сюда, едва примутся ставить себя на единую доску с прочими слугами, они заражаются вольностью, делаются строптивыми и, подначиваемые другими или же по личной склонности, начинают ожидать жалованья сообразно собственным преставлениям о собственных достоинствах; и поскольку уже множество черных мужчин и женщин стали до того обременительны и опасны для семей, кои завезли их сюда, что от них предпочитают избавляться, то люди эти сколачиваются в сообщества и принимаются морочить голову и сбивать с толку каждого вновь прибывающего в Англию черного слугу и первым же делом крестят его или женят, уверяя, будто сказанное делает его свободным (хотя наши самые уважаемые судьи уже постановляли, что ни одно из сих обстоятельств не влияет на право хозяина владеть рабом). Однако это вполне отвечает их целям, ибо перетягивает толпу на их сторону и делает восстановление власти над рабами делом не только трудным, но и опасным, раз уж однажды они уже были сбиты с пути; и поистине наименьшим из двух зол было бы отпустить их на все четыре стороны.[151]

Ни Джонсу, ни Паскалю не хватило мудрости или великодушия просто взять и отпустить Кастилло и Эквиано «на все четыре стороны». Для Кастилло правосудие свершилось быстро; Эквиано же пришлось ждать годы. Принужденный бросить самое ценное из своего имущества – «Библию и “Наставление для индейцев”, две книги, которые я любил больше всех прочих» (178), – лишенный единственного кителя и получив от Паскаля отказ в каком-либо праве на призовые деньги или жалованье, Эквиано все еще сохранял некоторые надежды на спасение. Он утаил от Паскаля и Дорэна небольшую, с трудом скопленную наличность и рассчитывал, «что как-нибудь смогу выбраться на берег, и действительно, некоторые из старых товарищей говорили, чтобы я не отчаивался и что они вытащат меня, и, как только получат жалованье, сразу приедут за мной в Портсмут» (144). К несчастью, они прибыли в Портсмут, когда Charming Sally уже готовилась отчалить в Вест-Индию. Они только и смогли, что послать ему «апельсины и другие знаки внимания». Не сумела помочь и жившая в соседнем Госпорте бывшая пассия Паскаля, хорошо относившаяся к Эквиано, который «занимался продажей кое-каких ее вещей на кораблях», потому что к тому времени «благосклонность хозяина обратилась на другую даму» (147).

Легко представить разочарование Эквиано от рухнувших упований и потрясение от предательства того, кто, как он думал, разделял его любовь. Но почему же Паскаль так разгневался на его устремления? Паскаль уже собирался покинуть Англию, чтобы принять участие в укреплении военно-морской мощи Португалии, самого надежного и самого зависимого союзника Англии. Взять с собой Эквиано, теперь уже в звании рядового матроса, было бы затруднительно, поскольку у него появлялось бесспорное право на жалованье. Многие хозяева в положении Паскаля освободили бы раба в награду за многолетнюю преданную службу, и освобождение вполне могло быть первоначальным намерением Паскаля. Мальчик, прослуживший ему семь лет, стал уже мужчиной. По многим причинам самым простым для Паскаля было бы отпустить Эквиано, благословив на дорогу. Хотя мы можем лишь строить догадки об истинных мотивах представляющегося иррациональным поведения Паскаля, оно могло объясняться как личными, так и служебными причинами. Желание Эквиано стать свободным могло представляться ему предательством, особенно если он испытывал ревность к семейственным отношениям, сложившимся у Эквиано, как он сам рассказывает, с Куином. Он мог обратить внимание на необыкновенную душевную близость его раба и стюарда с его парикмахером и личным слугой, ведь Паскаль провел с ними очень много времени – и вместе, и порознь. Ему также могло казаться, что Эквиано недостаточно благодарен за недавнее повышение по службе.

Со служебной же точки зрения Паскаль мог воспринимать одностороннее решение уйти и от него, и с флота, как подобие бунта. Коммандер Ætna Паскаль обладал властью и полномочиями, которые Адмиралтейству было не так легко контролировать, особенно в море. То, как он поступил с Эквиано, может подтверждать правоту изречения, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно:

Как далеко простирается власть офицера в море… зависит лишь от его усмотрения. Он обладает властью самолично подвергать каре, и тяжесть оной проистекает как из принятого в военном флоте способа тюремного заключения, так и из чрезвычайной суровости наказания, кое он вправе налагать; и ни таковое заключение, ни наказание не подлежат какому-либо пересмотру или надзору. В подобных условиях тирания достигала прежде, да и ныне еще может достигать, самых тревожных высот и весьма соблазнительна для себялюбивого и пристрастного человека. Флотские начальники, не сознавая, какому множеству искушений подвергаются вследствие собственного самовластия, отклоняются от стези справедливости и умеренности, присущих остальной части человечества, и через таковое посредство могут порою навлекать на себя обвинения в склонности к деспотизму. То же обладание абсолютной властью повинно и в частых на флоте случаях, когда люди безупречно выказывают себя в условиях подчинения, но, возвысившись до командования кораблем, доходят до высшей степени вздорности и тиранства, пренебрегая даже самыми общими понятиями справедливости и человечности, тая их от самих себя за ложно понятой идеей жесткой дисциплины.[152]

В уверенности Эквиано, что он получит свободу, Паскаль мог усматривать покушение на его, Паскаля, исключительную власть даровать ему вольную.

Возможно, в душе не желая или не будучи в состоянии на одного лишь Паскаля возлагать ответственность за предательство, Эквиано даже тридцать лет спустя искал, кого еще можно обвинить во внезапной превратности судьбы. Его «охватили муки совести», когда он «припомнил, как в то утро, когда мы пришли в Детфорд, опрометчиво побожился, что как только попаду в Лондон, буду веселиться и развлекаться всю ночь… я чувствовал, что поступком своим дал Господу повод разочароваться во мне, и решил, что нынешнее положение стало наказанием Небес за легкомыслие». Нам свойственно недооценивать религиозное значение ругани, которая в наши дни обычно ассоциируется с нецензурной бранью[153]. В прежние времена, однако, в ней видели нарушение третьей заповеди, запрещающей поминание имени Божьего всуе. Моряки славились склонностью к божбе и сквернословию (и славятся до сих пор), и на военном флоте пытались бороться с таким богохульным поведением. Официальные «Правила и инструкции» содержали немало предписаний офицерам, капелланам и корабельным учителям следить как за собственной речью, так и за языком подчиненных и подопечных. Всеобщая озабоченность божбой на флоте нашла отражение в таких популярных сочинениях, как «Наставление для моряков, или советы мореплавателям» доктора Джошуа Вудворда, опубликованное в Лондоне в 1770 году и часто переиздававшееся, или «Верный спутник моряка» Джонаса Хэнвея (Лондон, 1763). С религиозной точки зрения, Эквиано вполне правомерно рассматривал клятву посвятить время в Лондоне «веселью и развлечениям» как утверждение самодостаточности и свободы распоряжаться собой, тем самым косвенно отрицая право Бога руководить его жизнью. Быстро раскаявшись, он молил Господа «не оставлять в отчаянии». Когда его «печаль, подавленная собственной силой, начала стихать», он смог настроиться на более философский лад, признав, что «Бог мог допустить [порабощение], чтобы преподать урок мудрости и смирения» (146).

Однако эмоционально его не вполне удовлетворяло чисто теологическое объяснение постигшего «ужаса», требовался виновник-человек. И таковой нашелся в тогдашней пассии Паскаля, которой двигала ревность к предшественнице и зависть к тому, что она сможет нанять свободного Эквиано, а это в восемнадцатом веке служило явным признаком состоятельности и высокого положения. Если вспомнить о маскулинном характере «маленького мира», в котором Эквиано провел половину жизни, с его ясно обозначенной связью начальник – подчиненный, кажется вполне ожидаемым, что в конечном счете он обвинит в своем несчастье погубительницу, «даму… ставшую единоличной хозяйкой на Ætna, где почти поселилась», тем самым присвоив власть отцовской фигуры, Паскаля. «С ней, – рассказывает Эквиано, – отношения у меня сложились не так хорошо, как с предшественницей, она затаила обиду после одного случая на борту и не упустила возможности поддержать хозяина в намерении так со мною обойтись». Во всех изданиях «Удивительного повествования» Эквиано уточняет в примечании: «Так я стал жертвой зависти и обиды этой женщины, когда она узнала, что та, которая прежде пользовалась благосклонностью хозяина, намеревалась взять меня к себе на службу, чему она не смогла бы помешать, если бы мне только удалось попасть на берег. Она чувствовала, что гордость ее ущемлена превосходством соперницы, у которой мог появиться черный слуга, и единственным способом не дать этому случиться было отыграться на мне, побудив капитана обойтись со мной столь жестоко» (147).

Глава пятая

Свидетельствуя

Заблуждение Эквиано, будто все его «тяготы позади», рассеялось явью «нового рабства» в Вест-Индии (145). Несхожесть между оставленным «маленьким миром», где Эквиано был в основном огражден от реалий рабского труда, и тем большим миром, куда он готовился вступить и где страдала и умирала подавляющая часть порабощенных африканцев, проявилась уже в том, как по-разному относились к нему прежние и новые товарищи по команде. Он опрометчиво доверился тому, чей нрав испортила причастность к работорговле: «Один матрос взялся за гинею достать лодку и раз за разом обещал, что она вот-вот прибудет. Когда он нес вахту на палубе, я не отходил от него ни на шаг, высматривая лодку, но всё напрасно, я так никогда и не увидел ни лодки, ни своей гинеи. И что хуже всего, он, как я позже узнал, разболтал команде, что я сбегу, как только изыщу подходящий способ, при этом негодяй ни словом не обмолвился, что получил гинею за помощь в побеге». Хотя вскоре Эквиано «получил некоторое удовлетворение, наблюдая, какое отвращение и презрение выказывала ему команда за то, как он [с ним] обошелся», вероломный матрос оказался лишь первым в череде белых, обманывавших и предававших Эквиано в Америке (146). Вслед за этим Эквиано подробно останавливается на губительном влиянии вест-индского рабства на белых: «Как-то раз на острове Святого Евстафия один такой негодяй явился на корабль и купил у меня птицу и свиней, а после того, как уехал с покупками, целый день потом снова и снова возвращался, чтобы вытребовать деньги назад. Я отказывался вернуть плату, и он, видя, что капитана на борту нет, принялся проделывать обычные штуки, клянясь, что сам откроет мой сундук и заберет деньги. Поскольку капитана не было, я опасался, что он исполнит обещанное, и он уже собирался наброситься на меня с кулаками, когда, к счастью, находившийся на корабле английский матрос, не испорченный вест-индским климатом, вмешался и не дал ему исполнить угрозу» (164).

30 декабря 1762 года, прежде чем кто-либо из друзей Эквиано сумел придти ему на помощь, Charming Sally отплыла из Англии. Формально Британия все еще оставалась в состоянии войны с Францией и Испанией, и вест-индский конвой шел в сопровождении корабля Его Величества Ætna под командованием капитана Уильяма Хотэма. Не уповая более на спасение, Эквиано увидел себя «пленником, лишенным всякой надежды», и снова впал в отчаяние: «На следующий день столь желанная земля уже исчезла из виду. Сперва я клял судьбу, думая, что лучше мне было вовсе не рождаться на свет. Я готов был проклинать и уносивший нас отлив, и ветер, гнавший по морю мою тюрьму, и даже сопровождавший нас корабль; я призывал смерть, чтобы освободиться от охватившего меня ужаса» (148). Оказавшись в море, он уже было примирился с судьбой, но, завидев 13 февраля 1763 года «землю, к которой мы направлялись – остров Монтсеррат», опять ощутил безысходность: «При виде этого края неволи ужас вновь объял все мое существо, сковав холодом до самого сердца. Образы прежнего рабства вставали передо мной мрачными воспоминаниями, не обещая ничего, кроме страданий, побоев и цепей, и в первом припадке отчаяния я призвал к божественному грому и его мстительной силе, дабы поразил меня смертельным ударом вместо того, чтобы обрекать на рабство и продажу от хозяина к хозяину». В 1789 году давно уже свободный Эквиано замечает, оглядываясь с печальной иронией в прошлое, что от уныния его тогда избавила тяжелая работа на разгрузке и загрузке судна, а также своеобразное «утешение», доставленное бежавшими с Charming Sally матросами: «А дабы утешить… в горе, двое матросов выкрали все мои деньги и сбежали с корабля». Даже погода и земля оказались недружелюбны: «Я так привык к европейскому климату, что на первых порах палящее вест-индское солнце доставляло мне немало мучений, а бешеный прибой иногда зашвыривал лодку с людьми дальше уровня полной воды, из-за чего иные ломали себе конечности и даже погибали мгновенной смертью, и день за днем я получал все новые раны и ушибы» (150).

На следующие три с половиной года домом для него стал Монтсеррат – крошечный остров каплевидной формы площадью около 39 квадратных миль, всего в половину площади Вашингтона, округ Колумбия. На исходе Семилетней войны население острова насчитывало 10283 человека, из которых 8853 имели африканское происхождение и только 1430 – европейское. Среди последних большинство составляли ирландцы из низших слоев – контрактные слуги и отбывавшие наказание преступники со своим потомством, которых колониальное правительство подозревало в готовности сотрудничать с французами в случае их нападения на остров. Колониальные правительства в Вест-Индии постоянно опасались бунта численно преобладавших рабов, особенно в периоды военной нестабильности. Во время последней войны Монтсеррат служил базой приватирам – морским наемникам, которых британское правительство использовало для помощи королевскому флоту, испытывавшему недостаток сил в Карибском бассейне. Каперское свидетельство давало право захватывать торговые и военные корабли противника. К концу войны сахарная промышленность Монтсеррата работала на полную мощность, почти каждый акр пахотной земли был расчищен и засажен, что вывело Монтсеррат к 1763 году на шестое место среди британских колоний по производству сахара, шестое – рома и третье – какао. Одним из неожиданных последствий сокрушительной победы Британии в войне оказалась уступка Францией своих вест-индских колоний Доминика, Гренада, Сент-Винсент и Тобаго, производивших более дешевый сахар, чем Монтсеррат, что снизило для Британской империи относительную ценность этого острова. А вместе с бывшими французскими островами прибавилось семьдесят тысяч рабов.

На первых порах Эквиано еще надеялся, что пребывание в Вест-Индии не затянется надолго. Когда к середине мая 1773 года Charming Sally, загруженная товарами с Монтсеррата, готовилась к возвращению в Англию, он принялся умолять капитана Дорэна забрать его с собой. Хорошо понимая, что в Англии Эквиано наверняка без труда освободится, сбежав к старым друзьям, которые примут его с распростертыми объятиями, Дорэн отказал, заметив, что «охотно оставил бы меня себе, если б только намеревался осесть в Вест-Индии, но в Лондон взять не отважится, будучи уверен, что там я сразу сбегу». За неполные пять месяцев первоначально враждебное отношение Дорэна сменилось заботой о благополучии Эквиано. Он заверил своего раба, что хотя Паскаль и отослал его в Вест-Индию на продажу, «но просил подыскать самого лучшего хозяина, поскольку я был весьма ценным мальчиком». Поэтому, объяснил Дорэн, он «нашел мне лучшего хозяина на всем острове, и с ним я буду столь же счастлив, как если бы оставался в Англии». И хотя Дорэн мог сбыть его «собственному шурину за значительно большую сумму», он продал Эквиано «Роберту Кингу, квакеру и первому купцу в этой местности». Кинг «купил меня [потому что] я обладал добрым нравом, и, поскольку он ничуть не сомневается в моем хорошем поведении, мне у него будет замечательно» (151).

И вновь Эквиано испытал горечь вынужденного расставания. Когда Charming Sally подготовилась к отплытию, «я вернулся на корабль попрощаться с товарищами, и на следующий день он отчалил. Когда поднимали якорь, я вышел на берег и глядел на корабль с болью в груди, провожая со слезами на глазах до тех пор, пока он не пропал из виду. Я был так подавлен печалью, что многие месяцы ходил с опущенной головой, и если бы не доброта нового хозяина, то в конце концов наверняка бы умер от тоски». Роберт Кинг оказался человеком слова, позволив Эквиано преисполниться «благодарностью и к капитану Дорэну, и даже к прежнему хозяину за аттестацию, впоследствии сослужившую мне неоценимую службу» (151).

В отношениях, установившихся между Кингом и его новым рабом, отразилась вся сложность системы рабовладения восемнадцатого века, ее противоречия и компромиссы. Кинг был квакером, то есть членом Общества друзей, история которого восходит к 1647 году, когда на англичанина Джорджа Фокса снизошло озарение и он провозгласил, что в каждом мужчине и в каждой женщине таится внутренний свет спасения. Тех, кто разделял его веру, он называл «Друзьями истины». Во времена правления пуритан в середине семнадцатого века, когда в Англии позволялось благоденствовать многоразличным протестантским течениям, число Друзей быстро росло. Уже спустя несколько лет после сошествия на Фокса света Истины встречи Друзей происходили по обе стороны Атлантики и Английского канала. Но после реставрации монархии и восстановления в 1660 году Церкви Англии Друзья стали подвергаться гонениям за пацифизм, неприятие церковной десятины, священничества и формального богослужения. Они также отказывались обнажать голову и преклонять колени перед смертными, каков бы ни был их социальный или политический ранг. С самого начала противники называли их «квакерами», потому что нередко воздействие Святого духа приводило их тела в движение[154]. В ответ на преследования они учредили «Встречу страждущих»[155], на которой ежегодно собирались в Лондоне, чтобы обсудить гонения и выработать линию поведения. Выказывая готовность подставить вторую щеку, они согласились называться квакерами. К 1689 году, когда «Акт о веротерпимости» снизил накал преследований, квакеров насчитывалось уже около шестидесяти тысяч, хотя официально такого вероисповедания не существовало. К концу восемнадцатого века число квакеров сократилось до двадцати – тридцати тысяч в Британии и примерно до такого же уровня в Северной Америке.[156] Но экономическое и, в конечном счете, нравственное и политическое значение квакеров оставалось совершенно несоразмерным их численности. Своим непропорциональным влиянием в обществе они были обязаны репутации порядочных купцов, торговавших первоклассными товарам, сплоченности, которая обеспечивалась заключением браков в пределах своего социального и делового круга и защищала их капиталовложения от превратностей рынка, заботе об образовании и вниманию к книгоизданию, а также национальной и трансатлантической структуре, поддерживавшей сеть коммуникаций и распределения с центром в Лондоне, а еще – своей непревзойденной твердости в спорных нравственных вопросах.

В восемнадцатом веке одним из таких вопросов, чья значимость для квакеров неуклонно возрастала, было рабство. Главное собрание в Лондоне оказывало все более сильное давление на Друзей по всей Британии и в ее колониях, чтобы рабство было признано моральным злом, в конечном счете грозящим работорговцам или рабовладельцам изгнанием из квакерского сообщества. Угроза нуждалась в постоянном повторении, поскольку Роберт Кинг был не единственным квакером, игнорировавшим осуждение сообщества, которое особенно усилилось позднее, когда он уже не владел Эквиано.[157] Чтобы увидеть поведение Кинга в правильном свете, следует припомнить, что в таких основанных на рабском труде обществах, как на Монтсеррате, где рабы составляли существенную часть населения и основной источник рабочей силы, большинство белых и черных свободных людей полагали, что если они хотели оставаться экономически конкурентоспособными, у них попросту не оставалось иного выхода, кроме использования рабского труда. В тех же рабовладельческих обществах, где, как в Филадельфии, рабы составляли относительно небольшую часть населения и являли собой лишь один из возможных источников рабочей силы, хозяева прекрасно сознавали, что у них есть альтернатива.

Благодаря способностям и навыкам, приобретенным и развившимся на флотской службе, Эквиано не было суждено попасть на изнурительную работу, которой занималось большинство рабов на сахарных плантациях Монтсеррата. Он быстро обнаружил, что даже общества, основанные на рабском труде, как в Вест-Индии и британских колониях в Северной Америке, экономически были устроены намного сложнее, чем он мог предположить. Не все рабы трудились бесплатно, не все ограничивались в передвижении, и не все они были неквалифицированными полевыми рабочими. «В Вест-Индии покупка рабов без плантации – обычное дело, – пишет Эквиано, – их сдают в аренду плантаторам и купцам за указанную дневную плату, а на содержание выделяют из приносимого дневного дохода сколько посчитают нужным» (153). Кинг приобрел Эквиано не только из-за отменных рекомендаций. Он «занимался самой разнообразной торговлей», включая «ром, сахар и другие товары», на всех Карибских островах, используя до шести приказчиков одновременно и небольшой флот. Кинг обещал новому рабу, что когда они приедут в Филадельфию, то, «раз уж я владею началами арифметики, он отправит меня в тамошнюю школу и выучит на приказчика». Поскольку рабовладельческие общества не могли преуспеть без участия образованных и квалифицированных рабов, а также труда сельскохозяйственных рабочих, «мистер Кинг вскорости пожелал узнать, что я умею делать, пояснив, что не намерен использовать меня как обычного раба. Я сказал, что кое-что смыслю в морском деле, неплохо чешу волосы и брею, а также выучился на корабле очищать вина и часто этим занимался, а еще могу писать и владею арифметикой вплоть до тройного правила. Он спросил, разбираюсь ли я в обмере судов, и, когда я ответил, что нет, сказал, что этому меня обучит его приказчик» (152).

Мне сопутствовала удача, и я радовал хозяина в каждом порученном деле, и едва ли оставалось что-либо в его торговом или домашнем хозяйстве, не имевшее до меня касательства так или иначе. Часто я выполнял обязанности приказчика, получая и отправляя грузы на корабли, присматривая за складами и доставляя товары, а помимо того, когда представлялась возможность, брил и причесывал хозяина, заботился о его лошади, при нужде же, нередко возникавшей, работал и на его кораблях. Тем самым я сделался для хозяина очень полезным и сберегал ему, как он сам не раз признавал, более сотни фунтов стерлингов ежегодно. И он не стеснялся говорить, что я для него ценнее любого из приказчиков, хотя их обычное годовое жалованье в Вест-Индии составляет от шестидесяти до ста местных фунтов. (156)

Личный опыт Эквиано опровергал нередкий довод защитников рабства, что труд раба никогда не окупает первоначально заплаченной за него суммы, довод, к которому прибегают именно «те, кто… так громко выступают против запрета работорговли» (156).

Судя по рассказу Эквиано, Кинг был образцовым рабовладельцем, являвшим пример «щедрости и великодушия» (152). В эпоху, когда отмена самого института рабства в Вест-Индии представлялась невозможной по экономическим причинам, Кинг олицетворял принцип постепенного улучшения положения рабов, отстаиваемый многими противниками трансатлантической работорговли. Исходя из того, что немедленная отмена рабства в одной лишь Британии оказала бы губительное воздействие на экономику и что торговля эта продолжалась потому, что вест-индские рабы не смогли бы обеспечивать себя сами вследствие своего дикого состояния, противники этой торговли заявляли, что если бы хозяева занялись улучшением условий содержания рабов, их труд стал бы более производительным, возросла бы продолжительность их жизни и рождаемость и тогда отпала бы нужда в трансатлантической работорговле. Без постоянного подвоза относительно дешевых рабов из Африки, объясняли они, хозяевам пришлось бы обращаться с рабами более гуманно. Многие из противников работорговли надеялись, что в конце концов труд рабов будет вытеснен наемным, поскольку тогда спрос на рабочую силу и ее предложение оказался бы лучше сбалансирован.

Главную причину жестокого обращения с рабами, ведущего к снижению их численности, Эквиано, подобно многим противникам работорговли, видел в надсмотрщиках, не разделявших разумной заинтересованности хозяев в благополучии рабов. Такие надсмотрщики «большей частью – люди самого скверного нрава из всех жителей Вест-Индии. К сожалению, многие вполне человеколюбивые хозяева, не проживающие в своих владениях, отдают управление поместьями в руки этих мясников в человеческом обличье» (158). Рассуждая о последствиях снижения численности рабов в Вест-Индии, Эквиано апеллирует к мнению Уильяма Бёрка и Эдмунда Бёрка (члена парламента), которых Эквиано называет кузенами[158]. Они утверждали, что необходимость в работорговле обуславливалась высоким уровнем смертности на Карибских островах. Их совместный труд «Сообщение о европейских поселениях в Америке (1758) Эквиано цитирует по книге квакера-аболициониста Энтони Бенезета (Benezet, Some Historical Account).

Личные наблюдения Эквиано подтверждали мнение о том, что решение заключается в улучшении условий содержания рабов:

Я мог бы привести немало примеров того, как хозяева поселяются в своих владениях в Вест-Индии, и положение дел резко меняется: с неграми начинают обращаться милосердно и с должной заботой, вслед за чем продолжительность их жизни увеличивается, а хозяева остаются в прибыли. К чести человечества, я знавал немало джентльменов, управлявших своими поместьями указанным образом, и все они приходили к выводу, что благожелательное отношение отвечало их собственным интересам. Среди многих таких хозяев, проживавших на разных островах, я мог бы назвать джентльмена с Монтсеррата[159], чьи рабы выглядели особенно хорошо, и он никогда не нуждался в их пополнении; известно мне и много других поместий, особенно на Барбадосе, где благодаря такому благоразумному ведению дел никогда не требовались новые рабы. (159)

Руководствуясь разумным попечением о собственном интересе, Роберт Кинг обращался с рабами так, что прочие хозяева даже пеняли ему на то, «что он так хорошо кормит своих рабов». Он же отвечал, что поступает так, «потому что благодаря этому рабы лучше выглядят и усерднее работают» (157). Если раб «плохо себя вел, он никогда его не бил и не наказывал, а просто избавлялся от него. Это заставляло страшиться его недовольства и, поскольку он обращался с рабами лучше, чем кто-либо на острове, они отвечали самой лучшей и честной службой» (152). Кинг был «человеком чувства» (154), то есть способным не только испытывать к другим добрые чувства, но даже сострадать им, иллюстрируя убеждение таких философов, как Фрэнсис Хатчесон, Дэвид Юм и Адам Смит, что все люди обладают врожденной чувственной восприимчивостью, или нравственной чувствительностью, позволяющей относиться эмоционально – сочувственно – к страданиям других и различать добро и зло. Многие защитники рабства утверждали, что африканец менее человечен, чем европеец, поскольку, предположительно лишенный нравственной чувствительности, «неспособен к восприятию морали или воспринимает ее лишь как животные – на уровне элементарных идей, не умея их правильно сочетать для практического применения; и этот признак с таковой же очевидностью отличает его от человека чувствующего и способного к полноценному восприятию морали, знающего, как ее использовать и для чего она нужна, с каковой сам он отличается от наиболее высокоразвитых животных».[160]

Распознавая в Кинге «человека чувства», рабы «всегда предпочитали работать у него, а не у других джентльменов». В то время как многие хозяева в обеспечении своих рабов проявляли экономность в мелочах и расточительность в крупном, великодушие Кинга простиралось до черты, отделяющей раба от наемного рабочего: «Приходилось надрываться на веслах до шестнадцати часов в сутки, на которые для пропитания мне отпускалось пятнадцать пенсов, а порой – лишь десять. Однако же это было много больше, чем полагалось невольникам, работавшим вместе со мной и принадлежавшим другим господам с острова. Бедняги никогда не имели более девяти пенсов в день, редко получая от капитанов и хозяев более шести, хотя зарабатывали для них от трех до четырех пистеринов» (153). Кинг был настолько человеком чувства, что зачастую сам снабжал рабов едой и питьем, чтобы они не страдали от скупости хозяев. Он также вступался за чужих рабов, когда тем угрожала порка за то, что осмеливались просить у нанимателей полагающуюся им плату. Эквиано и от своих читателей ожидал реакции, как от людей чувства, «ибо когда люди ведут себя столь вопиюще нечестиво, нет нужды ни в едином аргументе или рассуждении, ведь каждый читатель, обладающий чувствительностью, угадает их, руководствуясь собственными чувствами».[161]

Вскоре Эквиано понял, как ему повезло попасть к такому хозяину, как Кинг:

В другой раз меня отдали на несколько дней для снаряжения чужого судна, но денег на пропитание никто мне там не выделил; и когда я сообщил хозяину о таком обращении, он меня оттуда забрал. Во многих поместьях, на разных островах, куда меня посылали за ромом или сахаром, мне ничего не удавалось заполучить, равно как и другим неграм, и тогда хозяин вынужден был посылать со мной белого, которому приходилось платить от шести до десяти пистеринов в день. Трудясь таким образом на службе у мистера Кинга и посещая разные поместья на острове, мне доводилось наблюдать такое чудовищное обращение с рабами, что это примиряло с собственным положением и заставляло благодарить Бога за того, в чьих руках я оказался. (155)

Действительно, служба на кораблях Кинга предоставила ему все возможности, которых он мог лишь желать, чтобы слышать и видеть доказательства жестокостей, порождаемых рабством и работорговлей. Он часто наблюдал, как тот или иной «бесчувственный хозяин» (163) не отдавал своим рабам плату, которую был им должен, или отбирал ту жалкую собственность, которую они сумели приобрести. Так, монтсерратский губернатор отнял у раба тяжким трудом заработанную лодку без какой-либо компенсации; иные белые отбирали у рабов пучки травы, собранной для продажи на рынке. Перевозя рабов для продажи с острова на остров и между Карибскими островами и Северной Америкой, Эквиано «нередко становился свидетелем жестокости самого разного рода, проявляемой к моим несчастным собратьям-рабам… У наших приказчиков и других белых в обычае было творить гнусные преступления против женской чести невольниц, а мне приходилось это терпеть, хотя и с отвращением, потому что не в моей власти было помочь им. Я знал, что и многие из команды во время перевозки рабов на другие острова или в Америку бесстыдно занимаются тем же делом, недостойным не только христианина, но и вообще мужчины. Знавал я похвалявшихся утолением животной страсти даже с девочками не старше десяти лет» (157). Эквиано отмечает лицемерие белых, равнодушно попустительствовавших изнасилованию черных детей, в то же самое время приговаривая к кастрации и истязаниям черного, вступившего в связь с белой проституткой.

Попытки Эквиано заставить нравственно тугоухих рабовладельцев признать свое лицемерие были обречены на провал: «Некий мистер Драммонд рассказывал мне, что продал в общей сложности 41 000 негров, а как-то раз отрезал одному негру ногу за побег. Я спросил, выжил ли он при операции. И как он, христианин, смог бы оправдаться за сие чудовищное деяние перед Богом? На что он ответствовал, что то дела совсем другого мира и к тому же вопрос принципа. Но, возразил я, христианская вера учит нас поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы поступали с нами, он же заметил лишь, что его метод оказал желаемое воздействие – избавил и того человека, и многих других от мыслей о побеге» (158).

Рабовладельцы применяли как психологические, так и физические наказания, чтобы сломить и дух, и тело раба:

На некоторых островах, особенно на Сент-Кристофере, практикуется клеймение рабов инициалами хозяина, а на шею им навешивают множество тяжелых железных крюков. За малейшую провинность их заковывают в цепи, добавляя иногда особые приспособления для причинения мучений. Железные намордники, тиски для больших пальцев и тому подобное настолько хорошо известны, что не нуждаются в описании и зачастую применяются за малейшую провинность. Я видел, как негра избивали до тех пор, пока не переломали ему кости, лишь за то, что не уследил за кипящим котлом. Нередко после наказания негров заставляют на коленях благодарить хозяев и молиться за них, повторяя: «Благослови вас Бог». Я часто спрашивал рабов (вынужденных ходить к своим женам за несколько миль поздно ночью, утомившись после тяжелого дневного труда), почему они выбирают жен так далеко вместо того, чтобы подыскать девушку среди рабынь своего хозяина. И они отвечали так: «Потому что когда хозяин или хозяйка хочет наказать рабыню, они заставляют мужа избивать собственную жену», а они бы такого не вынесли. Надо ли удивляться, что подобное обращение доводит несчастных до отчаяния и заставляет в смерти искать спасения от зла, сделавшего их существование нестерпимым? (162)

В этих бесчеловечных условиях к самоубийствам прибегали не только игбо, это было объяснимым выходом в мире, где «тощих» рабов «взвешивают и продают на вес» (167) и где сопротивление кажется бесполезным: «Другой негр был полузадушен при повешении и затем сожжен за попытку отравить жестокого надсмотрщика. Вот так непрерывными зверствами сперва доводят обездоленных до отчаяния, а потом убивают за то, что в них еще остается достаточно человеческого, чтобы желать положить конец своим несчастьям и отомстить угнетателю» (158).

К концу 1763 года вест-индское бытье Эквиано начало заметно меняться к лучшему. Одним из лучших служащих Кинга был капитан Томас Фармер, англичанин, командовавший «бермудским шлюпом водоизмещением около шестидесяти тонн». Вскоре Эквиано узнал, что и Фармер был «человеком чувства». «Очень деятельный и распорядительный человек», походивший этим на самого Эквиано, Фармер отлично «наладил перевозку пассажиров с острова на остров и приносил хозяину немалый доход, вот только матросы его частенько напивались пьяными и сбегали с судна, что весьма затрудняло ведение дела» (173). Проникшись симпатией к Эквиано и еще по той причине, что «матросов на острове вечно недоставало», особенно надежных, Фармер не раз просил Кинга перевести Эквиано на свой корабль, где служили как белые, так и черные – свободные и рабы. Опасаясь, что, получив свободу передвижения, и при свойственном морской службе недостатке надзора Эквиано может сбежать, Кинг долго отказывался, но «в конце концов, уступая то ли настойчивости капитана, то ли деловой необходимости, хозяин согласился, пусть и с неохотой, и позволил мне отправиться в море» с этим капитаном. Кинг согласился на условии, что Эквиано будет использоваться только в дневных рейсах, а на стоянках за ним будут бдительно следить, и если Эквиано все-таки сбежит, Фармер компенсирует Кингу ущерб.

В скором времени Эквиано стал таким же незаменимым для Фармера, каким тот был для Кинга: «Так я и работал, будто пожизненно приговоренный, то на берегу, то на море, и мы с капитаном стали самыми полезными людьми на службе у хозяина. Он теперь настолько нуждался во мне, что часто не соглашался отдать хотя бы даже на сутки для плавания на соседний остров, на что капитан ругался и отменял рейс, твердя, что на борту я стою любых троих белых из его команды». Эквиано обнаружил, что может использовать свою незаменимость, чтобы добиваться для себя лучших условий. Отказываясь выходить в плавание без Эквиано, Фармер в конце концов вынудил Кинга признать, что тот выдержал проверку однодневными рейсами, и ему позволили совершать более длительные плавания, где риск побега был намного выше. Эквиано сразу понял, что успешные переговоры Фармера с Кингом открывают перед ним поле для собственной деятельности: «Я… сразу сообразил, что в плавании может представиться случай немного заработать, а если обращаться со мной будут плохо, то смогу и сбежать. И еще я рассчитывал, что еда станет получше и ее будет побольше» (174). Хотя присоединившись к команде Фармера, он не стал работать меньше, зато мог теперь маневрировать между Фармером и Кингом, добиваясь улучшения условий жизни, насколько это позволяла система рабского труда: «Между рейсами, когда [корабль] стоял в порту, отдых мне выпадал краткий, если вообще выпадал, потому что хозяин всегда желал иметь меня при себе. Вообще он был очень приятный человек, и, если не считать моего желания перейти на корабль, не приходилось и думать о том, чтобы оставить его. Но и капитану я очень полюбился и стал буквально его правой рукой. Я делал всё возможное, чтобы заслужить его расположение, и в ответ получал, смею сказать, лучшее обращение, чем кто-либо, находившийся в моем положении в Вест-Индии» (172).

Обретя в море свободу передвижения, Эквиано сумел извлечь выгоду из нового положения. Он стал рисковым капиталистом, хотя сначала «располагал совершенно ничтожным капиталом, который составляли полбита, что соответствует в Англии трем пенсам» (175). Продавая на Монтсеррате тамблеры[162] и джин, которые дешево закупал на голландском острове Святого Евстафия, «главном рынке во всей Вест-Индии», он за несколько недель удвоил и утроил свой капитал, а «с течением времени… стал обладателем двух фунтов» (180) и вскоре оказался в состоянии приобретать некоторые предметы роскоши, позволившие до некоторой степени восстановить вокруг себя утраченный мир военного флота: «В одно из плаваний на Сент-Кристофер у меня оказалось с собой одиннадцать битов, да еще дружески расположенный ко мне капитан одолжил пять, и на все эти деньги я купил Библию. Я был счастлив обзавестись книгой, которую едва ли нашел бы где-либо еще. Думаю, на Монтсеррате их вообще не продавали, а свою старую Библию и «Наставление для индейцев», две книги, которые я любил больше всех прочих, пришлось оставить на Ætna, когда я покидал корабль при описанных выше обстоятельствах» (178).

Ссужая деньги на Библию, Фармер не просто оказывал Эквиано «дружескую» услугу. Он тем самым помогал ему преодолеть ограничения рабства через владение имуществом и применение своей грамотности. Более того, Фармер открывал перед Эквиано прямую дорогу к постижению христианства, с его учением о духовном равенстве перед Богом, что многими хозяевами рассматривалось как угроза, подрывающая основы института рабства. Настоящая дружба возможна лишь между равными, и всё более усложнявшиеся отношения между Эквиано и Фармером хотя и развивались в сторону равенства, но из-за ограничений, накладываемых системой рабства, так и не смогли его достичь. Несмотря на то, что Эквиано оставался рабом, его незаменимость давала ему некоторую власть над капитаном. Всякий раз, когда капитан, понимая, насколько зависит от него успех личного бизнеса Эквиано, «переходил границы» или «позволял себе обращаться со мной чересчур бесцеремонно… я прямо говорил, что скорее умру, чем позволю обращаться со мной, как с прочими неграми, и что жизнь потеряет всякую прелесть, если лишится вольности. Я говорил так несмотря на то, что хорошо понимал, насколько мое благополучие и надежды на свободу (в общечеловеческом смысле) зависят от этого человека. Но поскольку он не помышлял, чтобы я перестал плавать с ним, то всегда отступал при таких угрозах» (180).

К несчастью, приобретенные Эквиано рычаги влияния на Фармера и Кинга не действовали на других белых: «[Я] часто сталкивался со скверным обращением, бывая свидетелем множества обид, чинимых неграм в сделках с европейцами; и даже когда мы отдыхали, танцуя и веселясь, они не стеснялись совершенно беспричинно досаждать нам и ущемлять нас» (176). Предпринимательские успехи Эквиано целиком и полностью зависели от произвола безграничной власти, которой любой белый обладал над любым невольником. Когда вместе с одним рабом, много старше себя, он попытался продать фрукты на датском острове Санта-Крус, белые немедленно воспользовались своим преимуществом. Его сотоварищ «вложил все свое небольшое состояние в лаймы и апельсины стоимостью шесть битов, уместившиеся в один мешок; я тоже на все деньги, около двенадцати битов, накупил того же товара, разложив лаймы с апельсинами отдельно по двум мешкам». Едва они сошли на берег, двое белых, сообразив, что они нездешние, да к тому же рабы, немедленно отобрали фрукты и обещали побить, если они не уберутся восвояси. «Начальник форта», к которому они обратились за помощью, в ответ лишь «разразился потоком проклятий и схватился за хлыст». Даже не думая подставлять вторую щеку, Эквиано, «обуреваемый горем и негодованием… призывал гнев Божий, дабы обрушил молнию на жестоких угнетателей и отправил их в мир мертвых». Но осознав, что раб не в состоянии предпринять никаких активных действий, они с компаньоном снова принялись умолять грабителей вернуть фрукты. И когда какие-то свидетели происходящего предложили компромисс – отдать грабителям один из трех мешков, – им ничего не оставалось, как согласиться. К ужасу старого раба, они выбрали именно его мешок с разными фруктами, но Эквиано «был так тронут [стенаниями старика], что уделил ему около трети своих плодов». Несмотря на пережитое злоключение, им удалось распродать оставшиеся фрукты с хорошим прибытком. Эквиано вновь утвердился в доверии к Богу, который своевременным добрым вмешательством способен зло обращать ко благу: «Такой необыкновенный поворот судьбы за такое краткое время показался мне чудом и немало укрепил в решимости уповать на Господа при любых обстоятельствах. В дальнейшем капитан нередко принимал мою сторону и вступался в спорах с этими обходительными христианами-грабителями, от коих мне приходилось слышать лишь бесконечные богохульные проклятия, каковыми легкомысленно бросались люди всех возрастов и всякого достоинства не только без какой-либо причины, но так, будто это доставляло им удовольствие и они не страшились возмездия!» (177).

Но в деле обретения свободы Эквиано не собирался полагаться только на любезность незнакомцев, дружбу капитана Фармера и милость Господню:

Читатель легко представит, до какой степени такие случаи возмущали натуру, подобную моей, когда ежедневно приходилось сталкиваться со всё новыми тяготами и обидами, и это после того, как довелось повидать и лучшие дни, и я помнил, каково жить свободным и ни в чем не нуждаясь; стоит ли добавлять, что любой уголок мира, в котором мне случилось побывать, представлялся настоящим раем по сравнению с Вест-Индией. Поэтому голова моя постоянна была занята обдумыванием различных способов вырваться на свободу, причем желательно честным и достойным путем, ведь я никогда не забывал древнее изречение, которым всегда руководствовался: «Честность – лучшая политика», а также и другое золотое правило: «Поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они с тобой поступали. (179)

По-видимому, Эквиано хочет выказать себя более склонным играть по правилам, чем это было на самом деле. Хотя он этого не говорит, у него имелась веская причина стремиться к законному освобождению, а не к самочинной воле. Если бы он «вырвался на свободу… честным и достойным путем», его правовой статус в Вест-Индии был бы понятным, хотя реальное положение, как ему было хорошо известно, оставалось бы неустойчивым. Юридически свободный, он мог избрать чреватое опасностями существование чернокожего в рабовладельческом обществе, ведь, в конце концов, колонии британский Америки были тем миром, который он успел лучше всего узнать. Либо же он мог на законных основаниях лично распорядиться собою и отправиться куда заблагорассудится. Но если бы он по собственному произволу вырвался на свободу, ему оставалась бы лишь дорога в Англию, где он оказался бы лишь в относительной, но не абсолютной, безопасности. До того, как в 1772 году решение Мэнсфилда постановило обратное, хозяева могли на законных основаниях силой возвращать своих рабов из Англии в американское рабство. Если бы Эквиано освободился самочинно, его статус навсегда остался бы юридически спорным, а сам он подлежал бы возврату Кингу.

Несмотря на утверждение Эквиано, что он «с детских лет… верил в предопределение», полагая, что «чему быть, того не миновать», он всегда поступал весьма отлично от тех, кто полагал, будто перипетии и ход их жизни обусловлены, или предопределены, внешним силами, а не их собственным выбором. Его Господь явно помогал лишь тем, кто сам желал себе помочь: «я не уставал обращать к Богу молитвы об освобождении и в то же время искал любые честные способы и предпринимал все, что было в моих силах, чтобы получить его» (179). Порешив заполучить свободу и «вернуться в Старую Англию» как можно скорее, Эквиано начал разрабатывать план собственного выкупа, хотя был готов и сбежать, если бы он не удался: «А для этого могло бы пригодиться знание навигации: убегать иначе, чем если бы со мной стали худо обращаться, я не собирался, но в таком случае, имея навык в навигации, мог бы попытаться сделать это на нашем шлюпе, одном из самых быстроходных парусников Вест-Индии, и я бы не испытывал недостатка в людях, готовых ко мне присоединиться. И если бы пришлось предпринять эту попытку, я намеревался направиться в Англию» (183). В этих видах он заплатил старшему помощнику «нашего корабля», чтобы тот обучал его навигации. Попеняв помощнику за то, что брал с Эквиано деньги, капитан Фармер начал было сам учить Эквиано, однако бросил эту затею, когда «некоторые из пассажиров и иные люди, видя это, [стали порицать] его, говоря, что весьма опрометчиво обучать навигации негра» (184).

Потерпев неудачу в попытке овладеть навыком, который позволил бы самостоятельно добраться до Англии, Эквиано сумел расчетливо удержаться от соблазна совершить побег, хотя возможностей для этого представлялось немало, как, например, когда у острова Гваделупа собрался французский торговый флот. На кораблях, направлявшихся в «Старую Францию» и нуждавшихся в матросах, «любому желающему предлагали от пятнадцати до двадцати фунтов за рейс». Хотя у Эквиано установились такие же тесные отношения с товарищами по команде, как некогда на военном флоте, и он испытывал сильное искушение вместе с ними перебежать на французский корабль, он все же сохранял надежду на то, что в скором времени сможет сам купить себе полную свободу: «Наш помощник и все белые матросы ушли и нанялись на французские корабли. Они и мне предлагали уйти, потому что хорошо ко мне относились, и клялись защищать, если соглашусь, и, поскольку флот отчаливал уже на следующий день, я понимал, что смогу безо всякого риска попасть в Европу. Но хозяин был так добр ко мне, что я не мог покинуть его, и, помня старую мудрость, что “честность – лучшая политика”, отказался уйти с остальными» (184).

Возможности накопить деньги на выкуп значительно умножились к концу 1764 года, когда Кинг назначил Фармера капитаном на Prudence, шлюп «водоизмещением семьдесят или восемьдесят тонн», достаточно крупный, чтобы ходить между Карибскими островами и Северной Америкой. Продолжая питать мечту «вырваться из Вест-Индии», Эквиано радовался перспективе заработать больше денег и повидать новые места. Однако, поскольку судно доставляло «живой товар (как у нас называли невольников)» в Джорджию и Южную Каролину, он обнаружил, что рабовладельческие общества в целом схожи, где бы ни располагались: «Я вложил все деньги, что мог собрать, в мелкие товары. Как только корабль был готов, мы, к моей большой радости, отплыли. Прибыв в место назначения, Джорджию и Чарльстаун, я рассчитывал продать товары с прибылью, но и здесь, особенно в Чарльстауне, пришлось испытать такое же ущемление со стороны белых купцов, что и везде» (185). К 1750 году в регионе Джорджия – Южная Каролина сорок тысяч рабов занимались выращиванием риса на побережье и добычей индиго в глубине страны. Опыт, полученный Эквиано в Чарльстауне (переименованном в Чарльстон после Американской революции), городе с населением почти восемь тысяч человек, не удивил бы его, знай он историю колонии. Каролину (на протяжении восемнадцатого века названия Каролина, Южная Каролина и Северная Каролина нередко применялись к одной и той же территории) первоначально заселили плантаторы с Барбадоса, которые перевезли из Вест-Индии на материк и рабов, и свою рабовладельческую культуру, а в 1690-х годах Ассамблея Каролины сформировала законодательство о рабах на основе Барбадосского кодекса[163]. Каролина, в сущности, стала продолжением Вест-Индии.

По иронии судьбы, Эквиано прибыл в Чарльстаун в мае 1766 года: «Город встретил нас множеством огней, пушечной пальбой, кострами и другими проявлениями ликования по случаю отмены Акта о гербовом сборе»[164]. Парламент отменил гербовый сбор в Лондоне 18 марта 1766 года, и новость достигла Америки двумя месяцами позднее. Отмену повсеместно воспринимали как восстановление американской вольности, поэтому ее рассматривают как одно из первых событий Американской революции. Для раба отмена гербового сбора не имела никакого значения:

Здесь я продал кое-какой собственный товар; белые покупали, не скупясь на ласковые посулы и похвалы товару, но платили очень плохо. Особенно много хлопот принес один господин, купивший бочку рому; даже прибегнув к помощи расположенного ко мне капитана, не удавалось ничего с него получить, поскольку, будучи негром, я не мог принудить его к оплате. Я пребывал в большом беспокойстве, не зная, как поступить, и потратил немало времени, чтобы выяснить, где живет этот христианин. И хотя наступило воскресенье (когда негры по обыкновению устраивают день отдыха) и мне очень хотелось сходить на богослужение, пришлось искать в гребцы какого-нибудь черного, чтобы помог мне переправиться на другой берег реки, где я собирался разыскивать этого джентльмена. Я все-таки нашел его, и после множества просьб – как моих, так и доброго капитана – он наконец заплатил, хотя и долларами, причем некоторые оказались медными и не имеющими никакой ценности, но он воспользовался тем, что я негр, и, невзирая на все возражения, вынудил согласиться, а иначе бы я не получил и таких. Когда же на рынке я хотел расплатиться ими с другими белыми, меня обвинили в том, что я предлагаю плохие монеты. И хотя я указывал им человека, от коего получил их, меня едва не скрутили, чтобы расправиться без суда и следствия, и только пара крепких ног спасла от полагающихся за это палок. Я примчался на корабль так быстро, как только мог, но продолжал трястись от страха, пока мы не отчалили, что, благодарение Богу, случилось довольно скоро, и с тех пор я больше там не бывал. (191)

Каролинский опыт оказался столь неприятным, что у Эквиано не осталось ни малейшего желания когда-нибудь вновь оказаться в этой колонии, которая вообще-то могла быть его родиной. Но «худшее испытание в жизни» ждало его в Джорджии, самой молодой британской колонии в Северной Америке. Джеймс Эдвард Оглторп, филантроп, член палаты общин и бывший армейский офицер, основал ее в 1733 году для английских должников, которым высылка в колонию предлагалась в качестве замены тюремного заключения. Кроме того, британское правительство рассматривало Джорджию как военную буферную зону между британскими и испанскими колониями. На первых порах рабство в колонии оставалось вне закона – как из филантропических соображений, так и из опасения, что рабы объединятся с испанцами против колонистов. После того, как в 1749 году в новой колонии начали возделывать завезенный из Южной Каролины рис, противиться долее требованиям плантаторов легализовать рабство оказалось невозможным. Джорджия быстро превратилась в такое же рабовладельческое общество, как Южная Каролина. Для Эквиано она осталась неразрывно связана с болезнью и жестоким обращением. В первый приезд он так переутомился, «стремясь всемерно ускорить наше возвращение», что «подхватил… лихорадку». Страх смерти заставил его обещать Господу, что он изменит свое поведение, если выживет. И ему это удалось – при помощи «знаменитого доктора». Однако на обратном пути на Монтсеррат, «по мере того как мы приближались к островам, решимость и стремление вести праведный образ жизни во исполнение данного Богу обета всё слабели, будто сам воздух тех мест или их климат оказывались несовместимы с благочестием. Счастливо добравшись до Монтсеррата и сойдя на берег, я позабыл все свои обеты» (191).

Атлантическая Америка в восемнадцатом веке

Во второе посещение Джорджии Эквиано оказался еще ближе к гибели. Однажды воскресным вечером он навестил в Саванне знакомых рабов, принадлежавших доктору Перкинсу, который жил по соседству с домом, где остановился Фармер. Увидев «у себя во дворе… постороннего негра» и придя в неистовство, пьяный Перкинс со своим белым служащим набросился на Эквиано. Тот называл себя и молил о милосердии, но, хотя Перкинс знал Фармера, избили Эквиано до бесчувствия, а утром отволокли окровавленное тело в тюрьму. Узнав о случившемся, Фармер немедленно пришел на помощь. Состояние Эквиано казалось безнадежным: «Увидев, как я изрезан и избит, добряк не мог сдержать слез. Он перевез меня из тюрьмы к себе домой и тотчас послал за лучшими докторами, которые сразу объявили, что мне не выжить». Несколько адвокатов сказали Фармеру, что «ничего сделать не могут, поскольку я был негром». Фармеру не удалось получить удовлетворение, даже взяв исполнение закона в собственные руки. «Он отправился к доктору Перкинсу, герою, одержавшему столь славную победу, и, поклявшись отомстить, вызвал его на поединок. Но трусость – верный спутник жестокости, и доктор Перкинс вызов отклонил». Только искусство «местного доктора Брейди» и забота Фармера позволили Эквиано выжить. Как истинный «человек чувства», Эквиано больше страдал из-за переживаний «благороднейшего» капитана, нежели из-за собственных физических ран: «Еще мучительней была забота, которую проявлял обо мне капитан». Прошло больше двух недель, прежде чем он смог вставать с постели, и еще две, пока он не вернулся на корабль, где в нем «была большая нужда», поскольку он давно уже стал самым ценным членом экипажа (193).

Надежда накопить достаточную для выкупа сумму и вернуться в Англию помогла Эквиано преодолеть вся тяготы, выпавшие в Вест-Индии, Южной Каролине и Джорджии, и заставляла работать «с удвоенным рвением». Как и к концу Семилетней войны, Эквиано ожидал, что хозяин сам изъявит желание в должное время дать ему вольную. Но, как и тогда, он больше полагался на веру в доброе отношение хозяина, нежели на ясно выраженное обещание. В 1765 году Кинг, как и Паскаль тремя годами ранее, заставил Эквиано почувствовать себя разочарованным и преданным. Большую часть предыдущего года он занимался зарабатыванием и накоплением денег и теперь собирался в первое плавание с Фармером в Филадельфию, «о которой… столько слышал в последние годы». Филадельфия была самым крупным городом британской Северной Америки с населением в середине века около двадцати тысяч человек, а кроме того представлялась Эквиано светочем свободы в рабовладельческом обществе. Когда он уже собрал весь собственный товар и корабль готовился к отплытию, Эквиано позвали, чтобы предстать перед Кингом и Фармером. Кинг ошарашил его новостью, что намерен продать его, потому что узнал, «будто в Филадельфии я намерен сбежать от него». Когда-то Кинг приобрел его за сорок фунтов стерлингов, но сейчас мог бы получить сотню гиней от «шурина капитана Дорэна, требовательного хозяина», который все еще желал использовать Эквиано в качестве надсмотрщика. И он мог бы выручить даже больше, если бы продал его «в Каролине», где один человек хотел сделать его капитаном «одного из своих рисовых кораблей», хотя быстро утратил интерес, когда Фармер сказал ему, что тот «кое-что смыслит в кораблевождении»[165] (186).

Эквиано слушал Кинга, а «в этот момент в голове у меня вертелось уже множество различных способов и планов бегства», но ему достало самообладания, чтобы попытаться убедить капитана и хозяина в том, что он никогда не замышлял побега в Филадельфии. Он напомнил, что ни разу не нарушил предписанного срока возвращения на судно и даже не воспользовался удобнейшей возможностью последовать за товарищами по команде, чтобы присоединиться к французскому флоту: «К немалому моему удивлению, но и к такой же радости, капитан подтвердил каждое мое слово и более того: рассказал, что несколько раз проверял, не готовлюсь ли я совершить нечто подобное на острове Св. Евстафия и в Америке, и ни разу не нашел ни малейшего признака такой попытки, но напротив, я всегда возвращался на корабль согласно его предписаниям, и он тоже полагает, что если я и замышлял побег, то лучшего случая, чем в ту ночь на Гваделупе, когда помощник и вся команда покинули судно, мне бы не представилось» (187). Убедившись в преданности Эквиано, Фармер рассказал Кингу, что о предполагаемом плане побега ему сообщил старший помощник, которого Эквиано справедливо обвинял в расхищении корабельных припасов.

Начинавшееся, как ужасное повторение последнего свидания с Паскалем, закончилось совершенно иначе. Институт рабства настолько извращал простые человеческие отношения, что Кингу и Фармеру стоило немалых усилий перестать видеть в Эквиано всего лишь собственность и начать обращаться с ним, как с человеком. Даже добрые поступки оказывались проявлением всевластия и отражением неравенства. Уволив оболгавшего Эквиано помощника, Кинг и Фармер чувствовали себя обязанными делом доказать доверие и уважение к Эквиано. Теперь Кинг уверял его, что «никогда и не думал использовать, как обыкновенного раба», раз согласился предоставить такую свободу передвижения. Более того, он дал Эквиано обещание, которое тот надеялся получить от Паскаля, но так никогда и не дождался:

[Он] однажды даже ссудил [меня] половиной панчена рома и половиной хогсхеда сахара с тем, чтобы, поведя дело осмотрительно, я смог накопить достаточно денег для выкупа, а когда это произойдет, я бы мог рассчитывать на то, что он даст мне вольную за сумму в сорок фунтов стерлингов, что составляет ровно ту цену, которая была за меня заплачена. Эти слова меня безмерно обрадовали, ведь то был и мой сокровенный план, который я давно хотел предложить хозяину, так что я не замедлил с ответом: «Сэр, именно на это я всегда и надеялся, истинно так, и именно поэтому прилежно служил вам». Тогда он подарил мне кусок серебряной монеты – таких больших я еще не видывал и не держал в руках – и велел готовиться к плаванию, пообещав к тому же дать тирс[166] сахару и тирс с ромом и добавив, что в Филадельфии он знает двух сестер, у которых можно приобрести кое-какие нужные вещи. После этих слов благородный капитан отправил меня на судно. (188)

Люди, еще несколько минут назад готовые, как полагал Эквиано, предать его верность, теперь стали «благородными», и он «готов был расцеловать им ноги» (189). Он мог испытывать такую благодарность еще и потому, что и его собственная честность подверглась порче в тлетворной атмосфере рабства. Но теперь ставка на игру по правилам начинала оправдываться.

«Великолепный город Филадельфия» вполне оправдал ожидания Эквиано. Он нашел его «чудесным местом, обильным товарами и с низкими ценами» и «расторговался быстро и с хорошим прибытком», отдавая предпочтение «по большей части квакерам. Это были самые честные и скромные люди, никогда не пытавшиеся обмануть; мне они очень нравились, и впоследствии я всегда предпочитал иметь дело именно с ними» (195). Он даже не отказал себе в удовольствии получить предсказание судьбы у «умной женщины»[167] миссис Дэвис, несмотря на убежденность в том, что «смертному [не дано] проникнуть в замыслы Провидения», и отказ «верить в какое-либо откровение помимо Священного Писания». Как и следовало ожидать, она порадовала его, сказав именно то, что он и хотел услышать. С прорицанием скорого освобождения, без сомнения эхом отдававшимся в голове, Эквиано «отплыл из этого замечательного места на Монтсеррат, чтобы еще раз сразиться со свирепым прибоем» (190).

Вернувшись на Монтсеррат, он с еще возросшим нетерпением ожидал возможность наконец «набрать нужную для выкупа сумму». К радости Эквиано, в начале 1766 года Кинг приобрел намного более вместительный шлюп Nancy, что сулило Эквиано «больше места для собственных товаров», которыми он мог торговать на свой счет. Заработав незадолго до этого «триста процентов прибыли… от продажи четырех баррелей свинины из Чарльстауна, [он] погрузил столько товара, сколько смог, и вверил успех… предприятия Божественному Провидению». Продлившееся почти три недели плавание, в котором даже довелось встретить «гигантских морских чудовищ», китов с детенышами, оказалось благополучным. Покончив с делами в Филадельфии, «этом тучном крае», они отплыли на Монтсеррат, где он рассчитывал сбыть свой товар, выручив достаточную сумму для оплаты свободы. Однако немедленно исполнить этот план не удалось, потому что Кинг сразу отправил Фармера на остров Святого Евстафия за «живым товаром» для Джорджии, где Эквиано не преминул еще раз поблагодарить мистера Брейди за заботу о нем в Саванне (195).

Неожиданное приказание Кинга идти в Джорджию перед окончательным возвращением на Монтсеррат преисполнило Эквиано тревоги за саму возможность выкупить себя на свободу. Вследствие стремления как можно скорее добыть как можно больше денег Эквиано вместе с капитаном Фармером стал жертвой обманщика. Оглядываясь в прошлое, Эквиано описывает их неудачу с юмором. В Саванне они с Фармером повстречали ювелира-серебряника, которого в предыдущем рейсе доставили сюда из Вест-Индии. Он попросил отвезти его назад, посулив жду, и не мажься елеем, и представься женщиною, много дней плакавшею по умершем». Здесь и далее Библия цитируется по Синодальному переводу (примеч. пер.). «капитану много денег, так что мы решили, что он очень богат». Как водится у мошенников, успех серебряника основывался на жадности жертв и вере в его посулы. Но пока Фармер с командой занимались загрузкой судна, он занемог. Фармеру он обещал не только заплатить за проезд, но также, за неимением семьи, сделать своим наследником в случае, если тот согласится ухаживать за ним во время болезни. Серебрянику становилось все хуже, и Фармер все больше верил, что вот-вот разбогатеет, и даже предложил Эквиано десять фунтов после того, «как завладеет имуществом этого человека», если тот поможет ухаживать за умирающим. В предвкушении богатства, которое свалится ему на голову после ожидаемой кончины ювелира, Эквиано «выложил восемь с небольшим фунтов за костюм высшего качества, чтобы пойти в нем на танцы, когда обрету свободу, которая, как я надеялся, была уже у меня в руках». Через несколько дней Фармер среди ночи получил известие о смерти серебряника и разбудил Эквиано, попросив поскорее отправиться с ним за долгожданным наследством. Эквиано сперва отвечал довольно грубо: «Я сказал, что ужасно хочу спать и предложил сходить с кем-нибудь другим или, раз человек уже умер и не нуждался более в уходе, отложить всё до утра». Но Фармеру удалось уговорить его, и вскоре они явились в дом серебряника, которого «нашли настолько мертвым, насколько можно было желать». Воодушевленный столь близким богатством, Фармер обещал устроить «пышные похороны». Но, заполучив его имущество, они обнаружили в самом маленьком из «набора сундуков» деньги, которых недостало бы даже на гроб для ювелира: «Наша внезапная и всеохватная радость сменилась столь же внезапным и всеохватным унынием, и мы с капитаном какое-то время являли собою весьма глупую картину досады и разочарования. Мы ушли совершенно убитые, предоставив покойному самому о себе позаботиться, раз уж ничего не получили за такую большую заботу при его жизни» (197).

Пребывая «сильно не в духе из-за нашего приятеля, серебряника», они вернулись на Монтсеррат, где после продажи собственных товаров Эквиано «обнаружил себя владельцем около сорока семи фунтов». Спустя несколько дней, следуя совету своего «истинного друга» капитана, Эквиано навестил Кинга во время их совместного с Фармером завтрака и напомнил хозяину об обещании. Изложение состоявшегося у них разговора выглядит полной противоположностью давнему спору с Паскалем о свободе – и по манере, и по содержанию:

Войдя, я поклонился хозяину и, с деньгами в руке и великим страхом в душе, призвал его быть верным своему слову и исполнить обещание дать мне вольную, как только я смогу заплатить за нее. Эти слова явно привели его в замешательство, он недоуменно взглянул на меня, и душа моя ушла в пятки. «Как это, – воскликнул он, – дать вольную? Где ты мог достать столько денег? У тебя что, есть сорок фунтов стерлингов?» – «Да, сэр», – отвечал я. «Но как тебе удалось их накопить?» – изумился он. Я ответил: «Исключительно честным путем». Тут капитан заметил, что знал, что я собирал необходимую сумму исключительно честным образом, с большим усердием и осмотрительностью. На это хозяин только и мог сказать, что я заработал деньги намного быстрее, чем он, и что нипочем бы не дал мне того обещания, если бы знал, что я так скоро обзаведусь нужной суммой. «Ну ладно, ладно, – сказал мой милый капитан, похлопывая хозяина по плечу, – ладно, Роберт (так звали хозяина), надо дать парню вольную. Ты очень удачно вложил денежки, все это время получал хорошую прибыль, и вот тебе еще и основной капитал. Я знаю, что Густав приносил тебе больше сотни в год и будет приносить дальше, он же не собирается тебя покидать. Давай, Роберт, забирай деньги». Тогда хозяин сказал, что не намерен отступаться от слова, и, взяв деньги, велел идти к регистратору, чтобы тот составил вольную.

Слова хозяина прозвучали гласом с небес, в мгновение ока все мои тревоги обернулись невыразимым счастьем, и я со всей возможной почтительностью склонился в поклоне, дабы выразить чувства, кои не в состоянии был высказать словами, с увлажнившимися глазами и сердцем, исполненным благодарности Богу; а в это время мой истинный и драгоценный друг, капитан, с необычайным выражением искреннего удовольствия на лице поздравлял нас обоих. (199)

Испытывая те же чувства, что и апостол Петр при вызволении из темницы и «Илия, когда возносился на небо»[168], Эквиано полетел к регистратору, рассказывая встречным «о благородстве моих дорогих капитана и хозяина». Про себя он повторял слова 126-го псалма, в которых видел выражение своей веры с тех самых пор, как Паскаль предал его в Детфорде: «В сердце своем восславил Господа, в которого верую»[169]. Даже регистратора, казалось, охватило желание благодетельствовать – он заверил бумаги об освобождении за половину обычной цены в одну гинею:

Монтсеррат. – Всем, кто читает сие: я, Роберт Кинг, из прихода св. Антония на указанном острове, купец, выражаю свое почтение. Да будет вам известно, что я, вышеупомянутый Роберт Кинг, получив сумму в семьдесят[170] фунтов в монете указанного острова и ввиду получения оной суммы, уплаченной мне в руки стой целью, чтобы негр-раб, именуемый Густавом Васой, мог стать и стал свободным, получил вольную, отрешился от зависимости, освободился и был отпущен на свободу, настоящим навечно даю вольную, отрешаю от зависимости, освобождаю и отпускаю на свободу вышеуказанного негра-раба, называемого Густавом Васой, и тем самым навечно передаю, предоставляю и наделяю его, упомянутого Густава Васу, всеми правами, титулованиями, владениями, суверенитетом и собственностью, которыми я как господин и хозяин вышесказанного Густава Васы обладал или обладаю или каким бы то ни было образом могу или буду впредь обладать в отношении вышесказанного негра. В удостоверение чего я, вышеупомянутый Роберт Кинг, прикладываю к сему свою руку и печать сегодня, в десятый день июля месяца, в год Господа нашего одна тысяча семьсот шестьдесят шестой. Роберт Кинг.

Подписано, скреплено печатью и исполнено в присутствии Терри Легэя. Монтсеррат.

Содержащееся здесь освобождение зарегистрировано в полном объеме в одиннадцатый день июля, 1766, в книге записей Д. Терри Легэй, регистратор.

Эквиано, «который утром еще был рабом, трепетавшим пред волей другого, стал сам себе хозяин и совершенно свободен» (202). Но свобода тоже была дарована «волей другого». Включение в автобиографию текста вольной, или документа об освобождении, предполагает, что он всегда имел при себе копию документа, поскольку пока существовало обусловленное расой рабство, вольность освобожденного черного всегда могла быть оспорена.

Жизнь раба, выпавшая на долю Эквиано в Америке, совершенно не походила на существование, которое влачило подавляющее большинство выходцев из Африки, обреченных на полевые работы. Но отличалась она еще и тем, что позволяла обозреть всю картину рабства в Америке, не доступную никакому отдельному рабу. Мобильность, присущая его роду занятий, грамотность и везение с хозяевами помогли познакомиться со всем многообразием условий, в которых существовали рабы британских колоний в Америке, что дало ему право в 1789 году выступить свидетелем против рабства от имени миллионов лишенных голоса собратьев-рабов. Ему удалось преодолеть границы чисто личного опыта и выявить общую правду об этом греховном установлении: «на всех многоразличных островах, где мне приходилось бывать (а я посетил не менее пятнадцати) с рабами обращались не лучше, так что поистине история одного острова или даже плантации, за немногими помянутыми исключениями, может служить примером повсеместного положения вещей» (168).

Уже после освобождения Эквиано обратил внимание на существенное отличие между тем, как обращались с рабами в британской Вест-Индии и на французских Карибах. Рассказывая о Мартинике, он замечает: «На острове мне подвернулась неплохая сделка, и я нашел это место весьма привлекательным: особое восхищение вызвал Сен-Пьер, главный город острова, выстроенный в наибольшем подобии с европейскими городами, какое я только встречал в Вест-Индии. С рабами здесь, в общем, обращались не так плохо, они имели больше времени для отдыха и выглядели лучше, чем на английских островах» (232). Как раз в 1789 году шли многочисленные дебаты о том, хуже ли обращаются с рабами в британской Вест-Индии, нежели во французской, где оно регулировалось – по крайней мере в теории, хотя и не всегда на практике – принятым в 1685 году Code Noir[171]. Поводом же для дебатов послужил спор о том, кто лучше регулировал рабство – заседавшие в Париже и Лондоне правительства метрополий или местные колониальные власти. Рассказ Эквиано о жизни в Вест-Индии сочетал личные наблюдения и опыт, чужие свидетельства и ссылки на письменные источники с его собственными комментариями. Как и повествование о жизни в Африке, воспоминания о Вест-Индии совмещают частный опыт с общественным, а автобиографию – с историей.

В 1789 году Эквиано напишет, что его опыт вест-индского рабства подтверждает свидетельства и доводы белых противников работорговли, с недавних пор распространявшиеся в печати и в парламенте. Различие между «человеком чувства» Робертом Кингом и «бесчувственным хозяином» мистером Драммондом коренится в самой природе работорговли, ожесточающей и хозяина, и раба: «Не является ли работорговля в целом войной против человеческой души? Не подлежит сомнению, что там, где начинают унижать достоинство человека, кончают попранием всех моральных законов и повергают всякие чувства в прах!» (167). Только попранием моральных законов можно объяснить принятие 8 августа 1688 года печально известного акта № 329 Ассамблеи Барбадоса, на который Эквиано ссылается, как на «слишком хорошо известный», так как он часто цитировался Бенезетом и другими во время дебатов о работорговле. Эквиано приводит отрывок о наказании белого за умышленное убийство раба штрафом в размере всего лишь пятнадцать фунтов стерлингов, поскольку этот акт стал образцом для подобных кодексов в основывавшихся позже колониях: «И то же самое правило действует на большинстве островов Вест-Индии, если не на всех. Не есть ли это одно из множества принятых на островах узаконений, что вопиют о пересмотре? И не заслуживают ли члены ассамблеи, принявшие сей акт, именоваться дикарями и зверьми, а не христианами и людьми? Их акт, одновременно безжалостный, несправедливый и неумный, своей жестокостью посрамил бы установления тех, кого мы зовем варварами, а несправедливостью и безумием поразил бы нравственность и здравый смысл самаида и готтентота»[172]. И только обращение в прах всех человеческих чувств могло позволить французскому плантатору похваляться тем, что многие из его рабов приходятся ему детьми: «Прошу, читатель, ответь: эти сыновья и дочери французского плантатора в меньшей ли мере его дети лишь оттого, что выношены черной женщиной? И каковы же добродетели тех законодателей и чувства тех отцов, что расценивают жизни своих сыновей, так или иначе пришедших в наш мир, не более чем в пятнадцать фунтов, при том что они могут быть умерщвлены, как гласит акт, из легкомыслия и излишней строгости?» (165).

Как и глава об Африке, первая глава о Вест-Индии завершается возвышенным и хорошо продуманным абзацем. Здесь читатель наконец осознает, что истинная цель Эквиано могла быть куда радикальнее его прежних заявлений. В одном страстном пассаже он объединяет отмену работорговли, улучшение условий содержания рабов и искоренение рабства. По мере того, как речь автобиографа сменяется гласом проповедника, сквозь повествование начинают прорываться яростные нападки на зло рабства, достигая кульминации в одной из самых непосредственных атак на этот институт, какую можно отыскать в текстах Эквиано. Он призывает рабовладельцев стать людьми чувства, как Роберт Кинг, Томас Фармер и он сам, и начинает с выявления причин и последствий попрания всех чувств:

Такое уж губительное влияние оказывает работорговля на души людей, делая их невосприимчивыми к любым человеческим чувствам! Ибо я далек от мысли, что работорговцы рождаются худшими, нежели прочие люди – нет; это неизбежное следствие пагубной жажды стяжательства, превращающей молоко человеческой доброты в желчь[173]. И если бы стремления их были иными, они могли быть столь же великодушны, столь же добры и справедливы, сколь ныне бесчувственны, алчны и жестоки. Разумеется, такая торговля не может вести к добру, она разносится, как чума, и пятнает все, к чему прикасается! Торговля эта попирает первейший естественный закон человечества – равенства и самостояния, давая человеку такую власть над своими собратьями, какой Бог никогда не помышлял его наделять! Она настолько же возносит хозяина выше человеческого уровня, насколько ниже него опускает раба, и, находя опору в человеческой гордыне, устанавливает различие между людьми, неизмеримое по величине и нескончаемое во времени.

И насколько же недальновидна алчность плантаторов! Неужели рабы приносят больше пользы, когда низведены до положения скотов, а не пользуются своими человеческими привилегиями? Свобода, распространяющая благополучие и процветание по всей Британии, отвечает – нет! (168)

От причин Эквиано переходит к вероятным последствиям продолжения работорговли. Напоминая об опасности, которой подвергают себя рабовладельцы, отказываясь менять сложившийся уклад, он цитирует Вельзевула, «князя бесовского»[174] из «Потерянного рая» Джона Мильтона, видевшего своим поэтическим предназначением «пути Его раскрыть перед людьми».[175]Эквиано же раскрывает пути людей к Господу, выражая страдания рабов и порыв к восстанию словами одного из мильтоновских демонов.[176] Сатана и его верные обречены на поражение, поэтому устами Вельзевула он предостерегает от опасности, угрожающей рабовладельцам, если они не изменят свои пути, хотя Эквиано и не вполне одобряет насилие:

Порабощая людей, вы отбираете у них половину их достоинства, являя образец обмана, грабежа и жестокости и вынуждая жить в состоянии войны с вами, и потом же еще жалуетесь, что они не честны с вами и не преданны вам! Вы отупляете их плеткой, считаете нужным держать в состоянии невежества и притом утверждаете, будто они не способны к обучению; будто разум их – бесплодная почва или пустошь, на которой заглохнет любая культура; и будто прибыли они из мест, где природа (столь непривычно для вас щедрая в дарах своих) лишь людей оставила скудоумными и неотесанными, не способными радоваться благам, кои расточает пред ними! Утверждение одновременно богохульное и абсурдное[177]. Зачем вы прибегаете к этим орудиям пыток? Как вообще может одно разумное существо применять их к другому? И не одолевает ли вас стыд и горечь при виде того, как существа, подобные вам самим, низринуты до такого положения? Но сверх того, не сопряжено ли такое обращение со страшной опасностью? Не трепещете ли вы ежечасно в ожидании возмездия? Не стоит тогда удивляться, что [если

…единственный мир, что был]

Предложен… нам, порабощенным —

Надзор суровый, вечные удары

И кары произвольные, то мы —

Каким Ему за то платили б миром?

Посильною лишь ненавистью нашей,

Враждой, упорством непреклонным, местью

Хотя бы тихой, вечно замышляя,

Как сделать, чтобы Победитель наш

Плодов победы получил поменьше,

Как можно меньше наслаждался б тем,

Что причинил Он нам, чем мы страдаем![178] (169)

Причины и последствия обращения в прах человеческих чувств многочисленны и сложны, но путь к исправлению прост: «Если изменить способ управления и обращаться с рабами, как с людьми, малейшее основание для боязни устранится. Они станут верны вам, честны, сообразительны и усердны; и тогда вам будут сопутствовать мир, процветание и довольство» (170). Наставление Эквиано звучит куда сдержаннее, чем доносящийся до нас голос – бесстрастность речи лишь подчеркивает таящийся за ней праведный гнев.

Глава шестая

Свобода особого рода

Из наблюдений в пору своего рабства Эквиано знал, что в Вест-Индии свободный статус чернокожего вовсе не гарантировал реальной независимости, необходимо было освободиться еще и от самой Вест-Индии. Во всех основанных на рабстве обществах африканцы становились жертвами этого института вне зависимости от своего достатка или положения. На Сент-Кристофере (ныне Сент-Китс) Эквиано стал свидетелем «весьма любопытного случая ущемления самого естественного человеческого права: один белый хотел жениться на свободной черной женщине, владевшей на Монтсеррате землей и рабами, но священник сказал, что закон сей земли запрещает венчать белого и черную в церкви. Тогда тот человек предложил обвенчать их на воде, на что пастор дал согласие, и любящая пара отплыла на одной лодке, а священник со служкой – на другой, и там они и провели всю церемонию. Затем новобрачные поднялись на наш корабль, капитан принял их очень хорошо и доставил на Монтсеррат в целости и сохранности» (178).

В таких рабовладельческих обществах, как европейские колонии в Вест-Индии и британские – в Северной Америке, свободные чернокожие постоянно оставались уязвимы для притязаний на владение ими, а возможности для защиты своей свободы были весьма ограниченны. Вместе с Эквиано на судне служил «свободный мулат, смышленый и порядочный парень» по имени Джозеф Клипсон, «семья его жила на берегу – жена (свободная женщина) и ребенок, и были они очень счастливы». Капитан, старший помощник и все члены экипажа «знали, что он с самого детства был свободным», работал подмастерьем в лодочной мастерской и «никто никогда не заявлял на него право собственности». Но даже «свидетельство о том, что [он] рожден свободным на Сент-Кристофере», которое Клипсон всегда держал при себе, не защитило его от капитана с Бермуд, заявившего, будто он является беглым рабом. Капитан обещал исполнить просьбу Клипсона и доставить на берег «к секретарю или к судьям», но вместо этого «гнусные осквернители человеческих прав» его похитили, так что ему никогда больше не довелось увидеться с близкими. Впоследствии Эквиано немало встречал «на Ямайке и других островах свободных людей, виденных прежде в Америке и таким же подлым образом умыкнутых и удерживаемых в неволе. Даже в Филадельфии слыхал я о двух таких случаях, и уверен, что если бы не деятельное сочувствие квакеров этого города, то многие представители черной расы, ныне дышащие воздухом свободы, стонали бы ныне в цепях плантаторов» (182).

Эквиано признавал даже, что узаконенное рабство психологически могло быть предпочтительнее, чем ненадежная свобода в рабовладельческом обществе:

Эти случаи заронили во мне новые страхи, ранее неведомые. Прежде я одно только рабское состояние полагал ужасным, теперь же и положение свободных негров казалось не лучше, а в некотором отношении даже хуже, поскольку им приходилось жить в постоянном страхе за свою свободу, остававшейся чисто номинальной, так как они постоянно подвергались оскорблениям и обману без малейшей возможности восстановить справедливость, ибо так уж устроены законы в Вест-Индии, что никакое свидетельство свободного негра не принимается судом во внимание.

Дивно ли при таком положении вещей, что если с рабами обращаются умеренно,™ такой издевательской свободе они предпочитают жалкое рабство? (183)

Несмотря на все, что он знал о препонах, чинимых свободным чернокожим, надежда одержала верх над опытом, и Эквиано с необычным для себя велеречием описывает, как воспринял весть о свободе: «Небеса! Кто бы понял чувства, которые я испытывал в ту минуту? Ни герой-победитель в час триумфа; ни нежная мать, обретшая давно потерянное дитя; ни измученный, изголодавшийся моряк при виде долгожданной гостеприимной гавани; ни любовник, вновь обнимающий возлюбленную после того, каким ее надолго вырвали из его рук! – Настоящая буря бушевала в моей смятенной душе». Ощущая себя «таким же свободным, как был некогда в Африке», он встречал «поздравления и благословения, звучавшие от множества людей темной расы, особенно пожилых, к которым я всегда относился с почтением». Все белые и «все черные на острове стали называть меня по-новому – самым желанным для меня именем на свете, то есть “свободным”». Чтоб отпраздновать событие, он устроил танцы, куда надел «синий костюм высшего качества, привезенный из Джорджии» и «не оставшийся незамеченным», как он не преминул заметить об одеянии из первосортного материала, приобретенного в предвкушении освобождения. Сочетание нового статуса, сногсшибательного вида и щедрости произвело желаемый эффект: «Некоторые из чернокожих девушек, прежде сторонившихся, теперь смягчились и стали менее неприступными» (201).

Однако Эквиано удалось устоять перед искушением, ведь у него, как вскоре узнали Кинг с Фармером, были иные планы – он твердо вознамерился вернуться в Англию. Впрочем, выяснилось, что он неспособен ответить «Нет» «славному капитану с его хозяином, недавним господином» на просьбу продолжить службу на кораблях Кинга: «Признательность заставила уступить, и любой благородный ум поймет мои чувства, разрывавшиеся между стремлением и долгом». Победил долг, ведь Кинг сдержал обещание. Должно быть, переход от отношений хозяин – раб к договорным отношениям между работодателем и служащим обоим давался с трудом. Как некогда и Паскаль, в обращении с Эквиано-рабом Кинг и Фармер нередко сменяли доброту на бездушие, вплоть до угрозы взять назад обещание свободы. Мог ли Эквиано быть уверенным, что теперь они станут относиться к нему наравне с другими служащими, над которыми никогда не имели абсолютной власти? Оказался бы Фармер, в ком Эквиано уже начинал видеть нового отца, в состоянии принять его как независимого взрослого человека? Он согласился служить своим «благодетелям», но теперь уже не рабом, а «полноправным моряком с жалованьем тридцать шесть шиллингов в месяц, не считая того, что заработаю на свой счет». Он «намеревался совершить одно или два плавания лишь для того, чтобы удовольствовать моих благородных покровителей», а затем вновь пересечь Атлантический океан. Став в 1766 году «полноправным моряком», он достиг в торговом флоте того же статуса «рядового матроса», который присвоил ему в 1762 году Паскаль.

Возможно, Эквиано тоже заметил это сходство, потому что в июле 1766 года мысли о Паскале и восстановлении своего статуса сильно занимали его ум. Как брошенный ребенок стремится вернуть любовь родителя, так и Эквиано питал большие надежды на возвращение в Англию, «твердо решив, что в следующем году, ежели на то будет воля Божья, снова увижу Старую Англию и удивлю старого хозяина, капитана Паскаля, о котором ни на час не забывал, потому что продолжал любить его несмотря на то, как он обошелся со мною. Я представлял, что он скажет, увидев, что в столь короткое время сотворил для меня Господь, вместо того чтобы ввергнуть в жестокое ярмо плантатора, как он, возможно, полагал.

Такими мечтами я тешил себя, коротая время до возвращения…» (204).

Суровая реальность, с которой свободный черный сталкивался в рабовладельческих сообществах Вест-Индии и Джорджии, быстро пробудила его от мечтаний. Спустя месяц после освобождения, в августе 1766 года, в «безмятежном настроении» он отправился на борту Nancy по «спокойному морю» при «тихой погоде» за товаром на остров Святого Евстафия и затем в Саванну (204). Аллигаторы, досаждавшие при доставке сельскохозяйственных товаров с верховьев реки к Nancy, оказались наименьшей из тамошних опасностей. Как-то вечером раб, принадлежавший местному купцу Риду, принялся беспричинно оскорблять Эквиано. Зная, что «свободный негр не найдет здесь справедливости», он попытался спокойно разрядить ситуацию, но тем лишь раззадорил раба. Он до того разошелся, что даже ударил Эквиано, и тогда «терпение оставило меня, я бросился на него и изрядно поколотил». Утром, опасаясь серьезных последствий, он рассказал капитану Фармеру о происшествии и попросил сходить с ним к мистеру Риду, чтобы объясниться. Фармер решил, что Эквиано преувеличивает значимость стычки, заверив, что в случае чего сумеет успокоить мистера Рида. Позднее тем же утром Эквиано убедился, что у него действительно были причины для тревоги. Рид явился на пристань и велел ему сойти на берег, «чтобы провести по всему городу и высечь, за то, что я побил его негра-раба». Эквиано пытался объяснить, что всего лишь защищался, но Рид, не обращая внимания на доводы, потребовал, чтобы Фармер выдал его. Реакция капитана изумила всю команду: «тот ответил, что знать ничего не знает и что я свободный человек». «Удивленный и напуганный» заявлением Фармера, Эквиано понял, что в некотором смысле свободный чернокожий был рабом без хозяина, более уязвимым для произвола, чем обычный раб, которого хозяин защищал и берег как свое имущество. Ответ Фармера напомнил Эквиано, что в рабовладельческом обществе «сила часто превозмогает право», если только его не охраняет закон или частный интерес.

Рассудив, что в его случае главное достоинство храбрости – благоразумие[179], он отказался покидать корабль, дабы не подвергнуться порке «без суда и следствия». Кипя гневом, Рид поклялся, что вернется со всеми городскими констеблями, чтобы вытащить его с судна. Эквиано повидал слишком много случаев притеснения свободных чернокожих, чтобы усомниться в решимости Рида. Так, знакомого ему плотника бросили в тюрьму лишь за то, что он попросил белого расплатиться за работу, после чего его выслали из Джорджии «по ложному обвинению в намерении поджечь дом джентльмена и сбежать с его рабами» (205).

Эквиано куда меньше беспокоила возможность физических мучений, чем исходящая от Рида угроза его чувству достоинства свободного человека: «Больше всего я страшился, что останутся шрамы, поскольку за всю жизнь мне еще не доводилось получать таких отметин жестокого обращения. Гнев объял мою душу, и сперва я решил оказать сопротивление первому же, кто попытается применить насилие или обойтись со мной без суда, и что лучше я погибну, как свободный человек, чем добровольно лягу под бич негодяя, чтобы пролить кровь, как раб». В конце концов капитану и остальным удалось убедить его в том, что сопротивляться такой злобной личности, как Рид, бесполезно, и он согласился укрыться в доме, который капитан снимал за городом. Едва Эквиано покинул город, на судно заявился Рид с констеблями, божась захватить его «живым или мертвым». В течение следующих пяти дней Фармер ничего не предпринимал, чтобы его выручить, и только узнав, что друзья Эквиано решили перевезти его на другое судно, взялся за дело. Он долго упрашивал Рида простить Эквиано, аттестуя его обладателем доброго нрава и безупречной репутации, к тому же незаменимым членом экипажа. Рид с неохотой согласился, сказав, что Эквиано может «отправляться ко всем чертям», а он больше слышать не хочет об этой истории (206). Фармер полагал, что на том и делу конец, однако ему напомнили, что следовало еще забрать ордер у констебля, и только тогда оно было бы юридически завершено, а Эквиано не угрожали бы «преследователи». В конце концов, он смог спокойно вернуться на Nancy, впрочем, ему еще пришлось оплатить судебные издержки.

На борту его ждало много работы. Поблагодарив друзей на берегу за помощь, он включился в подготовку Nancy к обратному рейсу в Вест-Индию с грузом из двадцати бычков и другого скота, пользовавшегося большим спросом на островах. Чтобы возместить Эквиано потерянное время и побудить трудиться с обычным усердием, Фармер пообещал, что он сможет провезти двух бычков на свой счет. Но когда пришло время грузить их на борт, он объявил, что места на судне не хватит даже для одного. Эквиано «это совершенно убило, и я сказал, что не подозревал, что он способен так обойтись со мной и что у меня в голове не укладывается, как можно настолько не держать слова. Из-за этого мы повздорили, и я дал понять, что намерен покинуть судно». Снова испугавшись, что может его потерять, и последовав настоятельному совету хворающего помощника, чьи обязанности давно уже исполнял Эквиано, Фармер извинился и пообещал вознаградить, когда они вернутся домой, а также воззвал к его чувству долга, поскольку «помощник болен и без меня ему не обойтись», а «безопасность судна и груза целиком зависит от меня». Эквиано неохотно «согласился продолжить свою тяжкую службу» (207).

Пытаясь загладить вину за то, что не выделил ему места для бычков, Фармер стал уговаривать его взять индеек и другую птицу, чтобы продать на островах. Эквиано отказывался, так как прежде не имел дела с индейками и был уверен, что нежным созданиям не пережить плавания. Чем больше он противился, тем сильнее настаивал Фармер. В конце концов капитан взял верх, обещав Эквиано возместить все убытки, буде таковые возникнут из-за того единственного товара, который он мог купить здесь на свои колониальные бумажные деньги. Эквиано так расстроился из-за индеек и так разозлился на капитана Фармера и разочаровался в нем, что «решил не пускаться более ни в какие плавания ни в этих краях, ни с этим капитаном» (208).

Он действительно не совершит больше ни одного плавания под командой Фармера. В ноябре, на пути к Монтсеррату, старший помощник совсем слег. Капитан Фармер тоже жаловался на недомогание после того, как один из бычков боднул его в грудь. Бурное море еще более осложнило положение, потому что они были не в состоянии помогать остальным семи матросам, которым приходилось непрерывно откачивать воду. В штормовую погоду в открытом море судно, и без того не очень прочное, принимало так много воды, что уже через неделю несколько бычков захлебнулись, и остальных ждала та же участь. Ни у помощника, ни у капитана не было сил выбираться на палубу, и «за всё плавание они произвели только четыре или пять обсерваций. Все заботы о судне легли на мои плечи, и править судном приходилось руководствуясь чутьем и опытом, поскольку использовать траверсную доску я не мог» (208). Теперь Фармер сокрушался, что не обучил Эквиано тригонометрии для определения долготы и склонения, необходимых для расчета места и пути в открытом море. Не научил он его и пользованию траверсной доской, «приспособлением в виде тонкой доски, расчерченной по румбам компаса и имеющей по восемь отверстий на каждом румбе, а также восемь колышков, подвешенных к центру доски… для регистрации курсов, которыми следовало судно в течение вахты; а также для фиксации расстояния, преодоленного данным курсом».[180]

Фармеру так и не довелось исполнить обещание и исправить свое упущение. Спустя две с небольшим недели он уже не вставал с койки, хотя и «продолжал печься об интересах хозяина; этого честного и благородного человека всегда больше всего заботило порученное дело». Как истинный «человек чувства», он умер, больше тревожась о другом, нежели о себе: «Почувствовав, что конец близок, мой дорогой друг позвал меня по имени и, когда я вошел, попросил (почти с последним вздохом) простить его, если он когда-либо поступил со мной дурно. «Накажи меня Бог, – отвечал я. – Да если б я мог такое подумать, то был бы последним негодяем, неблагодарным первейшему своему благодетелю». Пока, сидя у его постели, я выражал свою преданность и горе, он испустил дух, не сказав более ни слова, и на следующий день мы предали тело пучине». На корабле все любили капитана и сильно горевали о нем. Но лишь его смерть заставила Эквиано осознать, как много Фармер значил для него и до какой степени заменил ему Паскаля как объект любви: «Я сам не знал всей силы привязанности к нему. А ведь у меня были все основания для этого, потому что если со всеми он был мягок, приветлив, великодушен, добр, благожелателен и честен, то мне он был еще и другом и отцом, и если бы по воле Провидения он скончался на пять месяцев раньше, я более чем уверен, что не обрел бы свободу тогда, когда это случилось; и может, и вовсе бы ее не получил» (210).

После смерти Фармера все его обязанности и ответственность легли на помощника, который, «как умел, произвел обсервацию, но толку вышло немного», поскольку в навигации он понимал не больше Эквиано, и, что важнее, не было у него и дополнительной мотивации, имевшейся у Эквиано – стремления проявить свои способности. Поэтому Эквиано принял командование на себя, разумно полагая, что при ослабшем теперь ветре сможет довести протекающее судно до Антигуа, а оттуда до Монтсеррата. Примерно через десять дней они добрались до дома. К концу плавания все бычки под палубой захлебнулись, но индейки «хотя и подвергались на палубе воздействию сильной влажности и скверной погоды, чувствовали себя хорошо». Настолько хорошо, что, вопреки первоначальным опасениям, при продаже он выручил 300 процентов прибыли.

Но радость от неожиданной прибыли меркла на фоне всеобщего уважения, доставленного ему этим плаванием. Наверное, лишь человек с морским опытом способен оценить то удовлетворение, что испытывал Эквиано, сумев перенять командование кораблем от своего, можно сказать, приемного отца. На краткое время он, казалось, вновь оказался в мире, где заслуги значили больше цвета кожи: «Все удивлялись, как мне удалось довести шлюп до порта, и теперь я получил новое имя – Капитан. Оно сильно меня воодушевило и весьма польстило тщеславию, ведь то было высшее звание, доступное в этих краях свободному человеку темной расы. Когда стало известно о смерти капитана, все знавшие его сильно горевали, потому что он пользовался всеобщим уважением. В то же время отдавали должное и темнокожему капитану, и успех основательно возвысил мою репутацию среди знакомых». В позднейших изданиях «Удивительного повествования» Эквиано усилил и подчеркнул значение плавания, которым заканчивается седьмая глава, выделив его в отдельный абзац и заключив словами: «а один местный джентльмен даже предложил передать в управление свой шлюп, ходивший между островами, но я отказался» (211).

Момент миновал. Как свободный черный, Эквиано не мог официально командовать торговым кораблем, несмотря на продемонстрированные навыки. После смерти Фармера ничто уже не удерживало его в Вест-Индии, за исключением благодарности бывшему хозяину, Роберту Кингу. Еще больше, чем прежде, стремился Эквиано «в Англию, где навсегда осталось мое сердце». Кингу, однако, удалось уговорить его «совершить еще одно плавание в Джорджию, поскольку старый помощник капитана по нездоровью был уже мало полезен на судне. Капитаном назначили давно знакомого мне Уильяма Филлипса, и, отремонтировав судно и приняв на борт партию рабов, мы отплыли на остров Св. Евстафия, где задержались лишь на несколько дней, а 30 января 1767 года взяли курс на Джорджию. Новый капитан чрезвычайно гордился тем, как владеет навигацией и управляется с судном, и избрал новый курс, несколькими румбами западнее, чем мы обычно ходили; это показалось мне весьма странным» (214).

Подспудное беспокойство, которое испытывал Эквиано из-за необычного курса, породило несколько сновидений, в которых «корабль [разбивался] среди скал и прибоя, а я [оказывался] спасителем всей команды». Первым двум снам он не придал особого значения. Но как-то ночью, утомившись на откачке воды из протекающего трюма, он «разразился проклятием: “Да чтоб этому кораблю черти днище вырвали!” Но мне тут же стало совестно за брань. Уйдя с палубы, я улегся спать, и едва сомкнул глаза, как снова увидал тот же самый сон про корабль, что и в предыдущие две ночи». Позже той же ночью рулевой обратил внимание Эквиано на нечто прямо по курсу, принятое им за большое морское животное, но Эквиано сразу понял, что это не движущееся существо, а неподвижная скала.

Он бросился вниз предупредить капитана Филлипса об опасности и просил подняться на палубу, чтобы оценить положение. Капитан обещал, но наверху так и не появился. Не отреагировал он, и когда Эквиано снова спустился, чтобы сказать, что течение несет их прямо на скалу. На третий раз, уже заслышав буруны, разбивающиеся о скалу, к которой они стремительно приближались, Эквиано «потерял терпение. Страшно разозлившись, я бросился вниз, вопрошая, почему же он не идет и что всё это значит. «Кругом буруны, – кричал я, – и корабль вот-вот наскочит на камни» (215). Наконец беспечный капитан откликнулся на зов и велел свистать всех наверх. Но едва они успели бросить якорь, чтобы попытаться закрепиться там, где в этот момент находились, «как новый, особенно страшный удар насадил корабль на скалу, пробив нам борт, так что мы намертво застряли меж камней». Эквиано винил в крушении себя, усматривая причину его в давешнем проклятии в адрес судна, и «пообещал, что если мне суждено выжить, то никогда в жизни больше не выругаюсь». Поначалу он утратил присутствие духа, но вскоре пришел в себя и принялся «размышлять, как же нам спастись, и, наверное, никогда ни в чьей голове не роилось одновременно такого сонмища идей и замысловатых планов, однако же способа избежать гибели я придумать не мог». Полагаться на решения капитана определенно не приходилось. Первым делом тот велел заколотить люки, ведущие в трюм с рабами. От ужасной мысли, что из-за его греховной божбы «Господь взыщет с [него] за кровь этих людей», Эквиано лишился чувств (217). Придя в себя, он попробовал убедить капитана не обрекать рабов на погибель, но Филлипс был уверен, что если не запереть их на тонущем судне, они попытаются спастись на шлюпке, которая не сможет вместить всех.

Для человека, гордившегося службой в королевском флоте, ответ начальствующему офицеру и реакция на его действия были поразительны. Проявив неподчинение и словом, и делом, Эквиано при всех выругал Филлипса, фактически призвав команду к бунту против его распоряжений и авторитета: «Не в силах долее сдерживать чувств, я сказал, что он заслужил того, чтобы утонуть, потому что ничего не понимает в морском деле, и я не сомневаюсь, что его вышвырнут за борт по малейшему моему знаку. Люки не стали заколачивать». С этого момента бесспорное лидерство перешло к Эквиано. Экипаж согласился с его планом: вместо того, чтобы отправиться в ночную неизвестность на поврежденной шлюпке, которая скорее всего «не прорвется через прибой», безопаснее будет, вверив свою судьбу Господу, переждать до утра в сухой части судна, отремонтировав за это время шлюпку. Рассвет они встретили со смешанными чувствами. Волнение несколько стихло, и удалось разглядеть «небольшой кей, или одинокий островок, в пяти или шести милях. Однако немедленно обнаружилось и препятствие: от большой воды нас отделяла невысокая каменная гряда, через которую лодка переплыть не могла, отчего мы вновь приуныли» (219). Для спасения оставалось одно: вместе с несколькими людьми, на которых Эквиано мог положиться, перевезти всех за несколько рейсов на остров, всякий раз перетаскивая шлюпку через рифовую гряду, раня ноги о камни:

Только четверо согласились сесть со мной на весла – трое черных и голландский креол-матрос[181], и, хотя за день мы совершили пять рейсов, никто больше так и не вызвался помогать. Но если бы мы не трудились с таким упорством, уверен, никто бы не спасся; ни один белый ничего не сделал для спасения собственной жизни, а в скором времени они совсем перепились и могли только валяться на палубе подобно свиньям, так что в конце концов пришлось силком тащить их в шлюпку, чтоб свезти на остров. Недостаток рабочих рук сделал нашу работу невыносимо тяжелой, кожа на моих руках почти слезла. Мы продолжали тяжко трудиться до конца дня, пока не перевезли на берег всех, кто находился на судне, так что не пропал ни один из тридцати двух человек. (219)

Фронтиспис второго тома I издания

«Удивительного повествования» Олауды Эквиано (Лондон, 1789).

The John Carter Brown Library at Brown University

Под рисунком «Багамские отмели, 1767» цитата из 33-й главы книги Иова: «Бог говорит однажды и, если того не заметят, в другой раз: во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей, во время дремоты на ложе. Тогда Он открывает у человека ухо и запечатлевает».

Успех предводительства напомнил Эквиано три недавних сна, «исполнившихся теперь в каждой подробности, и опасность, которой мы подверглись, оказалась именно той, что привиделась во сне, и я не мог не понимать, что явился главным орудием нашего спасения». Если бы он силком не перетащил перепившихся белых в шлюпку, пока еще держалась изготовленная им кожаная заплата на днище, они неизбежно бы утонули. И они тоже стали смотреть на него, как на человека, ответственного за их избавление: «хотя я предупреждал пьянствующих и призывал воспользоваться моментом для спасения, они все равно продолжали свое, будто в них угасла последняя искра разума. Я не мог отделаться от мысли, что, если кто-то из них погибнет, Бог взыщет с меня за их жизни, и, возможно, именно это заставляло трудиться так упрямо ради их спасения, и действительно, в дальнейшем они испытывали такую благодарность за то, что я сотворил для них, что на острове сделали кем-то вроде предводителя». Будто заявляя права на затерянный багамский островок в качестве первооткрывателя и владельца, Эквиано высадил несколько лаймов, апельсинов и лимонов в «дар тем, кого может выбросить сюда в будущем» (220).

Еще при первом подходе к берегу, Эквиано с товарищами обнаружили, что остров, имевший около мили в окружности, был не так уж пустынен. На небольшом отдалении они заметили несколько фигур «ростом с человека», расхаживавших взад и вперед. Капитан немедленно принял их за каннибалов. «Мы пришли в ужас», и Филлипс «хотел идти на другой кей, находившийся в пределах видимости, но довольно далеко, на что я возразил, что тогда нам не спасти всех». Снова действуя наперекор капитану, Эквиано решил, что вместо того, чтобы бежать от каннибалов, следует приблизиться и проверить, не удастся ли прогнать их с острова. Каннибалы капитана оказались всего лишь фламинго.

Черепахи и рыба, обитавшие в прибрежных водах, позволили передохнуть от надоевшей солонины. Собрав дождевую воду, они утолили жажду, а взятая с корабля парусина послужила для устройства укрытия. Понадобилось одиннадцать дней, чтобы снова сделать шлюпку пригодной для плавания. И опять пришлось Эквиано вступить с Филлипсом в спор о верховенстве: «капитан пожелал, чтобы я остался на острове, а он бы отправился в море на поиски корабля, который заберет с острова остальных. Но я не соглашался, и, в конце концов, капитан, я и пятеро других отплыли в шлюпке по направлению к Нью-Провиденсу», столице Британской колонии Багамы (221). Отплыв с теми немногими припасами, которые можно было взять с собой, спустя два дня они достигли пустынной лесистой части острова Оббико, ныне Абако. Тщетно рыскали они по берегу в поисках пресной воды, без которой соленое мясо было несъедобно, в то же время опасаясь нападения диких зверей. На четвертый день плавания, когда в поисках воды они высадились на один из кеев и уже готовы были впасть в полное отчаяние, капитан наконец, сделал хоть что-то полезное, заметив на горизонте парус.

Проигнорировав уверения капитана, что парус принадлежит пиратскому кораблю и их ждет смерть, если они к нему приблизятся, команда последовала суждению Эквиано: «Будь что будет, надо причалить, даже если суждено погибнуть. А если нас примут враждебно, окажем сопротивление, на какое окажемся способны, потому что выбора нет – либо им пропадать, либо нам». Предложение приняли, и я уверен, что в случае чего капитан, я и голландец готовы были встретиться лицом к лицу хоть с двадцатью врагами» (223).

Пиратский корабль на поверку оказался местным охотником за кораблекрушениями, небольшим судном, команда которого занималась поиском разбившихся кораблей, чтобы добыть с них все, что удастся снять, и спасти выживших моряков в обмен на груз. Большинство из примерно сорока человек на борту оказались китобоями со шхуны, которые плыли на шлюпках, подобно Эквиано и его спутникам, в надежде достичь Нью-Провиденса и нанять там корабль, чтобы спасти основную часть команды, оставшуюся с выброшенным на мель кораблем на маленьком островке. Эквиано с товарищами убедили охотников сначала забрать экипаж, спасшийся с Nansy, так как им угрожала неотвратимая смерть от жажды. На корабле охотников было так много людей с китобойной шхуны, что их вместе со шлюпкой оставили спасать добро с Nano/, а сами охотники с Эквиано и его командой направились в Нью-Провиденс, оказавшийся намного дальше, чем они смогли бы проплыть на своей шлюпке.

По пути в Нью-Провиденс корабль охотников попал в свирепый шторм, «вынудивший срубить мачту», чтобы уменьшить парусность судна и спасти от опрокидывания или притапливания, отчего оно могло пойти ко дну[182]. Судно сорвало с якорей и потащило по мелководью. Положение казалось столь безнадежным, что «мой старый капитан, а также бесполезный из-за болезни помощник и некоторые другие, лишились чувств, и отовсюду на нас глядела смерть. Все сквернословы стали теперь призывать на помощь Бога с Небес». Эквиано понимал, что спасти их могло только чудо. И оно явилось в образе «двоих отчаянных морских героев», отличных пловцов. Поддерживаемые «молитвами всех, кто еще был на них способен», в утлом челноке с риском для жизни они подгребли к бую, прикрепленному к оторвавшемуся и лежавшему на глубокой воде якорю, привязали к нему прочный канат, и команда стащила корабль с гибельной мели[183]. Как только удалось выбраться на безопасную глубину, бесполезные капитан и старший помощник, которых было «оставили и силы, и чувства, вновь обрели их, и теперь настолько же воодушевились, насколько ранее пребывали в отчаянии» (227). Моряки выбрались на берег, отыскали мачту, отремонтировали и установили на место, после чего продолжили путь к Нью-Провиденсу, где среди весьма гостеприимных и дружелюбных людей и завершилось их суровое трехнедельное испытание.

Если бы душа Эквиано не рвалась в Англию, он был бы рад остаться в Нью-Провиденсе. «Место мне очень понравилось, и здесь были и другие свободные черные, жившие вполне счастливо, и мы замечательно проводили с ними время под мелодичные звуки струн [то есть струнных инструментов] под лаймовыми и лимонными деревьями». Он отказался от возможности попасть в Джорджию на купеческом судне в обмен на работу во время рейса, поскольку сперва им пришлось бы зайти на Ямайку, о чем хозяин судна сообщил лишь после того, как он уже поработал на погрузке. Наконец, проведя уже на острове больше двух недель, Эквиано согласился отправиться с капитаном Филлипсом в Джорджию на шхуне, которую тот нанял для перевозки не распроданных на Багамах рабов. Увы, Эквиано покинул Нью-Провиденс лишь для того, чтобы на следующий день вернуться в порт из-за бурной погоды[184]. Эквиано оказался одним из немногих членов команды, сохранивших хладнокровие и доверие к высшей силе: «В городе стали поговаривать, что кто-то на Монтсеррате наложил на нас проклятие, а иные уверяли, что среди наших бедных беспомощных рабов есть ведьмы и колдуны и что нам нипочем не добраться живыми до Джорджии. Но такие вещи меня не пугали, и я сказал: “Давайте снова встретимся лицом к лицу с ветром и морем и не станем роптать на судьбу, но вверимся Господу, и да поможет он нам”» (229). Спустя семь дней они уже были в Саванне.

Возвращение в Джорджию вновь погрузило Эквиано в грубую реальность рабства, ограничивавшего и его свободу. Первый свой вечер в Саванне он провел с приятелем-рабом Мосой, и беседа их затянулась позже девяти часов вечера. Свет в доме привлек внимание стражников, решивших проверить, что там происходит. Моса пригласил их в дом и угостил пуншем, а у Эквиано они попросили несколько лаймов, в которых он не отказал. Попользовавшись гостеприимством Мосы, они неожиданно объявили Эквиано, что ему надлежит проследовать с ними в караульню, поскольку «негр, у которого горит свет после девяти часов вечера, должен быть доставлен под караул и либо заплатить штраф, либо подвергнуться порке. Кое-кто из них знал, что я свободный человек, но именно потому, что хозяин дома не был свободным и имел господина, способного его защитить, они не позволили себе с ним того, что позволили со мной» (229). Не обращая внимания на объяснения Эквиано, что он свободный человек, только что прибыл с Багамских островов и хорошо известен в Саванне, стражники заставили его пойти с ними. Он подозревал, что подвергнется тому же виду грабежа, как в Санта-Крусе, но у стражников на уме было кое-что похуже. На следующее утро они «высекли негра и негритянку, сидевших там же, и сказали, что теперь высекут и меня». Эквиано выразил сомнение в их праве так с ним поступать, что «только пуще их разозлило, и они стали ругаться, что отделают меня, как мистер Перкинс». К счастью, один из них все же пересмотрел отношение к законности подобного насилия и позволил Эквиано вновь прибегнуть к помощи доктора Брейди, который его и вызволил.

Иногда Эквиано сопротивлялся насилию и более агрессивно. Однажды на окраине Саванны к нему «пристали двое белых, намереваясь провернуть обычную штуку с похищением». Когда один из ни заявил, будто Эквиано его беглый раб, и готов был уже применить силу, Эквиано «сказал, чтобы они угомонились и держались подальше, потому что мне отлично известно, как подобные трюки устраиваются со свободными черными, и чтобы они даже не думали устраивать этакое со мной». Один из них ответил было на угрозу Эквиано в том же духе, что и капитан Дорэн, когда он пытался апеллировать к закону четыре года назад, но на этот раз Эквиано, уже свободный, оказался готов не только говорить в защиту своих прав, но и действовать: «На это они помолчали, и первый сказал: “Ничего не выйдет”, а второй заметил ему, что я слишком хорошо говорю по-английски. “Полагаю, так оно и есть”, – сказал я, прибавив, что за меня может постоять моя палка, как раз подходящая к случаю. К счастью, пускать ее в дело не пришлось, и, после непродолжительной беседы подобного рода, разбойники оставили меня в покое» (230).

Чтобы вернуться на Монтсеррат и проститься с Робертом Кингом перед возвращением в «старую Англию», Эквиано в конце весны 1767 года нанялся матросом на гренадский шлюп Speedwell, следовавший под командованием Джона Бантона с грузом риса из Саванны на Мартинику. Капитан Бантон, куда более искусный, чем Филлипс, достиг французской колонии в мае, после приятного и ничем не примечательного плавания. Оттуда судно следовало на Гренадины, однако обстоятельства вынудили Эквиано остаться на борту, хотя он уже начинал беспокоиться, что не поспеет на Монтсеррат ко времени назначенного на 26 июля отхода трансатлантического флота: он допустил оплошность, ссудив капитану Бантону некоторую сумму денег, в которой теперь нуждался для оплаты проезда. Поскольку, будучи черным, Эквиано не мог потребовать от Бантона уплаты долга через суд, ему оставалось надеяться лишь на порядочность капитана и что он сдержит слово, вернув долг и выплатив жалованье. К тому времени, как Бантон наконец расплатился, он уже потерял возможность бесплатного проезда на Монтсеррат[185], и у него едва оставалось время, чтобы сесть на судно до острова Святого Евстафия, откуда он смог бы добраться до Сент-Кристофера, находящегося уже совсем недалеко от Монтсеррата.

Находясь уже почти в пределах видимости Монтсеррата[186], Эквиано испытал последнее унижение, которого не могли избежать свободные черные в Вест-Индии. Он нашел судно, следовавшее на Монтсеррат, но капитан отказывался его брать, пока он официально не объявится, то есть не разместит публичное извещение о том, что намерен покинуть остров – на случай, если кто-либо пожелает заявить на него права как на беглого раба. В страхе, что возвращение в Англию придется отложить до следующего года, Эквиано отчаянно искал, кто из местных мог бы отрекомендовать его, потому что если бы он «подчинился унизительной обязанности назваться рабом, как надлежит любому свободному черному, покидающему остров, – обязанности, которую почитаю вопиющим оскорблением самого понятия свободы» (234), то это судно он бы наверняка упустил. По счастью, ему встретились знакомые с Монтсеррата, которые и поручились за него перед капитаном.

Монтсерратские друзья Эквиано и особенно Роберт Кинг были весьма рады повидать его после шестимесячного отсутствия, хотя известие о гибели Nancy пополнило длинный список потерь Кинга, которые он понес за время отсутствия Эквиано. Наводнение разрушило его дом, уничтожило большую часть имущества, а сам он едва не расстался с жизнью. Кинг «горячо упрашивал остаться, уверяя, что я пользуюсь уважением всех местных джентльменов и поэтому смогу отлично устроиться здесь и в короткое время обзавестись землей и собственными рабами» (235). На этот раз, однако, ничто не могло отвратить Эквиано от намерения покинуть этот край, хотя и не прежде, чем он «посетил свободные танцы, как их тут называют, со своими друзьями и соплеменниками».

26 июля 1767 года за плату в семь гиней Эквиано нанялся на судно Andromache, отплывающее под командованием Джона Хеймера в Лондон. Ему удалось весьма выгодно сторговаться о разовой выплате относительно крупной суммы вместо ежемесячного жалованья в двадцать пять – тридцать шиллингов, типичного для трансатлантических рейсов в мирное время[187]. В кармане у него лежала полученная от Кинга рекомендация:

Монтсеррат, 26 июля 1767.

Предъявитель сего, Густав Васа, был моим рабом более трех лет, на протяжении которых всегда выказывал прекрасное поведение и исполнял свои обязанности честно и с усердием.

Роберт Кинг

Всем, кого это может касаться.

Эквиано бурно радовался «возможности вновь очутиться на борту корабля, да к тому же идущего курсом, о котором так давно мечтал. С легким сердцем я прощался с Монтсерратом, и никогда больше нога моя не ступала на его землю, а вместе с ним я прощался со свистом жестокого бича и со всеми прочими ужасными орудиями истязаний; прощался с гнусным зрелищем поруганной чести черных женщин, которое так часто представало моему взору; прощался с гнетом (впрочем, куда менее суровым для меня, чем для большинства моих собратьев), а также прощался со свирепо грохочущими бурными волнами. И с благодарным и преданным сердцем славил я Господа Бога в небесах за все его милости! И в этом восторженном состоянии я правил судном всю ночь» (236).

Образ Эквиано, покидающего Вест-Индию, выразительно совмещает в себе повелителя корабля и хозяина собственной судьбы – лишь отплыв в Англию, он ощутил себя по-настоящему свободным. Опыт, полученный в британской Северной Америке и на Карибских островах, был опытом рабства и весьма ограниченной свободы, доступной чернокожему в рабовладельческом обществе. В Америке его личные достоинства, не зависящие от цвета кожи и социального статуса, признавались лишь в море, как и в пору службы в королевском флоте. Принятие командования во время крушения Nancy виделось ему столь важным поворотным пунктом в формировании ощущения самоценности, что он поместил изображение кораблекрушения на фронтисписе II тома автобиографии. Тем самым он давал понять, что его поведение в этих обстоятельствах в той же мере характеризует его личность, как и портрет, заказанный для фронтисписа I тома «Удивительного повествования».

Глава седьмая

К Северному полюсу

После семи недель «весьма благополучного» плавания, в сентябре 1767 года Andromache подошла к пристани Черри-Гарден-Стейрз на южном берегу Темзы приблизительно в четырех милях вниз от Вестминстерского дворца, и Эквиано вновь увидел «так давно чаемый Лондон после более чем четырехлетнего отсутствия». «Преисполненный надежд», он принялся восстанавливать прежние знакомства – теперь уже свободным человеком, едва перешагнувшим порог двадцатилетия и с тридцатью семью гинеями в кармане. Не без некоторого труда отыскал он сестер Герин, переехавших в Мэйз Хилл в Гринвиче после смерти их брата в 1760 году, вероятно, из соображений экономии. Появление Эквиано изумило и обрадовало их, но они были потрясены, узнав, как с ним обошелся их кузен, и заметили, что такое поведение не делает «капитану Паскалю чести» (237). Поскольку теперь оба они стали частыми гостями у сестер Герин, пути бывшего раба и бывшего хозяина не могли рано или поздно не пересечься возле гринвичского парка. Увы, отношения их возобновились с того же, на чем и прервались: с сарказма, взаимных обвинений и отрицания вины:

Появление мое изрядно его удивило, и он осведомился, как мне удалось вернуться. «На корабле», – ответил я, на что он сухо заметил: «Понятно, что не пешком по воде». Увидев по его поведению, что он нисколько не сожалеет о том, как поступил со мною, и что никакой милости от него ждать не приходится, я сказал, что он обошелся со мной весьма дурно – после того, как я служил ему верой и правдой в течение стольких лет; на что, не прибавив более ни слова, он лишь отвернулся и ушел. Через несколько дней я встретил капитана Паскаля в доме мисс Герин и спросил о призовых деньгах. Он сказал, что мне ничего не полагалось, и что если б даже моя призовая доля составляла 10 тысяч фунтов, он имел право на всю сумму. Я же ответствовал, что у меня на этот счет противоположные сведения, но он пренебрежительно отмахнулся и с издевкой предложил подать на него в суд: «Любой стряпчий охотно возьмется за дело, – сказал он, – так что валяй, попробуй». Я сказал, что попробую, и это сильно его разозлило. (237)

Однако из уважения к его кузинам Эквиано решил оставить это дело. Он рассчитывал, что денег хватит, пока он будет искать новое занятие или осваивать избранное ремесло под началом хозяина – теперь уже не владельца, а нанимателя. Сперва он думал пойти в услужение, то есть стать домашним слугой, и предпочтительно у сестер Герин. Обычно именно домашнюю службу избирали молодые, не владеющие прибыльными навыками мужчины и женщины низкого происхождения независимо от цвета кожи. Но чернокожих часто нанимали в качестве изысканного признака благосостояния и связей хозяев за пределами метрополии. По-видимому, из-за стесненного финансового положения сестры Герин вежливо отказали Эквиано в месте слуги, зато сделали кое-что получше – помогли найти хозяина, готового обучить избранному им парикмахерскому искусству.

С сентября 1767 по февраль 1768 годов Эквиано обучался у парикмахера на Хеймаркете в Ковентри-Корт. Поскольку он «не любил сидеть без дела», то, дабы «заполнить свободное время самым невинным образом», брал у соседа уроки игры на валторне, как того и желал Паскаль десятью годами ранее. Может быть, подсознательно он все еще хотел порадовать его, невзирая на то, что уже столько раз был им отвергнут? С другим соседом, «содержавшим… училище и вечернюю школу», Эквиано сговорился, чтобы тот усовершенствовал его в арифметике, бартере и аллигации – вычислительных навыках, необходимых любому деловому человеку для расчета, соответственно, эквивалентных количеств и цен различных товаров[188] (238).

За пять месяцев Эквиано достаточно продвинулся в обучении, чтобы наняться парикмахером к «доктору Чарльзу Ирвингу, проживавшему на Пэлл-Мэлл и прославившемуся успешными опытами по превращению морской воды в пресную» (238). Хотя принцип дистилляции морской воды был давно известен, прежние способы получения питьевой воды в море требовали громоздкого оборудования, большого расхода топлива и применения химических добавок, придававших воде отвратительный привкус. Метод Ирвинга состоял в «простейшем дополнении к обыкновенному корабельному камбузному котлу» и позволял использовать единственный источник тепла и для варки пищи, и для опреснения морской воды путем сбора конденсата.[189] Ирвинг, чье имя встречается в различных написаниях (Irving, Erwin, Irvin, Irvine, Irwin и Christopher Irwin), получил известность в 1759 году, когда газеты и журналы сообщили об изобретении им морского стула, устройства, предназначенного для компенсации качки и позволяющего выполнять небесные измерения с помощью телескопа даже в самую бурную погоду. Эквиано поступил к Ирвингу в феврале 1768 года, когда тот находился на пороге признания и большой славы. В 1770 году Королевский флот начал применять его способ опреснения, а в 1772 году он получил от Парламента весьма крупную премию в пять тысяч фунтов, эквивалент нынешних трехсот тысяч фунтов или почти шестисот тысяч долларов, за «открытие способа превращать морскую воду в пресную питьевую в море».[190] Эквиано нашел Ирвинга «превосходным хозяином, характера чрезвычайно доброго и спокойного», к тому же «позволявшим посещать по вечерам мои занятия» (239). Увы, выяснилось, что при жалованье в двенадцать фунтов Эквиано не удается сводить концы с концами. На плату учителям ушли почти все накопления, и из тридцати семи гиней, с которыми он прибыл в Англию, осталась лишь одна.

В мае 1768 года Эквиано решил, что для поправки дел следует «вновь попытать счастья в море, рассчитывая заработать той профессией, которой был лучше всего обучен и владение которой до сих пор приносило мне наибольшую пользу». Помимо этого, он испытывал «сильное желание… побывать в Турции». Что же могло питать его «склонность к кочевой жизни»? Отчасти, как пишет он сам, причиной была нужда, но одной лишь необходимостью образ его жизни не объяснить. Несмотря на привязанность к Англии, большую часть следующего десятилетия он провел в море или в других землях, включая и рабовладельческие страны. Без сомнения, вторая часть ответа кроется в его натуре. Сколько себя помнил, он жадно наблюдал за всем и всеми вокруг. Он всегда считал себя особенным, но в Англии черная кожа делала его еще более особенным, чем когда-либо прежде. Чрезвычайно восприимчивый и быстро приспосабливающийся сторонний наблюдатель, он обладал необыкновенным даром взвешено оценивать любое общество, никогда окончательно не становясь его частью.

Конечно, в значительной мере тяга к странствованиям коренилось в его личной истории. Рабство сделало его человеком без отечества, для самосознания которого движение играло не меньшую роль, чем пребывание в каком-либо месте. Рабство воздвигало границы для перемещения в пространстве. Свобода означала, что он волен выбирать, когда и куда направиться. «Приученный» флотским опытом к морю, он охотно воспользовался возможностью оживить счастливые воспоминания о морской жизни. Чтобы распоряжаться свободой так, как он ее понимал, надо было путешествовать, и ничто не подвергло бы большему испытанию пределы обретенной свободы, чем рискованное возвращение в самое логово зверя – рабовладельческую Вест-Индию. С детства преодолевая экономические, географические, юридические, политические, религиозные и социальные границы, Эквиано уже далеко продвинулся на пути превращения в «гражданина мира», как сам позже назовет себя.

В июле 1768 года он без труда подыскал хозяина, чей корабль, «обустроенный с большим вкусом», готовился к рейсу в Средиземное море. В мирную пору, когда жалованье матроса торгового флота составляло едва половину того, что платили во время войны, опытный моряк вроде Эквиано мог рассчитывать на двадцать пять – тридцать шиллингов в месяц, то есть от пятнадцати до восемнадцати фунтов в год плюс стол.[191] Эквиано, по-видимому, получал даже больше, потому что был не только матросом, но владел и парикмахерским ремеслом и мог выполнять обязанности стюарда. Вернувшись в море, он мог сэкономить на плате за обучение. Проверив парикмахерские навыки Эквиано, «Джон Джолли… изящный, умный человек доброго нрава, именно такой, какому мне и хотелось служить», нанял его на корабль Delaware] (240). Эквиано хватался за любую возможность продолжить образование и во время плавания «изучал навигацию с помощью помощника капитана». Вместе с Джолли он оказался у южных берегов Франции и Италии, «очаровавших богатством и красотой и поразивших обилием изысканных зданий», и посетил французские портовые города Вильфранш-сюр-Мер и Ниццу, а также тосканский порт Ливорно (Леггорн) на итальянском побережье. «Вина необыкновенного качества и сочные фрукты» позволили Эквиано удовлетворить и свой вкус, и любопытство (241). Он мог почувствовать себя настоящим туристом, поскольку капитан Джолли имел обыкновение селиться на берегу.

Между 1768 и 1772 годами Эквиано совершил своеобразный гран-тур, «большое путешествие» по Европе, какое предпринимали в завершение образования сыновья знатных и состоятельных людей. Но его больше занимало не великолепное прошлое континентальной Европы, а сопоставление систем рабства в Средиземноморье и Вест-Индии. Из Италии Delaware направился в Смирну, нынешний Измир, третий по величине город Турции с самой большой естественной гаванью в западной ее части. Расположенная посередине средиземноморского побережья страны, с многочисленным греческим населением, Смирна на протяжении долгого времени являлась средоточием греческой культуры и центром митрополии Греческой православной церкви, пока не оказалась в 1424 году под властью Оттоманской Турции. До открытия в 1869 году Суэцкого канала Смирна служила главным центром торговли между Индией и Европой. Эквиано мог видеть «множество караванов из Индии, состоявших из сотен верблюдов, нагруженных различными товарами», и его поразили «люди совершенно коричневого цвета» в этих караванах (243). За время первого пятимесячного пребывания в Смирне Эквиано «очень полюбил и саму страну, и турок». Его очаровали и архитектура города, и плоды земли, и цены: «Это весьма древний город, дома там выстроены из камня, и к большинству из них примыкают гробницы, так что порой дома напоминают церковные дворы. Самая разнообразная еда продается в изобилии, а хорошее вино стоит меньше пенни за пинту. Тамошние гранаты, виноград и многие другие фрукты самые сочные из всех, что мне доводилось пробовать» (241). Размер и форма курдюков у овец тоже были совершенно замечательны. Еще более интригующими нашел он оказанный ему прием и некоторые обычаи: «Местные жители весьма красивы и хорошо сложены и обходились со мной очень любезно. Вообще у меня сложилось впечатление, что им нравятся черные, и кое-кто из местных настойчиво уговаривал меня остаться жить с ними, хотя вообще они сторонятся франков, или христиан[192], не позволяя селиться промеж себя. Я дивился, совсем не встречая в лавках женщин, да и на улицах попадались они весьма редко, а если и встречались, то покрытые с ног до головы накидкой, через которую нельзя было разглядеть лица, разве что какая-нибудь из любопытства приподнимет ее, чтобы взглянуть на меня». Во второе посещение Смирны в декабре 1769 года Эквиано «так понравился одному тамошнему сераскиру, или офицеру, что он пожелал, чтобы я остался там, и предложил двух жен, однако я поборол соблазн, решив, что и одной будет вполне достаточно, и даже больше того, на что отважились бы иные». Хотя Эквиано упоминает о притеснениях греков турками, но не осуждает их прямо: «Я был удивлен, увидев, что турки обращаются с греками в некотором смысле так же, как белые с неграми в Вест-Индии» (241–243). Современный читатель может заметить иронию в комментарии Эквиано, хотя, возможно, и непроизвольную. Эквиано нравилось, что на него обращают внимание и принимают так запросто, но он, кажется, наивно не осознавал, что сила его христианской веры в 1769 году еще не представлялась последователям ислама существенной угрозой, ведь христиан-неверных отделяли от мусульманского населения, дабы оградить правоверных от их растлевающего влияния. И, хотя Эквиано мало говорит о рабстве на Ближнем Востоке, мусульманские работорговцы вывезли из Африки не менее семи миллионов рабов до и во время европейской трансатлантической работорговли.

Простодушие, с каким Эквиано смотрел на греков и турок в Малой Азии, резко контрастирует с более проницательным взглядом на европейцев в Средиземноморье. Единственная встретившаяся ему в Европе разновидность рабства была представлена самими европейцами как в роли рабов, так и хозяев. В португальском Порту, где он оказался во время карнавала в мае 1769 года, «если у кого находили утаенную Библию, то подвергали тюремному заключению и порке и ссылали в рабство на десять лет». А красоту и великолепие Генуи, увиденной в сентябре 1769 года, «обесценивали в моих глазах галерные рабы, условия существования которых и здесь, и в других частях Италии поистине ужасны и удручающи» (242–243). Турки, часто изображавшиеся в литературе восемнадцатого столетия жестокими язычниками и деспотами, представлялись Эквиано более гуманными, чем многие из называвших себя христианами.

Но чтобы увидеть наихудшие из возможных видов рабства, следовало отправиться в Вест-Индию. Там можно было наблюдать систему рабства, при которой некоторые категории людей и их потомство юридически причислялись к имуществу. Европейское же рабство основывалось на судебных решениях: отдельные лица приговаривались к принудительному труду на определенный срок в качестве наказания за особые преступления. Вернувшись в Англию в марте 1770 года, в новое плавание Эквиано собрался только в следующем апреле, нанявшись стюардом на Grenada Planter к капитану Уильяму Робертсону, направлявшемуся на Мадейру, Барбадос и Гренаду. Эквиано хотелось «еще раз попытать счастья в Вест-Индии». Но белые выказывали в сделках с ним такую же «честность», как и в прежние времена. Когда один из них на требование денег за поставленный товар ответил ему и его черному сотоварищу угрозами, они с обычным успехом попытались добиться от мирового судьи понуждения к уплате. Но, лишь соединившись с тремя белыми моряками, которым тот также задолжал, им удалось достаточно запугать его, чтобы получить хотя бы часть должного[193] (245). «Все еще имея склонность к кочевой жизни и желая повидать столько различных уголков мира, сколько представится возможным», Эквиано снова побывал в Вест-Индии в 1772 году в качестве стюарда капитана Дэвида Ватта на судне Jamaica, направлявшемся на Невис и Ямайку.

Колонии сильно различались по доле рабов, происходивших непосредственно из Африки, а не родившихся в Вест-Индии, что приводило к существенным этническим, культурным, экономическим и политическим различиям между ними. Многие рабы и большинство обитателей Вест-Индии знали из собственного африканского опыта, что быть черным не обязательно значит быть рабом, поэтому именно черные африканцы не креольского происхождения нередко оказывались во главе многочисленных восстаний вест-индских рабов. Для них свобода была не мечтой об отдаленном будущем, а памятью о недавнем прошлом. Вообще же, чем выше в колонии оказывался процент рабского населения, тем больше местные хозяева нуждались во внешних европейских военных и морских силах для поддержания существовавшего положения вещей и, следовательно, тем лояльнее относились белые плантаторы к правительствам европейских метрополий. Исконные африканские обычаи, религиозные верования, языки и иные проявления культурного наследия оставались на протяжении восемнадцатого века весьма сильны в областях с высокой долей рабов, таких как Вест-Индия и Южная Каролина, особенно там, где концентрировались определенные этнические группы и куда продолжался ввоз людей из Африки.

Самой ценной британской колонией была Ямайка с годовым доходом от производства сахара в 1.6 миллиона фунтов стерлингов.[194] В 1770-х средняя ямайская плантация занимала более 1000 акров[195], на которых в среднем трудились 204 раба. При общей численности рабов около 300,000, из которых 150,000 родились в Африке, Ямайка являлась также крупнейшим британским рынком для порабощенных африканцев. Когда Эквиано посетил Ямайку, там проживало около 30 процентов всех людей африканского происхождения в Британской империи. Из-за тяжелейших условий труда, скудного питания и болезней смертность среди рабов превышала рождаемость на протяжении всего восемнадцатого столетия, а репродуктивность женщин оставалась очень низкой. Вследствие этого ямайским плантаторам приходилось ввозить рабов хотя бы для поддержания их численности. Чтобы довести ее к концу века до 250,000, пришлось привезти 575,000 человек, и после 1750 года залив Биафра стал главным источником африканских рабов.[196] Такой значительный приток позволял сохраняться африканским традициям: «В Кингстоне я с удивлением узнал, что по воскресеньям множество африканцев собираются вместе, и особенно на одном просторном участке под названием Спринг Пэс. Здесь каждый африканский народ танцевал сообразно обычаям своей страны. Они до сих пор сохраняют много традиций: например, когда хоронят мертвых, то приносят пищу, трубки и табак и другие вещи и кладут покойникам в могилу точно так же, как делали это в Африке» (247).

Именно на этом острове белые хозяева вместе с черными надсмотрщиками «довели до совершенства» технологию рабства:

На Ямайке имеются особые негры, промышляющие поркой рабов; в поисках работы они обходят разные поместья, и обычная их плата составляет от одного до четырех битов. За проведенное там короткое время я стал свидетелем множества случаев жестокого наказания, которому подвергают рабов. Например, я присутствовал при том, как одного несчастного связали, подвесили за запястья невысоко над землей, закрепили на щиколотках не менее полусотни гирь и в этом положении безжалостно высекли. Слыхал я также о двух хозяевах, всему острову известных своей жестокостью, которые связали двух раздетых догола рабов, и за два часа насекомые закусали их до смерти. А один джентльмен, которого я хорошо знал, рассказывал при мне капитану, что приговорил негра к сожжению заживо за то, что он попытался отравить надсмотрщика. (246)

Завершив гран-тур по Средиземноморью и Вест-Индии, в августе 1772 года Эквиано вернулся в Лондон. «Испытывая уже утомление от морской жизни», он обратился к «старому доброму хозяину доктору Ирвингу», который сразу принял его обратно на службу, где «целыми днями бывали мы поглощены сокращением владений старины Нептуна, подвергая очистке солёную субстанцию и превращая её в пресную». Его «склонность к кочевой жизни» вскоре вновь проявила себя.

«Голос славы призвал меня к новым приключениям в поисках… прохода в Индию через Северный полюс», и в мае 1773 года Эквиано отправился вместе с доктором Ирвингом в самое значительное из совершенных им до сих пор путешествий, в экспедицию, возглавляемую Константином Джоном Фиппсом. Мысль о возможности отыскать путь из Атлантического океана в Тихий, чтобы достигнуть Ост-Индии через север и запад вместо юга и востока, будоражила европейцев с начала шестнадцатого века. Такой маршрут на много месяцев сократил бы почти двухлетнее плавание из Европы в Азию вокруг мыса Доброй Надежды на южной оконечности Африки. Но к поискам арктического прохода в Азию подталкивали не только торговые интересы: самостоятельные путешественники искали славы, ученые надеялись обрести новые знания, а правительства рассчитывали получить военное преимущество или укрепить национальный престиж. До 1773 года предпринималось множество попыток обнаружить и северо-западный проход через Канаду или вокруг нее, и северо-восточный – вдоль северного побережья России или сквозь льды через Северный полюс. По меньшей мере трое китобоев достигали широты 80°: Томас Робинсон на St. George (81°16′), Джон Кларк на Sea Horse (81°30′) и капитан Бейтсон на Whale (82°15′).[197] Чтобы представить, как далеко на север им удалось проникнуть, достаточно вспомнить, что Нью-Йорк расположен чуть выше 40° северной широты, Лондон – чуть севернее 50°, а Шетландские острова – на 60°. Северное побережье Исландии касается Полярного круга на широте 66°32′, самая северная точка Норвегии находится немного выше 70°, а Свальбард (также известный в восемнадцатом столетии под названием Новая Гренландия), группа гористых островов, крупнейшим из которых является Шпицберген[198], лежит примерно в 370 милях к северу от Норвегии, доходя до широты 80°.

Интерес к отысканию полярного прохода стал расти с 1765 года, когда швейцарский географ Сэмюэл Энгель опубликовал “Memoires et observations geographiques et critiques sur la situation des pays septentrionaux de I’Asie et de lAmerique”,[199] где выдвинул не замутненную арктическим опытом теорию, согласно которой полярный и северо-восточный проходы существуют по той причине, что льды образованы пресной водой материковых рек, а само Арктическое море совершенно свободно ото льда, надо лишь достаточно удалиться от прибрежных вод. Постоянный солнечный свет, перемешивание морской воды и тот факт, что соленая вода, по его мнению, не замерзает, означали, что Арктика представляла собой открытое море, во всяком случае, в теории. Одним из иностранных корреспондентов Энгеля был Дэйне Баррингтон, адвокат, знаток древностей и натуралист, член Совета Лондонского королевского общества. Долго убеждать его не пришлось. Он немедленно принялся за беспорядочный сбор любых сведений и сообщений о полярном проходе, которые могли бы подкрепить теорию Энгеля, а также поделился идеей финансируемой правительством научной экспедиции со своим другом, Джоном Монтегю, четвертым графом Сэндвичем и Первым лордом Адмиралтейства. В январе 1773 года Баррингтон поднял этот вопрос на заседании Совета, сообщив, что уже обсудил его с лордом Сэндвичем. На основании доклада Баррингтона секретарь Королевского общества оптимистично обратился к лорду Сэндвичу с предложением организовать экспедицию для отыскания полярного прохода. Его оптимизм оправдался.[200]

В начале февраля 1773 года лорд Сэндвич представил королю Георгу III проект «экспедиции, имеющий целью выяснить, насколько далеко в направлении Северного полюса осуществимо мореплавание». Король горячо одобрил проект.[201] К счастью, мы располагаем тремя опубликованными отчетами об экспедиции и можем сопоставить с ними рассказ Эквиано. «Путешествие к Северному полюсу» Константина Джона Фиппса – это официальный иллюстрированный отчет о плавании, дополненный многочисленными приложениями с результатами научных экспериментов и измерений. Когда пятнадцать лет спустя Эквиано работал над автобиографией, он ознакомился с отчетом Фиппса, чтобы освежить события в памяти, и заимствовал оттуда некоторые пассажи. Кроме того, один из членов экипажа Carcass анонимно опубликовал «Журнал путешествия, предпринятого по приказу Его королевского величества». Автор именуется «нашим журналистом» и упоминает, что команда работала в то время, как он делал записи, а кроме того, демонстрирует хорошую осведомленность о корабельных припасах. Эти внутренние свидетельства позволяют предположить, что автор был одним из корабельных «бездельников»[202], возможно, казначеем или стюардом. Как одному из не морских специалистов, в число которых входили казначей, стюард, плотник и врач, ему не надо было стоять вахты[203]. И, наконец, третий рассказ представляет собой незаконченный дневник одного из товарищей Эквиано по экипажу Racehorse, мичмана Томаса Флойда, которому во время экспедиции было около девятнадцати лет. Его рукопись увидела свет только в 1879 году[204]. Дневник Флойда и несколько повествующих об экспедиции страниц Эквиано позволяют увидеть ее глазами нижних чинов.

Фиппс, впоследствии[205] лорд Малгрейв, вызвался командовать экспедицией, как только узнал о проекте. Лишь годом или около того старше Эквиано, Фиппс служил в королевском флоте с 1760 года. Во время Семилетней войны он сражался с французами в Вест-Индии, в 1763 году его произвели в коммандеры, а в 1765 – в пост-капитаны. В 1768 году он стал депутатом Парламента от округа Линкольн. Он также входил в Совет Королевского общества и с детства был знаком с сэром Джозефом Бэнксом, выдающимся натуралистом своего времени, другом и научным советником короля с 1772 года. Флотские, личные и политические связи Фиппса делали его идеальным командором флота, состоявшего из двух кораблей – Racehorse под его личным командованием и Carcass под началом капитана Скеффингтона Латвиджа. Это были бомбардирские кечи, относительно небольшие корабли, использовавшиеся в качестве платформ для морской бомбардировки наземных целей, для чего несли на палубах тяжелые мортиры, способные выпускать снаряды по более крутым траекториям, чем орудия нижних палуб линейных кораблей. Помимо чрезвычайной тяжести мортир, палуба должна была выдерживать еще и отдачу от выстрела, поэтому бомбардирские кечи отличались особенной прочностью. Racehorse имел водоизмещение 350 тонн и нес восемь шестифунтовых орудий и четырнадцать фальконетов – больше для подачи сигналов на Carcass, нежели для обороны, поскольку время было мирное. Carcass имел водоизмещение 300 тонн и соответственное число орудий.

Первый лорд Адмиралтейства сделал все, что было в его силах, применив все известные в восемнадцатом веке технологии, чтобы превратить Racehorse и Carcass в ледокольные корабли для экспедиции Фиппса:

Корабли, на которых остановили выбор, были самыми подходящими из всех, о каких можно было помыслить. Прежде всего, бомбардирские кечи выстроены очень прочно и при этом не слишком велики, вследствие чего наилучшим образом приспособлены для плавания в водах, изобилующих, как известно, отмелями и подводными скалами; а для увеличения естественной крепости этих кораблей их обшили трехдюймовыми досками из выдержанного дуба, дабы могли еще лучше сопротивляться ударам и давлению льда, с которым непременно придется столкнуться и чья мощь и толщина будут нарастать по мере продвижения на север. Также был взят двойной запас ледовых шестов, якорей, тросов, парусов и такелажа для противостояния свирепой и бурной погоде, которая часто случается в высоких широтах даже в разгар самого благоприятного времени года.[206]

Позаботился первый лорд и о том, чтобы обеспечить команду припасами, соответствующими условиям беспрецедентной экспедиции:

Первым делом он велел забить и наилучшим образом заготовить достаточное количество коров и свиней, чтобы мясо было хорошим и свежим; затем заказал сто бочек портера, сваренного из лучшего солода и хмеля, чтобы получить подходящий напиток для противостояния климату, в который они направлялись. С такой же заботой запасли горох, толокно, рис и мелассу, пиво же разместили в трюмах, а свободное место забили углем как для балласта, так и чтобы не испытывать недостатка в топливе и иметь возможность согреться в холод или обсушиться после работы или вахты. К этому надо прибавить двойной объем взятого на борт крепкого спиртного, большое количество вина, уксуса, горчицы ит.д. и т. п., а также и то, что, полагаем, никогда еще не использовалось для снаряжения королевских кораблей – огромное количество чая и сахара для больных… [а на случай], если бы чаем пропитаться не удалось, было запасено большое количество сухого супа[207]. В довершение всего набрали множество теплой одежды, включая для каждого: шесть курток касторового сукна, две валяные шапки, две пары касторовых штанов, четыре пары валяных носков и пару отличных ботинок, дюжину пар валяных рукавиц, две пары хлопковых рубах и два шейных платка.[208]

Фиппс получил назначение 19 апреля 1773 года, а к 21 мая корабли стояли снаряженные и укомплектованные экипажем в Норе, в самом устье Темзы. Еще в апреле Бэнкс направил Фиппсу письмо, в котором уточнил свои пожелания касательно наблюдений и сбора коллекций, хотя «от такой непродолжительной экспедиции вряд ли можно ждать большого количества естественноисторических образцов». В частности, он надеялся, что Фиппсу удастся привезти живого белого медвежонка. Что же до сведений о дикой жизни Арктики, в этом Бэнкс полагался на Ирвинга, «столь хорошо осведомленного в насущных нуждах зоологии». В ботанических наблюдениях Бэнкс рассчитывал на Израэля Лайонса, упомянутого в списке личного состава Racehorse в качестве сверхштатного астронома.[209] Большие надежды, питавшиеся Королевским обществом в отношении экспедиции, разделяло и Адмиралтейство: лорд Сэндвич проинспектировал корабли 4 июня незадолго до отплытия. Фиппс получил ясную инструкцию: «Мне было предписано следовать к Северному полюсу или так далеко, как окажется возможным, держась настолько близко к меридиональному курсу на указанный полюс, насколько позволят льды и другие препятствия, которые могут нам встретиться; и в ходе плавания производить всевозможные наблюдения, имеющие оказаться полезными для навигации или способствующими развитию естествознания: если же мы достигнем полюса и даже найдем там море настолько открытое, чтобы позволить свободное мореплавание по противолежащему меридиану, не следовать далее, но при любых обстоятельствах обеспечить возвращение в Нор до наступления зимы»[210].

Каждому судну изначально полагалась команда из девяноста человек, включая пятьдесят матросов, но по требованию Латвиджа экипаж Carcass был сокращен до восьмидесяти: он счел, что полностью загруженный людьми и припасами корабль «сидел в воде слишком глубоко, чтобы обеспечить безопасное плавание».[211] В дополнение к штатному составу и для помощи морским офицерам, не имеющим опыта в арктических водах, на каждый корабль были взяты по два гренландских лоцмана, называвшихся так потому, что, хотя и проживали в Англии, но охотились на гренландских гладких китов во время сезона кормления в апреле-июле. Приняв во внимание опасности, с которыми предстояло встретиться, Адмиралтейство позволило Фиппсу и Латвиджу взять больше офицеров за счет «обычного числа мальчиков», так что экипажи состояли только из «опытных моряков».[212] Однако было сделано исключение для четырнадцатилетнего мичмана Горацио Нельсона, будущего морского героя, чья жажда славы и приключений была так же велика, как у Эквиано. Позже Нельсон вспоминал, что «хотя не взяли никого из мальчиков (ввиду их бесполезности), но я не мог упустить ни малейшей возможности пуститься в плавание с капитаном Латвиджем на Carcass; и поскольку я понимал, что мне придется занять место взрослого, то упросил назначить старшиной его шлюпки, с чем капитан Латвидж, видя мое горячее стремление, и согласился».[213] Чтобы убедить Латвиджа в том, что его опыт навигации в прибрежных водах достаточен для командования одной из шлюпок Carcass, Нельсону пришлось задействовать семейные связи[214]. Он был на несколько лет младше самого молодого члена экипажа и настолько юн, что его возраст в списке личного состава пришлось завысить на два года, по-видимому, во избежание ненужных вопросов.[215] Помимо Нельсона, экипажи кораблей включали офицеров, необходимых для плавания «бездельников» и матросов. В мирное время было проще подыскать опытных моряков, чем во время войны, когда Адмиралтейству приходилось активно конкурировать за них с торговыми судами, так что для экспедиции удалось набрать только добровольцев из самых лучших моряков[216]. Подъемные в виде «премии в три фунта на человека», выплаченные до начала плавания, надежно гарантировали, что экипажи подобрались лучшие из возможных.[217]

В команде оказались люди со всего мира. С 1764 года Адмиралтейство велело отмечать в списке личного состава возраст и «место и страну рождения» каждого члена экипажа наряду с прежде указывавшимися данными. В первые годы новое предписание выполнялось нерегулярно, к тому же, в списках личного состава не указывались раса, цвет кожи или социальный статус. Среди девяноста членов экипажа Racehorse, помимо уроженцев Англии, Ирландии и Шотландии, оказалось шесть шведов, из них трое из Гетеборга, три человека из Филадельфии и по одному из Амстердама, Ливорно, Неаполя, Южной Каролины и Виргинии. Двоим старшим в команде было по тридцать семь лет. Кроме моряков из Европы и Британской Америки, в команду Racehorse входили по крайней мере двое уроженцев Африки – двадцатидвухлетний Джонатан Сифакс с Мадагаскара и тридцатилетний Ричард Йорк из Гвинеи, а в команду Carcass – матрос Джозеф Борн двадцати трех лет от роду с Мадагаскара. Ни Сифакс, ни Борн не видели причин скрывать африканское происхождение.

Список личного состава Racehorse от 17 мая 1773 года.

Эквиано указан в третьей строчке как «Густс. Уэстон», место рождения «Ю. Каролина». Public Records Office, Kew, England

Эквиано поступил на Racehorse 17 мая в звании матроса, том самом, которое присвоил ему Паскаль. В первых двух списках его «место и страна рождения» не указаны. В первом он записан как «Густав Уэстон», во втором – «Густав Фестон». Как бы невероятно не выглядели эти имена, они не менее странны для Густава Васы, чем «Густа Вустер» (Worcester), как он числился в списке Savage в далеком 1757 году. Даже более обычные имена часто подвергались искажениям. В одном из списков Carcass первое имя Нельсона было записано как «Горацион». Отсутствие места рождения Эквиано в первых списках не является чем-то примечательным. Он был лишь одним из двадцати четырех членов экипажа в первом списке и двадцати девяти – во втором, для которых эти данные также не были указаны. Казначей Джонатан Стронг не нашел или не уделил достаточно времени для опроса каждого человека. Даже в самом последнем списке у пятерых человек раздел «Место и страна рождения» все еще оставался незаполненным. В некоторых случаях он заполнен в ранних и пустует в одном или нескольких поздних списках. Например, в третьем списке местом рождения Ричарда Йорка указана Гвинея, но в следующих двух место рождения пропущено. Если бы Эквиано пожелал, он, очевидно, мог бы умолчать о месте рождения или, как показывают примеры Брауна, Сифакса и Йорка, назвать какое-либо место в Африке. Собственно говоря, поскольку никакого способа проверить его слова не существовало, он мог назвать любое место, где ему пришлось побывать. Начиная с третьего списка личного состава от 31 мая, Эквиано указывается как «Густ[аву]с Уэстон» (Gusts Weston), матрос, двадцати восьми лет. В графе «Место и страна, где родился» значится «Ю. Каролина» (S° Carolina), в полном соответствии с крестильной записью, сделанной четырнадцатью годами ранее.

Ни в одном рассказе об экспедиции, включая повествование Эквиано, нет упоминаний о дискриминации по цвету кожи или месту рождения. На самом деле, ни в одном из них вообще не упоминается ни этнический, ни национальный состав команды, если не считать записи Флойда о смерти «некоего Свина Кристиана, датчанина, одного из наших матросов».[218] По-видимому, в число невзгод, выпавших на долю Эквиано и его товарищей по экипажу, расовые предубеждения не входили. Не ущемляло Адмиралтейство Эквиано и в оплате. Платежная ведомость Racehorse, из которой мы впервые узнаём о флотском жалованье Эквиано, позволяет сравнить его с выплатами другим матросам того же возраста.[219] В конце рейса Эквиано получил 6 фунтов и 7 пенсов, Джонатан Сифакс – 6 фунтов, а Ричард Йорк – 4 фунта, 7 шиллингов и 10 пенсов. Эдвард Стаббонс, двадцатидевятилетный матрос, родившийся в Лондоне, получил 5 фунтов, а Дэвиду Соуоллу, двадцатисемилетнему матросу из Дерри, выплатили 5 фунтов, 4 шиллинга и 4 пенса. Относительно высокое для матроса денежное вознаграждение Эквиано несомненно свидетельствует о большем морском опыте и лучших навыках. Кроме флотского жалованья, Эквиано наверняка получал плату и от Ирвинга за услуги парикмахера. Замечание Эквиано о том, что «24 мая 1773 года я, состоя при докторе Ирвинге, поднялся на борт» Racehorse (249), может ввести в некоторое заблуждение. Ирвинг поступил на корабль в качестве врача, и его помощником был Александр Мэйр. Вместе с Ирвингом он выполнял обязанности судового врача для офицеров и экипажа, а Эквиано помогал Ирвингу как член команды, а также «состоял при нем» личным слугой.

Вероятно, во время плавания Эквиано также ассистировал Ирвингу в сборе зоологических образцов и в регистрации температуры и удельного веса воды. И, конечно, он занимался опреснением морской воды для команды: «20 июня мы начали использовать аппарат доктора Ирвинга для превращения соленой воды в пресную; нередко и я участвовал в этом процессе, очищая от двадцати шести до сорока галлонов в день. Опресненная таким способом вода получалась весьма чистой, хорошей на вкус и совершенно свободной от соли, на борту ее применяли для самых разных надобностей»[220] (250). Хотя устройство Ирвинга использовалось на королевском флоте с 1770 года, в 1773 оно все еще считалось экспериментальным. Участие Эквиано в этом процессе включало, несомненно, непрерывное обливание конденсационной трубы Ирвинга холодной водой, чтобы она оставалась достаточно холодной для превращения пара в воду. Не все эксперименты Ирвинга оказались удачны: «Этот джентльмен также работал над способом сохранения мяса свежим в течение долгого плавания, но пока что не добился успеха».[221]

Racehorse и Carcass прошли через Северное море вдоль восточного побережья Англии и Шотландии и 11 июня достигли Шетландских островов. При каждом удобном случае они закупали свежую рыбу и другую провизию, пока не достигли Норвежского моря. Racehorse превратился в плавучую лабораторию для испытания разного рода изобретений и приборов, а также для астрономических и морских измерений для нужд Адмиралтейства. В частности, Фиппс применял термометр конструкции лорда Чарльза Кавендиша для определения температуры воды на разных глубинах, мегаметр для вычисления долготы по положению звезд, а также несколько альтернативных методов определения долготы, в том числе с применением хронометра Джона Гаррисона. В июне 1773 года, во время экспедиции Фиппса, парламент отметил достижения Гаррисона в создании прибора для измерения времени с точностью, позволяющей определять долготу в море днем или ночью и в любую погоду. За это он получил премию в 8750 фунтов стерлингов. Интересно, что Фиппс, основываясь на данных собственных испытаний, решил отдать предпочтение конкуренту Гаррисона, Джону Арнольду.[222] Вклад Арнольда в решение задачи вычисления долготы Комиссия долгот признала лишь в 1805 году, шесть лет спустя после его смерти. Награду в сумме трех тысяч фунтов получил его сын. Ирвинг, несомненно, занимался экспериментами с большим увлечением. Изобретенный им морской стул был одной из ранних попыток решить проблему определения долготы, по крайней мере, в ясную погоду.

15 июня Racehorse и Carcass достигли широты 60°, и все это время погода оставалось по большей части благоприятной. Однако в следующие две недели густой туман несколько раз вынуждал корабли разделяться и терять друг друга из вида. Для поддержания контакта и во избежание столкновения приходилось использовать пушки. Когда небеса прояснились, Фиппс записал, что «мягкость погоды, гладкая вода, яркий солнечный свет и постоянный день» придавали «очарование и своеобразие этому дивному романтическому пейзажу»[223]. 30 июня корабли достигли южного побережья Шпицбергена[224] на 78° северной широты, где Эквиано был поражен зрелищем никогда не заходящего солнца. В тот день они получили первое предостережение об ожидающих опасностях. Капитан встреченного гренландского китобойного судна сообщил Фиппсу, что в этом году уже пропали три корабля – два английских и один голландский. Несколько дней спустя другой китобой сообщил, что «лед был в десяти лигах от мыса Хаклюит, на северо-востоке»[225]. Фиппс направился прямо туда и 5 июля достиг ледяного поля, издали напоминавшего надвигающийся с горизонта шторм:

В полдень следовали северным курсом, не наблюдая никакой земли; вскоре сообщили, что виден лед: я поднялся на палубу и заметил что-то белое со стороны носа, а также услышал шум, похожий на прибой; спустил лиселя и сообщил на Carcass, что намерен пройти дальше и выяснить, что это такое, а также вызвал всех людей наверх, чтобы были готовы поднять паруса в любую минуту; ввиду плотного тумана передал на Carcass, чтобы держались поблизости и были готовы незамедлительно повторять наши эволюции, и приказал оставить довольно парусов, чтобы сохранить возможность управления кораблями без риска потерять друг друга. Несколько времени спустя мимо проплыли два небольших куска льда площадью не более трех квадратных футов, двигавшиеся, как мы полагали, от берега. Очень скоро со стороны носа заметили нечто частью черное, а частью покрытое снегом, мы приняли это за острова и решили, что находимся в опасной близости от них; взяли круче к ветру к северо-северо-западу, и вскоре наше заблуждение рассеялось, это оказался лед, от которого не удалось отвернуть оверштагом; мы произвели поворот немедленно, однако нам противодействовали и ветер, и течение, так что мы стремительно приближались к ледяной кромке и остановиться сумели не более, чем в кабельтове[226]. При столь крепком ветре кораблям угрожала большая опасность ото льда с подветренной стороны, но офицеры и все люди при управлении судном были настороже. Лед тянулся, насколько доставал глаз, примерно с северо-востока на юго-запад. В половине восьмого вечера корабль двигался ровно на юг, и погода немного улучшилась, я сделал оверштаг и двинулся в направлении льда. Завидев его, прошел по ветру, чтобы получше рассмотреть; в десять часов лед лежал уже с северо-запада на восток без малейшего просвета. Весь день сильный туман, слабый ветер, но не холодно. В одиннадцать часов спустился густой туман. В половину первого ночи услышали треск льда и взяли курс на восток.[227]

Вскоре так похолодало, что «людям выдали дополнительную порцию портера и бренди; теперь каждый получает две кварты портера и пинту бренди в день», а «нескольких человек свалила простуда, вызвал ломоту в костях».[228] Несмотря на надвигавшиеся льды, кораблям удалось продвинуться еще немного на север, до 80°37′, пока не пришлось признать, что «сплошной монолит гладкого нетронутого льда»[229] полностью преградил путь. В поисках обхода вокруг льдов у них оставалось время для наблюдений и охоты на китов и других морских животных, особенно «морских лошадей», или полярных моржей.

Беспорядочное уничтожение дикой жизни было одним из немногих развлечений команды. «За это время мы подстрелили много разных животных, и среди них девять медведей», вспоминает Эквиано (251). Самым же знаменитым медведем, встреченным в экспедиции, стал тот, что удрал от Горацио Нельсона. Появившийся в девятнадцатом веке рассказ Латвиджа об этом происшествии и его изображения очень скоро стали частью легенды о Нельсоне. Однажды поздней ночью он уговорил приятеля сбежать с Carcass, чтобы отыскать во льдах полярного медведя и «привезти его шкуру отцу [Нельсона]». Когда Латвиджу стало известно об исчезновении людей, он подал сигнал к возвращению. Спутнику Нельсона не удалось убедить его вернуться, отчасти потому, что тот уже находился лицом к лицу с медведем, от которого его отделяла лишь трещина во льду. Когда «ржавое ружье» дал осечку, он решил справиться со зверем при помощи приклада. Увидев, какая опасность грозит Нельсону, Латвидж выстрелил из пушки, чтобы отпугнуть медведя. Расстроенного неудачей Нельсона «сурово отчитали за безрассудство и поведение, неподобающее его положению».[230]

Нельсон был не единственным членом экипажа, чье желание убивать едва не стоило ему жизни. Эквиано пишет, как после их с Ирвингом возвращения из поездки для исследования флоры и фауны одного острова «однажды несколько человек стали стрелять из шлюпки по моржу и ранили его, после чего тот сразу же нырнул на глубину, но через малый промежуток времени поднялся наверх в сопровождении множества сородичей. Все они объединились в атаке на шлюпку, пытаясь разломать или перевернуть, чего удалось избежать лишь с большим трудом; однако пришедшую на подмогу шлюпку с Carcass они все-таки разбили после того, как вырвали весло у одного из гребцов. Еще раньше другая шлюпка была атакована тем же самым способом, но, к счастью, осталась цела. Хотя мы и ранили несколько моржей, добыть ни одного так и не удалось» (251). Биографы Нельсона в девятнадцатом веке утверждали, что спасателями в «шлюпке с Carcass» командовал будущий герой Трафальгара[231].

Порой Эквиано выпадало время полюбоваться красотами Арктики: «29 и 30 июля мы уже видели только единую непрерывную поверхность гладкого нетронутого льда, ограниченного лишь горизонтом; мы пристали к льдине толщиной 8 ярдов и 11 дюймов. Солнце сияло теперь непрерывно, и дневной свет стал нескончаем, придавая живость и новизну поразительной, величественной и необыкновенной сцене[232], и, словно чтобы еще усилить впечатление, солнце, отражавшееся во льду, придавало облакам совершенное великолепие». В начале августа красота Арктики показала свою оборотную сторону, когда, как вспоминает Эквиано,

оба корабля оказались полностью заперты льдами, который нагнало из открытого моря. Положение стало угрожающим и тревожным, а 7-го числа мы стали всерьез опасаться, что льды могут раздавить корабли. Офицеры собрали совет, чтобы решить, что следует предпринять для спасения наших жизней, и было постановлено, что необходимо попытаться протащить лодки по льду до свободной воды, которая, однако, оказалась намного дальше, чем кто-либо из нас мог помыслить. Решение привело нас в глубочайшее уныние и погрузило в отчаяние, ибо надежды на осуществление задуманного были невелики. Однако же мы опилили лед вокруг кораблей, чтобы он не причинил им вреда, так что они оказались в своего рода пруду. Затем мы начали перетаскивать лодки в сторону моря, но по прошествии двух или трех дней трудов достигли весьма малого успеха, так что иные совсем пали духом. Я тоже начинал уже всерьез прощаться с жизнью. (252)

Фиппс допустил оплошность, пристав для исследования острова к примыкавшему к суше ледяному полю, и свободный лед нагнало с моря так быстро, что водный проход оказался заблокирован прежде, чем они успели стронуться с места. Сначала Фиппс попытался прорезать проход для кораблей, но оказалось, что толщина льда достигала двенадцати футов, и люди быстро выбились из сил. А кроме того, как убедился Эквиано, это была опасная работа: «Я как-то раз свалился в озерцо, которое мы устроили во льду, и едва не утонул; к счастью, рядом оказались люди, оказавшие немедленную помощь, благодаря которой я избежал гибели» (253). Оставаться на кораблях было нельзя, потому что даже если бы их не раздавило льдами, люди не были готовы к зимовке в Арктике. Экипажам было позволено взять собой лишь то, что они могли надеть на себя, и Флойд сделал все возможное, чтобы подготовиться к тому, что их ожидало: «… я спустился вниз и надел две рубахи, два камзола, две пары штанов, четыре пары носков, самые большие башмаки, хорошую шляпу, а пистолет засунул в брезентовый пояс, в который также поместил листы дневника, который вел во время путешествия. Пояс служил для крепления веревки, за которую мы тащили баркасы. По карманам разложил гребешок, бритву, блокнот с письмами и пули для пистолета, а также прихватил красную шерстяную шапку, надев ее под шляпу».[233] Нельсон же видел в затруднительном положении новые возможности отличиться: «Когда шлюпки подготовили к спуску с запертых льдами кораблей, я добился командования четырехвесельным яликом… доверенным мне вместе с двенадцатью людьми, и преисполнился важности, воображая, что он будет управляться лучше всех прочих»[234]. Командор Фиппс возглавил часть команды, пытавшейся протащить баркасы через мили льда к открытой воде, оставив капитана Латвиджа при кораблях с некоторым числом людей на случай, если во льдах появится просвет. С точки зрения «журналиста», члены команды соревновались за честь тащить баркасы, Фиппс отметил, что они достигли хорошего прогресса в продвижении по льду, для Эквиано же это был просто «тяжкая работа» (253).

Racehorse и Carcass, 7 августа 1773. Houghton Library, Harvard University

Но именно когда положение представлялось уже почти безнадежным, льды неожиданно разошлись, позволив вывести корабли в открытое море:

Не оставалось ни малейшей надежды, что жизнь моя продлится еще хоть какое-то время; ибо мы ясно понимали, что существование наше во льдах недолго протянется после того, как мы покинули корабли, уже пропавшие из виду в нескольких милях от лодок. Вид наш теперь представлял печальное зрелище, лица бледные и изможденные, многие же из слывших прежде богохульниками, оказавшись в таком бедственном положении, начинали взывать к Богу в небесах и молить о помощи; и в минуту крайней нужды он услышал и, против всех человеческих вероятий, вызволил нас! На одиннадцатый день после того, как корабли сковало льдами, и на четвертый день вышеописанной буксировки ветер переменился на восточно-северо-восточный. Погода немедленно улучшилась, а лед принялся ломаться в сторону открытой воды, то есть в юго-западном направлении. Многие при таких обстоятельствах поспешили вернуться на корабли, и, прилагая все усилия, мы начали проталкивать их в каждый освобождающийся ото льда просвет, поставив все паруса, какие сумели, и теперь, когда появилась надежда на успех, стали посылать сигналы остальным людям у лодок. Мы словно воскресли из мертвых, и счастлив был тот из нас, кто первым мог подняться на борт любого из кораблей или первой лодки у него на пути. Так мы и продвигались до тех пор, пока по истечении примерно тридцати часов не достигли наконец открытой воды – к своей бесконечной радости и душевному облегчению. (25З)[235]

Реальность, скрывавшаяся за «совершенным великолепием» Арктики, почти стерла из памяти Эквиано «поразительную, величественную и необыкновенную сцену»: «19 августа [мы] отплыли из этого необитаемого края света, где негостеприимный климат не дает ни пищи, ни крова, где ни деревце, ни кустарник не выживает среди бесплодных скал, где нет ничего, кроме пустынных нагромождений льда, который даже не гаснущие на протяжении шести месяцев солнечные лучи не способны пронизать или растопить»[236] (254).

Спасение из ледяной ловушки не означало конец изматывающей работы. «4 сентября, – пишет Фиппс, – [промеряя дно] при совершенно гладкой воде и мертвом штиле, мы нашли его на глубине шестисот восьмидесяти трех фатомов», «дно было покрыто мелкой мягкой голубой глиной».[237] Фиппс указывает только результат исследования, «журналист» упоминает еще и работу, которая потребовалась для его осуществления: «5 сентября, при ясной и тихой погоде Командор приказал мерить глубину, и дно было обнаружено на семистах фатомах глубины, покрытое очень мягкой грязью. Люди восемь часов тащили свинцовое грузило с помощью кабестана».[238] Эквиано тоже должен был участвовать в тяжелой работе, помогая вытягивать трос, наматываемый на кабестан, или шпиль, – барабан на вертикальной оси, который вращают вымбовками (выемными рычагами), вставляемыми в шпильгаты (гнезда в барабане).

Арктическая экспедиция Фиппса.

(Phipps, A Voyage towards the North Pole) Houghton Library, Harvard University

Тонкой ломаной линией показана траектория движения кораблей. Надпись в верхнем правом углу наискосок от Группы Семи островов относится к горе на острове Фиппса: «С этой горы в северном направлении не было видно никакой земли или воды, лед выглядел ровным и не поврежденным» (примеч. пер.).

Вызволение изо льдов не означало также избавления и от иных опасностей. Фиппс сообщает: «С 7 сентября, когда прошли Шетландские острова, и до 24-го, когда дошли до Орфорднесса, с небольшими перерывами налетали очень мощные шквалы… В один из шквалов, сильнее которого мне, пожалуй, не доводилось встречать, и при весьма бурном море, мы потеряли три шлюпки, а две пушки пришлось выбросить за борт, после чего некоторое время шли по ветру несмотря на близость подветренного берега, чтобы выкачать воду».[239] Рядовому члену экипажа Эквиано работа запомнилась так же хорошо, как и шторм:

10 сентября на широте 58–59° мы попали в свирепый шторм, вздымавший высокие волны, и за десять часов набрали изрядное количество воды. Из-за этого на протяжении целого дня пришлось усердно поработать у помп; а одна волна, ударив с силой, подобной которой мне еще не приходилось испытывать, на некоторое время целиком накрыла нас водой, так что мы уже думали, что пойдем ко дну. За борт смыло две шлюпки, сорванные со шлюпбалок, и баркас, вырванный из кильблока[240]; смыло и все прочие незакрепленные предметы, а среди них было немало удивительных вещей различного рода, которые мы везли из [Новой] Гренландии, теперь же для облегчения судна нам пришлось даже выкинуть за борт несколько пушек. (254)

Шторм разделил Racehorse и Carcass. Вновь они встретились только 26 сентября у побережья Англии и уже вместе проследовали от Орфорднесса до Детфорда, куда прибыли 30 сентября: «Так, к немалой радости всех участников, завершилось наше арктическое путешествие, во время которого в условиях постоянной страшной опасности мы сумели продвинуться по направлению к полюсу до 81 градуса северной широты и 20 градусов восточной долготы, проникнув, по всем расчетам, намного дальше, чем удавалось какому-либо мореплавателю до нас, и со всей очевидностью доказав тщетность поиска пути в Индию в этом направлении» (255).

Ни Фиппс, ни Флойд, ни «журналист» не упоминают в своих записях об еще одном «страшном происшествии», фатальных последствий которого едва избежал Racehorse. 15 июня Эквиано чуть было не «поднял на воздух весь корабль и не погубил экипаж» вследствие решения «вести дневник этого необычайного и любопытного путешествия».[241] Из-за увеличенной численности офицеров и необычно большого количества провианта на Racehorse оставалось чрезвычайно мало места, где матрос мог бы уединиться для ведения записей. Эквиано решил использовать свое спальное помещение, кладовку Ирвинга, «заполненную самыми разнообразными горючими материалами, как то пакля, крепкая водка[242] и множество других опасных вещей». Пакля и едкие растворители, по-видимому, применялись для удаления солевой накипи в опреснителе Ирвинга. Но хранились вокруг «горючие материалы» или нет, огонь на деревянном корабле представлял постоянную угрозу.

Официальное флотское «Руководство и правила о морской службе Его величества» содержало немало установлений, касающихся опасности от огня.[243] Долго прослужив под началом Паскаля, Эквиано должен был лучше прочих моряков знать, что одной из обязанностей флотского лейтенанта было следить затем, чтобы между палубами не курили и не зажигали никакого огня или свечи. Эквиано, кроме того, должен был знать об опасности из недавних личных наблюдений и опыта. При возвращении в Англию в 1770 году на Delaware «случилось происшествие, из-за которого корабль чуть было не сгорел. Чернокожий кок, растапливая сало, опрокинул сковородку в очаг, находившийся прямо под палубой, которая мгновенно вспыхнула, и пламя вырвалось высоко вверх, достав до марса фок-мачты. От ужаса бедный кок почти побелел и лишился дара речи. По счастью, огонь удалось потушить до того, как он успел наделать бед» (244). На следующий год Эквиано сам чуть не вызвал катастрофу на Grenada Planter: «Не могу не упомянуть, как мы едва избежали того, чтобы взлететь на воздух, причем вследствие моей собственной неосторожности. Как только корабль отплыл, я спустился по какой-то надобности в трюм с горящей свечой, которую в спешке, не подумав, установил в бочке с порохом. Свеча оставалась в бочке до тех пор, пока огонь едва не коснулся пороха, когда, по счастью, я наконец обратил на это внимание и выхватил свечу в самый последний миг, так что по счастливой случайности до беды не дошло; но меня охватил такой ужас, что тотчас после чудесного избавления от опасности я лишился чувств» (246).

На Racehorse в расположенной под палубой кладовке царила темнота, и, презрев собственные наблюдения, опыт и здравый смысл, Эквиано все-таки зажег свечу:

К несчастью, как-то вечером, когда я заполнял дневник и по какой-то надобности вынул свечу из фонаря, искра попала на волоконце пакли, пламя перекинулось дальше, и через мгновение кругом полыхал огонь. Я уже видел смерть прямо перед собой и готовился первым сгинуть в пламени. В тот же миг поднялась тревога и множество оказавшихся поблизости людей кинулись гасить огонь. Все это время я оставался посреди пламени, рубашка и шейный платок горели, и я почти задохнулся от дыма. Однако же, по милости Божьей, когда я почти уже оставил надежды, кто-то притащил одеяла и матрацы и набросил на огонь, благодаря чему через короткое время он был погашен. (249)

После того, как «офицеры, узнав о происшествии, сурово отчитали меня и строго-настрого запретили входить в это помещение с огнем», Эквиано прекратил вести дневник, однако «лишь на краткое время… Впоследствии, так и не найдя возможности делать дневниковые записи в каком-либо ином месте, я поддался соблазну устраиваться со светом у себя, хотя и не без сильной боязни и душевного трепета» (250). Мы не знаем, как часто он поддавался искушению, но дневник Эквиано так и не был найден. Буквальное заимствование для автобиографии трех пассажей из опубликованного отчета Фиппса заставляют предположить, что собственный дневник он так и не закончил.

Оценивая в 1789 году результаты экспедиции 1773 года, Эквиано заключает, что морской проход к Северному полюсу «Творец никогда не предназначал быть открытым людьми» (248). Анонимный «журналист» разделял пессимизм Эквиано относительно возможности нахождения северо-восточного прохода в Индию: «Так завершилось плавание, по-видимому закрывшее столь волнующий вопрос о мореплавании к Северному полюсу и доказавшее… что в этом направлении никогда не удастся отыскать пригодный проход… Эти моря доступны для плавания только до восемьдесят первого или восемьдесят второго градуса широты; хотя в будущем, возможно, удастся продвинуться еще на градус или два дальше, но теперь со всей определенностью можно заключить, что путь через полюс никогда не станет пригодным для целей торговли».[244] Фиппс, однако, оставил вопрос о возможности отыскания прохода открытым: «Существует также высокая вероятность, что, если мореплавание к полюсу когда-нибудь окажется практически осуществимым, то в северном направлении за полярным кругом может обнаружиться свободное море; солнце в тех краях в полную силу испускает свои лучи, а продолжительное лето позволяет использовать море к северу и западу от Шпицбергена».[245] Первым надводным судном, достигшим Северного полюса сквозь арктические льды, стал 16 августа 1977 года советский атомный ледокол «Арктика».

Глава восьмая

Рожденный заново

В октябре 1773 года Эквиано получил в королевском флоте расчет и вернулся в Лондон к «хозяину, доктору Ирвингу, очистителю воды». С ним он оставался всю зиму, а затем нашел постоянную работу парикмахером на Хеймаркет в Ковентри, Вестминстер. Однако в Лондон возвратился совсем не тот, кто покидал Англию минувшим маем. Жажда славы и «новых приключений» привела его к духовному кризису. В Арктике перед лицом почти неминуемой гибели ему пришлось осознать, что он мог оказаться обреченным на вечное проклятие: «Опасаясь погибнуть в любую минуту, я содрогался при мысли о том, что могу предстать перед мрачным повелителем тьмы в том естественном состоянии, в каком тогда пребывал, ведь если бы в нем меня застигла смерть, шансы обрести блаженную вечность представлялись в высшей степени сомнительными» (253). Теперь он «начал основательно задумываться обо всех пережитых опасностях, особенно в последнем путешествии». Эквиано уповал, что спасение не дается, а зарабатывается, не даруется, а заслуживается. С точки зрения Англиканской церкви, он впал в грех самонадеянности, рассчитывая получить духовное утешение, полагаясь на одни лишь «собственные силы»: «Я радовался и от всего сердца благодарил Господа за то, что привел меня в Лондон, где я намеревался выработать свой личный путь спасения, ведущий на небеса… но меня продолжали угнетать и мучить мысли о спасении души. Я решил (собственными силами) стать истинным христианином». Согласно ортодоксальным протестантским убеждениям, выраженным в Тридцати девяти статьях 1571 года, излагавших вероучение Церкви Англии, попытка Эквиано спастись собственными силами была обречена на провал. В одиннадцатой статье утверждалось, что верующие бывают оправданы, или спасены, только через веру в Иисуса Христа, чьи заслуги искупают греховность естественного человеческого состояния, унаследованного от первородного греха Адама и Евы. Для спасения же необходима божественная благодать, или милость. Духовное состояние, в котором Эквиано пребывал в 1773 году, никак не могло его удовлетворить. Лишь много позже он осознал, что вера в собственные силы основывалась на «разуме, ослепленном невежеством и грехом» (256).

В поисках спасения Эквиано занялся религиозным шопингом. Он и прежде наблюдал разнообразные формы христианских верований, но больше как созерцатель витрин, а не определившийся покупатель. Так, например, В Филадельфии в 1766 году он присутствовал на встрече квакеров, всегда отличавшихся честностью в делах, которые он с ними вел:

Одним воскресным утром, по пути в тамошнюю церковь, случилось мне пройти мимо дома встреч[246]. Двери были отворены, а дом полон народа, так что я из любопытства решил заглянуть внутрь, где с удивлением увидел людей, окруживших очень высокую женщину, вещавшую нечто отчетливым голосом, однако смысл слов до меня не доходил. Никогда не видевший ничего подобного, я стоял и осматривался, дивясь на диковинную картину. Когда все закончилось, я захотел узнать, что это за место и за люди, и мне объяснили, что это квакеры. Меня особенно интересовало, о чем говорила женщина в центре собрания, но никто не мог дать удовлетворительного ответа. (195)

Джеймс Босуэлл сделал запись о схожем опыте в 1763 году: «На следующий день, в воскресенье, 31 июля я рассказал [Сэмюэлу Джонсону], что побывал в то утро на встрече людей, называющих себя квакерами, и слышал проповедь, которую читала женщина. Джонсон заметил на это: “Сэр, проповедующая женщина подобна собаке, ходящей на задних лапах. Удивительно не то, что проповедует она скверно, а что вообще за это берется”».[247]

В отличие от традиционных Церкви Англии и Римско-католической церкви с их тщательно выстроенной иерархической структурой и детально проработанной литургией и ритуалами, в Обществе друзей верили, что библейское учение дополняется личным божественным вдохновением, внутренним светом, который равно доступен и мужчинам, и женщинам и которым можно делиться на собраниях единомышленников. Эти личные послания Господа не всегда оказывались внятны другим. На протяжении восемнадцатого века протестантов, отвергавших святое причастие Церкви Англии, называли диссентерами, или нонконформистами. Большинство из них принадлежали не к квакерам, а к баптистам, конгрегационалистам или пресвитерианцам. Диссентерские секты отвергали посредничество священников англиканской и римской церквей между верующими и Богом. Диссентеры отрицали доктринальный статус, признававшийся обеим церквами за учениями средневековых теологов (отцов церкви), а также провозглашаемый Римско-католической церковью авторитет папы. Многие диссентерские секты разделяли веру квакеров в личные откровения и часто оказывались большими евангелистами, чем квакеры или англикане. Евангелисты посвящали себя пылкому проповедничеству и распространению христианской благой вести, особенно первых четырех Евангелистов, апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна, превознося авторитет Писания и неся весть о том, что спасение возможно только через веру. Любой диссентер, проповедовавший веру в личную связь с Богом, подлежал обвинению в принадлежности к «энтузиастам», которых Сэмюэл Джонсон характеризовал как «напрасно ожидающих личного откровения и питающих тщеславную уверенность в личной связи с Богом». Консервативные теологи и политики видели в них угрозу статусу Церкви Англии и монарха, юридически являвшегося ее главой. По их мнению, подчеркивание авторитета Библии и личных отношений с Богом могло легко поставить под сомнение авторитет церкви и поддерживающего ее государства.

Разумеется, Эквиано номинально являлся христианином со времени крещения в феврале 1759 года. По прошествии пятнадцати лет он захотел стать христианином не только по званию, но и по существу. Не зная, что, с точки зрения церкви, действия (благие дела) – всего лишь иная форма чисто номинальной веры, он на протяжении несколько недель посещал службы в местной англиканской церкви Св. Якова на Пикадилли и в других церквях, приходя иногда по два-три раза в день. Не удивительно, что он «всякий раз уходил неудовлетворенным, мне чего-то недоставало. Намного больше утешения, чем в церкви, находил я в домашнем чтении Библии». Он пытался искать и вне Церкви Англии: «Сперва я отправился к людям, называемым квакерами, чьи собрания иногда проходили в молчании, но остался в такой же темноте, что и прежде. Тогда я обратился к римско-католической церкви, но и там меня ничему не научили. Наконец, пробовал искать спасения у евреев, но и у них ничего не почерпнул, а страх перед вечной жизнью продолжал мучить денно и нощно, и я не знал, где искать убежища от грядущего гнева» (256). Квакеры-эгалитаристы не признавали стоящих между верующими и Богом авторитетов, у них не было духовенства (пасторов, проповедников, священников) выделяющегося из остальных членов общины. Если никто из собрания не изъявлял желания говорить, публичное богослужение проходило в молчании, и такое не было редкостью. На другом полюсе находился римский католицизм – протестанты насмешливо называли его папизмом, считая Римскую церковь искажением христианства, поощряющим поклонение скорее священнику, чем Богу. Иудаизм же ничего не смог дать Эквиано, так как не предлагал ни спасения через веру в Искупителя, ни более разработанной концепции загробной жизни, чем в христианских верованиях.

Не имея наставника на «пути, ведущем к вечной жизни», Эквиано вернулся к чтению «четырех Евангелистов». Те, к кому он обращался за духовным наставлением, не могли придти к общему мнению о «пути», оставляя его «без почвы под ногами» и в убеждении, будто он благочестивее любого из известных ему: «Сам же я был настолько праведен в собственных глазах, что полагал, будто превосхожу многих, ибо соблюдаю восемь заповедей из десяти; именующих же себя христианами я находил менее нравственными и праведными, чем турки»[248]. Мысль о своей исключительной правоте порождала ненависть к людям, и единственную отраду он находил в игре на валторне. К тому же самоуверенность завела его в теологический абсурд. Смешивая веру с этикой, он «и в самом деле полагал, что турки находятся ближе к спасению, чем мои соседи». Заблуждение о том, что добрых дел довольно для спасения, достигло такой глубины, что порой он говорил и поступал так, будто вера в Христа больше не была необходимостью. Он «решил уехать в Турцию и там окончить свои дни» (257), и только вмешательство кого-то из британских друзей удержало его от исполнения этого намерения.

Потерпев неудачу в осуществлении своего плана, Эквиано вновь стал искать утешения в Библии, решив положиться на волю Господню. Дела его, однако, свидетельствовали об обратном, он снова стал отвергать Бога и размышлять о самоуничтожении. Но теперь отчаяние было более духовным, чем то, что он испытывал прежде: «В глубокой тоске я часто роптал на Всемогущего за приуготовленную мне жизнь и – ужасно думать! – начал богохульствовать; нередко мне хотелось стать кем угодно, но только не человеком». Видения Страшного суда начали раскрывать ему глаза и разум, так что он наконец осознал, в каком опасном состоянии пребывает его душа: «Я был готов тогда, будь такое возможно, поменяться местами с ничтожнейшим червем на Земле и сказать горам и скалам: «Падите на меня» (Откр. 6:16). Но всё напрасно!» (260–261).

Эквиано пришлось достичь самого дна отчаяния – «глубочайшего сокрушения», – прежде чем отказаться от надежды на собственные силы и «обратиться к Божественному Творцу, чтобы даровал хоть немного времени для раскаяния в дурных и недостойных поступках, о которых я мучительно сожалел». Он очнулся от видений, испытывая физическое изнеможение и слабость, но с осознанием «первого опыта духовной милости», какой ему довелось испытать. Избавившись от самодовольства, он молил Господа, «чтобы никогда более не позволял мне хулить святое не в пользу последних. См., например, гравюру Хогарта «Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма» на стр. 244, где посмеивающийся турок представляется более рассудительным и положительным, чем полоумный методист, за которым он наблюдает. имя свое», и признавал свою нечестивость (261). Возненавидев из-за богохульствовавших соседей свой дом, он просил Господа указать духовный путь и помочь полюбить его.

Молитвы скоро были услышаны. Эквиано повстречал «старого моряка, сердце которого наполняла Божественная любовь». Он жил со своей женой в Холборне и занимался с ней шелкоткачеством. Никогда прежде не доводилось ему слышать, «чтобы любовь Христа к верующим изъясняли таким образом и с такой ясностью». Во время беседы дома у этого человека к ним присоединился «пастор-диссидент» – методистский проповедник. Эквиано мог назвать его диссидентом, поскольку он не был рукоположен в англиканские священники.

Методизм, получивший такое название, потому что его последователи стремились упорядочить принципы и практики англиканства, разрабатывая порядок личного богослужения и благодеяний, представлял собою евангелическое реформистское течение в лоне Церкви Англии. Основали методизм в 1730-х годах братья Чарльз и Джон Уэсли вместе с Джорджем Уайтфилдом. С самого начала консервативная англиканская церковь с подозрением смотрела на методистов-«энтузиастов», видя в них потенциальных диссентеров, намеревающихся отделиться от церкви. Джон Уэсли и Уайтфилд нередко подвергались нападкам и насмешкам со стороны собратьев по англиканской церкви за пламенные молитвы и пасторские объезды низших слоев британского общества. Методистским пасторам приходилось испытывать и физические нападения, и выпады в печати. Нередко методисты предлагали верующим импровизированные богослужения на открытом воздухе вместо отшлифованных проповедей под церковными сводами. Особенно действенным это оказывалось в частях страны с редкой сетью приходских организаций. Впервые Уайтфилд прочитал проповедь под открытым небом, когда церковные старосты Ислингтона, тогда пригорода Лондона, отказались предоставить ему кафедру приходской церкви.

Проповедь знаменитого Уайтфилда Эквиано довелось слышать в Саванне, Джорджия, 10 февраля 1765 года, во время одной из семи пасторских поездок, которые Уайтфилд успел совершить по Северной Америке до своей смерти в 1770 году:

Я… набрел на одну церковь, битком набитую людьми, так что они толпились даже во дворе, а иные залезли на приставные лестницы и заглядывали в окна. Я нашел это весьма странным, потому что никогда прежде не встречал настолько переполненных церквей ни в Англии, ни в Вест-Индии. Набравшись смелости, я стал расспрашивать, что все это значит, и мне объяснили, что проповедь читает преподобный мистер Джордж Уайтфилд. Я много слыхал об этом человеке и давно хотел увидеть и услышать его, но такой возможности прежде не выпадало. Так что теперь я решил удовлетворить любопытство и, желая хотя бы взглянуть на него, протиснулся в самую гущу толпы. Оказавшись в церкви, я увидел этого праведного человека увещевающим с необычайным пылом и искренностью, пот струился с него так сильно, как с меня – в пору тяжких трудов на берегу Монтсеррата. Он произвел на меня сильнейшее впечатление, никогда я не встречал священнослужителей, с такой страстью отдававшихся проповеди, и теперь стало понятно, почему паства других проповедников столь малочисленна.[249] (196)

Методизм восемнадцатого столетия не был цельным движением. В то время, когда Эквиано слушал Уайтфилда, в Британии насчитывалось около двадцати двух тысяч методистов, и только меньшинство из них принимало теологию Уайтфилда, проповедовавшего учение протестантского богослова шестнадцатого века Джона Кальвина. Кальвинизм утверждал, что лишь немногие христиане являются избранными, то есть предопределенными Божьей благодатью ко спасению. Благодать могла быть только свободно дарована Богом, и верующий не мог заслужить ее благими делами. В первые десятилетия существования методизма Уайтфилд был влиятельнее Уэсли, и прежде всего потому, что считался очень сильным оратором. Он также пользовался организаторскими способностями своей могущественной покровительницы Селины Гастингс, графини Хантингдонской, основывавшей по всей Британии кальвинистские методистские церкви, получившие известность как «Объединение Хантингдонской графини». В 1779 году ее вынудили регистрировать их в качестве диссентерских молитвенных домов. Хантингдонскому методизму все чаще приходилось выбирать между Объединением и Англиканской церковью.

Братья Уэсли разделяли более либеральную, или арминианскую, интерпретацию условий спасения. Названное в честь теолога Якоба Арминия (латинизированная форма голландского имени Якоба Германзена[250], одного из ранних оппонентов Кальвина), арминианство утверждало, что спастись может всякий, кто уверовал и раскаялся в грехах. Всеведущий Господь, разумеется, знает, кто спасется, но не предопределяет и не ограничивает произвольно их число. Джон Уэсли был не только одаренным оратором, но и превосходным организатором и публицистом. Он не только, подобно Уайтфилду, печатал собственные проповеди, но и распространял чужие работы – как путем неявных заимствований, так и открыто, предлагая сокращенное изложение классических богословских трудов. В 1778 году он начал издавать Arminian Magazine, переименованный после его смерти в 1791 году в Methodist Magazine. Арминиане и кальвинисты соглашались в том, что личное спасение требовало признания себя грешником, не заслуживающим искупления. Верующим могла быть дарована благодать, только если они полностью подчинятся Богу. Если же благодать дарована, верующий испытает радость нового рождения через полученное откровение о личном спасении.

Подобно квакерам, методисты распространяли свое нравственное влияние много шире, чем могла бы предполагать их реальная численность. Хотя уэслианское методистское движение разрасталось на протяжении всего восемнадцатого столетия, но к 1791 году, когда Джон Уэсли скончался, насчитывало лишь около шестидесяти тысяч членов. В 1795 году уэслианские методисты отделились от Церкви Англии. Ко времени смерти Эквиано в 1797 году их численность составляла восемьдесят тысяч, но, несмотря на быстрый рост, их доля среди взрослого населения Англии достигла двух процентов только ко второму десятилетию девятнадцатого века.

Хотя Уайтфилда и Уэсли заботило спасение души, а не реформирование общества, методизм восемнадцатого века представлялся намного более опасным движением, чем консервативный методизм последующих столетий. Ранних методистов обвиняли в принадлежности к левеллерам, поскольку их проповеди были направлены против стремления к богатствам мира сего и предназначались для всех вне зависимости от социального или экономического положения. Противников течения особенно пугал эмоциональный накал методистских богослужений, тревожила внезапность нисходящих на них откровений и беспокоила деятельность мирских служителей церкви. Методистов порицали за обращение к беднякам, которыми нередко пренебрегали более консервативные и менее ревностные англиканские священники.

Уильям Хогарт сатирически изобразил манеру богослужения методистов и их паству на гравюре «Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма» (1762). Действие происходит в молельном доме Мурфилде на Тоттенхэм Корт Роуд[251]. Проповедник до того преисполнен духом «Святого деньгохвата» (St. Money-trap), что потерял парик, обнажив тонзуру иезуита и напоминая зрителю о распространенном обвинении методистов в тайном папизме, а значит, во враждебности к официальной церкви и государству. Служка, расположившийся ниже проповедника, косоглазием напоминает о Уайтфилде, на которого указывают также экземпляр Whitefield’s Journal в корзине перед кафедрой и лист с его гимном на аналое. Методизм представлен игрой на доверии, а методисты – столь же известными в то время мошенниками, как женщина, утверждавшая, будто рожает кроликов[252], и мальчик, извергавший изо рта гвозди[253]. Изображения ведьм отсылают к часто поминавшейся вере Уайтфилда в ведовство, что свидетельствовало, по мнению оппонентов, об иррационализме и суеверии, лежавших в основе методистского воодушевления. Градусник справа измеряет уровень помешательства в молельном доме. Светильник с надписью «Ромейнов новейший и истинный глобус преисподней» царит над сценой в виде свирепого божества с широко раскрытыми глазами и зубастой пастью. Имя создателя глобуса отсылает к Уильяму Ромейну, весьма популярному священнику, ярому англиканину-евангелисту. Участники собрания едва напоминают людей. Среди последователей методизма Хогарт иронически изобразил и африканца. Чернокожий, спящий прямо под кафедрой, выказывает полную невосприимчивость к рвению проповедника, но образ что-то нашептывающего ему чертенка намекает, что безучастность не дает защиты от опасностей методизма.

Уильям Хогарт.

Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма (1762).

The Trustees of the Britis Museum

Использование представителей экзотических народов для иллюстрации недостатков английской культуры – в данном случае, очевидной опасности методизма – было обычным приемом сатириков восемнадцатого века.

Евангелические методисты полагали, что спастись могут представители любых социальных слоев, включая рабов. В то время, как физическое освобождение из рабства в земной жизни представлялось неосуществимым, некоторое утешение давали духовная свобода и равенство в загробном существовании. А вера, зависящая не от духовного вознаграждения за благие дела вроде благотворительности или посещения церкви, а от предопределения к спасению, могла быть особенно привлекательна для тех, чье социальное положение существенно ограничивало их возможности творить благодеяния. Практика светского священнослужения у методистов и в других диссентерских течениях позволила проявить себя и дала правомочие оказывать влияние лично и в печати таким чернокожим авторам, как Эквиано, Юпитер Хэммон, Джон Маррант, Джордж Лиль, Дэвид Джордж и Бостон Кинг.[254]

Благодаря проповедническим поездкам Уайтфилда по Америке литературное покровительство графини Хантингдон обрели несколько представителей первого поколения чернокожих методистских писателей: Джеймс Альберт Юкосо Гронниосо, Филлис Уитли и Маррант. Уайтфилд привлекал чернокожих не высказываниями против рабства – рассуждая в 1740 году о рабовладении в Джорджии, он усматривал в нем не моральную проблему, а экономическую необходимость. Рабы выращивали рис, дававший средства на содержание сиротского приюта Бетесда в Джорджии. В 1770 году, когда владения Уайтфилда перешли по завещанию к графине, она тоже стала рабовладелицей. Как и многие евангелисты того времени, ни Уайтфилд, ни графиня не считали рабство несовместимым с христианством. Нигде в Новом Завете не содержится прямого запрета рабства.

В отличие от Уайтфилда и графини, Джон Уэсли возражал против института рабовладения. В «Размышлениях о рабстве» Уэсли, опираясь на почерпнутые из работ Бенезета сообщения об Африке Мишеля Адансона, Ганса Слоуна и других путешественников, представил весьма благоприятный образ африканцев: «О, праотцы наши! Где сыскать ныне среди светлолицых жителей Европы народ, так же всецело исповедующий справедливость, милосердие и истину, как бедные черные африканцы? Если верны прежние отчеты… то в поисках истинной Честности следует покинуть Англию и Францию, чтобы отправиться в Бенин, Конго и Анголу». Это европейцы «научили африканцев пьянству и стяжательству, а затем подрядили продавать друг друга европейцам… Слыхано ли, чтобы турок или язычник считал позволительным поступать так со своими собратьями?». Рабство, утверждал Уэсли, несовместимо «даже с естественной справедливостью», поэтому аморальность рабства делает экономические аргументы неуместными. Уэсли провозглашал: «Лучше бы все эти [вест-индские] острова навсегда остались невозделанными, о да, пусть бы все они сокрылись в глубинах океана, зато ныне не пришлось бы платить за их плоды столь высокую цену, как попрание Справедливости, Милосердия и Истины».[255] «Такого рабства [как в Вест-Индии] не найти ни у турок в Алжире, ни среди язычников в Америке». Прямо обращаясь к рабовладельцам, Уэсли увещевал: «Сравните (отбросив предубеждения) самоедов и ангольцев. На чьей же стороне преимущество в разумности? Очевидно, что африканец ни в каком отношении не ниже европейца. Неразумие тех, кто трудится на наших плантациях, не естественного происхождения, а напротив того, есть следствие условий, в кои они поставлены. Следовательно, это не их вина, а ваша». За угрожающие им бунты плантаторам следует винить лишь себя: «Стоит ли удивляться, если они перережут вам горло? И ежели это случится, кого вам придется благодарить, кроме самих себя? Сперва вы вершите злодеяние, порабощая их (не важно, похищая или приобретая), а затем оглупляете и озлобляете, лишая малейших возможностей усовершенствоваться в Знании или в Достоинстве: а затем используете их стремление к Мудрости и Добродетели как повод для того, чтобы обращаться с ними как с дикими животными!».[256]

Те, кто полагал, что загробная жизнь намного важнее бренного существования, больше всего заботились о приобщении язычников-африканцев к истине христианства и гуманном обращении с ними, каково бы ни было их социальное положение. Тем самым рабство могло даже представляться удачей, если тяготы рабского существования возмещалось вероятием обрести вечное спасение. Порабощение тела приближало язычника к средствам освобождения души. Якоб Элиза Йоханнес Капитейн, родившийся в Африке, отстаивает концепцию счастливого падения[257]в своей латинской диссертации. Капитейн оправдывает рабство, поскольку оно имеет библейские прецеденты и способствует евангелическим целям в настоящем и будущем. Один из самых известных и образованных чернокожих восемнадцатого века, Капитейн был привезен в Голландию из нынешней Ганы, где находилась голландская работорговая фактория Эльмина. С 1726 по 1742 год он изучал теологию, после чего был рукоположен и вернулся в Эльмину в качестве миссионера. Счастливому попаданию в рабство также посвящена известная короткая поэма Филлис Уитли «О привезенных из Африки в Америку».

С духовной точки зрения, «Удивительное повествование» Эквиано тоже можно прочитать как рассказ о счастливом падении. Когда «пастор-диссидент» узнал, что Эквиано посещает местные англиканские церкви, он пригласил его «в свою церковь тем же вечером на трапезу любви». Недавняя беседа со священником и совместное чтение у «старого моряка» принесли ему больше духовного удовлетворения, чем что-либо за последние месяцы. Он охотно принял приглашение на бесплатный «званый обед», хотя несколько удивился, что его, постороннего, пригласили на трапезу, и нашел необычным, что устраивается она в церкви. Понятно его недоумение, когда он «увидел… как много людей пришли, но при этом не [заметил] никаких признаков пищи или питья». После пения гимнов и молитв, сотворенных священниками, во множестве находившимися в собрании, «иные из пришедших стали рассказывать о переживаниях, согласующихся с тем, что я читал в Евангелии, и много говорили о провидении Бога и его несказанной милости к каждому из нас. Это я и сам познал в значительной мере и мог бы вполне искренне присоединиться к ним. Но, говоря о будущем, все они выражали глубокую уверенность в призванное™ и избранности Богом, а также в том, что никому никогда не отлучить их от любви Христа и не вырвать из его рук» (263–264). Эквиано исполнился «крайнего ужаса, смешанного с восхищением», из-за того, как они выражали кальвинистскую веру в божественную милость, или спасение, которое свободно даруется богоизбранным, а не заслуживается поступками, или благими делами. Господь предопределил тех, кого призвал и избрал для спасения, а следовательно, для спасения им достаточно веры; их добрые дела могут быть знаком, но не причиной спасения. Реакция Эквиано была эмоциональной, а не рациональной. Изумленный увиденным, он ощутил, как «влекло к ним» его душу и как росло чувство «близости». «Полностью захваченный», он «желал жить и умереть именно так». Он оказался приглашенным не на трапезу для чрева – пища и питье состояли лишь из хлеба и воды, – но на свой «первый “Праздник души”» (264), длившийся около четырех часов. Они молились в «христианском братстве», думал он, подобно «первым христианам», жившим на заре веры до установления церквей и зарождения догматических споров.

Став очевидцем истинного счастья богобоязненных людей, Эквиано лишь с большим трудом мог вернуться в свое жилище. Он решил «покончить и с карточной игрой, и с суесловием, и со всем подобным», чтобы не оказаться неготовым, когда Господь, словно тать в ночи, придет за ним «в миг полночного зова». Он еще раз наведался в Холборн к благочестивыми пожилым супругам, которые не только подарили его нравоучительной беседой, но и одолжили экземпляр Лоренсово «Обращение индейца» (1774), истории о бедняке, подобно ему приехавшем из-за моря в поисках христианского Бога. По Божьему наставлению и благодаря общению с супругами Эквиано удалось «избавиться от прежних легкомысленных знакомств» и сойтись «с теми, кого Писание называет “святыми, которые на земле”». Наконец-то он «слушал проповедь Евангелия, проповедники раскрывали потаенные мысли и порывы моей души, и становилось очевидным, что есть лишь один путь спасения – через Христа» (266). Счастье его продлилось почти два месяца.

Слушая, как «мистер Грин рассказывал о человеке, покинувшем эту жизнь в полной уверенности, что его ждет блаженство», он внезапно понял, что ему неведома высшая степень духовного сознания. Он знал, что имеет веру и «выполняет целых восемь заповедей из десяти», но убежденности в личном спасении у него не было. Грин и другие объясняли, что никому не под силу исполнять все десять заповедей и что «если, прежде чем умереть, я не испытаю нового рождения и не получу прощения грехов через кровь Христову, то не попаду в царствие небесное». Эквиано спросил у священника в церкви, «уверен ли он, что вступил бы в Царствие Божие, если бы умер в эту самую минуту, и прибавил: «Уверены ли вы, что ваши грехи прощены?» Он ответил утвердительно. Меня охватили смятение, гнев и досада, такое учение вызывало недоверие, я не знал, к чему же прибиться: к спасению через труды или через веру в Христа» (268). Хотя никто тогда не объяснил Эквиано, как называется это «неясное» учение, все они говорили об опыте оправдания, внезапного озарения верующего, когда он осознаёт, что Бог за праведность Христа простил его собственные прошлые грехи. В поисках дальнейшего руководства Эквиано отправился послушать преподобного Генри Пекуэлла, проповедника хантингдонского методизма, священника церкви на Нью-Уэй в Вестминстере. Воодушевленный проповедью Пекуэлла на тему справедливости Божьего суда, Эквиано спросил позволения принять таинство святого причастия. Однако Пекуэлл, испытав Эквиано, определил, что он еще не готов к восприятию таинства. Чтобы подготовиться к причастию, Эквиано следовало продолжать чтение Библии, слушать проповеди и молиться об оправдании.

Вера Эквиано вскоре вновь подверглась проверке. Не имея достаточного заработка в Лондоне, он опять ушел в море. Капитан Ричард Стрейндж нанял его стюардом на судно Норе, отплывшее в сентябре 1774 года в испанский Кадис. Огорченный богохульством товарищей по команде и опасаясь его заразительности, он сильно «роптал на Господа за приуготовленное для меня, и на заповеди, которые невозможно исполнить, из-за чего я не спасусь. Все мне было ненавистно, и я бы предпочел вовсе не рождаться, я совершенно запутался, мне хотелось исчезнуть. Однажды я стоял на самом краю кормы, думая о том, чтобы утопиться». Лишь пришедшие на память слова из Первого послания Иоанна (3:15), что «никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей», удержали его (270). Но физическое спасение не принесло духовного успокоения. Теперь он так страшился умереть в своем нынешнем духовном состоянии, что его постоянные тревожность, скорбь и молитвы досаждали всем окружающим. Возвратившись в Лондон, он сообщил своим «верующим друзьям», что решил зарабатывать на хлеб на суше, чтобы никогда не выходить больше в море вместе с безбожниками. Друзья же уверяли, что море – его испытание и «что Бог находится не в каком-то одном месте».

Один из друзей, Джордж Смит, особенно помог ему. Подобно многим евангелистам восемнадцатого века, Смит был также и социальным реформатором. Джон Говард, самый известный в восемнадцатом веке поборник тюремной реформы, и многие другие превозносили Смита за управление Вестминстерским исправительным домом в Тотхилл Филдз, заведением для преступников, где их принуждали к труду. Один из современников писал о руководстве Смита в Тотхилл Филдз: «Нынешний начальник тюрьмы – здравомыслящий, внимательный и набожный человек; ежедневно, и даже чаще, читает заключенным проповеди и увещевает их; таким отношением он смиряет свирепых и необузданных дикарей, заставляя этих закоренелых негодяев вести себя прилично, что весьма редко встретишь в прочих тюрьмах, где заключенные развратно одеты, ведут себя с вызывающим бесстыдством и походят на буйно помешанных».[258]

В Кадисе Эквиано делил время между созерцанием роскоши и красоты города и, подобно ветхозаветному Иакову, борьбой с Богом посредством молитв и Писания. Утром 6 октября он проснулся будто от «некоего толчка», возвещающего, что он «увидит или услышит что-то чудесное», и почувствовал себя вознесенным к «вершине благодати». То, на что он так уповал, произошло в этот самый день:

Я читал и размышлял над четвертой главой Деяний, двенадцатым стихом [Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись]. Перебирая в торжественном предчувствии вечности свои недавние поступки, я начал думать, что жил нравственной жизнью и что у меня есть твердое основание для веры благорасположение Господа. Но, продолжая размышлять над этим предметом, я не мог понять, дается ли спасение частью за наши собственные добрые дела или только как высочайший дар Господа. И в этот миг глубокого сомнения Господь благоволил ворваться мне в душу яркими лучами небесного сияния, и тотчас будто сдернули покрывало, впустив свет в темную комнату (Ис. 25:7). Глазами верующего я отчетливо увидел распятого Спасителя, истекающего кровью на кресте на горе Голгофа, Евангелие предстало передо мной незапечатанной книгой, я видел себя преступником, осужденным согласно закону, который всей своей силой обрушился на мое сознание, «и когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер» [Рим. 7:9]. Я видел Господа Иисуса Христа в его унижении, несущим всю тяжесть моих укоров, грехов и стыда, и ясно осознавал, что деяниями закона ни одна живая плоть не может быть оправдана[259] И я понял, что с первым Адамом грех пришел, а когда придет второй Адам (Господь Иисус Христос), все спасенные должны возродиться. И вот тогда мне было дано познать, что такое родиться вновь (Ин. 3:5)[260]. (272)

Наконец-таки оправданный, Эквиано постиг теперь во всей полноте, что «был отвратителен… [и] не совершил ничего доброго». Он впервые осознал, что все случившееся с ним было частью провиденциального плана. Провидением был сам Господь – зиждитель, попечитель и страж для целого мира и всех его обитателей, в особенности же людей. Как следует из происхождения этого термина от латинского pro-video (смотреть вперед), все события в Божьем мире происходят не случайно, а по плану. И поскольку Господь милостив, любые события, какими бы несчастливыми ни казались, являются частью грандиозного плана, которого лишь набросок явлен нам в Библии. «Теперь каждое событие, случившееся со мной начиная с того дня, как меня забрали от родителей, и до самого последнего часа, предстало передо мной, будто только что произошло, освещенное особым провиденциальным светом. Я ощущал незримую руку Бога, направлявшую и защищавшую меня, когда я об этом даже не помышлял». Эквиано понял, что с высоты Провидения даже рабство был счастливым падением: «Теперь эфиоп хотел, чтобы его спас Иисус Христос» (274). Через «радость Святого Духа» он «чувствовал удивительные изменения: тяжесть греха, зияющая пасть ада и страх смерти, тяготившие прежде, утратили свой ужас, и теперь я действительно думал, что смерть станет мне самым лучшим земным другом». Когда он вышел из каюты и попытался поделиться радостью с товарищами по команде, слова его прозвучали для них «тарабарщиной». Единственным его собеседником в окружении тех, кто не был оправдан, оставалась Библия. Просветленный «светом живых», он понял, что «по свободной благодати… стал сопричастен первому воскрешению» – распятию и воскресению Христа (275).

В декабре он вернулся в Лондон, где проповедь Уильяма Ромэйна в церкви Блэкфэйрз рассеяла последние остатки сомнений, которые испытывал Эквиано относительно связи между благими делами и «избранностью по суверенному Божественному произволению» (277). Он поспешил в церковь на Нью-Уэй в Вестминстере, где Джордж Смит и другие друзья немедленно распознали в нем признаки нового рождения. Вновь пройдя испытание, Эквиано «был принят в их церковное братство», и прежнее отчаянное желание немедленного самоуничтожения уступило место надежде на наступление часа, когда он воссоединится со Спасителем: «Теперь единственным моим желанием было раствориться во Христе и пребывать с ним. Но увы! Я должен ждать определенное мне время» (278).

Глава девятая

В поисках миссии

Испытав духовное перерождение, Эквиано был «счастлив, как никогда прежде» (198), и предпочел бы больше уже ничего не менять в жизни. Следующую зиму он провел в Лондоне, и, когда в начале 1775 года капитан Стрейндж стал вновь готовиться к рейсу в Средиземноморье, Эквиано сперва отказывался присоединиться к команде Норе, но в конце концов поддался уговорам друзей и отправился в новое плавание. Корабль отплыл в марте и через месяц достиг Кадисской бухты в Испании, где вера Эквиано сразу же подверглась испытанию. В воскресенье на входе в гавань судно наскочило на «одиночную скалу, называемую Порпус[261]», пробившую обшивку судна ниже ватерлинии. Несмотря на преследовавший его всю жизнь страх утонуть, Эквиано отнесся к происшествию с радостным смирением: «Хотя я не умел плавать и не видел никакого способа избежать гибели, но совершенно не ощущал страха, не имея ни малейшего желания спасать свою жизнь. Я даже обрадовался, видя в смерти нежданное наступление блаженства» (284). Находившиеся поблизости были изумлены его спокойствием и кротостью перед лицом опасности, которая всех прочих привела в смятение, заставив молить Господа о пощаде. Он же поведал «им о божественном покое, коим, по высшей благодати, наслаждался», утешаясь про себя морскими метафорами популярного гимна:

Христос – мой мудрый лоцман, слова его – мой компас;

Любой шторм одолеет душа, когда со мной такой Господь.

Верю, его милость и сила

Спасут меня в час испытаний.

Пускай путь усеян скалами и глубокими трясинами,

Но Христос меня сохранит и присмотрит за мной.

Как я могу утонуть с такой опорой,

На которой покоится мир и все сущее?[262]

С точки зрения Эквиано, именно Провидение устроило так, что все произошло в то время, когда гавань была полна кораблей и в пору прилива. На помощь поспешили моряки с ближайших судов, и, пока часть из них тремя помпами откачивала воду, остальные со всей возможной быстротой разгрузили его и вытянули на берег. Пока команда Норе занималась своими делами в Кадисе, судно было отремонтировано.

Оттуда они направились в Малагу за слитками серебра, фруктами и винами. Эквиано был впечатлен «приятным и богатым городом» на Costa del Sol, испанском побережье Средиземного моря. Его восхитил кафедральный собор, строившийся с 1528 года, впрочем, как узнал Эквиано, «он до сих пор не вполне завершен». Из-за отсутствующей восточной башни собор прозвали «Ла Манкита»», однорукая дама[263]. Большая часть интерьера была, однако, «закончена и изумительно украшена самыми дорогими мраморными колоннами и великолепной живописью. Изнутри собор освещен необыкновенным множеством расставленных там и тут восковых свечей разных размеров, некоторые из коих толщиной в человеческое бедро, но их зажигают лишь в большие праздники» (285).

«Вновь рожденному» протестанту Эквиано собор мог понравиться как произведение искусства, но не как место для богослужения. Многое в Малаге поразило его неправедностью и безнравственностью, особенно «обычай травли быка собаками, а также иные развлечения… которым предаются здесь воскресными вечерами» (285). Отвращение к такому неподобающему христианам поведению он высказал отцу Винсенту, священнику, с которым «часто дискутировал о религии». Отец Винсент «весьма озаботился тем, чтобы завлечь [его] в лоно своей церкви». Эквиано отвечал тем же, используя свою Библию, дабы показать отцу Винсенту, «в чем именно его церковь заблуждается». На это священник заметил, что «бывал в Англии и что Библия, которую там читают, совершенно неправильная». Отец Винсент лишь повторял доводы против чтения Библии, которыми, как помнил Эквиано, руководствовалась Инквизиция в португальском Порту в мае 1769 года. Эквиано возражал, что «сам Христос желал, чтобы мы изучали Писание». Взаимосвязь между Библией, божественной истиной и путями спасения составляет одно из главных разногласий между римско-католической церковью и протестантизмом. Для большинства протестантов, в том числе для англиканского методиста Эквиано, Библия – самодостаточный источник сведений о христианских догматах, заключающий в себе всё, что нужно знать верующему, и непосредственно доступный каждому. Римско-католическая доктрина утверждает, что Библия необходима, но не достаточна, и нуждается в дополнении поучениями святых отцов, писавших после ее составления. Поэтому Библию следует доносить до мирян через священников, должным образом обученных ее чтению. Некоторые протестанты, в особенности квакеры, отвергали доктрину о посредничестве церкви, но верили, что Библию дополняют позднейшие личные откровения, вдохновленные Святым Духом. Римские католики и протестанты расходились и в том, какие библейские книги считать каноническими. Поэтому римско-католические власти воспринимали ввоз переводных Библий, особенно протестантских, как подрыв авторитета церкви и сеяние ереси. В тринадцатом веке Римско-католическая церковь учредила Священную канцелярию, трибунал по делам веры, более известный, как Святая инквизиция, для выявления и преследования еретиков. Испанская инквизиция была упразднена только в 1834 году.

К счастью для Эквиано, споры с отцом Винсентом остались между ними и не привлекли внимания властей. Священник уговаривал его поступить в один из испанских университетов «и обещал, что учиться я буду бесплатно». Он добавил, «что если решу стать священником, то со временем могу даже сделаться Папой, и что папа Бенедикт был черным» (286). Должно быть, отец Винсент шутил, а может, Эквиано плохо запомнил их беседу, перепутав папу и святого. Черным папой называли главу иезуитов (из-за цвета их одеяний), а Бенедикт XIV, бывший папой с 1740 по 1758 годы, в целом был настроен против иезуитов. Бенедикт Черный родился в 1526 году в семье африканских рабов, привезенных в Мессину на Сицилии. В восемнадцать лет он получил вольную, но остался работать у прежнего хозяина. Несмотря на обиды и притеснения со стороны других работников из-за его происхождения и цвета кожи, он всегда оставался приветливым и скромным. Присоединившись к францисканцам, он с неохотой принял назначение на пост главы братства в Палермо. Когда в 1589 году он умер, король Испании Филипп III построил для него особую усыпальницу. Папа Бенедикт XIV беатифицировал его в 1743 году, а папа Пий VIII – канонизировал в 1807.

Предложение отца Винсента было весьма соблазнительно для Эквиано, «всегда хотевшего учиться». Он подумал, что «если [будет] достаточно хитроумен, то как-нибудь [сумеет] получить свое» – то есть завлечь каких-нибудь испанцев в протестантизм, в то же время получая бесплатное образование. Но совесть подсказала ему, что для его веры принять предложение было бы лицемерием. Припомнив предостережение св. Петра коринфянам избегать нечестивых, он отклонил предложение священника. Потерпев обоюдную неудачу на ниве прозелитизма, Эквиано и отец Винсент «расстались без взаимных обид» (286).

В июне, перед возвращением в Англию, Норе сделал еще одну остановку в Кадисе, чтобы взять на борт две тонны слитков. У северо-западного побережья Иберийского полуострова подул столь сильный встречный ветер, что в течение нескольких дней им удалось продвинуться всего на шесть или семь миль. В раздражении капитан Стрейндж принялся хулить имя Божье, что побудило «одного из пассажиров, молодого человека», упрекнуть его за такой грех и напомнить, что «хотя ветер сейчас для нас противный, но для кого-то он попутный». Эквиано «с некоторой дерзостью» присоединился к нему, добавив, что «Господь относится к нам лучше, чем мы заслуживаем, и что все, что он делает, хорошо» (200–201). Им с молодым джентльменом явно удалось затронуть нужные струны в душе капитана, потому что, хотя Эквиано ожидал, что капитан рассердится, тот «не произнес ни слова в ответ» (287).

На следующий день, 21 июня, Эквиано увидел, как «Провидение направляется рукой милостивого Создателя», и понял, для чего ветры задержали корабль в этом месте: «Накануне ночью мне снилось, будто сквозь ванты грот-мачты по правому борту я вижу шлюпку; и вот на другой день, ровно полвторого пополудни, едва мы сели обедать внизу, послышался крик рулевого: “Шлюпка!”, и в памяти тотчас же всплыл давешний сон. Я первым выскочил на палубу и сквозь ванты, прямо как в том сне, различил невдалеке маленькую лодку». В крохотной лодке оказалось «одиннадцать изможденных людей», спасшихся с корабля, затонувшего ранее в тот же день после смещения груза зерна. Оставшись без еды, воды и компаса, португальские моряки располагали лишь обломком весла, которым пытались править в бурном море, и, когда их подняли на борт, стало ясно, что они не протянули бы еще и часа. Их спасение напомнило Эквиано псалом 107, в котором Господа славят «отправляющиеся на кораблях в море» (стих 23)[264]. Их спасение заставило «бедного капитана, потрясенного случившимся», признаться Эквиано, что «Господь благ – видя, что я не готов еще к смерти, он дал мне время для раскаяния», Эквиано же «использовал эту возможность, чтобы поговорить с ним о Божьем провидении» (288).

Возвратившись со спасенными моряками в Лондон, Эквиано был счастлив воссоединиться с друзьями и единоверцами. В начале ноября 1775 года «старый друг, знаменитый доктор Ирвинг» привлек его к участию в «новом предприятии – устройстве плантации на Ямайке и на Москитовом берегу» в Центральной Америке. Ирвинг сказал, что «доверил бы мне свою собственность охотнее, чем кому-либо другому» (202). При поддержке правительства Ирвинг и его партнер Александр Блэр отправлялись культивировать растения для получения масла, «применяемого чесальщиками шерсти для смачивания».[265] В августе 1775 года Уильям Легг, второй граф Дартмут, государственный секретарь по делам североамериканских колоний и президент Совета по торговле и заграничным плантациям, поручил губернатору Ямайки, ведавшему также британскими поселениями на Москитовом берегу, учредить там законодательный совет, куда поселенцы избрали бы представителей. Эквиано сообщает, что причины, побудившие его принять участие в проекте, были более евангелические, нежели материальные. Посоветовавшись с друзьями, он «принял предложение, зная, что урожаи в тех краях чрезвычайно обильны, и надеясь стать орудием в руках Господа, способным привести какого-нибудь несчастного грешника к моему возлюбленному господину, Иисусу Христу». 13 ноября Morning Star, 150-тонный шлюп, принадлежащий Блэру и Ирвингу и управляемый капитаном Дэвидом Миллером, отчалил из Грейвзенда, городка ниже по течению от Лондона, и взял курс на Ямайку.

Вместе с ними плыли «четверо индейцев москито, бывшие вождями в своей стране и привезенные сюда английскими купцами в каких-то своих видах». «Свои виды» состояли в том, что поселенцы, раздосадованные попытками управляющего Москитовым берегом Роберта Ходжсона регулировать и контролировать торговлю земельными участками, решили добиваться его отстранения и отправили в Лондон депутацию из местных вождей индейцев москито. Они должны были пожаловаться на то, что он захватывает в рабство и продает туземцев. Ирония заключалась в том, что москито и сами были активно вовлечены в порабощение других индейцев. Впрочем, обращение имело успех, и в августе 1775 года лорд Дартмут сместил Ходжсона с его поста[266]. Теперь индейцы москито возвращались за государственный счет домой, «проведя здесь год, за который выучились неплохо говорить по-английски» (290).

Москитовый берег занимает почти 550 миль вдоль Карибского моря и тянется на восток по территории современного Гондураса до мыса Грасьяс-а-Диос (исп. «слава богу»), затем до северо-восточной оконечности современного Никарагуа и, наконец, на юг до северо-восточной части нынешней Коста-Рики. На протяжении восемнадцатого столетия англичане называли туземное население Москитового берега, а также части побережья нынешнего Гондураса, мискито, маскето или москито. Современные антропологи и историки называют их москито, мискиту или маскито.[267] Неприветливые земли, тяжелый климат, ненасытные насекомые и враждебно настроенные туземцы сделали Москитовый берег почти столь же недоступным, как Африка. Для европейцев берег являл собой пример «украйны», или пограничья, где «насилие было образом жизни», поскольку контроль над этой областью оставался спорным между Британией и Испанией почти до конца восемнадцатого века.[268] Инструкции, полученные от лорда Дартмута в августе 1775 года, имели целью усилить претензии Британии на земли, лежащие за главным поселением на Черной реке на территории нынешнего Гондураса: «В 1770 году там насчитывалось, исключая местных, около 1400 жителей – подданных Великобритании, из которых 206 белых, примерно столько же смешанных кровей и около 900 рабов. Из этого числа 136 белых, 112 метисов и около 600 рабов проживали в пределах нескольких миль от Черной реки».[269] Парижский мир 1763 года определял европейский суверенитет над берегом не вполне четко. Испания предоставила Британии право на добычу кампешевого дерева, применяемого для производства красителей, в обмен на обещание Британии ликвидировать военные укрепления в Гондурасском заливе. Хотя Москитовый берег номинально находился под испанским правлением, ни Британия, ни Испания не желали или не были в состоянии обеспечить в этой области довольное число поселенцев или военной силы, чтобы установить неоспоримый суверенитет, хотя обе страны были заинтересованы в разработке природных ресурсов побережья. Поэтому начиная с семнадцатого столетия берег стал прибежищем пиратов, буканьеров, приватиров и беглых рабов из всех карибских колоний. Москитовый берег все еще притягивал интерес публики, когда Эквиано опубликовал свою автобиографию. В 1786 году Британия согласилась подписать договор, по которому обязывалась вывезти поселенцев в обмен на полное признание Испанией права Британии добывать кампешевое и красное дерево в Белизе.

Москито в полной мере пользовались вакуумом власти, существовавшим до соглашения 1786 года, играя на интересах одной европейской силы против другой: «Непримиримая ненависть, которую они испытывают к испанцам, выгнавшим некогда их предков с плодородных долин вокруг озера Никарагуа, восходит еще к эпохе открытия Америки, а дружба с англичанами – к экспедициям буканьеров против их общего врага».[270] Англичане более чем охотно снабжали москито ружьями, боеприпасами и прочим в обмен на доступ к сырью и продолжение сопротивления испанскому владычеству. Десятки москито помогали британцам подавлять восстание рабов на Ямайке в 1760 году, еще сотни воевали вместе с ними против испанцев в 1780-м. Для укрепления отношений между Британией и москито еще с семнадцатого века сыновей влиятельных индейцев отправляли в Англию для обучения. Часть их торгового оборота составляли рабы, и москито поставляли британцам своих соседей-индейцев до тех пор, пока в 1741 году Ассамблея Ямайки не признала порабощение индейцев незаконным. Спасаясь от набегов москито, другие туземные племена, такие как вулву, искали прибежища в отдаленных областях.

К 1770-м годам Москитовый берег представлял собой пеструю этническую, языковую и культурную мозаику. На протяжении более ста лет туземцы смешивались с беглыми африканскими рабами. В 1773 году Брайан Эдвардс сообщал с Ямайки, что «индейцы москито… прежде были весьма многочисленны; но количество их сильно сократилось в последние годы по причине оспы. Сейчас их насчитывается от семи до десяти тысяч воинов, они разделены на различные племена, частью по своей природе, а частью политически. По природе – сообразно коренному различию в происхождении между чистыми индейцами и самбо [африкано-индейца-ми]; политически – смотря какой из вождей ими правит, а зовутся они король, губернатор, генерал и адмирал, и каждый имеет свою территорию, на которой обладает почти безраздельной властью, хотя король пользуется не вполне ясно определенным превосходством как в полномочиях, так и в суверенитете».[271] Местные вожди москито называли себя «король», «губернатор», «генерал» и «адмирал» в подражание британскому союзнику, однако культурное влияние европейцев оставалось, вероятно, лишь поверхностным. Перенятые от англичан титулы никак не соотносились с желанием усвоить и британскую модель централизованной политической власти. [272] А европейское платье, как вскоре предстояло узнать Эквиано, приберегалось для особых случаев.

Один из «четверых индейцев» на борту Morning Star, «юноша лет восемнадцати, был сыном короля у москито» и наследником престола. В Лондоне он принял крещение, и еще в Англии Эквиано понял, что может приложить свое миссионерское рвение к индейским пассажирам, а особенно к принцу Джорджу: «Придя побеседовать с ними дней за восемь до отплытия, я с грустью узнал, что они ни разу не посетили церковь во все то время, что были здесь, и крещены,[273] и никто не озаботился их нравственным состоянием. Меня очень расстроило это фиктивное христианство, но до отъезда только раз представился случай сводить кое-кого из них в церковь» (290).

В плавании принцу Джорджу, наверное, казалось, что он в церкви. Почти все это время Эквиано находил в нем прилежного ученика, готового воспринять «наставления… в христианском учении, о котором он не имел ни малейшего представления». Всего за одиннадцать дней он достаточно освоил алфавит, чтобы складывать слова из двух и трех букв. Но больше всего его заинтересовали впечатляющие картинки в имевшемся у Эквиано экземпляре «Деяний и памятников, или книги мучеников» Джона Фокса (1563), антиримско-католической работы, сокращенную версию которой в восемнадцатом веке часто переиздавали с «обрезными», или ксилографическими, изображениями: «он очень полюбил рассматривать иллюстрации, задавая множество вопросов об изображенных на них папских жестокостях, а я рассказывал, что все это значит». Перед отходом ко сну Джордж приходил помолиться вместе с Эквиано, одетый в одну лишь рубаху, и также молился с ним перед едой. Радуясь нравственному прогрессу Джорджа, Эквиано «много просил Господа о помощи в наставлении его на путь истинный… ежедневно наблюдая всё новые изменения в столь желаемую сторону… [Так] мы успели проделать около четырех пятых пути» (291).

Но «Сатане наконец удалось взять верх. Кто-то из посланников его, видя, как далеко продвинулся по пути благочестия бедный язычник, стал выспрашивать у него с насмешками и ехидством, не я ли обратил его в христианство, за что я отчитывал их как мог. Но глумление привело к тому, что принц стал колебаться между двумя воззрениями». Эти «верные сыны Велиала» (демона, упоминаемого в 2Кор. 6:15) объяснили принцу, что ни дьявола, ни загробной жизни не существует. Поддразнивание и насмешки до того его запутали, что хотя «он не стал пить и веселиться с безбожниками, но и ко мне более не подходил даже для молитвы». Эквиано долго допытывался у принца по какой причине он бросил молитвы, и Джордж наконец ответил собственным вопросом: «Почему все белые на корабле, которые могут читать и писать, наблюдать за солнцем и знают столько разных вещей, все равно сквернословят, лгут и пьянствуют, и только ты так не поступаешь?» (291).

Может показаться странным, что Эквиано причислен к белым, но сам он, по-видимому, этого даже не заметил. Термины «белый» и «черный» в восемнадцатом столетии использовались менее определенно, чем сегодня. Англичане иногда называли черными или неграми (от исп. negro – черный) коренных американцев и часто – любых азиатов лишь потому, что они темнее европейцев, живущих севернее. Но англичан и англичанок со смуглой кожей или темными волосами также называли черными. К примеру, один из героев романа Генри Филдинга «Том Джонс» (1749) назван Черным Джорджем из-за цвета кожи, хотя он и не был африканского происхождения. Еще необычнее для нас упомянутая Ричардом Стилом в 274-м номере газеты Spectator (от 14 января 1711 года) «самая очаровательная черная дама, какую вы только встречали; миниатюрная женщина из тех, что так нравятся, насколько мне известно, вашей светлости; хорошо сложенная, с кожей самого чудесного сочетания красного и белого, что мне приходилось видеть». Стил пишет о черноволосой женщине, а не об африканке с нежно-розовой кожей. Индейский принц отнес Эквиано к «белым», потому что их объединяла религия, культура и воспитание. Для москито понятие «белый» относилось к верованиям и поведению, а не к физическому облику. Всегда и всюду, где большинство неевропейского населения составляли нехристиане, назвать человека христианином было просто еще одним способом сказать, что он имеет европейское происхождение, и наоборот.

Эквиано пытался убедить принца Джорджа, что прочие белые грешили из-за того, что не боялись Господа, и если они продолжат идти по пути зла, то умрут в состоянии греха и «не смогут отправиться к Богу или пребывать в блаженстве подле него». Джордж отвечал, что лучше отправится в ад с одним своим здешним знакомцем, чем останется без него. Назидательный ответ Эквиано «произвел сильное впечатление, он погрустнел и в оставшееся время пути сторонился всех на борту»[274]. Хотя Эквиано больше преуспел в приведении Джорджа в уныние, нежели в его обращении, он не оставлял попыток до тех пор, пока они не распрощались навсегда. На Ямайке он сводил Джорджа «в церковь, чтобы показать, как проходит служба. Выйдя из церкви, мы увидели множество народу самого разного звания, покупавшего и продававшего всевозможные товары, а торговые ряды тянулись на добрые полмили чуть ли не от дверей церкви и до самого берега; это так изумило юношу, что мне пришлось потратить немало сил на увещевание» (292). Вероятно, не меньше, чем люди, нарушающие воскресный день, Джорджа «изумляли» беспрерывные увещевания Эквиано.

Morning Star добрался до Ямайки к середине января 1776 года. Пополнив припасы и подготовившись в феврале к отплытию на Москитовый берег, Эквиано «отправился с доктором на гвинейский корабль, чтобы купить для плантации рабов. Я отобрал своих соотечественников». Гвинейскими кораблями называли невольничьи суда, доставлявшие в Америку рабов из любого места на побережье Западной Африки, от Сенегала до залива Биафра. В изданиях автобиографии до 1792 года после слов «своих соотечественников» следуют слова: «причем некоторых привезли из Ливии», снабженные примечанием, подчеркивающим, что он ассоциирует себя со всеми африканцами, а не только с игбо. Примечание отсылает читателей к книге Энтони Парвера «Новый буквальный перевод всех книг Ветхого и Нового Заветов; с комментариями…» (1764): «Александр Полигистор и Клеодим Малх, написавшие истории варваров на греческом языке, утверждают, что Афер, один из отпрысков Авраама, повел армию на Ливию, одержал победу и поселился там; поэтому его потомки зовутся африканцами».[275]

Нас не должно удивлять охотное согласие Эквиано участвовать в проекте, основанном на рабском труде, и его приятие работорговли, равно как и гордость за то, что ему поручили отбирать рабов для плантации. В 1776 году он еще не ополчился против работорговли, не говоря уже о рабстве как таковом. Соглашаясь управлять задуманным предприятием, он несомненно понимал, что придется использовать рабов. Для большинства людей того времени вест-индская плантация без рабов представлялось немыслимым делом. На какой еще трудовой ресурс можно было рассчитывать для чрезвычайно тяжелой работы по расчистке тропического леса под плантацию? Местные жители не согласились бы на строгий порядок, необходимый для успеха предприятия, и они были слишком независимы для того, чтобы принудить их труду. Европейским рабочим, если бы они и нашлись, надо было платить за труд. Как бы плантатором удавалось получать прибыль, если бы наемному труду пришлось конкурировать с рабским? Эквиано был убежден в том, что его личный опыт и наблюдения в бытность свою рабом позволят стать гуманным надсмотрщиком. Пройдет почти десять лет, прежде чем Эквиано признает, что гуманное рабство – невозможное словосочетание.

18 февраля Эквиано с Ирвингом доставили живой и иной груз на Москитовый берег «в место, называющееся Дупеупи»[276] на побережье нынешнего Гондураса, где «индейские гости сошли на берег, тепло расставшись с нами и получив от меня важные наставления, а от доктора Ирвинга – несколько ящиков со спиртным; их встретил король москито, и больше мы их никогда не видели». Оттуда Morningstar направился на юг к мысу Грасьяс-а-Дьос, где команда нашла удобную гавань и приветливых туземцев. Доктор и Эквиано подобрали для будущей плантации участок с плодородной почвой на берегу реки. Разгрузив шлюп, они расчистили землю и принялись за посадку растений, которые начали расти даже быстрее, чем ожидалось. По ночам приходилось непрерывно жечь костры, чтобы отпугивать диких зверей, а снадобье, составленное доктором из крепкого рома и кайенского перца, излечивало рабов и местных жителей от укусов ядовитых змей. Единственная плохая новость состояла в том, что 30 апреля два корабля испанской колониальной береговой охраны (guarda costa) захватили их Morning Star, ушедший для торговли на север к Черной реке (205). Утрата корабля и груза стоила Блэру и Ирвингу более трех тысяч семисот фунтов[277]. Испанцы под командой капитана Гастелу надеялись также захватить индейцев москито, возвращавшихся на побережье.

Слава об Ирвинге-целителе быстро распространялась среди индейцев, привлекая на плантацию даже вулву, «плоскоголовых индейцев», отселившихся на много миль вглубь континента, подальше от поработителей-москито. «Плоскоголовыми» их называли из-за того, что путем бинтования они придавали мягким черепам младенцев желаемую форму; вулву приносили серебро в обмен на европейские товары. Местные индейцы для обмена могли предложить лишь «черепаховое масло[278] и панцири, шелковую траву[279] и некоторые продукты питания». Если не считать помощи в строительстве домов, «которые они возводили в точности, как африканцы, совместным трудом мужчин, женщин и детей… работать на нас [соседи-индейцы] не желали ни за какие посулы, разве что ловили нам рыбу». Общение с местными жителями позволяло Эквиано наблюдать за образом жизни и нравами разных народов, что так нравилось ему самому и о чем, как он знал, так нравилось читать его аудитории.

Он нашел индейцев москито замечательным народом, во многом превосходящим европейцев в нравственном отношении. Посещавших плантацию мужчин всегда сопровождали жены. Больше двух жен Эквиано у москито не встречал, хотя в их культуре престижным считалось иметь много жен. Мужчины и женщины питались порознь, и Эквиано «ни разу не замечал у них никакой невоздержанности». И мужчины, и женщины раскрашивали лица и тела, а женщины еще украшали себя бусами. Трудились они раздельно: «Женщины по большей части возделывают землю, а мужчины рыбачат и изготавливают каноэ». Единственные изъяны в их добродетели состояли в умеренной брани, перенятой из английского языка, а также в несоблюдении воскресного дня:

Короче говоря, я не встречал еще народа, ведущего настолько простую жизнь и так скудно украшающего жилища. А еще, насколько я мог заметить, у них нет ни единого ругательного слова. Самое крепкое словцо, какое мне приходилось слышать во время их ссор, было перенято из английского – плут[280]. Не замечал я, и чтобы они молились, но тут они ничем не отличались от своих соседей или братьев-европейцев; с сожалением должен отметить, что ни в нашем поселении, ни в других местах на побережье мне не встретилось ни единого белого, который набожностью отличался бы от непросвещенных индейцев; разве что по воскресеньям индейцы или работали, или спали… (295)

Для «непросвещенных» в христианстве москито нарушение воскресного дня было простительным оплошностью. Однако для поселенцев это был грех: «К моему огорчению, работа по воскресеньям настолько вошла и в наш обиход, что через какое-то время мы уже не отличали один день от другого». Мужчины москито были славными воинами и особенно гордились тем, что «что испанцы так и не смогли их покорить». И хотя, «раздобыв крепкое спиртное, они с удовольствием воздают ему должное», москито оказались самыми честными людьми, каких когда-либо встречали поселенцы: «Страна эта жаркая, мы жили под навесами, где хранили все припасы, не имея ни дверей, ни замков, но спали совершенно спокойно, и ни разу ни единая вещь не пропала и даже не была тронута. Этим они нас крайне удивляли, и доктор, я и остальные говаривали, что если бы мы расположились так где-нибудь в Европе, нам бы перерезали глотки в первую же ночь» (296).

Подобно окружному судье со свитой, «индейский губернатор» время от времени «объезжает провинцию или область», чтобы собирать подношения и улаживать местные разногласия. Поселенцы с готовностью выслали этому уважаемому лицу затребованные порох, ром и сахар, и с нетерпением ожидали визита. Но вместо «важного почтенного судьи, властного и мудрого», которого они ожидали увидеть, прибыл пьяный неотесанный мужлан в сопровождении «шайки», успевшей по пути пограбить находящихся под его управлением жителей. Поселенцы «с радостью бы отказались от чести общаться с этой компанией. Однако делать нечего, мы обильно угощали их весь день до самого вечера, когда губернатор, уже как следует нагрузившись, совсем разбуянился и ударил одного из самых дружественных нам вождей, нашего ближайшего соседа, а также забрал у него расшитую золотом шляпу». Поднялся такой переполох, что Ирвинг оказался не в состоянии их утихомирить, и, опасаясь, что от его дальнейшего вмешательства станет только хуже, почел за лучшее покинуть поселение, предоставив Эквиано улаживать дело. Разозленный поведением губернатора, Эквиано с удовольствием привязал бы его к дереву и высек, если бы только люди его столь существенно не уступали в численности свите губернатора. Чтобы взять ситуацию под контроль, вместо применения силы ему пришлось полагаться на разум. К счастью, ему вспомнился случай «из жизнеописания Колумба в бытность его среди индейцев Ямайки». В четвертое плавание в Новый Свет, дабы напугать аборигенов и понудить их возобновить снабжение провизией, Христофор Колумб использовал осведомленность о предстоящем лунном затмении, решив убедить индейцев в том, что Бог нашлет на них голод, если они продолжат игнорировать его требования. Воодушевившись примером Колумба, Эквиано, «ухватив губернатора, указал на небо и объяснил ему и остальным, что обитающий там Бог весьма рассержен и они должны прекратить свару, ибо все они братья друг другу, и пригрозил, что если они не успокоятся и не разойдутся миром, то я возьму книгу (и указал на Библию), прочитаю из нее и велю Богу умертвить их. Это подействовало магическим образом. Гам тут же прекратился, я дал им рому и еще кое-какие подарки, после чего они мирно удалились. Губернатор даже вернул шляпу нашему соседу, которого звали капитан Пласмиях. Вернувшийся доктор чрезвычайно обрадовался тому, как удачно я сумел избавиться от наших беспокойных гостей». В конце концов губернатор даже вернул украденную шляпу ее владельцу (297–298).

Праздник, устроенный «индейцами москито, жившими по соседству… в честь доктора, меня и остальных», сильно отличался от визита губернатора. Грандиозное увеселение, носившее название «турри, или дрикбот», которое Эквиано счел «испорченным английским выражением», означавшим «праздник выпивки»,[281]заключалось в употреблении одурманивающей смеси ферментированной касады, «рубленой или толченой в ступе», и жареных ананасов. Эквиано испытал «изрядное отвращение к этим приготовлениям», увидев, как ингредиенты «толкли вместе с грязью и всяким мусором в предназначенном для этой цели каноэ», чтобы присовокупить к ним неаппетитное, но ароматное мясо аллигатора, которое он нашел «жирным» на вкус. Питье оказалось столь густым, что было скорее твердым, чем жидким, и никто из поселенцев пить его не смог. К счастью, они захватили с собой ром, которому очень обрадовались и москито. Само празднество тоже не показалось Эквиано особенно приятным: «Веселье началось еще до нашего прихода, они танцевали под музыку, а музыкальные инструменты были почти такие же, каку любого другого народа темной расы, но, как мне показалось, куда менее приятные на слух, чем встречавшиеся мне прежде. Во время танца они производили очень странные телодвижения, и разнообразные их выверты и ужимки показались мне совсем не хороши». Ирвинг попытался было подать пример совместного танца мужчин и женщин, но его никто не поддержал. Одеяния и поведение хозяев праздника поразили Эквиано причудливостью: «Старейший индеец в округе по имени Оуден оделся странным и устрашающим образом. Обернутый в шкуры, украшенные разнообразными перьями, в высоком головном уборе на манер гренадерского кивера, усеянном иглами подобно дикобразу, он издавал звуки, напоминающие крик аллигатора». Но несмотря на претензии к закуске и способу увеселения, Эквиано был рад отметить, что «празднество завершилось без малейшего ущерба для кого-либо из участников, хотя среди них были люди разных народов и разного цвета кожи» (298–300).

Однако его миссия на Москитовом берегу принимала не тот оборот, на который он рассчитывал. Единственная попытка обращения индейца, такая многообещающая на первых порах, закончилась провалом. Беспорядочный образ жизни товарищей по поселению сделал невозможным соблюдение дня отдохновения. Чувствуя, что погоня за материальной выгодой ведет его ко греху, он вспомнил предостережение из Мф. 16:26: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Когда дожди начинающегося в мае влажного сезона смыли посадки, которые должны были обеспечивать их провизией, он решил, что потеря эта «до некоторой степени… стала наказанием за работу по воскресеньям». Тогда, в 1776 году, использование рабского труда еще не казалось ему чем-то предосудительным. На самом деле, он даже гордился тем, как выполнял обязанности надсмотрщика, видя себя образцовым управляющим: «Мои несчастные соплеменники-рабы сильно опечалились, потому что я всегда относился к ним с заботой и сочувствием и делал все возможное, чтобы утешить бедняг и облегчить им жизнь» (301). Единственное, чего он теперь желал, это покинуть своих грешных сотоварищей и вернуться в Англию. В конце концов, в середине июня, он набрался духу, чтобы сообщить об этом Ирвингу. Изрядно поупиравшись, доктор все же согласился отпустить его, снабдив «свидетельством о поведении», требовавшимся для подтверждения того, что он свободный человек, а также для подыскания новой работы:

Предъявитель сего, ГУСТАВ ВАСА, служил у меня несколько лет, проявляя исключительную честность, рассудительность и преданность. Вследствие этого смею уверенно рекомендовать его в таковом качестве, поскольку считаю его во всех отношениях отличным слугой. Настоящим удостоверяю, что он всегда отличался отменным поведением и заслуживает самого полного доверия.

Чарльз Ирвинг.

Москитовый берег, 15 июня 1776

Ирвинг проводил Эквиано вниз по реке, где тот сговорился с капитаном и с одним из двух владельцев шлюпа, направлявшегося на Ямайку. Вскоре после того, как доктор и Эквиано, едва сдерживая слезы, распрощались, Хьюз, второй совладелец шлюпа, спросил Эквиано, не согласится ли он поработать за плату на одной из их шхун вместо того, чтобы платить за проезд до Ямайки. Стоило Эквиано почтительно отказаться, как Хьюз «тотчас сменил тон и принялся ругать и оскорблять меня, спрашивая, как это я сумел стать свободным! Я объяснил и сказал, что оказался в этих местах вместе с доктором Ирвингом, которого он сегодня видел. Но это не возымело действия, он продолжал сыпать проклятиями и бранить того хозяина, что был настолько глуп, чтобы позволить мне купить себе свободу, а доктора – за то, что отпустил». Хьюз не позволил Эквиано сойти на берег, а его ответ только сильнее разозлил Хьюза: «Я сказал, что дважды бывал в Турции и даже там не встречал подобного обращения, и тем менее мог ожидать чего-либо подобного среди христиан». Хьюз поклялся продать его испанцам в Картахене, на карибском побережье современной Колумбии. Эквиано возразил, что Хьюз не имеет права продавать свободного человека, но, «ничего не ответив, он заставил своих людей связать мне щиколотки и запястья, другую же веревку обмотать вокруг тела и подвесить так, чтобы ноги не касались палубы и нельзя было ни на что опереться для отдыха». Ему снова напомнили о сомнительном положении свободных чернокожих в Вест-Индии. Несмотря на то, что Эквиано продолжал «кричать и умолять о пощаде», Хьюз не уступал. Только когда спустя несколько часов «жестокий мучитель» ушел спать, Эквиано удалось уговорить рабов Хьюза ослабить веревки, с немалым риском для них самих, так как он уже успел кого-то из них поколотить за то, что Эквиано связали недостаточно быстро. Остаток ночи он провел, «молясь о прощении этого богохульника» (302). К утру ярость Хьюза не ослабла, но пленника пришлось отвязать, чтобы поднять паруса. Сочувствующий ему плотник, знавший Эквиано и Ирвинга, заступился за него перед капитаном, который согласился отпустить его на берег в каноэ, пока Хьюз находился внизу. Но прежде чем Эквиано удалось добраться до берега, Хьюз заметил попытку побега и под дулом ружья заставил направить каноэ назад. К счастью, затем он так увлекся перепалкой с капитаном по этому поводу, что Эквиано удалось улизнуть в своем каноэ и оказаться вне досягаемости выстрела прежде, чем Хьюз осознал, что произошло.

Снова очутившись на берегу, Эквиано направился к совладельцу шлюпа, чтобы пожаловаться на действия Хьюза. Тот, пораженный услышанным, любезно принял Эквиано, дав отдохнуть и снабдив провизией[282]. Он посоветовал Эквиано спуститься по реке к адмиралу москито, который поможет ему добраться до Ямайки. Плавание далось тяжело из-за травм, которые он получил, находясь в лапах Хьюза[283], но адмирал, с которым он уже встречался прежде, принял его весьма гостеприимно. Индейцы «отнеслись ко мне более по-христиански, чем белые, среди которых я оказался прошлой ночью, хотя были некрещеными» (304). Москито помогли ему совершить трудное пятидесятимильное путешествие по морю и суше через кишащие насекомыми болота на юг к ближайшему порту. Там он нашел «шлюп, которым командовал капитан Дженнинг», пообещавший доставить его на Ямайку в обмен на работу. Однако Эквиано снова оказался обманут – он обнаружил, что Дженнинг направлялся на юг вдоль побережья, а не на восток на Ямайку, и выполнять ему пришлось не корабельную работу, а намного более тяжелую на валке и погрузке красного дерева. Так он трудился на Дженнинга за скудное питание и без какой-либо платы, пока им не встретился «шлюп меньшего размера – Indian Queen под командой капитана Джона Бейкера… англичанина… скупавшего черепаховые панцири и серебро». Испытывая недостаток в людях, Бейкер предложил Эквиано «сорок пять шиллингов стерлингов в месяц» и проезд до Ямайки, и 10 июля Эквиано перебрался на Indian Queen с помощью служившего с ним у Дженнига «сотоварища по Северному полюсу» (305–306).

Оказалось, что, перейдя к Бейкеру, Эквиано попал из огня да в полымя. Вместо Ямайки, Бейкер двинулся на юг к Картахене, но «хуже того, он оказался очень жестоким и неуступчивым человеком, к тому же ужасным богохульником». Он постоянно колотил и своего рулевого, Стоукера, и служивших на судне чернокожих. Как-то раз, особенно жестоко избив Стоукера, он под дулом пистолета велел двум черным свезти его на необитаемый остров. Пока Бейкер спал, черные, рискуя жизнями, вернулись на остров, чтобы передать Стоукеру одеяло, которое, по мнению Эквиано, «должно было спасти ему жизнь, защитив от насекомых». Наутро Бейкера убедили позволить Стоукеру вернуться, но он так и не оправился от ран, заболел, а через короткое время утонул. Жадность Бейкера была столь велика, что команде самой приходилось заботиться о пропитании. Но в тот день, когда Эквиано мучил особенно сильный голод, Господь, как это представилось ему, предусмотрительно устроил так, чтобы большая рыба запрыгнула на палубу и, что еще удивительнее, Бейкер позволил Эквиано забрать ее себе.

Но скоро Бейкер принялся за старое. Он часто колотил его просто из раздражения, вызванного тем, что остальная команда задерживалась на берегу дольше, чем ему хотелось:

Однажды, находясь в особенно диком, свирепом и безумном состоянии, ударив меня несколько раз разными предметами и один раз даже задев по лицу тлеющей головней из очага, он вытащил на палубу бочку с порохом и поклялся, что взорвет корабль. Я не знал, что делать, и взмолился, чтобы Господь наставил меня. Крышки у бочки не было, и капитан выхватил из печи горящую палку, чтобы взорвать шлюп вместе с собой и со мной, потому что вдалеке показался корабль, принятый им за испанскую береговую охрану, и он испугался, что попадет им в руки. Тогда я схватил топор и, пока он не заметил, встал между ним и порохом, твердо решив, попытайся он только сунуть огонь в бочку, зарубить его на месте. Так простоял я больше часа, все это время он тыкал в меня горящей палкой, которую продолжал держать в руках для исполнения своего безумного замысла. (308)

Эквиано хорошо помнил, как корабли чуть было не взлетали на воздух по его собственной вине, так что он хорошо сознавал грозящую опасность. Патовое положение сохранялось до самого вечера. Наутро выяснилось, что так напугавшее Бейкера судно было направлявшимся на Ямайку английским шлюпом, причем на нем находился Ирвинг. Его «старый хозяин и друг» был там лишь пассажиром и не мог помочь Эквиано сбежать от Бейкера, он только передал немного рома и сахара. Эквиано узнал, что «после того как покинул плантацию на Москитовом берегу, которой управлял, неустанно заботясь о том, чтобы рабы всегда были накормлены и обихожены, мое место занял белый надсмотрщик. Этот человек вследствие своей жестокости и глупой жадности бил и сек несчастных рабов так нещадно, что в конце концов они все до единого сели в большое каноэ Пуриогуа[284] и попытались сбежать, но, не зная, куда плыть и как управляться с каноэ, утонули, вследствие чего плантация доктора осталась невозделанной, и теперь он возвращался на Ямайку за новыми рабами, чтобы возобновить работу на плантации» (309)[285].

Их пути снова пересеклись, когда 14 октября Бейкер наконец достиг Ямайки. После разгрузки Indian Queen он отказался выплатить Эквиано «восемь фунтов и пять шиллингов стерлингов», которые был ему должен. Ирвинг пытался помочь Эквиано добыть свои деньги, обошел с ним всех девятерых мировых судей Кингстона, но ни один не согласился принять от чернокожего иск против белого. И Бейкер непременно побил бы Эквиано за то, что тот осмелился требовать свои деньги, если бы его «по ходатайству доктора Ирвинга не взял под защиту капитан [Стэйр] Дуглас[с] с военного корабля Squirrel [20-пушечный корабль шестого ранга]». Без сомнения, Эквиано был рад повстречать служившего у Дугласса на Squirrel бывшего товарища по арктической экспедиции и собрата по цвету кожи Ричарда Йорка.[286] Эквиано отклонил предложение Ирвинга остаться с ним и «заняться очисткой сахара», и это стало их последней встречей. Несколько месяцев спустя Эквиано «с большой печалью узнал, что мой дорогой друг скончался, поев ядовитой рыбы» (311). Известие о смерти Ирвинга оказалось ложным.[287]

Проделав в составе конвоя, ведомого Дуглассом на Squirrel, путь через штормящую Атлантику, во время которого был захвачен и предан огню американский приватир, Эквиано прибыл в английский Плимут 7 января 1777 года. «Проведя короткое время в Плимуте и Эксетере с благочестивыми друзьями», он направился «в Лондон с сердцем, исполненным благодарности Богу за проявленные им милости» (311). «Возненавидев морскую жизнь» после печального опыта, когда он выбирался из Вест-Индии, Эквиано провел большую часть следующих семи лет в Лондоне в роли домашнего слуги (312). Однако он ничего не сообщает о роде своих занятий между началом 1777 и началом 1779 годов. И если не считать упоминания об американском приватире, захваченном капитаном Дуглассом при возвращении в Англию, из «Удивительного повествования» невозможно узнать, что Американская революция когда-либо имела место. Заполнить пробел помогают кое-какие письма в периодические издания.

Между 24 июля 1777 и 10 июля 1778 годов в лондонской газете The Morning Post, and Daily Advertiser[288] появилось десять писем за подписью «Густав Васа». Нельзя с уверенностью утверждать, что корреспондентом Morning Post был Эквиано, так как в 1770-х годах скрываться за именами Густав I или Густав мог и кто-то другой. Первое письмо оканчивается выражением надежды на то, что комментарий автора получит прием, которого, «по его мнению, заслуживает имя Густав Васа». Такая надежда была бы уместна для автора открытого обращения к кабинету министров, но для будущего автора «Удивительного повествования» надежда на уважение, вызываемое его рабским именем, выглядит иронией, не доступной посторонним. Однако отсутствие в 1770-х годах добавлений «африканец» или «эфиоп», которые автор присовокуплял к подписи «Густав Васа» в письмах, опубликованных в 1788 и 1789 годах, само по себе еще не исключает, что Густавом Васой из Morning Post был именно он. Все достоверно принадлежащие ему письма до 1788 года подписаны просто Густав Васа, без добавлений. И мне неизвестно, чтобы кто-либо еще публиковался в последней четверти восемнадцатого века под псевдонимом Густав Васа.

Письма в Morning Post появлялись в то время, когда, как мы знаем, Эквиано находился в Лондоне. Они заполняют пробел между возвращением в 1777 году в Англию и поступлением в начале 1779 года на службу к Матиасу Макнамаре, бывшему губернатору британской провинции Сенегамбия в Западной Африке. Эквиано рассказывает, что прибыв в Плимут 7 января 1777 года и «проведя короткое время в Плимуте и Эксетере», он направился в Лондон. Подпись под одним из включенных в «Удивительное повествование» писем свидетельствует о том, что 11 марта 1779 года он служил у Макнамары и проживал на Хедж-Лейн возле Чаринг-Кросс в Вестминстере. Письма в Morning Post посылались из разных мест от восточной до западной части Большого Лондона: из кофейни Эндертона и кофейни Пиля на Флит-стрит, а также из кофейни Хангерфорда на Стренде (рядом с Чаринг-Кросс и церковью Святого Мартина в полях). Эти точки соответствуют движению в западном направлении мест жительства Эквиано, происходившему, судя по «Удивительному повествованию», между 1777 и 1779 годами.

Письма в Morning Post также могли бы заполнить пробел, связанный с Американской революцией, совершенно незатронутой в «Удивительном повествовании», вероятно, в связи с тем, что в 1789 году, когда он стремился привлечь к вопросу работорговли внимание как можно более широкой аудитории, унизительное поражение Британии все еще оставалась весьма чувствительной темой.[289] (Можно заметить, что Американская революция также не затронута и в автобиографии Бенджамина Франклина, написанной в то же время, но опубликованной значительно позднее). В первом письме в Morning Post утверждалось, что если бы британцы воспользовались победами, одержанными в Семилетней войне под водительством Уильяма Питта Старшего, и сохранили завоевания в Вест-Индии, то Британия «на все грядущие времена осталась бы промышленной столицей мира и центром торговли для всей Европы, Азии, Африки и Америки, а также самой грозной морской державой». Автор предполагает, что «неполноценность мира», установленного Парижским договором 1763 года, заложила фундамент для будущей войны в американских колониях и создала угрозу военного вмешательства Франции и Испании на стороне мятежников.

Автор писем в Morning Post предстает таким же роялистом, одобряющим действия против американских повстанцев, как и родившийся в Африке бывший слуга Игнатий Санчо, автор недавно обнаруженных и схожих по содержанию писем в Morning Post – от 28 августа 1778 года под псевдонимом «Африканус» и от

29 декабря 1779 года под собственным именем. Однако в письме от 1 января 1778 года лорду Норту (Фредерик Норт, второй граф Гилфорд) «Густав Васа» подвергает его действия во время войны намного более суровой критике, чем когда-либо позволял себе Санчо.[290] Связанный с лордом Нортом и его семейством через своего бывшего нанимателя, герцога Монтегю, Санчо признавал, что «он хороший муж! отец, друг и хозяин – действительно хороший человек, но, боюсь, плохой м[инист]р».[291] Жесткие комментарии в Morning Post были вызваны поражением, которое потерпела британская армия под командованием генерала Бергойна. Пройдя маршем из Канады на юг и захватив на пути к Саратоге американский форт в Тикондероге, он чрезмерно растянул свои силы, а сэр Генри Клинтон с британскими отрядами, поднявшимися по Гудзону от Нью-Йорка, не смог пробиться к нему на помощь. 17 октября 1777 года Бергойн был разбит американским генералом Горацио Гейтсом в битве при Саратоге. «Васа» и многие другие винили Клинтона и второго британского генерала сэра Уильяма Хау в том, что они действовали слишком нерешительно. Поражение при Саратоге стало поворотной точкой в войне, склонив Францию и Испанию в начале 1778 года к вступлению в нее на стороне американцев и приведя к усилению политического давления в пользу переговоров с мятежниками.

«Густав Васа», как и Санчо, выступали против законопроекта о мире лорда Норта, предлагавшего американским мятежникам чересчур щедрые, по их мнению, условия. Письма от 4 и 10 марта 1778 года отражают нарастающий гнев «Васы» в связи с тем, что исходная резолюция становилась все более примирительной. 4 марта он приветствовал законопроект, но 10 марта отказался от поддержки быстро меняющегося предложения. С другой стороны, письмо Санчо от 28 августа 1778 года выражает облегчение в связи с явным нежеланием американцев принять ультиматум: «Я был счастлив узнать из газет, что американские мятежники решили отклонить слишком выгодные условия, которые, как говорят, были им предложены».[292] Мнение «Густава Васы», выраженное в письмах в газету, согласуется с патриотической про-британской позицией, занимаемой Эквиано в «Удивительном повествовании» и Санчо в его «Письмах».

Письма в Morning Post свидетельствуют о знакомстве автора с французским языком и латынью, а также с древней историей, которое ни в одном тексте Эквиано не прослеживается. Но даже этот очень ограниченный уровень владения языками впечатляет меньше, чем тот, что заметен в посмертно изданных письмах самостоятельно выучившегося Санчо. Самоучка же вроде Эквиано легко мог достичь этого уровня благодаря чтению переводов. Его письмо от 10 марта 1778 года открывается филиппикой Галгака (Калгака), который в 83 году н. э. объединил бриттов, чтобы остановить продвижение Юлия Агриколы, римского наместника в Британии, в шотландский Хайленд (Каледонию). Вероятно, Эквиано ожидал, что его читатели помнят, как Калгак заклинал своих сторонников оказать сопротивление порабощению римлянами. Тацит, зять Агриколы, записал в его биографии «О жизни и характере Юлия Агриколы», что, хотя он выиграл битву у Граупийских гор благодаря превосходству в вооружении и тактике, но храбрость и свирепость ведомых Калгаком каледонцев в конечном счете принудила римлян отступить. Его Калгак, по-видимому, адресуется непосредственно к Цезарю, но в «Анналах» Тацита тем побежденным бриттом, что обращается к Клавдию Цезарю в Риме в 51 году н. э., является на Калгак, а Каратак (Карактак). В речи, которую у Тацита произносит Каратак, нет суждений, приводимых «Густавом Васой», хотя некоторые из них встречаются у Калгака в «Агриколе». Ни Калгак, ни Каратак не могли разговаривать на ирландском языке восемнадцатого века, использованном «Васой» в эпиграфе. Несовершенство же этого анахроничного ирландского языка свидетельствует о том, что автор не владел им свободно и не был его носителем.[293] Несколько других писем «Васы» в Morning Post можно более уверенно отнести к жанру художественной литературы. К примеру, письмо от 23 июня 1778 года представляет собой исторический вымысел, а от 2 июля 1778 года – восточную сказку.

Эти газетные публикации не касаются ни религии, ни рабства, нет там и библейских цитат, столь частых в других работах Эквиано, но то же самое можно сказать и о письмах Санчо в Morning Post в сравнении с прочими его текстами. Отсутствие в письмах темы рабства не должно удивлять: не затронута она и в письмах Санчо в газеты. Рабство в английской печати стало обсуждаться все чаще лишь с середины 1780-х годов.

Если автор «Удивительного повествования» тот же «Густав Васа», что и писавший в Morning Post, он явно выдумал свою идентичность – в сущности, он и не пытался выдавать себя за шведа. Он предоставляет мало автобиографической информации, а внимание к военным событиям и ссылки на военный опыт автора напоминают рассказ Эквиано в «Удивительном повествовании» об участии в Семилетней войне. Напыщенность риторики придает убедительности его суждениям на военные темы: «Мало было бы сказать, что я был Солдатом, не добавь я, что командовал людьми. Мне часто приходилось участвовать в сражениях и осадах, и в некоторых из них я добивался выдающегося успеха, господин Редактор. Лишь единожды покинул я поле битвы, не добившись успеха, – и тот роковой день перечеркнул все мои надежды обрести славу!» (23 июня 1778 года).

Подобно Эквиано в «Удивительном повествовании» и Санчо в посмертно изданных письмах, «Васа» в письмах в Morning Post риторически изображает себя пришельцем в чужой земле.[294]Он следит за событиями, как сторонний наблюдатель: «Речь зашла о древности и происхождении обитателей различных стран [Англии, Шотландии, Уэльса и Ирландии]. “Увы мне! – произнес я, не являющийся уроженцем ни одного из этих счастливейших островов, но лишь злосчастным порождением континента. – В этом великом споре я могу быть лишь скромным слушателем”» (11 июня 1778 года). «Васа», как и Эквиано, представляется гражданином мира, человеком без страны, а в одном месте упоминает человека, у которого оказывается много общего с Эквиано из «Удивительного повествования»:

Известное лицо, чьи ранние несчастья, явившиеся следствием заблуждений и ретивости его предков, принудили его стать человеком мира и отправиться на поиски сокровища, коего ни один смертный не мог бы его лишить, покуда в нем теплится жизнь, объездило Европу, Азию, Африку и Америку в качества купца и философа, выказав себя в обеих ипостасях достославной персоной необыкновенной общественной ценности!

В юности его готовили к жизни воина и произвели в высокое звание, когда от роду ему не исполнилось еще и двадцати лет. Череда злоключений изменила склад его ума, и он испытывал тайное удовольствие, не узнанным ведя жизнь частного джентльмена. (2 июля 1778 года)[295]

Кроме того, Эквиано, Санчо и «Васу» из Morning Post объединяют такие качества, как вера в цивилизаторскую и миротворящую роль международной торговли, интерес к народам, находящимся на социальной и географической периферии английского общества и Британской империи, тягу к необычайному, понимание, что человек может иметь несколько идентичностей, а также склонность к язвительному юмору. Опубликованное 9 ноября \ТП года эссе, героем которого стал печально знаменитый шевалье д’Эбн, с его антигаллицизмом и социополитическими комментариями о гермафродитизме и трансвестизме, демонстрирует сатирическое дарование автора, которое в «Удивительном повествовании» прорывается лишь случайно и вскользь. Как и информация в американских событиях, сведения о шевалье могли быть с легкостью почерпнуты из ежедневной прессы, в том числе из Morning Post, активно участвовавшей в спорах о половой идентичности шевалье, особенно, когда в июне 1777 года суд постановил, что пари на половую принадлежность д’Эона были законными, признав, таким образом, шевалье женщиной. (После смерти его в 1810 году открылось, что д’Эбн был мужчиной).

Хотя надежных доказательств, что автором писем «Густава Васы» в Morning Post был Эквиано, может так никогда и не найтись, но если они все же принадлежат ему, то много говорят о его литературных, политических и общественных интересах и могли бы объяснить, почему «Удивительное повествование» умалчивает об Американской революции.

В течение 1779 года Эквиано находился в услужении у Матиаса Макнамары. Он часто приглашал других слуг присоединиться к нему в молитве, «чем вызывал лишь насмешки с их стороны». Но его поведение позволило Макнамаре разглядеть в нем «человека религиозного склада». На вопрос Макнамары о своей религиозной принадлежности Эквиано «ответил, что является протестантом Церкви Англии, признающим все тридцать девять статей этой церкви, и готов слушать тех, кто молится в соответствии с этой доктриной». Хотя Макнамара и понял, что Эквиано англиканин лишь номинально, он сказал, «что если бы я согласился, меня можно было бы отправить миссионером в Африку, потому что я гожусь для этой службы и мог бы обращать соплеменников в евангельскую веру». Эквиано испытывал некоторые колебания, помня миссионерский опыт с принцем москито, но Макнамара заверил, что «за назначением он обратится к епископу Лондона» (313).

С великими ожиданиями Эквиано направил меморандум, или письменное обращение и прошение, Роберту Лауту, до 1787 года занимавшему пост епископа Лондонского. По-видимому, впервые за свое пребывание в Англии Эквиано публично заявлял об африканском происхождении и идентичности. Но в значительной мере это была такая африканская идентичность, какой она могла видеться из Европы. Он пишет так, будто Африка представляет собой единую страну, с одним языком и культурой:

Его высокопреосвященству РОБЕРТУ,

лорду епископу Лондонскому.

ПРОШЕНИЕ ГУСТАВА ВАСЫ

Ввиду того, что нижеподписавшийся является уроженцем Африки и знаком с образом жизни и обычаями местных жителей;

и что податель сего проживал в различных местах Европы в течение двадцати двух лет и до последнего времени, а христианство принял в 1759 году;

и что податель сего желает вернуться в Африку в качестве миссионера, если на то будет поддержка Вашей Светлости, в надежде склонить своих соплеменников к христианству;

и что податель сего более прочих способен осуществить это предприятие, как можно видеть из успеха, который имеют подобные начинания, поддерживаемые в своих поселениях на африканском берегу португальцами, а равно и голландцами, оба правительства коих оказывают содействие чернокожим, способным благодаря своему образованию осуществлять означенные предприятия и более подходящим для этой роли, нежели европейцы, незнакомые с языком и обычаями страны;

и что единственная цель подателя сего, для коей он испрашивает миссионерскую должность, состоит в том, чтобы послужить орудием в руках Господа для исправления своих соплеменников и приведения их под сень христианской веры;

нижеподписавшийся смиренно умоляет Вашу Светлость о содействии и поддержке в указанном предприятии.

Густав Васа

У мистера Гатри, портного,

№ 17, Хедж-лэйн

В поддержку прошения Макнамара составил собственное письмо:

Милорд, я провел около семи лет на побережье Африки, по большей части в роли начальствующего офицера. Исходя из знания страны и ее обитателей, я склонен полагать, что прилагаемому плану будет сопутствовать большой успех, если только он получит поддержку со стороны Вашей Светлости. Также хотел бы обратить внимание Вашей Светлости на то, что подобным начинаниям, пользовавшимся поддержкой правительств, неизменно сопутствовал исключительный успех, и как раз сейчас мне известно весьма уважаемое лицо, чернокожий священник из Кейп-Коста. Я хорошо знаю указанного Густава Васу и совершенно уверен в его высокой нравственности.

Честь имею оставаться, мой лорд,

вашим покорным и преданным слугой

Гроув, 11 марта 1779 года

Матт. Макнамара. (314–316)

Эти письма, а также еще одно, от «долго прожившего в Африке» Томаса Уоллэйса, Эквиано представил епископу Лондона. Он принял Эквиано «очень тепло и приветливо, но, пояснив, что имеются некоторые формальные препятствия, а именно: епископы не считают нужным посылать новых миссионеров в Африку, в назначении отказал» (316). Нетрудно вообразить причины, по которым епископ отклонил прошение Эквиано, и они не имеют никакого отношения к его личности. «Некоторые формальные препятствия», столь осторожно упоминаемые Эквиано, скорее всего связаны с выбором рекомендателей. Макнамара был назначен помощником губернатора Сенегамбии в 1774 году и губернатором – в ноябре 1775 года, но большими симпатиями не пользовался, а как администратор оказался заносчивым, самодовольным, грубым и двуличным. Эдвард Мос, главный судья Сенегамбии, характеризовал его как «человека без образования, чрезвычайно жестокого, грубого и алчного, но обладающего необычайными природными данными [способностями].[296]В 1777 году его обвинили в оскорблениях, склонении к лжесвидетельству и незаконной торговле с французами. Томас Уоллэйс, его подчиненный, также был обвинен в склонении к лжесвидетельству. В июне 1777 года суд в Африке счел дело заслуживающим рассмотрения в Совете по торговле в Лондоне. В марте 1778 года Совет сообщил королю Георгу III, что нашел обвинения справедливыми, и рекомендовал отстранить обоих от должности. Апелляция Макнамары в Тайный совет была отклонена, и 28 августа 1778 года его официально уведомили об отставке. Эквиано следовало бы более тщательно подбирать себе рекомендателей.

Кроме того, епископ по понятным причинам не желал посылать в Африку нового миссионера, особенно во время войны, о которой Эквиано не счел нужным упомянуть. И было не самым мудрым шагом намекать на Филипа Куаке, «весьма уважаемое лицо, чернокожего священника из Кейп-Коста». Это был уже второй миссионер, посланный Обществом распространения Евангелия за рубежом в Кейп-Кост, британскую торговую факторию на Золотом Берегу, в нынешней Гане, первым же стал достопочтенный мистер Томас Томсон, отправленный в 1751 году. Четырехлетняя миссия Томсона была отмечена болезнью и полным отсутствием успехов в обращении местных африканцев. Прежде чем сдаться и возвратиться в Англию, он предложил послать в Англию несколько местных юношей «из хороших семей», дабы «образовать их в литературе и в основах христианской религии», а затем вернуть в Африку «для распространения этих знаний в их собственной стране».[297] В результате Куаке в возрасте приблизительно тринадцати лет оказался в 1754 году в Англии вместе с еще двумя африканскими юношами. Финансировали их Общество распространения Евангелия за рубежом и «Компания предпринимателей, торгующих с Африкой», занимавшаяся работорговлей и управлявшая связанными с ней береговыми факториями. Двое из мальчиков умерли в Лондоне, один после прививки оспы, а другой в доме умалишенных. В 1765 году епископ Лондонский рукоположил Куаке в священники. На следующий год вместе со своей английской женой Куаке вернулся на Золотой Берег в качестве миссионера. Как видно из писем, которые он в течение пятидесяти лет отсылал в Англию, он достиг не большего успеха, чем Эквиано среди индейцев москито. Он постоянно просил Общество о поддержке, которая так и не была ему оказана. В 1788 году Общество публично жаловалось на неудавшееся миссионерство Куаке: «Он не добился ни малейшего успеха среди местных черных; и вся его миссия, похоже, заключалась в крещении нескольких мулатов и детей из гарнизона… В последнее время он совершенно отклонился от целей Общества и своих служебных обязанностей, уделяя больше внимания торговле, нежели религии».[298] И хотя Куаке покинул Африку уже в юности и вернулся в место своего рождения, он ощущал себя почти совершенно чуждым культуре родины и ее народу. Трудно вообразить, насколько более чужим ощущал бы себя Эквиано, если бы епископ Лондонский удовлетворил его прошение, и даже в том очень маловероятном случае, если бы он был послан миссионером в Игболенд.

Вновь потерпев неудачу на миссионерском поприще, Эквиано, по-видимому, провел следующие несколько лет в поисках занятия. Между уходом в том же в 1779 году от Макнамары и «весной 1784 года», когда он «опять решил проведать старый океан», он провел несколько месяцев между 1780 и 1782 годами в должности слуги у Джорджа Питта, барона Риверса. Барон командовал состоявшим из восьми рот подразделением Дорсетширской милиции, базировавшейся в Коксхизе возле Мейдстоуна в графстве Кент, на юго-востоке Англии. Коксхиз был самым крупным из военных лагерей, устроенных в начале 1778 года по всей южной Англии в ожидании высадки соединенных сил Франции и Испании. Угрожавшая Британии опасность и ответственность за это лорда Норта послужили темами нескольких писем «Густава Васы» в Morning Post.[299] После поражения Британии в битве при Саратоге, Франция 6 февраля 1778 года заключила военный союз с американскими колониями, восставшими против британского правления. В июне 1778 года на стороне американцев в войну вступила Испания. 29 марта 1778 года командование над британским флотом метрополии принял Август Кеппель, 1-й виконт Кеппель, хотя сам он являлся откровенным противником войны с колонистами. В мае 1778 года он оказался не в состоянии воспрепятствовать объединению средиземноморского и атлантического флотов Франции и отступил в Спитхед в ожидании подкрепления. Разъяренный его плохо скрываемым критическим отношением к военно-морской политике правительства, лорд Норт заменил его на посту командующего флотом Канала сэром Чарльзом Харди. Харди получил в свое распоряжение около сорока линейных кораблей, но перед угрозой шестидесяти кораблей франко-испанского флота, собранного для переправки через Английский канал тридцатитысячной франко-испанской армии, также решил отступить в Портсмут. Как отметил Игнатий Санчо в письме другу 7 сентября 1779 года, Харди был вынужден «отдать суверенитет над каналом врагу – [первый лорд адмиралтейства] л[ор]д С[эндви]ч отбыл в Портсмут, чтобы стать свидетелем унижения Англии – и собственного позора».[300] Санчо был далеко не единственным, кого «охватил страх перед вторжением, беспорядками, барабанами, солдатами и прочими неурядицами – у всех в городе [Лондоне] сейчас два занятия: учиться французскому языку и военному делу».[301] Британию от вторжения уберегла только медлительность французов.

С окончанием войны Эквиано снова пришлось искать объект приложения своих сил. В 1783 году он из любопытства проехал по «восьми графствам Уэльса». Любознательность едва не стоила ему жизни, когда в угольной шахте в Шропшире произошел обвал, похоронивший одного из его спутников. В следующем году он нанялся «стюардом на новый красивый корабль London, направлявшийся под командованием капитана Мартина Хопкинса в Нью-Йорк», город с почти тридцатитысячным населением. Эквиано «город… очень понравился: он весьма велик, отлично выстроен и изобилует всевозможными товарами» (317). London вернулся в Англию в январе 1785 года, и Эквиано нашел Хопкинса таким «приятным» начальником, что отправился с ним в новое плавание, на этот раз в Филадельфию, чье население удвоилось со времени его первого посещения двадцать лет назад. Эквиано покинул Лондон в марте, а возвратился в августе 1785 года. Следующее плавание, оказавшееся для него последним, сложилось не столь удачно. Он «отправился в Америку стюардом на Harmony с капитаном Джоном Уиллетом, покинув Лондон курсом на Филадельфию в марте 1786 года». Всего через одиннадцать дней они потеряли фок-мачту, и поэтому «в море пришлось провести девять недель, из-за чего рейс прошел не очень успешно, рынок для наших товаров оказался плохой, и что еще хуже, капитан принялся за старые игры, столь привычные свободным неграм в Вест-Индии». К счастью, в Филадельфии Эквиано «нашел немало друзей, которым удалось до некоторой степени образумить [капитана]» (320). В Лондон он вернулся в первую неделю августа 1786 года, чтобы обрести ожидавшие его служение и миссию.[302]

Глава десятая

Черные бедняки

Вернувшись в начале августа 1786 года в Лондон, Эквиано «был приятно удивлен тем, что правительство благоволило одобрить план нескольких филантропов, намеревавшихся перевезти африканцев из Англии в их родные края, и что уже зафрахтованы корабли для доставки их в Сьерра-Леоне… план, делающий честь всем, вовлеченным в его осуществление». Новость «исполнила [его] молитвами и радостью» (226). «План нескольких филантропов» стал прямым следствием войны, которую Эквиано не счел нужным упомянуть в автобиографии.[303] За два дня до возвращения Эквиано филантроп Грэнвилл Шарп писал архиепископу Кентерберийскому: «Эти несчастные негры, страдающие сейчас на наших улицах от голода, оказались здесь самыми разными путями. Некоторых действительно привезли в качестве слуг, по большей части офицеры; иные являются роялистами из Америки; но большинство из них – моряки, приплывшие на кораблях королевского флота из Ост– или Вест-Индии или служившие на флоте во время войны, а потому заслуживающие всемерной защиты и справедливого воздаяния».[304] Основные военные действия на суше и на море практически завершились с победой 19 октября 1781 года армии Джорджа Вашингтона и его французского морского союзника над Чарльзом Корнуоллисом в сражении при Йорктауне в Виргинии. Однако Парижский мир, официально подведший итоги Семилетней войны, был подписан только 3 сентября 1783 года. До заключения мира британцы продолжали контролировать Чарльстон в Южной Каролине, Саванну в Джорджии и Нью-Йорк. Под их властью оказались тысячи бывших невольников, привлеченных обещанием свободы всякому рабу мятежников, который присоединится к британцам. В конце войны они были эвакуированы в основном в Канаду и Англию. Из приблизительно пятисот тысяч рабов, проживавших в британской Северной Америке к началу гражданской войны, известной теперь, как Американская революция, вероятно не менее сотни тысяч оказалось за линией фронта на британской стороне. Хотя по окончании военных действий большинство из них было вывезено хозяевами-лоялистами в Вест-Индию, около двадцати пяти тысяч перешли к британцами и получили свободу.[305] Согласно седьмой статье проекта мирного договора, подписанного в Париже 30 ноября 1782 года[306], Британия обязывалась отвести свои военные силы «со всей уместной быстротой, не производя никаких разрушений и не увозя с собой негров или иной собственности американских жителей». В окончательном тексте мирного договора статья не претерпела изменений. Несмотря на сильные возражения со стороны Джорджа Вашингтона и других, чьих рабов освободила Британия, британцы настаивали на том, чтобы статья 7 не применялась к черным, нашедшим убежище за линией фронта до подписания мира. Британия считала себя связанной честью, не позволявшей возвращать этих рабов бывшим хозяевам, и после официального окончания войны в 1783 году сотни бывших рабов в конце концов очутились в Лондоне.

Парадоксально, но, хотя Британия к 1780-м годам стала наиболее активным участником трансатлантической работорговли, на протяжении многих лет она также оставалась обетованной землей свободы для рабов британских колоний, особенно североамериканских. Как свидетельствует опыт Эквиано, полученный на кораблях королевского военного флота и в самой Англии, правовой статус раба ставился в Британии под сомнение задолго до Американской революции. В 1762 году Паскалю не пришлось бы тайком отправлять Эквиано из Англии, будь он уверен в неоспоримости своего права продавать его. И Эквиано не стал бы грозить Паскалю лондонским судом, если бы не верил, что обладает в Англии юридическим статусом, которого был лишен в британских колониях.

При всей неопределенности статуса рабства в Англии де юре, неудивительно, что в восемнадцатом веке он оставался неясным и де факто. Мировой судья сэр Джон Филдинг сетовал в 1768 году, что рабы, которых привозили в Лондон из Вест-Индии,

прибывают сюда не прежде, чем поставят себя на равную ногу с прочими слугами, пропитаются духом вольности, наберутся упрямства и, по наущению ли других или по собственным наклонностям, начнут подумывать о требовании жалованья сообразно собственным представлениям о своих достоинствах… Немало уже появлялось здесь чернокожих мужчин и женщин, причинявших столь сильное беспокойство и представлявших такую угрозу доставившим их сюда семействам, что от них предпочитали избавиться, отпустив на волю; ныне же они сбиваются в общества и занимаются тем, что морочат голову и сеют недовольство в каждом новом черном слуге, попадающем в Англию; и прежде всего, помогая принять крещение или вступить в брак, что, по их убеждению, делает их свободными (хотя уже постановлено нашими самыми сведущими юристами, что ни одно из сих обстоятельств никоим образом не влияет на право хозяина распоряжаться рабом). Однако тем самым они привлекают на свою сторону толпу, что вполне отвечает их устремлениям, а когда рабов таким образом сманивают, то восстановление прав собственности делается для хозяев не только затруднительным, но и небезопасным.[307]

Грэнвилл Шарп начал кампанию за пересмотр судебного подхода, основывавшегося на мнении Йорка-Толбота, с тем чтобы сделать рабство, незаконное в Англии де факто, таковым и де юре. Шарп родился 19 ноября 1735 года в Дареме и был младшим сыном архиепископа Нортумберлендского и внуком архиепископа Йоркского. Он получил лишь школьное образование и готовился к торговому поприщу. В пору ученичества у лондонского квакера – торговца полотном Шарп самостоятельно выучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы лучше понимать Библию. Первые его публикации были посвящены библеистике и лингвистике. В 1758 он получил место в Артиллерийском департаменте снабжения, которое счел нужным оставить в 1776 году из-за оппозиции войне с мятежными американскими колониями.

Шарп включился в обсуждение вопроса о законности рабства 1765 году в связи с делом Джонатана Стронга, раба шестнадцати или семнадцати лет от роду. Владелец Стронга, адвокат и плантатор по имени Дэвид Лайл, привез его в Лондон с Барбадоса. Жестокий хозяин, Лайл выбросил Стронга на улицу после того, как почти до смерти забил пистолетом. Шарп наткнулся на него у дома своего младшего брата Уильяма, оказавшего бедняге бесплатную медицинскую помощь. Двумя годами позже Лайл случайно повстречал Стронга, теперь уже совершенно излечившегося благодаря врачебной и финансовой помощи Шарпов. Тогда Лайл продал Стронга ямайскому плантатору Джеймсу Керру за тридцать фунтов, подлежащих уплате, когда Лайл доставит Стронга на корабль, следующий на Ямайку. Лайл нанял двух охотников за рабами, которые захватили Стронга и доставили в тюрьму. Стронг сумел сообщить о своем положении Грэнвиллу Шарпу, который добился его освобождения благодаря вмешательству лорда-мэра Лондона. Керр вчинил Шарпу иск за лишение имущества, а Лайл вызвал на дуэль. Когда адвокаты Шарпа объяснили ему, что Стронг юридически является рабом, а следовательно, имуществом, Шарп приобрел целую библиотеку юридической литературы, чтобы подготовиться к оспариванию закона. Результаты юридических штудий Шарпа настолько впечатлили адвокатов истца, что они отказались вести дело.

Это дело Шарп выиграл без рассмотрения, однако полученный опыт побудил его добиваться окончательного судебного решения, которое бы преодолело мнение Йорка-Толбота от 1729 года. Ожидая подходящего случая, Шарп опубликовал опровержение Йорка и Толбота – «Представление о несправедливости и пагубности снисходительного отношения к рабству, а равно и допущения малейшего покушения на владение человеческими существами в Англии» (1769), – где порицал лицемерие американских колонистов, практиковавших рабство и, вместе с тем, осуждавших политические притеснения. О вмешательстве Шарпа на стороне Стронга очень скоро стало известно лондонской афробританской общине, которая привлекла его к делам о похищении Мэри Хилас в 1766 и Томаса Льюиса в 1770 годах, и оба были спасены физически и юридически благодаря усилиям Шарпа. Тем не менее, ни одно из этих дел не завершилось тем, к чему он стремился – окончательным решением суда, отменяющим сам институт рабства. Однако долго ждать подходящего случая ему не пришлось.

В 1771 году в Лондоне от бостонского таможенного чиновника Чарльза Стюарта сбежал раб Джеймс Сомерсет. Стюарт привез его из Массачусетса в Англию в 1769 году. 26 ноября 1771 года Стюарт поймал Сомерсета и собирался вывезти из страны на судне, отправлявшемся на Ямайку под командованием капитана Джона Ноулза. Как только через черную общину о деле Сомерсета стало известно Шарпу, он начал действовать. Через два дня после того, как Сомерсет был схвачен, Шарпу с несколькими сподвижниками удалось уговорить Уильяма Мюррея, 1-го графа Мэнсфилда и лорда главного судью Королевской скамьи (высшего суда общего права в Англии) издать судебный приказ хабеас корпус, предписывающий капитану корабля доставить Сомерсета в суд. Шарп убедил нескольких адвокатов заняться делом Сомерсета бесплатно. Кроме того, от имени Сомерсета так же бесплатно выступал Фрэнсис Харгрейв, не имевший юридического образования, но составивший важный отчет о своей защите и сделавший впоследствии впечатляющую юридическую карьеру.

Джордж Дане. Портрет Грэнвилла Шарпа.

National Portrait Gallery, London

Возглавив в британских судах борьбу за отмену рабства, своей самой значительной победы Шарп достиг в 1772 году, когда Мэнсфилд постановил, что привезенных в Англию рабов нельзя принудительно возвращать в рабское состояние в колонии. Знакомый с Эквиано с конца 1770-х, Шарп подписался на два экземпляра «Удивительного повествования».

Пока лорд Мэнсфилд готовил решение суда[308], прорабовладельческое лобби, предвидя возможное поражение, пророчило ужасные последствия. В «Размышлениях вест-индийца по поводу так называемого негритянского дела, адресованных достопочтенному лорду Мэнсфилду…» (1772) Сэмюэл Эствик замечает, что если бы «решение было принято в пользу негра… известие об освобождении могло бы всколыхнуть и побудить к восстанию всю Америку, хотя, с другой стороны, положило бы конец их ввозу [в Англию], вследствие чего они могли бы с большей выгодой использоваться в колониях, к которым принадлежат»[309]. В то время Эствик жил в Англии и служил помощником барбадосского агента, представлявшего интересы плантаторов этой колонии.

Не все противники рабства видели в решении Мэнсфилда безоговорочную победу. Представляясь квакером, Бенджамин Франклин в анонимной заметке в London Chronicle от 20 июня 1772 года указывал, что самодовольное ожидание Британией всеобщего одобрения ее вердикта в пользу Сомерсета может не вполне оправдаться. В отношении рабства у американцев не было монополии на лицемерие: «Фарисейская Британия! Ты похваляешься освобождением единственного раба, коему посчастливилось достичь твоих берегов, в то время как твои купцы во всех твоих портах поощряются законом к продолжению торговли, посредством коей многие сотни тысяч ввергаются в рабство, не оканчивающееся даже с их смертью, ибо распространяется и на потомство!».

Поскольку Мэнсфилду не удалось заставить противоборствующие стороны уладить дело во внесудебном порядке, ему пришлось вынести официальное решение. Оно было оглашено 22 июня 1772, когда Эквиано уже находился на пути из Вест-Индии. Суд постановил, что собственник не имел права принудительно вывезти раба из Англии обратно в колонии.[310] Поскольку практика официальной записи устных постановлений Суда королевской скамьи появилась только в девятнадцатом веке, существует несколько различных изложений вердикта Мэнсфилда. Наибольшего доверия заслуживает, по-видимому, версия Кейпе-ла Лоффта, в то время студента юридического факультета Линкольне Инн. Получив в 1775 году право адвокатской практики, годом позже Лоффт опубликовал сборник отчетов о рассмотрении дел в Суде королевской скамьи. Согласно Лоффту, Мэнсфилд указал, что «в силу своей природы рабство не может быть постановлено ни по каким соображениям, будь то моральные или политические, а только лишь посредством положительного закона, который будет сохранять силу еще долго после того, как причины, обстоятельства и само время, когда он был принят, изгладятся из памяти. Рабство столь отвратительно, что поддержать его не способно ничто, кроме положительного закона».[311]

В постановлении Мэнсфилда Шарп увидел возможность перехода от отдельных схваток с рабовладельцами к войне, которая бы покончила на английской земле с самим рабством. Хотя Мэнсфилд, строго говоря, постановил лишь, что хозяин не мог задержать раба и вывезти против его воли из Англии и что раб мог получить судебный приказ хабеас корпус, препятствующий хозяину в исполнении его замысла, судебное решение повсеместно восприняли как запрещение рабства в Англии. Постановление не отменяло его де юре, но определенно расшатывало его де факто, однозначно отказывая собственникам в праве применять силу для отправки рабов в колонии. Утратив такую возможность, хозяева больше не могли уже отстаивать свое право собственности, поскольку на английской земле рабы по закону становились свободными в результате побега. В своих публикациях Шарп убеждал, что нельзя игнорировать следствия, вытекающие из этого постановления.

Известие о судебном решении стремительно распространилось в популярной и памфлетной печати, дав начало широкому обсуждению его возможных последствий. Защитники рабства признавали, что им больше не приходится рассчитывать на то, что британские суды и общество продолжат покорно принимать сам институт рабства. Эдвард Лонг, сторонник рабства, бывший плантатор, судья и ямайский правительственный чиновник, предупреждал, что решение означало, что «законы Великобритании не дают хозяину права истребовать, заточать и вывозить из королевства беглого раба. Иными словами, негр-раб, прибыв из колоний в Великобританию, становится свободным в силу самого факта».[312]

Лондонская афробританская община восторженно приветствовала решение Мэнсфилда. В выпуске за июнь 1772 года Gentleman's Magazine сообщал:

22 июня. Суд королевской скамьи вынес решение по делу раба Сомерсета, а именно, постановил, что хозяин его, мистер Стюарт, не имел права насильно удерживать его на судне или отсылать обратно на плантации. Лорд Мэнсфилд заявил по этому делу: «Единственный вопрос состоит в том, имеются ли достаточные основания для удержания раба? Если их нет, то он должен быть отпущен. Дело заключается в том, что раб самовольно покинул службу у своего хозяина и отказывался вернуться и продолжить служить ему во время пребывания его в Англии; вследствие чего по приказу хозяина был силой водворен на борт судна, где и удерживался с целью вывезти впоследствии за пределы королевства для продажи. Никогда не существовало у нас столь крайней степени владычества; ни один хозяин никогда не бывал вправе отправлять раба на продажу за границу за побег или по какой бы то ни было иной причине. Мы не можем утверждать, что означенные действия поддерживаются или одобряются законом королевства; следовательно, человек этот должен быть освобожден».

23 июня Morning Chronicle отметила, что выступление Мэнсфилда было «настолько осмотрительным, осторожным и лаконичным, насколько это вообще возможно». Далее газета описывала реакцию на постановление чернокожей части публики:

В суде вчера присутствовали несколько негров, пришедших на рассмотрение дела, столь знаменательного для их племени, и, когда решение суда было оглашено, они принялись кланяться с выражением глубокого уважения к судьям и пожимать друг другу руки, поздравляя с восстановлением человеческих прав и со своей счастливой долей, позволившей им дышать свободным воздухом Англии. Никакое зрелище на свете не могло бы приятнее подействовать на чувствительный ум, нежели радость, мгновенно озарившая темные лица этих бедняг.

Public Advertizer сообщала 25 июня, что черные британцы выражали свою благодарность и более вещественно: «В столице и за ее пределами открыта подписка среди многочисленной негритянской общины в видах поднесения Сомерсету пристойного подарка за столь благородное выступление в защиту естественных прав темной части человеческой расы».

После этого постановления из прессы совершенно исчезли объявления о продаже рабов и извещения о беглых, а также прекратились попытки применения колониальных законов о рабах, хотя они и без того уже стали редкостью в Англии.[313] В 1777 году Эдмунд Бёрк так воспринял решение Мэнсфилда: «Всякий ступивший на английскую землю, любой чужестранец, принявший лишь местное и временное обязательство верности[314], и даже негр-раб, проданный в колонии в согласии с парламентским актом, становится столь же свободен, как любой иной человек, дышащий одним с ним воздухом».[315] Основываясь на созданном Мэнсфилдом прецеденте, шотландский суд в 1778 году объявил рабство в Шотландии вне закона. Томас Хатчинсон во время вынесения постановления Мэнсфилда был губернатором Массачусетса, но бежал в Англию, когда разразились беспорядки. 29 августа 1779 года на обеде в доме лорда главного судьи Хатчинсон, теперь уже лоялист в изгнании, заметил Мэнсфилду, что «все американцы, привезшие черных [в Англию после постановления], отказались от своей собственности и либо согласились платить им жалованье, либо отпустили на свободу». «Его света.» ответил, что «в постановлении ничего не было сказано об освобождении, решение (то есть по делу Сомерсета) не шло далее определения, что хозяин не вправе насильно вывозить раба в другую страну и т. д.».[316] Однако многие тогдашние наблюдатели по обе стороны Атлантики ожидаемо толковали решение Мэнсфилда как практическую реализацию конституционного объявления рабства вне закона, представленного сэром Уильямом Блэкстоуном в чрезвычайно влиятельных «Комментариях к законам Англии» (1765–1769). Несколькими годами ранее Блэкстоун, первый Вайнерианский профессор права Оксфордского университета[317], излагал суть своих «Комментариев» в виде лекций. «Комментарии» Блэкстоуна до сих пор служат базой для нормативных ссылок по английскому общему праву и по развившейся на его основе правовой системе США.

Множество британцев, и особенно тысячи из них, имевшие африканское происхождение, восприняли решение Мэнсфилда как декларацию об освобождении. Героический статус Грэнвилла Шарпа в глазах черной общины был неоспорим. 3 августа 1779 года Игнатий Санчо послал экземпляр «Критических суждений мистера Шарпа по поводу рабства» своему другу, сопроводив замечанием: «Я считаю, [что с этим] согласится всякий, кто обладает человеческими чувствами»[318]. В недатированном благодарственном письме Шарпу десять чернокожих назвались «теми, кто считался рабами даже в самой Англии до того, как ваша помощь и труды сделали их свободными»[319]. Куобна Оттоба Кугоано, наиболее радикальный афробританский публицист восемнадцатого века, приветствовал постановление в более поздней версии своих «Размышлений и чувств по поводу зла, называемого рабством» (1791):

Когда в самом сердце британской свободы чудовище рабства своей властной лапой схватило человека [Сомерсета] за горло, замыслив ввергнуть в рабское состояние гнета и подчинения, это сочли преступлением по законам англичан, в чем и вынесли мудрое постановление наиболее выдающиеся и умудренные советники сей земли. И все это дело зиждется единственно на гуманном и неутомимом друге человечества, ГРЭНВИЛЛЕ ШАРПЕ, эсквайре, чье имя мы не устанем произносить с глубочайшим уважением и почтением. Благородное решение Достопочтенного лорда главного судьи МЭНСФИЛДА и участие, принятое в деле ученым Советником ХАРГРЕЙВОМ, суть вернейшие свидетельства добродетельного характера законов англичан.[320]

Не удивительно, что к 1770-м годам Эквиано тоже был осведомлен о роли Шарпа в подготовке решения Мэнсфилда и его репутации «известного филантропа» для черных. За несколько лет до того, как обратиться против института рабства, Эквиано попытался спасти черного собрата, которого собирались незаконно вывезти из Англии, чтобы ввергнуть в вест-индское рабство. В начале 1774 года, разочарованный поведением тех, «кто именуют себя христианами», Эквиано «решил уехать в Турцию и там окончить свои дни». Он «принялся за поиски хозяина и нашел капитана Джона Хьюза, командовавшего судном под названием Anglicama, которое снаряжалось на Темзе для рейса в турецкую Смирну. Я нанялся на него стюардом, а кроме того, рекомендовал в качестве кока очень смышленого черного, Джона Энниса». Прежде, чем попасть в Англию, Эннис много лет провел на карибском острове Сент-Кристофер в рабстве у Уильяма Киркпатрика, «с которым расстался по взаимному согласию» (257). К несчастью, подобно многим другим вест-индским белым, с которыми приходилось сталкиваться Эквиано, Киркпатрик не был человеком слова. В свои частые приезды в Англию он не раз сговаривался с капитанами ходивших на Сент-Кристофер кораблей, чтобы те схватили Энниса и вернули на Карибы. «Однако, как они ни старались, у них ничего не выходило. Теперь же, узнав, что Эннис находится на борту, он сам явился к нам на Юнион Стейрз [причал на северном берегу Темзы примерно в 3.5 милях вниз по течению от Вестминстерского аббатства], в Светлый Понедельник, 4 апреля, приплыв на двух верейках с шестью людьми, связал и силой увел его с корабля на глазах у всей команды и помощника, который нарочно задержал кока, когда тот, будучи предупрежден, пытался скрыться». Эквиано не без основания подозревал, что Киркпатрик сговорился с капитаном Хьюзом и его помощником, чтобы похитить Энниса. Они не сделали ни малейшей попытки вернуть ему свободу, а капитан даже не согласился выдать Эквиано почти пять фунтов жалованья, не выплаченного Эннису. Эквиано «оказался единственным другом, попытавшимся вернуть ему свободу, потому что на собственном опыте знал, каково ее лишиться». При первой возможности Эквиано выяснил название стоявшего ниже по течению корабля, где удерживали его друга, однако к тому времени он уже ушел.

Не сумев спасти Энниса, Эквиано стал искать юридические пути, чтобы не дать Киркпатрику скрыться из Англии в Шотландию. Добыв судебный приказ хабеас корпус, Эквиано с помощью судебного пристава установил наблюдение за местопребыванием Киркпатрика возле кафедрального собора Святого Павла. Ожидая подобных действий, Киркпатрик выставил дозорного и поместил у себя человека, выдававшего себя за него. Но Эквиано перехитрил Киркпатрика, выбелив лицо, чтобы его нельзя было узнать, и разработав «хорошо спланированную операцию», позволившую приставу арестовать Киркпатрика и на следующее утро доставить к судье. Однако, Киркпатрика из тюрьмы отпустили, поскольку он заявил, что «не содержит лицо [Энниса] в заключении». Потерпев неудачу в попытке освободить своего друга Энниса собственными силами, Эквиано решил искать совета у того, кто за два года до этого спас Джеймса Сомерсета: «обратился к известному филантропу Грэнвиллу Шарпу, эсквайру, который чрезвычайно любезно принял меня и подробно объяснил, как следует поступить в такой ситуации» (259). Возможно, именно тогда они встретились впервые. Позднее Шарп писал своей племяннице Джемайме Шарп, что Эквиано явился к нему по рекомендации генерала Джеймса Эдварда Оглторпа, филантропа и основателя первоначально свободной от рабства колонии Джорджия.[321] Если то была их первая встреча, она определенно стала не последней. Несколько лет спустя Шарп подарил Эквиано экземпляр своей книги, но неизвестно, какой именно, так как от нее сохранился лишь форзац. На этом чистом листе Эквиано выразил свое отношение к Шарпу:

Густава В. книга.

Получена от

Истинно верующего,

Благодетельного человека,

Мистера Грэнвилла Шарпа.

13 апреля 1779 года.

Лондон.

После встречи с Шарпом в 1774 году Эквиано был «исполнен надеждой добиться возвращения свободы несчастному и благодарностью мистеру Шарпу за его доброту» (259). К сожалению, поверенный, нанятый Эквиано от лица Энниса, «оказался мошенником», взяв деньги и ничего не сделав за многие месяцы, в то время как Энниса доставили на Сент-Кристофер. Эквиано «пытался даже поехать за ним в Вест-Индию с огромным риском для самого себя, но из этого ровным счетом ничего не вышло». Из «двух полных отчаяния писем» Энниса и сообщений, полученных позже от «весьма уважаемых семей, проживающих ныне в Лондоне», Эквиано узнал, что «когда беднягу привезли на Сент-Кристофер, его, согласно обычаю, растянули на земле между четырьмя колышками, привязав за руки и за ноги, а затем зверски изрезали и высекли, после чего жестоким образом навесили на шею железо, с которым он был вынужден постоянно ходить». Эннис оставался рабом, «пока милосердная смерть не вырвала его из рук тиранов». Дело Энниса было очень важным, поскольку в свете недавнего решения Мэнсфилда действия Киркпатрика были совершенно незаконны. Согласно отчету, напечатанному в выпуске London Chronicle от 27 апреля 1774 года, предпринимались юридические шаги, «чтобы возбудить процесс против хозяина, а также и против капитана, за насильственный и принудительный вывоз человека за пределы королевства». Но такие меры больше уже не могли помочь Эннису. Несмотря на решение Мэнсфилда, опасность продолжала угрожать черным до тех пор, пока рабство оставалось законным в британских колониях и пока хозяева готовы был рисковать арестом за нелегальный вывоз раба из Англии в Америку.

С конца лета 1772 года сообщать о решении Мэнсфилда и обсуждать его последствия начали и колониальные газеты. В понедельник 21 сентября 1772 года Boston Gazette обратила внимание на вытекающие из решения Мэнсфилда очевидные следствия для любого хозяина, намеревающегося привезти раба в Англию: «22 июня. Наш корреспондент сообщает, что поскольку отныне черные в этой стране [Англии] являются свободными, господа не будут привозить их сюда столь же охотно, как прежде, притом, что в этой стране черных насчитывается уже 14000». Virginia Gazette (Уильямсберг, Виргиния), опубликовавшая 27 августа 1772 года полный отчет о постановлении Мэнсфилда, взятый без указания источника из июньского выпуска Scots Magazine (Эдинбург), сообщала о нескольких случаях, когда рабы сбегали на обетованную землю Англии. В 1773 году даже безграмотным сельским рабам Англия уже была известна как прибежище. 30 сентября 1773 года рабовладелец Джон Остин Финни поместил в Virginia Gazette объявление о двух беглых рабах, «девке по имени ЭМИ, очень черной, около 27 лет от роду», и «парне по имени БАХУС, родившемся в Африке, лет 19, плохо говорящем [по-английски]». Финни добавляет, что «имеет некоторые основания полагать, что они попытаются выбраться из Колонии, а именно в Британию, где, как им представляется, станут свободными (чрезвычайно теперь распространенное среди негров убеждение, влекущее для хозяев различный ущерб и неприятности)». 30 июня 1774 года Гэбриэл Джонс из Огасты, Джорджия, сообщал об еще одном беглом рабе по имени Бахус, который, как предупреждал Джонс, «вероятно попытается выдать себя за вольного по имени Джон Кристиан и попасть на корабль, плывущий в Великобританию, так как знает о недавнем определении по делу Сомерсета».

Некоторые колонисты предполагали, что решение Мэнсфилда может начать применяться и в Америке. Например, 8 января 1774 года лоялист Ричард Уэллс анонимно писал в Pennsylvania Packet: «Я утверждаю, что согласно законам английской конституции и нашим собственным декларациям, в случае, если негр ступает на землю Америки, он становится столь же свободен, как если бы высадился в Англии». Применимость решения Мэнсфилда в американских колониях была под вопросом, поскольку оно было принято в суде общего права, действовавшего на основании не-писанной английской конституции и исторических прецедентов. В отличие от колоний, Англия не имела позитивного (писанного) законодательства, касающегося функционирования института рабства на ее земле, хотя, разумеется, английская конституция допускала принятие таких позитивных законов и применение их как в метрополии, так и в колониях. Блэкстоуново различение «двух видов колоний» объясняло различный правовой статус рабства в колониях и в Англии. На деле, в отсутствие какого-либо позитивного закона в метрополии, каждая колония сама разрабатывала соответствующий позитивный закон:

Но между этими двумя видами колоний существует различие в том, какими законами они руководствуются. Ибо установлено, что если необитаемая земля открыта и заселена английскими подданными, на ней немедленно вступают в силу все английские законы. Поскольку закон распространяется на всех подданных по факту их рождения, то куда бы они ни шли, они несут законы с собой. Разумеется, если в завоеванных или уступленных странах уже имелись собственные законы, король может изменить и переделать их; однако же до тех пор, пока он действительно не изменит их, прежние законы страны сохраняют свою силу, если только они не противны Богу, как в случае языческих стран.

Наши американские плантации в основном принадлежат к последнему виду, поскольку обретены в прошлом столетии либо по праву завоевания и вытеснения местного населения (оставляя сейчас в стороне вопрос о соответствии этого естественному праву), либо на основании договоров. Поэтому общее право Англии, как таковое, не имеет здесь ни места, ни власти; колонии являются не частью родной страны, но отдельными (то есть независимыми) доминионами.[322]

В Северной Америке позиция Блэкстоуна была хорошо известна. Бёрк сообщал в 1775 году: «Я слыхал, что в Америке продано не меньше экземпляров блэкстоуновых “Комментариев”, чем в Англии».[323]

Сторонники и противники рабства в равной степени признавали, что решение Мэнсфилда 1772 года явным образом позволяло рабам делаться в Англии свободными. Напротив, подписанная четырьмя годами позже в Филадельфии Декларация независимости ничего не предлагала почти пятистам тысячам черных Северной Америки, составлявших 20 процентов ее населения. (На пятьсот тысяч чернокожих британской Вест-Индии, составлявших 90 % ее жителей, не распространялись ни решение Мэнсфилда, ни Декларация независимости). Постановление Мэнсфилда привлекло внимание общество к правовому статусу людей африканского происхождения, являвшихся британцами, но не англичанами. Их политический статус стал предметом публичных споров в свете идеологического конфликта во время Американской революции, а их статус человеческих существ обсуждался во время кампании 1790-х, имевшей целью покончить с участием Англии в торговле рабами из Африки.

Лицемерие белых североамериканцев, требовавших свободы для себя, в то же время порабощая других, подчеркивало разницу между правовым статусом афробританцев в метрополии и в колониях и вызывало критику Грэнвилла Шарпа и других по обе стороны Атлантики. В 1775 году Сэмюэл Джонсон задавался саркастическим вопросом: «Как же получается, что самый пронзительный визг о свободе доносится от надсмотрщиков негров?».[324]Позиция белых американцев давала их английским противникам легкую возможность выказать моральное и политическое превосходство. Так, например, в 1776 году Томас Дей, автор чрезвычайно популярных антирабовладельческих стихов и прозы, отмечал в письме своему американскому корреспонденту:

Рабство… это столь чудовищное преступление против человеческого вида, что все практикующие его заслуживают того, чтобы исчезнуть с лица земли…

Если рассуждать последовательно, то придется признать все следствия из собственных принципов; вы и ваши соотечественники стоят перед дилеммой: либо признать права негров, либо отказаться от собственных. Если существуют естественные и универсальные права, так часто поминаемые в декларациях вашего Конгресса [включая Декларацию независимости], то хотел бы я знать, каким образом несчастные африканцы утратили свои права. Древность ли происхождения, или исключительные добродетели, или особые качества английских американцев – что же такое составляет различие и наделяет их правами, от коих полностью отлучено более четверти рода человеческого? Или вам больше нравится аргумент, отброшенный великим Монтескье как наиглупейший и состоящий в том, что они черные, а вы белые; что ваш волос гладок и долог, а их – короток и курчав?[325]

Афробританцы ассоциировали Англию с возможным освобождением, и не удивительно, что в короле Георге III рабы видели возможного спасителя, а не тирана, каким его изображает Декларация независимости. В рамках общего права монарх был законным стражем прав подданных, особенно же тех, кто был не в состоянии отстаивать их самостоятельно. 7 ноября 1775 года королевский губернатор Виргинии Джон Мюррей, 4-й граф Данмор, выпустил прокламацию, обещающую свободу всем рабам и сервентам[326] мятежников, которые присоединятся к Британской армии. Пять тысяч бывших рабов были собраны в Эфиопский полк. Джордж Вашингтон предостерегал полковника Ричарда Генри Ли о «дьявольских уловках» лорда Данмора: «Если этот человек… не будет сокрушен до весны, он станет самым грозным врагом Америки; его сила будет расти, как снежный ком, и даже быстрее, если не удастся найти способ убедить рабов и сервентов в бесплодности его замыслов»[327]. В 1779 году британский генерал Генри Клинтон выпустил в Южной Каролине Филадельфийскую прокламацию, в которой обещал любому рабу, дезертировавшему из вражеской армии, свободу и работу, а также недопущение его продажи или возврата хозяевам. Не удивительно, что большинство черных, чьи голоса мы теперь можем расслышать прямо или через посредство других, выбирали не американскую, а британскую идентичность, пользуясь британским предложением свободы рабам, убегавшим от колонистов-мятежников (но не от хозяев-лоялистов).

Конечно, не все чернокожие писатели восемнадцатого века выбирали британскую идентичность. Как свидетельствует поэма Филлис Уитли «Его превосходительству генералу Вашингтону» (1775), некоторые свободные черные отдавали предпочтение ставшей им теперь доступной афроамериканской идентичности.[328] После революции начало нарастать движение против рабства, называемое «первым освобождением»[329], и особенно активно – в северных штатах. Петиция бывшей рабыни Белинды[330] Массачусетскому законодательному собранию и письмо Бенджамина Баннекера[331] Томасу Джефферсону демонстрируют, какой оптимизм испытывали некоторые афроамериканцы относительно возможности достижения всеобщей свободы и справедливости на принципах, установленных в ходе революции. На каждого Криспа Эттакса[332], разделявшего взгляды мятежников, приходилось много больше черных, выбиравших другую сторону. По окончании войны Британия, а не новые Соединенные Штаты, продолжала служить землей обетованной для нынешних и бывших рабов Британской империи, таких как Эквиано, который провел около пяти лет жизни рабом в Вест-Индии, а также около месяца в Виргинии. И понятно, почему в своих посмертно изданных «Письмах» (1782) Игнатий Санчо никогда не ставит под сомнение справедливость причин, побудивших Британию к поддержанной им войне против американцев, предводительствуемых человеком, которого он глумливо называет «Вашинтаб»[333]. В 1789 году Эквиано обращался к «Англии, где навсегда осталось мое сердце», а в 1793 Дэвид Джордж, родившийся и выросший рабом в Южной Каролине, писал из поселения в Сьерра-Леоне в Африке, что с тех пор, как нашел убежище в британской армии во время Американской революции, почитает Англию «своим домом».[334]

Приезжавшие из Америки в конце Американской революции черные лоялисты присоединялись к тысячам чернокожих, уже живших в Англии. Оценки общей численности черного населения Англии в последней четверти восемнадцатого столетия колеблются между пятью и двадцатью тысячами.[335] Точное число мы никогда не узнаем, потому что систематической фиксации расовой принадлежности тогда не существовало. Крестильные записи детей редко содержали данные о цвете кожи или этническом происхождении, хотя в записях о крещении взрослых они часто указывались. Если бы, например, мы не знали из внешних источников, что Игнатий Санчо и его жена Анна имели африканское происхождение, мы не смогли бы заключить это из записи об их бракосочетании. Не узнали бы мы о расовой принадлежности Санчо и из избирательных бюллетеней, которые он как владелец имущества[336] подавал на двух выборах в парламент от Вестминстера. Еще больше усложняет дело принятая в восемнадцатом веке терминология. Поскольку черный относилось как к цвету кожи и волос, так и к географическому происхождению, черными часто называли и уроженцев Индийского субконтинента, и североамериканских индейцев. Социальный и правовой статус значительного числа тех, кто именовался черными в Англии восемнадцатого века, также был весьма неопределенным. Местных рабочих называли слугами вне зависимости от того, получали они плату или нет, поэтому часто невозможно определить, кто из них являлся рабом. Многие черные находились в некоем промежуточном состоянии между рабством и свободой, не получая «ни кнута, ни жалованья», как выразился один историк.[337]Другой же классифицировал их как «рабов-слуг», подчеркивая их двусмысленный статус.[338]

Многие из чернокожих, оказавшихся в Англии до 1780-х, прибыли туда из Америки как домашние слуги или моряки. В семнадцатом веке черные слуги стали довольно дорогостоящим и бросающимся в глаза признаком благосостояния и имперских связей, экзотическим колониальным товаром, доступным сначала только богачам. Чернокожие мальчики и мужчины пользовались особым спросом в качестве слуг в богатых домах с великосветскими претензиями, особенно в роли дворецких или лакеев, благодаря чему часто близко соприкасались с публикой. На протяжении восемнадцатого веке черные слуги сохраняли свою привлекательность как символы высокого положения: Санчо служил дворецким у герцога Монтегю; Кугоано был слугой Ричарда Косвея, главного художника принца Уэльского. В 1772 году Эдвард Лонг заметил, что черные слуги в Англии служат «более для похвальбы, нежели для какой-либо достойной цели».[339] Но, подобно другим изначально роскошным колониальным товарам, таким как кофе, чай и табак, к концу восемнадцатого века черные слуги стали встречаться и в более скромных домах. Паскаль купил Эквиано в подарок своим кузинам. Гравюры Хогарта показывают, что ко второй трети столетия черные обнаруживались уже во всех слоях общества, включая и бедняков. Но где бы они ни находились, они выделялись цветом кожи. Намного больший спрос на чернокожих слуг, чем на служанок, привел к гендерному дисбалансу в сообществе черных рабов-слуг Англии. Вследствие этого пары из черного мужчины и белой женщины встречались куда чаще, чем обратный вариант. На такие пары обращали внимание, но весьма редко осуждали. Например, нет записей, свидетельствующих, что женитьба Эквиано в 1792 году на англичанке привела к какой-либо дискриминации в отношении него, его жены или их двух дочерей.

По окончания службы в королевском флоте или на торговых кораблях чернокожие моряки получали в Англии расчет наравне со своими белыми товарищами по команде. Эквиано и его собратья, черные писатели Бритн Хэммон, Джеймс Альберт Юкосо Гронниосо и Джон Маррант – самые известные примеры бывших матросов африканского происхождения.[340] Черным морякам из Африки уступали числом черные из британской и португальской Ост-Индии – ласкары[341], обычно попадавшие в Англию на кораблях королевского флота или Ост-Индской компании. В Public Advertiser за 7 января 1786 года объяснялось, что ласкары, многие из которых «не знают ни нашего языка, ни страны», оказывались в конечном счете в Англии, «нанявшись на наши корабли вместо английских моряков, умерших в Ост-Индии». Они также заменяли моряков, покинувших корабли, чтобы попытать удачу в Индии. В том же выпуске Public Advertiser некий «Веритас»[342] одобрял Ост-Индскую компанию за заботу о нанятых ласкарах: «Каждый черный, поступающий на службу в Ост-Индскую компанию, находит пристанище в Степни[343], в специально выделенных для этого жилищах, и получает шиллинг в день на все время пребывания в нашей стране, пока Компания вновь не заберет его на обратный рейс. Это непреложный факт. Те же, кто попадают в Англию на военных кораблях, остаются, к величайшему позору нашего Правительства, безо всяких средств существованию». Однако другой автор отмечал, что каково бы ни было предоставляемое компанией вспомоществование, вид «несчастных ласкаров… коих часто можно встретить побирающимися на наших улицах», свидетельствует о его недостаточности. «Веритас» справедливо указывал на то, что компания была обязана заботиться о своих служащих во время их пребывания в Англии. Со своей стороны, ласкары обязывались вернуться в Индию на первом же судне, на котором потребуются компании. Но, поскольку на практике компания имела дело с частными грузовладельцами, споры о том, кто должен нести ответственность за ласкаров, не были редкостью. И часто на отправлявшихся в Индию кораблях попросту не нуждались в их услугах.[344]

Всего через несколько лет после Американской революции черные как африканского, так и ост-индского происхождения, или имеющие эти корни оказались в столь же отчаянном положении, что и многие белые в пору послевоенного экономического спада. Британия восемнадцатого века не была современной страной социальных гарантий. Национальное правительство не заботилось о поддержке обездоленных или занятости безработных. Пропитание, кров и работа для неимущих, согласно законам о бедных, зависели от местных властей, дополняясь нерегулярными пособиями от частной и организованной благотворительности. Но чтобы воспользоваться помощью, предусмотренной этими законами, необходимо было обладать «местожительством», то есть иметь отношение к приходу, обязанному поддерживать своих бедняков, зачастую путем предоставления им занятости в местном работном доме. Белые и черные, родившиеся за пределами Англии и не проработавшие в каком-либо приходе по крайней мере год, по закону считались лицами без корней, а потому не могущими рассчитывать на помощь местных властей. Поскольку большинство черных лоялистов не утратили во время Американской революции никакой собственности, очень немногие из них могли рассчитывать на компенсацию от Комиссии по американских претензиям[345]. У ласкаров же было еще меньше надежд на закон о вспомоществовании в их трудном положении, очевидном для многих. В Public Advertiser от 16 марта 1785 года некто «Сенеке»[346] был «поражен количеством несчастных, называемых ласкарами, встречаемых замерзающими и голодающими на улицах». Несколькими месяцами позднее, 6 декабря 1785 года, корреспондент Public Advertiser сетовал, что обездоленные ласкары являли собой «упрек всем нам как цивилизованной стране».

В начальный послевоенный период объектами заботы благотворителей, встревоженных положением черных бедняков, были лишь ост-индские ласкары, а филантропическое движение, вылившееся в 1787 году в проект по переселению черных бедняков в Сьерра-Леоне, за год до этого еще только зарождалось. В самом первом обращении, появившемся 5 января 1786 года в Public Advertiser, переселение даже не поминалось, речь шла лишь о продолжении финансируемой частным образом выдачи хлеба в количестве четырех фунтов на человека:

Ввиду того, что ныне по улицам нашим бродит в великом отчаянии множество азиатских черных, привезенных в страну на индийских кораблях и претерпевающих величайшую нужду, не имея крова над головой, одежды, тепла и пропитания, и в самую суровую погоду, а иные из них подлинно погибают на улицах, и какого бы то ни было пропитания этим несчастным созданиям не доставляется; смиренно рекомендуем обществу обратить свое благосклонное внимание на их тяжкую долю и предоставить им посильное вспомоществование.

Один джентльмен, сочувствующий этим обездоленным, положил начало филантропической деятельности, поручив мистеру Брауну, пекарю с Вигмор-стрит у Кавендиш-сквер, выдавать по четырехфунтовому хлебу каждому нуждающемуся черному, который обратится в следующую субботу между двенадцатью и двумя часами пополудни.

Пожертвования на указанные цели принимаются в книжной лавке мистера Фолдера на Бонд-стрит.

Размах и значимость благотворительного проекта стремительно росли. Реакция на первое обращение оказалась столь сильна, что 10 января Public Advertiser объявила об учреждении комитета джентльменов, официально называвшегося «Комитет для вспомоществования черным беднякам и более основательного рассмотрения нужд ласкаров»: «Первоначально» благотворительность «имела своей целью лишь временное вспоможение предметами первой необходимости; однако, поскольку общество стало принимать все большее участие в обездоленных чужеземцах, можно надеяться, что их филантропическое участие распространится много дальше, не только подав им помощь в настоящем, но и обеспечив от лишений в будущем». В комитет вошли состоятельные предприниматели и банкиры – англикане и квакеры – из лондонского Сити, известные своей благотворительной деятельностью. В номере от 16 января только что сформированный комитет объявил о начале сбора пожертвований в четырех пунктах большого Лондона и о том, что в бедственном положении находится «значительное число африканцев и вест-индских черных, а также черных из Ост-Индии». 27 января газета опубликовала список семнадцати членов комитета филантропов под председательством Монтегю Бергойна, а также ста пятидесяти мужчин и женщин – жертвователей. Сумма взносов варьировалась от 5 фунтов, внесенных Бергойном, до 1 шиллинга, полученного от «слуги». К тому дню комитет «уже обнаружил около 250 лиц, могущих стать объектами благотворительности, из коего числа лишь тридцать пять родом из Ост-Индии. Сто человек утверждают, что прибыли на кораблях Его величества после службы во время последней войны. Большую часть прочих составляют те, кто по разным случайным обстоятельствам попали сюда из Америки и Вест-Индии и желали бы служить матросами». Комитет отметил, что распределяемая среди отдельных нуждающихся благотворительная помощь служит и общественному благу, так как с улиц исчезнут попрошайки и потенциальные преступники, «значительно облегчив деятельность полиции нашего государства».

В объявлении, помещенном в Public Advertiser 3 февраля, сфера действия проекта еще больше расширялась: «Ближайшая цель Комитета состоит в облегчении, насколько это сейчас возможно, положения объектов нашей благотворительности, а в будущем мы намерены снабдить их одеждой и обеспечить поселение за пределами страны». К 13 февраля сумма пожертвований достигла 550 фунтов стерлингов, включая 5 фунтов и 5 шиллингов от премьер-министра Уильяма Питта. Число же «объектов благотворительности» выросло до 320, и план теперь предусматривал снабжение их «средствами существования в достаточном размере для поселения в качестве свободных людей в различных местах за границей». К 24 февраля объем пожертвований достиг почти 650 фунтов и комитет прекратил попытки вести учет нуждающихся: «Исследовав сей предмет, Комитет приходит к выводу, что число тех, кто мог бы желать зарабатывать себе на хлеб в климате, больше подходящим их природе, весьма велико. Пребывающие в самой крайней нужде обеспечены теперь на весь текущий год, и у нас имеется намерение положить начало обеспечению их должным образом за границей». К 17 марта, за два дня до того, как Эквиано отплыл из Лондона на Harmony, комитет, возглавлявшийся теперь Бенджамином Джонсоном, собрал больше 800 фунтов, то есть на современные деньги около 70 тысяч фунтов или 140 тысяч долларов.

Когда 18 апреля Public Advertiser известила о завершении сбора средств, комитет уже располагал 890 фунтами, поступившими от сотен жертвователей, многие из которых со временем стали подписчиками «Удивительного повествования» Эквиано. Начиная с 15 марта было потрачено 793 фунта и 10 шиллингов: 69 фунтов на пациентов больницы, 135 фунтов на питание «более 300 лиц», 55 фунтов на одежду, 28 фунтов на разные нужды (на амбулаторных больных, секретаря, объявления и проч.) и 12 фунтов 9 шиллингов 6 пенсов на «шестерых, отправленных за границу». В дополнение к заботе о нуждающихся в Англии комитет приступил к переселению людей за его собственный счет. Среди подписчиков комитета оказались и Грэнвилл Шарп, кумир черной общины, и Уильям Уилберфорс, вскоре возглавивший кампанию в палате общин за запрещение трансатлантической работорговли. Крупнейшее единичное пожертвование – 67 фунтов – поступило от «сообщества людей, именуемых квакерами» через посредство Сэмюэла Хора мл., члена комитета и тоже квакера. Джордж Роуз, один из двух секретарей Казначейства, дал 30 фунтов лично, а также направил правительственные ассигнования в поддерживавшие министерство газеты, включая Public Adertiser. «В разное время и по различным случаям» комитет оказал помощь 460 лицам, но теперь «настало время, когда дальнейшие надежды на улучшение их положения и принятия соответствующих мер следует возложить на мудрость и гуманность правительства».

Необходимость в большей вовлеченности правительства стала очевидной, как только внимание сместилось с проблем ласкаров на положение значительно более многочисленных черных лоялистов из Америки. Это смещение отражал и рост числа жертвователей с военным прошлым, как, например, лорд Корнуоллис. Писавший 19 января 1786 года в Public Adertiser корреспондент Z указывал на долг правительства по отношению к лоялистам и его моральную обязанность помогать им, а также на желательность переселения их за океан, возможно, вместе с другими черными лоялистами, уже переправленными в Бёрчтаун в Новой Шотландии:

Я был счастлив узнать, что ряд человеколюбивых лиц проявил участие в судьбе черных бедняков, отчаянность положения которых на улицах Лондона стала слишком бросаться в глаза. Следует отметить, что если находящиеся среди несчастных страдальцев ласкары и иные ост-индские нищие заслуживают лишь нашего сострадания, то африканские негры воистину взывают к нашей справедливости: они, или большинство из них, послужившие Британии, сражаясь под ее флагом, и покинувшие американских хозяев, положившись на данное британскими губернаторами и военачальниками обещание покровительства, теперь оставлены на погибель от голода и холода на виду у людей, ради которых рисковали жизнями и даже (многие из них) проливали кровь. Хотя Британия и потерпела неудачу в последней кампании, но сохранила в неприкосновенности свою честь. Те, кто ради ее блага покинули свои поместья и оставили свои занятия, не могут попрекнуть ее в неблагодарности к столь верным друзьям. Так неужели эти несчастные скромные ревнители ее прав будут предоставлены мучительной нужде и отчаянию лишь потому, что нету них друзей и они безвестны? О честь, не дай этому свершиться! Мне рассказывали, что в Новой Шотландии существует городок, основанный и населенный неграми, оказавшимися в том же трудном положении, что и чернокожие, ежедневно погибающие на наших улицах. Не долг ли истинного милосердия и общество нашего переправить несчастных в это поселение к их соотечественникам?[347]

Когда Эквиано еще находился в Филадельфии, Новую Шотландию рассматривали как одно из возможных мест для поселения черных бедняков. Другим были Багамские острова. Как только перспектива переселения, которое первыми предложили сами бедняки, стала обретать реальность, они организовались и избрали лидеров для ведения переговоров с комитетом и правительством. Ни одна из участвовавших в обсуждении сторон не воспринимала идею переселения как движение «назад в Африку»: большинство черных лоялистов никогда не бывали в Африке и своим «домом» ощущали Америку. На самом деле, из-за присутствия там работорговцев и высокой смертности Африка первоначально не представлялась привлекательным местом ни потенциальным поселенцам, ни их спонсорам.

Отношение членов комитета и большинства черных бедняков к Африке как нежеланному месту назначения изменилось благодаря коммерческим талантам и энтузиазму Генри Смитмена. В 1770-х он провел четыре года в районе Сьерра-Леоне, изучая термитов («белых муравьев») на средства преуспевающего врача и ученого, квакера доктора Джона Фозергилла и нескольких его друзей-ученых. Результатом исследования стал труд «Некоторые сведения о термитах, обнаруживаемых в Африке и других жарких странах» (1780).[348] В Африке Смитмен с помощью браков породнился с местными правителями – королем Томом и королем Кливлендом, сыном англичанина.[349] Он покинул Африку в убеждении, что поселение в этом месте оказалось бы экономически успешным. В Англии он пытался найти финансовую поддержку для своего плана – учредить колонию в стране, которую изображал обладающей огромным сельскохозяйственным потенциалом. В феврале 1786 года, по-видимому, через посредство Шарпа, Смитмен представил комитету проект многонационального поселения. Хотя Шарп не состоял членом комитета (возможно, не будучи состоятельным деловым человеком, как прочие члены), но с самого начала активно участвовал в его работе, присутствовал на некоторых заседаниях и очевидным образом служил связующим звеном между белой и черной общинами. Шарп заинтересовался предложением Смитмена о долговременном поселении в Африке – отчасти, вероятно, потому что такое поселение позволило бы реализовать собственные управленческие идеи. В ответ на проект Смитмена он написал брошюру под названием «Меморандум о недавнем предложении основать на побережье Африки новое поселение»[350]. В мае комитет одобрил переработанный план Смитмена.

Заручившись поддержкой комитета, Смитмен опубликовал «План поселения близ Сьерра-Леоне» (1786). Он скорректировал свое первоначальное предложение с учетом нужд и особенностей черных бедняков: «И поскольку многие черные и цветные[351] – беженцы из Америки, уволенные со службы Его величества на море или на суше, а также иные достойные объекты британской гуманности, в настоящее время испытывают величайшую нужду, они приглашаются воспользоваться преимуществами предлагаемого плана».[352] Благотворительные мотивы дополнялись желанием покончить с работорговлей и показать, что Африка могла бы служить источником благосостояния, не связанного с вывозом человеческих ресурсов. Будущую самоуправляемую деревню, которую поселенцы назовут Грэнвилл-таун в честь Шарпа, собирались основать на земле, приобретенной у местных африканских вождей, местность же должна была получить наименование Провинция Свободы. Политическое устройство проектируемой самоуправляемой демократической общины Шарп очертил в «Кратком наброске временных правил (до разработки лучших) для намеченного поселения на африканском Перцовом Берегу, близ Сьерра-Леоне» (1786). Черным беднякам так полюбился и план, и сам Смитмен, что после его внезапной смерти 1 июля они выбрали его секретаря и друга Джозефа Ирвина преемником на посту агента по осуществлению проекта переселения, хотя тот не обладал ни африканским, ни управленческим опытом.

Начиная с мая 1786 года комитет, возглавляемый теперь филантропом-англиканином Джонасом Хенвеем, начал тесно сотрудничать с правительством для осуществления плана Смитмена и Шарпа. Действуя через секретарей казначейства и членов палаты общин Джорджа Роуза и Томаса Стила, комитет быстро добился обещания Казначейства выделить до четырнадцати фунтов на человека для перевозки и размещения поселенцев. Ответственность за транспортировку возложили на Военно-морской комитет, состоявший из непостоянного числа комиссионеров под председательством Контролера флота сэра Чарльза Миддлтона. Евангелический англиканин и противник работорговли, Миддлтон был другом Хенвея и членом палаты общин. Леди Миддлтон была среди самых первых жертвователей комитета, так же, как и Элизабет Бувери, тоже евангелическая англиканка, жившая вместе с Миддлтонами. Правительственная поддержка на время пребывания в Англии и транспортировки в Сьерра-Леоне предоставлялась при условии согласия добровольных переселенцев покинуть страну, как только все будет готово к отплытию. Первоначально планировалось отбыть 20 октября 1786 года, с тем чтобы успеть обустроиться до начала сезона дождей, продолжающегося с мая по ноябрь и грозящего высокой смертностью – главным образом, от малярии.

Проявляя заботу о духовном и физическом здоровье поселенцев, правительство одобрило выделение жалованья преподобному Патрику Фрейзеру, рекомендованному Обществом распространения Евангелия, а также доктору Карри[353], двум врачам и двум учителям. Кроме того, правительство согласилось несколько месяцев финансировать поставки всего необходимого для поселения, пока жизнь там не наладится, а также обеспечивать военную защиту. Для управления переселением черных бедняков от момента, когда они покинут Англию, и до основания самоуправляемого поселка в Сьерра-Леоне, комитет и правительство предусмотрели три должности: флотского начальника, агента, или управляющего поселением, и комиссара от правительства. Назначение на первый пост требовало согласования с Адмиралтейством, предоставлявшим военный корабль и офицеров для экипажа. Джозеф Ирвин, выбранный самими поселенцами, уже занимал второй пост. Третий же, совмещавший обязанности казначея и флотского стюарда, предполагал надзор за приобретением и распределением провианта и снаряжения, включая оружие и боеприпасы. Но намного более важная роль комиссара состояла в доставлении местным африканским правителям подарков от британского правительства в обмен на землю. По сути дела, в проекте переселения комиссар представлял государство. Когда в августе 1786 года Эквиано вернулся в Лондон, проект переселения в Сьерра-Леоне уже шел полным ходом по согласованному плану.

Комитет предложил Эквиано пост комиссара, «сочтя… способным взять на себя управление частью предприятия», а в автобиографии он пишет, что «имел честь быть знакомым» с некоторыми из членов комитета, пригласившими его, как только узнали о возвращении в Лондон. Его, без сомнения, знал Грэнвилл Шарп, хотя и не состоявший в комитете. Среди прочих, кому он мог быть известен, были евангелический англиканин и член палаты общин Генри Торнтон, а также управляющий Банком Англии Джордж Питерс, занявший в июле председательский пост в комитете. Оба подписались в 1789 году на первое издание «Удивительного повествования» Эквиано. Мог его знать и Сэмюэл Хор, сменивший Питерса на посту председателя. 14 июля 1787 года Эквиано писал о нем в Public Advertiser как о том, «кто прежде называл себя другом мистера Васы» (328).

Комитет мог остановиться на кандидатуре Эквиано также благодаря его связям с квакерским сообществом и общепризнанной роли представителя лондонских чернокожих. Квакеры давно вызывали жгучий интерес у Эквиано. Квакером был его самый добрый хозяин, Роберт Кинг, они были единственными честными белыми торговцами в Северной Америке. Из любопытства он посещал квакерские богослужения, а однажды и церемонию бракосочетания. Оказавшись в 1785 году в Филадельфии, он побывал в созданной Энтони Бенезетом школе: «Я был счастлив увидеть давно любимый город, и удовольствие еще умножилось встречей с благочестивыми квакерами, кои немало моих угнетенных африканских собратьев освободили из оков рабства, а для многих ослабили их тяжесть. Сердце мое возрадовалось, когда один из этих добродетельных людей взялся показать бесплатную школу, устроенную ими для чернокожих всех званий, где умы их воспитываются и направляются к истине, благодаря чему они становятся полезными членами общества (318).

В октябре 1785 года, уже вернувшись в Лондон, Эквиано «вместе с еще несколькими африканцами преподнес благодарственный адрес джентльменам, называющим себя Друзьями или квакерами, в Уайтхарт-корт[354] на Ломбард-стрит:

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ,

Прочитав вашу книгу «Предупреждение Великобритании и ее колониям»[355], посвященную бедственному положению порабощенных негров, мы, представляющие несчастных, угнетенных, нуждающихся и обездоленных негров, желаем поднести вам сей благодарственный адрес с выражением искренней любви и сердечной признательности и с глубоким осознанием значения ваших благодеяний, неустанных трудов и великодушного посредничества во имя того, чтобы уничтожено было ярмо рабства и даровано хотя бы немного утешения и отрады тысячам и десяткам тысяч негров, подвергающихся чудовищным мучениям и страдающих от непосильной работы.

Джентльмены, если бы позволено было наконец развернуться в полную силу вашей упорной деятельности, дабы с Божьей помощью облегчить лежащее на угнетенных тяжкое бремя, нет сомнения, что в равной мере и по Божьему соизволению послужила бы она и ко спасению душ многих угнетателей; и коли так, мы верим, что Господь, пристально следящий за своими созданиями, вознаграждающий всякий достойный поступок и отвечающий на молитвы угнетенных, пошлет вам и вашим друзьям и близким благословения, кои мы не в силах выразить или постичь, но коих мы как часть порабощенного, притесняемого и терзаемого народа искренне желаем и за кои возносим молитвы.[356]

Квакеры обещали «продолжить свои труды на благо угнетенных африканцев» (319).

Как бы ни был он хорошо знаком с некоторыми членами комитета, первоначально Эквиано испытывал сомнения относительно благоразумности своего участия в проекте: «Я выдвинул ряд возражений, в частности, обрисовал ожидаемые со стороны работорговцев препятствия, поскольку мне определенно придется выступить против торговли людьми с применением всей предоставленной мне власти». Однако вскоре он изменил мнение: «джентльмены из комитета переубедили меня и склонили к согласию, рекомендовав достопочтенным заседателям Адмиралтейства Его Величества как подходящего человека на роль правительственного комиссара в намеченной экспедиции. В ноябре 1786 года состоялось мое назначение на должность, дававшую достаточные полномочия для действия от имени правительства при осуществлении данной комиссии, в чем я получил соответствующий мандат» (321). По-видимому, Эквиано нетрудно было получить одобрение комиссионеров, поскольку он был лично знаком с сэром Чарльзом Миддлтоном, главой Военно-морского комитета. Одним из ближайших друзей Миддлтона был духовный наставник Эквиано – преподобный Джеймс Рэмси, когда-то служивший под его началом в Королевском флоте, а незадолго до описываемых событий выступавший в печати против работорговли и вест-индского рабства. С чудовищными условиями существования на невольничьих кораблях Рэмси познакомился во время флотской службы. На протяжении восемнадцати лет служения священником на острове Сент-Кристофер, где он и познакомился с Эквиано, он пытался улучшать условия содержания рабов. Его усилия вызвали сопротивление и противодействие со стороны местных плантаторов, и в 1781 году ему пришлось вернуться в Англию[357], где Миддлтон сделал его викарием Тестона и ректором[358] Неттлстеда в графстве Кент. Вероятно, Эквиано впервые встретил Рэмси в одно из посещений Сент-Кристофера еще в бытность рабом. В письме в Public Advertiser от 5 февраля 1788 года Эквиано отмечал, что «хорошо знал его и здесь [в Лондоне], и в Вест-Индии много лет тому назад» (333).[359]

Эквиано был единственным человеком африканского происхождения, официально участвовавшим в проекте переселения черных бедняков в Сьерра-Леоне. Для предложенного поста он обладал очевидной квалификацией, поскольку получил богатый опыт на Королевском флоте и вне его, выполняя обязанности стюарда, а также занимая другие ответственные должности. Именно первоначальное опасение Эквиано – озабоченность близостью планируемого поселения к рабовладельческим факториям – могло стать одной из причин, почему комитет пригласил его участвовать в проекте. Возможно, его роль состояла в том, чтобы, будучи черным, рассеять сомнения поселенцев в мотивах плана эмиграции, задуманного и осуществляемого белыми. А кроме того, предполагалось, что чернокожий эмиссар британского правительства встретит у африканских правителей более теплый прием, чем европеец.

Карл Фредерик фон Бреда. Джеймс Рэмси.

National Portrait Gallery, London

Рэмси, англиканский священник-аболиционист, служил в Королевском флоте, в 1780-х начал борьбу в прессе против дурного обращения с рабами в Вест-Индии. Находясь в дружеских отношениях с Эквиано с 1760-х годов, Рэмси подписался на два экземпляра «Удивительного повествования».

Как отметил его друг Кугоано, у черных бедняков имелись основания с подозрением относиться к мотивам правительства: «Ибо нелегко постичь, зачем правительство ни с того ни с сего устраивает свободную колонию для одних людей и в то же самое время содержит форты и гарнизоны, чтобы пленять, продавать и порабощать других.[360] Сторонники проекта были вынуждены реагировать на высказанное недоумение. 1 января 1787 года комментатор в Public Advertiser успокаивал:

Те, кто упорно стремятся заронить в умах этих несчастных людей подозрение, будто в затеянном поселении на побережье Сьерра-Леоне их ждет рабство, должны быть врагами и общественного спокойствия, и его блюстителей, а также и самих черных. Никакое правительство и помыслить не могло, чтобы обмануть общественное доверие в отношении этих людей, какими бы ни были они убогими и безответными: доверие гарантируется нацией, и не потому, что лица, им облеченные, столь значительны и влиятельны, но потому, что нарушение доверия явилось бы бесчестьем самой нации и прецедент мог бы иметь весьма вредные последствия для Государства… Поэтому черные могут отплывать в полной уверенности: свобода их, на которую никто и не думает покушаться, будет охраняться правительством; и коли не чужды они здравого смысла, то скоро осознают, насколько предпочтительнее для них отправиться в страну, где обретут они предназначенную для их поддержки землю и все необходимые сельскохозяйственные орудия, предоставленные щедростью нации, нежели оставаться в бедности и нужде, являя на наших улицах картину бесприютности и отчаяния; постоянно испытывая соблазн совершения тяжких преступлений, за кои могут подвергнуться повешению или высылке в Африку, где их бросят беззащитными на побережье на погибель от голода или от рук диких соплеменников или где они будут ими захвачены и проданы в рабство: так что в конце концов, вследствие необоснованного страха перед воображаемым рабством могут угодить в настоящее.

Опасения, которые черные бедняки с самого начала испытывали относительно истинных целей проекта, быстро множились в последние месяцы 1786 года на фоне широко обсуждавшихся в

печати новостей об отправке осужденных преступников в залив Ботани в Австралии. Американская революция исключила тринадцать колоний из числа мест для ссылки осужденных, заставив британское правительство искать новые способы избавления от нежелательных общественных элементов. Прежде, чем выбор для устройства колонии преступников пал на Австралию, рассматривался также и западный берег Африки, куда некоторых осужденных высылали уже в 1770-х и 1780-х годах. Понятно, почему многие черные бедняки опасались, что станут скорее ссыльными, нежели эмигрантами. В последние месяцы 1786 года из-за этих подозрений и опасений стремительно нарастал разрыв между числом тех, кто принял правительственную «щедрость» и кто согласился подняться на борт транспортных судов Atlantic, Belisarius и Vernon. В январе 1787 года Atlantic и Belisarius перешли из Портсмута в Спитхед, a Vernon присоединился к ним 8 февраля.

К октябрю 1786 года, когда Эквиано оказался вовлеченным в проект, на кораблях находилось еще так мало людей, что дату отплытия пришлось перенести, а излишек припасов продать. Получив в январе 1787 года указание от членов Военно-морской комиссии «распорядиться этими излишками или использовать их наилучшим образом по вашему усмотрению для пользы правительства, ведя добросовестный учет и представляя нам рапорты обо всем, что предпринимается в связи с этим», Эквиано обнаружил, что Ирвин нечист на руку. «Во время деятельности на службе у правительства, – писал он позднее, – я столкнулся с вопиющими злоупотреблениями и пытался бороться с ними, но безуспешно. Приведу в пример лишь один случай из множества подобных. Правительство распорядилось обеспечить всем необходимым (включая так называемые слопсы) 750 человек, однако, поскольку удалось набрать только 426 пассажиров[361], мне было приказано доставить излишние слопсы и прочие вещи на королевский склад в Портсмуте. Когда же я потребовал у агента выдать их мне для этой цели, оказалось, что они никогда не приобретались, хотя и оплачены правительством» (323). Однако куда хуже, по его словам, было то, как Ирвин обращался с бедняками: «Но и это еще не все, не только правительство становилось жертвой растратчиков, черные бедняки страдали от них неизмеримо больше. Помещения для их обитания находились в отвратительном состоянии, во многих не хватало спальных мест, недоставало одежды и иных принадлежностей» (324).

Эквиано очень серьезно отнесся к назначению представителем правительства – возможно, чересчур серьезно. Он возражал против закупки Ирвином по просьбе переселенцев «чая, сахара и прочих предметов первой необходимости для женщин и детей», а также против того, что на борт были взяты «несколько пассажиров вопреки полученным мною инструкциям», хотя это, скорее всего, были белые ремесленники, чьи навыки могли пригодиться переселенцам.[362] Не удовлетворившись ответом Ирвина на собственные претензии и на жалобы поселенцев, Эквиано «в феврале 1787 года обратился за содействием к Томасу Боулдену Томпсону, коммандеру Nautilus, 16-пушечного шлюпа, месяцем ранее выделенного Королевским флотом для сопровождения поселенцев в Африку. Эквиано «даже привлек капитана свидетелем обмана и злоупотреблений» и «сообщил заседателям Военно-морского комитета о действиях агента», а также уведомил председателя комитета Сэмюэла Хора (325). Однако жалобы привели лишь к его собственной отставке 24 марта.

Одним из поводов к увольнению Эквиано послужило письмо Томпсона в Военно-морской комитет от 21 марта 1787 года с жалобой на «поведение мистера Густава Васы, который с самого начала своей деятельности на посту комиссара проявлял несговорчивость и неприязнь, прибегая ко всем средствам, чтобы сеять смуту среди чернокожих, и я убежден, что если не принять определенные меры, дабы унять его мятежный дух, это губительно отразится на мире в поселении и подвергнет опасности тех, кому доверено управление им». В том же письме Томпсон выражал недовольство и действиями Ирвина.[363] Похожие обвинения в отношении Эквиано появились в Morning Herald от 29 декабря 1786 года. О вредном для дела поведении «мистера Васы и еще двух или трех беспокойных лиц» неодобрительно отозвался и Шарп в письме брату от 23 июня 1787 года.[364]

Эквиано и Ирвин оба допускали ошибки. Пересечение сфер административной ответственности, вероятно, сделало конфликт неизбежным.[365] Недостаток их организаторских способностей наложился на очевидное столкновение амбиций, однажды между ними даже разгорелось мелочное состязание, кто получит больше полотна для своей палатки. Следовало бы указать им обоим на необходимость более расторопно исполнять свои обязанности. Эквиано допустил ряд серьезных промахов: неаккуратно вел списки переселенцев, отсылал их не в те департаменты и не успел погрузить вооружение и боеприпасы на одно из судов до перехода из Темзы в Спитхед. Этих ошибок, по-видимому, хватило для отставки, неизбежность которой назрела, когда его неспособность сработаться с Ирвином стала очевидной для всех. Историк проекта переселения черных бедняков разумно предполагает, что причина, по которой в отставку отправили Эквиано, а не Ирвина, который тоже допускал ошибки, состояла в том, что комиссара назначили лорд Миддлтон и члены Военно-морского комитета, в то время как управляющего выбрали сами переселенцы.[366] Но Эквиано не принял отставку смиренно.

Вопреки мнению некоторых историков, не так много имеется свидетельств в поддержку точки зрения, согласно которой увольнение Эквиано было связан с его расой.[367] Сперва Эквиано в письме в Public Advertiser от 18 июня 1788 года винил в своей отставке Ирвина, доктора Карри, преподобного Фрейзера и Хора. Позднее он предположил, что Хор и Ирвин действовали сообща, чтобы ввести правительство в заблуждение и устранить Эквиано: «Но вскоре моей отставки… добился приятель [Ирвина], банкир из Сити, вероятно, его торговый партнер» (342). В письме к Кугоано от 24 марта 1787 года, напечатанном в Public Advertiser 4 апреля, Эквиано звучит так же раздраженно, как Густав Васа, писавший почти десятью годами ранее в Morning Post: «Я уверен, – пишет он, – что Ирвин и пастор Фрейзер большие негодяи, равно как и доктор Карри. Меня чрезвычайно огорчает поведение тех, кто именует себя джентльменами. С черными они обходятся (или обращаются) ничуть не лучше, чем в Вест-Индии». До сих пор, по его словам, он безвинно страдал молча: «Поверьте, ради блага поселения я сносил всевозможные обиды, не обращая на них ни малейшего внимания и никогда не отвечая тем же». Теперь же он заговорил, потому что узнал от Миддлтона, что «Ирвин и Фрейзер написали в Комитет и Казначейство, будто с белыми людьми я веду себя высокомерно, а с черными – любезно, и подбиваю их к возмущениям, что не соответствует действительности, ибо я самый большой миротворец, какой только может быть». Они лгали о нем лишь потому, что он сообщил об «их мошенничествах» капитану Томпсону, и он был оправдан тем, что Томпсон, увидев, «какие несправедливости творились в отношении меня и людей… велел все переделать в соответствии с предписанием». Эквиано «не знал, чем закончится это предприятие» и предпочел бы «никогда не быть к нему причастным». Возможно, «Господь когда-нибудь распорядится мною с большей пользой», заключает он, подписываясь «Комиссар по делам черных бедняков» в тот самый день, когда был лишен этой должности.

Эквиано не пришлось в одиночестве защищать себя перед публикой. 6 апреля 1787 года Public Advertiser напечатала письмо анонимного корреспондента:

Нам стало известно, что слуги Его величества лишили Васу должности комиссара. Он прибыл из Плимута, чтобы подать жалобу, и теперь отбыл снова, чтобы забрать свои вещи. В петициях [письменных обращениях и/ или заявлениях о факте] от всех этих чернокожих, которые они слали из Плимута, представляется, что это истерпевшиеся, измученные и отчаявшиеся африканцы, под различными предлогами и всевозможными посулами выманенные из Лондона и пленниками привезенные в Плимут, где наперед им не явлено ничего, кроме рабства, куда бы ни отправили их – в Африку или Вест-Индию – под командованием лиц, коим препоручены; и что столь многие из них служили под началом лорда Дэнмора и других офицеров в Америке в британской армии, а также и на кораблях британского флота в Вест-Индии; и что само предприятие по переселению их в Африку согласно плану мистера Смитмена осуществляется вовсе не в их интересах, но что мистер Ирвин замыслил все преимущества плана присвоить одному себе; и что они страшатся, что истинный план состоит вовсе не в переселении их в Африку, сулящем счастливое будущее им или какую-либо пользу в будущем для Великобритании. И они, по их словам, не в силах постичь, зачем бы правительству основывать для них свободную колонию, в то время как оно содержит форты и фактории, дабы чинить зло и заманивать и вывозить других людей того же цвета кожи и из той же земли в рабство и неволю. Они опасаются, что им суждено испить горькой воды, и заключают, что для них было бы благоразумнее и безопаснее внять предостережению Писания: «Течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода?».[368] И что отсылают их, говорят они, лишь затем, чтобы избавиться любым способом и чтобы они никак не смогли вернуться. И в этих зловещих обстоятельствах они видят себя посреди невзгод и опасностей; и что являет собой наиболее грозное предзнаменование для их судьбы, это что приставленные к ним белые не выказывают никакой человечности или доброжелательности, но сговорились обращаться с ними несправедливо вплоть до того времени, как покинут они английские берега. И что если б они только могли, то лучше бы вплавь пустились к берегу, дабы сохранить жизни свои и вольности в Британии, нежели подвергаться опасностям в море и в поселении в Сьерра-Леоне с такими врагами своего благополучия и под их же водительством.

Хотя письмо опубликовано без указания авторства, его содержание, интонация, манера и стиль позволяют предполагать, что оно принадлежит Кугоано.[369]

После пяти месяцев проволочек, явившихся следствием сопротивления переселенцев, а также скоропостижной смерти некоторых из организаторов, административной неразберихи и плохой погоды, небольшой флот из трех кораблей в сопровождении Nautilus наконец отчалил 9 апреля 1787 года и через месяц достиг Сьерра-Леоне как раз к началу гибельного сезона дождей. Поскольку Провинция Свободы задумывалась как самоуправляемое свободное поселение, а не британская колония, участие «Комитета для вспомоществования черным беднякам» и Казначейства заканчивалось отправкой кораблей. Правительство истратило на проект более пятнадцати тысяч фунтов, не считая «подъемных», которые получили по крайней мере 979 человек.[370] Позднее Эквиано рассматривал проект как «экспедицию… которая, хотя и закончилась неудачно, но зиждилась на человеколюбии и добрых помыслах, и в ее неудаче следует винить не правительство, предпринявшее со своей стороны все необходимое, а проявившееся при ее осуществлении очевидно дурное управление, что и не позволило достичь успеха» (326). Из примерно четырехсот мужчин, женщин и детей, отплывших из Англии, включая десятки белых и около пятидесяти ласкаров, пятнадцать человек погибли от лихорадки во время плавания. К 24 июля умерли уже 52 переселенца и еще 50 числились больными. Особенно смертоносной новая обстановка оказалась для ласкаров, большинство которых погибло еще до конца года. Выжившие разбежались в декабре 1789 года, когда местный африканский правитель, король Джимми[371], разрушил Грэнвилл-таун, по ошибке отомстив переселенцам за похищение нескольких его людей американским работорговцем. Мрачные предсказания Кугоано сбылись.

Ряд исследователей утверждает, что проект переселения являлся по существу этнической чисткой в версии восемнадцатого века, мотивированной расизмом и имеющей целью всего лишь избавить Лондон от нежелательных черных.[372] Другие более основательно отмечают, что, хотя в тогдашних дискуссиях встречались отдельные высказывания расистской природы, подавляющее число свидетельств доказывает, что комитет и правительство руководствовались искренним желанием помочь нуждающимся, в особенности же тем, кто служил их стране во время проигранной войны. Объектами благотворительности комитета стали лишь очень немногие из черного населения Англии, и они добровольно участвовали в проекте, в определении целей которого сами играли существенную роль[373] Этнический состав переселенцев, в конце концов достигших Сьерра-Леоне в апреле 1787 года, значительную долю которых составляли белые, опровергает любые утверждения о том, что сторонники переселения стремились к разделению рас.

Когда флот уже находился в пути, в Public Advertiser продолжались споры вокруг отставки Эквиано. И апреля корреспондент Икс значительно понизил уровень дискуссии, демонизируя Эквиано и демонстрируя заботу о поселенцах:

Публика наверняка откажется верить в неправдоподобные сказочки о черных, особенно когда из них так явственно торчит раздвоенное копыто автора этих сообщений. То, что одно из лиц, занимавшихся отправкой этих несчастных, отставлено, чистая правда, и его неподобающее поведение подавало слишком много поводов для увольнения от должности. Черные никогда не отказывались отправиться в плавание, но корабли простаивали в Плимуте из-за повреждения, которое один из них получил при порыве ветра. Короче говоря, если экспедицию ожидает неудача, это произойдет лишь вследствие чрезмерной деликатности комитета, который, во избежание даже самого отдаленного намека на принуждение, не поставил над черными вообще никакого правления кроме того, кое они сами себе избрали. И для этих плохо осведомленных людей такая щепетильность может иметь фатальные последствия.

Через три дня другой корреспондент еще сильнее снизил планку, усмотрев корень проблемы в цвете кожи Эквиано:

Отправка черных в Сьерра-Леоне нисколько не была задержана отставкой В. – черного, назначенного надзирать за черными.

Утверждения этого человека, будто с черными обращались так же дурно, как с вест-индскими неграми, и что его отправили в отставку, чтобы освободить место для того, кто станет тиранить этих несчастных людей, демонстрирует его способность выдвигать лживые обвинения столь же черные, как его смоляное лицо. Истинная причина увольнения состоит в высшей степени ненадлежащем поведении, не только сделавшем его нежелательной особой для офицеров и команды, но сходным образом обратившем на него недовольство тех, над кем он был поставлен…

Раздвоенное копыто, как проницательно заметил корреспондент Икс в номере за среду, явственно различимо в невероятных россказнях, распространяемых относительно вышесказанной отставки…

…Хватит с нас этих столь рьяно распространяемых черных наветов; если же они продолжатся, представляется более, чем вероятным, что большинство темных делишек этого черного выплывет на свет.

Несмотря на нападки в прессе, Эквиано много месяцев хранил публичное молчание. Однако равнодушно смиряться с отставкой он не собирался. 13 мая он «покорно» представил «Достопочтенным лордам-заседателям Казначейства Его Величества» «Меморандум и прошение Густава Васы, черного, бывшего Комиссара по отправке в Африку черных бедняков», где оправдывал свои действия и просил возмещения жалованья и расходов. Себя он рисовал беззащитной жертвой могущественных врагов: «В результате противостояния с другими участниками экспедиции, которые своими действиями склоняли дело к тому, чтобы расстроить человеколюбивые замыслы Ваших Светлостей и ввергнуть правительство в значительные дополнительные расходы, он нажил себе ряд врагов, и у него слишком мало причин сомневаться в том, что именно их лживые доклады явились поводом к его отставке. Лишенному поддержки друзей и возможности прибегнуть для защиты к преимуществам образованности, присущей свободнорожденным, ему лишь на то остается уповать, что восстановление истины воспоследует единственно из справедливости его притязаний» (328).[374]

В июле 1787 года, прежде, чем успел прийти ответ от Казначейства, Эквиано вновь пришлось защищаться публично. 2 и 3 июля газета London Chronicle и Morning Chronicle опубликовала «Выдержку из письма джентльмена [преподобного Патрика Фрейзера] с борта корабля Atlantic, из Санта-Круса, Тенерифе»:

Пользуюсь возможностью, дабы уведомить вас, что мы прибыли сюда в прошлую субботу после благополучного 13-дневного перехода из Плимута. Имею удовольствие сообщить, что все мы пребываем в добром здравии и что черные бедняки находятся во много лучшем состоянии, чем при отплытии из Англии. Отставка Васы и отчисление [Уильяма] Грина и [Льюиса] Роуза [двое черных переселенцев] произвели самое благотворное действие. Вместо всеобщего взаимонепонимания, от которого мы через них страдали, ныне мы наслаждаемся всеми прелестями спокойствия, благожелательности и почти ничем не колеблемой гармонии. Никто более не поминает ненавистное различие в цвете кожи, и все сообща трудятся ради общего блага. Люди теперь регулярно посещают воскресные богослужения и молебны в будние дни; и не пропускают их намеренно, как прежде, лишь по той единственной причине, что я белый… Короче говоря, сэр, наши дела так разительно изменились к лучшему, что я тешу себя приятной надеждой, что мы сможем и впредь преуспевать и наслаждаться благословением Провидения в намеченном поселении.

Возможно, именно выдвинутые Фрейзером обвинения в черном расизме подтолкнули Эквиано к ответу в номере Public Advertiser от 14 июля на эти «клеветнические высказывания, предвзятые по отношению к личности Васы». К прежним оправданиям своих действий и сетованиям на то, что стал жертвой введения в заблуждение, Эквиано добавляет: «То же самое представление [о поведении Ирвина] мистер Васа сделал мистеру Хору, что побудило последнего, прежде выставлявшего себя другом Васы, обратиться к секретарю Казначейства и добиваться его отставки. Указанный джентльмен уполномочил агента принять на борт множество пассажиров вопреки имевшимся у комиссара инструкциям» (328). Замечания Фрейзера интересны, в том числе, и тем, что предвосхищают более прямые упреки, высказанные годом позже в частном порядке Рэмси, другом Эквиано.

Спор, по словам Рэмси, шел о власти: «Те, кому поручили управлять экспедицией, так боялись его влияния на соотечественников, что замыслили добиваться распоряжения об отсылке его на берег»[375].

Буквально и фигурально последнее слово в споре о роли Эквиано в проекте переселения в Сьерра-Леоне осталось за ним. С июля 1787 года и до публикации спустя почти два года «Удивительного повествования», где воспроизведено письмо в Казначейство, в печати не появлялось больше никаких доводов и контрдоводов. Он ликовал, когда Казначейство даже без разбора дела выплатило все испрашиваемые им пятьдесят фунтов стерлингов: «Без сомнения, сумма немыслимая для свободного негра в западных колониях!!!» (329). Он, должно быть, не знал, что 26 апреля 1787 года, еще до того, как он представил свой «меморандум и прошение», члены Военно-морского комитета выделили для него шестьдесят фунтов.[376] А присутствие среди множества его подписчиков таких персон, как сэр Чарльз и леди Миддлтон, Джордж Питерс, Джордж Роуз и Томас Стил, ясно показывало читателям, что по крайней мере в глазах некоторых влиятельных членов комитета и правительства, участвовавших в проекте переселения черных бедняков, он был вполне оправдан.

Глава одиннадцатая

Восставая против работорговли

В следующие два года между выходом из проекта переселения в Сьерра-Леоне и публикацией автобиографии «жизнь [его] текла размеренно», а «свои занятия и внимание» он посвящал «помощи бедствующим соплеменникам» (329). Он легко сменил важное место в проекте на столь же видную роль в движении за запрещение работорговли. Многими сторонниками проекта переселения двигало желание доказать, что труд свободных африканцев мог быть экономически более выгодным, чем труд рабов. Хотя и во второй попытке получить назначение в Африку Эквиано потерпел неудачу, сам он считал себя свободным от обвинений, к тому же он обзавелся множеством связей, которые будут служить ему всю оставшуюся жизнь. В идее аболиционизма Эквиано обрел наконец миссию, которая позволит ему преуспеть, творя добро.

Когда в конце 1780-х он приобщился к идеалам аболиционизма, это явилось его светским обращением, по важности сравнимым с обращением духовным, которое он пережил 6 октября 1774 года. Религиозное возрождение постигло его внезапно, но в противника работорговли и рабства Эквиано, как и многие другие британцы, превращался очень постепенно. Он не рассказывает, когда именно свершился его переход от приятия рабства и работорговли к их осуждению. Он лично испытал рабство и наблюдал его в Африке, Вест-Индии, на Королевском флоте, в Англии, Северной Америке и Средиземноморье. В конце концов он стал неплохим экспертом по рабовладению, обнаружив, что некоторые его разновидности, как в Вест-Индии и на Глубоком юге[377] Америки, хуже прочих. Он также пришел к пониманию, что до тех пор, пока где-либо существует рабство, свободный чернокожий не может ощущать себя в полной безопасности. Мало того, он убедился, что от порабощения не застрахован никто. Во время Семилетней войны их корабль участвовал в обмене пленными: «Среди доставленных из Байонны были два джентльмена, побывавших в Вест-Индии, где продавали рабов. Они рассказывали, что как-то раз подделали купчую и продали двух белых португальцев вместе с прочими рабами» (140). В Италии и Турции он встречал белых, с которыми обращались, как с рабами. И хотя до 1780-х годов Эквиано время от времени высказывался за улучшение условий трансатлантической работорговли и содержания рабов, но никогда не призывал ни к ее отмене, ни к их освобождению.

На отношение Эквиано к рабству несомненно повлияло знакомство с Грэнвиллом Шарпом, общение с которым длилось долгие годы. В 1774 году он обращался к нему за помощью, пытаясь спасти Джона Энниса от незаконного возвращения в Вест-Индию, но тот случай еще воспринимался им как единичное явление. Рабство было несправедливостью для Энниса, однако Эквиано не видел в нем всеобщей несправедливости. В 1776 он более, чем охотно, принял участие в эксперименте Ирвинга с плантацией, полностью зависящей от рабского труда, и даже гордился тем, как разумно отбирал рабов и как милосердно с ними обращался. Место управляющего он оставил вовсе не оттого, что испытывал сомнения в допустимости рабства или работорговли, а из-за неприятия образа жизни, который вели свободные служащие плантации. И даже испрашивая в 1774 году у епископа Лондона миссионерское назначение в Африку, среди своих мотивов он не называет борьбу против рабства.

Первый случай, когда Эквиано выразил неприятие работорговли, остался в «Удивительном повествовании» без упоминания. 19 марта 1783 года Шарп записал в дневнике, что «Густав Васа, негр, обратился ко мне по поводу 130 негров, живыми выброшенных в море».[378] Вероятно, Эквиано принес Шарпу номер Morning Chronicle, and London Advertiser от 18 марта с сообщением о недавнем судебном слушании по одному из самых громких злодеяний в истории работорговли.[379] Невольничий корабль Zong отплыл 18 августа 1781 года из Кейп-Коста (современная Гана) под командованием Люка Коллингвуда с экипажем из 17 человек, взяв курс на Ямайку и имея на борту 442 африканских раба. Судно было перегружено, экипаж недостаточен, а капитан неопытен. Для Коллингвуда это был первый в жизни рейс в качестве капитана, прежде же он служил врачом на невольничьем корабле Williams, владельцы которого в марте того года выкупили голландский Zong (прежде называвшийся Zorg – голл. забота) у английского капера, захватившего его у берегов Африки месяцем ранее (шла Четвертая Англо-голландская война). На судне уже тогда находились 244 раба, а за время стоянки к ним добавилось еще около двухсот. Команду Зонга сформировали, забрав часть матросов с Williams и наняв в Кейп-Косте, однако в итоге на члена экипажа приходилось 23 раба (обычно 9-10), а на регистровую тонну судна – 4.3 раба (обычно около 1.6, но и при этом рабы находились в чудовищной тесноте). В море Коллингвуд из-за болезни передал командование старшему помощнику Джеймсу Келсаллу, также перешедшему с Williams, однако 14 ноября отстранил его от командования из-за размолвки. По некоторым данным, судном в дальнейшем командовал пассажир Роберт Стаббс, за 30 лет до этого служивший капитаном невольничьего судна.

Из-за неопытности офицеров и недостатка рабочих рук плавание до Вест-Индии заняло на 3 недели больше обычного, и к середине ноября, когда судно сделало последнюю остановку на Сент-Киттсе для пополнения запасов воды, погибли уже 7 членов экипажа и более 60 африканцев, а многие из оставшихся болели (половина из них находилась в стесненных условиях корабля с февраля). До Ямайки оставалось две недели ходу, и, хотя бочки с водой текли, ее должно было хватить. Однако, завидев 27 ноября Ямайку, они приняли ее за французскую Эспаньолу, которую к тому времени уже прошли. Ошибку поняли только через два дня. На возвращение против ветра и течения, при мизерном экипаже, требовалось несколько недель, а вода была уже на исходе. 29 ноября Коллингвуд объявил, что если африканцы умрут от «естественных» причин, судовладельцам (и ему самому) придется принять все убытки на себя, но если бы их пришлось выкинуть за борт ради спасения команды и остальной части «груза», страховая компания была бы обязана покрыть ущерб. Коллингвуду тем проще было выдвинуть такое предложение, что в его прежние обязанности судового врача входил осмотр поступающих с берега рабов, и тех, кто не подходил для продажи в Вест-Индии, убивали. Несмотря на возражения Келсалла, давшего впоследствии показания против него, в тот же день за борт живыми вышвырнули 54 женщины и ребенка (наименее ценных рабов), 1 декабря еще 42 мужчины и через несколько дней еще около 40 рабов – всего, по разным данным, от 133 до 150 человек. При этом из судового журнала следовало, что к моменту убийства третьей партии еще оставалось 200 галлонов воды, а к приходу на Ямайку 22 декабря – 420 галлонов[380]. Мало того, Келсалл свидетельствовал, что последнюю партию выбросили за борт после прошедшего сильного дождя.

Страховщики оспорили законность требования судовладельцев, ливерпульского банкира Уильяма Грегсона с партнерами, подозревая, что капитан (умерший спустя несколько дней после прихода на Ямайку) мог намеренно пройти мимо острова, чтобы затянуть рейс и тем оправдать необходимость уничтожения части «груза», поскольку за больных и ослабших рабов удалось бы выручить много меньше страховой суммы. Однако суд, согласившись, что убийство рабов было необходимо для спасения команды и остальных рабов, а также для предотвращения бунта на борту, принял решение в пользу судовладельцев и присудил по тридцать фунтов за каждого убитого – лишь немногим меньше средней цены здорового раба на невольничьем рынке Вест-Индии. Страховщики платить отказались, и дело перешло в Суд королевской скамьи для нового рассмотрения, однако его решение не было записано, и получили ли владельцы компенсацию, неизвестно. Грэнвилл Шарп пытался преследовать оставшихся убийц в Адмиралтейском суде (разбиравшем дела о морском разбое), однако никакого обвинения им так и не было предъявлено.

В 1781 году бойня на Зонге осталась не замеченной публикой, не привлекла она особого внимания и в начале 1783 года, когда о ней заговорили в прессе в связи судебным разбирательством. Рабство и работорговля еще только начинали превращаться в ведущую общественную тему. До 1760-х годов такие публикации были скорее случайными, чем систематическими, лишь с краткими всплесками, как в начале 1730-х, и, хотя отдельные нападки на работорговлю или сам институт рабства появлялись в печати еще с конца семнадцатого века, то были не связанные друг с другом публикации. И лишь мало-помалу критики работорговли начинали ссылаться на более ранние публикации. Так, в 1760 году автор, скрывшийся за псевдонимом Дж. Филмор, выпустил «Два диалога о торговле людьми», беседу, где Филмор убеждает работорговца Олкрафта[381], что рабство – это зло. В доказательство Филмор цитирует «рассказ Снелгрейва о Гвинее», рисующий счастливую жизнь африканцев в родной стране, а также «Путешествие на острова Мадейра, Барбадос, Невис, Сент-Кристфер и Ямайку…» сэра Ганса Слоуна, рассказывающего о наказаниях, которым подвергаются рабы в Вест-Индии.[382] Филмор привлекает множество источников и аргументов, к которым в 1780-х годах станут обращаться аболиционисты, отстаивая концепцию моногенеза (согласно которой все люди происходят от общих предков) и равенство черных и белых и указывая на вытекающую из этого аморальность работорговли. Однако нет свидетельств, что его работа привлекла в то время внимание публики.

«Два диалога о торговле людьми» все-таки нашли своего читателя, когда аболиционист-квакер Энтони Бенезет впервые включил выдержки из них в «Краткое сообщение о части Африки, населенной неграми», опубликованное в Филадельфии в 1762 году. Бенезет олицетворял трансатлантическую природу англо-американского культурного и публицистического сообщества восемнадцатого века. Одна из его ранних работ, «Заметки о порабощении, ввозе и продаже негров. С касающимися этого предмета выдержками из Лондонских посланий годового собрания текущего года»,[383] вышла в Джермантауне, Пенсильвания, в 1759 году. Как следует из названия, «Наблюдения» виделись частью диалога с лондонскими квакерами о работорговле, но появились в слишком глухой провинции, чтобы вызвать какой-либо отклик. Больше такой ошибки Бенезет не допускал, печатаясь в Филадельфии и Лондоне и охватывая намного более широкую аудиторию, чем узкий круг провинциальных квакеров. В последующих публикациях он цитировал или упоминал более ранние антирабовладельческие работы других авторов, тем самым вводя их в общественный оборот по обе стороны Атлантики. Будучи в сущности хронологическими обзорами сообщений европейцев об Африке и работорговле, его работы позволили из отдельных ранних отчетов выстроить систему аргументации, легко доступную читателю конца восемнадцатого века. Благодаря Бенезету противникам работорговли больше не было нужды обращаться к первоисточникам для подыскания цитат, которые после него столь часто повторялись, что стали общим местом. С 1780-х годов ссылки на авторитет Бенезета и цитирование его работ стали обычным приемом, указывающим на вовлеченность автора в разрастающееся движение за отмену африканской работорговли.

Работы Бенезета являют пример менее публичных методов борьбы и иллюстрируют ведущую роль американских квакеров в зарождении и продвижении аболиционизма. Но никакая американская оппозиция африканской работорговле не могла бы рассчитывать на успех, не заручившись поддержкой народа Британии, крупнейшей работорговой страны. 28 мая 1763 года пенсильванец Бенезет обратился с письмом к знакомому английскому квакеру доктору Джону Фозергиллу, будущему спонсору Джона Смитмена, с просьбой взяться за «предмет, вызывающий глубокую озабоченность у многих добропорядочных людей этой части мира, который если и получит когда-нибудь должное рассмотрение, то именно в вашей среде; я разумею торговлю неграми». Десятью годами позднее Бенезет побудил Фозергилла оказать помощь американским собратьям-квакерам, «предпринимающих все, что только в их силах, дабы привлечь внимание правительства к прискорбной несправедливости и великой опасности, проистекающей из продолжения работорговли».[384]

Пройдет еще десять лет, прежде чем благодаря Американской революции движение аболиционизма получит новую поддержку в Британии. Согласно историку Линде Колли, «проигранная в Америке война… не столько привела к резкому изменению отношения Британии к работорговле, сколько трансформировала уже существующую озабоченность в конкретные действия.[385] По существу, послевоенное аболиционистское движение началась тогда, когда перестали действовать аргументы Мэнсфилда из решения 1772 года. Если бы в 1770-х годах между североамериканскими колониями и Британией не вспыхнули военные действия, вопрос о запрете работорговли не смог бы привлечь такого большого внимания. Обе стороны в порожденных Мэнсфилдом дебатах опубликовали в 1772 и 1773 годах более десятка работ по этому вопросу.[386] Достижения британских аболиционистов за предвоенный период описаны в «Мыслях о рабстве» Джона Уэсли.

В 1774 году Уэсли не видел еще никакого решения проблемы колониального рабства, поскольку правительство было занято только событиями в Северной Америке. Он мог лишь высказать сожаление, что «от обращения к парламенту сейчас не было бы ни малейшей пользы. Он поглощен столь многими вопросами, кажущимися более важными, что навряд ли сему предмету будет уделено особое внимание».[387] Но Американская революция замедлила движение аболиционизма лишь для того, чтобы потом его ускорить. На деле, вызванный революцией крах африканской работорговли показал, что британская экономика могла обойтись и без нее. Но что еще важнее, унижение от потери колоний привело нацию к своего рода духовному поиску причины, по которой Провидение отвернулось от Британии. Какой национальный грех мог повлечь такое возмездие? Одним из очевидных объяснений было доминирующее положение Британии в работорговле. Накануне Американской революции Шарп предупреждал своих сограждан-британцев, что терпимость по отношению к рабству – «позор нации, и со временем может превратиться в большую опасность для нее».[388] Британцы издавна гордились своим свободолюбием, но оказалось, что военное поражение оправдывает претензии американских мятежников на звание истинных защитников свободы, пусть даже они и отказывали в равных правах своим черным соотечественникам. В проекте Декларации независимости Томас Джефферсон винил Георга III во втягивании американцев в торговлю рабами. Толки в североамериканских колониях о запрещении трансатлантической работорговли вскоре воплотились в конституции новых Соединенных Штатов. В 1808 году рабовладельцы-южане согласились на требование североамериканских аболиционистов покончить с работорговлей, хотя и потому лишь, что рождаемость среди рабов-креолов была достаточной для их воспроизводства, а подвоз новых рабов, по их мнению, сбивал бы цены на местных. Даже радикально настроенный Кугоано признавал в 1787 году, что в некоторых бывших колониях делались определенные шаги для расширения свобод людей африканского происхождения. Британия проиграла войну, а теперь у американцев вдобавок появилось еще и моральное превосходство.

Отчасти под давлением филадельфийских квакеров, призвавших в 1782 году британских единоверцев выступить против работорговли, лондонская община в 1783 году организовала для обсуждения этого вопроса комитет из двадцати трех человек. Среди членов комитета были и международный книготорговец Джеймс Филлипс, и банкир Сэмюэл Хор, вскоре ставший врагом Эквиано из-за проекта переселения черных бедняков. В 1783 году Филлипс опубликовал «Выдержки из протоколов и рекомендаций годового собрания Друзей в Лондоне, согласно их первой редакции»[389], куда включил хронологию организованных действий квакеров против рабства. В том же году по поручению комитета Филлипс напечатал две тысячи экземпляров брошюры, составленной двумя членами комитета[390], под названием «Вопрос о положении наших собратьев, угнетенных африканцев, почтительно рекомендуемый людьми, именующими себя квакерами, для серьезного рассмотрения законодателям Великобритании». После парламентских выборов в марте 1784 года комитет заказал еще десять тысяч экземпляров брошюры для распространения среди членов палаты общин и палаты лордов, в административных органах, среди королевской семьи и «по всей нации».[391]

Видимо, опасаясь распыления внимания многолюдного комитета, насчитывавшего двадцать три члена, в июле 1783 года Хор и четверо других членов официального комитета организовали отдельную группу «для планирования шагов, имеющих быть предпринятыми для облегчения положения и освобождения негров-рабов в Вест-Индии и воспрепятствования работорговли на побережье Африки».[392] К пяти членам неформального комитета присоединился квакер-торговец Джозеф Вудс, будущий подписчик автобиографии Эквиано. Вудс был зятем Хору и служил агентом по закупкам для Библиотечной компании в Филадельфии. Кроме того, он анонимно публиковался в Gentleman’s Magazine, одном из самых массовых периодических изданий англоязычного мира.

Очевидно, что именно учитывая опыт Вудса как журналиста и поставщика книг для квакеров и иных читателей, неформальный комитет поручил ему рассылку статей и выдержек из работ антирабовладельческой направленности в десятки газет Лондона, остальной части Англии и Дублина. Многие книгоиздатели восемнадцатого века печатали также и газеты. Большинство из них финансировалось правительством или оппозицией, определявшими политическое содержание и направление. Однако газеты нередко меняли стороны, смотря по тому, кто оплачивал их счета. В отличие от современных газет с их всепроникающим редакторским контролем и гонорарами авторам, субсидируемые газеты восемнадцатого века обычно лишь с большим трудом находили неполитические темы для заполнения страниц. Такие не заказные и не оплачиваемые материалы, как реклама, новости, слухи, письма и книжные обзоры, нередко соседствовали с обширными выдержками из чужих публикаций. Адам Хохшильд метко замечает, что «газеты восемнадцатого века… по своей анархичности можно уподобить электронной доске объявлений, где кто угодно может писать почти что угодно».[393]

Вудс не только извлекал пользу из потребности восемнадцатого века в периодической печати, но и внес вклад в дело аболиционизма в виде собственной 32-страничной работы «Размышления о рабстве негров», вышедшей в Лондоне анонимно в 1784 году. Желая дотянуться до аудитории за пределами круга единоверцев, Вудс утверждал, что регулирования работорговли недостаточно и нужна полная ее отмена. В нравственном отношении, писал он, рабство является извращением настоящей торговли. Следовательно, покупатели производимых рабским трудом не самых нужных товаров[394] поддерживают вест-индское рабство и африканскую работорговлю. Как и Бенезет с Уэсли до него, а также Эквиано и многие другие – после, Вудс открыто обращался к традиции антирабовладельческой литературы. Ссылаясь на сообщения Ханса Слоуна о таких наказаниях в Вест-Индии, как членовредительство, бичевание, втирание в раны соли и перца, Вудс пишет: «Сравнивая такое положение вещей со свободой, спокойствием и независимостью, коими наслаждаются африканцы в собственной земле, где, по рассказам путешественников, они свободны от всеобщего проклятия человечества вечно трудиться и где природа рождает плоды земли почти сама собою, кого должны мы винить, как не грубую силу, принуждающую их, или изощренное вероломство, соблазняющее их – покинуть свою землю!».[395] В идеализации африканцев Вудс предвосхищает многих последующих авторов антиработорговой направленности. Аболиционистские описания континента зачастую были столь же далеки от реальности, как и очернительские образы Африки и ее обитателей, продвигавшиеся сторонниками работорговли. Рассказ Эквиано об африканском обществе столь захватывающ отчасти и потому, что предлагает более объективную картину, признавая, например, что африканцы и сами практикуют рабство.

Вудс утверждал, что поскольку все британцы являются соучастниками преступной системы рабства посредством потребления его продуктов, на их представителях лежит моральная обязанность первыми отменить работорговлю и затем заняться освобождением рабов:

Изменения и постепенной отмены этой системы можно ожидать только при вмешательстве британской законодательной власти, которая в таком случае будет наделена особенными правами, поскольку доход правительства, прибыли торговцев и блага, коими пользуется народ, всю нацию сделали participes criminis[396]; и бремя возврата африканцам отчужденных у них прав не должно лечь на одних только плантаторов, кои не вводили эту чудовищную торговлю, пользующуюся покровительством Британии, а лишь присоединились к ней а лишь присоединились к ней, но оно должно лечь также и на всех, кто пользовался ее плодами. Представляется, что первейшей мерой, отвечающей требованиям гуманизма, должно стать полное запрещение ввоза рабов в какую-либо часть британских владений. Освобождение же тех, кто уже пребывает в рабстве, и обустройство освобожденных потребуют, без сомнения, самых серьезных размышлений от мудрых и опытных людей.[397]

В июле 1784 года неформальный комитет поручил Джеймсу Филлипсу напечатать две тысячи экземпляров «Размышлений о рабстве негров». Тираж распространили в Англии, включая главные работорговые порты Бристоль и Ливерпуль. Книгу получили и индивидуальные покупатели, в том числе трое будущих подписчиков Эквиано, англикане, уже выступавшие против работорговли в прессе или в проповедях: Грэнвилл Шарп, преподобный Джеймс Рэмси, а также Бэйлби Портеус – епископ Честерский и вскоре после этого епископ Лондонский.[398] Так создавалась распространительская сеть, которой воспользуется и Эквиано.

Обращаясь в 1784 году к Грэнвиллу, Портеусу и Рэмси, квакеры тем самым демонстрировали, что намерены охватывать аболиционистской активностью все более широкую аудиторию за пределами своего религиозного течения. Шарп занимался этой темой уже пятнадцать лет, а Портеус впервые выступил против главенствующей роли Британии в трансатлантической работорговли в «Проповеди, читанной перед Объединенным обществом распространения Евангелия в зарубежных странах; на юбилейной встрече в приходской церкви Сент-Мэри-ле-Боу, в пятницу,

21 февраля 1783 года». Узнав о проповеди, неформальная группа квакеров уполномочила Хора испросить у Портеуса разрешения на ее перепечатку. Тот дал согласие Филлипсу на печать тысячи копий. Благодаря связи с Портеусом началась переписка между Хором и другом Эквиано Рэмси.[399]

В проповеди, обращенной к Обществу распространения Евангелия, Портеус объявил о готовящейся публикации Филлипсом 298-страничного эссе Рэмси «Об обращении и приведении в христианскую веру африканских рабов в британских сахарных колониях». Работа Рэмси явилась первым залпом в развернувшейся в печати войне за запрещение работорговли и рабства, которая затянется на десятилетия. Предвосхищая в вышедшем в июне 1784 года эссе риторическую стратегию своих последователей, включая и Эквиано, Рэмси сознательно занял позицию улучшения положения рабов, а не их освобождения. Как он отметил в следующей публикации, «хотя я искренне надеюсь, что для будущей постепенной отмены рабства будет выработан какой-то план, и хотя я убежден, что он сможет без ущерба для плантаторов и урона для торговли осуществиться тем или иным из постепенных способов, описанных в моем эссе, но не это является главной или непосредственной целью книги».[400] «Заглядывая в историю так далеко, насколько это вообще возможно, – признаёт он, – мы встречаем упоминания о хозяевах и рабах». Но «насколько рабство укоренено в каком-либо обществе, настолько же уклад этого общества не соответствует его истинному предназначению. И мы утверждаем, что в высшей степени это проявляется в наших колониях. Поистине, рабство в его нынешнем виде одних людей ставит в противоестественное положение угнетателей, другим же приносит страдания и нуждается лишь в том, чтобы с него сорвали все покровы и выставили в его натуральном обличье, дабы вызвать отвращение и неприятие у любого чувствующего и сопереживающего человека».[401]

Внимательно изучив вест-индское законодательство, Рэмси пришел к выводу, что «лошадь, корова или овца намного лучше защищена законом, чем несчастный раб». И парадоксально, что суровее всего с рабами обращаются в стране свободы: «Общество наше столь неумеренно склонно к личной свободе, что, в противность принципам любого правильно организованного государства, не может или не желает вмешиваться в личное поведение… Повсюду и во все века оковы рабства изготавливались и налагались рукой свободы».[402] Лучшее обращение, достойное вознаграждение за труд и доступ к религиозным наставлениям увеличили бы производительность рабов и постепенно превратили бы их в потребителей. Обретя законное право на долю в благосостоянии колоний, рабы вносили бы вклад в защиту их от иноземных врагов вместо того, чтобы оставаться для колоний внутренней угрозой.

Рэмси восхваляет «ревностное служение великодушного Грэнвилла Шарпа», противопоставляя его таким писателям, как Эдвард Лонг и Дэвид Юм, «столь приверженным тешащей их самолюбие гипотезе [полигенеза]».[403] Хотя отнесение людей африканского происхождения к «отдельной расе не влияет непосредственно на наши доводы о необходимости гуманного обращения с ними и нравственного воспитания… но следствия, выводимые из [этой гипотезы], возмущают чувство человечности и рушат всякую надежду на их просвещение: ибо если допустить существование иной расы, европейское самодовольство немедля объявит ее низшей, из чего, разумеется, воспоследует, что они самой природой предназначены быть рабами для высших».[404]Фрэнсис Уильямс, свободный чернокожий поэт с Ямайки, являет собой лишь один из примеров, доказывающих ложность расистской гипотезы, возражает Рэмси.[405] Идя дальше отстаивания равенства между европейцами и африканцами, Рэмси предполагает, что по крайней мере в музыке белым есть чему у них поучиться: «Удивительно, что, сходя с ума по итальянским певцам, никто еще не задумался о том, почему бы не привезти музыку с берегов Нигера. Естественный вкус африканцев к музыке поистине замечателен».[406]

Эссе Рэмси породило пятилетнюю трансатлантическую памфлетную войну с защитниками рабства, в которую вскоре вступил и Эквиано. Время, выбранное Рэмси для публикации, и его репутация эксперта по вест-индскому рабству не позволяли оставить эссе без внимания. Как заметил Томас Кларксон, оно «настолько точно угодило в цель (принадлежа перу человека, отлично разбирающегося в предмете), что породило среди плантаторов чрезвычайную тревогу».[407] В отличие от Шарпа и Портеуса, знакомых с условиями рабства с чужих слов, так что их доводы сторонникам вест-индского рабства было довольно легко игнорировать или отвергнуть, Рэмси обладал личным опытом, полученным во время службы на невольничьем корабле и в бытность рабовладельцем. Хотя он, конечно, ожидал возражений, но не мог и представить всей едкости личных нападок и угроз, которые вызовет его сочинение. В атмосфере, царившей после Американской революции, британская периодическая печать и газеты приняли эссе Рэмси благосклонно. Оппоненты же почти сразу начали опровергать его свидетельства, переходя на личности. Влияние Рэмси имело трансатлантический характер: первое же возражение, «Ответ на эссе преподобного Джеймса Рэмси», вышло анонимно в 1784 году на вест-индском острове Сент-Кристофер. Позднее в том же году в Лондоне появились анонимные «Замечания о памфлете преподобного Джеймса Рэмси, магистра искусств, под названием “Размышления о рабстве негров в американских колониях”». Автор, еще один плантатор с Сент-Кристофера, ошибочно решил, что перу Рэмси, помимо эссе, принадлежат и вудсовы «Размышления о рабстве негров».

Двое из противников Рэмси, Джеймс Тобин и Гордон Тёрнбул, последовательно вызвали на себе огонь Кугоано и Эквиано. Тобин, в то время уже проживавший в Лондоне, прежде состоял членом Совета Его величества на вест-индском острове Невис и, подобно Тёрнбуллу, имел прочные экономические и политические связи с Вест-Индией. Атаку он начал со 168-страничных «Кратких комментариев об эссе преподобного мистера Рэмси», вышедших в Лондоне в 1785 году. Это стало первой из трех его попыток уничтожить Рэмси как личность.[408] Тобин начинает с лицемерного заявления, что «со всей искренностью присоединяется к мистеру Рэмси и каждому чувствительному человеку в надежде на то, что в должное время благословение свободы равно воссияет над всей поверхностью Земли», но вслед за тем быстро переходит к обличению лицемерия Рэмси в связи с его рабовладельческим прошлым.[409] Именуя его «преподобным сатириком», Тобин называет нарисованный Рэмси образ вест-индских плантаторов «карикатурой».[410] Когда Тобин не обличает его персону, он опровергает его свидетельства, высказывая, к примеру, сомнения в том, что происшествие на Зонге, к которому Рэмси в своем эссе привлекает общественное внимание, вообще имело место.

Под очевидным влиянием вульгарного расизма, тогда еще редко выказываемого столь открыто, как в следующем столетии, Тобин распространяет рассказ Рэмси об условиях жизни черных Вест-Индии и на Британию:

Вполне точно подсчитано, что в 1773 году, когда дело Сомерсета породило столь бурное обсуждение проблемы рабства, в Англии проживало не менее пятнадцати тысяч негров; и не приходится сомневаться, что с тех пор они изрядно умножились в числе. Весьма малую долю среди них составляют женщины, и можно весьма здраво предположить, что в Англии сейчас пребывает от десяти до двенадцати тысяч взрослых негров-мужчин. Хотелось бы узнать у мистера Рэмси, приходилось ли ему видеть хоть единого из них, занятого на какой-либо тяжелой работе? Встречал ли он в наших краях черного пахаря, починщика живых изгородей, землекопа, косаря или жнеца? Напротив, осмелюсь утверждать, что из этого общего числа негров те, кто не носят ливрею, носят лохмотья; и кто не слуги, те воры или попрошайки. Даже сам чувствительный Игнатий Санчо, скромный друг и подражатель Стерна, предпочитал оставаться домашним слугой до тех самых пор, пока болезненное ожирение не сделало его ни на что не годным… Множество обретающихся ныне в Англии негров и странное предпочтение, отдаваемое им женщинами из низов, ведет к быстрому распространению этого темного и грязного племени – вотто зло, на которое так давно сетуют, вседневно и всё громче призывая к искоренению.[411]

Распространяя свою аргументацию на свободных черных в Англии, Тобин явным образом пытался обесценить любые призывы к наделению черных равными правами, для чего прибегал к искажению фактов. Из «Писем» Санчо он знал, что тот был не «домашним слугой», а дворецким в благородном доме, занимая должность, облеченную высоким доверием и ответственностью. И, как вскоре подчеркнул в своем ответе Рэмси, черные, использовавшиеся главным образом в качестве домашних слуг, вряд ли сгодились бы для сельского труда. Интересно, как долго, по мнению Тобина, пришлось бы ждать «должного времени», когда людей африканского происхождения тоже осияло бы «благословение свободы».

Как и Тобин, Гордон Тёрнбулл в 64-страничном «Оправдании рабства негров» (1786) утверждал, что именно сторонники рабства, а не аболиционисты, были истинными людьми чувства, и что черные лондонские бедняки недостойны были стать объектами благотворительности, являя живой пример лени и неполноценности людей африканского происхождения.[412] Он также защищал «разумную гипотезу, выдвинутую мистером Юмом и другими выдающимися писателями, о том, что негры представляют собой низшую человеческую расу».[413] Даже если предположить, что «они рождаются равными белым людям, – говорит Тёрнбулл, – то хоть мимолетное наблюдение, хоть внимательное изучение их характера и склонностей ясно дадут понять, что они совершенно непригодны для занятия высоких постов или должностей в цивилизованном обществе».[414] Рассуждения о равенстве он заключает лицемерным и глубоко консервативным философским высказыванием: «Таким образом, рабство НЕГРОВ, насколько позволяет судить здравый смысл, является одним из важных и необходимых звеньев в великой цепи причин и следствий, которая не может и не должна быть разорвана; или, иными словами, частью величественного, изумительного и совершенного целого, каковая, будучи устранена, оставит по себе зияющий разлом, который не заполнить никакими ухищрениями склонного к заблуждениям и самодовольству ума».[415] Без африканского рабства, хочет заставить нас думать Тёрнбулл, мир рухнет.

Тёрнбулл отвечал не только на эссе Рэмси, но пытался также ниспровергнуть его аргументы против работорговли и рабства, выдвинутые в другом памфлете, опубликованном в 1784 году Джеймсом Филлипсом, «Исследовании последствий прекращения африканской работорговли и дарования свободы рабам в британских сахарных колониях». Тёрнбулл высмеивает экономические рассуждения Рэмси о переносе сахарных плантаций из Вест-Индии в Африку с заменой рабского труда на свободный, называя их «сумасбродными и нелепыми». Доводы Рэмси, говорит Тёрнбулл, напоминают «рассказы о работорговле Бенезета и некоторых других писателей… очевидно рассчитанные на одурачивание добросердечных людей».[416] Через несколько лет Рэмси развил довод о том, что свободный труд выгоднее рабского: «Тот, кто использует труд свободных людей, никогда не прибегнет к рабскому; ибо первый производит вдвое против второго, а по смерти свободного работника его замещает другой, причем в силу естественной смены поколений, а не за огромную сумму, оставленную на невольничьем рынке».[417] Рэмси и прочие, выступавшие в пользу свободного труда, нашли поддержку в авторитете Адама Смита, незадолго до этого писавшего в своем широко известном и пользовавшемся всеобщим признанием «Богатстве народов»:

Полагаю, что из опыта всех времен и народов следует… что труд свободных людей обходится в конечном счете дешевле рабского труда. Это оказывается верным даже в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии, где плата за обычный труд столь высока… Полагаю, что опыт всех времен и народов свидетельствует о том, что, хотя может показаться, будто труд рабов стоит только их содержания, в конечном счете он оказывается самым дорогостоящим. Человек, не обладающий никакой собственностью, заинтересован лишь в том, чтобы есть как можно больше, а трудиться как можно меньше. Любой работы сверх той, что обеспечивает его существование, можно добиться от него лишь принуждением, но никак не через личную заинтересованность.[418]

Вопреки убеждению Смита и Рэмси, Тёрнбулл заявляет, что настоящие «рабы» – это британские рабочие; рабы же в Вест-Индии, по сути дела, лишь «слуги»: «По сравнению с положением многих из трудящихся бедняков в этой стране, вынужденных становиться рабами по необходимости, существование ничтожнейшего африканца у хорошего хозяина можно назвать не только сносным, но счастливым».[419] В Вест-Индии, говорит Тёрнбулл, рабы сбегают не из-за «жестокого или строгого обращения», а лишь из страха перед «наказанием, которое, как им хорошо известно, заслужили своим отвратительным преступлением» против собственности «своих же благонамеренных и усердных сотоварищей».[420] В Вест-Индии, какой ее рисует Тёрнбулл, большинство рабов живет в условиях, напоминающих современную европейскую систему социального обеспечения. Поэтому озабоченность положением порабощенных африканцев направлена на ложную цель: «Филантропам нет нужды посещать дальние берега или обследовать знойные области тропического пояса в поисках объектов для упражнений в благодеянии. Их довольно даже здесь, в этой стране свободы; так пускай же именно здесь проронят они слезу великодушного участия и сострадания; издадут проникновенный вздох нежной чувствительности; и, коль уж благословлены достатком, воспользуются своей благороднейшей властью – властью творить добро».[421]

В разгар начатой Рэмси публицистической войны в схватку вступил будущий историк движения аболиционизма. Сын священника – школьного учителя, Томас Кларксон родился в Уизбиче, графство Кембриджшир, в 1760 году. Он с отличием окончил в 1783 году Кембриджский университет и впервые занялся вопросом работорговли в 1785 году, приняв участие в конкурсе на лучшее латинское эссе на тему “Anne liceat invitos in servitu dare?” – «Позволительно ли отдавать людей в рабство против их воли?». Тему выбрал преподобный Питер Пекард, ректор университета, также будущий подписчик Эквиано. Позже Кларксон говорил о себе тогдашнем, как о «полном невежде» в вопросе рабства и работорговли. Чтение Бенезета и Рэмси сделало его аболиционистом почти религиозного рвения: «С утра и до вечера я был занят только одной мрачной проблемой. Днем меня мучила тревога. Ночью я спал очень мало. Иногда не мог сомкнуть глаз от печали… В комнате, где я спал, всегда горела свеча, чтобы я мог вскочить с постели и записать явившуюся среди ночи важную мысль, так как нельзя было упустить ни единого аргумента в деле такой великой важности».[422]

Карл Фредерик фон Бреда. Томас Кларксон.

National Portrait Gallery, London

Кларксон, лидер аболиционистского движения в Великобритании, собирал свидетельства против трансатлантической работорговли для использования в печати и в парламентских дебатах. Хотя Кларксон знал Эквиано с середины 1780-х и подписался на два экземпляра «Удивительного повествования», в его «Истории запрещения работорговли» (Лондон, 1808), первом опубликованном рассказе об аболиционистском движении, нет упоминаний об участии в нем Эквиано или каких-либо других чернокожих.

Это письменное задание изменило его жизнь. Победив в конкурсе, Кларксон понял, что им все больше завладевает идея посвятить себя освобождению рабов. Прежнее желание стать англиканским священником уступило место новому призванию. В поисках издателя для дополненного перевода своего эссе Кларксон отправился в Лондон, где друг семьи представил его Джеймсу Филлипсу, охотно согласившемуся напечатать и распространить предложенную книгу. Через Филлипса Кларксон познакомился с Шарпом, Рэмси и членами неформальной группы квакеров, выступавших в печати против работорговли. При их финансовой поддержке в июне 1786 года Филлипс издал эссе Кларксона «О рабстве и торговле людьми, особенно африканцами, перевод латинского трактата, удостоенного первой премии Кембриджского университета за 1785 год, с добавлениями». Состоявшее из трех частей эссе Кларксона затрагивало историю рабства и работорговли, а также условия содержания рабов в Вест-Индии, но он пошел много дальше Бенезета, Шарпа и Рэмси. К фактам, почерпнутым из более ранних публикаций, он добавил сведения, полученные в беседах «со многими людьми из морского и военного ведомств, а также и иными, хорошо знакомыми с Америкой и вест-индскими островами».[423]

«Добавления» к исходному латинскому трактату включали предисловие, в котором признавались заслуги предшественников и критиковался «Краткий комментатор»[424] Тобин, очернивший Рэмси, а «Апология» Тёрнбулла отбрасывалась как «сочинение слишком презренное и не заслуживающее ответа».[425] В одном из трех наиболее существенных добавлений к исходному тексту содержится ответ на весьма удобный аргумент Тёрнбулла, согласно которому предполагаемое более низкое положение других людей по отношению к европейцам объясняется великой цепью «причин и следствий»[426], поскольку европейцы, по крайней мере, в глазах поборников рабства, находятся на вершине лестницы. Африканцы и их потомки, настаивают защитники рабства, от рождения уступают европейцам в умственных способностях, а посему предназначены на роль рабов. На это Кларксон отвечал, что существование африканских цивилизаций неоспоримо и столь же бесспорны таланты африканцев в искусстве музыки и танца. Африканцы и люди африканского происхождения в колониях менее сведущи в вольных искусствах[427] не из-за неспособности к ним, но вследствие отсутствия возможности обучения. Филлис Уитли, несколько стихотворений которой приводит Кларксон, своим примером доказывает, как заблуждаются те, кто придерживается мнения о неполноценности африканцев. Кларксон пишет, что если уж Уитли с ее разумом и литературными способностями «была предназначена для рабства», как пришлось бы объявить людям вроде Тобина и Тёрнбулла исходя из их убеждений, то «от притязаний на свободу следовало бы отказаться большинству жителей Британии». Кларксон добавляет, что в качестве дальнейшего подтверждения способностей черных мог бы также привести выдержки из «прозаических сочинений Игнатия Санчо, не получившего почти никакого образования», но «письма его и без того столь хорошо известны, что делают цитирование или какое-либо дальнейшее их обсуждение излишним».[428]

Проведя лето 1786 года у Рэмси в Тестоне, Кларксон решил полностью посвятить себя делу аболиционизма. Он и его новые друзья решили, что для успеха дела следует более решительно собирать и распространять информацию – как напрямую, так и через членов парламента. Вероятно, через Миддлтонов, покровителей Рэмси, Кларксон познакомился с Уильямом Уилберфорсом, согласившимся в следующем мае возглавить борьбу в палате общин против африканской работорговли. 22 мая 1787 года двенадцать человек, представлявших разные религиозные и политические течения, образовали Лондонский аболиционистский комитет с Грэвиллом Шарпом в роли председателя и Сэмюэлом Хором в качестве казначея и финансиста. Комитет стал двигателем, приводящим в движение выросшую из него национальную организацию, получившую название Общество за запрещение работорговли (Society for Effecting the Abolition of the Slave Trade – SEAST). Шарп и Кларксон были двумя из трех его членов-англикан. Ядро Лондонского аболиционистского комитета образовали пятеро оставшихся членов неформальной квакерской группы, включая Хора, Филлипса и Вудса.

В отличие от более ранних групп, SEAST с самого начала действовал публично, видя задачу в том, чтобы «распространять такие произведения, включая эссе Кларксона, и добывать такие сведения и свидетельства, которые бы убеждали в необходимости запрещения работорговли, а также направлять на указанные цели денежные средства как уже собранные, так и могущие быть собраны в будущем». Основатели SEAST приняли два стратегических решения, к которым присоединится и Эквиано, когда в следующем году начнет работу над «Удивительным повествованием». Они противостояли работорговле и на экономическом, и на моральном основании, объявляя ее «невыгодной и несправедливой».[429] А во избежание сложностей, связанных с правом частной собственности и юридически спорными полномочиями правительства регулировать внутриколониальную торговлю, а также чтобы с успехом обращаться к как можно более широкой аудитории, они постановили, что членам SEAST «следует указывать своей целью запрещение работорговли, но не вытекающего из нее рабства».[430] Даже Шарп и Вудс, выступавшие в печати как против работорговли, так и против самого института рабства, согласились, что стремление SEAST к достижению наилучшего – искоренения рабства – не должно уменьшать шансы на достижение хорошего – запрещения африканской работорговли, отталкивая тех, кто готов пока сделать только один шаг в правильном направлении. Кроме того, «избрав в качестве цели запрещение работорговли, они полагали, что их секира бьет в самый корень» института рабства.[431] Даже среди членов-основателей не все были сторонниками отмены рабства. Хор, например, никогда не поддерживал освобождение вест-индских рабов, полагая, что правительство связано честью и обязано защищать право собственности.[432] Сторонники освобождения среди членов SEAST надеялись, что первый шаг, запрещение работорговли, заставит хозяев обращаться с рабами бережнее, поскольку подвоз относительно недорогих рабов прекратится, что приведет к повышению уровня жизни рабов и в конце концов сделает содержание их настолько дорогим, что рабский труд не сможет больше конкурировать со свободным и освобождение рабов произойдет естественным путем. К сожалению, фактическая приостановка работорговли во время Американской революции показала, что это вовсе не означает прекращение рабства. Более того, положение в бывших британских колониях в Северной Америке продемонстрировало, что самовоспроизводство рабов не есть непременное следствие улучшения их жизни и не обязательно ведет к таковому.

SEAST быстро приступил к работе. Через два дня после учреждения общества Филлипс получил заказ на две тысячи экземпляров «Обзора работорговли», составление которого поручили Кларксону, и это стал первым из серии его памфлетов, финансировавшихся обществом. Филлипса использовали для распространения циркулярного письма среди более сотни потенциальных сторонников по всей Британии. Между тем, SEAST командировал Кларксона в Бристоль, Ланкастер и Ливерпуль для сбора новых свидетельств и поиска новых приверженцев. Реакция людей вроде Уэсли показала, что обществу удалось найти сочувствующих далеко за пределами квакерского круга, и в Лондон стекались существенные пожертвования. К концу 1787 начали формироваться местные комитеты аболиционистов, связанные с лондонским комитетом. Так, двое будущих подписчиков Эквиано, Томас Уокер и Томас Купер, политические и социальные реформаторы, призывавшие к расширению избирательных прав, организовали комитет аболиционистов в Манчестере. Оппозиция африканской работорговле была внепартийной и надрелигиозной. Консервативные христиане считали ее греховной, политические реформаторы – противоречащей естественным правам человека, социальные реформаторы видели в ней систему угнетения, а экономисты-теоретики – неэффективность. Аболиционизм быстро стал истинно национальным движением. Тем временем через квакерскую трансатлантическую сеть и Филлипса Лондонский аболиционистский комитет установил связи с аболиционистскими обществами в Филадельфии и Нью-Йорке. Французскому корреспонденту, предложившему свою помощь, SEAST предложил создать подобную организацию во Франции.[433]

И сторонники работорговли, и ее противники осознавали, что аболиционизм становится весьма ходким товаром. Публикации помогали создавать рынок, а он, в свою очередь, требовал новых публикаций. В 1788 году SEAST поручил Филлипсу переиздать «Эссе о рабстве и торговле людьми» Кларксона, «Некоторые исторические сведения о Гвинее» Бенезета и «Размышления о рабстве» Уэсли. В 1787 и 1788 годах Кларксону заказали несколько новых трактатов на эту тему. Филлипс и другие лондонские издатели печатали и новых авторов аболиционистских памфлетов, в их числе «Письмо казначею общества, учрежденного с целью запрещение работорговли» англиканского священника Роберта Бучера Николса (1787), «Сообщение о работорговле на побережье Африки» бывшего врача на невольничьем судне Александра Фолконбриджа (1788), а также «Размышления об африканской работорговле» бывшего работорговца, ставшего евангелическим священником, Джона Ньютона. Им отвечали авторы, привлеченные сторонниками вест-индского рабства, в их числе Гектор МакНейл, опубликовавший в Ливерпуле в 1788 году «Наблюдения за обращением с неграми на острове Ямайка» и Раймунд Харрис, чье «Библейское исследование допустимости работорговли, показывающее его совместимость с принципами как естественной религии, так и данной нам в откровениях доносящего слово Божье Священного Писания», вышло в Лондоне в 1788 году.

SEAST не ограничивался в своей публицистической кампании письменным словом.[434] В июле 1787 года было решено обзавестись официальной эмблемой, для чего учредили подкомитет в составе Хора, Филлипса и Вудса. Для разработки образа подкомитет обратился к Джозайе Веджвуду, вскоре ставшему одним из первых подписчиков Эквиано. С Веджувудом, не являвшимся квакером, Джеймса Филлипса связывали общие дела. Со своими агрессивными и оригинальными приемами рекламы для продвижения классической керамики, которую он производил для удовлетворения культурных и социальных запросов «среднего класса», Веджвуд олицетворял товарную сторону «потребительской революции» позднего восемнадцатого столетия.[435] Он был также известным филантропом и образцовым работодателем, заботившимся об охране здоровья, жилье и школах для рабочих и их семей на фабрике Этрурия в Стаффордшире. Осенью 1787 года Веджвуд представил на утверждение прототип округлой эмблемы. На ней был изображен почти обнаженный скованный цепью раб, стоящий на одном колене, молитвенно сложив руки и обратив очи горе, как бы произнося выгравированные над ним слова: «Не человек ли я и не брат ли твой?».

Не человек ли я и не брат ли твой.

The Trustees of The British Museum

Официальную печать Общества за запрещение работорговли разработал в 1787 году Уильям Хэквуд для Джозайи Веджвуда.

По-прежнему стремясь расширять влияние на публику, обе стороны в публицистической войны искали также и пути воздействия на членов парламента. В 1783 году аболиционисты-квакеры уже получили неудачный опыт обращения в парламент с петицией об отмене работорговли. Пять лет спустя квакеры составляли уже лишь часть намного более представительного и поэтому потенциально более влиятельного антиработоргового лобби, куда, наряду с Лондонском аболиционистским комитетом, входили и независимо сформировавшиеся комитеты. Общаясь с организаторами прежних национальных петиционных кампаний за парламентские реформы, аболиционисты обнаружили, что значительная часть населения Британии настроена против работорговли. К началу 1788 году в одном лишь Манчестере петицию против работорговли подписали более десяти тысяч человек, и только за первую неделю февраля палата общин получила пятнадцать петиций, и еще восемьдесят восемь поступили за следующие шесть недель.

Под давлением аболиционистов трансатлантическая работорговля подверглась тщательному изучению как исполнительной, так и законодательной ветвями власти. 11 февраля 1788 года король своим указом поручил Тайному совету исследовать эту торговлю. В тогдашний Тайный совет входили 125 представителей палаты лордов и палаты общин, а также придворных и священников, консультировавших короля и занимавших главные духовные, исполнительные и судебные посты. Расследование работорговли поручили примерно двадцати пяти членам Комитета по торговле и иностранным плантациям Тайного совета (Торговому комитету), который возглавлял Чарльз Дженкинсон, барон Хоксбери. С 16 февраля Кларксон, Хор, Филлипс и трое других членов SEAST приступили к сбору свидетельств для представления их Хоксбери.

Опасаясь, что он может похоронить дело в недрах исполнительной власти, SEAST начал кампанию, нацеленную на законодательный орган – палату общин. К апрелю 1788 года все было готово для массированной атаки на работорговлю. Давление общества выражалось через бурный поток петиций. Первый лорд и канцлер казначейства Уильям Питт, занимавший, как и его отец, де факто пост премьер-министра[436], был известен симпатиями к аболиционизму. Имелся у аболиционистов и пользовавшийся уважением в палате общин лидер, Уилберфорс, готовый представить билль о запрещении работорговли. План рухнул, когда на третьей неделе апреля Уилберфорс внезапно серьезно заболел. Разочарованные, но не отчаявшиеся, аболиционисты изменили точку приложения усилий. В мае Питт лично представил резолюцию с поручением палате общин рассмотреть вопрос о запрещении в следующую сессию, начинавшуюся в ноябре. Резолюцию поддержали даже политические противники Питта, Чарльз Джеймс Фокс и Эдмунд Бёрк, и она прошла единогласно.

В парламентскую сессию 1787-88 годов аболиционисты одержали лишь одну законодательную победу – мелкую, частную и совершенно неожиданную, но все-таки победу. И она так и останется единственным достижением аболиционистов до самого конца столетия. В ходе дебатов по резолюции Питта сэр Уильям Долбен, действуя исключительно по собственной инициативе, без консультации с SEAST, поднял вопрос о переполненности невольничьих кораблей.[437] Один из двух представителей Оксфорда в палате общин, Долбен скоро присоединится к числу подписчиков Эквиано. 21 мая он внес законопроект, регулирующий площадь, приходящуюся в расчете на одного раба во время Срединного перехода. Члены парламента, выражавшие интересы Вест-Индии, представили в ответ петиции от ливерпульских работорговцев и купцов в защиту действовавшей практики, однако не смогли противостоять безоговорочной поддержке, оказанной обеими парламентскими партиями доводам Долбена о том, что переполненность невольничьих кораблей могла бы «поразить человечность и вызвать негодование… у любого человека чувства в этой стране».[438] Закон Долбена легко прошел палату общин и 25 июня поступил в палату лордов. Как показала судьба закона и последующие попытки запретить работорговлю, избранные члены палаты общин оказались намного чувствительнее и отзывчивее к общественному мнению, чем наследственные пэры палаты лордов. Из-за оппозиции таких членов палаты, как госсекретарь по внутренним делам лорд Сидни и председательствовавший на дебатах лорд-канцлер Эдвард, лорд Турло, закон прошел 10 июля лишь с существенными поправками и с перевесом всего в два голоса[439]. После одобрения на следующий день королем он стал Актом о работорговле.

С конца 1780-х Эквиано с большим интересом следил за развитием аболиционистского движения в печати и в парламенте, присоединяясь к дискуссии, когда представлялась возможность. При этом его общественная идентичность развивалась сообразно веяниям времени. Хотя в частной жизни даже после публикации автобиографии он продолжал оставаться Густавом Васой, но в течение двух лет между увольнением из проекта переселения черных бедняков в марте 1787 года и публичным заявлением в апреле 1789 о том, что он родился в Африке, Эквиано постепенно обретал свою африканскую идентичность. И по мере формирования этой общественной идентичности, он все больше признавался выразителем интересов британцев африканского происхождения.

Подобно всем нам, Эквиано из множества доступных позиций субъекта выбирал ту или те, что лучше всего подходили аудитории или аудиториям, к которым он обращался. В разное время он мог говорить или писать как уроженец Африки или африканец диаспоры, как афробританец, британец, христианин или обладатель сразу нескольких из этих идентичностей. Точно так же и мы одновременно являемся родителями для своих детей и детьми для своих родителей, и хотя наша позиция субъекта меняется, сами мы остаемся всё те же. Каждый из нас обладает перекрывающимися идентичностями, одна или более из которых преобладают в различных ситуациях. Искусные писатели умеют менять позицию, выделяя отдельные стороны своей идентичности, чтобы наилучшим образом воздействовать на читателей или слушателей. Частные и публичные письма, рецензии и петиции, написанные и опубликованные Эквиано в 1787 и 1788 годах, демонстрируют, как совершенствовались его навыки публициста.

15 декабря 1787 года имя Густав Васа появилось рядом с еще девятью подписями под «Благодарственным адресом сынов Африки преподобному Грэнвиллу Шарпу, эсквайру». Только Кугоано и еще один человек поставили оба имени – африканское и рабское – под этим «выражением признательности за благое и верное служение ради нас и за человеческое сострадание к нашим братьям и соплеменникам, преступно удерживаемым в неволе». Заверяя Шарпа в своем чаянии, дабы его «ценные труды» были «собраны и сохранены», самочинные «сыны Африки» именовали себя «представителями или потомками много претерпевших африканцев» (329, 328). Так что африканская самоидентификация диаспоры была столь же неподдельной, как у уроженцев Африки.

Изменение самоидентификации Эквиано по мере того, как он вступал в печатную войну за запрещение работорговли, заметно по четырем его книжным рецензиям, опубликованным в первой половине 1788 года в Public Advertiser, Morning Chronicle и London Advertiser. Рецензия по определению интертекстуальна, ее текст возникает потому, что существует предшествующий ему текст – рецензируемая книга. Рецензию следует читать, отталкиваясь от рецензируемого текста, но она и сама влияет на будущее прочтение книги. Обмен газетными репликами между Рэмси и Тобином обозначили интертекстуальность более широкой дискуссии о запрещении работорговли последних десятилетий восемнадцатого века.

Эквиано вступил в нее, в течение недели бросив вызов на страницах Public Advertiser сразу и Джеймсу Тобину, и Гордону Тёрнбуллу. 28 января в газете появилось его письмо «Дж. Т., Эсквайру, автору КНИГ под названием КРАТКИЕ КОММЕНТАРИИ С ДОПОЛНЕНИЯМИ» (330-32). Именуя его «эсквайром», Эквиано признает высокий социальный статус Тобина как джентльмена. Но мы быстро понимаем, что признание это чисто формальное и вскоре оборачивается насмешкой. Эквиано сразу занимает позицию морального превосходства над Тобином, обращая против него Библию. «Полагаю, сэр, – пишет Эквиано, – никто не станет отрицать, что любовь к милосердию и справедливому суждению делает честь человеку; но, цитируя псалом 49:20,[440] «кто неразумен и не проявляет сострадания к своим собратьям, подобен животным, которые погибают». «Прошу простить меня, сэр, – продолжает Эквиано, – если почитаю вас находящимся не в лучшем положении, чем упомянутый выше; ибо может ли человек, в ком сочувствия хоть сколько-нибудь больше, чем у тигра или волка, пытаться оправдывать жестокости, чинимые над неграми в Вест-Индии? Вы определенно чужды обычной человеческой жалости, раз столь безразличны к их неизбывным горестям! Кто же еще, кроме автора «Кратких комментариев», мог так развратить свою человеческую природу, чтобы не ощущать острейших уколов в сердце своем, читая их скорбную повесть?» (330).

Эквиано обращает против Тобина его собственную риторику. Убежденный расист, Тобин утверждал, что черные являются людьми менее, чем наполовину, поскольку не способны испытывать чувства той же силы, что белые. Для Эквиано же именно Тобин, а не черные, демонстрирует «безжалостное варварство»: ведь «если вам так нравится сечь других, это лишь доказывает, что вы сами заслуживаете порки. Разве не написано в 15-й главе Книги Чисел, в стихах 15 и 16, что «закон один и одни права да будут для вас и для пришельца, живущего у вас»? Далее Эквиано вопрошает:

На каком основании, сэр, вы лишаете их всеобщего права, дарованного нам всем нашим Общим и Всемогущим Законодателем? Почему отрешаете от благ, на кои имеют они столько же прав, что и вы? Почему обращаетесь с ними так, будто чувствования их отличны от ваших? Цивилизованность ли служит оправданием для попрания естественной справедливости? Нет. Может быть, религия? Нет. Ведь суть ее – всеобщее благожелательство, а ее великий принцип – поступать с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами – с белыми, как с черными, ведь все они дети одного родителя. Преступающие же сей священный долг, и здесь, мистер Комментатор, вы, полагаю, попались, не превосходят ни существ, в коих нет разумения, ни животных, кои погибают. (330)

В его рецензии Тобин-джентльмен благодаря собственным действиям и высказываниям превращается в Тобина-животное. Эквиано называет его лжецом, получающим удовольствие от вранья: «Из собственного пребывания в Вест-Индии должно быть хорошо ведомо вам, что факты, сообщаемые преподобным мистером Рэмси, правдивы; и истине вопреки вы их отрицаете. Подлинно, что дурного дела держитесь, ложью укрепляя руку угнетателя» (330). Проклиная Тобина и его сторонников – защитников рабства, Эквиано выступает гласом Божьим и тем самым переворачивает сложившееся соотношение сил между белыми и черными:

Припомните, сэр, что сказано вам в стихе 17 главы 19 Книги Левит: «Не понесешь греха за соседа своего»[441]; и я убежден, что не избежать вам мук совести, если только не посчастливилось вам не обладать ею вовсе; и помните, что и угнетатель, и угнетаемый – оба в справедливых и ужасных руках Божьих, который говорит: «Мне отмщение, и аз воздам» – воздам угнетателю и оправдывающему угнетение. Как же ужасна будет судьба ваша? Обдуманные и мучительные наказания, бесчеловечные по сути своей, к коим прибегает варвар-плантатор или еще более страшный варвар-надсмотрщик, покажутся нежностью по сравнению с порожденной ими яростью гневного, но справедливого Господа! который, и я нисколько в том не усомнюсь, многих из темной расы вознесет к веселью Небесному, а белого угнетателя низринет в долину скорби, где тщетно станет он вопиять хотя бы о капле влаги! (330—31)

После призывов к божественной силе о проклятии безнравственного Тобина Эквиано обращается к личному опыту, чтобы подорвать доверие к его рассказам об обращении с рабами в Вест-Индии: «Я знаю, что обратное сказанному можно увидеть на любом из островов, на которых мне пришлось побывать, а я посетил их не менее пятнадцати. Но кто бы стал спорить с таким отъявленным лжецом? Кто же поверит вам? Вы скажете, что желали бы говорить правду, но вынуждаете прибегнуть к грубому языку и сказать, что лжете вы быстрее, чем дьявол успевает слушать». Эквиано расчетливо привлекает читателей в союзники в войне с Тобином: «Публика может вместе со мной засвидетельствовать, что вы никто иной, как злонамеренный клеветник, порочащий честных, трудолюбивых и униженных людей!» (331).

Еще расчетливее Эквиано заключает рецензию ответом на пылкие тирады Тобина по вопросу межрасовых половых связей, намекая, что лицемерный Тобин может не только сам быть причастен к этой практике, но и являться плодом такой связи: «Так не благороднее ли, сэр, допустить распространение среди нас лиц, темнотой, быть может, несколько превосходящих ваше, нежели мириться с потоком этих мерзостей[442]? и применить действенное средство – освободительную политику – против зла, источник коего прослеживается до некоторых богатейших наших плантаторов и кое могло запятнать чистоту даже вашей собственной непорочности?». Читатели Эквиано могли бы припомнить, как ранее Рэмси упоминал о «некоторых весьма близких черных и желтых родственниках» Тобина.[443] Ответ Эквиано на беспокойство Тобина о нарушении в Англии расовой чистоты кажется специально рассчитанным на то, чтобы привести его в бешенство:

А для начала почему бы не допустить смешанные браки и внутри страны, и в колониях? И не поощрять открытую, свободную и благородную любовь, направляемую одним только всеохватным планом Природы и подвластную лишь нравственным добродетелям без различия цвета кожи?.. Сам Моисей, древний, премудрый и вдохновенный деятель… собственным примером учредил браки с чужестранцами. И Господь узаконил их, покарав Аарона и Мариам за то, что противились браку брата своего с эфиоплянкой[444].Так прочь же ваши узколобые и безрассудные представления, будто следует силою закона запрещать то, что стало бы национальной гордостью, национальной силой и выражением национального достоинства – смешанные браки! (332)

Эквиано заканчивает рецензию голосом евангелиста Иоанна, грозя Тобину с позиции высшего человеческого авторитета: «Посему, если я приду, то напомню о делах, которые он делает, понося нас злыми словами» (3 Ин. 1:10). Заключается рецензия ироничной подписью: «Ваш пылкий слуга, Густав Васа, эфиоп и бывший королевский комиссар для африканского поселения» (332). Очевидно, что «эфиопом» он называет себя из-за положительных библейских коннотаций такой самоидентификации. Будучи «эфиопом», он является для читателей «чужестранцем», но именование себя «бывшим королевским комиссаром» напоминает, что в этом королевстве он еще и их соподданный. И он действительно «пылок», но не той пылкостью, какую Тобин желал бы видеть в своих рабах, а содержанием и языком, редкими для написанного позднее «Удивительного повествования». Как большой писатель, Эквиано был еще и большим читателем собственной аудитории, знающим, когда можно позволить себе радикализм, а когда расширению читательского круга способствует более умеренная позиция.

Однако в 1788 году он не был расположен к умеренности. Продолжая выступать от имени «Густава Васы, эфиопа и бывшего королевского комиссара», спустя неделю после атаки на Тобина он переключился на его «приятеля» Тёрнбулла. В письме «мистеру Гордону Тёрнбуллу, автору "Оправдания рабства негров”», как и Кугоано с Кларксоном до него, Эквиано называет Тобина «кратким комментатором» (330-32). Он даже использует и перерабатывает пассаж из «Размышлений и чувств» Кугоано, уподобляя Тёрнбулла и Тобина язычнику Деметрию из Нового Завета: «Вы и приятель ваш, Дж. Тобин, краткий комментатор, напоминают мне серебряника Деметрия, увидавшего ремесло свое в опасности, с тем отличием, однако, что ваше ремесло не столь невинно и извинительно, как изготовление храмов Артемиды, ибо хотя занятие это и нечистое, но, по крайней мере, оставляет тела людей свободными, в то время как ваше – порабощает не одну только душу, но и тело, принося собратьев ваших на алтарь наживы» (ЗЗЗ).[445]

В письме Тёрнбуллу, тоже напечатанному в Public Advertizer, Эквиано снова прибегает к риторическим отрицаниям. В письме Тобину он называл его бесчеловечным. Во второй рецензии оправдание Тёрнбуллом рабства превращается в «Оправдание угнетения» (332). Тёрнбулл и Тобин невежественны, они антихристиане и не-британцы: «Едва верится, что человек, рожденный и взращенный в наш просвещенный век, и особенно в британских владениях, может обладать столь извращенным умом, как автор «Кратких комментариев» и вы. Удивительно, что в стране, гордящейся осиянностью чистейшим светом Евангелия и наиболее совершенной формой свободы, сыскиваются приверженцы угнетения – наиболее подлой и несправедливой формы рабства» (332-33). Эквиано саркастически отмечает «способности и скромность» Тобина и Тёрнбулла, выказанные в толковании «благородного» эссе «друга человеческих прав, преподобного Джеймса Рэмси» (333). В 1788 году термины «просвещенный», «свобода» и «человеческие права» еще не имели того радикального смысла, который они обретут всего через год, после Французской революции. Но в рецензии на книгу Тёрнбулла Эквиано был достаточно неумерен и радикален, чтобы недвусмысленно призывать к «отмене рабства», а не только работорговли (333).

Эквиано предлагает себя в «очевидцы» ужасов рабства и свидетели защиты Рэмси: «Я знаю, что многие из приведенных им фактов правда, а многие другие, еще более чудовищные, если только такое возможно, я наблюдал лично и воспринимал собственными органами чувств; и если бы пришлось мне перечислить хотя только собственные страдания в Вест-Индии, которые я когда-нибудь, возможно, еще предложу вниманию публики, их отвратительный перечень оказался бы слишком длинным, чтобы в него поверить» (333-34). Чтобы опровергнуть «гипотезу [Тёрнбулла], будто негритянская раса есть низшая порода человечества», он просто советует «глупцу» Тёрнбуллу прочесть в Дея. 17:26: «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли и т. д.» (334).

Эквиано ссылается на Писание, словно Библия недвусмысленно поддерживает позицию аболиционистов. К сожалению, это был не так, что и показал преподобный Реймунд Харрис с большим искусством и ясностью в 214-страничном «Библейском исследовании законности работорговли», вышедшем в Ливерпуле в начале 1788 года. Помещая 28 апреля 1788 года в Public Advertiser письмо «Преподобному мистеру Рэймунду Харрису, автору “Библейского исследования допустимости работорговли”» (337-39), Эквиано, по-видимому, не знал о том, что вскоре станет достоянием публики. «Харрис» скорее всего было вымышленным именем, за которым скрывался Дон Раймондо Ормаза, священник-иезуит, изгнанный из Испании в 1767 году. После нескольких лет странствий по Европе он осел в Ливерпуле, где открыл школу. Там он вскоре разошелся во взглядах с римско-католическим епископом, который изверг его из священнического сана. Если Эквиано и не знал, то верно догадался, что Харрис писал на заказ. Город Ливерпуль наградил Харриса ста фунтами за его труды по защите интересов работорговцев и рабовладельцев.

Хотя Харрис был не первым, кто прибег к библейским прецедентам для защиты этой позиции, ему лучше всех удалось вынудить многих оппонентов, включая Рэмси, либо признавать, хотя бы неявно, что буквальное прочтение Писания не соответствует позиции аболиционистов, либо переходить на личности, чтобы отвлечь внимание от логики подобных аргументов.[446] Рецензия Эквиано иллюстрирует трудности, с которыми столкнулись оппоненты Харриса. Самое большее, что позволил себе Эквиано в нападках на личность автора, было именование его «адвокатом почтенного комитета компании купцов, торгующих с Африкой» (337). Как признавал Эквиано, в конце апреля ставки в дебатах о запрете работорговли были выше, чем в те времена, когда он писал рецензии на Тобина и Тёрнбулла и когда ни Тайный совет, ни палата общин еще не приступили к своим расследованиям: «Рабство ныне столь разрослось, что мы смотрим на покупку и продажу негров не как на тайную коммерцию или пиратство, а как на открытую публичную торговлю, поощряемую и поддерживаемую парламентскими актами. Будучи противной религии, торговля эта должна считаться национальным грехом, и как таковая может привести лишь к последствиям, не вызывающим ничего, кроме содрогания. Да проявит Господь милость, дабы могли мы раскаяться в этом омерзительном преступлении, пока еще не слишком поздно!» (337).

Чтобы переманить Святого Павла от Харриса на сторону аболиционистов, Эквиано пришлось отстаивать расширенное толкование Библии, которое протестанты обычно ставили в вину Римско-католической церкви и особенно иезуитам. Вместо буквального прочтения того, что Святой Павел говорит о рабстве,

Эквиано призывает исходить из «общего смысла» его писаний и того, что он «ясно дает понять» и «подразумевает» (338). Эквиано оставалось лишь допустить, что Святой Павел мог ставить политические соображения выше моральной ясности:

Святой Павел в своих посланиях предписывал слугам повиноваться и не скорбеть о своем преходящем положении. Ибо заяви он, в противность этому, об абсолютной беззаконности рабства, хотя бы и установленного и разрешенного законами светской власти, тем самым он скорее посеял бы смуту, а не побудил к перевоспитанию: среди множества рабов оказалось бы больше жаждущих счастья тленного, а не духовного; и все же из намеков, следующих сразу после этого, видно, что он считал оскорбительным для славы христианства, чтобы люди, искупленные бесценной кровью Христовой, почитались за рабов и имущество своих собратьев. (338)

При других обстоятельствах, полагает Эквиано, Святой Павел определенно осудил бы рабство: «Не приходится сомневаться, что если бы в странах, где проповедовал Павел, христианство поддерживалось светскими властями, как в наше время в нашем королевстве, он бы убеждал, увещевал и заставлял хозяев, прибегая к самым сильным аргументам, как и в случае с Филимоном, обращаться со своими бывшими рабами больше уже не как с рабами, но выше рабов, как с братьями возлюбленными[447]. Пусть же Господь раскроет вам глаза, доколе можно говорить: “ныне”[448], чтобы дать вам верно видеть[449], прежде нежели отойдете и не будет вас»[450] (338). Святой Павел, каким его изображает Эквиано, звучит ранней версией самого Эквиано и других – не приемлющих рабства, но по практическим соображениям предпочитающих говорить только о неприятии работорговли.

Не все рецензии Эквиано были отрицательными, и он уже начинал превращаться в знаменитость. В Public Advertiser за 13 февраля 1788 он с похвалой отозвался о Бэйлби Портеусе: «Да благословит Господь достойного лорда епископа Лондонского за его проникновенную и человеколюбивую проповедь об африканцах» (335). А в письме «Автору ПОЭМЫ О ЧЕЛОВЕЧНОСТИ» (340-41), напечатанному в Morning Chronicle, and London Advertiser 27 июня 1788 года, он приветствовал «дух человеколюбия» (340) Сэмюэла Джексона Прэтта, отразившийся в поэме «Гуманность, или естественные права; в двух книгах. Написано автором “Сочувствия”». Относительная краткость положительных отзывов Эквиано говорит о том, что увереннее он ощущал себя в роли полемиста. 1 июля Morning Chronicle, and London Advertiser сочла, что читателям следовало бы узнать о нем больше:

Густав Васа, обратившийся от имени угнетенных соплеменников с письмом к автору известной поэмы о Человеколюбии, в которой несколько страниц посвящено обсуждаемому ныне повсеместно предмету-работорговле, несмотря на причудливость своего имени, действительно является эфиопом, проживающим ныне в столице и родившимся в стране Ибо, дважды похищенном англичанами и дважды проданным в рабство. С тех пор он успел побывать королевским комиссаром для африканского поселения, а также, обладая безупречной нравственной репутацией, не раз отметиться злободневными выступлениями в различных газетах, выказывая ум ясный и твердый.

Участвуя в аболиционистских дискуссиях, Эквиано не ограничивался книжными рецензиями. Как только в Тайном совете и парламенте был поднят вопрос о работорговле, он стал искать способы принять участие в обсуждении. 13 февраля 1788 года, через два дня после того, как король выпустил указ Тайному совету, Эквиано воспользовался страницами Public Advertiser, чтобы обратиться к «Сенату Великобритании». Вознося хвалу главным участникам аболиционистского движения, он призывает законодателей к верным действиям:

Пусть Небеса сделают вас тем, кем вам надлежит быть, распространителями света, свободы и знания, несущими их в самые отдаленные уголки земли; и тогда настанет слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение:[451] слава, честь, мир и т. д. каждой душе, делающей доброе;[452]британцам же прежде всего (ибо им проповедовано Евангелие), а также и всем прочим народам: и тому истинно бессмертному и прославленному защитнику нашей свободы, Грэнвиллу Шарпу, эсквайру, филантропу и воистину преподобному Джеймсу Рэмси, а также заслуживающему всяческого почитания сообществу джентльменов, именующих себя «Друзьями» и прилагающих все силы для того, чтобы сломить ненавистное ярмо рабства и облегчить тяжкую ношу угнетенных негров… Да продлит страх Господень их дни и прославит память их, и умножит число их, и ответит на их чаяния радостью – за сострадание бедным африканцам, коих низкие люди почитают за вьючных животных.[453] (334-35)

Обращение подписано «Эфиоплянин», но мы знаем, что автором был Эквиано и что он желал говорить от имени всех черных британцев. Такое же письмо появилось 21 февраля в Morning Post, and Daily Advertiser за подписью «Густав Васа, от имени эфиопов».[454]Когда Комитет по торговле Тайного совета приступил к сбору свидетельств, Эквиано предложил себя в качестве очевидца. Получив отказ, он обратился 13 марта к лорду Хоксбери с письмом, подписанным «Густав Васа, бывший комиссар для африканского поселения». Слегка измененный вариант письма он опубликовал 31 марта в London Advertiser (335-36). Оставив библейский язык и аллюзии, а также призывы к чувствам, встречающиеся в более ранних публичных письмах, Эквиано предлагает Хоксбери чисто логические аргументы, неявно основанные на экономических принципах Адама Смита: «Торговое общение с Африкой, – говорит он, – открыло бы неисчерпаемый источник богатства для производственных интересов Великобритании, а также для всех, кому ныне препятствует работорговля». Обстоятельства для начала «свободной торговли» с Африкой, которая привела бы к «отмене… дьявольского рабства», теперь представляются более благоприятными, нежели когда-либо прежде, потому что, «если я правильно информирован, производственная прибыль равна или даже превосходит земельную ренту». Посредством торговли «цивилизация» превратила в потребителей «аборигенов Британии», и то же сделает для африканцев: «Как только в Африке установится Система торговли, спрос на производственные товары начнет стремительный рост, так как местные жители постепенно переняли бы британские манеры, привычки, образ жизни и т. п.». По мере замены торговли людьми торговлей товарами и приобщения к благам цивилизации станет расти и потребность в продуктах английских мануфактур». Годом позже Эквиано включил немного измененный вариант письма лорду Хоксберри в автобиографию, в третий раз расширив таким образом свою аудиторию.

Не оставляя попыток повлиять на членов Комитета по торговле, Эквиано сумел 21 марта обратиться через их головы с «петицией от имени моих африканских собратьев» к королеве Шарлотте, прося об ее и короля Георга III вмешательстве в дело на их стороне:

Ее Королевскому Величеству

Мадам,

Хорошо известные благодетельность и человеколюбие Вашего Величества придают мне смелости воззвать к вашему королевскому присутствию в надежде, что малоизвестность моя не помешает Вашему Величеству обратить внимание на страдальцев, за коих выступаю ходатаем.

Я не ищу вашего королевского сострадания к моим собственным несчастьям, они хотя и были немалыми, отчасти уже забыты. Молю же я о сочувствии Вашего Величества к миллионам моих африканских собратьев, стонущих под игом тирании в Вест-Индии.

Гнет и жестокость, преследующие несчастных негров в этих краях, дошли наконец до сведения британских законодателей, в настоящее время рассматривающих способы к их умягчению; даже некоторые хозяева рабов ходатайствовали перед парламентом о прекращении рабовладения, руководствуясь убеждением, что оно столь же невыгодно, сколь и неправедно, а что бесчеловечно,™ всегда должно быть и неблагоразумно.

Правление Вашего Величества до сих пор всегда отличалось частными актами милосердия и щедрости, и несомненно, что чем сильнее страдания, тем больше нужда в сочувствии Вашего Величества и тем больше радости принесет Вашему Величеству руководство действиями, способствующими их облегчению.

Поэтому осмеливаюсь, милостивая Королева, умолять о вмешательстве вашем и вашего королевского супруга в судьбы несчастных африканцев; уповаю, что благорасположенным вмешательством Вашего Величества может быть положен конец их несчастьям и что положение их от совершенно животного, в кое они низвергнуты ныне, может возвыситься до состояния людей[455], допущенных к благоденствию под сенью счастливого правления Вашего Величества; дав счастье миллионам, Ваше Величество испытает глубокую душевную радость и будет вознаграждено благодарственными молитвами и их самих, и их потомков.

Так пусть же всеблагой Создатель прольет на Ваше Величество и на Королевскую семью все благословения этого мира и всю полноту блаженства, которое божественное откровение обещает нам в будущем.

Вашего Величества самый покорный и преданный слуга

Густав Васа, угнетенный Эфиоп

№ 53, Болдуине Гарденс (329)

С петицией по такому же поводу обращался к королеве в 1783 году Бенезет.

Эквиано продолжал следить за законодательной судьбой закона Долбена, в том числе и публично. 19 июня 1788 года, на следующий день после того, как закон одобрила палата общин, в Public Advertiser появилось письмо «Густава Васы, Африканца», адресованное «благородным и достойным членам Британского Сената» (339). Как «один из угнетенных африканцев» он «обращается к вам с горячей признательностью сердца, пылающего благодарностью за ваше недавнее человеколюбивое вмешательство в защиту моих страдающих соплеменников». Он желал бы свидетельствовать против работорговли, но видит, что в его свидетельствах нет нужды: «Когда присутствовал я на ваших дебатах, посвященных закону об облегчении положения моих соплеменников, принятие коего зависит ныне от вас, сердце мое пылало благодарностью тем, кто поддержал дело человечности. Я мог бы пожелать воспользоваться возможностью, дабы представить вам не только перечень своих собственных страданий, кои, хотя и были велики, но теперь уже почти забыты, но и тех, коим я много лет был очевидцем, дабы свидетельства сии могли повлиять на ваше решение; но я могу лишь возблагодарить Бога, за то что ваша человечность опередила мои желания и сделала сей перечень излишним». Он уже предвидел новые победы «в следующем году»: «Вопли наши наконец достигли вашего слуха, и я верю, что вы теперь в немалой мере убедились, что работорговля как невыгодна, так и бесчеловечна, и потому всегда будет неразумной». И если бы мог он «вернуться во владения свои в Илизе» в Африке, то оказал бы законодателям должный прием и воздвиг алтарь в честь Рэмси и Кларксона (отдельно он благодарит троих своих будущих подписчиков: Долбена, Сэмюэла Уитбреда и Джорджа Пита). Как «африканец» он наконец обрел публичную идентичность, которой останется верен всю оставшуюся жизнь.

Когда лорд Сидни выступил в палате лордов против закона Долбена, «Густав Васа, африканец» ответил ему в номере Public Advertiser за 28 июня: «Присутствуя в прошлую среду [25 июня] на дебатах по поводу закона о рабах, находящегося в настоящее время на рассмотрении в палате лордов, я с изумлением услышал нападки Вашей Светлости на саму концепцию этого закона и заявление ваше, будто он основан на ложно понимаемой человечности. Прежде всего, такое утверждение выглядит парадоксальным само по себе. Если ограничение жестокостей, чинимых по отношению к несчастным, не сделавшим вам ничего дурного, есть ложная человечность, что же тогда представляют собой правильные пути, по которым ее следует направлять?». Сидни призвал отложить любые обсуждения работорговли до следующей парламентской сессии, добавив, что убежден в том, что порабощенные африканцы только выигрывали от перемещения из варварских стран в якобы лучшие условия Вест-Индии. В подтверждение он ссылался на полученные от капитана Томпсона сведения о неудаче поселения в Сьерра-Леоне и желании некоторых поселенцев покинуть Африку и вернуться в Вест-Индию. Снова оправдывая собственное поведение в проекте переселения, Эквиано отмечает, что проект потерпел неудачу, потому что плохо обеспеченные поселенцы

достигли побережья Сьерра-Леоне в самом начале сезона дождей. В это время года возделывание земли невозможно, поэтому их припасы подошли к концу прежде, чем они смогли воспользоваться плодами земледелия, не удивительно, что многие из них, а особенно ласкары, обладающие телосложением весьма хрупким и теснившиеся на кораблях с октября по июнь в упомянутых условиях, оказались так истощены за этот период, что не надолго его пережили. Что же касается выживших африканцев, для их усердия просто не нашлось объекта приложения; и разумеется, мой лорд, они выказывали значительно меньшее желание отправиться в Вест-Индию, нежели оставаться голодать в Сьерра-Леоне.

Он повторил предложение лично свидетельствовать в парламенте: «Если когда-либо сочтут необходимым пригласить меня для сей цели, я мог бы представить неопровержимые доказательства вышеприведенных фактов и многих других примеров угнетения и несправедливости, и не только касательно экспедиции в Сьерра-Леоне, но и работорговли в целом» (341-43).

15 июля, через пять дней после того, как проект Долбена обрел силу закона, Morning Chronicle, and London Advertiser опубликовала три письма, подписанные Густавом Васой и другими «цветными» (343-45). Они адресовались Долбену, Питту и Чарльзу Джеймсу Фоксу, в духе межпартийности «объединившимся с министром [Питтом] и… благородно видевшим в правах человека их общее дело» (345).

Участие Эквиано в аболиционистских дебатах 1788 года не осталось незамеченным. К марту он стал уже настолько известным комментатором, что один из корреспондентов Gentlemen’s Magazine, посоветовавший аболиционистам смягчить требования, решил укрыться за псевдонимом «Густав». По-видимому, он пытался воспользоваться авторитетом Эквиано и доверием к нему для отстаивания позиции, которой сам Эквиано не разделял. 5 июля, во время дебатов в палате лордов по законопроекту Долбена, Times предложила своим читателям образ Эквиано – человека с едким чувством юмора, нечасто заметным в его текстах: «Густава Васу, черного, лично присутствовавшего на всех обсуждениях Закона о рабах в обеих палатах парламента, спросили, что происходит с пленными, захваченными во время африканских войн и не проданными европейским купцам. Он ответил: “Из них варят темный суп и черную похлебку!”»[456].

Известность Эквиано привела также к тому, что его имя упоминалось в затянувшейся на целый год дискуссии между анонимными корреспондентами Morning Chronicle, and London Advertiser по поводу утверждений о неполноценности африканцев. Начало ей положил 5 февраля 1788 года Гражданин[457], заявивший со ссылкой, среди прочих, на философа Дэвида Юма и историка Эдварда Гиббона, что порабощение черных оправдано, поскольку африканцы находятся ниже европейцев в цепи бытия. Гражданин приводил псевдонаучные данные о расовой неполноценности, основанные на предполагаемых различиях в форме и размере черепа и расположении икроножных мышц. Черных он помещал в цепи бытия «между обезьянами и белыми людьми», уподобляя «орангутангам». Поэтому, утверждал он, «африканские черные» в умственном и культурном отношении стоят ниже белых». В комментариях, вторящих вышедшим четырьмя годами ранее «Заметках о государстве Виргиния» Томаса Джефферсона, Гражданин, в частности, пренебрежительно отзывается об Игнатии Санчо: «Я видел его письма и могу без колебаний заявить, что во всей книге нет ни тени таланта, ни малейшего проявления вкуса, правильности мысли или выражений; это вялая безжизненная писанина, и если бы автором ее был белый, то осмелюсь сказать, что известность его не продвинулась бы дальше книжной лавки».[458]

11 июля Гражданину бросили вызов несколько оппонентов, включая Христианина, возразившего, что если цепь бытия именно такова, какой ее рисует Гражданин, то есть

подразумевает существование высшей и низшей расы, то должна быть и граница, отделяющая низшую часть высшей расы от высшей части низшей. Поэтому если высшая и низшая расы существуют, то низшие белые и высшие черные должны различаться интеллектом и способностью к нравственному улучшению. Вообще-то я далек от мысли, что Гражданин представляет низшую разновидность белой расы; я бы даже сказал, что это весьма уважаемая личность. Однако же, принимая во внимание всё, что появляется под его именем, я бы не побоялся выставить против него вашего черного корреспондента, Густава Васу, и предоставить публике самой судить, кто же из них двоих имеет больше оснований именоваться человеком.

В подтверждение своей позиции Христианин цитирует Рэмси. 19 июля критики Гражданина – Бенезет мл., Человеколюбие, Мэтт. Добряк[459] и Христианин – получили от него ответный удар. О Христианине, он говорит: «Не стану ни завидовать этому джентльмену, развлекающемуся поучениями, кои выуживает из выступлений мистера Рэмси и Густава Васы, ни отрывать его от этого занятия… Даже если бы и решился я признать некоторые достоинства за Густавом Васой, Игнатием Санчо и прочими, это не больше доказывало бы равенство, нежели свинья, обученная приносить визитные карточки, письма и т. п., доказывала бы, что она уж более не свинья, а какое-то иное животное. Что же до желания Христианина выставить против меня первого из этих черных, могу лишь заверить, что мне не достанет ни любопытства, ни честолюбия, чтобы встретиться с ним или его приятелем; и коли принужден буду отклонить вызов, то под влиянием чувств, совершенно противоположным боязни».

Прямая атака на Рэмси и его друга Эквиано заставили 11 сентября и его самого броситься в бой. Укрывшись за именем Джорджа Фокса, основателя Общества Друзей, Рэмси высмеивает сравнение, к которому прибег в отношении Эквиано Гражданин: «Бедный Васа в облике свиньи вынужден придти в забеге последним». Но он не сомневается, что Эквиано и сам сможет постоять за себя в состязании с Гражданином. Даже скептик Гиббон, предполагает он, принял бы сторону Васы: «Вы задеты предложением выставить вас против Густава Васы. Было время, когда его предков равным образом оскорбило бы предложение быть выставленными против европейских дикарей. Что ж, «раз уж вы христианин… я не стану прибегать к вашим издевательским приемам или выражать малейшее сомнение в ваших дарованиях, которые я искренне уважаю, и предлагаю определить, кто же из вас ниже, с помощью вашего «любимого Гиббона», выслушав ваше и Васы самое разумное исповедование своей веры».[460]

Сам Эквиано решил не вступать с Гражданином в словесную дуэль, происходившую в Morining Chronicle, and London Advertiser во второй половине 1788 года. В это время его больше занимала публичная переписка с политиками, голосовавшими за запрещение работорговли, и к весне 1788 года, когда близилось открытие новой сессии парламента, Эквиано стал уже заметным участником аболиционистского движения. Рэмси желал, чтобы Эквиано еще активнее включился в движение, и в письме от 6 сентября 1788 года предлагает, чтобы он приветствовал каждого прибывающего члена парламента письменным обращением против работорговли. Неизвестно, принял ли Эквиано это предложение.[461]В ожидании возобновления законодательной борьбы в ходе предстоящей сессии парламента он втайне готовился расчехлить намного более грозное риторическое оружие в поддержку этого дела.

Глава двенадцатая

Делая свою жизнь

Эквиано напряженно следил за тем, как в течение 1788 года разворачивается аболиционистское движение, и по мере возможности поддерживал его в личном общении и в прессе. Он понимал, что истории раскаявшихся рабовладельцев, врачей и капитанов невольничьих кораблей постепенно перетягивают симпатии общества на сторону аболиционизма, видел, какое впечатление производят на законодателей яркие свидетельства о жестокостях работорговли, и не мог не заметить, как велик спрос на любые сведения о работорговле. Но самое главное, Эквиано осознал, что именно он мог теперь дать делу аболиционизма то, в чем оно нуждалось больше всего и чего так ждали читатели – историю от лица жертвы.

На протяжении долгих лет формировались связи Эквиано с аболиционистами – через дружбу с Рэмси, близость к Шарпу и участие в проекте по переселению черных бедняков. Последние месяцы он провел, защищая свою репутацию, утверждаясь в качестве участника публичных дискуссий о запрещении работорговли и отшлифовывая собственную африканскую идентичность. Он овладел искусством саморекламы и обзаведения правильными врагами, своим успехом навлек на себя нападки Гражданина, чьи комментарии, наперекор намерениям автора, лишь подогрели интерес к личности его африканского оппонента. Внимание, уделенное ему Гражданином, свидетельствовало о признании его роли ведущего черного аболициониста. Доводы о литературных способностях и достижениях людей африканского происхождения и, следовательно, недопустимости их порабощения нуждались в подкреплении голосом самих черных, а статус Эквиано в черной общине указывал на то, что это должен быть именно его голос.

Возможно, он уже приступил к работе над автобиографией, когда писал в конце февраля 1788 года, что «если бы пришлось перечислить хотя бы только собственные страдания в Вест-Индии, рассказ о которых я, быть может, когда-нибудь еще предложу вниманию публики, их отвратительный перечень оказался бы слишком длинным, чтобы в него поверить», а в ноябре он уже искал покупателей для своей будущей книги. Из записки, адресованной Джозайе Веджвуду, видно, что они к тому времени были близко знакомы: «Достойный сэр, выражаю вам свое почтение и молю простить дерзость, с коей обращаюсь за поддержкой, а именно по поводу возможности видеть имя ваше среди других своих достойных друзей. Чем Вы чрезвычайно обяжете своего скрм. слг., всегда готового к Вашим распоряжениям. Густав Васа, Африканец (345-47).[462] Объявление о подписке стало первым известным примером, когда Густав Васа представляется как Олауда Эквиано, и заслуживает того, чтобы привести его здесь полностью, так как показывает, насколько хорошо понимал Эквиано стратегию книгоиздания еще почти за пять месяцев до того, как «Удивительное повествование» увидело свет:

Повествование содержит следующие разделы:

Наблюдения автора в своей стране и среди различных народов Африки; с рассказом об обычаях и традициях, религии, брачных обрядах, сельском хозяйстве, постройках и т. п. – Его рождение – О том, как они с сестрой были похищены и как неожиданно снова встретились в Африке – Его изумление при виде океана, корабля, белых людей, всадников на конях и разнообразных предметов, замеченных в первый приезд в Англию, в особенности же снегопада – Рассказ о пяти годах военных действий под командованием адмирала Боскауэна и т. д. с 1757 года и до заключения мира в декабре 1762 – О том, как сразу после этого был он отослан в рабство в Вест-Индию – Об обращении с неграми и применяемых к ним жестоких наказаниях – О том, как ему удалось обрести свободу – О том, как сбылись пять знаменательных снов, или видений; особенно же перед кораблекрушением в 1767 году и при спасении одиннадцати несчастных в море в 1774 и т. д. – О поразительном обращении к вере в ИИСУСА ХРИСТА и стараниях обратить индейского принца – О различных приключениях на море и на суше с 1777 года и до сего времени, и т. д. и т. п.

УСЛОВИЯ

I. Книга будет искусно отпечатана на хорошей бумаге, индуодецимо, или в карманном формате[463], в двух изысканных томах.

II. Цена для подписчиков семь шиллингов в переплете или шесть шиллингов без оного[464]; половина уплачивается при подписке и другая при доставке, имеющей быть ранней весной.

III. Некоторое число экземпляров может быть напечатано на бумаге высшего качества, при внесении скромного аванса. Посему просим леди и джентльменов, желающих получить книгу на бумаге указанного качества, благоволить означить сие при подписке.

IV. В I томе будет дан изящный фронтиспис с портретом автора.

ПОДПИСКА принимается в следующих книжных лавках:

Мистер [Джон] Мюррей, Флит-стрит; мистеры [Джеймс] Робсон и [Уильям] Кларк, Бонд-стрит; мистер [Локьер] Дэвис, против постоялого двора Грэя, Холборн; мистеры [Джон] Шепперсон и [Томас] Рейнольдс, Оксфорд-сторит; мистер [Джеймс] Лэ-кингтон, Чизуэлл-стрит; мистер [Дэвид] Мэтьюс, Стренд; мистер [Дэвид или Джон] Мюррей, Принс-стрит, Сохо; мистер Тэйлор и К^0 Саус Арч, Королевская биржа; мистер Томсон, Литл Патни-стрит, Голден Сквер; мистер [Уильям] Гаррисон, № 154, Боро; мистер Хэллоуэлл, Кокхил, Рэтклиф; мистер [Уильям?] Баттон, Ньюинг-тонская дорога; мистер Бёртон, за Ручьем, Чатем; а также у книгопродавцев в Дувре, Сэндвиче, Эксетере, Портсмуте и Плимуте.

В восемнадцатом веке авторы, желавшие напечатать первую книгу, сталкивались с такими же трудностями, что и авторы века двадцать первого. Эквиано издал свою книгу, прибегнув к публичной рекламе и свободной продаже через книготорговцев. В то время термин «книготорговец» применялся как к издателям, так и к оптовым и розничным продавцам книг, чьи функции на практике часто пересекались. Но чтобы приступить к продаже книги, автору надо было сперва раздобыть средства на ее производство. Обычно никто из участников книжного рынка не горел желанием вкладываться в первую книгу неизвестного автора, особенно если тот намеревался сохранить на нее права. Разумеется, если честолюбивый автор располагал достаточными средствами, он мог рискнуть, профинансировав издание самостоятельно, в противном же случае приходилось искать другие источники рискового капитала.

Традиционным способом сбора необходимых средств была продажа по подписке, когда подписчики обязывались выкупить книгу после выхода из печати. Агентами амбициозного автора с успехом выступали книготорговцы, принимая подписку и, вероятно, получая определенную комиссию. Подписчикам, согласившимся уплатить аванс, обычно обещали книгу дешевле, чем она будет продаваться в книжной лавке. С перечнем подписчиков, служащим гарантией сбыта, новичок принимался за поиски книготорговца-издателя, который напечатал бы книгу, приняв на себя издержки производства с прибавлением небольшой суммы за приобретение авторских прав. Если оказывалось, что спрос на книгу существует и помимо подписки, такой самоиздающийся автор мог рассчитывать на надбавку за права. Продавая права на книгу, автор тем самым отказывался и от роялти, то есть доли в будущих продажах. И что еще немаловажно, расставаясь с авторскими правами, он утрачивал контроль как за содержанием книги, так и за ее производством. Автор больше уже не имел законной возможности пересматривать текст для переизданий или участвовать в подборе иллюстраций или иных дополнительных материалов, если бы таковые понадобились для публикации.

В Англии начинающие авторы печатались по подписке еще с начала семнадцатого века, однако к концу восемнадцатого эта практика почти изжила себя, будучи сопряжена с большой опасностью злоупотреблений. Слишком многих предполагаемых покупателей постигало разочарование оттого, что обещанная книга так никогда и не появлялась на свет. Но куда выше оказывался риск, если автор или книготорговец просили аванс, и подписчики соглашались на это нечасто.[465] В 1775 году книготорговец Джон Мюррей в письме, касающемся подписки с авансовым платежом, замечал: «Сей способ (прежде весьма распространенный) ныне пользуется столь дурной славой, что малейший намек на него способен поставить под сомнение все предприятие».[466] Между 1768 и 1795 годами Мюррей осуществил по меньшей мере 1043 издания, и «Удивительное повествование» стало одним из всего лишь 25 вышедших по подписке.[467] Если авторам удавалось уговорить подписчиков оплатить авансом хотя бы часть стоимости книги, они сами покрывали производственные издержки, находили агентов-книготорговцев для распространения и обычно продавали им свои права. В отличие от подавляющего большинства авторов восемнадцатого века, Эквиано не только просил у подписчиков частичный авансовый платеж, так как, без сомнения, нуждался в средствах на жизнь и для издания книги; но, что еще необычнее, он решил не расставаться с авторскими правами даже после того, как книга завоевала популярность, о которой он мог только мечтать.

Судя по всему, подписка была единственным доступным Эквиано источником средств для издания автобиографии. Издатели и продавцы, к которым он обращался, чтобы договориться о приеме подписки и последующей продаже книги, должны были испытывать понятное нежелание более существенно вкладываться в не слишком опытного автора. Издательскую и распространительскую сеть SEAST, он, скорее всего, напрямую использовать не мог. Недоступно ему было, по всей видимости, и финансирование от SEAST, несмотря на идейные и личные связи с движением и на то, каким сильным аргументом против работорговли могла стать его книга. Эквиано даже публично выражал недовольство казначею SEAST, банкиру Сэмюэлу Хору, повторив претензии и в «Удивительном повествовании».

По этим причинам Эквиано, должно быть, и не рассматривал иных источников финансирования, кроме подписки. Хотя книг он до сих пор не издавал, газетные публикации принесли ему известность среди потенциальной аудитории, и, когда книга увидела свет, он решил не отдавать авторские права книготорговцу-издателю за невысокую цену. Он был достаточно уверен, что автобиография станет хорошо продаваться, чтобы сделать ставку на самостоятельное издание, не отказываясь от возможных будущих доходов. По меньшей мере трое из его агентов-книготорговцев – Джеймс Лэкингтон, Томас Бёртон и Джон Парсонс – разделяли эту уверенность. Каждый из них лично подписался на шесть экземпляров, без сомнения рассчитывая распродать и книги, полученные в уплату за выполнение агентских функций. Другой книготорговец, Чарльз Дилли, подписался на две книги, хотя и не являлся его агентом. В число 311 первоначальных подписчиков Эквиано входило немало и других участников книжного рынка: Джон Абрахам, Джон Элмон, Томас Беллами, Томас Бенсли, Томас Бентли, Томас Дики, Роберт Хантли, Уильям Джастине, Уильям Мэсси, Уолтер Роу, Джон Симко, Джон Уэбл и Чарльз Вуд, а «мистером У. Баттоном» мог быть агент-книготорговец Уильям Баттон. Упоминание же в объявлении о «книгопродавцах в Дувре, Сэндвиче, Эксетере, Портсмуте и Плимуте» свидетельствует о том, что Эквиано и эти книготорговцы рассчитывали на успех книги в южной Англии, особенно там, где у автора имелись хорошие флотские и личные связи.

Даже подписчикам, получавшим книгу со скидкой, за семь шиллингов в переплете (шесть без переплета), «Удивительное повествование» Эквиано обходилось довольно дорого для «индуодецимо, или карманного формата… в двух элегантных томах». Джон Мюррей за такие же двухтомники обычно просил шесть шиллингов.[468] Подписчики могли заказать и книгу на бумаге высшего качества по неуказанной более высокой цене. В последней четверти восемнадцатого века карманный размер, обычно использовавшийся для романов, мемуаров и других произведений, рассчитанных на относительно широкую аудиторию, был популярным и в то же время выгодным для издателя форматом.[469]

Подробное описание ожидавшейся книги и перечень конкретных продавцов в объявлении о подписке подтверждают уверенность Эквиано, что она будет готова к «ранней весне» 1789 года, как раз когда палата общин вернется к рассмотрению вопроса работорговли, натиск на которую усиливался в течение всего лета в ожидании следующей парламентской сессии. По указанию Лондонского аболиционистского комитета Кларксон собирал свидетельства по всем юго-западным портам, Вудс опубликовал в Morning Chronicle акты о запрещении рабства в Массачусетсе и на Род-Айленде, а в ноябре 1788 года Тайный совет Его Величества уже завершил расследование работорговли. Однако рекламное объявление в Morning Star от 29 апреля 1789 года приглашало приобретать книгу по личному адресу Эквиано или у различных книготорговцев лишь начиная с мая, то есть скорее поздней, а не ранней весной. Что же вызвало такую задержку?

Причиной, по всей видимости, послужила болезнь намного более значимая, чем та, что в предыдущую сессию вынудила Уилберфорса отложить внесение законопроекта о работорговле. В ноябре 1788 года король Георг III впал в необратимое, как представлялось, сумасшествие, уже в наше время объясненное возможным проявлением порфирии – болезни обмена веществ.[470]Все внимание публики оказалось приковано к недомоганию короля, вызвавшему так называемый Регентский конституционный кризис[471]. Дебаты между политиками о том, как же следует действовать в связи с внезапной немощью короля, быстро затмили общественную дискуссию о работорговле. Тогдашний принц Уэльский, подобно своим ганноверским предкам, пребывал в постоянном разладе с правящим отцом, поэтому к нему тяготели и парламентские противники министерства Уильяма Питта. Оппозиционные политики по понятным причинам видели себя накануне прихода к власти – либо в связи со смертью Георга III, либо после учреждения регентства во главе с принцем Уэльским, который де факто станет править как монарх. Никто не сомневался, что регентство ознаменует конец администрации Питта, поэтому Питт, хотя и сохраняя надежду на выздоровление Георга III, делал все возможное, чтобы заручиться большинством в палате общин. Обе стороны находились в сложном положении: принц Уэльский и его сторонники не могли выказывать слишком откровенное ожидание смерти короля или объявления его окончательно недееспособным, Питт же со своей партией не могли чрезмерно упорствовать в сохранении власти – во избежание упреков, что они ставят собственный политический успех выше национальных интересов. Чем дольше продолжалось болезнь короля, тем труднее становилось Питту блокировать прохождение Закона о регентстве, удерживая своих людей от смены политического лагеря. Многие в стремлении к власти или в поиске покровительства пытались завязать отношения и с Питтом, и с принцем Уэльским. Кризис продолжался вплоть до неожиданного полного исцеления короля, о котором было объявлено 10 марта 1789 года.

Загрузка британского невольничьего судна Brookes согласно Акту о работорговле. Library of Congress

Эта иллюстрация переполненного невольничьего корабля сразу стала самым ярким доказательством жестокостей работорговли. Изображение, впервые опубликованное в 1788 году плимутским комитетом Общества за запрещение работорговли, немедленно взял на вооружение лондонский комитет, распространив по обеим сторонам Атлантики.

Эквиано, всегда внимательно следивший за рынком, позаботился о том, чтобы имя его не забылось ко времени выздоровления короля, когда книга уже была готова к продаже. То ли по удивительному совпадению, то ли по проницательному расчету, автобиография Эквиано появилась как раз в тот момент, когда внимание нации могло вновь переключиться на дебаты о работорговле и когда начали публиковаться свидетельства и доказательства, полученные палатой общин и Тайным советом в ходе предыдущей сессии парламента. 14 февраля 1789 года Эквиано напечатал в Public Advertiser письмо за подписью «Густав Васа, Африканец», адресованное «плимутскому Комитету за запрещение работорговли», в котором благодарил местное аболиционистское общество за присылку «преподобному мистеру Кларксону, моему достойному другу… гравюры, представляющей размещение негров на борту невольничьего корабля». Рисунок, изображавший невольничье судно Brookes, был выполнен в декабре 1788 года и опубликован в январе 1789 плимутским аболиционистским комитетом SEAST[472]. Пытаясь привлечь к рисунку всеобще внимание, Эквиано выражал пожелание, чтобы «этот год» принес «утверждение акта, достойного Британского Сената», и чтобы плимутский комитет «испытал удовлетворение, видя завершение нашего труда, которому он с таким человеколюбием содействовал» (347). Как позже вспоминал Кларксон, «рисунок немедленно наводил ужас на всякого, кто видел его, и… благодаря его широкому распространению, оказался очень полезен для дела страдающих африканцев».[473] Когда автобиография Эквиано готовилась уже выйти в свет, лондонский аболиционистский комитет SEAST поручил Филлипсу напечатать тысячу семьсот оттисков более проработанного изображения Brookes в виде однолистовых офортов с медных пластин, а также семь тысяч дешевых ксилографий (гравюр на дереве). Всего за несколько дней до выхода книги, 25 апреля 1789 года, «Олауда Эквиано, или Густав Васа» вместе с еще восемью уроженцами Африки направил в The Diary; or Woodfall’s Register письмо «мистеру Уильяму Диксону, бывшему личному секретарю достопочтенного Эдварда Хэя, губернатора острова Барбадос». Впервые публично использовав обе свои идентичности, Эквиано приветствовал человека, призывавшего к появлению того самого «письменного свидетельства» африканца, которое он уже готов был представить. «Удивительное повествование» поступило в продажу всего за две недели до долгожданной речи Уилберфорса, произнесенной 12 мая в палате общин и обращенной против трансатлантической работорговли.

Эквиано был настолько уверен во вложениях, сделанных в историю собственной жизни, что зарегистрировал авторские права в Компании торговцев канцелярскими принадлежностями[474]. В конце восемнадцатого века многие авторы и издатели предпочитали не регистрировать там книги, чтобы сэкономить на предоставлении девяти экземпляров, которые требовались при регистрации. Эквиано, однако, решился на финансовый риск для защиты своих авторских прав. 24 марта 1789 года он зарегистрировал в Стейшенерс-Холл 530-страничное двухтомное первое издание «Удивительного повествования» как «собственность автора», заявив тем самым и фигуральное, и реальное право собственности на самого себя. Неизвестно, где именно напечатано первое издание Эквиано, но это могла быть типография Томаса Уилкинса, указанная во втором издании «Удивительного повествования» (декабрь 1789): «Лондон: напечатано для Автора у Т. Уилкинса и продается у него же, № 23, Олдерменбери». Второе издание – единственное из девяти осуществленных Эквиано, в котором указан издатель.

Из объявления в газете Morning Star за 29 апреля 1789 года видно, что Эквиано с предыдущего ноября предпринял дополнительные маркетинговые шаги. Указанные в нем дистрибьюторы отличаются и от тех, через кого он собирал подписку, и от приведенных на титульной странице самой книги. Например, имя книготорговца Хьюмэнитаса Джексона впервые появилось только в готовой книге. Поскольку Джексон заведовал платной библиотекой и типографией, помещавшимися в его магазине на Оксфорд-стрит, появление его имени означало, что Эквиано начал использовать новый способ распространения. Из сравнения предложения о подписке и рекламного объявления видно, что добавить фронтиспис во второй том он решил уже после первоначального обращения к публике. В то время, как подписчики получали книгу по льготной цене семь шиллингов в переплете (шесть без переплета), остальным она обходилась в семь шиллингов без переплета. Объявление в Morning Star показывает также, что Эквиано осуществлял независимый контроль за производством и распространением книги. Недолго просуществовавшая антиправительственная Morning Star была учреждена в 1789 году в противовес проправительственной Star, одним из владельцев которой был Джон Мюррей, агент-книготорговец Эквиано[475].

В измененном по сравнению с предложением о подписке объявлении сделано несколько стилистических и содержательных правок, причем последние отражали, по-видимому, эволюцию книги от проекта к продукту. Возможно, рассчитывая охватить как можно более широкую аудиторию и подчеркнуть, насколько книга являет собой именно духовную автобиографию, ни в подписном предложении, ни рекламном объявлении Эквиано не представляет «Удивительное повествование» как еще и призыв против работорговли. Не подается книга и как оправдание Эквиано в связи с проектом поселения в Сьерра-Леоне. Однако потенциальные покупатели, знакомые с письмами Эквиано, публиковавшимися в лондонских газетах в 1787 и 1788 годах, должны были знать о его оппозиции работорговле и участии в проекте переселения. Так что их не должно было удивлять, что в открытом обращении к «лордам духовным и светским и палате общин Великобритании» он говорит, что «главная цель [книги] – пробудить в благородном собрании вашем сочувствие к бедствиям, навлекаемым работорговлей на моих несчастных соплеменников» (36). В первом издании под этим обращением указан адрес: «Юнион-стрит, Мэрилебон 24 марта 1789». По-видимому, он сумел еще до выхода книги собрать достаточно средств, чтобы позволить себе переезд в более престижную часть Большого Лондона, чем Болдуине Гарденс в Холборне, откуда отсылал публичные письма в 1788 году. Со времени первоначального предложения о подписке онтакже расширил свою дистрибьюторскую сеть, и теперь книга предлагалась «у всех книгопродавцев города и страны».

Множество элементов книги и, не в последнюю очередь, обе иллюстрации свидетельствуют о таланте Эквиано к маркетингу и саморекламе. Сохранение авторских прав на книгу означало, что он мог самостоятельно выбирать для нее и визуальные образы. Предложение сулило потенциальным подписчикам «изящный фронтиспис с портретом автора», помянутый в последнем пункте «Условий», словно подчеркивая ту дополнительную ценность, которую он придает книге. Но он также добавляет значимости и самому Эквиано, наглядно демонстрируя претензию на благородный статус, поскольку «изящны» и герой портрета, и его исполнение.[476] Перед нами африканец, одетый, как английский джентльмен, и представляющий зримое воплощение литературной идентичности Олауды Эквиано и Густава Васы, чьи имена напечатаны под фронтисписом, а также на титульной странице напротив него. Библия в руке раскрыта на Деяниях 4:12, демонстрируя его образованность и набожность. Фронтиспис сопровождается подписью: «Опубликовано 1 марта 1789 Г. Васой». Все факты, которыми мы располагаем, включая регистрацию книги на собственное имя в Стейшенерс-Холл и действия, предпринимавшиеся для продвижения своей персоны, позволяют предположить, что и художников для создания и копирования своего образа он тоже подбирал сам. Портрет для фронтисписа написал миниатюрист Уильям Дентон, о котором, кроме того, что с 1792 по 1795 годы он выставлялся с портретами в Королевской академии, известно очень немного. Рисунок Дентона воспроизвел в технике пунктирной гравюры Дэниэл Орм в самом начале своей блистательной карьеры портретиста-миниатюриста. Орм выставлялся в Королевской академии между 1797 и 1801 годами и был назначен личным гравером Георга III.

Фронтиспис из первого I тома первого издания «Удивительного повествования» Олауды Эквиано (Лондон, 1789).

John Carter Vrown Library at Brown University

Портрет написал Уильям Дентон, гравировал Дэниэл Орм.

Чтобы понять, как воспринимался портрет Эквиано на фронтисписе, следует познакомиться с британской традицией изображения людей африканского происхождения, большинство из которых занимали более низкое социальное положение, чем Эквиано в пору выхода его автобиографии. Называя себя во вступительном абзаце «неизвестным публике частным лицом, да к тому же чужестранцем» (48), Эквиано прибегает к концепции пришельца в чужой земле, известной по устной и изобразительной сатире. Обычно чужестранец смотрит на нелепицы и пороки вокруг себя наивным и невинным или же проницательным и критическим взглядом. Обличая поведение англичан, художники-сатирики восемнадцатого столетия все чаще прибегали к образу явного чужака. На гравюре Хогарта 1762 года «Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма» ухмыляющийся турок изумленно наблюдает за восторженным кривлянием методистского проповедника и его еретического сборища. Турок находится за окном, чей переплет превращает молитвенный дом с его обитателями в дом умалишенных. Хотя он изображен подчеркнуто не христианином и не англичанином, он единственный здравый и положительный персонаж рисунка. На многих других гравюрах черный слуга тоже наблюдает за белыми, насмехаясь над их поведением и тем самым выступая моральным ориентиром для восприятия изображения нравственно равным ему зрителем.

Уильям Хогарт. Карьера проститутки, лист 2 (1732).

The Trustees of The British Museum

Обратите внимание на мальчика в восточном одеянии справа. Африканец с периферии британского общества помогает зрителю составить мнение об остальных участниках сцены.

К середине столетия даже те, кто еще только претендовал на высокий социальный статус, могли позволить себе иметь или нанимать чернокожих рабов или слуг. На втором листе серии Хогарта «Карьера проститутки» (1732) экзотически одетый чернокожий мальчик прислуживает юной куртизанке и ее пожилому «покровителю». Костюм мальчика представляет собой причудливую смесь африканского и азиатско-индийского нарядов, отражая тот факт, что тогда, как, впрочем, и сейчас, британцы нередко относили к черным и африканцев, и ост-индийцев. Хотя мальчик изображен на краю сцены, выражение лица помещает его в этический центр картины. Он с удивлением, если не с потрясением, смотрит на падающий стол и бьющийся фарфор, символы катастрофы, надвигающейся на покровителя и его новую содержанку, изображенных в центре картины[477]. Как и проститутка, мальчик – одна из принадлежностей комнаты, но из периферийного положения на рисунке и как африканец, находящийся на периферии британского общества, он помогает зрителю составить верное суждение об остальных участниках сцены. Пришелец в чужой земле, он видит то, чего не замечают другие, для кого безнравственность столь обыденна, что кажется естественной.

Гравюра «Кролики», анонимно опубликованная в 1792 году, представляет сложный и нередко противоречивый образ британского чернокожего в восемнадцатого веке. Как и многие популярные рисунки той эпохи, он отражает столкновение рас, социальных статусов, или классов, и сексуальности. На гравюре изображен прилично одетый чернокожий разносчик, пытающийся сбыть товар модно выглядящей молодой белой даме, проживающей в респектабельном районе Лондона. Позади нее столь же хорошо одетый белый мужчина дает понять гримасой и прижатым к носу пальцем, что срок реализации предлагаемых кроликов давно истек. Стоящие белые позой и одеждой демонстрируют превосходство над черным, преклонившим колена перед их дверью, а белая женщина – «мисс», как указано в подписи под рисунком, – выражает сомнение в свежести крольчатины: «Бог мой, как воняют, не иначе протухли». Имя «Мунго» и условный диалект придают уличному разносчику карикатурный облик, но чернокожий продавец не только оставляет за собой последнее слово, но и нахально намекает на возможность неожиданно близкого знакомства с «мисс»: «Ей-бо, мисси, не по-честному это. Коли черный парень вас эдак за ноги ухватит, вонять будете не хуже». Превосходство черного в остроумии успешно противостоит и сводит на нет социальное превосходство белых. Имя «Мунго» намекает на шаблонного комического чернокожего из пьесы Исаака Бикерстаффа «Замок» (1768), вольного переложения короткого рассказа Сервантеса.[478] Ролью раба Мунго актер Чарльз Дибдин заложил начало комедиям жанра «блэкфейс»[479], породив стереотипный образ ленивого, доверчивого, ненадежного, но острого на язык чернокожего слуги, получивший с тех пор большую известность. Следует отметить, однако, что простые люди – и белые, и черные – часто изображались на популярных картинках как комические фигуры. Так в кого же метит насмешка в «Кроликах»?

Кролики (1792).

The Trustees of The British Museum

Еще больше усложняет восприятие «Кроликов» очевидная визуальная аллюзия на самое известное в конце восемнадцатого века изображение чернокожего – коленопреклоненного африканского раба, окруженного надписью «Не человек ли я и не брат ли твой?». Почему своей позой черный разносчик напоминает умоляющую фигуру раба, пассивно ожидающего милости от невидимого белого освободителя, находящегося где-то над ним, за пределами изображения Веджвуда? Случайно ли сходство или вызвано объективной причиной? Может быть, оно не просто намекает, а явно отсылает к образу Веджвуда? В этом случае написанная на физиономии продавца напористость заменяет жалобное выражение лица на эмблеме и соотносится с вербальной агрессивностью, отраженной в тексте под рисунком. Черный продавец держит кроликов, как бы заменив ими разорванные цепи рабства на изображении Веджвуда. В экономических отношениях между черными и белыми место рабства заступала торговля.

Хотя на многих рисунках восемнадцатого столетия британские африканцы изображены комически, у белых британцев сохранялись многочисленные литературные и исторические воспоминания о том, что не все черные были рабами или даже слугами, не все рабы были черными, а некоторые черные оказывались социально выше многих белых, и что рабство считалось неприемлемым по крайней мере для некоторых из них. Один из лучших литературных примеров предлагает фронтиспис из издания 1776 года пьесы Томаса Саутерна «Оруноко» (1696). Гравюру по рисунку Джона Джеймса Барралета выполнил Чарльз Гриньон. Пьеса написана по роману англичанки Афры Бен «Оруноко, или Царственный раб» (1688) и неоднократно ставилась на сцене на протяжении следующего столетия. Саутерн превратил захваченную в рабство африканскую героиню Имоинду в порабощенную белую жену Оруноко. Как свидетельствует их одежда на фронтисписе, Имоинда и Оруноко должны были владеть рабами, а не быть ими. Пафос пьесы направлен не на институт рабства, но, скорее, на недопустимость порабощения тех, кому по праву рождения надлежит пребывать на вершине социальной лестницы.

Фронтиспис из издания 1776 года пьесы Томаса Саутерна «Оруноко» (1696). Victoria & Albert Museum, London

Рисунок Джона Джеймса Барралета, гравировал Чарльз Гриньон. В роли Оруноко изображен актер Джон Горацио Савиньи.

Иов бен Соломон и Уильям Ансах Сессараку.

Yale Center for British Art, Rare Books and Manuscripts

В июньском номере Gentleman's Magazine за 1750 год были изображены два африканца, которые благодаря «благородному происхождению» были освобождены в Лондоне и возвращены в Африку.[480]

Фигура африканца, слишком благородного, чтобы быть рабом, существовала не только в художественной литературе. В двух случаях в первой половине восемнадцатого столетия африканцев выкупали на свободу, когда оказывалось, что в рабство они попали неправомерно. Аюба Сулейман Диалло, также известный как Иов бен Соломон, и Уильям Ансах Сессараку были захвачены в рабство в Африке и вывезены, соответственно, в Мэриленд и Вест-Индию. Когда об этом стало известно в Лондоне, Королевская

Африканская компания выкупила бен Соломона, а британское правительство оплатила свободу Сессараку. Оба они, сами владевшие рабами на родине, были возвращены в Африку. Иллюстрация в выпуске Gentelman’s Magazine за июнь 1750 года отражает уверенность в том, что бен Соломон (слева), записавший по памяти Коран во время пребывания в Англии в 1734 году, был слишком образован, а африканский принц Сессараку (справа) – слишком благороден по рождению и слишком хорошо воспитан, чтобы быть рабом. Подобно Библии в руках Эквиано, книга на шее бен Соломона – возможно, воспроизведенный им Коран или арабский перевод Нового Завета, полученный в Англии – указывает на его образованность. В 1749 году Gentleman’s Magazine сообщал, что недавно освобожденный принц Сессараку был настолько тронут представлением пьесы Саутерна «Оруноко» в Ковент Гарден, что вынужден был покинуть зал в конце четвертого акта.[481]

Положение чернокожих в Британии восемнадцатого века – пришельцев в чужой земле – не было ни простым, ни однородным. Когда афробританцы становились действующими лица сюжета, чаще второстепенными, чем главными, художники зачастую изображали их по меньшей мере неоднозначно и даже положительно. И очень редко они оказывались явно отрицательными героями, какими, увы, так часто будут становиться в американском популярном искусстве девятнадцатого века. Когда Эквиано публиковал «Удивительное повествование», по социальному статусу он стоял ближе к Иову бен Соломону и Уильяму Ансаху Сессараку, нежели к черным персонажам изобразительной сатиры восемнадцатого века. Но будучи, по собственным словам, «чужестранцем», он мог, подобно слугам на сатирических картинках, наблюдать за белыми британцами с высоты морального превосходства.

Фронтиспис из книги Филлис Уитли

«Стихи на разные темы, религиозные и нравственные» (Лондон, 1773). Library of Congress

Изображение Уитли включили в книгу по предложению ее покровительницы, графини Хаттингтонской. Гравюра могла быть выполнена по рисунку Сципиона Мурхеда, героя стихотворения «К С.М., юному африканскому художнику, после осмотра его работ».[482]

Чтобы понять значение «изящного фронтисписа» с изображением Эквиано, следует сравнить его с опубликованными ранее фронтисписами африканцев, бывших в прошлом или все еще остававшихся рабами. Портрет Филлис Уитли помещен в ее «Стихах на разные темы, религиозные и нравственные» (Лондон, 1773), а Игнатия Санчо – в «Письмах покойного Игнатия Санчо, африканца».

«Письма» увидели свет два года спустя после его смерти.[483]Изображение Уитли включили в книгу стихов по предложению ее покровительницы, графини Хантингдонской, а гравюра могла быть выполнена по рисунку Сципиона Мурхеда, героя стихотворения Уитли «К С.М., юному африканскому художнику, после осмотра его работ». На фронтисписе в задумчивой позе сидит одухотворенная поэтесса, одетая очень скромно, как домашняя служанка или рабыня. По социальному статусу она явно ниже большинства своих возможных читателей, взгляд направлен вверх и влево от зрителя, словно она ищет вдохновения для пера в руке. Книга на столе может быть ее собственными стихами или же указывать на то, что благодаря грамотности она способна испытывать влияние поэтов-предшественников. Несмотря на революционное значение образа способной к стихосложению черной женщины, художественные достоинства изображения Уитли так же скромны, как и ее социальный статус.

Фронтиспис Санчо, с другой стороны, соперничает с изображением Эквиано в изяществе объекта и качестве исполнения. Томас Гейнсборо написал портрет тогдашнего лакея герцога Монтегю всего за час и сорок минут в Бате (графство Сомерсет) 29 ноября 1768 года, а гравировал его Франческо Берталоцци в 1781 году, спустя год после смерти Санчо. Он отлично одет и, как подобает слуге благородного человека, облик его работает скорее на статус хозяина, нежели на собственный. Поза «рука в жилете» соответствует традиционному образу сдержанного английского джентльмена[484]. Однако Санчо в лучшем случае выглядит джентльменом другого джентльмена. Как было принято при изображении слуг, ни Санчо, ни Уитли не встречают взгляд зрителя – в отличие от Эквиано, единственного из них, кто сам распоряжался своим визуальным образом. Впервые в книге писателя африканского происхождения Эквиано-автор заявляет о своем социальном равенстве с читателем. Изображенный полноправным джентльменом, он смотрит читателю прямо в глаза и, как равный, если не превосходящий его нравственно, указывает на слова из главы 4 Деяний о том что духовное спасение дается только через веру.

Фронтиспис из «Писем покойного Игнатия Санчо, африканца» (Лондон, 1782). Library of Congress

Франческо Бартолоцци гравировал портрет Санчо, служившего тогда лакеем у герцога Монтегю, по беглому наброску Томаса Гейнсборо.

В отличие от портретов Уитли и Санчо, фронтиспис Эквиано непосредственно связан с текстом книги. Это одновременно и первая, и последняя иллюстрация темы «говорящей книги», используемой автором, чтобы подчеркнуть важность в своей жизни грамотности и овладения новой культурой.[485] Читателю кажется, что фронтиспис лишь вводит эту тему, но для рассказчика он знаменует кульминационный момент ее развития. В самом тексте эта тема впервые появляется, когда Эквиано-ребенок наблюдает, как читают его хозяин и товарищ (см. главу 4). Позднее, выучившись читать, взрослый и теперь уже свободный Эквиано демонстрирует совершенное владение не только книгами, но и Книгой – Библией. Так, оказавшись среди перепившихся индейцев в Центральной Америке, он «для успокоения буянов пошел на хитрость» (см. главу 9), пригрозив им библейским словом. Фронтиспис дает понять, что ставший носителем новой культуры афробританский автор «Удивительного повествования» намерен теперь использовать магию письменного слова, чтобы заставить говорить с читателями и Библию, и собственный текст.

Сам ли Эквиано предложил композицию для фронтисписа или согласился на выбор академически образованного Дентона, но одним из его предшественников является овальный портрет работы Рембрандта, гравированный в 1646 году и изображающий священника Нидерландской реформатской церкви Яна Корнелиса Сильвия.[486] Учитывая образованность Дентона, он не мог не знать картину Рембрандта, пусть даже по копиям. Возможно, саму композицию можно назвать более энергичной, чем у Дентона. Правая кисть Сильвия отбрасывает тень, будто простертая за пределы холста, привлекая внимание зрителя к какому-то месту из книги, вероятно Библии, заложенному пальцами левой руки. Однако более прямой зрительный контакт между хорошо одетым чернокожим Эквиано и его преимущественно белыми читателями и ясное указание на конкретный библейский пассаж придают произведению Дентона по меньшей мере такую же экспрессию, какая присутствует в портрете Рембрандта. Получивший от епископа в 1779 году отказ в назначении его миссионером, Эквиано использовал «Удивительное повествование», чтобы обратиться к куда более обширной пастве, чем нашел бы в Африке. Образ на фронтисписе предвосхищает и подкрепляет духовное превосходство, заявляемое в самой автобиографии: «О вы, называющие себя христианами! Хотелось бы знать африканцам, научил ли вас такому ваш Господь, сказавший: “Как хотите, чтобы с нами поступали люди, так поступайте и вы с ними”» (90).

Ян Корнелис Сильвий, священник (1646), гравюра (27.9 х 18.5 см), Рембрандт Харменс ван Рейн (Лейден, 1606-69, Амстердам).

Courtesy of the Fogg Art Museum, Harvard University Art Museums, Gift of William Gray from the collection of Francis Calley Gray.

President and Fellows of Harvard College

Этот портрет священника Нидерландской реформатской церкви с его обращением к религиозному авторитету, вероятно, послужил образцом для фронтисписа Эквиано.

Еще более близких предшественников визуального образа Эквиано можно найти в портретах автора из латинской «Диссертации» Якоба Элизы Йоханнеса Капитейна, опубликованной в 1742 году в голландском Лейдене.[487] Хотя нет никаких свидетельств, что изображения Капитейна были знакомы Эквиано или Дентону, они позволяют утверждать, что изображение Эквиано вполне укладывался в иконографическую традицию. С более ранними портретами Капитейна его объединяют форма, композиция и жест: овальная рама, прямой взгляд на зрителя, рука, протягивающая Библию, и палец, указующий на конкретные библейские строки. Капитейн был священнослужителем Нидерландской реформатской церкви, о чем свидетельствует и его одежда. Эквиано, изображенный в модном светском костюме в образе протестантского проповедника без духовного сана, также направляет читателей к истине и указывает им путь.

Фронтиспис «Багамские отмели» для второго тома Эквиано решил добавить не раньше декабря 1788 года, так как в предложении о подписке он не упоминается. «Гравюру, изображающую, каким образом автор потерпел кораблекрушение в 1767 году», выполнил Сэмюэл Аткинс, популярность которого как мариниста уже начинала складываться к 1789 году, а в Королевской академии он выставлялся в 1787–1788,1791-1796 и 1808 годах. Читателям «Удивительного повествования» должен был вскоре открыться смысл второго фронтисписа. Он изображает происшествие, в котором Эквиано, став неформальным лидером команды, спас своих белых товарищей в кораблекрушении. Остановив выбор на таких талантливых художниках, как Дентон, Орм и Аткинс, находившихся, как и сам он, только в начале своей карьеры, Эквиано показал, что обладает и деловой хваткой, и художественным чутьем. Хотя граверам часто платили экземплярами иллюстрируемой книги, Аткинс и Дентон могли вкладывать свой талант еще и в предчувствии успеха книги, который принесет славу не только автору, но и им. Их имена присутствуют в самом первом перечне подписчиков «Удивительного повествования».

Фронтиспис из «Диссертации» Якоба Элизы Йоханнеса Капитейна (Лейден, 1742).

Andover-Harvard Theological Library, Harvard University Divinity School

Как видно из портрета священника Нидерландской реформатской церкви, фронтиспис Эквиано выполнен в иконографической традиции представления религиозных деятелей.

Читатели Эквиано сталкивались с его двойственной идентичностью, едва открыв книгу. Первый фронтиспис представляет человека несомненно африканского происхождения, одетого в европейский костюм, а титульная страница рекомендует нам «Олауду Эквиано, или Густава Васу, Африканца». Называть его последовательно одним или другим именем значило бы сильно упрощать его идентичность, и время от времени Эквиано напоминает читателям, что находится на стыке африканской и британской идентичностей: «Много повидав на море, я стал чужд всякой боязни и в этом, по крайней мере, начал походить на англичан». Несколькими строками ниже он добавляет: «Теперь я не только чувствовал себя вполне свободно с новыми соотечественниками, но и полюбил их обычаи и общество. Я видел в них уже не духов, но превосходящих нас людей, и поэтому горячо желал походить на них, перенять характер и подражать поведению, так что пользовался каждой возможностью, чтобы усовершенствоваться, и бережно сохранял в памяти все новое» (115).

Используя имя Эквиано, а не Васа, я вместе с большинством современных ученых и критиков иду против традиции самого автора. Более того, слово «Африканец» напоминает нам, что автор отлично сознавал, что читатели будут оценивать его не только как индивидуума, но и как представителя расы, видя в нем не только личность, но и тип. Он первым из англоговорящих писателей африканского происхождения использовал применительно к себе определенный артикль (the African)[488]: Джеймс Юкосо Гронниосо был просто «африканским принцем» (an African Prince), Уитли – «слугой-негритянкой» (a Negro Servant), Санчо – «африканцем» (an African), Джон Маррант – «черным» (a Black), Кугоано – «уроженцем Африки» (a Native of Africa).[489]

Осознание себя сразу и африканцем, и британцем отражено в решении Эквиано дать автобиографии название «Удивительное повествование», которое, по-видимому, не встречалось до 1789 года.[490] «Словарь английского языка» Сэмюэла Джонсона (1755) сообщает, что глагол to interest означал «воздействовать, затрагивать чувства, волновать, вызывать эмоции, как, например, в interesting story». Слово также значило «вызывать озабоченность, уступать долю в чем-либо», а существительное interest выражало значения «озабоченность, выгода, польза». Эквиано хотел, чтобы его повествование воспринималось как interesting[491]во всех этих смыслах, о чем и говорит заключительная часть первого абзаца. Представляясь скромным автором, решившимся писать лишь по настоянию друзей, он говорит своим читателям:

Поэтому, если мое повествование не окажется настолько удивительным, чтобы привлечь всеобщее внимание, пусть некоторым извинением для публикации послужат мои мотивы. Я не столь глупо тщеславен, чтобы надеяться обрести благодаря ему бессмертие или литературную славу, и если рассказ мой придется по вкусу многочисленным друзьям, по настоянию коих он и был написан, или хотя бы в малейшей степени поспособствует пользе человечества, то цель, ради которой я предпринял публикацию, будет полностью достигнута и все чаяния души моей исполнятся. Так пусть же читатель помнит, что, желая избежать порицания, я не жажду и похвалы. (49, курсив мой)

Титульная страница первого издания «Удивительного повествования» Олауды Эквиано (Лондон, 1789).

The John Carter Brown Library at Brown University

Повествование Эквиано удивительно потому, что читатели могли сочувствовать или даже сопереживать его жизни. Разделяя с ним по крайней мере часть своей культурной идентичности, они воспринимали его жизнь в значительной мере как символичную для всех людей. Но повествование его удивительно еще и тем, что возбуждает любопытство и привлекает внимание к его отличию от своих читателей: он одновременно и Густав Васа, и Олауда Эквиано.

Покупатели «Удивительного повествования», знакомые с выходившими ранее книгами Уитли, Санчо и других англоговорящих писателей-африканцев, вероятно, обратили внимание на то, как обстоятельно определяет Эквиано на титульной странице себя и свое правомочие. Если не считать Кугоано, автор «Удивительного повествования» первым из писателей африканского происхождения представил свой труд написанным самостоятельно и по собственному почину, с гордостью добавляя на титульной странице: «написанное им самим». Такое словосочетание присутствует более, чем в тысяче названий художественных и не художественных произведений восемнадцатого века, но чаще всего, когда предполагаемый уровень образования и социальный статус указанного на обложке лица могли заронить сомнения в его реальном авторстве.[492] Хорошо известный пример – «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо (1719), сочинение, с которым книгу Эквиано сравнивали в начале девятнадцатого века. Чернокожие авторы вызывали сомнения больше прочих. Необычность книг Кугоано и Эквиано состояла в отсутствии каких-либо удостоверяющих их авторство документов или свидетельств авторитетных белых лиц, которые предваряют книги Уитли, Санчо и других черных писателей восемнадцатого века. Белые голоса убеждали читателей, что претензии на авторство основательны и что перед публикацией произведение черного автора прошло проверку. Крайний случай представляет собой книга Уитли. Не сумев найти издателя в Бостоне, в том числе из-за их сомнений в том, что она была способна сочинить свои стихи, она отправилась в Лондон, чтобы издать книгу с помощью графини Хантингдонской. «Стихам на разные темы» предпослано заявление ее хозяина и «аттестация» за подписями заслуживающих доверие бостонцев, в которых удостоверялась подлинность ее литературных достижений.

Для Эквиано соответствующей аттестацией служит список имен подписчиков, предпосланный каждому изданию «Удивительного повествования». Начиная с первого издания 1789 года, каждое последующее содержит все более длинный их перечень. Эквиано был необычным автором, сочетавшим веру в свою книгу с деловой хваткой. Так и не продав авторские права книготорговцам, даже когда книга оказалась финансово успешной, он продолжал искать подписчиков для новых изданий. К девятому изданию (1794) первоначальное их число выросло с 311 (заказавших в общей сложности 350 экземпляров) до 894 и включало отдельные списки английских, ирландских и шотландских покупателей. Но общее число подписчиков всех девяти изданий значительно превысило 894 имени, указанные в последнем из них. В нем отсутствуют имена еще 1132 человек, которые значились в предыдущих изданиях, в том числе заказавших по нескольку экземпляров, из них:

89 имен во втором издании (Лондон, 24 декабря 1789),

22 – в третьем (Лондон, 30 октября 1790),

221 – в четвертом (Дублин, 20 мая 1791),

163 – в пятом (Эдинбург, июнь 1792),

269 – в шестом (Лондон, 30 декабря 1792),

76 – в седьмом (Лондон, август 1793),

251 – в восьмом (Норидж, март 1794) и

41 – в девятом (Лондон, 1794).[493]

Общее же их число было еще больше. Имена многих подписчиков и покупателей (61 в одном только в Бирмингеме в 1790 году) так и не появились ни в одном из вышедших изданий.

Значимость некоторых подписчиков Эквиано со временем менялась. Весной 1789 года он был уже известен многим своим потенциальным читателям благодаря тому, что до выхода автобиографии более года выступал в лондонской печати с книжными рецензиями и тем, что сейчас бы мы назвали комментариями, под своим официальным именем Густав Васа. Однако немалое число подписчиков, снискавших судейскую, литературную или политическую славу или бесславие после Французской революции 14 июля 1789 года, тогда, в апреле 1789, еще не были известны или, по крайней мере, не обрели той популярности, которой достигнут после революции. Один из таких примеров – «мисс Дж. Бейли», последняя в списке и наименее значимый из членов семейства Бейли, подписавшихся на первое издание. В списке она следует за своим в ту пору намного более известным братом Мэтью Бейли (врачом), матерью Доротеей и сестрой Агнес. Но с 1790 года, когда началась успешная литературная карьера Джоанны, ее имя в последующих изданиях автобиографии стало самым важным из семьи. Джоанна, Дороти и Агнесс Бейли вошли в 11 % женщин из числа первоначальных подписчиков Эквиано.

Подписчиком, чья значимость вследствие Французской революции изменилось еще больше, был портной Джордж Уолн, проживавший в апреле 1789 года в безвестности на Букингэм-стрит. Но в январе 1792 года он вместе со своим шурином Томасом Харди и с Робертом Бойдом основал Лондонское корреспондентское общество (the London Corresponding Society – LCS), ставившее целью превратиться в общенациональное средство содействия реформам через посредство убеждения, петиций и печати. Харди подписался на второе издание «Удивительного повествования», вышедшее в декабре 1789 года, а в 1790 году Эквиано останавливался в доме Харди и его жены, когда Общество еще только формировалось и набирало членов, а сам он занимался продвижением своей книги за пределами Лондона. 12 мая 1794 года Томаса Харди арестовали по обвинению в подстрекательстве к мятежу от лица Общества, 6 октября предъявили официальное обвинение, но в ходе судебного разбирательства, длившегося с 25 октября до 5 ноября, оправдали. В свете этих событий Эквиано мог бы показаться намного более политически радикальным, чем был на самом деле. Первоначальный перечень подписчиков Эквиано отражает внепартийный и внеконфессиональный характер ранней оппозиции африканской работорговле. Моральная победа в парламенте казалась уже обеспеченной, и оппозиция трансатлантической работорговле не требовала от своих сторонников оппозиционности также и по отношению к институту рабства.

Второе издание «Удивительного повествования» увидело свет в конце 1789 года, что позволяет предположить, что тираж первого составил обычные пятьсот экземпляров, включая подписку. Как хороший предприниматель, Эквиано, видимо, не стал рисковать с тиражом первого издания, чтобы не остаться с большим числом нераспроданных книг, но, как только ее популярность стала очевидной, увеличил тиражи второго и последующих изданий.[494] Поскольку издание по подписке с сопровождающими ее подписными листам традиционно являлось средством самопродвижения, к спискам следует относиться с известной долей осторожности и скепсиса. У авторов, издателей и книготорговцев имелся очевидный мотив к раздуванию количества и важности имен подписчиков, однако растущее число и повторение имен от издания к изданию делает их заслуживающими большего доверия, а потому и более ценными для историка, чем если бы они присутствовали только в одном из изданий.

Понятно, что все больше людей желали публично ассоциироваться с «Удивительным повествованием» и его автором, создававшим в зачастую пересекающихся сферах общества сеть знакомств с влиятельными и могущественными людьми из самых разных групп и партий. И подписные листы Эквиано демонстрируют, насколько искусен он оказался в том, что сейчас называют налаживанием связей. Возглавляет список – буквально и политически – принц Уэльский, чье имя приобрело особое значение в период между осенью 1788 и весной 1789 годов, когда Георг III впал в сумасшествие и регентство принца казалось уже неизбежным. Покровительство принца Уэльского Эквиано обрел благодаря другим подписчикам из первого списка. Например, через Ричарда Косвея, придворного художника принца Уэльского, легкий доступ к принцу имел слуга художника, Кугоано. Через Косвея, Кугоано или самого принца Эквиано мог свести знакомство с его братом герцогом Йоркским, а также с другими членами дома принца, которые тоже стали его подписчиками.[495] В их число входил Томас Этвуд – багетчик принца Уэльского, Генри Сеймур Конвей – стряпчий с платьем и хранитель денег на личные расходы короля[496], Уолтер Льюис – курьер Казначейства и Джон Филлипс, эсквайр – врач принца (5 марта 1782 года Филлипс женился на Фрэнсис Крю, редакторе писем Санчо). Лорд Роудон, внук графини Хантингдонской, был одним из ближайших советников принца. Из подписавшихся на первое издание пятнадцати членов парламента притязания принца на регентство поддерживали сэр Эдвард Элиот, Эдвард Лавден Лавден, сэр Герберт Мэкуорт, Джеймс Мартин и Уильям Уиндэм.

Впрочем, то ли расчетливо страхуя ставку на болезнь короля, то ли отражая внепартийную природу тогдашнего антирабовладельческого движения, Эквиано искал первых подписчиков и среди политически могущественных оппонентов преждевременных претензий принца на власть. Среди подписчиков – членов парламента, поддерживавших во время Регентского кризиса Уильяма Питта, присутствовали Фрэнсис Джон Браун, сэр Уильям Долбен, сэр Ричард Хилл, сэр Чарльз Миддлтон, Поль ле Месурье, Джордж Питт, Генри Торнтон, Сэмюэл Уитбред, Джордж Роуз и Томас Стил. Последние двое были секретарями казначейства[497], причем Роуз управлял счетом Секретной службы, через который финансировались пропиттовские газеты.

Внепартийность подписчиков Эквиано проявилась и в именах печатников и издателей. Хотя сам он публиковался в таких правительственных газетах, как Public Advertiser, Morning Chronicle и Diary, среди его первых подписчиков были и Джон Элмон – владелец оппозиционной газеты General Advertiser, и Уильям Джастине – печатник и издатель оппозиционной Argus. Элмон выделялся особенной и давней оппозиционной активностью, первоначально, в ранние годы правления Георга III, в союзе с Джоном Уилксом[498]. В 1786 году его признали виновным в клевете на Питта, наложив штраф в 150 фунтов, а в 1789 году осудили уже за клевету на короля, на этот раз приговорив к четырнадцатимесячному тюремному заключению, которое он отбывал в 1792–1793 годах.

Росту общественного веса Эквиано и доверию к нему способствовали имена членов королевской фамилии, аристократов и других общественно и политически значимых фигур, в том числе такие известные предприниматели и деятели искусства, как Косвей и Веджвуд. Среди первых подписчиков Эквиано были Элизабет Монтегю и Хана Мор, ведущие писательницы Синего чулка.[499] Благодаря подписчикам он также оказался связан с более широким движением против работорговли. Епископ Лондонский Роуленд Хилл, Томас Кларксон, Томас Купер, Уильям Диксон, Джеймс Рэмси, Грэнвилл Шарп, Джон Уизли и другие представляли широкий круг англиканских, диссентерских и светских голосов, протестовавших в печати и с кафедры против этой несправедливой практики.

Кроме того, подписчики прямо и косвенно объединяли Эквиано с афробританскими писателями предшествующего полувека: имя графини Хантингдонской ассоциировалась с пользовавшимися ее покровительством Кугоано, Гронниосо и Уитли, а имя преподобного Уильяма Олдбриджа – с Маррантом. Несомненно, Эквиано знал о Уитли и был знаком с ее творчеством по крайней мере по «Эссе» Кларксона, в котором воспроизводились некоторые ее стихи, а Кугоано упоминал Гронниосо и Марранта в «Мыслях и чувствах» (1787). Повествование Гронниосо «Самые знаменательные события жизни Джеймса Альберта Юкосо Гронниосо, африканского принца, описанные им самим» (1772) переиздавались в Британии и Америке не менее десяти раз еще до автобиографии Эквиано, а «Рассказ о том, какие чудесные вещи сотворил Господь для Джона Марранта (ныне отправляющегося проповедовать Евангелие в Новую Шотландию)» выдержала в Лондоне до 1790 года не меньше пятнадцати изданий. Обе книги были надиктованы белым секретарям, которые придали им литературную форму. О покойном Игнатии Санчо напоминает «Уильям, сын Игнатия Санчо», включение которого в список демонстрирует стремление Эквиано ассоциироваться с ранними черными авторами. В мае 1789 года Уильяму было всего тринадцать лет, и его имя лишь послужило поводом упомянуть его отца. К этому времени уже установилась признанная традиция афробританских писателей, созданию которой способствовали комментаторы, обсуждавшие наиболее значительных авторов и их работы. Поэтому новым авторам были знакомы труды предшественников, а их издательский успех давал Эквиано основание верить в готовность рынка принять автобиографию черного предпринимателя.

В некотором смысле эти списки превращали «Удивительное повествование» еще и в одну из сотен петиций, поступавших в парламент между 1789 и 1792 годами и содержавших имена тысяч людей, требовавших запрещения работорговли. Собственно книга начинается с призыва к палатам парламента, следующего сразу за перечнем подписчиков, а заканчивается обращением к королеве Шарлотте. Тем самым подписчики Эквиано как бы присоединяются к его воззваниям. Не обладая, подобно большинству из них, правом голоса, он таким образом объявлял себя законным участником большой британской политики, способным влиять на рождающиеся в стенах Вестминстера изменения.

По сути дела, он политически уравнивал себя с подписчиками – членами парламента, противостоявшими работорговле.

Когда вышло однотомное третье издание автобиографии, Эквиано и его зарегистрировал в Стейшенерс-Холл, депонировав 30 октября 1790 года еще девять необходимых экземпляров. Главная причина отказа от двухтомника была чисто экономическая: однотомник продавался по четыре шиллинга вместо – важное обстоятельство для рынка книг и других предметов роскоши, переживавшего в условиях экономического спада 1790-х не лучшие времена. Следующие шесть изданий также состояли из одного тома и выходили в Дублине (1791), Эдинбурге (1792), два раза в Лондоне (1793), Норидже (1794) и снова Лондоне (1794).

Выход нескольких изданий за пределами Лондона предвещал расцвет провинциальной печати в девятнадцатом веке. А для последних изданий Эквиано предпринял нечто вроде современного рекламного тура в версии восемнадцатого века, проехав по Англии, Ирландии и Шотландии с сопровождавшими представление книги выступлениями против работорговли. Как видно из одного из сохранившихся писем, он был весьма успешным продавцом. Своему корреспонденту он сообщал в феврале 1792 года, что за проведенные в Ирландии восемь с половиной месяцев «продал 1900 экземпляров книги». На протяжении всего восемнадцатого века продажа даже пятисот копий считалась неплохим достижением, а тысяча означала, что книга стала бестселлером. Не менее сотни экземпляров «Удивительного повествования» приобрели индивидуальные покупатели, несомненно, для перепродажи или бесплатной раздачи. Читатели за пределами Лондона могли познакомиться с автобиографией Эквиано благодаря сети платных библиотек. В Ньюкасле, к примеру, «Удивительное повествование» входило в перечень из 5416 книг, доступных подписчикам «Платной библиотеки Р. Фишера» за годовой взнос в двенадцать шиллингов.[500]

Титульная страница первого русского издания «Удивительного повествования» (Москва, 1794)

Спрос на книгу оказался столь высок, что Эквиано решил поднять цену девятого издания до пяти шиллингов. При его жизни «Удивительное повествование» вышло и на международный рынок. Не санкционированные им переводы появились в Голландии (1790), Германии (1792) и России (1794)[501], а репринт второго издания (1789) вышел в Соединенных Штатах (1791).[502] Эквиано, конечно, ничего не мог сделать, чтобы предотвратить эти издания или извлечь из них прибыль, но он нашел мудрый способ использовать их для распространения главного посыла книги. К пятому (1791) и последующим изданиям он добавил пассаж, в котором давал понять, что знает об этом международном пиратстве: «Вскоре после этого [в 1791 году], я вернулся в Лондон, где встретился с несколькими именитыми особами из Голландии и Германии, пригласившими посетить эти страны. И я был рад услышать, что мое повествование было издано в обеих странах, а также в Нью-Йорке» (336).

Действуя как собственный издатель, Эквиано большую часть прибыли оставлял себе, поэтому можем прикинуть, сколько он заработал на продаже своего повествования. Согласно расчетам, произведенным Сэмюэлом Джонсоном в 1776 году, общая рентабельность книгоиздания составляла около 30 процентов продажной цены, а 70 процентов приходилось на издержки производства, включая оплату авторских прав. Общая прибыль покрывала затраты и прибыль оптового и розничного продавцов, составлявшую 12.5 и 17.5 процентов, соответственно.[503] Но расчет прибыли Эквиано от продаж, помимо сборов с подписки, усложняется тем, что постепенно он усиливал контроль за распространением «Удивительного повествования», сокращая при последующих изданиях число агентов-книготорговцев, с которыми, вероятно, делил прибыль. В первом подписном предложении Эквиано фигурируют имена тринадцати агентов-книготорговцев, в первом издании их уже двенадцать, во втором – восемь, в третьем – семь, в четвертом и пятом – по одному, в шестом – два, а в последних трех – ни одного. По консервативной оценке, если Эквиано оставил себе половину прибыли от первого издания, он должен был заработать по шиллингу с каждой книги, продававшейся за семь шиллингов, то есть всего около двадцати пяти фунтов, принимая, что тираж первого издания составил всего пятьсот экземпляров.[504] Разделив прибыль от второго издания с сократившимся на треть числом агентов, Эквиано, вероятно, заработал уже не менее сорока фунтов, а если тираж вырос, что очень вероятно, учитывая успех первого издания, то и существенно больше. На каждом однотомнике третьего издания стоимостью четыре шиллинга он мог делать не меньше шиллинга, так что общий тираж более, чем компенсировал потери от снижения цены. К 1790 году было напечатано уже не меньше двух тысяч экземпляров. Продажа более тысячи девятисот копий четвертого издания по четыре шиллинга за книгу могла принести ему больше 120 фунтов.[505]Сходную прибыль можно ожидать и для пятого, шестого, седьмого и восьмого изданий. А с продажи по пять шиллингов последнего издания, прибылью от которого ему не пришлось делиться с книготорговцами, Эквиано мог ожидать по полтора шиллинга с книги. Таким образом, со всех девяти изданий «Удивительного повествования» Эквиано легко мог выручить в общей сложности более тысячи фунтов.

Ставка Эквиано на вложения в историю собственной жизни, была ли она обдуманной или вынужденной, очевидным образом сыграла. В отличие от подавляющего большинства своих коллег – писателей восемнадцатого века, он сохранил авторские права даже после того, как выяснилось, что стоят они очень дорого. Став сам себе издателем и генеральным дистрибьютором, он сделался весьма преуспевающим человеком. Но мотивы для сохранения прав на книгу могли лежать в психологической плоскости не в меньшей степени, нежели в финансовой. Бывший раб Эквиано много больше других писателей знал о последствиях утраты контроля над своим телом и правовым статусом. И этот важнейший опыт может объяснить, почему он так не хотел отказываться от контроля за литературным и визуальным воплощением своего свободного существа. Он потратил слишком много времени и сил на обретение идентичности, чтобы позволить кому-либо заявлять на нее права.

Глава тринадцатая

Искусство книгоиздания

«Удивительное повествование» Эквиано – замечательное достижение. Точно определить его жанр очень трудно, если вообще возможно. Это одновременно духовная автобиография, рассказ о похищенном, приключенческая повесть, книга странствий, невольничье повествование, сага «из грязи в князи», экономический трактат, апология, свидетельствование и, быть может, даже исторический роман. Уже оглавление ярко отражает неоднородную природу книги и желание автора охватить как можно более широкую аудиторию. Некоторые из характерных элементов книги сейчас не так бросаются в глаза, как в восемнадцатом веке. Например, сегодня очень немногие читатели заметят, до какой степени она является апологией, или официальным оправданием, действий и мотивов автора, особенно в отношении проекта поселения в Сьерра-Леоне. Большинство читателей двадцать первого века видят в «Удивительном повествовании» не относительно поздний пример духовной автобиографии, а предшественника более светского афроамериканского невольничьего нарратива. Исторически и генетически автобиография Эквиано занимает место между ранними рассказами о похищенных семнадцатого и восемнадцатого веков, в основном повествующими о том, как европеец очутился в чуждой культуре, и североамериканским невольничьим повествованием девятнадцатого века, характерный пример которого являет «Рассказ о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанный им самим» (1845).[506] Первые комментаторы «Удивительного повествования» видели в нем историю жизни, или мемуары, то есть читатели восемнадцатого века, скорее всего, воспринимали его как исторический роман, включающий автобиографию (мемуары), биографию и описание традиций, обычаев и занятий людей, далеких от высших государственных и военных постов. Но вне зависимости от того, рассматриваем мы «Удивительное повествование» Эквиано как духовную автобиографию, исторический роман или предшественника более позднего невольничьего рассказа, нельзя не признавать, что автор имел ясное представление о своей аудитории. Внимательное изучение содержания, структуры и проблематики книги показывает, что цели Эквиано были как личными, так и общественными, и что одни тесно переплетались с другими.

В начале повествования «Олауда Эквиано, или Густав Васа» традиционно представляется персоной весьма скромной. В обращении к «Лордам духовным и светским и к палате общин Великобритании» он характеризует себя как «неученого [не получившего формального образования] африканца», чья книга «полностью лишена литературных достоинств». Мотивы и цели публикации излагаются очень ясно: «движимый надеждой сделаться орудием для облегчения страданий соплеменников», главную свою задачу он видит в том, чтобы «пробудить в вашем благородном собрании [палате лордов и палате общин] сочувствие к бедствиям, навлекаемым работорговлей на моих несчастных соплеменников». Тщательно избегая всякой резкости, он спешит успокоить читателей, что собственное его рабство закончилось благополучно: «Посредством этой ужасной торговли был и я некогда вырван из родного и милого моему сердцу круга, но именно она неисповедимой дорогой Провидения тысячекратно возместила мне это несчастье, открыв путь к постижению христианской веры и позволив узнать народ, который, благодаря присущим ему гуманности, духу вольности, славной свободе правления, а также просвещенности в ремеслах и науках, столь высоко вознес достоинство рода человеческого». И он верит, что «такой человек, обращающийся к вам при таких обстоятельствах, заслуживает оправдания в дерзости и самоуверенности» (36, курсив автора).

На протяжении всего повествования Эквиано поддерживает заявленный в посвящении образ. Уже первый абзац жизнеописания показывает, как хорошо он понимал, что думают читатели о мотивах, побуждающих к писанию автобиографий:

Мемуаристу трудно избежать упреков в тщеславии, но издателя собственных воспоминаний ожидает и другая опасность: увы, мы редко верим в необычайное, если вообще когда-нибудь верим, от очевидных же фактов склонны отворачиваться с негодованием, осуждая автора за дерзостное посягательство на наше спокойствие. Люди по большей части уверены, что прочтения или упоминания заслуживают лишь те мемуары, что повествуют о событиях великих или чудовищных, то есть способных вызвать высшую степень восхищения или печали, а всё прочее приговаривают к презрению и забвению. И я вполне отдаю себе отчет в том, что автор, являющийся неизвестным публике частным лицом, да к тому же чужестранцем, немало рискует, требуя ее снисходительного внимания, и особенно, когда сам же признаёт, что рассказ его – не история святого, героя или тирана. Думаю, мало в моей в жизни случалось событий, не выпадавших также на долю многих других людей, и верно, что злоключений я испытал предостаточно; так что, будь я европейцем, мог бы сказать, что страдания мои были велики: но, сравнивая свою судьбу с той, что выпала моим соплеменникам, я полагаю себя необыкновенно облагодетельствованным Небесами и признаю, что Провидение не оставляло меня своими милостями ни при каких жизненных обстоятельствах. Поэтому, если мое повествование не окажется настолько удивительным, чтобы привлечь всеобщее внимание, пусть некоторым извинением для публикации послужат мои мотивы. Я не столь глупо тщеславен, чтобы надеяться обрести благодаря ему бессмертие или литературную славу, и если рассказ мой придется по вкусу многочисленным друзьям, по настоянию коих он и был написан, или хотя бы в малейшей степени поспособствует пользе человечества, то цель, ради которой я предпринял публикацию, будет полностью достигнута и все чаяния души моей исполнятся. Так пусть же читатель помнит, что, желая избежать порицания, я не жажду и похвалы. (48, курсив автора)

Дважды Эквиано называет свою книгу мемуарами и один раз – историей. В восемнадцатом веке последняя почиталась более почтенным жанром, в то время как первые на практике служили по большей части самовосхвалению автора, как предупреждал Хью Блэр в «Лекциях по риторике и художественной литературе» (1783).[507] Особенно заметно стремление Эквиано совместить мемуарную интимность с обстоятельностью исторического труда в первых двух главах «Удивительного повествования». Он желает «избежать упреков в тщеславии», публикуя автобиографию, уроки которой носят всеобщий характер, поскольку «мало в моей в жизни случалось событий, не выпадавших также на долю многих других людей». «История не святого, не героя и не тирана» все чаще становилась в семнадцатом и восемнадцатом веках достойной темой для автобиографии, биографии, романа или исторического повествования. В 60-м выпуске «Странника»[508](13 октября 1750) Сэмюэл Джонсон объясняет почему:

Мы тем сильнее бываем тронуты, чем легче нам постичь являемые нашему вниманию радости и печали, припоминая, что и самим доводилось испытывать подобные чувства, или же полагая их естественно присущими нашей бренной жизни. Даже самому искусному писателю было бы непросто заинтересовать нас историей о счастье или несчастье, которое сами мы вряд ли сможем испытать и с которым никогда не сталкивались в жизни. С глубочайшим бесстрастием читаем мы о крушениях царств и падениях империй; трагедии государств привлекают нас лишь пышностью декораций и величием идей; человек же, всецело отдавшийся коммерции, чье сердце лишь рост или падение акций заставляет биться учащенно, дивится, что кого-то может захватить или взволновать история любви. (3:319)

Читатели восемнадцатого века начинали осознавать, что наибольшей назидательной силой обладают исторические труды, содержащие жизнеописания и размышления (мемуары) «не известных публике частных лиц», которым они могли сочувствовать и на месте которых им было легко себя вообразить:

Жизни и деяния прославленных воинов и государственных деятелей во все времена почитались заслуживающими внимания публики, но наш век впервые позволил проникнуть в более интимные сферы жизни, чтобы воздать должное пребывающим в тени достоинствам и восхититься менее шумными добродетелями. Ослепленные блеском ратных подвигов или захваченные хитросплетениями государственной политики, люди редко обращали внимание даже на литературные достижения самой высшей пробы и совершенно пренебрегали изучением обыкновенной жизни и личностей, знакомство с которыми принесло бы им наибольшую пользу, ибо им легче всего подражать.[509]

Растущий интерес к социально-экономической теме, особенно к эволюции обычаев или образа жизни во времени и пространстве, в сочетании с традиционным упором на военную и политическую историю, привел в восемнадцатом веке к развитию философии истории. Она была представлена в исторических работах Давида Юма, Уильяма Робертсона и Эдварда Гиббона и объединяла в себе историческое повествование с поучительным комментарием. Блэр пишет:

Не могу завершить тему истории, не обратив внимание на весьма примечательное новшество, в последние годы начинающее проникать в исторические сочинения: я разумею все более пристальное внимание к законам, обычаям, торговле, религии, литературе – всему, в чем выказывается дух и характер народа. Хороший историк ныне почитает своим долгом описывать не только факты и события, но и образ жизни. Все, что освещает состояние и жизнь человечества в различные эпохи и представляет прогресс человеческого разума, несомненно полезнее и увлекательнее подробностей осад и сражений.[510]

Для воодушевления, вызванного новым объектом исторического исследования, показателен комментарий Эдварда Бёрка к «Истории Америки» Робертсона (1788):

Часть, которую я прочел с величайшим удовольствием, касается образа жизни и характера обитателей Нового Света. Вместе с вами я всегда полагал, что в наше время мы обладаем огромным преимуществом знания человеческой природы. Нет более нужды обращаться к истории, извлекая из нее сведения обо всех эпохах и всех стадиях развития. С самого своего зарождения история была плохим учителем. В античные времена египтяне именовали греков детьми, а теперь таковыми представляются они сами; и так же мы можем назвать все народы, кои в состоянии были прослеживать общественный прогресс лишь в пределах собственной истории. Ныне же пред нами развернута грандиозная карта всего человечества, и нет такого состояния или ступени варварства, а равно и такой меры утонченности, кои не были бы нам доступны в любое мгновение для обозрения… Вы применили философию, дабы судить о нравах, а из нравов вывели новые начала философии.[511]

Фундаментальным для Бёрка при оценке исторического труда было доверие к актуализму[512], разделяемое им с подавляющим большинством современников. Идея о том, что человеческая природа во все времена и повсеместно была неизменна, логически следует из ортодоксального моногенизма, утверждающего, что все люди являются прямыми потомками Адама и Евы. Изменениям подвержены обычаи (или нравы), но не природа человека. Одним из важнейших аспектов общности человеческой натуры считался естественный дар различать добро и зло, позволяющий инстинктивно реагировать на чувства (эмоции) других, но у одних способность эта может быть незамутненной, а у других испорченной. Общность чувств, преодолевающая временные, пространственные и социальные границы, благодаря способности к сопереживанию позволяла искусному писателю делать далекое близким, прошлое – настоящим, а диковинное – знакомым. С помощью исторических «взаимосвязей» и поэтического «вымысла» автор мог превращать «человеческую жизнь в удивительное представление».[513] Растущий интерес к экзотической литературе – во временном, географическом и социальном смысле – привел к появлению подложных древних гэльских поэм Оссиана в переводе Джеймса Макферсона (1762), стихов афробританки Филлис Уитли (1773), шотландца Роберта Бёрнса (1786) и молочницы Энн Йерсли (1785). Временную, географическую, этническую или социальную дистанцию оказалось возможным сократить, обратившись к чувствам читателя. Говоря, что «будь я европейцем, мог бы сказать, что страдания мои были велики», Эквиано ожидал, что большинство читателей разделят его уверенность, что под внешними различиями между ними и автором скрывается общность чувств и человеческой природы.

Самая большая трудность для Эквиано состояла в том, чтобы показать читателям, что он, говорящий с ними авторитетным африканским голосом, не меньший британец, чем они сами, а диковинные африканцы и обыкновенные британцы в равной степени человечны. Требовалось нанести африканцев, в частности игбо, на «великую карту человечества» Бёрка. По сравнению с доступностью в Англии восемнадцатого века информации о некоторых других западноафриканских этнических группах и государственных образованиях, очень мало было известно о культуре игбо и Бенина, хотя почти четверть африканских рабов поступали в Северную Америку из заливов Бенин и Биафра, к тому же немногое, что все-таки было известно, рассказывали белые посредники или наблюдатели. Например, в 1788 году купец Джеймс Пенни, восемнадцать лет до 1784 года занимавшийся работорговлей, отметил, выступая перед палатой общин, что все сведения «о внутренних областях чрезвычайно обширной страны, называемой Ибо, откуда поступают оптовые партии рабов», получены им из вторых рук.[514]

Современные ученые потому и оценивают так высоко этот «уникальный рассказ от первого лица об Игболенде восемнадцатого века», что иных прямых сведений о стране Игбо середины восемнадцатого века крайне мало.[515] Но та же скудость иных сведений предоставила Эквиано пространство для вымысла – в том случае, если в действительности он родился не в Африке, а в Южной Каролине. В автобиографии он прибегает к конструированию не только самого себя, но и нации. Знакомый его британским читателям тип централизованного государства, основанного на национальной, культурной, экономической и религиозной общности, должен был понравиться им больше, чем пестрая картина самостоятельных деревушек земли Игбо, более реалистичная для западноафриканского восемнадцатого века. «Никакого ощущения всеобщей идентичности игбо» не существовало до девятнадцатого века.[516] В эпоху работорговли африканцы, населявшие территорию современной Нигерии, различали людей олу и игбо, то есть жителей приречных и внутренних областей: «Олу означало людей, живших на реках или происходивших из тех мест, они торговали рабами и были объединены в королевство; игбо было именем для жителей нагорья, они приводили рабов и не имели никакого государства».[517] В восемнадцатом веке воссоздание или приписывание себе идентичности игбо было в сущности творческим актом, поскольку термин игбо, приблизительно означавший «чужак», применялся европейцами и прибрежными африканцами – по большей части уничижительно – к самым разным народам, обитавшим в глубинах Западной Африки. Джеймс Грейнджер, к примеру, путал прибрежных ибибио, подпиливавших зубы, с игбо из внутренних областей, которые этого не делали. Аболиционист Александр Фолконбридж тоже смешивал эти группы, уверяя в 1788 году, что «негры ибо подпиливают зубы на манер пилы».[518] И только в более поздний колониальный период жители Африки, которые говорили на одном языке и которых другие называли «игбо», постепенно стали идентифицировать себя как этот народ. И первым, кто начал формировать национальную идентичность игбо, был Эквиано.

Разумеется, выдвигались доводы о том, что национальная идентичность игбо складывалась на протяжении всего восемнадцатого столетия, но даже если ко времени выхода книги она уже существовала, то не была основной идентичностью, о которой мог бы заявить житель Западной Африки, разве что, может быть, применительно к другим.[519] В восемнадцатом веке национальное самоощущение игбо, в наше время куда более понятное, было результатом вынужденного африканского рассеяния: «Чувство общности игбо появилась, лишь когда эти люди покинули Игболенд – опыт, впервые пережитый из-за работорговли».[520] На протяжении всего столетия термин ибо или игбо применяли только к диаспоре. Это подтверждается замечанием Брайана Эдвардса о том, что «всех негров, вывозимых из этих обширных неисследованных районов [заливов Бенин и Биафра]… в Вест-Индии называют ибо».[521] Точно так же он говорит об «открытом и бесстрашном характере кормантинских негров», используя термин диаспоры, применявшийся европейцами для любых рабов, вывезенных из Африки через работорговую факторию Кормантин на побережье современной Ганы, не важно, к какому народу эти африканцы могли на самом деле относиться. Подобно Гвинее и Кормантину, Ибо было географическим и надэтническим понятием, созданным европейцами, игнорировавшими важные культурные различия между этническим группами Западной Африки.

Не раз в тексте проявляется беспокойство или, по меньшей мере, неуверенность Эквиано в отношении термина «ибо». Так, лишь в первом издании содержатся слова «называемой Ибо» в следующем предложении: «Царство делится на множество провинций и областей, в одной из самых отдаленных и изобильных из которых, [называемой Ибо], я и родился в 1745 году в очаровательной плодородной долине под названием Эссака». По-видимому, по здравом размышлении Эквиано решил, что такого места все-таки не существует. Терпят неудачу и попытки современных исследователей найти на карте «Эссаку», хотя, конечно, название места с тех пор могло измениться.[522] Ученые расходятся и в том, с какой стороны от Нигера располагалась родная деревня Эквиано.[523] Странным образом Эквиано считает Ибо и Бенин разными землями, хотя в другом месте сообщает, что первая является частью последней. Это несоответствие может объясняться тем, что Бенин находится на западе от Нигера, а Игболенд – далеко на востоке. А однажды он использует «ибо» в значении «чужак»: «Мы называем их ойе-ибо, что означает «красные люди издалека» (57).

Наиболее схожее по объему сообщение восемнадцатого столетия о культуре игбо содержится в очень краткой моравской Lebenslauf (духовной автобиографии) Офодобендо Бума, надиктованной им в Германии в 1746 году. Бума родился в «земле Ибо» около 1729 года, был похищен в рабство в возрасте около восьми лет и получил имя Эндрю Мавр. Знаменательно, что он помещал «землю Ибо в неизвестной части Африки». К сожалению, рассказы об Игболенде Эквиано и Эндрю Мавра имеют между собой столь мало общего, что их нельзя использовать для взаимного подтверждения. Нет никаких свидетельств, что Эквиано знал об Эндрю, чье немецкое «Жизнеописание» было закончено уже после смерти Эндрю в 1779 году. Его перевели на английский язык и издали только в 1988 году.[524]

Маловероятно, чтобы Эквиано был знаком и с упоминанием об игбо в рукописи моравского миссионера Христиана Георга Андреаса Олдендорпа, в сильно сокращенном виде опубликованной в 1777 году под названием “Geschichte der Mission der evangelischen Briider auf den caraibischen Inseln S. Thomas, S. Croix and S. Jan ” (История миссии евангелических братьев на карибских островах Сент-Томас, Санта-Крус и Сент-Джон). За исключением шрамирования, «практикуемого у знати», между рассказом Эквиано и историей, опубликованной от имени Олдендорпа, нет существенных пересечений. Нет у него и встречающихся у Олдендорпа упоминаний об африканском каннибализме и человеческом жертвоприношении у игбо, что, конечно, не должно удивлять.[525]

Эквиано звучит, как протонационалист игбо, гордящийся своей родиной и наверняка понимающий, что, восстановив доброе имя игбо, он мог бы восстановить и репутацию всей Африки. Однако говорить о национализме игбо в восемнадцатом веке – анахронизм, потому что «эти народы в глубинах залива Биафра… никогда не имели централизованного политического устройства и не находились в процессе его формирования».[526] Эквиано, должно быть, знал, что большинство и ранних, и современных ему комментаторов не разделяли его высокого мнения о тех, кого европейцы называли игбо, полагая их наименее желанными рабами на плантациях британских колоний.[527] Как отмечает один историк, «неизвестно, чтобы хоть один Чесапикский плантатор отдавал предпочтение работникам из залива Биафра; на самом деле… в большинстве карибских колоний и в Южной Каролине рабы ибо ценились особенно низко».[528]

Дело еще больше осложнялось представлением, будто в Вест-Индии африканские рабы воспроизводят обычаи родной культуры – при всей скудости сведений о самой культуре игбо. Грейнджер в поэме «Сахарный тростник» (1764) замечал, что «подпиливающие зубы иббо, или эббо, как их чаще именуют, это весьма многочисленный народ. У многих из них зубы подпилены и вычернены самым причудливым образом. Если их покупать молодыми, из них получаются хорошие рабы, но, вообще говоря, это настоящие падальщики, готовые пожирать птичьи потроха. Они также поедают павших мулов и лошадей, поэтому туши следует закапывать поглубже, чтобы негры на них не набрели. Вернее же всего будет их сжигать, в противном случае они будут пытаться убивать этих полезных животных тайно, чтобы поживиться ими».[529] А в «Эссе о наиболее распространенных болезнях Вест-Индии… С прибавлением некоторых советов по содержанию… негров» (1764) Грейнджер пишет: «В стране Иббо женщины по большей части работают, поэтому при закупке негров они предпочтительнее мужчин из этой страны».[530] Также и Эдвард Лонг в «Истории Ямайки… в трех томах» (1774) рисует весьма неприглядный образ игбо в Африке, основываясь на своих наблюдениях в Вест-Индии: «Мужчины ибо ленивы и противятся любой тяжелой работе; в их стране почти всю работу выполняют женщины; мужчины же меланхоличны и часто предпочитают наложить на себя руки, только бы не заниматься утомительной работой. Женщины ибо хорошие работницы, но подвержены мучительным регулам, нередко приводящим к бесплодию, и лечения от этого никакого нет».[531] У Эквиано восхваление женщин игбо и подчеркивание святости брака резко контрастирует с утверждениями апологетов рабства о беспорядочных половых связях африканцев. Именно промискуитет считался причиной низкой рождаемости среди рабов, в которых так нуждалась работорговля. Грейнджер, к примеру, заявляет, что «черные женщины не так плодовиты, как белые, поскольку менее целомудренны».[532]

Брайан Эдвардс в «Гражданской и экономической истории британских колоний Вест-Индии. В двух томах» (1793) также рисует образ игбо, позволяющий понять, почему плантаторы часто отказывались от покупки этих рабов:

Всех негров, поступающих из сей обширной и неисследованной области [заливов Бенин и Биафра]… называют в Вест-Индии ибо; и в целом они выказывают себя самыми жалкими и никчемными из всех африканских народов. Цвет кожи у них намного более оливковый, чем у негров Золотого Берега и страны Уида[533], но обладает болезненным оттенком, и даже у вполне здоровых негров глаза будто залиты желчью. Не могу также не отметить, что формой лица большинство из них чрезвычайно походят на бабуинов…

Существенный недостаток рабов ибо – хрупкое телосложение и унылое состояние духа, причем до такой степени, что нередко заставляет искать добровольной смерти, в которой они находят избавление от тоскливых мыслей. Поэтому им требуется самое бережное и мягкое обращение, чтобы дать примириться со своим положением; но если однажды завоевать их доверие, они будут выказывать такую большую верность, привязанность и благодарность, какой только можно ожидать от человека в положении раба. Женщины из этого народа – лучшие работники, нежели мужчины, вероятно, потому что в Африке им приходится тяжко трудиться.

Упадок духа, который испытывают эти люди, впервые попадая в Вест-Индию, придает им вялый и покорный вид, являющий полную противоположность прямоте и бесстрашию кормантинских негров. Однако в действительности ибо свирепее любого иного народа Золотого Берега, так как многие их племена… без сомнения, знакомы с ужасным обычаем поедания человеческой плоти…

О религиозных воззрениях и способах богослужения ибо нам известно немного, за исключением того, что…они поклоняются некоторым рептилиям, из которых наиболее почитается игуана (вид ящерицы). И все они практикуют обрезание.[534]

Ученые, придающие слишком большое значение тем несколько случаям, когда Эквиано употребляет термин «ибо», часто упускают из виду структуру его повествования об Африке. От личных воспоминаний об «ибо» он переходит к общим комментариям об африканцах и завершает первую главу рядом риторических вопросов, подталкивающих читателей к выводам в духе актуализма. Несмотря на заявленное намерение описывать именно образ жизни игбо, он объединяет сведения о различных этнических группах Африки, создавая нечто вроде панафриканской идентичности, как бы африканца вообще. Например, в подтверждение собственного рассказа он ссылается на прорабовладельческое «Путешествие к реке Сьерра-Леоне» Джона Мэттьюса (1788).[535] Если согласиться, что в первой главе Эквиано сознательно переходит от идентичности игбо к общеафриканской, не стоит удивляться, что рассказ об отдельном африканском народе перекликается с более ранними сообщениями путешественников. Собственные примечания Эквиано, где он ссылается, среди прочих, на Джеймса Филда Стэнфилда, Энтони Бенезета и Джона Мэттьюса, показывают, что, по крайней мере, некоторые сведения об Африке он черпал из вторичных источников, позволявших дополнить «несовершенный набросок, который позволила… выполнить память» (67). Конечно, он более разборчив в выборе источников, чем многие писатели его столетия, как и следовало бы ожидать, зная судьбу автора, хотя и не столь тщателен, как того требуют современные научные стандарты. Читатели воспринимали примечания Эквиано как подтверждение его рассказа, а он явно прибегает к ним, дабы продемонстрировать знакомство с дискуссией о работорговле и намерение стать ее участником.

Более внимательный взгляд на подробности африканской жизни, которые Эквиано не сопровождает примечаниями, позволяет заметить, что очень похожие сведения содержатся во многих других источниках. Так, вступительное предложение в описании Африки – «Часть Африки, известная под названием Гвинея, где происходит торговля рабами, тянется вдоль побережья на 3400 миль» (49) – является никак не отмеченным парафразом соответствующего места из «Некоторых исторических сведений о Гвинее» Бенезета: «Часть Африки, откуда продают негров, в основном известная под названием Гвинея, тянется вдоль побережья на три или четыре тысячи миль».[536] В других местах Эквиано ссылается на Бенезета в качестве авторитетного источника для сведений общего порядка, находящихся за пределами его личного опыта, – о наказаниях за прелюбодеяния и способах добывания рабов в Африке. Многое из сведений Эквиано об Африке уже сообщали ранее Уильям Смит, Томас Эстли и Майкл Эдансон, а также Джон Уэсли в своих «Размышлениях о рабстве». Смит и Эстли, к примеру, описывали сходные религиозные верования и обычаи, и оба сравнивали их с учением и законами иудаизма.

Многие предшественники Эквиано и сами в значительной мере полагались на чужие рассказы. Труды Бенезета – это, в сущности, обзоры более ранних авторов, многие из которых основывались на предыдущих сообщениях об Африке. Обзоры Бенезета существенно отличались от ранних компиляций такого рода строгим отбором лишь тех примеров и свидетельств, которые были направлены против рабства. В трудах предшественников Эквиано находил рассказы об африканских общественных и военных практиках, хотя и не всегда относившихся именно к игбо, но очень близких к тем, которые он приписывает своей родине. Он рассказывает, к примеру, что если начавший войну вождь «попадет в руки врага, его ожидает смерть: ибо раз уж он известен разжиганием усобиц, считается опасным оставлять его в живых, и никакой выкуп его уже не спасет, хотя всех прочих пленников можно выкупить» (60). Эквиано должен был читать об очень похожем обычае, описанном Уильямом Босманом и цитированном у Бенезета: «Если тот, кто начал войну, попадает в плен, его не так просто выкупить, пусть даже за него предлагают золото, равное его весу, потому что существует опасение, что в будущем он может снова злоумыслить что-либо против их спокойствия».[537] Эквиано мог и непосредственно использовать чужие рассказы, если они поддерживали его доводы. В двух последних изданиях автобиографии, вышедших в 1794 году, Эквиано подкрепляет свою довольно идиллическую картину родной земли, цитируя четвертое письмо Джеймса Филда Стэнфилда из «Наблюдений в путешествии к побережью Африки» (1788): «Нигде я не встречал более счастливого народа, чем народ королевства Бенин, пребывающий в спокойствии и довольстве, если не считать работорговли и ее неизбежных печальных последствий; все здесь несет на себе отпечаток дружелюбия, безмятежности и примитивной свободы».[538]Как и Бенезет, Эквиано избирательно относится к двусмысленным и даже неприязненным сообщениям об Африке и африканцах ранних авторов. Его описание архитектуры «ибо» и обнесенных общей оградой хозяйских домов и хижин невольников, которые «нередко представляются целой деревней» (55–56), сильно напоминает рассказ Мэттьюса о строительстве жилищ в Сьерра-Леоне.[539] В другом месте Эквиано цитирует Мэттьюса в подтверждение собственного повествования, хотя писали они о совершенно разных и географически весьма далеких друг от друга этнических группах.

На память приходит несколько таких случаев, рассказ об одном из которых, смею надеяться, не будет сочтен неуместным, поскольку он дает хорошее представление о подобного рода методах, и поныне используемых неграми в Вест-Индии. Была отравлена девушка, но кем – неизвестно: врачи велели забрать тело и унести для захоронения. Стоило носильщикам водрузить его на плечи, ими, казалось, овладел неведомый порыв, и они принялись бегать взад и вперед, не в силах остановиться. Наконец, пробежав безо всякого вреда для себя через заросли колючего кустарника, они уронили тело девушки возле некоего дома, причем тело в падении повредило его стену; хозяина дома схватили, и он тотчас же признался в отравлении. (64–66)

Лейтенант королевского флота Мэттьюс стал одним из главных свидетелей на парламентских слушаниях в 1788 году, выступив в поддержку африканский работорговли, и его «Путешествие к реке Сьерра-Леоне» также убеждало в необходимости ее продолжения. Ссылаясь на него, Эквиано ловко вынуждал Мэттьюса свидетельствовать в пользу оппонентов.

В работах современников Эквиано можно отыскать источники даже его неточных или сомнительных сведений, в том числе и о родных местах. Например, ошибочное утверждение о том, что в Африке произрастает дикий хлопок, содержится в книге одного из его подписчиков, Карла Бернарда Вадстрёма, «Наблюдения о работорговле и описание некоторых областей побережья Гвинеи, сделанные во время путешествия, предпринятого в 1787 и 1788 годах вместе с доктором А. Спаррменом и капитаном Аррениусом» (1789), а источником неправдоподобного утверждения о том, что у игбо «даже женщины умеют сражаться и отважно выступают на врага вместе с мужчинами» (60), мог быть Эстли.[540] Далее Эквиано сообщает, что встречал вооруженных женщин повсюду на своем пути по Африке: «Как и у нас, во всех этих землях… и мужчины, и женщины… упражнялись также и в военном искусстве» (82)[541].

Кроме того, на разнородные комментарии Эквиано о Бенине могли прямо или косвенно, через Бенезета, повлиять сведения, содержащиеся в «Новом путешествии в Гвинею» Уильяма Смита (1744). «Бенин, – пишет Смит, – самое сильное государство Гвинеи и походит на европейскую монархию» больше всех прочих, а «что же до религии, то они верят в существование Бога, истинной причины всего сущего… Жители по большей части весьма добродушны, любезны и обходительны… Они избегают женщин во время беременности и месячных, а также обрезают как мужчин, так и женщин».[542] Смит, как и Боснан с Бенезетом, отмечает отсутствие нищих и бездельников, подтверждая слова Эквиано.[543]И Смит тоже сравнивает обычаи Бенина с теми, которых «придерживались патриархи Ветхого завета».[544]

Смит и Эквиано прибегают к сравнительной антропологии, чтобы сделать незнакомые африканские обычаи более понятными европейской аудитории. Эквиано объясняет чуждое через аналогию между Африкой восемнадцатого столетия и древними евреями, но Библия для Эквиано нечто большее, чем просто образец для культурного сравнения. Символизм библейских сюжетов столь много значил для него, что впору задаться вопросом, как глубоко повлияли они на его воспоминания посредством силы внушения. Он рассказывает, что незадолго до того, как в конце 1762 года был продан в вест-индское рабство, знакомый моряк «читал со мной Библию, объясняя многие непонятные места». Его «до крайности изумляло, что описанные в ней законы и правила были в точности, как в моей стране, и это обстоятельство, полагаю, помогло мне лучше сохранить в памяти наши нравы и обычаи» (141).

Рассказ Эквиано о жизни в Африке отличается от остальной автобиографии почти полным отсутствием точных деталей, а также манерой изложения. Например, он не упоминает имен родителей или братьев с сестрами, не исключая и свою любимую сестру. Подобное избегание конкретики характерно скорее для писателя африканской диаспоры, чем для родившегося в Африке. Дальнейшее повествование, напротив, изобилует подробностями. Он приводит почти все даты, названия мест и имена, как и следовало бы ожидать от писателя диаспоры. Во многом недостаток конкретики в первой главе может объясняться просчитанной наивностью ребенка, используемой для описания прошлого, которое можно теперь восстановить только с посторонней помощью. Вспоминая о народе «ибо», он чередует местоимение первого лица «мы» и третьего лица «они». Благодаря этому у читателя создается представление о писателе, не совсем еще утратившем связь с родной африканской культурой, но и не вполне воспринявшем культуру европейскую, внутри одной из ветвей которой он сейчас находится. Сходным образом чередование настоящего и прошедшего времени при описании жизни в стране «Ибо» показывает, насколько живо еще прошлое в его памяти. Обычно он использует первое лицо и прошедшее время для описания событий, участником или свидетелем которых был сам, и третье лицо и настоящее время, рассказывая об обычаях игбо, о которых узнал от других. Эквиано предлагает нам и взгляд невинного африканского мальчика, и рассказ умудренного мужчины.

Африканская глава отличается от последующих и более откровенной риторичностью. Здесь Эквиано наиболее прямо заявляет, каких умозаключений и выводов из описываемых событий ждет от читателей, и какие действия, по его мнению, им надлежит предпринять. В частности, желая еще шире распространить свое понимание человеческой общности, он старается убедить английских читателей, что в сущности они намного больше схожи, чем несхожи, со своими «африканскими собратьями»(329). Переходя затем от игбо к африканцам, он помещает их в более широкую категорию – людей, подобно тому, как можно было бы говорить об англичанах, причисляя их к европейцам, которые, в свою очередь, в той же мере являются людьми, что и африканцы. Евреи и иудаизм служат ему биологическим и культурным мостами через пропасть между африканцами и европейцами. «Африканцы ибо» и евреи Ветхого завета не по своей вине не ведали истины христианского откровения, африканцы – вследствие географической изолированности, а евреи – из-за исторической дистанции. Но он не сравнивает африканцев с обособленно живущими евреями восемнадцатого века, воспринимаемыми их соседями-христианами как чужаки, которые могли, но не пожелали принять христианство. Вопреки тогда еще немногочисленным, но постепенно приобретавшим влияние полигенистам, утверждавшим, что в разное время Господь создавал разные виды людей, Эквиано использует описание народа «ибо» в поддержку ортодоксальной христианской моногенистской веры в то, что все человеческие существа происходят непосредственно от Адама и Евы.[545] Развивая аналогию между африканцами и ветхозаветными евреями, он отстаивает принцип моногенизма, в то же время показывая, что африканцы вполне готовы к восприятию христианства:

И здесь я не могу удержаться оттого, чтобы не обратить внимание на поразительное обстоятельство, с давних пор меня занимающее и заметное даже в этом наброске, при всем его несовершенстве – замечательное сходство между образом жизни и обычаями моих соплеменников и таковыми же израильтян до прихода их в Землю обетованную, в особенности – с патриархами, когда они вели еще пастушескую жизнь, описанную в Книге Бытия; уже одно это сходство могло бы навести на мысль, что один народ произошел от другого.[546]…Как у израильтян в их первобытном состоянии, так и у нас власть осуществлялась вождями, судьями, мудрецами и старейшинами; и глава семьи пользовался у нас той же властью в своем доме, какая приписывается Аврааму и другим патриархам. Закон равного возмездия применялся у нас почти повсеместно, как некогда и у них; и можно заметить, что даже религия их осияла нас лучами своего величия, хотя от долгого пути основы ее повредились или подернулись дымкой времени, традиций и невежества; ибо мы также практиковали обычай обрезания (свойственный, как я полагаю, тому народу), приносили жертвы всесожжения и совершали омовения и очищения в тех же случаях, что и они. (67–68)

Для Эквиано и многих его современников культурные различия между африканцами и европейцами были намного важнее понятия цвета кожи, в ту эпоху более «расплывчатого».[547] В том же, что «касается различного цвета кожи у черных африканцев и современных иудеев», Эквиано полагается на мнение «людей глубокой учености и высокого таланта», поскольку «сей предмет… находится далеко за пределами моего разумения» (68). В частности, он ссылается на Томаса Кларксона и Джона Митчела, предлагавших климатическое объяснение различий в цвете кожи. Несомненно, он не без удовольствия обращал внимание всех тех, кто верил в превосходство белой расы или в полигенезис, на комментарий доктора Митчела:

У белых людей, взирающих на них с высоты своего превосходства, подразумеваемого или самочинно присвоенного, как на примитивную человеческую расу, для этого меньше всего оснований, будь то исторических или философских; ибо представляется, что от примитивного или изначального цвета кожи, какой был у Ноя и его сыновей, они выродились даже сильнее индейцев и негров, дойдя по этому пути до самой крайности, так они хрупки, изнежены и болезненны…

…[Наше] утверждением состоит не в том, что черные или белые изначально произошли одни от других, но в том, что и те и другие произошли от людей со средним, смуглым цветом кожи; чье потомство становилось все смуглее, до черного, в южных странах, и все светлее, до белого, в северном климате: в то время как оставшиеся в умеренных областях, где обитали первые люди, сохранили свой изначальный смуглый цвет; подтверждение чему можно наблюдать среди различных народов по всему миру.[548]

Эквиано отмечает, что испанцы, живущие в знойных областях Америки, становятся такими же темными, как коренные американцы, а португальцы, породнившись с африканцами, все равно остаются португальцами («сохраняют остатки португальского языка»). Он выражает надежду, что, благодаря примерам того, как климат влияет на внешность, «предубеждение, питаемое некоторыми в отношении африканцев из-за цвета их кожи, может быть преодолено. Конечно же, умственные способности испанцев не изменились вслед за цветом их лиц! Разве мало причин, коими можно объяснить очевидно приниженное положение африканцев без допущения о том, что всеблагой Господь воздержался от наложения печати разума на свой образ и подобие лишь по той причине, что он “высечен в эбене”»[549] (70)? Неполноценность мнима, а не реальна, потому что цвет кожи – лишь видимость.

В восемнадцатом веке даже самые рьяные противники рабства не признавали африканцев в культурном отношении равными европейцам, среди которых самыми передовыми, по мнению англичан, были, конечно, они сами. Они полагали, что, подобно древним евреям, африканцы настолько же люди, насколько и европейцы, однако находятся с ними на разных ступенях общественного и экономического развития. Их «кажущаяся неполноценность» объясняется только их «положением». Используя аналогию между евреями и африканцами для подтверждения стадиальной теории, согласно которой человеческие сообщества развивались от охоты и собирательства (напр. коренные американцы) к скотоводству (шотландские горцы), сельскому хозяйству (греки и римляне классической эпохи, ветхозаветные евреи) и современному товарообмену, Эквиано помещает африканцев лишь ступенью ниже цивилизованных европейцев. Таким образом, они оказываются ближе к тому, чтобы стать равными современным англичанам, чем даже некоторые британцы. Этот аргумент ясно звучит в заключительном абзаце первой главы, где формулируется вывод из отстаиваемого Эквиано принципа общности, расширяющейся от игбо к африканцам и далее к людям вообще: «Но пускай утонченные и высокомерные европейцы припомнят, что и их пращуры, как африканцы, были некогда нецивилизованными и даже варварскими народами. Что же, сама Природа создала их низшими по отношению к потомкам? И следовало ли их тоже сделать рабами? Простой здравый смысл отвечает – нет. Так пусть же такие рассуждения переплавят гордость этих народов за свое превосходство в сочувствие к нуждам и страданиям черных собратьев и заставят осознать, что умственные способности не зависят от внешнего вида или цвета кожи».

В заключительной части главы Эквиано совмещает отрывки из Деяний 17:26 и Исайи 55:8: «Если, свысока оглядывая мир, они испытывают торжество, да смягчится оно доброжелательностью к другим и благодарностью Богу, который “от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли”, и ”чья мудрость – не наша мудрость, ни наши пути – Его пути”»[550](70). Он тонко отдает должное Бенезету, цитируя слова святого Павла, взятые им для эпиграфа к «Некоторым историческим сведениям о Гвинее», переизданным годом ранее, а впервые вышедшим в 1771 году. А совмещая тексты Ветхого и Нового Заветов, он изображает африканцев причастными христианскому откровению, как и предполагает рассказ о древнееврейских «ибо».

Расхождения между возрастом Эквиано, указанным в «Удивительном повествовании» и во внешних источниках, проблематичность истоков рассказа об Африке и неясность названия и местоположения родной деревни могут объясняться смутностью детских воспоминаний, записанных сорок лет спустя. Однако эта версия теряет убедительность, стоит лишь обратить внимание на необычайную точность, с какой его память сохранила детали, проверяемые по историческим источникам. Представляется более вероятным, что противоречия вызваны публицистическими соображениями: Эквиано наверняка понимал, что чем младше он был, покидая Африку, тем меньше доверия вызовут его рассказы о родине. Из внешних источников следует, что, впервые очутившись в исключительно англоговорящем окружении, он был значительно моложе, чем утверждает, и он был слишком юн, чтобы быть участником или свидетелем многих из описанных им событий и обычаев, и даже чтобы просто их запомнить.

Даже если Эквиано был «черным, родом из Каролины», как гласят крестильная запись и судовые списки, он действительно мог впервые попасть в Англию, «не владея никаким иным языком, кроме того, на коем изъяснялся в Африке», как утверждал позднее (33). На протяжении первой половины восемнадцатого века рабы, родившиеся в Южно-Каролинском Лоукантри[551], были еще так слабо ассимилированы, что первым их языком вполне мог быть африканский или креольский.[552] Игбо, уже взрослыми, вывезенные из Африки в Америку или Англию, могли делиться с ним воспоминаниями о родине. А учитывая дурную репутацию игбо, особенно среди плантаторов Южной Каролины, родившегося там от игбо раба вполне могли вывезти на продажу в Виргинию.[553]

Современные исследователи справедливо отмечают, что из всех сохранившихся кратких описаний королевства Бенин восемнадцатого века рассказ Эквиано об Игболенде отличается особенной подробностью. И это определенно самое полное этнографическое описание «ибо», сделанное в восемнадцатом веке человеком африканского происхождения, и единственное, не переведенное или не записанное белым. Однако критики и исследователи постепенно приходят к выводу, что очевидная исключительность его рассказа не гарантирует аутентичности.[554] Почти всё сообщаемое им об игбо можно найти в современных ему источниках, со многими из которых, он, как известно, был знаком. Уникальные же сведения часто не соответствуют действительности, как, например, о произрастании дикого хлопка и женщинах-воительницах, либо эти факты не поддаются проверке именно из-за уникальности. Сами по себе свидетельства Эквиано об Африке не доказывают, что он родился и вырос именно там. Кроме того, его рассказу противоречат внешние источники – крестильная запись и судовые списки. Поэтому разумное сомнение склоняет меня к мысли о том, что рассказы Эквиано об Африке и Срединном переходе основаны скорее на вымысле, чем на реальности. Но следует иметь в виду, что разумное сомнение еще не окончательное доказательство. Вероятно, нам никогда не удастся узнать правды о рождении и детских годах Эквиано.

Повествование Густава Васы об Африке Олауды Эквиано отличается переплетением реальных воспоминаний с заимствованиями и явным вымыслом. Доводы о том, что Густав Васа выдумал африканское рождение Олауды Эквиано, не носят окончательного характера, но ставшая теперь известной эволюция его претензий на африканскую идентичность, исторический контекст публикации автобиографии, манипулирование с датами, использование вторичных источников и публицистический подход к формированию африканского прошлого – все это представляет собой сильные косвенные доказательства. Начальные главы «Удивительного повествования» остаются классическим примером если не исторической, то культурной памяти.[555] Был ли он рожден как игбо в Африке или взращен как игбо в Южной Каролине, Густав Васа воссоздал самого себя как представителя народа, который еще не появился на континенте, остававшемся в восемнадцатом столетии все еще в значительной степени неизученным. Он более, чем на век, опередил зарождение национализма игбо и панафриканских движений двадцатого столетия. Он сделал это, чтобы предоставить аболиционизму африканский голос, в котором тот так нуждался и которого Томас Кларксон ожидал от того, кто «действительно был оттуда».

За претензиями Эквиано на африканскую идентичность кроются как личные, так и политические мотивы. Двойственная самоидентификация автора – реальная или вымышленная – показывает, что к английскому обществу его влекло стремление не столько к ассимиляции, сколько к восстановлению, которое осознается в терминах статуса, а не расы. «Почти англичанин» Эквиано стремится к восстановлению прав, которых предположительно лишился в Африке, когда был похищен и продан в рабство. Хотя его поработили, он никогда не воспринимал положение раба как приемлемое. Рабство было неприемлемо для него в силу его рождения и последующего поведения. С самого начала он сопротивлялся «социальной смерти», которую переживал тот, кто соглашался принять новый статус раба.[556] Эквиано убеждает нас, что он не просто взбирается по социальной лестнице, а возвращает себе социальное положение, в котором ему было отказано, но от которого сам он никогда не отказывался – положение, по праву принадлежавшее ему в Африке и соответствовавшее статусу европейского джентльмена.[557] Ко времени выхода «Удивительного повествования» претензия на знатное африканское происхождение давно уже стала традицией для вымышленных или опирающихся на факты историях рабов или о рабах, как, например, «Оруноко» Афры Бен.[558]

Англоговорящая аудитория Эквиано хорошо понимала, что означало в социальном смысле причисление себя к категории эмбренчё. Несколькими десятилетиями позднее Джон Адамс писал:

[Эм]бриче́ на языке хибо [игбо] означает джентльмена или его старшего сына, которому в его стране не подобает заниматься черной работой. По смерти отца он наследует его рабов и осуществляет абсолютную власть над оставшимися после него женами и детьми. Прежде, чем он достигнет возраста зрелости, ему надрезают кожу в верхней части лба и спускают ее к бровям, так что образуется валик ороговевшей кожи, который тянется от одного виска к другому. Эта особая отметина отличает людей его положения, в то время как шрамы обычных хибо представляют собою многочисленные перпендикулярные надрезы на висках, словно им часто отворяли кровь банками.[559]

В культуре как Игболенда, так и Британии, джентльменом теоретически считался человек, не нуждающийся в заработке, располагающий досугом и социально независимый, что требовалось для исполнения обязанностей судьи или законодателя, а также следующий правилам чести, благопристойности и приличий. Кроме того, доход английскому джентльмену должно было приносить владение землей. Живя в ту эпоху и в тех культурах, где уважались социальная иерархия и унаследованное в ней место, Эквиано подчеркивает высокий социальный статус, который полагался ему по праву рождения. Для Эквиано порабощенный эмбренчё – такой же оксюморон, каким для вымышленного Оруноко веком ранее был «царственный раб». Он ожидал, что с этим согласятся и многие его читатели. Поскольку и Эквиано, и Оруноко происходили из рабовладельческих обществ и семей, то главной проблемой в обоих случаях было не существование рабства как такового, а, скорее, то, что можно назвать статусной рассогласованностью[560], выражавшейся в порабощении тех, кто был рожден в верхних слоях общества.

Африканский уклад с наследуемым статусом грубо уничтожался внешней силой работорговли, находившейся под влиянием европейской культуры, в которой традиция наследственного статуса разрушалась под напором внутренних экономических сил. В Европе и Америке эти силы все глубже подрывали наследственную основу социального статуса в пользу меритократической. В своем словаре Сэмюэл Джонсон предлагает два толкования слова «джентльмен»: во-первых, это «человек, особенный по происхождению; состоятельный человек, хотя и не благородный»; во-вторых, «человек, поднявшийся над заурядностью благодаря характеру или должности». Исторически, джентльменом назывался человек, имевший право носить оружие, от него ожидали соблюдения норм чести и честности, и потому его слово было обязывающим. В сущности, Эквиано претендовал не только на статус, но и на доверие окружающих. В 1790 году Джон Габриель Стедман, профессиональный солдат и современник Эквиано, так закончил первый абзац рукописи «Рассказа о пяти годах экспедиции против мятежных негров Суринама в Гайане на Диком берегу Южной Америки» (1796), ожидая, что читатели припомнят и наследственное, и меритократическое, и исторические значения слова «джентльмен»: «И пусть защитой мне послужит правда, одна лишь простая правда, тем более, что в армии и на флоте ценятся не пустые любезности, а честное исполнение службы – эта печать истинного джентльмена».[561]

«Удивительное повествование» Эквиано неоднократно демонстрирует, что и он видел себя профессиональным воином, заслуживающим звание джентльмена как по происхождению, так и по заслугам. Во многих местах автобиографии он обращает внимание на разницу между джентльменом по рождению и по поведению. Так, в 1772 году на Ямайке недавно освободившийся Эквиано продал товары «некоему мистеру Смиту из Порт-Моранта», одному из многих обманывавших его белых, и «когда я требовал оплату, он всякий раз пытался поколотить меня и грозился засадить в тюрьму. То он утверждал, что я желаю спалить его дом, то божился, что намерен выкрасть у него рабов. Меня крайне удивляло такое поведение человека, именующегося джентльменом, но делать нечего, я принужден был покориться обстоятельствам» (247, курсив мой). Оба значения слова «джентльмен» – традиционное и новое, ироничное – позволили Эквиано обозначить статус «мистера Смита» саркастически. Точно также в «Опере нищего» Джона Гея (1728) разбойники иронически именуются «джентльменами с большой дороги», а Стедман неоднократно называет своего никчемного командира «старым джентльменом», общепринятым именем дьявола. Дебаты последнего двадцатилетия восемнадцатого века по вопросу работорговли и рабства нередко вынуждали противников торговли и самого этого института подчеркивать печальную иронию разрыва между заявляемым статусом и бесчеловечным поведением работорговцев и хозяев. Даже Стедман, занимавший по отношению к работорговле и рабству более противоречивую позицию, чем Эквиано, язвительно отзывается о представителях плантаторского класса Суринама как о «вест-индских набобах», «этих утонченных джентльменах».[562]

Притязания Эквиано на благородное происхождение не признавались за пределами Африки. Он сполна воспользовался представившимися возможностями британского общества, чтобы «благодаря характеру или должности подняться над заурядностью» и над людьми, подобными мистеру Смиту с Ямайки, чья низость перечеркивала их претензии на статус джентльмена по рождению. Служба в королевском флоте нравилась Эквиано больше, чем большинство прочих занятий, потому что личные способности ценили там выше, чем происхождение – просто в силу необходимости. Навыки значили больше, чем цвет кожи, поведение было важнее родословной. Вера в честь истинного джентльмена объясняет на личностном уровне, почему Эквиано предпочел заплатить Роберту Кингу за свою вольность, а не воспользоваться несколькими возможностями освободиться путем побега. Они с Кингом заключили соглашение о том, что он сможет купить себе свободу, и он полагал, что обе стороны должны выполнить свои обязательства.

Обретя свободу, Эквиано не раз доказывал свое право называться джентльменом как по личным качествам, так и по должности. Он настолько гордился своим заслуженным и признанным статусом славного вест-индского капитана, что для фронтисписа второго тома первого издания выбрал рисунок «Багамские отмели», изображающий столь памятное ему кораблекрушение. В 1767 году и белые, и черные признали Эквиано почти равным белым людям: «Перед отъездом из Джорджии ко мне обратилась черная женщина, у которой умер ребенок. Ей очень хотелось провести церковный похоронный обряд, но ни один белый не желал за это браться… Пришлось согласиться и впервые в жизни выступить в роли священнослужителя. Это была очень уважаемая женщина, и у могилы собралось много и белых, и черных. Я исполнил новые для себя обязанности и провел погребальную церемонию к удовлетворению всех присутствующих» (231). А во время плавания 1775 года для устройства плантации в Центральной Америке принц-москито причислял Эквиано к белым и считал высшим по отношению к прочим. Постом, наиболее высоко поднявшим Эквиано над заурядностью, потеря которого потребовала от него наиболее энергичной самозащиты, был, конечно, пост «правительственного комиссара». Но утрата уже через несколько месяцев этой высокой должности ничуть не повлияла на убежденность в том, что он заслуживает звания джентльмена, а письма и петиции, присовокупленные к повествованию, в значительной мере служат его самореабилитации.

Оправдания Эквиано в связи с участием в проекте переселения в Сьерра-Леоне усиливают образ чернокожего патриота Британии. Подчеркивание верности Британии характерно почти для всех афробританских писателей. Гронниосо и Маррант упоминают о службе в британской армии и флоте, а Санчо высказывается по поводу военных действий против североамериканских колонистов. Уильямс и Уитли пишут стихи, воздающие хвалу, соответственно, губернатору Ямайки и королю Великобритании. И никто из предшественников не заявляет о своей британской идентичности полнее, чем Эквиано. Африканец по рождению, он был британцем по усвоенной культуре и по выбору. Конечно, он никогда бы не смог стать англичанином в том этническом смысле, в каком это слово тогда применялось, то есть как была англичанкой его жена. Даже разделяя ценности, позволяющие считаться британцем – культурные, политические, религиозные и социальные, – он сохраняет взгляд африканца, утратившего корни и вследствие этого способного видеть усвоенную британскую культуру как изнутри, так и снаружи. Такой взгляд У.Э.Б. Дюбуа называл двойственностью сознания черного в преимущественно белом окружении.

Неожиданная встреча с чернокожим мальчиком на острове Уайт, произошедшая в 1761 году, означала для читателя, если не для самого Эквиано – в момент встречи или при воспоминании о ней, – что он мог не так уж комфортно чувствовать себя на стыке африканской и европейской идентичностей. Хотя он называет встречу «пустяковым случаем», это важное свидетельство того, как быстро он освоился в своем новом положении и в то же время без труда опознавался другими как африканец. Столкнувшись лицом к лицу с черным мальчиком, в сущности собственным отражением, он сперва отшатнулся, но затем принял в объятия свою африканскую ипостась. В начале восьмой главы Эквиано замечает, имея в виду Западное полушарие: «Я начал подумывать о том, чтобы покинуть этот край света и возвратиться в Англию, где навсегда осталось мое сердце», однако описанное в той же главе поведение белых в Джорджии наглядно показало, что, ему, возможно, так и не удастся сделаться полноценным британцем[563].

Впрочем, вопрос, заданный принцем москито в одиннадцатой главе, тонко напоминает читателям и самому Эквиано (хотя он, очевидно, этого не замечает), как далеко зашел автор в приятии британской культуры: «Почему все белые на корабле, которые могут читать и писать, наблюдать за солнцем и знают столько разных вещей, все равно сквернословят, лгут и пьянствуют, и только ты так не поступаешь?» (курсив мой). В глазах другого не-европейца, очутившегося в Старом Свете, Эквиано оказывается нравственно белее самих белых. Подобно Моисею из Исхода, он нередко видит себя пришельцем в чужой земле, но то же самое происходит и с индейцем, и, хотя у Эквиано этот взгляд прослеживается на протяжении всей книги, иногда он производит важный, но недооцениваемый эффект: как и индейцу, такое отстранение позволяет Эквиано иронически комментировать поведение, и особенно религиозное, тех британцев, которые по недомыслию и совершенно безосновательно ставят себя выше него. И тогда он принимает позу настоящего сатирика, которому свойственно взирать на общество – свое или чужое – с удобной позиции на его периферии или даже извне. Он поступает так, к примеру, в последних пяти изданиях автобиографии, цитируя в обращении «К читателю» великого римского сатирика Ювенала.

Построение «Удивительного повествования» отражает двойственность вйдения обладателя двойственной идентичности, высказывающегося одновременно изнутри и извне общества. Эквиано обращается к читателям сразу с двух позиций, рассказывая и о событиях прошлого, и об их переосмыслении в настоящем. Поэтому ему удается и воспроизводить взгляд простодушного африканского мальчика, напуганного первой встречей с белыми людьми, и толковать религиозное значение событий, пережитых в прошлом, но по-настоящему осознаваемых лишь в настоящем.

Автобиографическому жанру, по определению обращенному в прошлое, всегда присуща подобная двойная перспектива зрения, и особенно она выражена в духовной разновидности этого жанра, к которой тяготеет «Удивительное повествование». В протестантских духовных автобиографиях, таких, как невымышленная «Благодать, изливающаяся на самого большого грешника» Джона Баньяна (1666) и вымышленный «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо (1719), обычно излагается история жизни, включающая грехопадение, раскаяние, духовное отступничество и возрождение через веру, а герой повествования представляется обыкновенным человеком, ни особенно хорошим, ни особенно дурным. Как предупреждает Эквиано в начале первой главы, «рассказ [мой] – не история святого, героя или тирана» (хотя выбранное для автобиографии имя Густава Васы, шведского короля-патриота, свергнувшего тирана-узурпатора, несомненно придает героический оттенок его образу). Эквиано следует условностям жанра, и особенно метафоре порабощения грехом, противопоставляя преходящее физическое рабство – духовному. Хотя он покупает себе свободу уже к середине книги (и почти к середине жизни), но до тех пор, пока не предастся Христу и тем самым не обретет истинную, духовную свободу, он буквально и духовно все еще остается рабом, пускай и принадлежащим самому себе.

Жанр духовной автобиографии подразумевает, что духовная жизнь отдельного христианина, каким бы исключительным в мелких деталях ни казалось его бренное существование, отражает нравственный путь, который проходит любой истинно верующий. Этот сокровенный мотив духовного восхождения, разделявшийся Эквиано с его по большей частью христианской аудиторией, служит в «Удивительном повествовании» самым мощным аргументом в пользу общности их человеческой природы. Эквиано увязывает его со светским аргументом, основанном на философской посылке о том, что душа человеческая, не испорченная дурным воспитанием, испытывает к другим естественные добрые чувства, потому что способна проникаться их страданиями. Поэтому люди чувства будут сопереживать чужим страданиям, проявляя тем самым их общую человеческую природу, которую отрицали у людей африканского происхождения защитники рабства и работорговли.

Эквиано ненавязчиво представляет метаморфозу собственного отношения к трансатлантической работорговле и разнообразным видам рабства восемнадцатого века в качестве образца для нравственной эволюции своих читателей, которые могут повторить его путь как лично, так и всем обществом, к которому он тоже теперь принадлежит. Повествуя о своем опыте и наблюдениях, Эквиано выступает экспертом по рабству и последствиям африканской работорговли. Познав рабство с обеих его сторон, Эквиано как публицист обладал важным преимуществом над большинством белых. Он рассказывает, что прежде, чем самому стать рабом, он родился членом рабовладельческого сословия, а вернув себе свободу, сам управлял рабами в Центральной Америке. Сперва рабство было всего лишь одним из множества уровней, формировавших здоровый, на первый взгляд, социальный порядок, в котором Эквиано видел себя у его вершины. Но европейская работорговля с Африкой, словно заразная болезнь, распространялась все дальше вглубь континента, пока не разрушила миропорядок даже на родине Эквиано. Чем ближе к европейскому источнику этой инфекции находились его сменявшие друг друга африканские хозяева, тем бесчеловечнее они оказывались. Он обнаружил, что гниль трансатлантической работорговли заражала все, до чего могла дотянуться. Но только много времени спустя после того, как Эквиано впервые попал в Старую Англию, страну свободы, «где навсегда осталось [его] сердце», он осознал, что эту торговлю необходимо запретить, поскольку ее невозможно улучшить.

Почти утопическую картину альтернативы зараженному рабством большому миру Эквиано рисует нам в замкнутых мирках кораблей королевского и торгового флота. Особенности морской жизни позволили ему перескочить обусловленные расой барьеры, заставив даже белых признать, что он заслуживает положения, если не звания, капитана корабля. Ему довелось пожить в мире, где искусственные расовые ограничения оказались бы разрушительны для всех – и белых, и черных. Но, возможно, опасаясь заходить дальше того, к чему была готова аудитория, к концу «Удивительного повествования» он, подобно большинству его читателей, еще не приходит к абсолютному отрицанию рабства как такового. Однако его духовный путь, изображенный в автобиографии, дает основание предполагать, что следующим шагом станет именно полное отрицание. И если он заставил проделать тот же путь читателей, то сможет провести их и намного дальше, к своей вероятной заветной цели. В отличие от написанных в духе плача Иеремии «Мыслей и чувств» Кугоано или от некоторых собственных писем в газеты, Эквиано редко впадает в своем повествовании в пространные причитания и увещевания и старается избегать нравоучений. Он учит собственным примером, призывая читателей следовать за собой.

Согласный на компромиссы в главном, Эквиано готов и к активному сопротивлению. На протяжении всего рассказа он выражает решимость и способность противостоять белым – будь то детский кулачный поединок или притеснения в зрелом возрасте. Эта готовность к сопротивлению почти всегда в повествовании ограничивается угрозой, не перерастая в действие, вероятно, в связи с опасением оттолкнуть преимущественно белую читательскую массу. Однако отдельным ее представителям Эквиано давал отпор не колеблясь, отлично представляя, например, до какой степени взбесит читателей-расистов типа Джеймса Тобина, Гордона Тёрнбулла и Гражданина упоминание в пятом и последующих изданиях о женитьбе на белой женщине.

Оппонентам вроде Гражданина, вообще не признававшим за африканцами способности к сочинительству, сама публикация «Удивительного повествования» представлялась актом сопротивления. Эквиано понимал, что самым эффектным ответом на утверждение, будто такие, как он, способны лишь «приносить визитные карточки, письма и т. п.», было написать книгу. Работа над автобиографией позволяла проявить свои познания посредством разнообразных ссылок, а также цитат из Библии и Гомера, трудов сэра Джона Дэнема, Джона Мильтона, Александра Поупа, Томаса Дэя, Уильяма Каупера и многих других светских и религиозных писателей. Более того, он включил в книгу и собственные стихи, словно напоминая читателям, что те «никогда не слыхали о мартышках, сочиняющих поэмы, и орангутангах, пишущих оды на латыни»[564].

Иногда Эквиано лишь едва намекает на возможность сопротивления, как в конце пятой главы, где цитирует Джона Мильтона, одну из наиболее почитаемых фигур их общей с читателями британской культуры.[565] Отчужденность и непримиримость выражается голосом Вельзевула из «Потерянного рая» – из самой сердцевины культуры, усвоение которой он тем самым демонстрирует. В поздних изданиях, включающих сообщение о женитьбе на белой женщине, то есть начиная с 1792 года, Эквиано сходным образом использует Шекспира, приводя в обращении к читателю слова Отелло. Должно быть, он думал о фанатиках вроде Тобина, Тёрнбулла и Гражданина, напоминая таким образом о трагическом образе африканской сексуальности и мощи из самой известной в английской литературе истории смешанного брака. Средством самовыражения служит для Эквиано даже наиболее почитаемое порождение британской культуры, Библия короля Якова. На первый взгляд, изображение автора на фронтисписе «Удивительного повествования» выражает лишь благоговение перед священной книгой, но в завершающей десятую главу поэме «Случайные строки» Эквиано парафразирует Деян. 4:12[566], вступая в диалог со священным текстом, возможно, следуя примеру Кугоано[567].

Риторика Эквиано вызывала доверие, потому что читатели признавали за ним право на обе идентичности – африканскую и британскую. Описывая родину, он полагался на вторичные источники вроде Энтони Бенезета, благодаря чему его собственный рассказ становится одновременно смутно узнаваемым и узнаваемо смутным. И древнееврейские сопоставления, и традиционность описания Африки делают незнакомое уже не столь чуждым, а авторитетность опирающегося на личный опыт коренного африканца надежно подкрепляется авторитетом европейских обозревателей. Последующие, также основанные на личном опыте, описания мест, далеких и от Европы, и от Африки – взвешенные, вполне объективные и обстоятельные, – предполагают, что столь же надежны и описания и оценки Африки, Америки, Вест-Индии и Англии. Свою исходную африканскую культуру Эквиано помещает в иудео-христианский контекст, прибегая к авторитету ученых-библеистов и своего рода сравнительно-антропологическому поиску сходств между иудейской и африканской традициями. Тем самым он дает понять, что его собственный путь от дохристианства к христианству можно уподобить потенциальной эволюции Африки от ее нынешнего духовного состояния к полноценной христианской культуре, и путь этот будет таким же естественным и предопределенным на уровне общества, каким для него стал на личном уровне. Далее, когда «Удивительное повествование» на короткое время превращается в экономический трактат, он прямо утверждает, что Африка может стать частью европейского торгового мира, повторив и в этом его собственную судьбу. Пути духовного, культурного и экономического прогресса переплетаются в обществе так же, как и в отдельном человеке.

Образ Эквиано определялся еще и успешностью его притязаний на афробританский социальный статус, также впервые предъявленный или присвоенный в 1789 году. Он обдуманно и на первой же странице представляется публике образцом истинного джентльмена, «почти англичанина» (115), вполне достойного того, в чью честь получил свое имя – шведского аристократа шестнадцатого века, избавившего свой народ от датской тирании. Эквиано убедительно оспаривает идею, будто различия между черными и белым объясняются неполноценностью африканцев, начиная историю своей жизни с заявления о том, что сделан из иного теста, нежели его читатели: «Будь я европейцем, мог бы сказать, что страдания мои были велики» (48). Он призывает к союзу между Британией и Африкой, который надлежит установить через «торговое общение» (333), через обращение и африканцев, и британцев в истинную веру, а также через противостояние работорговле. Начиная с пятого издания, он упоминает о женитьбе в апреле 1792 года на белой англичанке Сусанне Каллен, показывая, как история его собственной жизни на личном уровне предвосхищает межкультурный союз, к которому он призывает.

К тому времени, когда читатели Эквиано дойдут до заключительной части автобиографии, вряд ли они еще не распознают ироничность традиционно скромной позы, которую он принимает вновь: «Я далек от тщеславной мысли о том, что рассказ мой обладает какими-либо литературными достоинствами, но надеюсь, что меня меньше станут порицать, если примут во внимание, что не было у меня ни желания, ни способности расцвечивать полотно правды красками воображения». И еще откровеннее продолжает: «Жизнь моя и судьба оказались весьма переменчивы и богаты на многоразличные приключения. И даже те из них, о которых я рассказал, пришлось сильно сократить». Уже пережив религиозное обращение и всматриваясь теперь в прошлое, он верит, что «почти всякое событие в моей жизни оставляло неизгладимый след в сознании и оказывало воздействие на поступки. С ранних лет приучился я усматривать десницу Господа в самых незначительных происшествиях и извлекать из них уроки морали и веры, и в этом свете каждый помянутый здесь случай представляет для меня важность». Эквиано завершает повествование голосом проповедника, обращающегося к пастве подобно фигуре на фронтисписе. Подкрепляя духовный авторитет и свой, и своей книги, он соединяет голоса ветхозаветного пророка Михея и новозаветного евангелиста Павла: «Ведь что придает значение любому событию, как не то, что, наблюдая их, мы становимся лучше и мудрее, учимся действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом? Тем, кто исполнен этим духом, едва ли какая-нибудь книга или случай покажутся настолько незначительными, чтобы не принести некоторой пользы, в то время как другим даже опыт веков не покажется заслуживающим внимания, и кто на таких изливает сокровища премудрости, напрасно мечет жемчуга наставлений»[568].

Глава четырнадцатая

Человек, сделавший себя сам

Прием, встреченный «Удивительным повествованием» у публики и комментаторов, показал, что Эквиано, разумеется, не «напрасно метал жемчуга наставлений». Он не замедлил воспользоваться новыми возможностями для сеяния этих «жемчугов». Интерес к аболиционизму породил множество публичных дебатов, а писателям восемнадцатого века дискуссионные общества заменяли современные телевизионные выступления. Некоторые из них устанавливали ограничения по полу. Например, 7 апреля 1788 года Morning Chronicle сообщала о предстоящих женских дебатах в “La Belle Assemblee”[569] на тему: «Не следует ли дамам, чьи мужья являются пэрами и членами парламента, использовать свое влияние на них ради достижения запрета работорговли?». В другие собрания, такие как Общество каретников для свободных дебатов, допускалось и мужчины, и женщины. Благодаря таким обществам люди, не имевшие избирательных прав, могли хотя бы опосредовано участвовать в политической жизни. 9 мая

1789 года Daily Advertiser сообщала читателям, что на предстоящем собрании выступит «знаменитый Олауда Эквиано, или Густав Васа, недавно опубликовавший мемуары». По-видимому, он же был тем самым «африканским принцем», безуспешно попытавшимся 1 мая 1789 года принять участие в заседании дискуссионного общества «Вестминстерский форум»[570]. Times писала: «С сожалением вынуждены отказать африканскому принцу, но чтение романа с кресла председателя стало бы беспрецедентным событием; однако он сможет, если пожелает, быть выслушанным по этому вопросу». Эквиано очень скоро стал африканцем, которого вспоминали в первую очередь, слыша о черном ораторе. 14 мая 1789 года Diary; or Woodfall's Register поведала о многолюдных дебатах в зале Общества каретников по вопросу: «Не станет ли запрещение работорговли проявлением ложной гуманности и не окажется ли крайне вредным для интересов страны?». Газета сообщала, что «лишь один джентльмен возражал против запрещения, произнеся весьма живую и убедительную речь. Ему ответил некий африканец (не Густав Васа), выказав много здравого смысла и изумительную легкость слога».

Имена издателей в подписном листе и известность, на обретение которой Эквиано потратил столько сил, гарантировали, что его автобиография не останется не замеченной обозревателями. Представление о том, как по-разному воспринимали «Удивительное повествование» современники Эквиано, дают рецензии – хотя и неоднозначные, но в целом благожелательные. Первая и самая обстоятельная появилась в майском номере Analytical Review, который издавал подписчик и дистрибьютор Эквиано, сторонник реформ Джозеф Джонсон, рецензенткой же стала Мэри Уолстонкрафт, вскоре получившая большую известность. Учитывая ее философские и антропологические интересы[571], не удивительно, что она подчеркивала важность африканской идентичности, о которой заявлял Эквиано. Духовная же сторона повествования оставила ее равнодушной:

Жизнь африканца, описанная им самим, несомненно диковинное явление, ведь до сей поры излюбленным философическим упражнением было полагать многочисленные народы, освещаемые солнечными лучами под чересчур крутым углом, не достигающими общечеловеческого уровня, из чего делался опрометчивый вывод, будто природа, создав их низшими по отношению костальной части рода человеческого, судила им вечное клеймо рабства. Не наше дело допытываться, отчего потемнела их кожа, утратив бледность северного пейзажа и обретя черноту африканских песков, а равно не намерены мы сопоставлять искусность негритянских и английских ремесленников; заметим лишь, что ежели на сих страницах и не выказана выдающаяся интеллектуальная мощь, способная стереть сие унизительное клеймо, то энергия и способности, столь приметные в личности Густава, ставят его на один уровень с большинством людей, занимающих низшее положение в обществе более цивилизованном, нежели то, в котором он появился на свет.

В первом томе, помимо многих других предметов, сжато описан образ жизни в его родной стране, рассказывается о семье, о том, как его похитили вместе с сестрой и о странствии к океану, о страхе, пережитом на невольничьем корабле. Обращение с рабами и рабынями во время плавания и в Вест-Индии представлено столь живо, что заставляет вскипать кровь; весьма интересно и повествование о неустанном стремлении к свободе. Книгу можно было завершить на том месте, где он снова становится хозяином самому себе. Последняя часть второго тома написана вяло; повествование вязнет во множестве сравнительно малозначащих деталей, что едва не перечеркивает яркое впечатление, производимое ужасами рабства. Затянутое описание религиозных переживаний и обращения в методизм довольно утомительно.

Вообще же налицо определенное противоречие: некоторые детские эпизоды и легкомысленные высказывания не соответствуют более глубоким размышлениям на первых страницах книги. Также заметен сильный контраст между немногими отлично написанными кусками и общим стилем повествования.

Ричард Гоф в весьма пренебрежительном разборе «Удивительного повествования» разделяет оценки и формулировки Уолстонкрафт, придавая им более негативную окраску. Его рецензия появилась в июне 1789 года в Gentleman's Magazine, периодическом издании прорабовладельческого толка:

Очередную попытку заинтересовать человеколюбцев нашей страны судьбой черных рабов (и самую, пожалуй, бесхитростную) предпринял один из них, издав историю собственной жизни, подобно тому, как прежде другой [Санчо] опубликовал свою переписку… Эти написанные весьма неровным слогом мемуары ставят автора на один уровень по крайней мере с ординарными представителями цивилизованного общества, доказывая, что не бывает правил без исключений. Первый том повествует об образе жизни его соплеменников и собственных похождениях до обретения свободы; второй же, обнимающий период от сего события и до настоящего времени, не слишком занимателен; и все портит рассказ об обращении автора в методизм.

Намного более сочувственный и взвешенный отзыв появился в июньском номере Monthly Review. Анонимный рецензент отмечает личность автора, своевременность публикации и значение списка подписчиков. Но хотя он и не разделяет с Гофом и Уолстонкрафт неприятие религиозной составляющей книги, его оценка не вполне положительна. Он хвалит Эквиано сдержанно, хотя и больше, чем Уолстонкрафт, но прямо ставит вопрос, действительно ли Эквиано мог сам написать свою автобиографию. Его рецензия в равной мере оценивает самого Эквиано и его книгу:

У нас нет ни малейших сомнений в достоверности рассказа этого весьма рассудительного африканца, хотя нельзя исключать, что какой-то английский литератор мог оказывать помощь в написании или, по крайней мере, редактировании книги, потому что написана она довольно неплохо. Повествование несет на себе печать подлинности, и безыскусная манера, в которой подробно представлены разнообразные события и злоключения, выпавшие на долю автора, оставляет весьма благоприятное впечатление. Книга выходит очень своевременно, в тот момент, когда торговля неграми стала предметом общественного обсуждения, и кажется специально рассчитанной на то, чтобы усилить отвращение, возбуждаемое в отношении вест-индских плантаторов из-за жестокостей, чинимых, как утверждают, некоторыми из них над своими рабами, и многие такие примеры подробно описываются в книге.

Темнокожий автор сочинения выказал себя весьма благоразумным человеком, и, разумеется, заслуживает доверия еще и потому, что является обращенным христианином. Он методист и посвятил немало страниц в последней части книги рассказу о своих снах, видениях и божественном вмешательстве, что [не][572] свидетельствует о пребывании в плену воображаемых воздействий, а убеждает, что он руководствуется принципами и что он не из тех несчастных обращенных, кои довольствуются лишь той частью христианской веры, что заключена в церемонии крещения, примеры чему, как говорят, неисчислимы в Америке и Вест-Индии.

Как видим, Густав Васа совершенно не таков, а посему сердечно желаем успеха его книге, поддерживаемой весьма уважаемыми подписчиками.

Любимая же рецензия Эквиано вышла последней. Она появилась анонимно в июле 1789 года в журнале General Magazine and Impartial Review, основанном и издававшимся Томасом Беллами, также подписчиком Эквиано. В 1789 году Беллами написал пьесу в духе амелиорации[573] «Добродетельный плантатор». В «Удивительном повествовании» рецензент прежде всего видит вклад в дело аболиционизма, за которое выступал журнал:

Перед нами «без прикрас изложенная повесть»[574] о разнообразных приключениях африканца, рано оторванного от родной земли свирепыми соучастниками торговли, столь постыдной для человечества и запятнавшей также и законодательную власть Британии. Книга написана просто и весьма откровенно. Об образе жизни обитателей своей провинции (Ибо) автор рассказывает увлекательно и живо; а чувствительность читателя, если только он случайно не вест-индский плантатор или ливерпульский купец, подвергнется суровому испытанию описаниями бесстыдного варварства, практикуемого во всех колониях в отношении несчастных соплеменников автора: и если восприимчивость читателя такова, какой ей и надлежит быть, то угнетаемые и угнетатели возбудят его жалость и негодование равной силы. Наше страстное желание состоит в том, чтобы эта неправедная и чудовищная торговля была запрещена, и мы сердечно присоединяемся к молитве нашего автора о том, чтобы «Господь в Небесах пробудил в сердцах наших представителей в Парламенте особенное сочувствие в тот важный день, когда обсуждается столь животрепещущий вопрос и когда от их решения зависит счастье или страдание многих тысяч!»[575].

Эквиано был столь высокого мнения об этой рецензии, что использовал для продвижения книги, подобно тому как современные издатели печатают на задней обложке отзывы знаменитостей или влиятельных медиа. Сокращенный вариант рецензии он включал во все издания после 1790 года, и она стала первым из такого рода рекламных текстов, которыми он сопровождал последующие издания. Среди других выгод от удержания за собой авторских прав на книгу было сохранение контроля над текстом «Удивительного повествования», книги о своей жизни. Контролировал он и паратекст автобиографии, то есть различные дополнения, такие как вступительные замечания, перечни подписчиков и примечания. Уступая права издателям, авторы обычно утрачивали и влияние на текст и паратекст, лишаясь возможности контролировать изменения в будущих изданиях своего труда. И поскольку известно, что именно Эквиано осуществлял надзор за каждым из своих изданий, биографы и редакторы могут с определенной уверенностью судить о намерениях, стоявших за изменениями текста. «Повествование» Эквиано, как и сама его жизнь, продолжало оставаться незавершенным.

Занимаясь продвижением себя и своей автобиографии, Эквиано не ограничивался посещением заседаний дискуссионных обществ и ожиданием журнальных рецензий. Вскоре после закрытия 23 июня парламентской сессии он перешел к более активному использованию связей, которые устанавливал на протяжении всей жизни. Перспективы аболиционистов в 1789 году выглядели очень обещающе. Пока король еще оставался нездоров, SEAST вместе с Уильямом Уилберфорсом и графом Стенхоупом продолжал работать над поиском союзников, а также способа представить вопрос на рассмотрение палаты общин и палаты лордов. SEAST также поручил Кларксону разослать копии изображения корабля Brookes каждому члену парламента. В марте было объявлено о выздоровлении короля, несколькими неделями позднее, в апреле, Питт представил Тайному совету парламентский отчет, а в середине мая Уилберфорс выдвинул двенадцать пунктов в поддержку запрещения работорговли[576]. Питт, Бёрк и Фокс дружно поддержали предложения, распространенные SEAST и перепечатанные в газетах. Летом 1789 года Эквиано отправился в свой первый книжный тур с рекомендательным письмом от Томаса Кларксона, написанным 9 июля на имя преподобного Томаса Джонса, члена SEAST и главы колледжа Святой Троицы Кембриджского университета:

Дорогой сэр,

Беру на себя смелость рекомендовать вам предъявителя сего, Густава Васу, как чрезвычайно честного, рассудительного и энергичного африканца, желающего посетить Кембридж. С собой у него будет несколько экземпляров истории собственной жизни, написанной им самим, которые он намерен использовать для возмещения расходов на поездку. Не будете ли вы столь любезны, что одобрите продажу означенной истории, чем окажете услугу вашему заранее обязанному и покори, сл.

Томас Кларксон

Письмо Кларксона, безусловно, послужило для Эквиано отличной рекомендацией. Последние два года Кларксон путешествовал по Англии, собирая свидетельства против работорговли, и на протяжении ближайших нескольких лет Эквиано будет буквально и фигурально следовать по его стопам по всей Британии, свидетельствуя против этой торговли.

В 1789 году Эквиано отправился в Кембридж не только в надежде сбыть несколько книг, чтобы окупить путешествие. Он также искал среди десяти тысяч местных жителей подписчиков для второго издания автобиографии, готовившегося к печати к концу этого года. Эквиано завязывал новые знакомства и укреплял старее связи. Новые подписчики представляли в Лондоне и Кембриджшире высшие слои политического и религиозного истэблишмента: герцог Камберлендский, графиня Харрингтон, епископ Честерский, герцог Куинсберри, королевский резчик печатей и медальер Эдвард Бёрч, лорд-мэр Лондона Уильям Пикетт, глава колледжа Магдалины в Кембриджском университете преподобный Питер Пекард. Среди этих известных имен есть и будущий политический радикал Томас Харди, и дразняще таинственная миссис Хогфлеш[577]. Пекард, Джон Одли и Эдвард Инд были членами SEAST. Одли с Индом, кембриджским мелкопоместным дворянином (джентри), позже стали душеприказчиками Эквиано. Пекард писал и на тему аболиционизма, его памфлет «Не человек ли я и не брат ли твой?» вышел в 1788 году. Другой аболиционистский писатель, преподобный Эльханан Винчестер, выпустил в 1787 году «Проповедь против работорговли» и затем предложил SEAST сотню проповедей против рабства, читанных им в бытность его в Виргинии с 1774 по 1787 годы. Флотские связи Эквиано были представлены в подписном листе именами адмирала Джорджа Бальфура, под чьим командованием он служил тридцать лет назад, а также адмирала Роберта Роддэма и капитана Джеймса Норманна. Ниниан Джеффрис, штурман королевского флота, давал показания в Тайном совете и палате общин в пользу запрещения работорговли. Как свой собственный издатель Эквиано заботился и о расширении знакомств среди книготорговцев, и по крайней мере четверо из них сами подписались на второе издание, в их числе Джеймс Мэттьюс и преподобный Винчестер, приобретшие по шесть экземпляров каждый.

Третью и последнюю попытку получить назначение в Африку Эквиано предпринял, вероятно, между летом 1789 года, когда искал подписчиков для второго издания, и летом следующего года, когда собирал их уже для третьего. Его имя, наряду с именами Кугоано и восьми других человек, появилось в недатированном списке добровольцев, готовых отправиться в Африку на средства Общества для организации исследования внутренних областей Африки[578]. Сэр Джозеф Бэнкс и его сподвижники основали «Африканское общество», как его обычно называли, в Лондоне 9 июня 1788 года, объявив главной целью сбор биологических и антропологических материалов. Многие члены общества, не менее пятнадцати из которых являлись первыми подписчиками Эквиано, были также в высшей степени заинтересованы в экономических возможностях, которые могли открыться в результате исследования Африки.[579] Хотя список добровольцев не датирован, он, вероятно, составлен после середины лета 1789 года, когда Бэнкс и лорд Роудон впервые встретились с одним из них, мистером Морганом.[580] По-видимому, Эквиано решил отправиться в Африку еще до того, как в 1790 году стал очевиден финансовый успех книги, после чего он уже почти все время проводил в дороге, занимаясь продвижением в Англии, Ирландии и Шотландии.

В Лондон Эквиано вернулся, когда в парламентскую сессию 1789–1790 годов возобновились слушания по запрещению работорговли. Предыдущая сессия завершилась для аболиционистов на оптимистичной ноте, но уже появлялись признаки надвигающихся проблем. Когда 21 мая 1789 года Уилберфорс попытался добиться рассмотрения палатой его двенадцати пунктов, противники запрещения принудили его отступить под тем предлогом, что расследования Тайного совета недостаточно для каких-либо действий со стороны палаты. К слушаниям палата едва успела приступить под самый конец сессии в июне 1789 года. В январе 1790 года Уилберфорс наконец сумел убедить коллег по палате продолжить расследование не в громоздком Комитете полного состава, а в Специальном комитете[581]. Но к июню, когда сессия закрылась и король Георг распустил парламент для подготовки к выборам, завершить обсуждение так и не удалось. Эквиано и Кларксон немедля снова пустились в путь: 29 июля SEAST отправил Кларксона на сбор новых свидетельств на севере Англии и Шотландии, а Эквиано самостоятельно выехал в Мидлендс в поисках поддержки дела аболиционизма и для продажи своей книги.

В середине июня Эквиано уже находился в Бирмингеме, одном из старейших центров оппозиции работорговле. С населением семьдесят четыре тысячи человек Бирмингем был третьим или четвертым по численности городом Англии. 14 июня Aris’s Birmingham Gazzette разместила объявление, датированное 24 декабря 1789 года, о «втором, исправленном издании» «Удивительного повествования». Объявление в основном воспроизводило приглашение к подписке, содержавшее описание книги с указанием формата и цены. Эквиано обращался к своим потенциальным покупателям: «Автор покорно благодарит многочисленных друзей за благосклонный прием своей книги, разошедшейся среди более чем семи сотен читателей всех званий; и поскольку теперь готовится к выходу новое издание, он почтительно ожидает столько же благорасположения и поддержки ото всех великодушных и справедливых друзей африканцев».

Рекламное обращение Эквиано дает хорошее представление о его маркетинговой стратегии и провинциальной книготорговле восемнадцатого века. Бирмингемские покупатели могли получить книгу у типографов и книготорговцев Томаса Пирсона, Майлза Суинни и Эдварда Пирси либо непосредственно у автора в магазине крупного бакалейщика Уильяма Блисса. Позднее он приобретет у Эквиано двенадцать экземпляров следующего издания, которое выйдет в декабре 1790 года. У Пирсона печаталась Aris’s Birmingham Gazzette, Суинни же печатал и издавал конкурирующую газету, Birmingham and Stafford Chronicle. Книга также продавалась в типографии Дж. У. Пирси в близлежащем Ковентри с населением шестнадцать тысяч человек. Эквиано явно стремился охватить все местные типографии, издательства и книжные лавки, реализуя автобиографию через всех участников местной книготорговли. Очевидно, он путешествовал с целой повозкой по большей части самых дешевых копий без переплета, которые в местных типографиях потом могли переплести для покупателей. На провинциальном рынке он просил всего шесть шиллингов за копию без переплета, а в Бирмингеме предлагал ее «по 4 шиллинга и 6 пенсов, если приобрести сразу шесть копий». В Лондоне же за непереплетенный экземпляр он брал семь шиллингов.

Пристли был наиболее видным представителем так называемых рациональных диссентеров[582], примкнувших к квакерам и евангелистам (как внутри Церкви Англии, так и вне ее) в их религиозной оппозиции работорговле. Квакеры и евангелисты подчеркивали духовный и эмоциональный аспекты протестантской веры. С другой стороны, рациональные диссентеры, эволюционировавшие в сторону унитарианства, обращали внимание на человеческую природу Христа и этические последствия стремления подражать его жизни. Джозеф Джонсон, дистрибьютор Эквиано, опубликовал в 1788 году проповедь Пристли против работорговли.[583] Через год с небольшим после визита Эквиано, из-за поддержки веротерпимости и политических реформ, а также симпатий к Французской революции, Пристли стал главной мишенью печально знаменитых бирмингемских беспорядков 14 июля 1791 года, в результате которых сгорели его дом и церковь, в которой он читал проповеди.[584] Пристли был вынужден покинуть город, поселившись сначала на окраине Лондона, а затем переехав в Соединенные Штаты.

Эквиано завершает публичное обращение к бирмингемским подписчикам очередным утверждением своего статуса джентльмена по рождению: «Позвольте же во всеуслышание выразить горячую признательность за их благожелательное и братское сочувствие к моим несчастнейшим и угнетаемым соотечественникам; такие проявления доброты и радушия наполняют меня страстным желанием принять сих достойных друзей в моем собственном поместье в Африке, где я угощу их самыми сочными плодами сей земли, дабы вкусили прекраснейших ананасов и благоухающего свежего пальмового вина; а для пущего наслаждения я возожгу дерево особого сорта, кое одарит нас светом столь же чистым и ярким, как и достоинства моих гостей». Под письмом стоит подпись «Густав Васа, Африканец» – единственное имя, которое он продолжал использовать в частной и публичной жизни до конца своих дней.

Из Бирмингема он направился на север в Манчестер, второй по величине город Англии с населением восемьдесят тысяч жителей, а затем на юго-восток в Шеффилд, где проживали тридцать пять тысяч. Оба представляли собой быстро растущие промышленные центры с сильными местными комитетами SEAST. 20 июля 1790 года Manchester Mercury & Harrop’s General Advertiser разместила то же объявление Эквиано, которое ранее появилось в Бирмингеме. Член SEAST Джеймс Хэрроп, печатавший газету, был одним из двух его новых дистрибьюторов. Через две недели Эквиано прибыл в Шеффилд, и 20 августа 1790 года все то же объявление появилось в Sheffield Register, Yorkshire, Derbyshire & Nottinghamshire Universal Advertiser. И снова в качестве дистрибьютора он использовал владельца типографии, где печаталась газета. Часть книг он продал из дома еще одного члена SEAST преподобного мистера Томаса Брайанта, у которого остановился в Шеффилде.

Пока Эквиано путешествовал по Англии, складывалась его трансатлантическая репутация. Международная книготорговля привлекла к автобиографии и журнальным рецензиям на нее внимание американской публики. В 1790 году Чарльз Кроуфорд сообщал своим читателям в Филадельфии, что «Олауда Эквиано, или Густав Васа, Африканец, является даровитым человеком, как можно видеть из истории его жизни, написанной им самим и изданной в Лондоне в 1789 году. Способствуя продажам его книги, друзья гуманизма могли бы хотя бы таким образом воздать ему за раны, нанесенные человечеством».[585]

Эквиано вернулся в Лондон осенью 1790 года, когда приступила к работе вновь избранная палата общин. Он поселился у сапожника Томаса Харди и его жены Лидии в доме № 4, Тейлор’с Билдинг, Сент-Мартин’с-Лейн, где взялся за подготовку «исправленного и дополненного» третьего издания «Удивительного повествования». 1 декабря в Times появилась реклама нового издания «в виде прекрасного тома, в одну двенадцатую, на отменной бумаге, по цене четыре шиллинга, в переплете». Весьма дешево по сравнению с семью шиллингами, которые он просил когда-то за книгу без переплета! Новое издание было расширено прежде всего за счет четырех компонентов вводного паратекста. Эквиано включил в него рецензию из General Magazine за июль 1789 года, а также три представляющих и рекомендательных письма от преподобного Пекарда из Кембриджа, Томаса Уокера из Манчестера и шести именитых жителей Шеффилда. Послание Пекарда, адресованное «Председателям комитетов за отмену работорговли», вполне типично для писем, которые Эквиано возил с собой из города в город:

Джентльмены,

Разделяя ваши похвальные устремления к делу человечества и запрету работорговли, позволю себе рекомендовать вашему покровительству предъявителя сего Густава Васу, африканца, и просить вашего благосклонного содействия в распространении его книги.

В последующие два года Эквиано очень нуждался в такого рода рекомендациях. Большую часть 1791 и 1792 годов он провел в разъездах по Англии, Ирландии и Шотландии, употребляя все возможности для бесплатной саморекламы. Очевидно, он полагал, что это окажется полезнее для дела аболиционизма и его собственного финансового положения, нежели наблюдение за полемикой в парламенте. В феврале 1791 года он останавливался в Дерби, городке с одиннадцатитысячным населением. 10 февраля Derby Mercury напечатала стихотворение под названием «О рабстве и работорговле», поместив рядом с сообщением о близящихся дебатах по этому вопросу в палате общин. Редактор сопроводил стихотворение комментарием:

Взволнованные этим живым описанием ужасов рабства, отсылаем наших читателей к Повествованию о жизни Густава Васы, Африканца (написанному им самим), который прибыл в Дерби несколько дней назад, за поразительным изображением, сколь тонким, столь и безыскусным, судьбы несчастного негра, вырванного из нежных уз дружества и любви, претерпевшего страдания от соединенного гнета Тирании и Варварства и в конце концов обретшего благословенную Свободу. Его Повествование являет нам еще одно сильнейшее подтверждение прекрасных умственных способностей коренных африканцев, не оставляя наималейших оснований сомневаться в том, что, приобщившись к европейской культуре, они проявят таковые же Способности и Человечность. Работа же британского Сената (см. соседнюю страницу) подает самые обещающие надежды на то, что сия противоестественная торговля не долго еще продолжит бесчестить имя Британии.

К концу марта 1791 года он также успел посетить Ноттингем с населением двадцать пять тысяч человек и Галифакс с населением двенадцать тысяч.

В подобных книготорговых поездках такой деятельный человек, как Эквиано, неизбежно обзаводился как друзьями, так и недругами. 29 марта 1791 года Сусанна Аткинсон передала своему мужу Ло письмо для «высокочтимого» друга Эквиано, с тем чтобы он прочел его по возвращении в Галифакс. Сама же она из своего дома близ Хаддерсфилда отправлялась в Манчестер.

В письме выражалась благодарность Эквиано за подарок, который мог предложить только близкий друг: «Я весьма признательна вам за портрет – поверьте, мы ценим его чрезвычайно высоко и намерены вставить в Раму и поместить рядом с портретом нашей Семьи, который сейчас делается [семейный портрет в данный момент пишется или вставляется в раму], и я рассчитываю, что вы сможете его увидеть – он еще не сделается к следующему вашему визиту, но надеюсь, что вы увидите его в следующий визит». Однако прежде всего письмо миссис Аткинсон имело целью ободрить Эквиано в связи с пережитым дурным обращением:

С горечью узнала я, что вы пребываете в упадке духа, но не позволяйте таким пустякам ранить вас, ведь в сем преходящем и лживом Мире вам приходилось сталкиваться со множеством неблагоприятных превратностей, и мне до крайности досадно, что мы имели несчастье рекомендовать вас тому, кто не имел ни малейшего права отнестись к вам столь неуважительно, как, по-видимому, случилось в Элланде; но всем сердцем надеюсь, что излитая на вас с тех пор дружба и радушие принимавших вас сполна возместили обращение, вами претерпленное; и ведь у вас имеется и вышний друг, дарующий куда более верное утешение, нежели Смертные в сем мире, хотя истинное благословение – друзья, доставляющие утешение, в коем, уповаю, у вас никогда не будет недостатка; однако же я полагаю совершенно необходимым в нашей жизни сталкиваться с поношением, а иначе мы чрезмерно прилепимся нашими Чувствами к миру здешнему, что в конце концов окажется для нас погубительным – впрочем, тут я умолкаю, ибо вы повидали Мир куда больше, чем я, и должны, конечно, знать пределы надлежащему упованию нашему на Господа и на Человека. (354-55)

Аткинсоны были такими же пылкими друзьями аболиционизма, как и одного из наиболее известных его деятелей. Ло Аткинсон подписался на сотню экземпляров «Удивительного повествования», несомненно, для распространения среди семи тысяч жителей Хаддерсфилда.

Продажи у Эквиано шли слишком хорошо, чтобы особенно долго пребывать «в упадке духа», и он возлагал большие надежды на успех дела, служению которому посвятил себя и свою книгу. 19 апреля Leeds Mercury напечатала письмо Эквиано, адресованное ее издателю, а через него – пятидесяти трем тысячам жителей Лидса. Письмо следовало сразу за извещением о сборе пожертвований в пользу Лондонского аболиционистского общества и выражало личную благодарность Эквиано за «исключительные знаки любезности со стороны мистера Ло Аткинсона и его Семейства из Хаддерсфилда и многих Джентльменов и Дам и иных из этого города и округи, приобретших мое подлинное и удивительное Повествование». Но особенную благодарность он испытывал как представитель африканцев:

От своих угнетенных соплеменников, чья судьба вопиет о воздаянии, я желал бы высказать самые горячие слова благодарности и всем остальным здешним друзьям человечности. Да принесет этот год принятие акта, достойного Британского Сената, дабы могли вы испытать удовлетворение, взирая на завершение трудов, коим так человеколюбиво споспешествовали. Ведь содействие различным Комитетам, занятым этой богоугодной деятельностью, является ныне долгом каждого друга благочестия и человечности. Кто способен сочувствовать страданиям собственных соотечественников, тот будет сострадать и несчастным африканцам. Поскольку не часто выпадает на долю отдельных лиц возможность внести вклад в столь нравственное и богоугодное дело, как прекращение практики, которую без преувеличения можно назвать одним из величайших зол, существующих ныне на земле, то можно надеяться, что всякий приложит теперь к нему все свои силы. Мудрый человек сказал: «Праведность возвышает народ, а беззаконие – бесчестие народов».[586]

Позвольте же мне, любезные друзья, от своего имени и от имени соплеменников выразить вам самые горячие излияния сердца, исполненного благодарности.

Письмо, опубликованное в Leeds Mercury одновременно с извещением о сборе пожертвований, воспринималось подписчиками как очередной призыв поддержать дело аболиционизма. Эквиано, конечно, знал, что письмо появится накануне голосования в палате общин по законопроекту Уилберфорса о запрещении африканской работорговли с Вест-Индией. Свой билль Уилберфорс представил, как только Специальный комитет по работорговле выпустил долгожданный отчет. К несчастью, как уже, видимо, тоже было известно Эквиано, это произошло всего через несколько дней после некоторых событий на другой стороне земного шара, нанесших чувствительный удар по аболиционизму. Новости об удавшемся восстании рабов во французской колонии Сан-Доминго (совр. Гаити) достигли Британии в начале апреля. Сторонники рабства заявили, что дальнейшие дискуссии по вопросу запрещения работорговли породят еще больше беспорядков по всей Вест-Индии. Кларксон позднее вспоминал, что гаитянская революция произвела мгновенный эффект: «Многие стали видеть в аболиционистах чудовищ. Да они и сами были напуганы. Ими овладела мысль, что если немедленно не прекратить обсуждение этого вопроса, все будет потеряно. И вот так, в результате сочетания нескольких событий – публикации книги «Права человека», начала и развития Французской революции и негритянских мятежей на различных островах – ни одно из которых не имело ни малейшего отношения к запрещению работорговли, – поток обратился против нас».[587]

Тем временем в Британии росло беспокойство о том, как развивается Французская революция и к каким последствием она может привести. С 14 июля 1789 года, когда ее начало ознаменовалось падением Бастилии, большинство британцев приветствовали революцию, видя в ней начало запоздавшей реформации французской монархии и экономики, которая сделает Францию столь же свободной и производительной, как Британия. В «Размышлениях о революции во Франции», вышедших в ноябре 1790 года, Эдмунд Бёрк одним из первых в Британии выразил тревогу за будущее Франции и ее соседей, предупреждая, что Франция впадет в анархию, которую сменит военная диктатура. Сперва большинство читателей сочли паникерскими его опасения, что проповедуемый сторонниками революции радикальный эгалитаризм угрожает политической и социальной стабильности и Франции, и Британии. Но к 1791 году, на фоне восстаний рабов в колониях и призывов радикалов вроде Томаса Пейна с его «Правами человека» (1791,1792) к перераспределению богатства и власти, все большему числу начинало казаться, что предсказания Бёрка сбываются. Ужасное убийство короля Людовика XVI в 1793 году, последовавший террор и восхождение Наполеона в последнее десятилетие века сделали из Бёрка настоящего пророка. Билль Уилберфорса, внесенный в апреле 1791 года на фоне новостей о восстании на Сан-Доминго, был обречен на провал. Его отклонили 88 голосами против 75.

Мы не знаем, как Эквиано воспринял поражение в парламенте. Но и его действия, и поведение SEAST показывают, что они видели в нем лишь временное отступление, необходимое, чтобы удвоить усилия для достижения цели аболиционизма. Из Лидса Эквиано направился на север в Йорк, город с населением в шестнадцать тысяч. 22 апреля реклама книги появилась в том же номере York Chronicle, что и сообщение о недавних дебатах в палате общин. Понимая, по-видимому, что его репутация бежит впереди него, Эквиано стал использовать более лаконичную рекламу, обходясь без обстоятельных описаний основных событий своей жизни и полагаясь для представления своей особы потенциальным покупателям на вступительный абзац рецензии из General Magazine. В продвижении книги в этом городе он полагался на частично совпадающие круги квакеров и SEAST. Остановился он у крупного оптовика и чаеторговца, квакера и члена SEAST Уильяма Тьюка, а продажи шли через квакера-типографа Роберта Спенса.

В мае Эквиано отправился в Ирландию, населенную четырьмя с половиной миллионами жителей, где ему предстояло провести почти девять месяцев. К концу месяца он уже набрал достаточно подписчиков, чтобы окупить «издание четвертое, дополненное», вышедшее в Дублине, городе с населением 240 тысяч человек. На этот раз он составил отдельные списки английских и ирландских подписчиков и известил о новом издании в Freeman’s Journal за 31 мая – 2 июня 1791 года. Как и в Англии, здесь он находил подписчиков и устанавливал связи среди представителей всех партий. В Дублине он пользовался услугами двух основных дистрибьюторов. Уильям Слитер, один из подписчиков, издавал Dublin Chronicle и печатал для протестантского ирландского парламента[588]. Питер Бирн, напротив, был преуспевающим римско-католическим книготорговцем и типографом, поддерживавшим ирландскую националистическую оппозицию, эмансипацию католиков и парламентские реформы. Он выпускал Universal Magazine, сочувственно освещавший ход Французской революции. Позднее он также издавал политические памфлеты ирландского радикала Вольфа Тона и печатал материалы «Католического комитета» и «Объединенных ирландцев».

После нескольких месяцев в Дублине Эквиано переместился в Белфаст, второй по величине город Ирландии.[589] С населением более восемнадцати тысяч, Белфаст незадолго до этого опередил Дублин в вывозе ирландского льна. 20 декабря Эквиано сообщал в Belfast News-Letter о дублинском издании книги. В Белфасте он завязал близкие отношения со своим подписчиком и дистрибьютором Сэмюэлом Нилсоном, чьи политические воззрения были столь радикальны, что даже его соратник Вольф Тон называл его «якобинцем» в честь самой крайней фракции французских революционеров. Сын пресвитерианского священника, Нилсон был преуспевающим торговцем шерстью. Во время пребывания Эквиано в Ирландии Нилсон участвовал в создании националистического «Белфастского ирландского общества», боровшегося за реформу ирландского парламента. Тогда же он стал основателем и редактором ирландской националистической газеты Northern Star. Как и Тон, Нилсон поддерживал реформы, римско-католическую эмансипацию и независимость Ирландии. В 1792 году типограф и владелец Northern Star были арестованы по обвинению в подстрекательстве к мятежу, а Нилсона арестовали по тому же обвинению четырьмя годами позднее.

Таким образом, Эквиано оказывался связан со становившимися все более политически сомнительными людьми. Хотя он мог этого так и не узнать, одной из самых мрачных фигур, содействовавших ему в Ирландии, был Томас Этвуд Диггес, снабдивший его в Рождество 1791 года рекомендацией перед поездкой в Кэррикфергюс:[590]

Предъявитель сего, мистер Густав Васа, просвещенный африканец, здравомыслящий, с подобающими манерами и отменной репутацией, прибывший с отличными рекомендациями и тепло принятый у нас первейшими людьми, завтра приезжает в ваш город для продажи книги, написанной им самим, а именно Повествования о своей жизни и страданиях, содержащего также сообщение о его родине и ее жителях. Он был вырван из родной среды и страны (еще более свирепыми белыми европейцами) в самый ранний период своей жизни; я встречался с ним в его жительство в Англии во время своего посредничества по делам американским пленных[591] вместе с сэром Уильямом Долбеном, мистером Грэнвиллом Шарпом, мистером Уайксом и многими другими выдающимися лицами; он обладает безупречной репутацией и являлся главной движущей силой борьбы за отзыв Акта о рабах[592]. Я хотел бы представить его вашему вниманию и любезности, и если вы готовы потратить время для личного его представления вашим соседям,™ тем самым окажете ему важнейшую услугу.

В январе 1792 года Эквиано отплыл из Ирландии в Шотландию, а в феврале вернулся в Лондон, где его ждало международное признание: «я… встретился с несколькими именитыми особами из Голландии и Германии, пригласившими посетить эти страны. И я был рад услышать, что мое повествование было издано в обеих странах, а также в Нью-Йорке» (336). Имя его стало уже достаточно значимым элементом культурного контекста, чтобы публика без уточнений понимала, о ком идет речь. Так, сатирик Уильям Гиффорд упоминает его в «Бавиаде, или парафрастическом подражании первой сатире Персия», чтобы высмеять безвкусную любовную лирику Роберта Мэрри:

Что бы высказали о таком пастушке [Мэрри] дамы, мне неведомо; но он определенно склонен не знать удержу, гибнуть и прочее, и прочее. Натура сего джентльмена до того пылка, что и подписи женского рода ему довольно, чтобы воспламениться. Помнится, когда однажды Олаудо Эквиано (который весьма неплох для черного) решил испытать свои силы в нежном сонете и по оплошности подписался Олауда, мистер Мэрри влюбился в него до того безнадежно и «издавал столь изрядные стенания», что сей «жалостливосердый» негр, перепугавшись того, что натворил, со всей возможной быстротой выслал редактору следующую поправку: «Умоляю, вместо Олауда следует читать Олаудо, чернЫЙ».[593]

15 июня, в то время, как Эквиано находился в Лондоне, в Glasgow Courier появился подписанный именем Густав антирабовладельческий ответ некоему Колумбу на опубликованную им ранее статью в защиту рабства. Называя себя представителем «несчастной человеческой расы, являющейся предметом варварской торговли», Густав прибегает ко множеству аргументов Эквиано, доказывая несостоятельность утверждения Колумба о том, что «в цепи взаимозависимостей… африканцам суждена была роль рабов». Далее Густав отвергает предложение о компенсации рабовладельцам в случае освобождения его «несчастных соплеменников». В менее серьезном контексте Эквиано был упомянут в Shrewsbury Chronicle за 23 марта. Корреспондент, скрывшийся под псевдонимом Оруноко, пересказывал подслушанный в Лондонской кофейне разговор между «свободным негром Самбо» и «богатым плантатором мистером Ратуном[594]». Самбо говорит Ратуну: «Это все политика, масса… Моя не понимает политика, но вот чего моя знает: черный не дурак. Твоя разве не читала Игнатий Санчо, Густав Ваза и стихи черной женщины с Виргинии?». На что Ратун отвечает: «Черт бы подрал их писанину, им бы не пером махать, а мотыгой в поле». Несмотря на неверное произношение имени Васы и ошибку с местом жительства Филлис Уитли[595], вымышленный диалог демонстрирует, что место Эквиано в ряду англоязычных авторов африканского происхождения было признано даже в провинции.

В Лондоне Эквиано снова поселился у Томаса и Лидии Харди в № 4 в Тейлорз Билдинг. С этого адреса 27 февраля 1792 года он отправил письмо преподобному мистеру Джорджу Уокеру в Ноттингем с благодарностью за гостеприимство, оказанное им и его семьей, когда он возвращался из Шотландии в Лондон. С Уокером он был знаком по крайней мере с 17 января 1791 года, эта дата стоит на рекомендательном письме, подписанном Уокером и еще девятью ноттингемцами и включавшемуся в «Удивительное повествование» начиная с пятого издания. Хотя номинально Уокер оставался пресвитерианцем, на деле он был рациональным диссентером, как и его друг Пристли. Подобно многим подписчикам и корреспондентам Эквиано, Уокер имел связи среди реформаторов и радикалов. Коммерция связывала его с майором Джоном Картрайтом, участвовавшим около десяти лет назад в основании Общества за конституционное информирование[596]. Среди ноттингемцев, подписавших рекомендацию Эквиано в январе 1791 года, был Фрэнсис Уэйкфилд, брат Гилберта Уэйкфилда, радикальный памфлет которого против епископа Лландаффского приведет в 1798 году к аресту его издателя, Джозефа Джонсона.[597]

Письмо Уокеру, подписавшемуся на двадцать экземпляров четвертого издания «Удивительного повествования», демонстрирует воодушевление, для которого у Эквиано были все основания. Он писал, что в ходе только что завершившейся поездки по Ирландии продал тысячу девятьсот экземпляров. Он испытывал особую гордость за то, что сумел послужить делу аболиционизма не меньше, чем самому себе: «Верю, что поездка моя принесла великую пользу делу запрещения проклятой работорговли – один джентльмен из Комитета, преподобный доктор Бейкер, сказал мне, что я оказался полезнее для нашего дела, чем половина жителей страны, и хотел бы я, чтобы это было именно так. Недавно благородный граф Стэнхоуп дважды консультировал меня по поводу законопроекта, который его свтл. намеревается теперь внести в палату, дабы любой представитель черной расы в вст. Индии имел право свидетельствовать в суде против любого белого. Надеюсь, что билль пройдет, ведь сейчас он как нельзя кстати и принесет громадную пользу. Да благословит Господь всех друзей человечности» (358).

А еще Эквиано приглашал Уокера на свое бракосочетание с англичанкой: «Нынче я собираюсь – коли на то будет Господня воля! – покинуть Лондон на 8 или, быть может, 10 дней, для вступления в брак (с мисс Каллен) в Соуэме, Кембриджшир… Я был бы счастлив видеть вас на моей свад.» (358). По-видимому, Эквиано познакомился Сусанной Кален, которой тогда было двадцать восемь лет, во время книжного тура по Кембриджширу в 1789 году. Она подписалась на третье издание его автобиографии. Как видно из завещания Эквиано, родители Сусанны, Джеймс и Анна, были людьми среднего достатка, но для бывшего раба семья, членом которой ему предстояло стать, была весьма респектабельна. Однако и он представлял собой весьма достойного зятя, достаточно известного, чтобы об этом провинциальном бракосочетании писали в лондонской прессе. К примеру, в номере General Evening Post за 19–21 апреля 1792 года, сообщалось: «Густав Васа (Эквиано Олауда), Африканец, хорошо известный в Англии как поборник и приверженец запрещения работорговли, вступил в брак в Соуэме, Кембриджшир, с мисс Каллен, дочерью мистера Каллена из Или, в том же графстве, в присутствии большого числа собравшихся по этому случаю».

Апрель 1792 года стал самым радостным месяцем и в личной, и в политической жизни Эквиано. За несколько дней до свадьбы он присутствовал на «дебатах в палате общин по вопросу работорговли 2 и 3 апреля» (336). Чтобы обеспечить себе место на галерее, ему, как и многим другим слушателям, пришлось, вероятно, прийти до полудня второго апреля, хотя выступление Уилберфорса было назначено только на шесть вечера, и пробыть там до закрытия палаты в семь утра следующего дня. После провала в 1791 году билля о запрещении работорговли SEAST и его парламентские союзники были завалены работой. Филлипсу поручили печатать и распространять по всей Британии тысячи копий «Выдержек из свидетельств, полученных Специальным комитетом палаты общин в 1790 и 1791 годах». Ему также надлежало переиздать и распространить «Краткий очерк свидетельств, полученных в комитете палаты общин по запрещению работорговли» Уильяма Белла Крафтона.[598] Кларксону удалось уговорить общественность бойкотировать вест-индский сахар. Палату общин заваливали петициями о запрещении работорговли, общее число которых достигло 519. Аболиционисты делали все возможное, чтобы подготовить почву для назначенных на начало апреля дебатов. И Питт, и его политический противник Фокс – оба выступали в пользу законопроекта Уилберфорса, предусматривавшего в будущем полное запрещение работорговли. Одобрив поправку Генри Дандаса о постепенном запрещении, палата приняла билль 230 голосами против 85 и передала на рассмотрение в палату лордов. Эквиано вряд ли мог желать большего.

Он с нетерпением предвкушал исход голосования. Даже приближающаяся свадьба едва ли могла отвлечь его от служения делу и продвижения книги. Перед венчанием он заверил Уокера, что, «уделив супруге дней 8 или 10, намерен отправиться в Шотландию для продажи 5-го издания». И оптимизм его был вполне оправдан. Он не мог знать, что голосование не окажется поворотным пунктом, как рассчитывали и он, и большинство наблюдателей, а до конца века останется наивысшей отметкой, до которой удастся захлестнуть волне аболиционистского успеха.

В прибыльности тура по Шотландии, с ее полуторамиллионным населением, сомневаться не приходилось. Двумя годами ранее SEAST посылал туда Кларксона собирать свидетельства. В начале 1792 года в поисках поддержки аболиционизму SEAST направил в Шотландию Уильяма Диксона, нашедшего там даже более сильную и широкую оппозицию работорговле, чем можно было надеяться. Эквиано отказался от мысли оставить Сусанну в Англии, и они отправились в Шотландию вдвоем, прибыв туда 10 апреля. Сперва они посетили Пейсли, город на западе Шотландии с двадцатипятитысячным населением, затем Глазго, второй по величине город Шотландии с семьюдесятью пятью тысячами жителей, а к началу мая добрались до Эдинбурга, где проживало восемьдесят три тысячи человек. Как видно из рекламного объявления в Glasgow Advertiser and Evening Intelligencer от 27 апреля и в Caledonian Mercury от 21 мая, Эквиано все еще распродавал четвертое (дублинское) издание.

Как обычно во время книжных туров, Эквиано принимал участие и в политической жизни. 28 мая он написал в Лондон своему домовладельцу Харди, что за четыре дня до этого «побывал на Генеральной ассамблее Церкви Шотландии, как раз сейчас собравшейся, и там было единодушно постановлено направить в палату лордов петицию или обращение о запрещении работорговли» (362). Он поблагодарил членов ассамблеи публично в Edinburgh Evening Courant за 26 мая: «Позвольте мне, одному из угнетенных уроженцев Африки, излить на вас самую теплую признательность сердца, пылающего благодарностью за единодушное решение по дебатам этого дня. Оно наполнило меня любовью к вам. Нет сомнений, что непреложной обязанностью каждого человека, если только он друг религии и человечности, свидетельствовать против этой безнравственной разновидности коммерции – работорговли. Не часто выпадает на долю отдельного человека возможность сделать вклад в осуществление столь важной нравственной и духовной миссии, как прекращение практики, которую без преувеличения можно назвать величайшим злом из существующих ныне на земле». (361)

Некоторые формы политический активности Эквиано в этих поездках носили более приватный характер и становились все более опасными. Он писал Харди[599]: «Выражаю почтение своим коллегам – членам вашего общества. Надеюсь, число их продолжает умножаться. В здешних местах о таких обществах не слыхать, хотя мистер Алекср. Мэттьюс из Глазго, кажется, говорил, что какие-то общества здесь все-таки были (или есть)» (361). Во время книжных туров по провинции Эквиано вербовал или, по крайней мере, подбирал потенциальных членов для LCS, радикальной организации рабочих[600]. Харди стоял у ее основания 25 января 1792 года и был ее первым секретарем, целью же общества ставилось формирование национальной сети корреспондентов, продвигающих идею расширения электората. Эквиано обратил его внимание на преподобного мистера Томаса Брайанта, у которого останавливался в Шеффилде в 1790 году.[601] Позже Харди называл свой ответ Брайанту «первой корреспонденцией Общества».[602] Письмо Харди показывает, как тесно он и, очевидно, Эквиано увязывали оппозицию работорговле с призывами к более радикальному политическому переустройству. Он использовал язык, знакомый по Французской революции и трудам Пейна: «Надеюсь, вы извините ту вольность, с которой я позволил себе потревожить вас нижеследующими соображениями; лишь важность дела могла вынудить меня адресоваться к совершенно незнакомому человеку, известному мне исключительно по отзыву моего друга Густава Васы, Африканца, который в настоящее время проживает в моем доме, работая над воспоминаниями о своей жизни. От него узнал я, что вы ревностный сторонник запрещения этой проклятой коммерции, торговли рабами, из какового обстоятельства следует, что вы и ревностный друг свободы на широком основании ПРАВ ЧЕЛОВЕКА. Я совершенно убежден в том, что любой, кто по принципиальным соображениям выступает за свободу черных, будет так же истово защищать права белых, и наоборот».[603] 2 апреля 1792 года в своем первом публичном обращении Общество сделало радикальное заявление о том, что все люди обладают «неотъемлемым правом на сопротивление угнетению».[604]

Имелись у Эквиано и более личные причины писать Харди. Он просил приобрести для него номер Gentleman’s Magazine за апрель 1792 года с извещением о своем бракосочетании. Он также выражал надежду, что Харди поможет ему получить назад какое-то ювелирное украшение: «Пожалуйста, спросите мистера и миссис Питерс, проживавших в соседней с моей комнате, не находили ли они Небольшую Круглую Золотую Нагрудную Пряжку, или брошь, с вделанными мелкими камнями, и если да, я им заплачу. И если находили, прошу вас написать мне немедля» (362). Но вот в возвращении 232 фунтов, одолженных кому-то за несколько месяцев до этого, Харди, увы, ничем ему помочь не мог: «Уповаю на Господа, дабы позволил мне слышать его и извлекать пользу из услышанного и дал силы выдержать всё до конца, и да упасет он меня ото всех здешних лондонских мошенников. Я получил письмо от мистера Льюиса, писанное через 12 дней после моего отъезда от вас, он сообщает, что негодяй, с которым свел меня и который был мне должен более 200 фунтов, умер 17 апреля – вот и все воздаяние от него за все это время, и теперь я снова вынужден надрываться еще более, чем прежде, если только такое возможно, ведь я теперь женатый человек» (362).[605]

Неназванный должник Эквиано оказался не худшим из «негодяев», с которыми ему пришлось столкнуться в Лондоне. Ко времени поездки по Шотландии он был уже достаточно известен по всей Британии, чтобы публика начала интересоваться даже его личной жизнью. Так, 30 мая Gazetteer and New Daily Advertizer сообщала лондонским читателям: «ГУСТАВ ВАСА со своей белой супругой находится в Эдинбурге, где он опубликовал благодарственное письмо в адрес Генеральной ассамблеи Церкви Шотландии в связи с их праведным и гуманным вмешательством в вопрос о РАБОТОРГОВЛЕ». Если Gazetteer и пыталась раздувать расовую рознь, подчеркивая цвет кожи Сусанны Васы, незаметно, чтобы она добилась успеха. Однако Эквиано обнаружил, что известность имеет свою цену. Он писал Харди: «Сэр, с огорчением сообщаю вам, что какой-то негодяй или негодяи утверждают через газеты, например в Oracle от 25 апреля и в Star от 27-го, что я являюсь уроженцем датского острова Санта-Крус в Вест-Индии. Утверждение это подрывает продажи моих книг. Указанный номер Oracle у меня уже есть, и я был бы премного обязан вам, если бы вы раздобыли для меня и Star и занялись этим делом, пока я не вернусь или не дам о себе знать» (361-62).

Пока Эквиано был в разъездах, две лондонские газеты, Oracle и Star, задались вопросом об его истинном происхождении. Oracle писала, что «все это не так абсурдно, как кажется, ибо глотка у легковерия публики достаточно широка, чтобы подобное проглотить. В частности, публика может поверить Густаву Васе, во всеуслышание заявившему, будто был похищен из Африки, хотя на самом деле никогда не бывал на этом континенте, но родился и вырос на датском острове Санта-Крус в Вест-Индии [ныне в составе Американских Виргинских островов США]. Ex hoc uno disce omnes [уже одно это говорит всё]. Что же это, спросим мы у любого здравомыслящего человека, за благое дело, кое опирается на ложь столь же беззастенчиво продвигаемую, сколь и легко опровергаемую? Современный патриотизм, расточаемый с таким жаром, в действительности основан скорее на частной выгоде, нежели на попечении об Общественном Благе. Поведение друзей Аболиционизма подтверждает справедливость этих слов. Вот факт, о коем Общество, вероятно, не осведомлено, но о коем ему следует знать: Уилберфорс и Торнтон заняты теперь устройством сахарных плантаций на острове Балэм [совр. остров Болама, архипелаг Гвинея-Биссау], и очевидно, что их интересы там сталкиваются с интересами нынешних плантаторов, и вот откуда все их нападки на работорговлю».

После гибели Грэнвилл-тауна в конце 1789 года парламент учредил «Сьерра-Леонскую компанию», частную коммерческую организацию, которой было поручено основать 1791 году новое поселение на руинах первого. В феврале 1792 года несколько выживших жителей Грэнвилл-тауна и более тысячи афробританцев, переселенных из Новой Шотландии, основали город Фритаун. Генри Торнтон являлся председателем собрания директоров «Сьерра-Леонской компании». Брат Томаса Кларксона, Джон, в качестве агента компании набирал поселенцев в Новой Шотландии[606], а затем стал губернатором нового поселения. И Торнтон, и Джон Кларксон были среди первых подписчиков Эквиано, многие из которых владели и акциями «Сьерра-Леонской компании». Ни Уилберфорс, ни Торнтон или Кларксон не принимали участия в недолговечном проекте «Ассоциации острова Балэм», имевшим целью учреждение сельскохозяйственной колонии у побережья Западной Африки, в котором вест-индские плантаторы справедливо усматривали потенциальную угрозу своим коммерческим интересам.

Через два дня после атаки в Oracle, газета Star сообщила, что «Негр по имени Густав Васа, издавший историю своей жизни с обстоятельными сведениями о законах, религии и природных богатствах внутренних областей Африки и утверждающий, что был похищен оттуда в детстве, в действительности является не больше не меньше как уроженцем датского острова Санта-Крус». Внезапно были поставлены под сомнение обе стороны двойственной афробританской идентичности автора, а также его честность как аболициониста. Нужда в новом издании «Удивительного повествования», над которым Эквиано работал с самого отъезда из Лондона в Шотландию, теперь стала самой настоятельной. Он подготовил его к третьей неделе августа, о чем и сообщил в Aberdeen Journal от 20-го.

Эквиано понимал, под какой удар попал из-за высказанных Oracle и Star сомнений в его происхождении, честности и мотивах. Пятое и все последующие издания он предварял письмом «К читателю», в котором возражал на появившиеся «в Oracle… враждебные измышления, имеющие целью подорвать доверие к моей личности и заронить сомнения в правдивости моего повествования, помешав тем самым его продажам» (32). Примечательно, что книга заботила его не меньше, чем репутация. Продажи зависели от его авторитета, вытекавшего из афробританской идентичности. В примечании к слову «личность» он становится в атакующую позицию по отношению к своим противникам, применяя к себе слова шекспировского Отелло:

…[прошу] меня представить

Таким, каков я есть: не обеляя

И не черня…[607]

А в следующем примечании отвечает нападающим словами великого римского сатирика Ювенала:

Теперь я со всем основанием могу сказать, что есть у человека

Страсть, что не скрыть никаким воспитаньем, —

Громко кричать о постыдном поступке соседа;

На крыльях орлиных весть о позоре летит,

Достойное ж дело родится и сразу умрёт.[608]

Добавленное обращение «К читателю» предполагало, что с 1789 года изначальная аудитория Эквиано изменилась: теперь в нее входили не только члены парламента, но и самая широкая публика. В предыдущих изданиях паратекст открывался обращением к членам парламента, с пятого же издания ему предшествовали новое обращение и два письма по поводу сомнений в его личности. В первом из них, от издателя Star, объяснялось, что он лишь доверчиво перепечатал оскорбительный пассаж из Oracle. Издатель признает, что это могло быть ошибкой: «Что же касается Г[устава] В[асы], то самому мне ничего о нем неизвестно. Прочитав в Oracle статью, помещенную сразу после обсуждаемой заметки, я склонен полагать, что сведения в отношении Г.В. могли быть сфабрикованы сторонниками продолжения работорговли с тем, чтобы снизить весомость предъявляемых против нее свидетельств, ибо я уверен, что будь это в их силах, они бы уничтожили любые такие свидетельства» (34). Второе письмо было от преподобного мистера Джона Бейкера, видного члена SEAST, потребовавшего от имени Эквиано извинений от издателя Oracle. Он пишет Эквиано: «…полагаю, что дело не стоит того, чтобы идти на расходы, связанные с судебным разбирательством, особенно если должные извинения будут принесены. Ведь разве может кто-либо, прочитавший ваше Повествование, поверить, что вы не являетесь уроженцем Африки? Поэтому я не вижу никаких оснований отказываться от печати пятого издания из-за скандальной газетной заметки» (35).

В свои заочные поручители Эквиано выбрал шестерых подписчиков из «многочисленных и уважаемых людей с непорочной репутацией, знавших меня еще в то время, когда я впервые оказался в Англии, не владея никаким иным языком, кроме того, на коем изъяснялся в Африке» (33). «Мой друг миссис Бэйнс, урожденная мисс Герин» была никто иная, как бывшая Мэри Герин, младшая сестра Мэйнарда и Элизабет Марты Герин (238), впрочем, Эквиано не упоминает, что миссис Бэйнс присутствовала на его крещении в 1759 году, когда его записали как «родившегося в Каролине». Остальные же знали его по службе на королевском флоте: Джон Хилл, капитан Галлиа и адмиралы Эффлек и Бальфур. Последняя свидетельница, «миссис Шоу», была дочерью капитана Паскаля. Сам Паскаль умер еще в 1787 году. Во вступительный паратекст к новому изданию было также добавлено письмо Томаса Этвуда Диггеса и заметка об «Удивительном повествовании» из Monthly Review за июнь 1789 года. Эквиано продемонстрировал уверенность в себе, включив и такой комментарий рецензента: «…Нельзя исключать, что какой-то английский литератор мог оказывать помощь в составлении или, по крайней мере, в редактировании его мемуаров, потому что написаны они весьма неплохо». Писатель менее уверенный в собственных достижениях такой пассаж выпустил бы. С появлением новых предваряющих писем, рекомендующих его персону и подтверждающих его правдивость, петиция как характерный признак жанра «Удивительного повествования» стала уступать место апологии.

Перечни подписчиков и текст книги Эквиано пересматривал не менее тщательно, чем вступительные письма и примечания. К английским и ирландским подписчикам прибавился список шотландских, но не менее знаменательны имена, которые он удалил. На фоне нарастающей озабоченности тем, что запрещение работорговли может вызвать дестабилизирующий эффект, из пятого и последующих изданий исчезли имена Харди и Уолна, основателей LCS, а также Кугоано, приветствовавшего сопротивление рабов. Новые элементы оборонительной саморекламы, предваряющие повествование, уравновешиваются торжественным предпоследним абзацем и добавленными к заключительной части примечаниями, касающимися недавнего вступления в брак и приема, оказанного автобиографии за границей. В связи с женитьбой он добросовестно удалил из рассказа о необычном обряде квакерского бракосочетания, на котором присутствовал в 1785 году в Филадельфии, слова: «Моя рука свободна, и если какая-нибудь любезная дама пожелает овладеть ею, я рекомендовал бы такой способ». С начала и до самого конца пятое издание «Удивительного повествования» демонстрирует, что о том, какой предстанет его жизнь перед читателем, Эквиано заботился не меньше, чем о том, как ее прожить.

Посетив летом 1792 года Абердин, Данди и Перт, Эквиано пустился в обратный путь в Англию и в начале сентября прибыл в Ньюкасл.[609] Рекламное сообщение о книге появилось 15 сентября в газете Newcastle Chronicle, or, Weekly Advertiser, and Register of News, Commerce and Entertainment. По крайней мере часть из двадцати восьми тысяч потенциальных покупателей в Ньюкасле уже знала о книге, так как она распространялась через местные платные библиотеки. Возможно, благодаря тому, что теперь ему уже не приходилось так тяжко трудиться ради своей известности, у него нашелся досуг, чтобы «пройти 90 фатомов по шахте св. Антония в Ньюкасле, а также [перебраться] под рекой Тайн на сторону Дарема» (335). В Дареме Эквиано останавливался в октябре по пути на юг, а в ноябре прибыл в Гулль, город с тридцатитысячным населением. Когда в конце года он возвратился в Лондон, у него уже было достаточно новых подписчиков, чтобы окупить шестое издание, с отдельным списком гулльских читателей. Оно вышло в январе 1793 года с двумя новыми вступительными письмами от подписчиков Дарема и Гулля, свидетельствовавшими его личность и честность.

Пока Эквиано с женой продолжали плодотворный вояж по Шотландии и северо-востоку Англии, дело аболиционизма начало пробуксовывать. В мае палата лордов получила билль Уилберфорса, однако рассмотрение шло так неторопливо, что до конца сессии никаких действий по нему так и не предприняли. Однако к следующей сессии ряд внутренних и внешних событий привел к тому, что общество все больше связывало запрещение работорговли с опасным политическим и социальным радикализмом как на родине, так и за границей. Некоторые из самых громких противников работорговли, такие как Пейн и LCS, призывали к глубоким реформам наподобие французских, Франция же все воинственнее продвигала на экспорт свои революционные принципы, объявив в апреле 1792 года войну Габсбургской империи. У себя дома Франция также становилась все более радикально революционной. 21 января 1793 годы был казнен король Людовик XVI, а 1 февраля Франция объявила войну Британии и Голландии. Выступая И апреля 1793 года против аболиционизма, граф Абингдон осудил переписку между «Лондонским аболиционистским комитетом» SEAST и французскими аболиционистами. Он вопрошал: «Что означает, в сущности, запрещение работорговли, как не свободу и равенство?».[610] Революционная Франция объявила торговлю рабами вне закона уже в следующем году. Хотя между 1793 и 1796 годами Уилберфорс продолжал ежегодно вносить свой законопроект, он больше ни разу не набрал достаточно голосов, чтобы выйти за пределы палаты общин.

Несмотря на растущее в Британии сопротивление реформам любого рода, Эквиано не долго оставался на одном месте. Вернувшись из поездки по Шотландии, они с Сусанной поселились в Соуэме, а летом 1793 года Эквиано пустился в путь в западном направлении, чтобы снова продавать историю своей жизни. В июне он остановился в деревне Лонгнор, надеясь повидать англиканского священника Джозефа Плимли, активного представителя SEAST в графстве Шропшир, однако не застал дома, поскольку тот, как объяснила его сестра Кэтрин, «был неустанно занят объездом прихода». Плимли, друг Кларксона, встречался с Эквиано в апреле 1792 года в его приезд в Лондон для наблюдения за дебатами в палате общин и «приобрел у него воспоминания о своей жизни, написанные им самим». Но, как записала в своем дневнике Кэтрин Плимли, преподобный Плимли испытывал сомнения в полезности книжных туров Эквиано для дела аболиционизма: «Полагаю, что в видах своей торговли [Эквиано] тогда старался проникнуть всюду, где только можно, моего же брата эти поездки скорее беспокоили, так как он опасался, что они лишь затруднят сбор подписки, столь важной для дела аболиционизма. Тем, кто его не поддерживает, может очень не понравиться, что негры разъезжают у них так свободно. Брат считал, что он не очень-то годился для такой деятельности, ибо в противном случае был бы уже в Сьерра-Леоне». Несмотря на эти опасения, она добавляет: «Как бы там ни было, если бы только брат мой оказался дома, то сделал бы для него все возможное и постарался бы позднее встретиться с ним в Шрусбери[611], но он к тому времени уже уехал».[612] Впоследствии Плимли написал рекомендательные письма для поездки Эквиано в Бриджнорт. Кэтрин отмечает, что Эквиано занимался не только продажей своей книги, но и распространением «небольших памфлетов за бойкот сахара». Во время обеда в доме ее брата он очаровал их юных племянницу и племянника, «хотя они никогда не видали черных», и приглашал отправиться с ним в Африку. Племяннику он оставил один из памфлетов, а также автобиографию с дарственной надписью.

Из Шропшира Эквиано направился на юг в Тьюксбери. Там для продажи книги он воспользовался связями среди квакеров. Прибыл он с рекомендательным письмом от перчаточника Стэнли Памфри для писателя-аболициониста Белла Крафтона. С Памфри Эквиано познакомился в Вустере. Как и Крафтон, он был квакерским подписчиком «Удивительного повествования». В благодарственном письме в адрес Памфри от 1 июля 1793 года Эквиано использовал обычай квакеров обращаться в неформальном втором лице:

Дор. друг, выражаю свое почтение и надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и получил 7 книг, которые я выслал тебе в минувшую пятницу, если же посылка еще не дошла, прошу, дай знать сразу же обратной почтой и пиши мне на адрес мистера Джона Маунтенса, бакалейщика в Глостере, а если же книги получены, то в письме, полагаю, нужды нет. Премного обязан тебе за чрезвычайно любезное письмо здешним друзьям, они были весьма добры ко мне и всюду тут меня водили – и к концу субботы мы продали (или нам заказали) 53 книги, которые все уже доставлены сегодня; завтра же я отправляюсь отсюда в Глостер – так что я чрезвычайно признателен за все твои благодеяния, а равно и всем здешним друзьям, коихты мне рекомендовал, и они свозили меня к некоторым своим соседям. Да услышит Господь мои молитвы и воздаст тебе за всю твою доброту ко мне и людям смуглой расы.[613]

После Глостера, где реклама его книги появилась в Gloucester Journal за 15 июля, Эквиано ненадолго вернулся в Лондон. Там он решился на рискованное предприятие. Все его книготорговые вояжи последних четырех лет совершались по местам, где сочувствие аболиционизму было велико, а экономические связи с работорговлей – довольно слабы. Ему уже приходилось сталкиваться с противодействием и скепсисом как по отношению к несомому им посланию, так и к самому посланнику, однако все эти препоны были скорее досадными, чем опасными. Теперь же, когда целесообразность запрещения работорговли в эту революционную эпоху стала повсеместно подвергаться сомнению, он решил отправиться в Бристоль. Этот пятый по величине город Англии с населением шестьдесят четыре тысячи был одним из центров поддержки рабства. Когда за несколько лет до этого аболиционизм еще не привлек к себе общенационального внимания и Кларксон объезжал работорговые порты для сбора свидетельств, ему даже понадобился там телохранитель. Спустя двадцать лет Кларксон вспоминал свой страх перед поездкой в Бристоль: «Только теперь я впервые испытал трепет перед трудным делом, которое решил предпринять – попытаться обрубить одну из отраслей торговли огромного города, лежавшего предо мною. Я думал о сонмище людей, с которыми предстоит столкнуться. Я предвидел ожесточенное противостояние и спрашивал себя, удастся ли выбраться оттуда живым».[614] Если белый человек при прямой поддержке лондонской аболиционистской организации был так напуган в 1788 году, что ждало черного, действовавшего на свой страх и риск в 1793-м?

Эквиано не питал иллюзий относительно предстоящего. Уже собравшись ехать в Бристоль, он написал о своих намерениях Веджвуду, напомнив о покровительстве, которое он когда-то обещал. Как опытный моряк, Эквиано подлежал вербовке в королевский флот в связи с продолжавшейся войной с Францией. В обычных обстоятельствах защитой ему послужил бы почти пятидесятилетний возраст, но годность для флотской службы давала его противникам, поддерживавшим рабство, законный предлог физически устранить его из аболиционистского движения. Веджвуд когда-то предложил использовать в интересах Эквиано свое влияние на Филипа Стивенса, члена парламента от города Сануидж, первого секретаря лордов Адмиралтейства[615] и первого секретаря Морского департамента:

Ув. и достойный сэр.

Выражаю вам свое почтение и надеюсь, что все у вас благополучно.

Дорогой сэр, смею надеяться, вы помните, как сказали однажды, что если меня когда-нибудь обеспокоит вербовочная команда, то чтобы я обращался к мистеру Филлипу Стивенсу из Адмиралтейства. И теперь я был бы премного обязан, если бы вы сообщили, могу ли я прибегнуть к этому средству в случае, если буду сейчас потревожен указанным образом. А именно, на следующей неделе я отправляюсь в Бристоль, где заказано несколько экземпляров моей книги, и где, как я весьма склонен полагать, у меня имеются враги вследствие моих публичных призывов покончить с рабством, а вернее, из-за моего участия в борьбе за запрещение работорговли. Дорогой сэр, я уезжаю из Лондона в пятницу 23-го числа сего месяца и буду особенно признателен, если вы окажетесь столь любезны, чтобы прислать мне несколько строк в бристольскую почтовую контору-до вострб.

Веджвуд ответил лишь 19 сентября, так как письмо Эквиано не застало его в городе. Надеясь, что для помощи еще не слишком поздно и подписавшись «ваш друг и покорный слуга», он просил Эквиано в его отсутствие сообщаться с его племянником и личным секретарем Томасом Байерли. К счастью, Эквиано не понадобилось вмешательство Веджвуда. К тому времени, когда пришел ответ, он уже снова был в Лондоне, по пути сделав остановку в Девайзесе.

В Лондоне он выпустил седьмое издание автобиографии, добавив перечень бристольских подписчиков, а в начале февраля 1794 года уже снова был в дороге. В течение по крайней мере следующих четырех месяцев он колесил по юго-восточной Англии, продавая книгу в графствах Суффолк, Норфолк и Эссекс, а затем вернулся в Лондон. Неудивительно, что много времени он уделил Нориджу. С населением почти сорок тысяч человек, он сильно превосходил прочие города Норфолка, а веком ранее был вторым по населенности, впоследствии уступив Бирмингему, Бристолю и Манчестеру. Норидж все еще оставался одним из главных производственных центров страны, и на нем сильно сказывались любые перебои в торговле с Европой.[616] Жители Нориджа, расположенного на восточном побережье Англии, были мало связаны с трансатлантической работорговлей. В отличие от более крупного Манчестера, не имевшего прямого представительства в палате общин, Норидж обладал одними из самых широких избирательных прав в Британии. Право голоса имели все его свободные жители – будь то постоянные или временные, и, поскольку Норидж имел также статус графства[617], правом голоса обладал любой собственник недвижимости стоимостью от сорока шиллингов.

Ко времени визита Эквиано многие противники Французской революции именовали Норидж «якобинским городом», подразумевая нелояльность большинства его обитателей британской монархии. Как и вся Британия, Норидж был замечателен большим числом клубов и обществ, в городе их насчитывалось до сорока, и в них входило до четырех тысяч членов. Город выделялся и долей ассоциаций, открытых для представителей низших слоев, а также множеством обществ, призывавших к экономическим, политическим и социальным реформам.[618] В конце ноября 1792 года романистка и мемуаристка Фрэнсис Бёрни, остановившаяся в близлежащей деревушке Эйлшэм, писала другу в Лондон: «Я искренне изумлена и несколько встревожена, обнаружив, что графство наводнено революционными группками, они посылают свои соображения в более крупные комитеты в Норидже, которые все это собирают вместе и переправляют в Лондон. Как мне говорили, едва ли сыщется деревушка в Норфолке, свободная от таких сборищ».[619] В апреле 1792 года Нориджское революционное общество вступило в ассоциацию с LCS. Не удивительно, что на нориджское издание Эквиано подписались президент и секретарь общества, а также семеро из девяти его членов, предложенных для вступления в Корреспондентское общество.

Очевидно, что политическая атмосфера в Норидже беспокоила национальное правительство. В марте 1793 года Объединение политических обществ Нориджа направило письмо в поддержку всеобщего избирательного права и ежегодных выборов, предлагая выяснить мнение народа, что действеннее: петиция в парламент, обращение к королю или созыв конвента[620]. Был выбран самый пугающий путь – конвент.[621] Осенью 1793 года в Норидже вывесили бунтарские листки. Несмотря на арест в декабре в Эдинбурге лидеров конвента, нориджские политические общества опубликовали сборник «Декларации и резолюции Объединенных конституционных обществ Нориджа», датированный 16 января 1794 года. В них предлагались имена предводителей конвента, осуждались действия мировых судов Эдинбурга как неконституционные, а также заявлялось, что права, гарантированные Славной революцией 1688 года[622], нарушались различными актами парламента, касающимися контроля зернового экспорта, увеличения национального долга, наделения избирательным правом лишь состоятельных людей и увеличения срока полномочий членов палаты общин с одного до семи лет[623].

Благодаря тому, что Эквиано побывал в Норидже всего за несколько месяцев до дополнительных выборов в палату общин, о политических настроениях его нориджских подписчиков нам известно больше, чем о настроениях других провинциальных подписчиков. Голосование не было тайным, и в избирательных списках указывались и сами избиратели, и кандидаты, за которых они проголосовали. Одному из двух представителей Нориджа, Уильяму Уиндэму, подписчику первого издания Эквиано, пришлось пройти через перевыборы в июле 1794 года, потому что Питт назначил его в своем кабинете военным секретарем. Подобно многим британцам, на первых порах Уиндэм с энтузиазмом приветствовал Французскую революцию, однако под влиянием «Размышлений» Бёрка обратился против нее прежде многих соотечественников и намного раньше большинства своих избирателей. Поэтому кандидат-реформатор Джеймс Мингей возражал против его переизбрания. Уиндэм прошел с 1236 голосами против 770, чем весьма впечатлил соперника.

В Норидж Эквиано прибыл с намерением выпустить там восьмое издание. Он объявил об этом 22 февраля в Norfolk Chornicle Уильяма Стивенсона и в Norwich Mercury Ричарда Бэкона и его зятя Уильяма Ярингтона. В объявлении сообщалось, что восьмое издание «расширено… и уже в печати» и «будет напечатано и готово к доставке 12 марта». Покупатели уведомлялись, что «поскольку планируется опубликовать перечень подписчиков, автор будет рад получить имена друзей, имеющих намерение сделать подписку, самое позднее к 6 марта». Поскольку Стивенсон, близкий друг и корреспондент Санчо, был в этом городе единственным, помимо Эквиано, дистрибьютором «Удивительного повествования», он же, по всей видимости, и напечатал нориджское издание. Восьмое издание появилось в обещанное время, будучи отмечено 15 марта благодарственным письмом в обеих газетах. В нем Эквиано обращался «к жителям этого города и окрестностей, а также жителям Бери-Сен-Эдмундс[624]».

Эквиано тщательно подготовил почву, прежде чем взяться за нориджское издание. Если он действовал так же и во время прежних книжных туров, он должен был быстро обзаводиться личными связями, далеко выходившими за пределы квакерского круга, Корреспондентского общества и SEAST и открывавшими доступ в местную среду. Он был, пользуясь современным ему выражением Сэмюэла Джонсона, очень «клубным»[625] человеком, любившим общество и общение. 13 февраля, более чем за неделю до объявления о предстоящем восьмом издании, Эквиано присутствовал на встрече в Тускуланской школе, нориджском дискуссионном обществе.[626] Дебаты были открыты для «посетителей», как мужчин, так и женщин, которые могли выступать и голосовать по резолюции собрания. 15 ноября 1793 года Кэтрин Бак, дочь Уильяма Бака из Бери и будущая жена Томаса Кларксона, присутствовала вместе с еще одной молодой женщиной на дебатах по вопросу: «Следует ли поддерживать драматические представления?». К сожалению, «посетительницы не пожелали высказать свое мнение». 19 декабря она вместе с мисс Джерролд посетила дебаты в Тускуланской школе по вопросу: «Каковы основания для нравственных достоинств?». Их реакция не записана. Кэтрин Бак, ее отец и мисс Джерролд были среди подписчиков нориджского издания Эквиано.

В четверг 13 февраля Эквиано оказался в Тускуланской школе одним из троих наблюдателей, и все они приняли участие в голосовании. Протокол собрания сообщает, что дискуссия по вопросу: «’’Храбрость – естественное или приобретенное качество?”… протекала очень живо и интересно. Общество сожалеет, что она не была записана должным образом. В результате дискуссии собрание пришло к единодушному мнению, что храбрость приобретается, а не дается от рождения». В пятницу 7 марта Эквиано в числе четырех других посетителей присутствовал на дебатах по вопросу: «Вправе ли правительство страны при каких-либо обстоятельствах принуждать браться за оружие?». Один из гостей, Хадсон Гарни, «в весьма живых и напористых выражениях не признал такого права. “Если бы я жил под деспотическим правлением, – сказал он, – и тиран издал бы повеление отправляться на поле битвы сражаться с благородными людьми, спешащими освободить мою страну, я бы принял оружие, я бы выступил на поле битвы, но лишь с тем, чтобы обратить свой штык против сердца тирана!”». Эквиано присоединился к более умеренному большинству, составившему пять против трех, проголосовав за то, что правительство таким правом обладает. Гарни, как и большинство других участников дебатов, также подписался на нориджское издание. Связь Эквиано с участниками Тускуланской школы могла продолжиться и после отъезда из Нориджа. Дебаты в этом дискуссионном клубе привели к учреждению двухнедельного издания Cabinet. By a Society of Gentlemen, выходившего в Норидже с октября 1794 по ноябрь 1795 года. Автор опубликованного в нем антивоенного эссе «Пагубные последствия войны» использовал псевдоним Отелло, позволяющий предположить его африканское происхождение; им мог быть и Эквиано.[627] Из двадцати известных авторов Cabinet (все публиковались анонимно) тринадцать подписались на нориджское издание Эквиано.

Как и прежние подписчики «Удивительного повествования», подписчики восьмого издания представляли всевозможные профессии и политические и религиозные взгляды жителей Нориджа и окрестностей, и сторонники Уиндэма идут в списке вслед за избирателями Мингея. По меньшей мере часть лета 1794 года Эквиано провел в поездках по графствам к северо-востоку от Лондона, собирая средства на девятое издание в Кингс-Линне и Визбиче, родном городе Кларксона. Но осознав, вероятно, что имена подписчиков, приемлемые для «якобинского» Нориджа, в других местах могут вызвать неприятие, он изъял многих сторонников Мингея из списков для последнего издания, вышедшего в Лондоне позднее в том же 1794 году. Показательнее всего отсутствие в нем врача Эдварда Ригби и баптистского священника Марка Уилкса, самых пламенных сторонников Французской революции и LCS.

Даже собирая подписку для издания «Удивительного повествования», которое станет последним прижизненным, он продолжал работать над текстом автобиографии, чтобы она лучше соответствовала задачам аболиционизма. К примеру, он добавил объемное примечание, взывающие как к чувствам читателей, так и к их экономическим интересам:

На судно Trusty, снаряженное недавно для поселения в Сьерра-Леоне[628], погрузили 1300 пар обуви (изделие, едва ли поставляемое ныне в эту страну) наряду с некоторыми другими товарами для экспорта. Разве не представляет интерес и не является даже долгом для любого производителя, ремесленника или торговца немедленно заявить публичный протест против торговли человеческими существами? Какой разительный и прекрасный контраст явлен нам здесь в сравнении с грузом невольничьего судна! Какое чувствительное сердце не разделит радость и восторг, читая о бочках муки вместо бочек с порохом, о сухарях и хлебе вместо конских бобов[629], орудиях земледелия вместо орудий разрушения, грабежа и убийства, а также о многих полезных изделиях взамен терзающим плоть цепям, тискам для пальцев и прочему

Почему девятое издание стало последним для Эквиано? Арест в мае 1794 года Харди и других по обвинению в государственной измене, за которое грозила смертная казнь, произвела ужасное впечатление на сторонников реформ. Среди конфискованных при аресте Харди бумаг находилось письмо, отправленное Эквиано из Эдинбурга 28 мая 1792 года. Арест Харди и остальных завершил серию шагов правительства, таких как приостановка хабеас корпус в мае 1794 года, предпринятых для выявления и пресечения мятежных и изменнических настроений во время войны с Францией.[630] Суды над Харди и его соратниками – радикальными реформаторами Джоном Хорном Туком и Джоном Телуоллом – по обвинению в государственной измене закончились в ноябре 1794 года оправданием, однако готовность правительства к преследованиям могла удерживать многих других от высказывания радикальных или реформаторских суждений и, возможно, именно этим объясняется прекращение публичной активности Эквиано после 1794 года. Учитывая его широкие связи среди реформаторов и стремление правительства подавлять голоса сторонников социальных и политических реформ, нетрудно понять его тревогу за свою безопасность. В декабре 1797 года, не зная, по-видимому, что Эквиано умер почти девять месяцев назад, финансируемая правительством газета Anti-facobin; or, Weekly Examiner сатирически изобразила участие «Олауды Эквиано, Африканца» в воображаемом «Собрании друзей свободы»[631].

Можно, однако, возразить, что других писателей аресты и оправдательные приговоры 1794 года лишь разозлили, придав смелости. Например, Morning Post and Fashionable World в период между арестами и судом публиковала критические комментарии по поводу действий правительства, а также призыв LCS оказывать помощь подсудимым и их семьям. 5 сентября Morning Post заявила, что одной из «жертв отмены Акта хабеас корпус» стала «миссис Харди, скончавшаяся в прошлую среду и находившаяся на значительном сроке беременности в то время, как супруг ее пребывал под арестом». Вслед за судом над Харди и его оправданием в газетах появилось извещение LCS от 5 декабря о новом периодическом издании под названием Politician, а 18 декабря Morning Post известила о выпуске второго тома весьма радикального труда Томаса Спенса «Корм для свиней, или поучения для народа, а иными словами (согласно Бёрку), для свиноподобной толпы»[632].

Публичное молчание Эквиано после выхода девятого издания очевидно объясняется совокупностью факторов: изменившимся политическим климатом, успехом книготорговых путешествий и ответственностью перед разрастающимся семейством. К сожалению, нам очень мало известно о семейной жизни Эквиано помимо того, что содержится в официальных документах. Между книжными турне он мог заехать в Соуэм, где 16 октября 1793 года родился его первый ребенок, Анна Мэри (Мария) Васа. Впрочем, ее крещение могли отложить до 30 января 1794 года как раз потому, что он не поспел к ее рождению – Эквиано не засиживался подолгу на одном месте. Вторая дочь, Джоанна, родилась 11 апреля 1795 года.[633] Выход в 1793 и 1794 годах четырех изданий «Удивительного повествования» доказывал, что рынок для его автобиографии все еще существовал, однако списки подписчиков в девятом издании говорят и о том, что успешными вояжами он успел охватить почти все города Англии с населением от двадцати тысяч человек и главные города Ирландии и Шотландии. Дальнейшие поездки по британским островам принесли бы лишь незначительный доход. После девятого издания автобиографии ему уже больше не надо было трудиться.

Продажа книги принесла Эквиано достаточно средств, чтобы вести жизнь джентльмена. Еще до того, как брак предоставил ему социальный и имущественный статус, он располагал значительным чистым доходом. Уже в феврале 1792 года он мог ссудить кому-то 232 фунта, что в ценах 2005 года приблизительно соответствует 18 тысячам фунтов или почти 35 тысячам долларов. И что еще показательнее, он мог позволить себе потерять эту сумму, когда неназванный должник оказался не в состоянии расплатиться.[634] К концу 1794 года Эквиано был уже достаточно обеспечен, чтобы отплатить услугой за услугу, подписавшись «Густав Васа, уроженец Африки» на выпущенный Карлом Бернардом Вадстрёмом в ноябре 1794 года «Очерк колонизации, в особенности Западного побережья Африки».[635] Вадстрём был одним из подписчиков первого издания Эквиано в 1789 году. Однако Эквиано недолго пришлось наслаждаться заслуженным благополучием.

В субботу 20 февраля 1796 года еженедельник Cambridge Chronicle and Journal сообщил, что «во вторник в Соуэме после продолжительной болезни, которую она переносила с христианским терпением, скончалась миссис Сусанна Васа, супруга Густава Васы, Африканца». Зная о приближении смерти, «Сусанна, жена Густава Васы, джентльмена из Соуэма в графстве Кембриджшир», составила 12 декабря 1795 года завещание[636], свидетельствующее о ее набожности и практицизме. В предопределение она верила не меньше Эквиано. «Искренне раскаиваясь и всем сердцем сокрушаясь о своих грехах», Сусанна вверяла «свою душу в руки Всемогущего Господа, в которого верую и чьей милостью по своей твердой вере несомненно спасусь». Убежденная в собственной духовной судьбе, она стремилась обеспечить материальное будущее мужа и дочерей. Мужу она оставляла всё. Старшая ее сестра, Мэри Каллен, уже завещала Сусанне «все законные права на владение и доходы от пастбища со всеми строениями, расположенного и находящегося в Саттоне на Айл-оф-Или[637]в графстве Кембридж», которое Мэри должна была унаследовать от их матери, Энн Каллен. В свою очередь, Сусанна завещала свое предполагаемое наследство мужу на случай, если мать и сестра скончаются прежде него. Впрочем, два акра пастбищной земли не сделали бы Эквиано помещиком. Земля была не фригольдом, а копигольдом, то есть находилась не в собственности без каких-либо обременений, а в пожизненном пользовании, распространявшемся и на непосредственных наследников, но могла быть востребована владельцем манора при возобновлении договора.[638]Сусанна не предполагала, что мать проживет до 1820 года, надолго пережив и ее саму, и ее мужа, и высылку ее сестры в Австралию за кражу из лавки.[639]

Вскоре после смерти Сусанны Эквиано переехал из Соуэма в Лондон, оставив маленьких дочерей на чье-то попечение, а сам занялся устройством их будущего. Результат его действий виден в завещании, последнем его известном тексте и, таким образом, последнем акте словесного самовыражения. К концу жизни Эквиано стал, видимо, самым преуспевающим британцем африканского происхождения, проживавшим в Англии. На протяжении восемнадцатого века годовой доход в сорок фунтов обеспечивал в Лондоне существование семьи из четырех человек, а джентльмен мог неплохо прожить на триста фунтов в год. Большинство же британцев вообще не обладало собственностью, ради которой стоило бы составлять завещание. Эквиано был одним из очень немногих афробританцев восемнадцатого века, достигших такого положения.[640] В завещании он счел себя вправе назваться «Густавом Васой, джентльменом с Эдл-стрит в Олдерменбери, Сити, Лондон». В случае его смерти душеприказчикам, «[его] друзьям Джону Одли и Эдварду Инду, кэмбриджским сквайрам» и подписчикам, надлежало «обеспечивать содержание и образование» его дочерей до достижения двадцати одного года, после чего они должны были унаследовать «недвижимость и собственность, которые я приобрел, тяжко трудясь в поте лица своего в самых отдаленных и опасных уголках земного шара» (373-75). Дочери не должны были забывать, насколько заслужен был его финансовый успех. Дополнительным распоряжением к завещанию он оставлял им акры земли, которые унаследовал бы в случае, если бы пережил тещу, а также «различные предметы домашней утвари и мебель, одежду и печатные книги», несколько рент общей стоимостью около двухсот фунтов и «триста фунтов, в настоящее время свободные». Кроме того, он оставлял «триста фунтов депозита за уступку аренды в Пластерерс Холл на Эдл-стрит, № 25, Сити, Лондон».[641]

Пластерерс-холл был местом его проживания на день составления завещания, 28 мая 1796 года. Здание принадлежало Компании штукатуров[642], одной из ливрейных компаний лондонского Сити, учрежденной в 1501 году. Ее первоначальное здание сгорело в Великом лондонском пожаре 1666 года, а новое спроектировал в 1669 году сэр Кристофер Рен (в 1882 году сгорело и оно). Компания использовала его как источник рентного дохода, сдавая в аренду тем, кто, в свою очередь, сдавал жильцам в субаренду отдельные комнаты. По-видимому, Эквиано арендовал помещения у Уильяма Рольфа, ювелира, подписавшего 5 октября 1790 года арендный договор на двадцать один год на это и несколько соседних зданий.[643] Эквиано же отдавал их в субаренду. Реклама в Times от 1 сентября 1796 года о сдаче здания внаем дает хорошее представление о нем самом и его возможности приносить доход:

Превосходное просторное, удобное и солидное КИРПИЧНОЕ ЗДАНИЕ, именуемое ПЛАСТЕРЕРС-ХОЛЛ, очень выгодно расположенное на Эдл-стрит, что ведет из Олдерменбери к Вуд-стрит в Чипсайде, располагающее множеством удобных помещений для жилья, обширным холлом более 40 футов в длину, музыкальной залой, большим двором, подвальной кладовой, способной вместить 100 баттов[644], а также передним двором со складными воротами. Помещения особенно подходят для разнообразных занятий, требующих много места. Помещения сдаются для разовых мероприятий, равно как и подвал, принося 63 фунта стерлингов в год; аренда на оставшийся 15-летний срок предлагается по умеренной цене.

Хотя Эквиано продолжал арендовать помещение в Пластерерс-холл до самого конца жизни, сам он где-то после 16 июня 1796 года переехал из лондонского Сити в графство Миддлсекс. По-видимому, это произошло около сентября, когда впервые появилось объявление о сдаче этого помещения в аренду.[645] К 22 сентября он уже проживал на «Джон-стрит, Тотнэм корт-роуд в графстве Миддлсекс»,[646] а на момент смерти – на Пэддингтон-стрит, Миддлсекс.

Завещание Эквиано показывает искренность его религиозных убеждений и неослабный интерес к Африке. В случае если бы ни одна из дочерей не дожила до двадцати одного года, он оставлял половину «имущества и дохода от него… казначею и директору «Сьерра-Леонской компании для использования и получения выгод в интересах школы, устроенной указанной компанией в Сьерра-Леоне». Другая половина «имущества и дохода от него» предназначалась основанному несколькими протестантскими деноминациями «Обществу, учрежденному в церкви на Спа Филдс… для посылки миссионеров проповедовать Благую весть за границей», из которого впоследствии выросло Лондонское миссионерское общество. Лишенный возможности самому попасть в Африку, Эквиано никогда не забывал об экономическом и духовном долге перед родиной предков.

Эквиано ненадолго пережил жену. Мрачноватая Пэддингтон-стрит, проходящая меж кладбищ, была подходящим местом, чтобы окончить свои дни. Символично, что единственное известное личное свидетельство о последних днях Эквиано исходит от Грэнвилла Шарпа, соратника по борьбе за запрещение работорговли. Впоследствии он писал племяннице: «Это был очень разумный и честный человек, я навестил его уже на смертном одре, он потерял голос и мог только шептать». Эквиано скончался 31 марта 1797 года в присутствии сиделки миссис Эдвардс. Хотя о смерти сообщалось в лондонской и национальной прессе, место его погребения неизвестно.[647]

4 апреля 1797 года Morning Herald сообщала: «СКОНЧАЛИСЬ… В пятницу утром, на Пэддингтон-стрит, мистер Густав Васон, пятидесяти двух лет». Morning Post and Fashionable World за пятницу 14 апреля: «СКОНЧАЛИСЬ… Несколько дней назад, мистер Густав Васа, Африканец, хорошо известный публике удивительным повествованием о своей жизни, которое считают написанным им самим». О кончине «Густава Васы, Африканца» извещал апрельский Gentleman’s Magazine, а также European Magazine за 31 апреля на стр. 294: «На Пэддингтон-стрит, мистер Густав Васа, 52 лет, автор удивительного “Повествования о жизни”». Обратила внимание на его кончину и американская пресса. 9 августа 1797 года Massachusets Spy: or, the Worcester Gazette отметила его первым в разделе некрологов: «В Лондоне, мистер Густав Васа. Африканец, известный публике удивительным повествованием о своей жизни». Тремя днями позднее Providence Gazzette and County Journal заключила его именем свой перечень скончавшихся: «В Лондоне, Густав Васа, знаменитый Африканец».

Официальная запись о смерти Эквиано могла погибнуть вместе с архивом церкви св. Альбана на Вуд-стрит, одной из ближайших к Пластерерс-холл, разрушенной в результате немецкой бомбардировки во время Второй мировой войны. Это здание оставалось основным адресом Эквиано даже после переезда в Мидлсекс. В частности, «Густав Васа, джентльмен с Эдл-стрит в Олдерменбери, Сити, Лондон» упоминается в расписке Джоанны Васы от 8 апреля 1816 года, выданной Джону Одли, дожившему до этого дня душеприказчику ее отца, при получении наследства[648].

Старшая дочь Эквиано, Анна Мария, умерла 21 июля 1797 года, всего через полгода после него. Хотя место ее захоронения точно неизвестно, смерть ее увековечена мемориальной доской на внешней стене церкви св. Андрея в Честертоне, Кембридж, рядом с которой в последнее время у местных детей установилась традиция ежегодно, в ближайшее воскресенье к дате ее смерти, вспоминать о ней:

Рядом с сим местом упокоилась

АННА МАРИЯ ВАСА

Дочь Густава Васы, Африканца.

Она умерла 21 июля 1797 года

Пусть строки эти привлекут твой взор,

Когда задумчиво проходишь, путник, мимо,

Знай, что лежит под скромной сей плитой

Дитя, не схожее с тобой оттенком кожи.

Ее отец рожден был в том краю,

Где солнце Африки народ его ожгло

Похищен подло из родной страны,

Чрез множество претерпленных мытарств

В Британию в конце концов попал.

По воле Неба англичанку в жены взял,

Им дочек двух прелестных дал Господь:

Одна сиротка здесь покойно спит.

Чтоб смерть оплакать раннюю ее,

К ней дети из селения пришли

С венками из изысканных цветов,

И те, кто больше всех ее любил,

Слезой омыли траурный венок.

Она ушла и ныне пребывает там,

Где дети всех земель пред Богом веселы.[649]

В 1816 году вторая дочь Эквиано, Джоанна, получила на двадцать первый день рождения 950 фунтов из имущества отца. По современному курсу ее наследство составило примерно 80 тысяч фунтов или 160 тысяч долларов. Среди доставшихся ей личных вещей отца были серебряные часы, возможно, с надписью «За образцовое исполнение службы на H.M.S. Racehorse. Экспедиция к Северному полюсу», такие часы получили все члены команды, служившие под началом Фиппса в 1773 году.[650] В 1821 году Джоанна Васа вышла замуж за преподобного Генри Бромли, конгрегационалистского священника. Она была похоронена 16 марта 1757 года на кладбище Эбни-парк и, по-видимому, не имела выживших детей – в переписи 1841 года, проведенной, когда они проживали в Клаверинге, Эссекс, дети не указаны. Надпись на могильном камне Джоанны гласит, что она была дочерью «Густава Васы, Африканца», свидетельствуя, что память об Эквиано была жива еще во второй половине девятнадцатого века и что муж Джоанны, скончавшийся в 1878 году, испытывал гордость за афробританское наследие покойной жены.

Эквиано достиг славы и богатства, которых добивался и которые заслужил. Часть состояния принес ему брак, но намного большую часть обеспечил успех человека, сделавшего себя сам. Он воспользовался шансами, которые предоставила жизнь, полная разнообразных приключений и препон и приведшая к личному триумфу.

Гений самопредставления и самопродвижения, Эквиано бросил вызов общепринятому, сперва написав автобиографию, а затем самостоятельно издав, выведя на рынок и распространив. Он стал первым успешным профессиональным писателем африканского происхождения в англоговорящем мире. Удержав авторские права на книгу, он сохранил власть над своей «без прикрас изложенной повестью» и возможность вносить изменения в каждое из девяти прижизненных изданий.

Эквиано презрел условности, женясь на белой англичанке и позаботившись о том, чтобы его расистски настроенные противники узнавали об этом браке из каждого нового издания начиная с 1792 года. Но упоминание о браке служило и более важной цели: «Если какой-то эпизод, описанный в этой книжке… покажется мало занимательным и пустяковым, могу лишь одним оправдать его упоминание: почти всякое событие в моей жизни оставляло неизгладимый след в сознании… С ранних лет приучился я усматривать десницу Господа в самых незначительных происшествиях и извлекать из них уроки морали и веры, и в этом свете каждый помянутый здесь случай представляет для меня важность» (337). Женитьба Эквиано на Сусанне Каллен символизировала экономический союз между Африкой и Европой, к которому он призывал.

Сочетание природных способностей, решимости и удачи позволило Эквиано подняться от статуса имущества, которое можно продавать и покупать, до статуса международной знаменитости, история жизни которой стала его собственным и самым ценным имуществом. С тех пор, как Эквиано обрел свободу, все его деяния отражали отказ от ограничений рабского состояния. Словно выставляя напоказ свою вольность, он путешествовал по собственному хотению, видя в океанских просторах не барьер, а мост между континентами и людьми. Свобода дала ему не только социальную, экономическую, религиозную и политическую подвижность, но и географическую. Познав, что такое утратить ее, он, став свободным, настолько управлял своей жизнью, насколько желал, и даже менял собственное прошлое, чтобы извлечь пользу для правого дела. Он стал идеальным «атлантическим креолом».

Посредством печатного слова Эквиано воскресил из «социальной смерти» невольничества не только самого себя, но и миллионы представляемых им африканцев диаспоры. Соединив личный опыт с опытом тех, кого встречал в странствованиях по Атлантике, он переделал себя в Африканца с большой буквы. Получив от европейцев отказ в посылке в Африку в качестве миссионера или дипломата, Эквиано с помощью «Удивительного повествования» сам сделал себя африканским миссионером и дипломатом для европейской аудитории. Пересоздав свою жизнь, он предложил захватывающую историю духовного и нравственного обращения, которая могла служить его читателям образцом для подражания.

Увы, Эквиано не дождался запрещения работорговли, для которого сделал так много. Он не дожил десяти лет до политического триумфа, который аболиционисты смогли отпраздновать в 1807 году. Однако триумф мог и не наступить так быстро, если бы не история его жизни, которую он так искусно и занимательно рассказал в надежде «положить скорый конец торговле сколь жестокой, столь и неправедной» (33). Он вооружил аболиционистов африканским голосом, в котором так нуждалось их дело. Роль, исполненная в последней миссии своей жизни, дала ему право заявить собственное африканское имя, означающее «превратность судьбы и также удачу, или человека избранного, обладающего громким голосом и красноречивого». И эта же роль позволила по праву присвоить себе имя европейца – освободителя своего народа, имя, некогда данное рабу в насмешку. Он сделал себя настоящим «гражданином мира».

Библиография

Издание

The Interesting Narrative of the Life of Olaudah Equiano, or Gustavus Vassa, the African. Written by Himself. (2 vols. London, 1789); facsimile of the first edition, with an Introduction and Notes by Paul Edwards. London: Dawsons of Pall Mall, 1969.

Опубликованные источники

An Abstract of the Evidence Delivered before a Select Committee of the House of Commons in the Years 1790 and 1791; on the Part of the Petitioners for the Abolition of the Slave-trade. London, 1791.

Achebe, Chinua. Morning Yet on Creation Day: Essays. London: Heinemann, 1975.

Acholonu, Catherine Obianju. “The Home of Olaudah Equiano – A Linguistic and Anthropological Search.” Journal of Commonwealth Literature 22 (1987).

–. The Igbo Roots of Olaudah Equiano. Owerri, Nigeria: Ata Publications, 1989.

Adams, John. Sketches Taken during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800. London, 1822.

Adanson, Michael. A Voyage to Senegal. London, 1759.

Afigbo, Adiele E. Ropes of Sand: Studies in Igbo History and Culture. London: University Press Limited, 1981.

Alleine, Joseph. An Alarme to Unconverted Sinners. London, 1673.

Anderson, Fred. Crucible of War: The Seven Years’ War and the Fate of Empire in British North America, 1754–1766. New York: Vintage, 2001.

Andrew, Donna T. London Debating Societies, 1776–1799. London: London Record Society, 1994.

Andrews, William L. To Tell a Free Story: The First Century of Afro-American Autobiography. Bloomington: University of Illinois Press, 1986.

Anstey, Roger, and P. E. H. Hair, eds. Liverpool, the African Slave Trade, and Abolition:

Essays to Illustrate Current Knowledge and Research. Liverpool: Historic Society of Lancashire and Cheshire, 1976.

An Answer to the Reverend James Ramsay’s Essay. Basseterre in St. Christopher, 1784.

Appiah, Kwame Anthony. Jn My Father’s House: Africa in the Philosophy of Culture. New York: Oxford University Press, 1992.

Aravamudan, Srinivas. Tropicopolitans: Colonialism and Agency, 1688–1804. Durham and London: Duke University Press, 1999.

Asiegbu, Johnson U. Slavery and the Politics of Liberation, 1787–1861:A Study of Liberated African Emigration and British Antislavery Policy. Harlow, U.K.: Longmans, 1969.

Astley, Thomas. A New General Collection of Voyages and Travels. 4 vols. London, 1743-47.

Atkins, John. A Voyage to Guinea, Brasil, and the West Indies. London, 1735; 2nd ed., 1737.

Aubin, Penelope. The Noble Slaves. Dublin, 1736.

Austen, Ralph A. “The Slave Trade as History and Memory: Confrontations of SlavingVoyage Documents and Communal Traditions.” William and Mary Quarterly (2001).

Bailyn, Bernard. The Peopling of British North America. New York: Knopf, 1986.

Baker, Houston A. Blues, Ideology and Afro-American Literature: A Vernacular Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

Banks, Sir Joseph. The Letters of Sir Joseph Banks: A Selection, 1768–1820. Edited by Neil Chambers. London: Imperial College Press, 2000.

Barbot, John. A Description of the Coasts of North and South Guinea. In Barbot on Guinea: The Writings of Jean Barbot on West Africa 1678–1712, edited by P. E. H. Hair, Adam Jones, and Robin Law. 2 vols. London: Hakluyt Society, 1992.

Barker, Anthony J. The African Link: British Attitudes to the Negro in the Era of the Atlantic Slave Trade, 1550–1807. London: Frank Cass, 1978.

Barrell, John. Imagining the King’s Death: Figurative Treason, Fantasies of Regicide, 1793–1796. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Baugh, Daniel A. “Why Did Britain Lose Command of the Sea during the War for America?” In Black and Woodfine, The British Navy.

Beckford, William, Jr. Remarks upon the Situation of Negroes in Jamaica, Impartially Made from a local Experience of nearly thirteen Years in that Island, by William Beckford, jun. London, 1788.

Behn, Aphra. Oroonoko, or the Royal Slave. London, 1788.

Behrendt, Stephen D. “The Annual Volume and Regional Distribution of the British Slave Trade, 1780–1807.” Journal of African History 38 (1997).

–. “Crew Mortality in the Atlantic Slave Trade.” Slavery and Abolition 18 (1997).

–. “Markets, Transaction Cycles, and Profits: Merchant Decision Making in the British Slave Trade.” William and Mary Quarterly 58 (2001).

Bellamy, Thomas. The Benevolent Planters. London, 1789.

Benezet, Anthony. A Caution and Warning to Great Britain and her Colonies in a Short Representation of the Calamitous State of the Enslaved Negroes in the British Dominions. Collected from various Authors, and Submitted to the serious Consideration of all, more especially of those in Power. Philadelphia, 1766.

–. Observations on the Inslaving, Importing and Purchasing of Negroes. With some Advice thereon Extracted from the Yearly Meeting Epistles of London for the Present Year. Germantown, Pa., 1759.

–. A Short Account of that Part of Africa, Inhabited by the Negroes. With Respect to the Fertility of the Country; the good Disposition of many of the Natives, and the Manner by which the Slave Trade Is Carried on. Extracted from several Authors, in Order to Shew the Iniquity of that Trade, and the Falsity of the Arguments usually Advanced in its Vindication. With a Quotation from George Wallis’s System of the Laws, &c. and a large Extract from a Pamphlet lately Published in London on the Subject of the Slave Trade. Philadelphia, 1762.

–. Some Historical Account of Guinea, Its Situation, Produce, and the General Disposition of Its Inhabitants. With an Inquiry into the Rise and Progress of the Slave Trade, Its Nature, and Lamentable Effects. Also a Re-publication of the Sentiments of several authors of Note, on this Interesting Subject; particularly an Extract of a Treatise, by Granville Sharp. Philadelphia, 1771; rev. and republished, London, 1784,1788.

Berlin, Ira. “From Creole to African: Atlantic Creoles and the Origins of African-American Society in Mainland North America.” William and Mary Quarterly 33 (1996).

–. Many Thousands Gone: The First Two Centuries of Slavery in North America. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.

Berlin, Ira, and Ronald Hoffman, eds. Slavery and Freedom in the Age of the American Revolution, Charlottesville: University of Virginia Press, 1983.

Betterton, Thomas. King Henry IV, with the Humours of Sir John Fal-staff: ATragi-Comedy. London, 1700.

Bickerstaffe, Isaac. The Padlock. London, 1768.

Black, Eugene. The Association: British Extraparliamentary Political Organization, 1769–1793. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963.

Black, Jeremy, and Philip Woodfine, eds. The British Navy and the Use of Naval Power in the Eighteenth Century. Leicester: Leicester University Press, 1988.

Blackburn, Robin. The Overthrow of Colonial Slavery, 1776–1848. London: Verso, 1988.

Blackstone, William. Commentaries on the Laws of England. 4 vols. London,1765-69.

Blair, Hugh. Lectures on Rhetoric and Belles Lettres. Edinburgh, 1783.

2 vols. Edited by

H. F. Harding. Carbondale: University of Southern Illinois Press, 1965.

Blake, William. The Complete Illuminated Books. Introduction by David Bindman. New York: Thames and Hudson, 2001.

Bluett, Thomas. Some Memoirs of the Life of. Job, Son of Solomon, the High Priest of Boonda in Africa. London, 1734.

Board of Trade. Report of the Lords of the Committee of Council Appointed for the Consideration of all Matters relating to Trade and Foreign Plantations. London, 1789,

Bosman, William. A New and Accurate Description of the Coast of Guinea. London, 1705; 2nd ed., 1721.

Boswell, James. Life of Johnson. London, 1791. Edited by R. W. Chapman, revised by J. D. Fleeman, introduction by Pat Rogers. New York: Oxford University Press, 1980.

Boulukos, George E. “Olaudah Equiano and the Eighteenth-Century Debate on Africa.” Eighteenth-Century Studies 40 (2007).

Bradley, Ian. “James Ramsay and the Slave Trade.” History Today 22 (1972).

Bradley, Patricia. Slavery, Propaganda, and the American Revolution. Jackson: University Press of Mississippi, 1998.

Braidwood, Stephen J. Black Poor and White Philanthropists: London’s Blacks and the Foundation of the Sierra Leone Settlement 1786–1791. Liverpool: Liverpool University Press, 1994.

Braude, Benjamin. “The Sons of Noah and the Construction of Ethnic and Geographical

Identities in the Medieval and Early-Modern Periods.” William and Mary Quarterly, 3rd sen, 54 (1997).

Brewer, John, Neil McKendrick, and J. H. Plumb. The Birth of a Consumer Society: The

Commercialization of Eighteenth-Century England. Bloomington: Indiana University Press, 1982.

Brewer, John, and Roy Porter, eds. Consumption and the World of Goods. London: Routledge, 1993.

Brooke, Henry. Gustavus Vasa, the Deliverer of his Country. London, 1739.

Brown, Christopher L. “Empire without Slaves: British Concepts of Emanicipation in the Age of the American Revolution.” William and Mary Quarterly 56 (1999).

Brown, John. A Dictionary of the Holy Bible. Edinburgh, 1788.

Bugg, John. “Equiano’s Trifles.” ELH 80 (2013).

Bunyan, John. Grace Abounding to the Chief of Sinners. London, 1666.

Burke, Edmund. The Correspondence of Edmund Burke. Edited by Thomas W. Copeland. 10 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1958-78.

–. Reflections on the Revolution in France. London, 1790. Edited by L. G. Mitchell. New York: Oxford University Press, 1993.

–. The Writings and Speeches of Edmund Burke. Vol. 3. Edited by Warren M. Elofson and John A. Woods. Oxford: Clarendon Press, 1996.

Burnard, Trevor, and Kenneth Morgan. “The Dynamics of the Slave Trade and Slave Purchasing Patterns in Jamaica, 1655–1788.” William and Mary Quarterly 58 (2001).

Burney, Frances. The Journals and Letters of Fanny Burney (Madame DArblay). 12 vols. Edited by Joyce Hemlow. Oxford: Clarendon Press, 1972-84.

Burton, Ann M. “British Evangelicals, Economic Warfare and the Abolition of the Atlantic Slave Trade, 1794–1810.” Anglican and Episcopal History 65 (1996).

Byrd, Alexander. “Eboe, Country, Nation, and Gustavus Vassa’s Interesting Narrative.” William and Mary Quarterly 63 (2006).

The Cabinet. By a Society of Gentlemen. Norwich and London, 1795.

Caldwell, Tanya. ‘“Talking Too Much English’: Languages of Economy and Politics in Equiano’s The Interesting Narrative.” Early American Literature 34 (1999).

Cahill, Barry. “The Black Loyalist Myth in Atlantic Canada.” Acadien-sis 29 (1999).

Capitein, Jacobus Elisa Johannes. The Agony of Asar: A Thesis on Slavery by the Former Slave, Jacobus Elisa Johannes Capitein, 1717–1747.

Translated and edited by Grant Parker. Princeton, N, J.: Markus Wiener Publishers, 2001.

Carey, Brycchan. “Special Feature: Olaudah Equiano: African or American?” 1650–1850: Ideas, ^Esthetics, and Inquiries in the Early Modern Era 17. New York: AMS Press, Inc., 2010.

Carretta, Vincent. “Defining a Gentleman: The Status of Olaudah Equiano or Gustavus Vassa.” Language Sciences 22 (2000).

–. Equiano, the African: Biography of a Self-Made Man. New York: Penguin, 2007.

–. “A New Letter by Gustavus Vassa/Olaudah Equiano?” Early American Literature 39 (2004).

–. “Methodology in the Making and Reception of Equiano, the African: Biography of a Self-Made Man,” in The Black Atlantic and the Biographical Turn, edited by Lisa Lindsay and John Wood Sweet. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013.

–. “Olaudah Equiano and the Forging of an Igbo Identity.” In Falola and Child, Igbo in the Atlantic World.

–. “Possible Gustavus Vassa/Olaudah Equiano Attributions.” In Griffin, The Faces of Anonymity.

–. “Questioning the Identity of Olaudah Equiano, or Gustavus Vassa, the African.” In Nussbaum, Zhe Global Eighteenth Century.

– The Interesting Narrative and Other Writings. Revised Edition (Penguin Classics). 2003.

–. “Three West Indian Writers of the 1780s Revisited and Revised.” Research in African Literatures 29 (1998)., ed. Unchained Voices: An Anthology of Black Authors in the English-Speaking World of the Eighteenth Century. Lexington: University Press of Kentucky, 1997; rev. ed., 2004.

–. Unchained Voices: An Anthology of Black Authors in the English-Speaking World of the Eighteenth Century. Lexington: University Press of Kentucky Press, 1996.

–. “Who Was Francis Williams?” Early American Literature 38 (2003).

A Catalogue of R. Fisher’s Circulating Library, in the High-Bridge, Newcastle. Comprising a Selection of the Best Authors on History, Biography, Divinity, Philosophy, Husbandry, Aerostation, Chemistry; and a Choice Collection of Voyages and Travels, Novels and Romances, Poems and Plays, in the English and French Languages: with a Great Variety of Pamphlets on the Most Interesting Subjects. Which are Lent to be Read, at Twelve Shillings a Year, Three Shillings a Quarter. All New Books and Pamphlets on Interesting or Entertaining Subjects, Will Be Added to the Library as soon as Published. Newcastle upon Tyne, 1791.

Cateau, Heather, and S. H. H. Carrington, eds. Capitalism and Slavery Fifty Years Later: Eric Eustace Williams – A Reassessment of the Man and His Work. New York: Peter Lang, 2000.

Chambers, Douglas B. “Ethnicity in the Diaspora: The Slave Trade and the Creation of African ‘Nations’ in the Americas.” Slavery and Abolition 22 (2001). “He Is an African, but Speaks Plain’: Historical Creolization in Eighteenth-Century Virginia.” In Jalloh and Maizlish, The African Diaspora.

–. “‘My Own Nation’: Igbo Exiles in the Diaspora.” Slavery & Abolition 18 (1997). “The Significance of the Igbo in the Bight of Biafra Slave-Trade: A Rejoinder to Northrup’s ‘Myth Igbo.’” Slavery and Abolition 23 (2002).

Chater, Kathleen. Untold Histories: Black People in England and Wales during the Period of the British Slave Trade, c. 1660–1807. Manchester: Manchester University Press, 2009.

Chater, Kathy. “Where There’s a Will.” History Today 50, no. 4 (2000).

Churchill, Awnsham, and John Churchill. A Collection of Voyages and Travels. 4 vols. London, 1704; 6 vols., 1732; 8 vols., 1745,1752.

Cobbett, William, ed. The Parliamentary History of England. London, 1816.

Costanzo, Angelo. Surprizing Narrative: Olaudah Equiano and the Beginnings of Black Autobiography. New York: Greenwood Press, 1987.

Clark, Peter. British Clubs and Societies 1580–1800: The Origins of an Associational World. Oxford: Clarendon Press, 2000.

Clarke, James Stainer, and John M’Arthur. The Life of Admiral Lord Nelson. 2 vols. London, 1809.

Clarkson, John. Clarkson’s Mission to America, 1791–1792. Edited by Charles Bruce Ferguson. Halifax: Public Archives of Nova Scotia, 1971.

Clarkson, Thomas. An Essay on the Slavery and Commerce of the Human Species, Particularly the African, Translated from a Latin Dissertation, which Was Honoured with the First Prize in the University of Cambridge, for the Year 1785, with Additions. London, 1786. History of the Abolition of the Slave Trade. 2 vols. London, 1808.

Cobbett, William, ed. The Parliamentary History of England, from the Earliest Period to the Year 1803. London: T. C. Hansard, 1806-20.

Colledge, J.J. Ships of the Royal Navy: The Complete Record of All Fighting Ships of the Royal Navy from the Fifteenth Century to the Present. London: Greenhill Books, 1969.

Colley, Linda. Britons: Forging the Nation 1707–1837. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1992. Captives. New York: Pantheon, 2002.

Collier, Jane. An Essay on the Art of Ingeniously Tormenting; With Proper Rules for the Exercise of that Pleasant Art. London, 1753.

Collier, Jane, and Sarah Fielding. The Cry: A New Dramatic Fable. London, 1754.

Conway, Stephen. The British Isles and the War of American Independence. Oxford: Oxford ~ University Press, 2000.

–. The War of American Independence 1775–1783. London: Edward Arnold, 1995.

Costanzo, Angelo. “Introduction to Olaudah Equiano.” In Lauter, The Heath Anthology of American Literature.

Cotter, William R. “The Somerset Case and the Abolition of Slavery in England.” History 79 (1994).

Crafton, William Bell. A Short Sketch of the Evidence Delivered before a Committee of the House of Commons for the Abolition of the Slave Trade: To which Is Added, A Recommendation of the Subject to the Serious Attention of People in General. Tewkesbury, 1791.

Craton, Michael. Sinews of Empire: A Short History of British Slavery. Garden City, N.Y.: Anchor Press, 1974.

Crawford, Charles. Observations upon Negro-Slavery. A New Edition. Philadelphia, 1790.

Cremer, John. Ramblin’ Jack: The Journal of Captain John Cremer 1700–1774. Transcribed by R. Reynell Bellamy. London: Jonathan Cape, 1936.

Cugoano, Quobna Ottobah. Thoughts and Sentiments on the Evil of Slavery. London, 1791. Edited by Vincent Carretta. New York: Penguin, 1999.

Curtin, Philip D., ed. Africa Remembered: Narratives by West Africans from the Era of the Slave Trade. Madison: University of Wisconsin Press, 1967.

Dabydeen, David. Hogarth’s Blacks: Images of Blacks in Eighteenth-Century English Art. Athens: University of Georgia Press, 1987.

Daunton, Martin, and Rick Halpern, eds. Empire and Others: British Encounters with Indigenous Peoples, 1600–1850. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999.

Davis, Charles T., and Henry L. Gates, Jr. The Slave’s Narrative. New York: Oxford University Press, 1985.

Davis, David Brion. The Problem of Slavery in the Age of Revolution 1770–1823. Ithaca: Cornell University Press, 1975.

–. The Problem of Slavery in Western Culture. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1966.

–. Slavery and Human Progress. New York: Oxford University Press, 1984.

Davis, Ralph. The Rise of the English Shipping Industry in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. London: Macmillan, 1962.

Dawson, Frank Griffith. “William Pitt’s Settlement at Black River on the Mosquito Shore: A Challenge to Spain in Central America, 1732-87.” Hispanic American Historical Review 63 (1983).

Day, Thomas. Fragment of an Original Letter on the Slavery of the Negroes. London, 1784.

–. The History of Sandford and Merton, A Work Intended for the Use of Children. London, 1783,1786,1789.

Day, Thomas, and Thomas Bicknell. The Dying Negro. London, 1773.

Defoe, Daniel. Robinson Crusoe. London, 1719.

Dickson, William. Letters on Slavery, to which are added, Addresses to the Whites, and to the Free Negroes of Barbadoes; and Accounts of some Negroes eminent for their Virtues and Abilities. London, 1789.

[Dillwyn, William, and John Lloyd]. The Case of our Fellow Creatures, the Oppressed Africans, Respectfully Recommended to the Serious Consideration of the Legislature of Great Britain by the People Called Quakers. London, 1783.

Donnan, Elizabeth. Documents Illustrative of the History of the Slave Trade to America. 4 vols. Washington, D.C.: Carnegie Institution, 1930-35.

Donovan, Kenneth. Slaves in Cape Breton, 1713–1815. Lincoln: University of Nebraska,

Press, forthcoming.

Douglass, Frederick. Narrative of the Life of Frederick Douglass, an American Slave. Written by Himself: Boston, 1845.

Drescher, Seymour. Capitalism and Antislavery: British Mobilization in Comparative Perspective. London: Macmillan, 1986.

–. Econocide: British Slavery in the Era of Abolition. Pittsburgh: University: of Pittsburgh Press, 1977,

–. From Slavery to Freedom: Comparative Studies in the Rise and Fall of Atlantic Slavery. ‘New York: New York University Press, 1999.

–. “The Historical Context of British Abolition.” In Abolition and Its Aftermath: The Historical Context, 1790–1916. London: Frank Cass, 1985.

–. “Manumission in a Society without Slave Law: Eighteenth-Century England.” Slavery and Abolition 10 (1989).

–. “Whose Abolition? Popular Pressure and the Ending of the British Slave Trade.” Past and Present 143 (1994).

Dresser, Madge. Slavery Obscured: The Social History of the Slave Trade in an English Provincial Port. London: Continuum, 2001.

Edwards, Bryan. The History, Civil and Commercial, of the British Colonies in the West Indies. In Two Volumes. London, 1793.

Edwards, Paul. “A Descriptive List of Manuscripts in the Cambridgeshire Record Office Relating to the Will of Gustavus Vassa (Olaudah Equiano).” Research in African Literatures 20 (1989).

–. “Equiano’s Lost Family: ‘Master’ and ‘Father’ in The Interesting Narrative.” Slavery and Abolition 11 (1990).

–. “Introduction.” In The Life of Olaudah Equiano. Or Gustavus Vassa, the African. London: Dawsons of Pall Mall, 1969.

Edwards, Paul, and Rosalind Shaw. “The Invisible Chi in Equiano’s Interesting Narrative.” Journal of Religion in Africa 19 (1989).

Edwards, Paul, and James Walvin. Black Personalities in the Era of the Slave Trade. Baton Rouge: University of Louisiana Press, 1983. The Eighteenth-Century Short Title Catalogue (ESTC).

Eltis, David. “The Volume and Structure of the Transatlantic Slave Trade: A Reassessment.” William and Mary Quarterly 58 (2001). Online at http://www.historycoopera tive.org/journals/wm/58.1/eltis.html. Accessed 19 February 2004.

Engel, Samuel. Memoires et Observations Geographiques et Critiques sur la Situation des Pays Septentrionaux de 1’Asie et I’Amerique. Lausanne, 1765.

Ennis, Daniel James. Enter the Press-Gang: Naval Impressment in Eighteenth-Century Literature. Newark: University of Delaware Press,

2002.

Equiano, Olaudah. The Interesting Narrative and Other Writings. Edited by Vincent Carretta. New York: Penguin Putnam, 1995; 3rd ed.,

2003.

Estwick, Samuel. Considerations on the Negroe Cause Commonly So Called, Addressed to the Right Honourable Lord Mansfield, Lord Chief. Justice of the Court of King’s Bench, &c. By a West Indian. London, 1772; 2nd ed., 1773.

Extracts from the Minutes and Advices of the Yearly Meeting of Friends Held in London, from its Just Institution. London, 1783.

Eze, Katherine Faull. “Self-Encounters: Two Eighteenth-Century African Memoirs from Moravian Bethlehem.” In McBride, Hopkins, and Blackshire-Belay, Crosscurrents.

Falconbridge, Alexander. An Account of the Slave Trade on the Coast of Africa. London, 1788.

Falconer, William. An Universal Dictionary of the Marine. London, 1769; rev. ed., 1784.

Falola, Toyin and Matt Child, eds. Igbo in the Atlantic World. Bloomington: Indiana University Press, 2016.

Farrer, Katherine Eufemia, ed. Correspondence of Josiah Wedgwood, 1781–1794. London: Women’s Printing Society, 1906.

Feather, John. The Provincial Book Trade in Eighteenth-Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Ferguson, Adam. Essay on the History of Civil Society. London, 1767.

Ferguson, Moira. Subject to Others: British Women Writers and Colonial Slavery, 1670–1834. New York: Routledge, 1992.

Fichtelberg, Joseph. “Word between Worlds: The Economy of Equiano’s Narrative.” American Literary History 5 (1993).

Fielding, Sir John. Extracts from Such of the Laws, as Particularly Relate to the Peace and Good Order of this Metropolis. London, 1768.

Fladeland, Betty. Men and Brothers: Anglo-American Antislavery Cooperation. Urbana: University of Illinois Press, 1972.

Fox, John. The Acts and Monuments of the Church, or Book of Martyrs. London, 1563.

Fox, William. An Address to the People of Great-Britain, on the Propriety of Abstaining from West-India Sugar and Rum. London, 1791.

Frey, Sylvia R. Water from the Rock: Black Resistance in a Revolutionary Age. Princeton, N, J.: Princeton University Press, 1991.

Fryer, Peter. Staying Power: The History of Black People in Britain. London: Pluto Press, 1984.

Fyfe, Christopher. A History of Sierra Leone. London: Oxford University Press, 1963.

Gardiner, Robert, ed. The Line of Battle: The Sailing Warship 1650–1840. London: Conway Maritime Press, 1992.

Gates, Henry Louis, Jr. “Introduction: The Talking Book.” In Gates and Andrews, Pioneers of the Black Atlantic.

–. The Signifying Monkey: A Theory of African-American Literary Criticism. New York: Oxford University Press, 1988.

Gates, Henry Louis, Jr., and William L. Andrews, eds. Pioneers of the Black Atlantic: Five Slave Narratives from the Enlightenment 1772–1815. Washington, D.C.: Civitas, 1998.

Gay, John. The Beggar’s Opera. London, 1728.

Gerzina, Gretchen. Black London: Life before Emancipation. New Brunswick, N, J.: Rutgers University Press, 1995.

Gifford, William. The Baviad, a Paraphrastic Imitation of the First Satire of Persius. London, 1791.

Gifford, Zerbanoo. Thomas Clarkson and the Campaign against Slavery. London: Antislavery International, 1996.

Gilroy, Paul. The Black Atlantic: Modernity and Double Consciousness. London: Versa, 1993.

Goldsmith, Oliver. The Deserted Village. London, 1770.

–. An History of the Earth, and Animated Nature. London, 1774.

Gomez, Michael A. Exchanging Our Country Marks: The Transformation of African Identities in the Colonial and Antebellum South. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998.

Goodwin, Albert. The Friends of Liberty: The English Democratic Movement in the Age of the French Revolution. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979.

Graham, Jenny. The Nation, the Law and the King: Reform Politics in England, 1789–1799. 2 vols. Lanham, Md.: University Press of America, 2000.

Grainger, James. An Essay on the More Common West-India Diseases. To which Are Added, Some Hints on the Management of Negroes. London, 1764.

–. The Sugar-Cane. A Poem. London, 1764.

Grant, Douglas. The Fortunate Slave: An Illustration of African Slavery in the Early Eighteenth Century. London: Oxford University Press, 1968.

Gray, J. M. A History of the Gambia. 1940; reprint, New York: Frank Cass, 1966.

Green, James. “The Publishing History of Olaudah Equiano’s Interesting Narrative.”

Slavery and Abolition 16 (1995).

Griffin, Robert J., ed. The Faces of Anonymity: Anonymous and Pseudonymous Publication from the Sixteenth to the Twentieth Century. New York: Palgrave Macmillan, 2003.

Gronniosaw, James Albert Ukawsaw. A Narrative of the Most Remarkable Particulars in the Life of James Albert Ukawsaw Gronniosaw, an African Prince, As Related by Himself. Bath, 1772. In Carretta, Unchained Voices.

Gundara, Jagdish S., and Ian Duffield, eds. Essays on the History of Blacks in Britain, from Roman Times to the Mid-twentieth Century. Brookfield, Vt.: Avebury, 1992.

Hancock, David. Citizens of the World: London Merchants and the Integration of the British Atlantic Community, 1735–1785. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Hanway, Jonas. The Seaman’s Faithful Companion. London, 1763.

[Hardy, Thomas]. Memoir of Thomas Hardy, Founder of, and Secretary to, the London Corresponding Society, for Diffusing Useful Political Knowledge among the People of Great Britain & Ireland, and for Promoting Parliamentary Reform, from its Establishment, in Jan. 1792, until his Arrest, on a False Charge of High Treason, on the 12th of May, 1794. Written by Himself: London: James Ridgway, 1832.

Harlow, Laurence. The Conversion of an Indian. London, 1774.

Harris, John. A Complete Collection of Voyages and Travels. 2 vols. London, 1705; rev. and enlarged, 2 vols., 1744-48.

Harris, Raymund. Scriptural Researches on the Licitness of the Slave-Trade, Shewing its Conformity with the Principles of Natural and Revealed Religion, Delineated in the Sacred Writings of the Word of God. London, 1788.

Harrison, James. Life of the Rt Honourable Horatio, Lord Viscount Nelson. 2 vols. London, 1806.

Hecht, J. Jean. Continental and Colonial Servants in Eighteenth Century England. Smith College Studies in History, – vol. 40,1954.

Helms, Mary W. “Of Kings and Contexts: Ethnohistorical Interpretations of Miskito Political Structure and Function.” American Ethnologist 13(1986).

Henderson, Richard N. The King in Every Man: Evolutionary Trends in Onitsha Society and Culture. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1972.

Henry, Matthew. An Exposition of the Old Testament, in Four Volumes. London, 1710; 8th ed., Edinburgh, 1772.

Hepper, David J. British Warship Losses in the Age of Sail 1650–1859. Rotherfield: Jean

Boudriot, 1994.

Herbert, Charles. “Coxheath Camp, 1778–1779.” Journal of the Society for Army Historical Research 45 (1967).

Heward, Edmund. Lord Mansfield: A Biography of William Murray 1st Earl of Mansfield 1705–1793, Lord Chief Justice for 32 Years. London: Barry Rose, 1979.

Hinds, Elizabeth Jane Wall. “The Spirit of Trade: Olaudah Equiano’s Conversion, Legalism, and the Merchant’s Life.” African American Review 32 (1998).

Hinterding, Erik, Ger Luijten, and Martin Royalton-Kisch. Rembrandt the Printmaker. London: British Museum Press, 2000.

Hoare, Prince. Memoirs of Granville Sharp, Esq. London, 1820.

Hoare, Sarah, and Hannah Hoare. Memoirs of Samuel Hoare. London: Headly Brothers, 1911.

Hochschild, Adam. Bury the Chains: Prophets and Rebels in the Fight to Free an Empire’s Slaves. Boston: Houghton Mifflin, 2005.

Hogarth, William. Credulity, Superstition, and Fanaticism. A Medley. London,1762.

–. The Harlot’s Progress. Plate 2. London, 1732.

Hogg, Peter C. The African Slave Trade and Its Suppression: A Classified and Annotated Bibliography of Books, Pamphlets and Periodical Articles. London: Frank Cass, 1973.

Honour, Hugh. The Image of the Black in Western Art. Vol. 4, From the American Revolution to World War I. Part I: Slaves and Liberators. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989.

Howell, Colin, and Richard J. Twomey, eds. Jack Tar in History: Essays in the History of

Maritime Life and Labor. Fredericton, N.B.: Acadiensis Press, 1991.

Hutchinson, Thomas. The Diary and Letters of His Excellency Thomas Hutchinson, Esq.

Edited by Peter Orlando Hutchinson. Boston, 1886.

Isichei, Elizabeth. A History of the Igbo People. New York: St. Martin’s Press, 1976.

–. Review of Paul Edwards, The Life of Olaudah Equiano, and Catherine Obianju Acholonu, The Jgbo Roots of Olaudah Equiano. Journal of African History 33 (1992).

Ito, Akiyo. “Olaudah Equiano and the New York Artisans: The First American Edition of The Interesting Narrative of Olaudah Equiano, or Gustavus Vassa, The African.” Early American Literature 32 (1997).

Jalloh, Alusine, and Stephen E. Maizlish, eds. The African Diaspora. College Station:

Texas A&M University Press, 1996.

Jea, John. The Life, History, and Unparalleled Sufferings of John Jea, The African Preacher. Compiled and Written by Himself: Portsea, 1812? In Gates and Andrews, Pioneers of the Black Atlantic.

Jefferson, Thomas. Notes on the State of Virginia. Edited by William Peden. Chapel Hill:

University of North Carolina Press, 1982.

Jefferys, Thomas. The West India Atlas. London, 1794.

Jennings, Judith. The Business of Abolishing the British Slave Trade, 1783–1807. London: Frank Cass, 1997.

–. “Joseph Woods, Merchant and Philosopher, and the Making of the British Anti-Slave Trade Ethic.” Slavery and Abolition (1993).

Jewson, С. B. The Jacobin City: A Portrait of Norwich in Its Reaction to the French Revolution 1788–1802. Glasgow: Blackie & Son, 1975.

Johnson, Samuel. Dictionary of the English Language. London, 1755. Taxation No Tyranny. In Samuel Johnson: Political Writings. Vol. 10 of The Yale Edition of the Works of Samuel Johnson, edited by Donald J. Greene. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1977.

Jones, G. I. “Olaudah Equiano of the Niger Ibo.” In Curtin, Africa Remembered.

Jones, Robert W. “Sheridan and the Theatre of Patriotism: Staging Dissent during the War for America.” Eighteenth-Century Life 26 (2002).

Jordan, Winthrop D. White over Black: American Attitudes toward the Negro, 1550–1812.

Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1968.

The Journal of a Voyage Undertaken by Order of His Present Majesty, for Making Discoveries towards the North Pole, by the Hon. Commodore Phipps, and Captain Lutwidge, in His Majesty’s Sloops Racehorse and Carcase. To which is prefixed, An Account of the several Voyages undertaken for the Discovery of a North-East Passage to China and Japan. London, 1774.

Kaufmann, Chaim D., and Robert A. Pape. “Explaining Costly International Moral Action: Britain’s Sixty-Year Campaign against the Atlantic Slave Trade.” International Organization 53 (1999).

Kemp, Peter. The British Sailor: A Social History of the Lower Deck. London: J. M. Dent,

1970.

Kingdon, John. Redeemed Slaves. Bristol, 1780?

Kitson, Peter J. and Debbie Lee, eds. Slavery, Abolition and Emancipation: Writings in the British Romantic Period. 8 vols. London: Pickering & Chatto, 1999.

Klein, Herbert S. The Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Klein, Herbert S., Stanley L. Engerman, Robin Haines, and Ralph Shlo-mowitz. “Transoceanic Mortality: The Slave Trade in Comparative Perspective.” William and Mary Quarterly 58 (2001).

Koelle, Sigismund W. Polyglotta Africana. London: Church Missionary House, 1854.

Kulikoff, Allan. Zobacco and Slaves: The Development of Southern Cultures in the Chesapeake, 1680–1800. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986.

–. “Uprooted Peoples: Black Migrants in the Age of the American Revolution 1790–1820.” In Berlin and Hoffman, Slavery and Freedom.

Lamb, D. P. “Volume and Tonnage of the Liverpool Slave Trade, 1772–1807.” In Anstey and Hair, Liverpool, the African Slave Trade, and Abolition.

Lambert, Sheila, ed. House of Commons Sessional Papers of the Eighteenth Century. Wilmington, Del.: Scholarly Resources, 1975.

Lamore, Eric D., ed. Teaching Olaudah Equiano’s Narrative: Pedagogical Strategies and New Perspectives. Knoxville: University of Tennessee Press, 2012.

Landau, Norma, ed. Law, Crime and English Society, 1660–1830. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Lascelles, E. С. P. Granville Sharp and the Freedom of Slaves in England. London: Humphrey Milford/Oxford University Press, 1928.

Lasky, Melvin J. “The Recantation of Henry Redhead Yorke: A Forgotten English Ideologist.” Encounter 41 (1973).

Latimer, Douglas A. “Black Resistance to Slavery and Racism in Eighteenth-Century England.” In Gundara and Duffield, Essays on the History of Blacks in Britain.

Lauter, Paul, ed. The Heath Anthology of American Literature. 3rd ed. Boston: Houghton Mifflin, 1998.

Lavery, Brian. The Arming and Fitting of English Ships of War 1600–1815. London: Conway Maritime Press, 1987.

–, ed. Shipboard Life and Organisation, 1731–1875. Aidershot: Ashgate, 1998.

–. The Ship of the Line. 2 vols. London: Conway Maritime Press, 1984.

Linebaugh, Peter, and Marcus Rediker. The Many-Headed Hydra: Sailors, Slaves, Commoners, and the Hidden History of the Revolutionary Atlantic. Boston: Beacon Press, 2000.

Logerfo, James W. “Sir William Dolben and ‘The Cause of Humanity’: The Passage of the Slave Trade Regulation Act of 1788.” Eighteenth– Century Studies 6 (1973).

[Long, Edward]. A Planter. Candid Reflections upon the Judgement Lately Awarded by the Court of King’s Bench, in Westminster-Hall, On What Is Commonly Called The Negroe-Cause. London, 1772.

–. The History of Jamaica… in Three Volumes. London, 1774.

Lorimer, Douglas A. “Black Resistance to Slavery and Racism in Eighteenth-Century England.” In Gundara and Duffield, Essays on the History of Blacks in Britain.

–. “Black Slaves and English Liberty: A Re-examination of Racial Slavery in England.” Immigrants and Minorities 3 (1984).

Lovejoy, Paul E. “Olaudah Equiano or Gustavus Vassa: What’s in a Name?” in Igbo in the Atlantic World: African Origins and Diasporic Destinations, edited by Toyin Falola and Raphael Chijioke Njoku. Bloomington: Indiana University Press, 2016.

Macalpine, Ida, and Richard Hunter. George III and the Mad Business. London: Allen Lane, 1969.

Markham, Albert H., ed. Northward Ho! London: Macmillan, 1879.

Marrant, John. A Narrative of the Lord’s Wonderful Dealings with John Marrant, a Black,

(Now Going to Preach the Gospel in Nova-Scotia) Born in New-York, in North-America. 2nd ed., London, 1785. In Carretta, Unchained Voices.

Marren, Susan M. “Between Slavery and Freedom: The Transgressive Self in Olaudah Equiano’s Autobiography.” Publications of the Modern Language Association 108 (1993).

Marshall, P. J., ed. The Eighteenth Century. Vol. 2 of The Oxford History of the British Empire. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Martyn, John. Dissertations upon the Aeneids. Edited by Thomas Martyn. London, 1770.

Mascuch, Michael. Origins of the Individualist Self: Autobiography and Self-Identity in England, 1591–1791. Cambridge: Polity Press, 1997.

Matthews, John. A Voyage to the River Sierra-Leone, on the Coast of Africa; Containing an Account of the Trade and Productions of the Country, and of the Civil and Religious Customs and Manners of the People; in a Series of Letters to a Friend in England. By John Matthews, Lieutenant in the Royal Navy; During his Residence in that Country in the Years 1785,1786, and 1787. London, 1788.

Maxwel, John. “An Account of the Cape of Good Hope; by Mr. John Maxwel. Philosophical Transaction No. 310, p. 2423.” In Memoirs of the Royal Society; or, a New Abridgment of the Philosophical Transactions… By Mr. [Benjamin] Baddam. 3rd ed., London, 1745.

McBride, David, LeRoy Hopkins, and C. Aisha Blackshire-Belay, eds. Crosscurrents: African Americans, Africa, and Germany in the Modern World. Columbia, S.C.: Camden House, 1998.

‘McNeill, Hector. Observations on the Treatment of the Negroes, in the Island of Jamaica, Including some Account of their Temper and Character, with Remarks on the Importation of Slaves from the Coast of Africa. In a letter to a Physician in England, from Hector McNeill. London: Printed for G. G.J. and J. Robinson and J. Gore, Liverpool, [1788].

Merians, Linda E. Envisioning the Worst: Representations of “Hottentots” in Early-Modern England. Newark: University of Delaware Press, 2001.

Meyer, Arline. “Re-dressing Classical Statuary: The Eighteenth-Century ‘Hand-in-Waistcoat’ Portrait.” Art Bulletin 77 (1995).

Meyers, Norma. Reconstructing the Black Past: Blacks in Britain c. 1780–1830. London: Frank Cass, 1996.

Midgley, Clare. Women against Slavery: The British Campaigns, 1780–1870. London: Routledge, 1992.

Miller, Joseph C., ed. Slavery and Slaving in World History: A Bibliography. 2 vols. Armonk, N.Y.: M. E. Sharp, 1999.

Milton, John. Complete Poems and Major Prose. Edited by Merritt Y. Hughes. Indianapolis: Hackett, 2003.

Minchinton, Walter, Celia King, and Peter Waite, eds. Virginia Slave-Trade Statistics 1698–1775. Richmond: Virginia State Library, 1984.

Mitchel, John. “Causes of the Different Colours of Persons in Different Climates.” In The Philosophical Transactions (From the Year 1743 to the Year 1750) Abridged and Disposed under General Heads… By John Martyn, vol. 10. London, 1756.

Mitchell, Austin. “The Association Movement of 1792-3.” Historical Journal 4 (1961).

Morgan, Philip D. “The Black Experience in the British Empire.” In Marshall, The Eighteenth Century.

–. Slave Counterpoint: Black Culture in the Eighteenth-Century Chesapeake & Lowcountry. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998.

Moseley, Benjamin. A Treatise on Tropical Diseases; on Military Operations; and on the Climate of the West Indies. London, 1787.

Murphy, Geraldine. “Olaudah Equiano, Accidental Tourist.” Eighteenth-Century Studies 27 (1994).

Myers, Norma. Reconstructing the Black Past: Blacks in Britain, 1780–1830. London: Frank Cass, 1996.

Nash, Gary B., and Jean R. Soderlund. Freedom by Degrees: Emancipation in Pennsylvania and Its Aftermath. New York: Oxford University Press, 1991.

Nelson, Horatio. “Lord Nelson’s Memoir of His Services.” In The Life of Admiral Lord Nelson, edited by James Stainer Clarke and John M’ Arthur. 2 vols. London, 1809.

Newton, John. Thoughts on the African Slave Trade. London, 1788.

Nichols, Robert Boucher. A Letter to the Treasurer of the Society Instituted for the Purpose of Effecting the Abolition of the Slave Trade. London, 1787.

Nora, Pierre. “Between Memory and History: Les Lieux de Memoire.” Representations 26 (1989).

Northrup, David. “Igbo and Myth Igbo: Culture and Ethnicity in the Atlantic World, 1600–1815.” Slavery and Abolition 21 (2000).

Norton, Mary Beth. “The Fate of Some Black Loyalists of the American Revolution.” Journal of Negro History 58 (1973).

Nussbaum, Felicity. “Being a Man: Olaudah Equiano and Ignatius Sancho,” in “Genius in Bondage”: A Critical Anthology of the Literature of the Early Black Atlantic, edited by Vincent Carretta and Philip Gould. Lexington: University Press of Kentucky, 2001.

–, ed. The Global Eighteenth Century. Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 2003.

Nwokeji, G. Ugo. “African Conceptions of Gender and the Slave Trade.” William and Mary Quarterly 58 (2001).

[Oglethorpe, James Edward?]. The Sailors Advocate. First Printed in 1727-8. To which is now Prefixed, Some Strictures, Drawn from the Statutes and Records, Relating to the Pretended Right of Taking away Men by Force under the Name of Pressing Seamen. The Seventh Edition. London, 1777.

Ogude, S. E. “Facts into Fiction: Equiano’s Narrative Reconsidered.” Research in African Literatures 13 (1982).

–. Genius in Bondage: A Study of the Origins of African Literature in English. Ile-Ife, Nigeria: University of Ife Press, 1983.

–. “No Roots Here: On the Igbo Roots of Olaudah Equiano.” Review of English and Literary Studies 5 (1989).

Oldendorp, Christian Georg Andreas. Historie der caribischen Inseln Sanct Thomas, Sanct Crux und Sanct Jan, insbesondere der dasigen Neg-er und der Mission der evangelischen Briider unter denselben. Edited by Gudrun Meier, Stephan Palmie, and Horst Ulbricht. Dresden: Staatliches Museum fiir Velkerkunde, 2000.

–. History of the Mission of the Evangelical Brethren on the Caribbean Islands of St. Oldfield, J. R. Popular Politics and British Anti– Slavery: The Mobilisation of Public Opinion against the Slave Trade, 1787–1807. London: Frank Cass, 1998.

Thomas, St. Croix, and St. John. Edited by Johann Jakob Bossard. Translated by Arnold R. Highfield and Vladimir Barac. Ann Arbor: Karo-ma Publishers, 1987.

Oldfield, J. R. Popular Politics and British Antislavery: The Mobilization of Public Opinion against the Slave Trade, 1787–1807. Manchester: Manchester University Press, 1995.

Oldham, James. “New Light on Mansfield and Slavery.” Journal of British Studies 27 (1988).

Oliver, J. “William Borlase’s Contribution to Eighteenth-Century Meteorology and Climatology.” Annals of Science 25 (1969).

Orban, Katalin. “Dominant and Submerged Discourses in the Life of Olaudah Equiano.” African American Review 27 (1993).

Paine, Thomas. The Rights of Man. London, 1791,1792.

Paley, Ruth. “After Somerset: Mansfield, Slavery and the Law in England, 1772–1830.” In Landau, Law, Crime and English Society.

The Parliamentary Register; or History of the Proceeding and Debates of the House of Commons; Containing an Account of the Most Interesting Speeches and Motions; Accurate Copies of the Most Remarkable Letters and Papers; of the Most Material Evidence, Petitions, &. Laid before and Offered to the House, during the Third Session of the Fourteenth Parliament of Great Britain. London, 1777.

Parfitt, Tudor. Black Jews in Africa and the Americas. Cambridge: Harvard University Press, 2012.

Patterson, A. Temple. The Other Armada: The Franco-Spanish Attempt to Invade Britain in 1779. Manchester: Manchester University Press, 1960.

Patterson, Orlando. Slavery and Social Death: A Comparative Study. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982.

Patton, Philip. Strictures on Naval Discipline and the Conduct of a Ship of War, Intended to Produce a Uniformity of Opinion among Sea Officers. London: National Maritime Museum, ca. 1807.

Peckard, Peter. Am I Not a Man and a Brother? London, 1788.

Peel, Joshua. Devout Breathings of the Soul to God, in Hymns and Spiritual Songs, in Two Parts. Composed by Joshua Peel, Preacher of the Gospel; on a Variety of Serious and Interesting Subjects, Relative to his own Experience and Enlarged Desire for the Glory of God, and the Salvation of all Men, which he now Publishes, Hoping they Will be of real Use for the Benefit of the true Church of God of every Denomination. York: Printed for the Author by Wilson, Spence, & Mawman, 1793.

Phillips, Mark Salber. Society and Sentiment: Genres of Historical Writing in Britain, 1740–7820. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2000.

Phillips, Thomas. A Journal of a Voyage Made… along the Coast of Guiney to Whidaw. London, 1732.

Philmore, J. Tivo Dialogues on the Man-Trade. London, 1760.

Phipps, Constantine John. A Voyage towards the North Pole: Undertaken by His Majesty’s Command, 1773. London, 1774.

Pierson, William D. Black Legacy: America’s Hidden Heritage. Amherst: University of Massachusetts Press, 1993.

[Pitt, William]. The Speech of the Right Honourable William Pitt, on a Motion for the Abolition of the Slave Trade in the House of Commons, on Monday the Second of April, 1792. London, 1792.

Porter, Dale H. The Abolition of the Slave Trade in England, 1784–1807. Hamden, Conn.: Archon Books, 1970.

Porteus, Beilby. A Sermon Preached before the Incorporated Society for the Propagation of the Gospel in Foreign Parts; at the Anniversary Meeting in the Parish Church of St. Mary-le-Bow, on Friday, February 21, 1783. London, 1783.

Potkay, Adam. “Olaudah Equiano and the Art of Spiritual Autobiography.” Eighteenth– Century Studies 27 (1994).

Pratt, Samuel Jackson. Humanity, or the Rights of Nature, a Poem; in Two Books. By the Author of Sympathy. London, 1788.

Priestley, Joseph. A Sermon on the Subject of the Slave Trade; Delivered to a Society of Protestant Dissenters, at the New Meeting, in Birmingham: and Published at their Request. Birmingham, 1788.

Purver, Anthony. A New and Literal Translation of All the Books of the Old and New Testaments; with Notes Explanatory… London, 1764.

Quarles, Benjamin. The Negro in the American Revolution. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1961.

–. “The Revolutionary War as a Black Declaration of Independence.” In Berlin and Hoffman, Slavery and Freedom.

Quaque, Philip. The Life and Letters of Philip Quaque, the First African Anglican Missionary. Eds. Vincent Carretta and Ту M. Reese. Athens, Georgia: University of Georgia Press, 2014.

The Rabbits. London, 1792.

Ramdin, Ron. The Making of the Black Working Class in Britain. Brookfield, Vt.: Gower, 1987.

Ramsay, James. An Essay on the Treatment and Conversion of American Slaves in the British Sugar Colonies. London, 1784.

–. An Inquiry into the Effects of Puttinga Stop to the African Slave Trade, and of Granting Liberty to the Slaves in the British Sugar Colonies. By the Author of the Essay on the Treatment and Conversion of African Slaves in the British Sugar Colonies. London, 1784.

–. A Letter to James Tobin, Esq. Late Member of His Majesty’s Council in the Island of Nevis. London, 1787.

–. Objections to the Abolition of the Slave Trade, with Answers. To Which Are Prefixed, Strictures on a Late Publication, Intitled, “Considerations on the Emancipation of Negroes, and the Abolition of the Slave Trade, by a West India Planter.” London, 1788.

–. A Reply to the Personal Invectives and Objections Contained in Two Answers, Published by Certain Anonymous Persons, to An Essay on the Treatment and Conversion of African Slaves, in the British Colonies. London, 1785.

Raven, James. Judging New Wealth: Popular Publishing and Responses to Commerce in England, 1750–1800. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Rawley, James A. The Transatlantic Slave Trade: A History. New York: W.W. Norton, 1981.

Reader, John. Africa: A Biography of the Continent. New York: Knopf, 1998.

Rees, Alan M. “Pitt and the Achievement of Abolition.” Journal of Negro History 39 (1954).

Regulations and Instructions Relating to His Majesty’s Service at Sea. London, 1731, 5th ed., 1745; 8th ed., 1756, with Additional Regulations and Instructions.

Remarks on a Pamphlet, Written by the Reverend James Ramsay, M.A.: Under the Title of Thoughts on the Slavery of the Negroes, in the American Colonies. London, 1784.

Richardson, David. “The British Empire and the Atlantic Slave Trade, 1660–1807.” In Marshall, The Eighteenth Century.

Robertson, William. The History of America. 2nd ed. London, 1778.

Rodger, N. A. M. Introduction to William Spavens. The Narrative of William Spavens A Chatham Pensioner. London: Chatham Publishing, 1998.

–. The Wooden World: An Anatomy of the Georgian Navy. London: William Collins, 1986.

Rodgers, Nini. “Equiano in Belfast: A Study of the Antislavery Ethos in a Northern Town.” Slavery and Abolition 18 (1997).

Rogers, Nicholas. “Caribbean Borderland: Empire, Ethnicity, and the Exotic on the Mosquito Coast.” Eighteenth-Century Life 26 (2002).

–. “Impressment and the Law in Eighteenth-Century Britain.” In Landau, Law, Crime and English Society.

Rowlandson, Mary. The Soveraignty and Goodness of God, Together with the Faithfulness of His Promises Displayed; Being a Narrative of the Captivity and Restauration of Mrs. At Rowlandson. Cambridge, Mass., 1682.

Rozbicki, MichalJ. “To Save Them from Themselves: Proposals to Enslave the British Poor, 1698–1755.” Slavery and Abolition 22 (2001).

Sancho, Ignatius. Letters of the Late Ignatius Sancho, an African. London, 1782. Edited by Vincent Carretta. Peterborough, Ontario: Broadview, 2015.

Sandiford, Keith. Measuring the Moment: Strategies of Protest in Eighteenth-Century Afro-English Writing. London: Associated Universities Press, 1988.

Savours, Ann. The Search for the Northwest Passage. London: Chatham Publishing, 1999.

Segal, Ronald. Islam’s Black Slaves: The Other Black Diaspora. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2001.

Shakespeare, William. The Riverside Shakespeare. Edited by G. Blakemore Evans. Boston: Houghton Mifflin, 1997.

Sharp, Granville. Free English Territory in Africa. London, 1790.

–. The Just Limitation of Slavery. London, 1776.

–. Memorandum on a Late Proposal for a New Settlement to Be Made on the Coast of Africa; Recommending to the Author of that Proposal, several Alterations in his Plan, and more especially the Adoption of the ancient Mode of Government by Tithings (or Decenaries) and Hundreds, as being the most useful and effectual Mode of Government for all Nations and Countries. In An Account of the Constitutional English Polity of Congregational Courts. 2nd ed.

London, 1786.

–. A Representation of the Injustice and Dangerous Tendency of Tolerating Slavery; or of Admitting the Least Claim of Private Property in the Persons of Men, in England. London, 1769.

–. A Short Sketch of Temporary Regulations (Until Better Shall Be Proposed) for the Intended Settlement on the Grain Coast of Africa, near Sierra Leona. London, 1786.

Shyllon, Folarin O. Black Slaves in Britain. London: Institute of Race Relations/Oxford University Press, 1974.

–. James Ramsay: The Unknown Abolitionist. Edinburgh: Canongate, 1977.

–. “Olaudah Equiano: Nigerian Abolitionist and First National Leader of Africans in Britain.” Journal of African Studies 4 (1977).

Sloane, Sir Hans. Voyage to the Islands of Medera, Barbados, Nieves. S. Christopher’s and Jamaica…. London, 1707.

Sidbury, James. Becoming African in America: Race and Nation in the Early Black Atlantic. New York: Oxford University Press, 2007.

Smeathman, Henry. Plan of a Settlement to Be Made near Sierra Leona, on the Grain Coast of Africa. Intended more particularly for the Service and Happy Establishment of Blacks and People of Colour, to Be Shipped as Freemen under the Direction of the Committee for Relieving the Black Poor, and under the Protection of the British Government. By Henry Smeathman, Esq. Who Resided in that Country near Four Years. London, 1786.

–. Some Account of the Termites, which are Found in Africa and other hot Climates. London, 1781.

Smith, Adam. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations…. London, 1776.

Smith, John Samuel. A Letter from/J. S. Smith to the Revd. Mr. Hill on the State of the Negroe Slaves. To which Is Added an Introduction, and Remarks on free Negroes, &c. By the Editor. Edited by James Ramsay. London: James Phillips, 1786.

Smith, William. A New Voyage to Guinea. London, 1744; 2nd ed., 1745.

–. State of the Gaols in London, Westminster, and Borough of Southwark… London, 1776.

Snelgrave, William. A New Account of Some Parts of Guinea and the Slave Trade. London, 1734; 2nd ed., 1754.

[Society for Effecting the Abolition of the Slave Trade]. An Abstract of the Evidence Delivered Before a Select Committee of the House of Commons in the Years 1790 and 1791, on the Part of the Petitioners for the Abolition of the Slave Trade. London, 1791.

Soderlund, Jean R. Quakers and Slavery: A Divided Society. Princeton, N.J.: Princeton

University Press, 1985.

Southerne, Thomas. Oroonoko. London, 1695.

Southey, Robert. Life of Nelson. London, 1813.

Spavens, William. The Narrative of William SpavensA Chatham Pensioner. Louth: R. Sheardown, 1796; reprint, London: Chatham Publishing, 1998.

Stanfield, James Field. Observations on a Voyage to the Coast of Africa, in a Series of Letters to Thomas Clarkson, by James Field Stanfield, Formerly a Mariner in the African Trade. London, 1788.

Stanhope, Philip Dormer, Earl of Chesterfield. The Letters of Philip Dormer Stanhope, 4th Earl of Chesterfield. 6 vols. Edited by Bonamy Do-bree. London: Eyre & Spottiswoode, 1932.

Stedman, John Gabriel. Narrative of a Five Years Expedition against the Revolted Negroes of Surinam. London, 1796. Edited by Richard Price and Sally Price. Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1988.

Sugden, John. Nelson: A Dream of Glory. London: Jonathan Cape, 2004.

Sussman, Charlotte. “Women and the Politics of Sugar, 1792.” Representations 48 (1994).

Sypher, Wylie. “The African Prince in London.” Journal of the History of Ideas 2 (1941).

–. Guinea’s Captive Kings: British Antislavery Literature of the XVI–Ilth Century. Chapel Hill, N.C., 1942; reprint, New York: Octagon Books, 1969.

Thale, Mary. “London Debating Societies in the 1790s.” Historical Journal 32 (1989).

Thornton, John. Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400–1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; rev. ed., 1998.

Thorp, Daniel B. “Chattel with a Soul: The Autobiography of a Moravian Slave.” Pennsyluania Magazine of History & Biography 112 (1988).

Tobin, James. Cursory Remarks upon the Reverend Mr. Ramsay’s Essay on the Treatment and Conversion of African Slaves in the Sugar Colonies. By a Friend to the West-India Colonies, and their Inhabitants. London, 1785.

–. A Farewel Address to the Rev. Mr. James Ramsay: From James Tobin, Esq. To Which Is Added a Letter from the Society for Propagating the Gospel, to Mr. Anthony Benezet of Philadelphia: and also a Translation of the French King’s Declaration Relating to the Situation of Negroes, &c.-in his European Dominions. London, 1788.

–. A Short Rejoinder to the Reverend Mr. Ramsay’s Reply: With a Word or Two on Some Other Publications of the Same Tendency. London, 1787.

Toplady, Augustus Montague. Psalms and Hymns for Public and Private Worship. Collected (for the Most Part), and Published, by Augustus Toplady. London, 1776.

Tracy, Nicholas. Navies, Deterrence, and American Independence: Britain and Sea Power in the 1760s and 1770s. Vancouver: University of British Columbia Press, 1988.

Turley, David. The Culture of English Antislavery, 1780–1860. London: Routledge, 1991.

Turnbull, Gordon. An Apology for Negro Slavery: Or, the West-India Planters Vindicated from the Charge of Inhumanity. By the Author of Letters to a Young Planter. London, 1786. The Universal History. 65 vols. London, 1747-60.

Vaughan, Richard. The Arctic: A History. Gloucestershire: Alan Sutton, 1994.

Visram, Rozina. Asians in Britain: 400 Years of History. London: Pluto Press, 2002.

Wadstrom, Carl Bernhard. An Essay on Colonization particularly applied to the West Coast of Africa with some free Thoughts on Cultivation and Commerce. 2 vols. London, 1794.

–. Observations on the Slave Trade and a Description of Some Part of the Coast of Guinea during a Voyage Made in 1787, and 1788, in Company with Doctor A. Sparrman and Captain Arrehenius. London, 1789.

Walker, James W. St. G. The Black Loyalists: The Search for a Promised Land in Nova Scotia and Sierra Leone, 1783–1870. New York: Africana, 1976.

Walsh, Lorena S. “The Chesapeake Slave Trade: Regional Patterns, African Origins, and Some Implications.” William and Mary Quarterly 58 (2001).

Walvin, James. An African’s Life: The Life and Times of Olaudah Equiano, 1745–1797. London: Cassell, 1998.

–. Black and White: The Negro and English Society 1555–1945. London: Penguin, 1973.

–. Black Ivory: A History of British Slavery. London: Fontana Press, 1992.

–. Fruits of Empire: Exotic Produce and British Taste, 1660-71800. New York: New Yerxa, Donald A. ed., Recent Themes in the History of Africa and the Atlantic World: Historians in Conversation. Columbia, SC: University of South Carolina Press, 2008. York University Press, 1997.

–. “The Impact of Slavery on British Radical Politics, 1787–1838.” Annals oft the New York Academy of Sciences 292 (1977).

–. The Quakers: Money and Morals. London: John Murray, 1997.

Ward, J.1R. “The British West Indies, 1748–1815.” In Marshall, The Eighteenth Century.

Washington, George. The Writings of George Washington from the Original Manuscript Sources, 1745–1799. 39 vols. Edited by John C. Fitzpatrick and David Matteson. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1931-44.

Werkmeister, Lucyle. The London Daily Press 1772–1792. Lincoln: University of Nebraska Press, 1963.

Wesley, John. Thoughts upon Slavery. London, 1774.

Wheatley, Phillis. The Writings of Phillis Wheatley. Edited by Vincent Carretta. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Wheeler, Roxann. The Complexion of Race: Categories of Difference in Eighteenth– Century British Culture. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2000.

Wiecek, William M. “Somerset: Lord Mansfield and the Legitimacy of Slavery in the Anglo-American World.” University of Chicago Law Review 42 (1974).

Williams, Eric. Capitalism and Slavery. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1944.

Williams, Glyndwr. The British Search for the Northwest Passage in the Eighteenth Century. London: Longmans, 1962.

–. Voyages of Delusion: The Northwest Passage in the Age of Reason. London: Harper-Collins, 2002.

Wilson, Ellen Gibson. John Clarkson and the African Adventure. London: Macmillan, 1980.

–. The Loyal Blacks. New York: Putnam’s Sons, 1976.

–. Thomas Clarkson: A Biography. London: Macmillan, 1989.

Wilson, Thomas. An Essay towards an Instruction for the Indians; Explaining the Most Essential Doctrines of Christianity. Which May Be of Use to Such Christians, as Have not well Considered the Meaning of the Religion they Profess; or, Who Profess to Know GOD, but in Works Do Deny Him. In Several Short and Plain Dialogues… London, 1740.

Winchester, Elhanan. A Sermon against the Slave Trade. London, 1787.

Wise, Steven M. Though the Heavens May Fall: The Landmark Trial that Led to the End of Human Slavery. Cambridge, Mass.: Da Capo Press, 2005.

Wood, Betty. The Origins of American Slavery. New York: Hill and Wang, 1997.

Wood, Marcus. Blind Memory: Visual Representations of Slavery in England and America, 1780–1865. New York: Routledge, 2000.

Woods, Joseph. Thoughts on the Slavery of the Negroes. London, 1784.

Woodward, Josiah. The Seaman’s Monitor, or Advice to Sea-Faring Men. London, 1700.

Wooma, Ofodobendo (Andrew the Moor). “Lebenslauf.” In Daniel B. Thorp. “Chattel with a Soul: The Autobiography of a Moravian Slave.” Pennsyluania Magazine of History & Biography 112 (1988).

Wrigley, E. A. “A Simple Model of London’s Importance in Changing English Society and Economy, 1650–1750.” In People, Cities and Wealth: The Transformation of Traditional Society, by E. A. Wrigley. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Zachs, William. The First John Murray and the Late Eighteenth– Century Book Trade. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Zafar, Rafia. We Wear the Mask: African Americans Write American Literature, 1760–1870. New York: Columbia University Press, 1997.

Газеты и периодика

Aberdeen Journal. 1792.

Analytical Review. 1789.

Annual Register. 1772,1777.

Anti-Jacobin; or, Weekly Examiner. 1797.

Argus. 1789.

Aris’s Birmingham Gazette. 1790.

Arminian Magazine. 1778-91.

Belfast News-Letter. 1791.

Birmingham and Stafford Chronicle. 1790.

Boston Gazette. 1772.

Caledonian Mercury. 1792.

Cambridge Chronicle and Journal. 1796.

Daily Advertiser. 1789.

Derby Mercury. 1791.

Diary; or Woodfall’s Register. 1789.

Dublin Chronicle. 1791.

Edinburgh Evening Courant. 1792.

European Magazine. 1797.

Freeman’s Journal (Dublin). 1791.

Gazeteer and New Daily Advertiser. 1792.

General Advertiser. 1789.

General Evening Post. 1792.

General Magazine and Impartial Review. 1789.

Gentleman’s Magazine. 1750–1800.

Georgia Gazette. 1765.

Glasgow Advertiser and Evening Intelligencer. 1792.

Glasgow Courier. 1792.

Gloucester Journal. 1793.

Leeds Mercury. 1791.

London Advertiser. 1788.

London Chronicle. 1774-90.

Manchester Mercury, & Harrop’s General Advertiser. 1790.

Massachusetts Spy: or, the Worcester Gazette. 1797.

Methodist Magazine (London). 1791.

Monthly Review. 1789.

Morning Chronicle, and London Advertiser. 1772–1800.

Morning Herald. 1786-97.

Morning Post, and Daily Advertiser. 1776-90.

Morning Post and Fashionable World. 1794.

Morning Star. 1789.

Newcastle Chronicle, or, Weekly Advertiser, and Register of News, Commerce, and Entertainment. 1792.

Norfolk Chronicle. 1794.

Northern Star (Belfast). 1791.

Norwich Mercury. 1794.

Oracle. 1792.

Pennsylvania Packet. 1774.

Political Magazine and Parliamentary, Naval, Military and Literary Journal. 1788-91.

Providence Gazette and Country Journal. 1797.

Public Advertiser. 1772-97.

Rambler. 1750.

Scots Magazine. 1772.

Sheffield Register, Yorkshire, Derbyshire, & Nottinghamshire Universal Advertiser. 1790.

Shrewsbury Chronicle. 1792.

Star. 1792.

Times (London). 1788-98.

Universal Magazine. 1791.

Virginia Gazette. 1752-55.

York Chronicle. 1791.

Архивные источники

Additional Manuscripts, Francis Place Collection, British Library.

John Audley Papers, Cambridgeshire Record Office.

Banks Collection (Al: 10), California State Library, Sutro Branch.

Sir Joseph Banks Papers, 1786-92, Natural History Museum, London.

Papers of Sir Joseph Banks (Series 73.028, 72.139), State Library of New South Wales

Binyon, Spriggs, and Other Worcester Family Papers, Worcestershire Record Office.

Dickson, William. “Diary of a Visit to Scotland, Sth January-19th March 1792 on Behalf of the Committee for the Abolition of the Slave Trade,” Library of the Society of Friends House, London.

George Germain Papers, part of Brig. Gen. Jeffrey Amherst Papers, William Clements Library, Ann Arbor, Michigan.

Gibson MSS, Library of the Society of Friends House, London.

John Kemp’s Commonplace Book, 1786, Library of the Society of Friends House, London.

“Minute Book of the Committee of the Society for Effecting the Abolition of the Slave Trade,” British Library.

Minutes of Meeting for Sufferings, Library of the Society of Friends House, London.

Minutes of the Committee on the Slave Trade, Library of the Society of Friends House, London.

“MS Minutes Book of the Norwich Tusculan School, 27 Sept. 1793-2 May 1794,” Norfolk.

Public Record Office.

Plasterers’ Company Records, Guildhall Library.

Katherine Plymley Diary, Shropshire Record Office.

Public Record Office (PRO), Kew, England.

Admiralty (ADM).

Colonial Office (CO).

General Register Office (RG).

King’s Bench Prison (PRIS).

Prerogative Court of Canterbury (PROB).

Privy Council Office (PC).

Treasury (T).

Treasury Solicitor (TS).

James Ramsay Papers, MSS BRIT EMP. S.2, Rhodes House Library, Oxford University.

Granville Sharp Papers, Gloucestershire Record Office.

Spriggs MSS, Library of the Society of Friends House, London.

Thompson-Clarkson MSS, Library of the Society of Friends House, London.

Journals of James Thompson Sr., 1758–1883 [sic], Archives nationales du Quebec.

Virginia Colonial Records Project Database, Library of Virginia.

Josiah Wedgwood Papers, Keele University Library Special Collections.

Примечания

1

Эквиано, О. Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим. – М.: Common Place, 2022. – 528 с. – (Памятники литературы).

2

Carretta, V. Equiano, the African: Biography of a Self-made Man. Published by the University of Georgia Press, Athens, Georgia, 2022. – xxiv 436 p.

3

Equiano, Olaudah. The Interesting Narrative and Other Writings. Edited by Vincent Carretta. New York: Penguin Putnam, 1995; 2nd ed., 2003.

4

Первое издание книги «Эквиано, Африканец» увидело свет в 2005 году (примеч. пер.).

5

Penguins Classics Series – особый значок американского издательства Penguin Books, с которым выходят классические произведения на разных языках мира. Включение в серию означает признание статуса «классического» произведения литературы. «Удивительное повествование» выходило в Penguin Books дважды – в 2003 году, а затем в 2016 году – в числе 46 новых книг серии Little Black Classics, выпущенной в честь первой книги серии, увидевшей свет в 1946 году (примеч. пер.).

6

Выражение «человек, сделавший себя сам» вошло в широкий оборот после лекции американского писателя Фредерика Дугласа “Self-made men”, впервые читанной в 1859 году, и типичный пример такого человека сразу стали видеть в Б. Франклине. Первым же это выражение употребил, по-видимому, политик Генри Клей в речи «В защиту американской системы», произнесенной в сенате США 2 февраля 1832 года. Противопоставляя аристократов и производственные ассоциации в Кентукки, Клей характеризует участников последних как «предприимчивых людей, сделавших себя сами и добывших каждую частичку своего состояния терпением и прилежным трудом». См. The Life and Speeches of the Hon. Henry Clay, in two volumes, compiled and edited by Daniel Mallory. Fifth ed., New York, Van Amringe and Bixby, 1844. v. II, p. 31 (примеч. пер.).

7

Berlin, “From Creole to African”, 254. Я заменил термин Берлина «афроамериканское сообщество» на «англоязычное африканское», поскольку его характеристику «атлантических креолов» можно применить ко многим англофонам африканского происхождения, жившим в семнадцатом и восемнадцатом веках по обе стороны Атлантики. Берлин применяет термин «креол» к носителю смеси культур и языков, но в восемнадцатом веке так назывались родившиеся в Америке люди африканского или европейского происхождения.

8

The Interesting Narrative and Other Writings (примеч. пер.).

9

См. мои “Questioning the Identity”.

10

Walvin, An African’s Life, xiv.

11

Hochschild, Bury the Chains, 372.

12

Appiah, In Му Father’s House, 191. Я применил к Эквиано слова Аппиа о том, что значила жизнь его покойного отца: «Только нечто столь же особенное, как отдельная судьба – например, моего отца, – отразившаяся в сложном сплетении социальных и личных отношений тех, кто собрался у его гроба, могло бы представить все многообразие наших судеб в постколониальном мире».

13

Avant la lettre – букв, до письма (фр.). Выражение используется при анахроничном употреблении термина (примеч. пер.).

14

Республика Биафра – почти никем не признанное государство, существовавшее на юго-востоке Нигерии в 1967–1970 гг. Гражданская война в Нигерии, по разным подсчетам, унесла жизни от одного до трех миллионов человек (примеч. пер.).

15

Appiah, In Му Father’s House, 177

16

Бит (англ, bit – кусочек, фрагмент) – мелкая монета различного достоинства. Так до сих пор называют 1/8 американского доллара. Квортер (англ, quarter) – букв, четверть (примеч. пер.).

17

Термин «автобиография», означающий рассказ о собственной жизни, в восемнадцатом веке использовался редко. Такие произведения обычно называли мемуарами или историей, относя к более широкому понятию «биография», которое ныне применяют к рассказу о чьей-либо жизни. Я использую термины «автобиография» и «биография» в их современных значениях.

18

Тайный совет – группа советников британского монарха, в описываемое время заседавших в составе отдельных комитетов (примеч. пер.).

19

Характерные примеры вымышленных голосов чернокожих можно найти в: Kitson and Lee, eds., Slavery, Abolition and Emanicipation.

20

Clarkson, An Essay, 117-18.

21

Kugoano, Thoughts and Sentiments, 15.

22

В современном английском языке название народа и языка игбо пишется Igbo (читается обычно «ибо»). Эквиано использует устарелое написание ЕЬое, читающееся так же. В дальнейшем при цитировании Эквиано написание «ибо» относится к языку и народу игбо, а «Ибо» – к их стране (примеч. пер.).

23

Lambert ed., House of Commons Papers, 69:98–99. «Письма Густава Васы, бывшего комиссара для поселения в Африке, достопочтенному лорду Хоксбери» составляют 14-й раздел сборника свидетельств “Detached Pieces of Evidence Relating to the Trade to Africa generally”.

24

В 1787 году Кугоано опубликовал памфлет, в котором осуждал рабство и рабо-торговлю с христианской точки зрения, но не упоминал о личном опыте (Kugoano, Thoughts and Sentiments, примеч. пер.).

25

См. напр. Bosman, A New and Accurate Sescription; Barbot, A Description; Phillips, A Journal; Bluett, Some Memoirs; Snelgrave, A New Account; RKINS, a Voyage; Smith, A New Voyage; and Adanson, A Voyage.

26

Примеры включают: Churchill and Churchill, A Collection; Harris, A Complete Collection; Astley, A New Genereal Collection; and The Universal History.

27

Biledulgerid (от араб, страна фиников) – область к югу от Атласских гор между Тунисом, Алжиром, Ливией и Египтом; Barbaria – Восточная Африка (ср. берберы); Zaara – Сахара (от араб, «пустыня»); Нигрития – населенная чернокожими местность между Гвинеей и Сахарой (примеч. пер.).

28

Stanhope, The Letters, 2:503.

29

Adanson, A Voyage, 54.

30

Benezet, A Short Account; Benezet, A Caution and Warning; Benezet, Some Historical Account, впервые издано в Филадельфии в 1771 году, пересмотренное издание вышло в Лондоне в 1784 году. В 1788 году, через четыре года после смерти Бенезета, Общество борьбы за отмену работорговли выпустило в Лондоне расширенное издание книги Some Historical Account.

31

Edwards, “Introduction”, xviii.

32

Achebe, Morning Yet on Creation Day, 50, 79.

33

См. мое “Questioning the Identity”.

34

Ср. также начало III главы (прибытие из Африки в Вест-Индию): «Женщин, которые мыли меня и заботились обо мне [во время плавания], тоже распродали в разные места, и мы больше никогда не встречались» (примеч. пер.).

35

Рассуждая о возможных соответствиях и значении имени Эквиано, Эдвардс цитирует Г.И. Джонса и Чинуа Ачебе (“Introduction”, xx-xxi).

36

“Questioning the Identity”, xviii.

37

Примечание Эквиано к изданиям I–IX: «В Смирне мне приходилось видеть греков, танцующих в сходной манере».

38

«Слово, означающее год, ah-affoe, явно соответствует современному слову на игбо afo; и, хотя слова Ah-affoe-way-cah, которым он обозначил «исчислителей или годовых людей», в современном игбо не существует, оно, помимо affoe, содержит также слово ка, одно из значений которого – «фиксировать дату (праздника)» (Edwards, “Introduction”, xviii).

39

Аро – подгруппа игбо, сформировавшая в начале XVIII века политический союз вокруг Арочукву, священного города игбо (ныне на территории нигерийского штата Абиа). Благодаря статусу купцов-жрецов, аро могли свободно перемещаться по землям игбо и вскоре стали контролировать всю торговлю рабами и пальмовым маслом в дельте Нигера, что на долгий период сделало конфедерацию аро доминирующей силой в регионе, сокрушенной лишь в ходе аро-английской войны в 1902 году.

40

Chambers, “The Significance”.

41

Примечание Эквиано во всех изданиях: «См. сообщение об Африке Энтони Бенезета».

42

Peel, Devout Breathing.

43

Ramsey, An Inquiry, 16. Первый пример употребления термина «Срединный переход», согласно онлайн-версии Оксфордского словаря английского языка, встречается в Clarkson, An Essay.

44

Лучшее изложение истории торговли, сжатое и актуальное в научном отношении, в Klein, The Atlantic Slave Trade.

45

Роули замечает: «Оценивая смертность среди африканцев при вынужденном переселении с одного континента на другой, следует учитывать период до отплытия, а также между прибытием в Америку и продажей рабовладельцам» (The Transatlantic Slave Trade, 305). С ним соглашаются Кляйн и другие: «Плавание было лишь частью пути, начинавшегося захватом в рабство и заканчивавшегося периодом привыкания в Америке; и общая смертность многократно превышала число смертей [во время плавания]» (“Transoceanic Mortality”, 97).

46

Segal, Islam’s Black Slaves, 55–57.

47

Парламентский акт о запрещении работорговли был одобрен королем 25 марта 1807 года, однако реальное его исполнение началось только с 1808 года (примеч. пер.).

48

Elits, “The Volume and Structure”, par. 32.

49

Richardson, “The British Empire”, 462.

50

Craton, Sinews of Empire, 4.

51

«Когда обеднеет у тебя брат твой и продан будет тебе, то не налагай на него работы рабской… А чтобы раб твой и рабыня твоя были у тебя, то покупайте себе раба и рабыню у народов, которые вокруг вас…» (примеч. пер.).

52

Англ, slave (раб) фиксируется с конца XIII века и восходит к средневековому лат. sclavus – славянин и раб. Последнее значение появилось вследствие большого количества рабов-славян в средневековой Европе (примеч. пер.).

53

Также Магриб, область между Средиземным морем и Сахарой на северо-западе Африки, совр. Марокко, Алжир и Тунис (примеч. пер.).

54

С конца XVI века в среде польской шляхты сложилась идеология, возводившая ее происхождение к кочевым сарматам, завоевавшим некогда местных славян, из которых сложился класс простолюдинов. В то время сарматы считались кочевым германским народом, давшим начало европейскому рыцарству; на самом деле это был ираноязычный народ (примеч. пер.).

55

«Акт о высылке» (Transportation Act) был принят британским парламентом в 1717 году и устанавливал правила высылки осужденных преступников в британские колонии Северной Америки для принудительного труда. Акт предусматривал семилетний срок отработки за мелкие преступления и четырнадцатилетний – взамен смертной казни за серьезные преступления. Отбытие срока давало полное прощение, а побег наказывался смертной казнью (примеч. пер.).

56

Benjamin Banneker (1731–1806) – американский автор астрономических альмана-хов, сын свободной афроамериканки и бывшего раба (примеч. пер.).

57

См. Rozbicki, “То Save Them from Themselves”.

58

О Сессараку см. Sypher, “The African Prine ein London”, о Диалло см. Grant, The Fortunate Slave.

59

См. Wood, The Origins, 7.

60

Patterson, Slavery and Social Death.

61

Jones, “Olaudah Equiano”, 68.

62

Согласно апокрифу из первой биографии Вашингтона, изданной Мэйсоном Уимсом в 1800 году, как-то раз шестилетний Джордж играл новым топориком и из шалости повредил любимое вишневое дерево отца. На вопрос, кто это сделал, Джордж ответил, не убоявшись наказания: «Папа, я ведь не умею лгать… Это я надрубил его топориком». На что отец отвечал: «Джордж, я рад, что ты погубил это дерево, ведь ты отплатил мне тысячекратно. Подобная доблесть моего сына дороже тысячи деревьев» (примеч. пер.).

63

Jones, “Olaudah Equiano”.

64

Wesley, Thoughts upon Slavery, 16.

65

James Ramsey Papers, MSS BRIT EMP. S.2. Комментарий Рэмси не датирован, но содержание и контекст позволяют предположить, что он был оставлен в 1788 году.

66

Klein, The Atlantic Slave Trade, 155-56. По словам Эндрю Мавра, ему тоже пришлось сменить нескольких африканских хозяев, прежде чем его продали европейцам на побережье. [Эндрю Мавр (17297—1779), имя при рождении Офодобенду Нвома, невольничье имя Йорк. Ребенком был похищен из земли игбо и привезен в Нью-Йорк, где в конце концов обрел свободу, выучился грамоте и был крещен моравскими братьями, нарекшими его Эндрю в память о первом чернокожем, крещенном ими в Пенсильвании (примеч. пер.)).

67

См. Nwokeji, “African Conceptions”, 49.

68

Я в долгу перед Дэвидом Ричардсоном, поделившимся информацией из базы данных по статистике работорговли Института Дюбуа (PRO, СО 28/30 dd 61 – dd 76), позволившей определить Ogden как наиболее вероятный корабль, который мог доставить Эквиано из залива Биафра на Барбадос. К этому выводу я пришел, сопоставив данные Дюбуа с найденными в Minchington, King and Waite, eds, Virginia State Slave-Trade Statistics, 155, а также co сведениями Эквиано о его прибытии в Виргинию. Рейсу Ogden 1754 года в базе Дюбуа присвоен номер 90473. Данные Института Дюбуа за 1714 по 1779 годы охватывают 95 процентов всех рейсов из Британии.

Пояснение автора: Документы Офиса публичных записей (Public Record Office – PRO) в городе Кью идентифицируются кодом раздела и номером хранения. Код обозначается следующим образом: ADM – Адмиралтейство (Admiralty), СО – Колониальный департамент (Colonial Office), PC – офис Тайного совета (Privy Council Office), PRIS – тюрьма Королевской скамьи (King’s Bench Prison), PROB – Исключительный суд Кентербери (Prerogative Court of Canterbury), RG – Главный офис регистрации актов гражданского состояния (General Register Office), Т – казначейство (Treasury), TS – стряпчий казначейства (Treasury Solicitor).

69

Берендт подсчитал, что «африканские торговцы доставляли на прибрежные рынки Биафры втрое больше рабов после уборки ямса, чем в течение сезона его созревания» (’’Markets”, 185).

70

О страхе африканцев перед каннибализмом сообщается, например, в Barbot, A Description, 2:639 и в Long, The History of Jamaica, 2:397. См. Также Pierson, Black Legacy, 5-14

71

Edwards. The History, 2:69–71.

72

Упоминается в Behrendt, “Markets”, 200.

73

Klein et al., “Transoceanic Mortality”, 101.

74

Второй рейс Ogden значится в базе данных Дюбуа под тем же номером 90474.

75

Falconbridge, An Account, 34. «Сообщение о работорговле на побережье Африки» Фолконбриджа составлено по указанию Общества борьбы за отмену работорговли, напечатавшего и распространившего шесть тысяч копий.

76

Шлюп Nancy, спущенный на воду в Виргинии в 1773 году и, возможно, доставивший Эквиано в Виргинию с Барбадоса, не был невольничьим шлюпом Nancy, построенном в заливе Массачусетс в 1762 году, на котором Эквиано, принадлежавший тогда Роберту Кингу, служил в 1766 году под командованием Томаса Фуллера (Donnan, Documents, 4:620). Доступ к некоторым соответствующим записям в Национальном архиве (в Кью) был мне предоставлен через проект «База данных виргинского колониального архива» в «Библиотеке Виргинии».

77

К Чесапикскому заливу примыкали британские колонии Виргиния и Мэриленд (примеч. пер.).

78

Behrendt, “Markets”, 196.

79

Gomez, Exchanging, 115. Об аккультурации африканцев в Виргинии см. Kulikoff, Tobacco and Slaves; Chambers, "He is an African”.

80

PRO, ADM 1/2290.

81

PRO, ADM 3/62.

82

PRO, ADM 1/2290.

83

В начале XVIII века театр служил слабо контролируемой площадкой для высказывания самых разных мнений, в том числе революционных и антиправительственных. Лицензионный акт, действовавший под разными названиями с 1737 по 1968 годы, положил конец вольнице, учредив институт экспертов, сообщавших свое мнение лорду-камергеру, который принимал решение о разрешении или запрещении пьесы к постановке. Театральная цензура существовала и до принятия акта, но в основном занималась религиозными вопросами. Решение о постановке и тогда принималось лордом-камергером, а докладывал ему Мастер увеселений (Master of the Revels). Именно эту должность и занимал в 1737 году Роберт Уолпол, усилиями которого был принят Лицензионный акт, направленный в первую очередь против его политических противников из литературной среды, таких как Джонатан Свифт, Джон Поуп и Генри Филдинг (примеч. пер.).

84

Ачебе замечает, что «Эквиано, принимая славное имя Густава Васы, несомненно стремился привнести в свое дело магию и успех шведского патриота, который привел свой народ к свободе» (Morning Yet on Creation Day, 80).

85

Жабры акулы не имеют мышц, поэтому для прокачки через них воды акула должна почти непрерывно двигаться. Без хвостового плавника акула постепенно задохнется (примеч. пер.).

86

Главный священник прихода в англиканской церкви, то же что викарий. Исторически название должности зависело от того, кем назначен священник: ректор назначался и оплачивался светским лордом, а викарий – церковными властями. Церковный приход Ладжен включал только эту деревню (примеч. пер.).

87

Oliver, “William Borlase’s Contribution”, 309. Благодарю Джоанну Мэттингли, помощницу куратора Корнуоллского морского музея, привлекшую мое внимание к статье Оливера.

88

Сведения об условиях службы в Королевском флоте восемнадцатого века почерпнуты из College, Ships of the Royal Navy; Lavery, The Ship of the Line; Rodger, The Wooden World; Lavery, The Arming and Fitting; Gardiner, ed., The Line of Battle; Hep-per, Britsih Warship Losses.

89

Пост-капитан – капитан по званию, но не обязательно по должности (примеч. пер.).

90

Квартердек, или шканцы, – верхняя палуба в кормовой части корабля, куда нижние чины допускались лишь для выполнения необходимых работ (примеч. пер.).

91

В отличие от офицера на комиссии, получавшего звание по окончании военно-учебного учреждения и начинавшего службу с младших чинов, уорент-офицер получал его по «ордеру» (warrant) Морского комитета Королевского флота, для чего претендент держал экзамен перед старшим капитаном и несколькими специалистами своего профиля. Уорент-офицеры делились на две категории: штурман, врач, казначей, а также боцман, плотник и оружейник обедали в кают-компании и имели доступ на шканцы, прочие же (то есть их помощники, парусные мастера, бондари, канатчики, конопатчики, канониры, учителя, мичманы, секретари) столовались с остальной командой (примеч. пер.).

92

Landsman (букв, сухопутный человек как антоним к seaman – морской человек, моряк), в XVIII веке звание флотского рекрута, не знакомого с морским делом (примеч. пер.).

93

Англ. Banians, от санскр. banik – торговец. Баньяны, обычно представители высших индийских каст, служили европейцам в Бенгалии посредниками и переводчиками, без которых было бы невозможно общаться с местными купцами и вести какую-либо торговую деятельность. С начала XIX века постепенно были вытеснены агентствами Ост-Индской компании (примеч. пер.).

94

Также граут (grout), ср. норв. grot – каша из цельного или дробленого ячменя (примеч. пер.).

95

Spavens, The Narrative, 68–69.

96

Rawley, The Transatlantic Slave Trade, 292.

97

[Oglethorpe], The Sailors Advocate, 4. Рукописная пометка в экземпляре седьмого издания, хранящемся в Британской библиотеке, приписывает авторство дополнения к предисловию «Г.Ш.» (Грэнвилу Шарпу), а самого памфлета – «генералу Оглторпу». Филантроп Джеймс Эдвард Оглторп в 1735 году запретил рабство в основанной им колонии Джорджия.

98

PRO, ADM 1/932.

99

Rodger, The Wooden World, 344.

100

Cremer, Ramblin’s Jack, 43.

101

Крейсер – корабль, предназначенный для длительного одиночного плавания (примеч. пер.).

102

Le Havre-de-Grace (фр. гавань [деревни] Грас) – прежнее название Гавра, по наименованию деревенской часовни, посвященной милосердной Богородице (фр. Notre Dame de Grace), находившейся на месте будущего порта (примеч. пер.).

103

Фр. embuscade, англ, ambuscade – засада (примеч. пер.).

104

В этот период Фокс являлся лидером палаты общин, то есть членом кабинета министров, ответственным за связи с палатой. До середины XIX века эта должность оставалась неформальной (примеч. пер.).

105

О причинах, ходе и последствиях Семилетней войны см. Anderson, Crucible of War.

106

The Great Commoner, от House of Commons (палата общин), членом которой Питт оставался большую часть своей политической жизни (примеч. пер.).

107

Резиденция Лестер-Хаус в Вестминстере, построенная в 1630-х годах, служила местом жительства принцам Уэльским – будущему Георгу II, а затем его сыну и внуку (будущему Георгу III). С начала XVIII века превратилась в штаб-квартиру оппозиции, традиционно группировавшейся вокруг наследников престола и связывавшей с ними карьерные надежды (примеч. пер.).

108

До 1782 года, когда Южный департамент превратился в министерство внутренних дел (Хоум-офис), в правительстве имелось два госсекретаря: старший из них, секретарь Южного департамента, ведал делами южной Англии, Уэльса, Ирландии и североамериканских колоний, а также отношениями с католическими и мусульманскими государствами Европы; другой секретарь отвечал за северную Англию, Шотландию и отношения с протестантскими странами северной Европы (примеч. пер.).

109

Традиционные английские названия Electorate of Hanover и Electorate of Brunswick-Liineburg являются переводом нем. Kurhannover и Kurfurstentum Braunschweig-Liineburg (от Kiir – выбор, fiirst – князь). Курфюрст – князь-электор, то есть член коллегии выборщиков императора Священной Римской империи (примеч. пер.).

110

PRO, ADM 36/6367.

111

PRO, ADM 36/6365.

112

PRO, ADM 36/5743.

113

К этому времени чугунные пушки почти полностью вытеснили намного более дорогие бронзовые. У Эквиано использовано слово brass (совр. латунь), применявшееся в то время к различным медным сплавам. Здесь, по-видимому, речь идет о так называемой пушечной бронзе (gunmetal) с содержанием меди около 88 %, олова 8-10 % и цинка 2–4 % (примеч. пер.).

114

С 1620 по 1815 год английский флот подразделялся на эскадры: синюю, белую и красную (старшую), во главе каждой стоял адмирал в соответствующем звании, на корабле которого (то есть на флагмане) поднимался флаг его цвета. Общее число высших флотских офицеров составляло девять – по адмиралу, вице-адмиралу и контр-адмиралу каждого «цвета». Для занятия высшей флотской должности – адмирала красной эскадры – нужно было пройти всю цепочку званий: всех контр-адмиралов от синего до красного, затем так же вице-адмиралов и, наконец, адмиралов. В 1805 году было введено еще более высокое звание – адмирал флота, который теперь следовал за адмиралом красной эскадры (примеч. пер.).

115

PRO, ADM 36/62530.

116

Old Dreadnought – от old «старый» и dreadnought «храбрец, бесстрашный человек», из др. – англ, drede ich nawiht «ничего не боюсь». Военные корабли с таким названием известны с XVI века, и один из них положил начало особому классу броненосцев (примеч. пер.).

117

Адмирал Корниш направлялся в Ост-Индию во главе эскадры из четырех линейных кораблей и отделился от Боскауэна спустя несколько дней после выхода в море. В 1762 году он захватил Манилу после того, как в войну вступила владевшая Филиппинами Испания (примеч. пер.).

118

Donovan, Slaves in Cape Breton, замечает, что рассказ Эквиано о гибели и скальпировании вождя микмаков подтверждается в Gen. James Wolfe to Lord George Germain, Louisbourg, 1 July 1758, Germain Papers, а также в Journals of JamesThomson Sr., 1758–1883 [sic], reel M-2312, vol. 1.

119

Подъем якоря занимает много времени, поэтому при необходимости отплыть немедленно якорный канат стравливают в море, а место помечают буем, чтобы вытащить якорь позже (примеч. пер.).

120

– Ура! Возглас фиксируется в источниках с 1573-го и первоначально использовался для дружной физической работы, происходя, по-видимому, от англ, hoise «поднимай» (примеч. пер.).

121

А именно, Логас (Logas) вместо порт. Lagos (Лагуш) (примеч. пер.).

122

Тем самым уравновешивая давление ветра и лишая судно хода (примеч. пер.).

123

Spavens, The Narrative, 55.

124

PRO, ADM 32/5.

125

Spavens, The Narrative, 69. [Стюард заботился о том, чтобы продукты членам артели доставались поровну с учетом того, что их вахты и, следовательно, время приема пищи, могли не совпадать (примеч. пер.)].

126

PRO, ADM 32/5.

127

Из речи Мартина Лютера Кинга мл. «У меня есть мечта», произнесенной 28 августа 1963 года: «Я мечтаю, что придёт день, когда четверо моих детишек станут жить в стране, где о них будут судить не по цвету кожи, а по личным качествам» (примеч. пер.).

128

По-видимому, имеется в виду «Повествование достопочтенного Джона Байрона». Автор (дед поэта Джорджа Байрона) в 1740–1746 годах участвовал в полном приключений кругосветном плавании эскадры адмирала Ансона во время Войны из-за уха Дженкинса. См. Byron, John. The Narrative of the Honorable John Byron, London, 1768 (примеч. пер.).

129

Rodger, The Wooden World, 160.

130

Rodger, The Wooden World, 11.

131

Wrigley, “A Simple Model”.

132

Лондонские судебные инны – четыре адвокатские корпорации, здания которых располагались между Сити и Вестминстером. Ранее также использовались для проживания молодых юристов, откуда и название (inn – гостиница) (примеч. пер.).

133

Boswell, Life of Johnson, 859 (20 September 1777).

134

Последние два примера относятся еще ко времени пребывания в Африке «на берегу большой реки» (примеч. пер.).

135

Эквиано описывает квадрант с оптической частью, в котором при помощи системы зеркал изображение солнца совмещается с горизонтом, благодаря чему результат наблюдений не зависит от качки. Если в небе присутствуют облака, то при наблюдении через окуляр прибора они оказываются видимыми у горизонта, создавая иллюзию близкой суши (примеч. пер.).

136

В Edwards, «Introduction» отмечается, что мотив говорящей книги встречается и у других черных писателей. Эквиано, по-видимому, пересказывает похожее свидетельство собрата-афробританца о говорящей книге, содержащееся у Гронниосо: «Впервые застав [хозяина] за чтением, я был изумлен, как никогда в жизни, решив, будто книга с ним разговаривает (так мне показалось тогда), потому что он смотрел в нее и шевелил губами. Мне захотелось, чтобы книга поговорила и со мной. Как только хозяин закончил чтение, я последовал за ним, влекомый этим страстным желанием, туда, где он держал книги, и дождавшись, пока останусь один, открыл книгу и прижался к ней ухом в великой надежде, что она мне что-нибудь скажет; но меня постигло разочарование и печаль, когда я обнаружил, что книга остается безмолвной, и я тотчас решил, что всё и вся меня презирают, потому что я черный». (A Narrative, 16–17). Примеры этого мотива встречаются в Marrant, A Narrative, 27; Cugoano, Thoughts and Sentiments, 80 (эпизод приведен у Кугоано без ссылки на источник – Robertson, The History of America, 2:175); Jea, The Life, 33. Литературное и идеологическое значение мотива говорящей книги наиболее полно раскрыто в Gates, “Introduction”.

137

Deptford Strond – приход в графстве Кент, где с момента основания в 1514 году находится корпорация, ведающая вопросами навигации в Англии, Уэльсе, у Нормандских островов и в Гибралтаре. Через Детфорд проходила западная граница Кента, пока в 1965 году он не вошел в новообразованное графство Большой Лондон (примеч. пер.).

138

Lavery, ed., Shipboard Life, 43.

139

PRO, ADM 32/5.

140

Boswell, Life of Johnson, 686 (18 March 1776).

141

PRO, ADM 36/6755, 6756.

142

Boswell, Life of Johnson, 248 (1759).

143

Patton, Strictures, цитировано в Lavery, ed., Shipboard Life, 622.

144

Wiecek, “Somerset”, 94.

145

Об этом деле известно из записок юриста и государственного деятеля Джона Ра-шворта (Rushworth, John. Historical Collections, II. London, 1680, p. 468). Касаясь недопустимости наказаний за высказывание личного мнения, он замечает: «Наказание плетьми доставляет физические муки и бесчестит даже раба. В 11-й год правления Елизаветы II [1569] некий Картрайт подверг бичеванию привезенного из России раба, за что был призван в суд, постановивший, что воздух Англии слишком чист для того, чтобы им дышали рабы». Выделенные слова часто цитировалась аболиционистами как доказательство незаконности рабства на территории Британии. Более раннее упоминание этого дела, послужившее, вероятно, источником для Рашворта, встречается у генерального солиситора Англии и Уэльса Джона Кука в Cook, John. Vindication of the Professors and Profession of the Law. London, 1646. Схолия на стр. 76 отсылает к делу Картрайта в 11-й год правления Елизаветы II: «Всему свету ведомо и за диво почитается, что английский процентщик волен иметь столько рабов, сколько пожелает, хотя никакой господин не волен заключить под стражу собственного слугу; и потому было постановлено, что раб, привезенный английским купцом из России, стал свободным, как только ступил на английскую землю и вдохнул наш чистый воздух». Имеется в виду, что, согласно закону, свободы мог быть лишен неисправный должник, но не слуга по воле господина (примеч. пер.).

146

См. дело Шенли против Харви (Shanley v Harvey): Шенли привез в Англию чернокожего раба Харви еще ребенком и отдал племяннице. На смертном одре она подарила Харви 800 фунтов стерлингов. Шенли, назначенный душеприказчиком, оспорил правомерность дарения, но судья Хенли отказал в иске, причем мнение о том, что раб становится свободным, ступив на английскую землю, в дальнейшем рассматривалось не как решающее (ratio decidendi), а как попутно сказанное (obiter dictum), по каковой причине дело не стало прецедентным (примеч. пер.).

147

Collier, An Essay, 74.

148

Blackstone, Commentaries, vol. 1, chap. 1. По настоянию лорда Мэнсфилда, его наставника и патрона, Блэкстоун пересмотрел этот пассаж во втором и последующих изданиях. Во втором (1766) и третьем (1768) изданиях указывается: «Как только раб или негр высаживается в Англии, он попадает под защиту ее законов и таким образом становится свободным; при этом право хозяина на его службу, вероятно, сохраняется». В четвертом (1770) и более поздних изданиях «вероятно сохраняется» заменено на «может сохраняться» (possibly вместо probably).

149

Humbly Pettison (вместо humble petition). Петиция написана с большим количеством грамматических ошибок, не отраженных в дальнейшем переводе (примеч. пер.).

150

PRO, ADM 1/927.

151

Fielding, Extract, 143-45.

152

Patton, Strictures, 10–14, цит. по Lavery, ed., Shipboard Life, 622-25.

153

Англ, swear означает клясться, божиться и ругаться, сквернословить (примеч. пер.).

154

От англ, quake – дрожать, трястись. По другой версии, название связано с трепетом перед именем Божьим, к которому призывал Джордж Фокс, что и побудило одного из судей назвать последователей Фокса «трепетунами» (quakers). Фокс на это заметил судье, что ему и самому придется вострепетать перед Господом в день Страшного суда (примеч. пер.).

155

Meeting for Sufferings – исполнительный комитет Лондонского годового собрания, на который с 1668 года съезжались представители всех квакерских общин Британии. Комитет готовил вопросы, подлежащие рассмотрению на Годовом собрании (примеч. пер.).

156

Turley, The Cultuer, 9.

157

Soderlund, Quakers and Slavery; Nash and Soderlund, Freedom by Degrees.

158

Уильям Бёрк (1728/1730-1798) предположительно приходился Эдмунду Бёрку (1729–1797) дальним родственником, однако их принято было называть кузенами (примеч. пер.).

159

Примечание Эквиано к изданиям I–IX: «Мистер Дабери и многие другие на Монтсеррате».

160

Estwick, Considerations, 79п, только во втором и последующих изданиях. Эствик, в частности, писал о свободном черном поэте с Ямайки Фрэнсисе Уильямсе. См. у меня в “Who was Francis Williams?”.

161

Clarkson, An Essay, 135.

162

Tumbler – с 1660-х годов название стакана с выпуклым или заостренным дном, который нельзя поставить, пока не выпьешь (от англ, tumble – вертеться, плясать). Однако в XVIII веке так называли уже стаканы из свинцовистого стекла (хрусталя) с массивным плоским дном, обычно конической и часто слегка вогнутой формы, гладкие или с гравированным или формованным орнаментом или надписями. Поскольку цена стеклянной емкости зависела главным образом от веса, тамблеры, ввиду их массивности, в среднем ценились дороже бокалов на ножках. Кроме того, их удобно было греть на огне, что требовались для приготовления некоторых напитков. Например, тодди (род пунша) делался так: нагревали тамблер, засыпали кусковой сахар, заливали кипящей водой, а после растворения добавляли виски. Тамблеры изготавливались объемом от восьмушки пинты до галлона, но чаще всего от полупинты до пинты (0.3–0.6 л). См. Jones, Olive R. & Smith, E. Ann. Glass of the British Military ca. 1755–1820. Studies in Published under the authority of the Minister of the Environment, Ottawa, 1985. pp. 34–38 (примеч. пер.).

163

В 1661 году Ассамблея Барбадоса приняла два акта: № 21 от 21 сентября «О пра-вильном управлении слугами и регулировании правовых отношений между хозяевами и слугами» и № 57 от 27 сентября «О лучшем содержании негров и управлении ими». Первый регулировал отношения между хозяевами и белыми работниками, которые зачастую трудились наравне с африканскими рабами, но пользовались некоторыми правами, главное из которых – обретение свободы по истечении контракта. Ранее их права определялись только законом 1547 года «О бродяжничестве», предусматривавшим право хозяина пожизненно порабощать слуг за побег и применять к ним физические наказания. Новый закон существенно облегчал положение белых работников. В отличие от него, второй закон разделял стороны не на хозяев и слуг, а на рабов и христиан. Перевод Барбадосского кодекса приводится в приложении к: Эквиано. О. «Удивительное повествование» (примеч. пер.).

164

Согласно этому закону, принятому Парламентом в 1765 году, все сделки в колониях следовало оформлять на особой гербовой бумаге, на ней же надлежало печатать газеты, книги и даже игральные карты. Бумага производилась в Англии и продавалась только за английские деньги, банкноты колоний к оплате не принимались – метрополии требовались средства для финансирования армии, оставшейся в Америке после Войны с французами и индейцами. Но колонисты не боялись французского вторжения и не желали оплачивать содержание ненужной им армии. В результате многочисленных протестов и в опасении разрастания возмущения колоний палата общин 21 февраля 1766 года приняла решение об отмене Акта, а 18 марта решение одобрил король. Известие об этом пришло в колонии в мае 1766 года. Однако эта дата не соответствует хронологии повествования Эквиано. В IX издании описанные события происходят в конце 1765 года, а в более ранних датировалось даже 1764 годом (примеч. пер.).

165

Такой корабль использовался в каботажных рейсах между островами или вокруг них, и его капитану не требовались навыки ориентирования по солнцу и звездам, не владея которыми невозможно было добраться до материка или Англии (примеч. пер.).

166

Панчен – бочка объемом в 1/3 тана, хогсхед – 1/4 тана, тирс – 1/6 тана. В разное время объем британского тана мог составлять от 950 до 1165 л. (примеч. пер.).

167

Женщина, сведущая в ведовстве, ср. 2-я Цар. 14:2: «И послал Иоав в Фекою, и взял оттуда умную женщину и сказал ей: притворись плачущею и надень печальную оде-

168

В примечании Эквиано ссылается на Деян. 12:9. Петр был приговорен Иродом к смерти и ввергнут до казни в темницу, откуда его неожиданно спас ангел: «Петр вышел за ангелом из темницы, не понимая, что всё, что делает ангел, происходит наяву Ему казалось, что он видит видение». Кроме того, он сравнивает свое «вознесение» из рабства к свободе, заслуженное верностью и доверием Богу, с тем, как был взят живым на небо Илия за то, что сохранил верность, невзирая на соблазны Ваала и преследования Ахава (примеч. пер.).

169

126-й псалом (в православной традиции 125-й) выражает радость по случаю освобождения из неволи пленных Сиона, однако именно этих слов в нем нет, источник цитаты неясен (примеч. пер.).

170

Сорок фунтов стерлингов, уплаченные некогда за Эквиано, соответствовали семидесяти фунтам, имевшим в то время хождение на Монтсеррате, т. е. курс составлял 571 к 1000.

171

Фр. «Черный кодекс» – ордонанс Людовик XIV от 1785 года, регламентировавший условия рабовладения во французских колониях (примеч. пер.).

172

По-видимому, Эквиано стремится выглядеть непредвзято, для чего приводит примеры с географических и расовых окраин человечества, обитателей которых обычно не относили ни к черной, ни к белой расам. Под термином «самаид» он, вероятно, объединяет саамов, также известных как лапландцы, и ненцев, также называвшихся самоедами. См. Vaughan, The Arctic, 13–16. О «самаидах» у Эквиано см. в Goldsmith: «Первая отдельная человеческая раса обнаруживается в полярных районах. Лапландцы, эскимосы, татары-самоеды, обитатели Новой Земли, борандайцы [от названия острова Варандей между Печорской губой и Баренцевым морем – примеч. пер.], гренландцы и аборигены Камчатки могут рассматриваться как единая человеческая раса, представители которой походят друг на друга телосложением, цветом кожи, обычаями и невежеством… Эти народы сходны не только уродливостью, малорослостью, цветом волос и глаз, но все они имеют весьма схожие наклонности и привычки, все в равной мере грубы, суеверны и глупы» (An History, 2:214). Об образе готтентотов см. Merians, Envisioning the Worst. См. Также Maxwell: «Готтентоты… это раса, отличная от негров и белых европейцев; ибо волосы их густы, коротки и курчавы; нос имеют плоский, губы толстые; но кожа обычно так же бела, как наша… Мистер Максвелл считает их самой ленивой и невежественной частью человечества» (“An Account”, 60, 61). Возможно, Эквиано следовало бы прислушаться к совету Бенезета в Some Historical Account (издание 1788 года): «Но ничто так ясно не показывает, до чего опасно судить об отдаленных народах по сообщениям путешественников, основанным лишь на мимолетных впечатлениях, как пример готтентотских народов… населяющих самый юг Африки: у разных авторов, по всей вероятности, переписывавших друг у друга, эти народы изображены скопищем существ такой свирепости и дикости, что лишь внешне напоминают людей. Но их рассказы сильно противоречат друг другу и особенно – обстоятельному отчету Питера Колбена (1675–1726) о нравах и обычаях этих людей. Колбен был ученым, отправленным прусским двором исключительно для производства астрономических наблюдений в тех землях и нимало не заинтересованный в порабощении негров, а потому и не имевший таких предубеждений, как большинство прочих рассказчиков, изображавших африканцев в ложном свете» (85).

173

Примеч. пер.: Уильям Шекспир. Макбет. Акт 1, сцена 5. Перевод М. Лозинского: Приникните к моим сосцам и пейте, Как желчь, их молоко, вы, слуги смерти…

174

«Князем бесовским» дьявол назван в Мф. 9:34 и 12:24 (примеч. пер.).

175

Milton, Paradise Lost, 1:26, в Complete Poems.

[Примеч. nep. \ соответствующие строки в переводе Н. Холодковского:

О, просвети все, что во мне темно;

Что низко, то возвысь, чтоб я, достигнув

Вершины долгой повести моей,

Мог подтвердить всю Промысла премудрость,

Пути Его раскрыть перед людьми.]

176

Эквиано предвосхищает ироничное различение, сделанное Уильямом Блейком в «Браке Небес и Преисподней» между гнетущим рационализмом институционализированной религии – так называемым христианством – и освобождающей чувственной жизненностью, «стороной дьявола». Это разделение объясняет иронию, с какой Эквиано обычно именует вест-индских рабовладельцев «христианами».

177

Примечание Эквиано к 8-му и 9-му изданиям: «См. "Наблюдения в путешествии в Гвинею”, в письмах Джеймса Филда Стэнфилда преподобному Т. Кларксону, 1788, стр. 21, 22: "Подданные короля Бенина устраивают в городе Гато, где я находился, регулярные ярмарки, куда привозится множество товара; они изобилуют предметами роскоши, не известными европейцам”».

178

Джон Мильтон. Потерянный рай. Перевод Николая Холодковского (2:332-40). Эквиано изменил первую строчку: “[for when] no piece is given // To us enslaved” вместо «for what peace will be given // To us enslaved” (у Холодковского «.. какой же мир // Предложен был бы нам, порабощенным») (примеч. пер.).

179

Ставшие английской поговоркой слова Фальстафа из «Генриха IV» Уильяма Шекспира (часть I, акт V, сцена IV, перевод Е. Бируковой) (примеч. пер.).

180

Falconer, An Universal Dictionary. [Траверсная доска предназначалась для использования неграмотными матросами, не умевшими записывать курс и скорость. Каждые полчаса, отмеряемые по песочным часам, рулевой вставлял в отверстие круглой части доски колышек, обозначавший румб – преимущественное направление движения судна в этот промежуток времени. В отверстия прямоугольной части доски вставлялись колышки, обозначавшие скорость, которую считывали с лага. Таким образом, к концу четырехчасовой вахты на доске оказывалось 8 колышков, показывавших траекторию судна, и 8 колышков, отмечавших скорость в течение каждого получаса. Для счисления места штурман переносил данные в навигационный журнал, колышки вынимались, и доска была готова к следующей вахте. Будучи грамотным, Эквиано мог бы перенести курс и скорость с доски в журнал и, возможно, даже рассчитать по ним путь за время вахты, но он не умел определять исходное местоположение судна по светилам, без чего данные о курсе и пути были бесполезны (примеч. пер.)).

181

Голландец по происхождению, родившийся в Западном полушарии. Интересно, что Эквиано не относит его к белым.

182

Собственно, рубят не саму мачту, а удерживающие ее ванты, после чего она падает за борт. Затем ее можно поставить обратно, поскольку крепление мачты выполнено таким образом, чтобы при падении повреждение рангоута было минимальным (примеч. пер.).

183

Достигнув якорного буя, матросы пустили по течению к кораблю маленький буек с привязанным к нему линем (тонким тросом). Там его связали с прочным тросом, который матросы вытянули за линь к себе и закрепили на якорном канате (примеч. пер.).

184

Потеряв почти все паруса и наскочив на мель, с которой, к счастью, удалось благополучно сняться (примеч. пер.).

185

То есть нанявшись матросом (примеч. пер.).

186

Монтсеррат лежит в 35 милях от Сент-Кристофера, горизонт на таком удалении виден с высоты около 300 м. Наивысшая точка острова Монтсеррат – 1050 м, поэтому в хорошую погоду его можно разглядеть с берега Сент-Кристофера (примеч.

пер.).

187

Davis, The Rise of the English Shipping Industry, 133-34.

188

Бартер – расчет относительной стоимости товаров при натуральном обмене. Аллигация – расчет количества частей разных веществ для получения определенного количества смеси, раствора или сплава нужного состава, а также обратная задача (примеч. пер.).

189

Phipps, A Voyage, 218.

190

Annual Register (1772), 98.

191

Davis, The Rise of the English Shipping Industry, 138.

192

С эпохи крестоносцев, когда многие из европейских захватчиков происходили из земель, ныне относящихся к Франции, турки использовали слова «франки» и «христиане» как синонимы.

193

По словам Эквиано, они с товарищами «ободрали его как липку» (примеч. пер.).

194

Walvin, Fruits of Empire, 124.

195

1000 акров – чуть больше 400 гектаров (примеч. пер.).

196

Barnard and Morgan, "The Dynamics”.

197

Vaughan, The Arctic, 145.

198

По-русски архипелаг называется Шпицберген, а его крупнейший остров – Западный Шпицберген (примеч. пер.).

199

Engel, Memoires [фр. «Обсуждение географических наблюдений в полуночных областях Азии и Америки» (примеч. пер.)].

200

Williams, The British Search, 163-65. Экспедиция Фиппса кратко упомянута в Vaughan, The Arctic; Savours, The Search; и в Williams, Voyage of Delusion.

201

Phipps, A voyage, 10,

202

Бездельником (idler) могли именовать на флоте и неквалифицированного моряка: «Известно ли читателю, кто такой корабельный бездельник? Ничто сильнее не расходится с правдой, чем это прозвище. Он кто угодно, но не бездельник – на самом деле, это самый занятой человек на борту, он бездельник лишь по прозванию, о назначении же его следует судить от противного. Бездельником, к примеру, зовется мальчишка при рулевом матросе: его обязанность – всего-навсего обслуживать десяток мичманов, выполнять все их команды, удовлетворять все их капризы, готовить еду, мыть посуду, содержать в порядке рулевое управление и выполнять двадцать противоречащих друг другу распоряжений одновременно. «Притащи вон то из баркаса», – кричит один; «Снеси это в кубрик», – велит другой; «Живо сообщи на палубу то-то и то-то», – орет третий; «Стой здесь и жди меня», – рычит четвертый; и так целыми днями. И лишь потому, что в добавление ко всем этим несовместимым поручениям ему не приходится выстаивать ночную вахту, он именуется бездельником. Имей корабельный бездельник столько глаз, как у Аргуса, и столько рук, как у Бриарея, он бы всем им нашел применение» (Leggett, William. Naval Stories. G. & C. Carvill & Co. New-York, 1835, 2nd ed., p. 165–166 – примеч. пер.).

203

Им мог быть Уильям Уоллис, врач с Carcass (см. Savours, Ann. A very interesting point in geography: The 1773 Phipps Expedition towards the North Pole. Arctic Vol. 37. No. 4 (December 1984) P. 402–428).

204

Впервые дневник опубликован в Markham, ed., Northward Ho! 81-228. Флойд не упоминает Васу/Эквиано или каких-либо чернокожих членов команды.

205

Баронский титул Фиппс унаследовал в 1775 году, а лордом Адмиралтейства стал в 1777. В IX издании «Удивительного повествования», вышедшем в 1794 году, спустя два года после смерти Фиппса, вместо «впоследствии» (since) стоит «покойный» (late), однако расположено это слово необычно – между именем и титулом: “John Constantine Phipps, late Lord Malgrave”. Можно предположить, что либо Эквиано желал избежать двусмысленности (экспедицией руководил покойный), либо это опечатка и вместо late следует читать later, то есть то же, что since – впоследствии (или будущий) лорд Малгрейв. В. Карретта использует слово later, (примеч пер.).

206

Anonimous, The Journal, xxvi.

207

Также «телячий клей»; широко использовался моряками в XVIII и XIX веках. Мясной суп обезжиривали (жир прогоркает при длительном хранении) и уваривали до состояния желе, после чего разливали в формы и окончательно высушивали. Готовый концентрат заворачивали в бумагу и хранили в ящиках. Этот способ годился только в зимнее время при низкой влажности, так как концентрат охотно набирал влагу из воздуха и портился (примеч. пер.).

208

Anonimous, The Journal, xxvi-xxviii.

209

Banks, The Letters, 42.

210

Phipps, A Voyage, 20: Инструкции датированы 25 маем, Фиппс получил их 26 мая.

211

Там же, 20 (27 мая) [Латвидж также приказал выгрузить соответствующее количество припасов, а кроме того, снять несколько пушек (примеч. пер.)].

212

Там же, 10.

213

Nelson, “Lord Nelson Memoir”, 1:4

214

Помог ему дядя по матери, Морис Саклинг, капитан Королевского флота, на корабле которого Нельсон уже успел послужить мичманом. Став в 1775 году контролером комитета Адмиралтейства, Саклинг продолжал заботиться о карьере племянника (примеч. пер.).

215

PRO, ADM 36/7567.

216

Мичман Флойд, однако, упоминает, что в разгар подготовки к плаванию стало известно о снаряжении флота из 15 линейных кораблей под командованием сэра Чарльза Сондерса для действий в Средиземном море против французов и испанцев, а 23 апреля было объявлено о премии согласившимся добровольно поступить на эти корабли. Кроме того, уже набранным офицерам надлежало быть готовыми приступить к прессингу (принудительной вербовке матросов). Впрочем, эта военная экспедиция была отложена, см. Markham, ed., Northward Но! 89–90 (примеч. пер.).

217

Anonymous, The Journal, 29.

218

Floyd, “Journal”, 175, в Markham, ed., Northward Но! 81-228.

219

PRO, ADM 36/675.

220

Приводимые Эквиано сведения согласуются с отчетом Фиппса, содержащим эскиз и объяснение устройства доктора Ирвинга. В «Судовом журнале, начатом 19 апреля 1773 года и оконченном 13 октября 1773 года», который вел Джон Крейн, штурман Racehorse, отмечено, что в воскресенье 20 июня из «дистиллятора доктора Ирвинга получено двадцать четыре галлона пресной воды».

221

Anonymous, The Journal, 54.

222

Phipps, The Voyage, 230.

223

Там же, 31 (29 июня).

224

У Эквиано ошибочно указана Гренландия, лежащая много западнее. [Впрочем, как отмечено выше, в то время Шпицберген нередко именовался Новой Гренландией (примеч. пер.)].

225

Phipps, The Voyage, 35 (4 июля).

226

Десятая доля морской мили, 185.2 м (примеч. пер.).

227

Phipps, The Voyage, 35–36.

228

Anonymous, The Journal, 41; Phipps, A Voyage, 41 (10 июля).

229

Эквиано цитирует Phipps, A Voyage, 42 (11 июля).

230

«Анекдот, рассказанный адмиралом Латвиджем» содержится в Nelson, “Lord Nelson’s Memoir”, 1:12.

231

«Однажды несколько человек… все-таки разбили»: ср. Phipps, A Voyage, 57–58 (29 июля). Harrison в Life первым сумел разглядеть в командующем спасательной операцией Нельсона. Его версия событий, в которой не упоминается Эквиано, получила широкое распространение после того, как ее воспроизвел Southey в популярной Life of Nelson. Sugden же в скрупулезном исследовании Nelson убедительно доказывает, что версия Харрисона неправдоподобна (72).

232

«Солнце сияло… необыкновенной сцене»: ср. Phipps, A Voyage, 31 (29 июня).

233

Floyd, “Journal”, 199.

234

Nelson, “Lord Nelson’s Memoir”, 4.

235

Хотя Фиппс мало что сообщает об отношении команды к их тяжелому положению и спасению, рассказ Journal, 85–86 согласуется с более поздним повествованием Эквиано.

236

Рисунок «Racehorse и Carcass, 7 августа 1773» из официального отчета об экспедиции Константина Джона Фиппса «Путешествие к Северному полюсу, предпринятое по приказу Его королевского величества, 1773» изображает попытку протащить баркасы к свободной воде. Фиппс намеревался эвакуировать команду в гавань Смеренбург на Шпицбергене, где еще могли оставаться голландские китобои. Акварель выполнена членом экипажа Филиппом д’Овернем, гравирована Джоном Кливли мл. и существует в нескольких вариантах.

237

Phipps, A Voyage, 74.

238

Anonymous, The Journal, 92.

239

Phipps, A Voyage, 74–75. [Ветер дул в направлении берега, но уход против прижимного ветра был сопряжен с сильной качкой, которая затруднила бы откачивание воды (примеч. пер.)].

240

Кильблок (chucks): «Разновидность клина для удержания бочек и других тяжелых предметов и предотвращения их смещения при движении судна» (Falconer, “Ап Universal Dictionary”).

241

Об этом происшествии, едва не приведшим к катастрофическим последствиям, не упоминают ни капитанский судовой журнал Фиппса “Journal of the Proceedings of His Majesty’s Sloop Rasehorse The Hon.ble Captn. Constantine John Phipps Commencing April the 19th 1773 Ending October the 13th 1773”, ни “A Journal of the Proceedings of His Majesty’s Ship Racehorse The Hon.ble Captn. Constantine John Phipps between the 19th of April and 13th of October 1773” (PRO, ADM 52/1416), ни штурманский журнал Джона Крейна “Logg” (PRO, ADM 52/1416), обнимающий тот же период с 19 апреля по 13 октября 1773 года.

242

Крепкая водка (aqua fortis) – концентрированная азотная кислота (примеч. пер.).

243

Regulations and Instructions.

244

Anonymuos, The Journal, 101, 102.

245

Phipps, A Voyage, 76.

246

Официальное название движения квакеров – «Религиозное общество Друзей». Исходя из того, что «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Матф. 18:20), они полагают, что для совместной молитвы не нужно особого здания, поэтому слово «церковь» используют только применительно к религиозной общине, а молитвенный дом называют «Домом встречи Друзей». Квакеры считают, что мужчины и женщины равны перед Богом, а потому женщина имеет такое же право проповедовать, как и мужчина. В состоянии религиозного экстаза квакеры-проповедники нередко впадали в глоссолалию (примеч. пер.).

247

Baswell, Life of Johnson, 327 (31 июля 1763 года).

248

Поскольку на турок было принято смотреть как на жестоких безбожников, сатирики часто прибегали к сравнению с ними лицемерных или притворных христиан

249

Эквиано не мог слышать Джорджа Уайтфилда в Филадельфии ни в 1766, ни в 1767 году, как он утверждает в своей книге. Между 7 июля 1765 года и 16 сентября 1768 года Уайтфилд не покидал Англии. Должно быть, Эквиано слушал проповедь Уайтфилда в воскресенье, 10 февраля 1765 года, в Саванне, Джорджия. Еженедельная Georgia Gazette (от 14 и 21 февраля) сообщает, что Уайтфилд находился в городе 9-го числа и что шлюп Prudence, на котором Эквиано служит под началом Томаса Фармера, стоял в порту с 7 по 16 февраля.

250

Jacobus Hermanszoon, где zoon – сын, т. е. Hermanszoon было отчеством (примеч. пер.).

251

Молельный дом Мурфилде до сих пор находится на углу Табернакл-стрит и Леонард-стрит, а на Тоттенхэм-Корт-Роуд располагался молельный дом Уайтфилда (Whitefield’s Tabernacle, не сохранился). Неподалеку от него провел последние годы жизни Эквиано, там же он и был похоронен (примеч. пер.).

252

Намек на Мэри Тофт (ок. 1701–1763) из городка Годлиман, утверждавшую в 1726 году, будто рожала кроликов; позже созналась в обмане. Врачи, изучавшие вы делившиеся при родах ткани, либо были введены в заблуждение, либо участвовали в обмане. В том же году Уильям Хоггарт изобразил этот сюжет на картине «Куникулярии, или совещание годлиманских мудрецов», от лат. cunicularia – «роющий подкопы», т. е. кролик (примеч. пер.).

253

В 1620 году католический священник заявил об изгнании нечистой силы, вселившейся в Уильяма Перри, также известного как «мальчишка из Билстона», и заставлявшей его извергать гвозди, тряпки, нитки, солому и булавки. Через год обман был раскрыт, его подстроил священник-иезуит, дабы продемонстрировать силу истинной веры (см. Notestein, Wallage. A History of Witchcraft in England: from 1558 to 1718. Washington: The American Historical Association, 1911). Для протестантов этот случай стал хрестоматийным примером мошенничества католиков (примеч. пер.).

254

Работы Хэммона, Лиля, Марранта, Джорджа и Кинга представлены в Carretta, ed., Unchained Voices.

255

Ср. в Sharp, «А Represenation»: «Для английского народа было бы лучше, если б американские доминионы никогда не существовали или даже вовсе потонули в океане, нежели чтобы на королевство Великобританию падала ужасная вина за попустительство столь отвратительным злодеяниям».

256

Wesley, Thoughts upon Slavery, 16–17, 18, 39, 31, 36, 45, 40–41, 42–43.

257

Fortunate fall (от лат. felix culpa) – несчастье, ведущее к счастливым последствиям, которые иначе не наступили бы. Так, например, распятие Христа привело к искуплению человечества. Святой Августин говорит (О граде божьем, 22:1): «Ибо Господь судил, что лучше извлекать добро из зла, нежели вовсе не допускать зла» (примеч. пер.).

258

Smith, State of Gaols, 26.

259

То есть принятого у евреев формального следования закону недостаточно для праведности. Рим. 3:20: «Потому что делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть; ибо законом познаётся грех».

260

«Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие».

261

Каменистая отмель приблизительно в миле от входа в Кадисскую бухту. Англ, porpus – устаревший вариант слова porpoise (морская свинья, подотряд зубатых китов), из лат. porcus – «свинья». Современное испанское название – Bajo de las Puercas (свиная отмель) (примеч. пер.).

262

Из религиозного гимна «Небесное путешествие». A collection of psalms and gymns. Extracted, revised, and published, by Henry Peckwell D.D, 2nd edition. London, 1785, pp. 95–96 (примеч. пер.).

263

От исп. manca – увечная, однорукая; незаконченная. Работы будут продолжаться до 1782 года, но собор так и останется недостроенным (примеч. пер.).

264

Псалом 106 в православной традиции: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах…» (примеч. пер.).

265

“Appendix to the Chronicle”, Annual Register (1777), 258. [Примеч. nep.: увлажнение шерсти предотвращает скручивание волокон под воздействием образующегося при чесании статического электричества. По-видимому, Ирвинг и Блэр собирались предложить дешевый заменитель традиционно применявшегося для этой цели оливкового масла.]

266

Роберт Ходжсон занимал этот пост с 1767 года. Его отец, тоже Роберт Ходжсон, с 1740 года руководил мобилизацией британских поселенцев и индейцев москито для военных действий против испанцев во время Войны из-за уха Дженкинса, а затем, с 1749 по 1759 годы, был первым британским управляющим Москитового берега (примеч. пер.).

267

Лучшее в восемнадцатом веке краткое описание индейцев «мускито» дал Rogers, “Caribbean Borderland”. Также интересен Dawson, “William Pitt’s Settlement”.

268

О концепции окраинных земель см. Bailyn, The Peopling, 112-13.

269

Bryan Edwards, письмо от 10 ноября 1773 года в The Parliamentary Register, 6:333. Значительную часть сведений о Москитовом береге 1770-х годов я почерпнул из обращения Александра Блэра в Палату общин, поданного от их с доктором Ирвингом имени, и из приложенных к нему подтверждающих документов, касающихся возвращения отобранного испанцами судна Morning Star (The Parliamentary Register, 6:333-37).

270

Jefferys, The West India Atlas, 11.

271

Bryan Edwards, цитировано в The Parliamentary Register, 6:334.

272

Helms, “Of Kings and Contexts”.

273

В изданиях I–IV вместо «и крещены» было «и могли быть крещены» [Примеч. пер.: since they were here, to be baptized заменено на since they were here, and were baptized]. Исправление, хотя и грамматически нескладное, лучше соответствует смыслу следующей части предложения: крещение индейцев без преподания им христианской теологии и морали действительно было пародией на религию.

274

В уныние Джорджа привела следующая аналогия Эквиано: «… поскольку порой его мучила зубная боль, которую испытывали и многие другие на корабле, я спросил, легче ли ему оттого, что и у других болят зубы. “Нет”, – отвечал он. Тогда я сказал, что если он попадет в ад вместе с ними, их страдания ничуть не облегчат его мук» (примеч. пер.).

275

Purver, A New and Literal Translation, 1:47.

276

У Эквиано – Dupeupy. Точное место высадки не установлено (примеч. пер.).

277

The Parliamentary Register, 6:303-37. [Примеч. пер.: Испанцы захватили Morning Star, подойдя под голландским флагом, когда судно находилось на рейде у британского поселения Блэк-Ривер. Испанский флаг был поднят в последний момент, так что Morning Star не успел укрыться в гавани. В своем обращении в британский парламент Блэр заявлял о прямом ущербе в размере 2659 фунтов, 12 шиллингов и 10 пенсов, а также о крахе предприятия, см. Appendix to the Chronicle, Annual Register, or a View of a History, Politics, and Literature, for the year 1777. 5th edition. London, 1805,257].

278

Жир, получаемый из мышечной ткани и половых желез гигантских морских черепах. Использовался в косметике (примеч. пер.).

279

Возможно, Эквиано имеет в виду юкку нитчатую Yucca filamentosa. Ее плоды съедобны (кроме семян), а семена, корни и листья можно использовать для одурманивания рыбы. После высыпания в воду рыба всплывает и ее можно собирать руками (примеч. пер.).

280

Rascal (примеч. пер.).

281

Drykbot от англ, drink about – выпивать (примеч. пер.).

282

Тремя початками жареной кукурузы (примеч. пер.).

283

У него сильно болел живот от стягивавших ночью веревок (примеч. пер.).

284

Написание puriogua встречается только у Эквиано. Обычное написание – pirogue, piragua, piraga (пирога). Название восходит к кариб, piraua – любая небольшая лодка, но преимущественно каноэ-долбленка, приводимая в движение однолопастным веслом (примеч. пер.).

285

Другой целью поездки Ирвинга была попытка вызволить их Morning Star. После захвата судна испанцами в апреле 1776 года его партнер Блэр обращался за содействием к губернатору Ямайки, но тот по неясной причине полагал, будто судно захватили североамериканские приватиры, и не пожелал вмешиваться. Только в сентябре, когда Ирвинг повстречал на Ямайке матроса с Morning Star, сбежавшего от испанцев в Картахене, ему удалось убедить губернатора, что судно захватили именно они. В Картахену отправили фрегат, и под давлением доказательств губернатор Картахены признал факт захвата судна, однако заявил об отсутствии у него полномочий вернуть его (Appendix to the Chronicle, Annual Register, or a View of a History, Politics, and Literature, for the year 1777. 5th edition. London, 1805, p. 256, примеч. пер.).

286

PRO, ADM 36/9078. Йорк перешел на Squirrel сразу после арктической экспедиции.

287

Ирвинг прожил еще 17 лет. Извещение в газете The Scots Magazine за июнь 1794 года в разделе «Смерти» гласило: «В Эдинбурге, доктор Чарльз Ирвинг, недавно с Ямайки», Carretta, ed., Unchained Voices (примеч. пер.).

288

Чтобы отличать Густава Васу из газеты The Morning Post, and Daily Advertiser от Густава Васы/Олауды Эквиано из «Удивительного повествования», я привожу имя первого в кавычках. Письма в Morning Post воспроизведены в моей “Possible Gustavus Vassa/Olaudah Equiano Atributions”.

289

Об Американской революции и ее влиянии на Британию см. Conway, The War; и Conway, The British Isles.

290

Письма Санчо в Morning Post приведены в моей работе “Three West Indian Writers”. См. также Sancho, Letters.

291

Sancho, Letters, 191.

292

Carretta, “Three West Indian writers”, 77.

293

Благодарю Линду Коулмэн, Джоан Рэднер и Стивена Ратледжа за консультации по использованию Эквиано ирландского языка и по классическим источникам.

294

Выражение из Исх. 2:22: «Она родила сына, и Моисей нарёк ему имя: Гирсам, потому что, говорил он, я стал пришельцем в чужой земле» (примеч. пер.).

295

О том, что одной из целей Эквиано при создании «Удивительного повествования» было заявить о своем статусе джентльмена, см. у меня в “Defining a Gentleman”.

296

Morse to Lord Townsend, 12 августа 1782 года., PRO, СО 267/20; цит. в Gray, A History, 244.

297

Lambert ed., House of Commons Sessional Papers, “Detached Pieces of Evidence relating to the Trade to Africa generally”, no. 3, in 69:78–79.

298

Lambert ed., House of Commons Sessional Papers, “Detached Pieces of Evidence relating to the Trade to Africa generally”, no. 3, in 63:69.

299

Cm. Patterson, The other Armada; Tracy, Navies, 118-55; Baugh, “Why Did Britain Lose Command”; Herbert, “Coxheath Camp”.

300

Sanco to Roger Rush, в Sancho, Letters, 176.

301

Sancho to Mrs. Cocksedge, 25 августа 1779 года, в Sancho, Letters, 169. Об отражении страха перед вторжением в литературе той эпохи, особенно в драматической, см. Jones, “Sheridan”.

302

В выпуске Public Advertizer за 5 августа 1786 года сообщается, что Harmony прибыл в Грейвзенд 3 августа.

303

Я много почерпнул из обстоятельного и взвешенного изложения истории черных бедняков и поселения в Сьерра-Леоне, содержащегося в Braidwood, Black Poor.

304

Hoare, Memoirs of Granville Sharp, 263.

305

Kulikoff, “Uprooted Peoples”, 144.

306

Георг III одобрил проект договора 20 января 1783 года, после чего он вступил в законную силу Окончательный мирный договор был заключен 3 сентября 1783 года (примеч. пер.).

307

Fielding, Extracts, 143-45. Джон был сводным братом новеллиста Генри (1707–1754) и Сары (1710–1768) Филдинг. Сара сотрудничала с Джейн Коллиер при написании сатирического романа «Крик: новая драматическая сказка» (1754). Джон, полностью или почти слепой, был главным мировым судьей в Мидлсексе и получил широкую известность благодаря учреждению лондонской полиции, а также стремлению к неукоснительному исполнению законов. Толпа спалила его дом во время бунта лорда Гордона в 1780 году. Тогда же сгорел дом Мэнсфилда, погибла его библиотека и множество документов [включая, вероятно, и текст решения по делу Сомерсета, о котором ниже (примеч. пер.)].

308

Дело слушалось в суде 7 февраля, а решение огласили 22 июня 1772 года (примеч. пер.).

309

Estwick, Comsiderations, 41.

310

О значении решения Мэнсфилда и обсуждение его интерпретаций со дня вынесения см. Wiecek, "Somerset”; Cotter, “The Somerset Case”. Вицек утверждает, что дело Сомерсета отменило рабство в Англии если не де факто, то де юре; доводы Коттера о том, что оно был отменено и де юре, и де факто, оспариваются в Paley, “After Somerset”. Обзор североамериканских газет с сообщениями о постановлении Мэнсфилда см. Bradley, Slavery, 66–80.

311

Цит. по Wiecek, “Somerset”, 86. [Примеч. пер.: в решении Мэнсфилда положительное, то есть положенное человеком, писанное право противопоставляется естественному, предустановленному Богом. Завершается оно следующими словами: «Поэтому, какие бы неудобства ни проистекали из такого решения, я не могу утверждать, что [удержание этого человека] разрешается или одобряется законом Англии, а посему этот чернокожий должен быть освобожден»].

312

[Long], Candid Reflections, 56. Используя термин «Великобритания», Лонг ошибочно объединяет юридические системы Англии и Шотландии.

313

О влиянии решения Мэнсфилда см., помимо Вицека и Коттера, Drescher, Capitalism and Antislavery, 25–49.

314

Местное и временное обязательство верности (local and temporary allegiance) принимал на себя чужестранец на время пребывания на территории королевства в обмен на защиту со стороны короны наравне с его подданными (примеч. пер.).

315

Edmund Burke, Letter to the Sheriffs of Bristol, в: Burke, The Writings and Speeches, 3:297.

316

Hutchinson, The Diary and Letters, 2:276-77.

317

Вайнерианское профессорство общего права Оксфордского университета учреждено в 1755 году по завещанию и на средства Чарльза Вайнера. До этого в университете преподавалось только каноническое и римское право (примеч. пер.).

318

Sancho to John Ireland, в Sanco, Letters, 164,

319

Hoare, Memoirs of Granville Sharp, 333.

320

Cugoano, Thoughts and Sentiments, 115-16. Цитаты из Кугоано далее приводятся в кавычках.

321

Granville Sharp to Jemima Sharp, 27 февраля 1811 года, Granville Sharp Papers.

322

Introduction, sec. 4 (“Of the Countries Subject to the laws of England”), 1:107.

323

The Speech of Edmund Burke Esq; on Moving his Resolutions for Conciliation with the Colonies, March 22, 1775, в Burke, The Writings and Speeches, 3:123.

324

Johnson, Taxation No Tyranny, 454.

325

Day, Fragment, 24, 34. Хотя письмо датировано 1776 годом, Дэй опубликовал его только после Американской революции. Поэма Дэя «Умирающий негр», написанная в соавторстве с Томасом Бикнеллом, появилась в 1773 году. Роман Дэя «История Сэндфорда и Мертона, предназначенная для детского чтения» публиковалась тремя частями (в 1783, 1786 и 1789 годах).

326

Работник, добровольно подписавший контракт на службу. Нередко сервентами становились осужденные преступники или похищенные в Англии люди, а условия их существования могли не слишком отличаться от рабских с тем, однако, исключением, что за работу они получали плату, хотя чаще – погашение судебного взыскания или прощение долга (например, за перевоз из Англии), а контракт заключался на определенный срок (обычно 4–7 лет), по истечении которого первоначально разорванный пополам документ соединялся, что и означало его окончание. Отсюда название – indentured servant, от англ, indent – надсекать (примеч. пер.).

327

George Washington to Richard Henry Lee, 26 декабря 1775 года, в Washington, The writings, 4; 187.

328

Quarles, “The Revolutionary War”. См. также Quarles, The Negro; Frey, Water from the Rock.

329

«Вторым освобождением» называют движение против сегрегации в США (примеч. пер.).

330

Белинда Саттон (1713-?) – рабыня, брошенная семейством Ройалл, бежавшим в Новую Шотландию после начала Американской революции. В 1783 году от ее имени в Генеральный совет Массачусетса была подана петиция, в которой, «припадая к ногам достопочтенных мужей, соединившихся ради искоренения невольничества, вознаграждения добродетели и справедливого воздаяния за добросовестное усердие, молит она, дабы назначено ей было такое содержание из имущества полковника Ройалла, кое уберегло бы ее саму и ее еще более немощную дочь от крайней степени нищеты, даровав утешение в остаток быстротечной и угасающей жизни, за что она вечно будет молить Господа». Ее ежегодная пенсия в размере 15 фунтов и 12 шиллингов стала одной из первых в истории компенсаций за пребывание в рабстве (примеч. пер.).

331

Бенджамин Баннекер (1731–1806) – сын чернокожего вольноотпущенника и белой служанки, составитель астрономических альманахов. Письмо Джефферсону с призывом продолжать деятельность по искоренению рабства, было написано в 1791 году (примеч. пер.).

332

Crispus Attucks – чернокожий докер, жертва «Бостонской бойни» 5 марта 1770 году, уличной стычки горожан с английскими солдатами, одного из инцидентов, положивших начало Американской революции (примеч. пер.).

333

От англ, washtub – лохань для стирки (примеч. пер.).

334

Петиция Белинды, письмо Баннекера и рассказ Джорджа опубликованы в Carretta, ed., Unchained Voices, 142-44.

335

Тщательно изучив оценки того времени и современные оценки численности черного населения Англии в восемнадцатом веке, Мейерс называет «значение по крайней мере 5000 весьма вероятным» (Reconstructing the Black Past, 31).

336

С 1430 года правом голоса на парламентских выборах в Англии обладали только свободные собственники земли, приносившей не менее 40 шиллингов в год. Со временем к этому стали приравнивать и другие виды дохода, а также владение различного рода имуществом или исполнение определенных государственных и церковных должностей (примеч. пер.).

337

Drescher, Capitalism and Antislavery, 25^49. [Закон запрещал применять к рабам

338

обычные в колониях наказания (публичную порку, кандалы и нанесение увечий), однако не обязывал хозяев платить им жалованье, как обычным слугам (примеч. пер.)]. Lorimer, “Black Slaves”.

339

[Long], Candid Reflections, 48.

340

О работах Хэммона, Гронниосо и Марранта см. Carretta, ed., Unchained Voices, 20–25, 32–58, 110-33.

341

Lascar, от порт, laskarim – наемные солдаты на Шри-Ланке, от араб, askar – армия, ср. русск. аскер (примеч. пер.).

342

Veritas – лат. правдивость, прямота, истина (примеч. пер.).

343

Район в восточной части Лондона (примеч. пер.).

344

См. Visram, Asians in Britain, 14–33.

345

Комиссия по претензиям американских лоялистов (American Loyalist Claims Commission) была учреждена из представителей Британии и США в 1783 году и с перерывами работала до 1811 года, выплатив жителям бывших колоний, материально пострадавшим вследствие верности Британской короне, около 1.42 миллиона фунтов стерлингов из общей суммы претензий в 5 миллионов. Выплаты осуществлялись из бюджетов обоих государств (примеч. пер.).

346

Senex-лат. старец (примеч. пер.).

347

О черных лоялистах, отправившихся в Канаду, см. Wilson, The Loyal Blacks; Walker, The Black Loyalists. Возражение о том, что черными двигал не лоялизм, а желание обрести свободу, см. в Cahill, “The Black Loyalits Myth”. Уилсон отвечает на это в той же работе (88-105). [Бёрчтаун – крупнейшее поселение черных лоялистов, основанное в 1783 году перешедшими на сторону Британии рабами и названное в честь бригадного генерала Сэмюэла Бёрча, обеспечившего их эвакуацию из Нью-Йорка; располагалось рядом с более крупным поселением белых лоялистов Шелберн (в честь британского премьер-министра). Около 1000 жителей Бёрчтауна выехали в Африку в ходе второго проекта переселения черных бедняков в Сьерра-Леоне в 1794 году (примеч. пер.)].

348

Смитмен также докладывал о своих изысканиях в Королевском обществе 15 февраля 1781 года, и в том же году они были напечатаны в Philosophical Transactions of the Royal Society of London.

349

Смитмен был женат на дочерях этих королей одновременно, что разрешалось местными обычаями. Джеймс Кливленд был сыном Уильяма Кливленда, работавшего на Королевскую африканскую компанию, чей невольничий корабль разбился у необитаемых Банановых островов близ Сьерра-Леоне, где он и высадился с выжившими невольниками, основав поселение и став их королем. Король Том – глава племени из народа темне (примеч. пер.).

350

Хотя меморандум Шарпа датирован 1 августа 1783 года, не исключено, что он был опубликован только несколькими годами позднее как трактат № 3 во втором издании его An Account of the Constitutional English Policy of Congregational Courts (London, 1786).

351

Person of color – в восемнадцатом веке это название применялось к людям смешанного расового происхождения. Впоследствии так стали называть любых не белых (примеч. пер.).

352

Smeathman, Plan, 16–17.

353

Хотя Джеймс Карри (1756–1805) был врачом и членом Лондонского медицинского общества, в этом проекте он выполнял организаторские функции (примеч. пер.).

354

В восемнадцатом веке кривую улочку Уайтхарт-корт, соединяющую улицы Ломбард и Грейсчёрч, часто называли «Уайт-Харт-Ярд на Грейсчёрч-стрит» (с написанием Heart или Hart).

355

Впервые опубликовано Бенезетом в Филадельфии в 1766 году под названием «Предупреждение и предостережение» и переиздано под измененным названием в Лондоне в 1767 году. Издатель-квакер Джеймс Филлипс публиковал этот антирабовладельческий трактат в 1784 и 1785 годах. См. Minutes of Meeting for Sufferings за 25 февраля 1785 года и Minutes of the Committee on the Slave Trade за 14 и 20 марта 1784 года.

356

Согласно копии письма в записной книжке Джона Кемпа за 1786 год (MS Box ХЗ/2), оно было «поднесено Густавом Васой и семью прочими 21 октября 1785 года».

357

С 1757 до 1759 года Рэмси служил врачом на военном корабле, перехватившем однажды невольничье судно, которое произвело на него неизгладимое впечатление. Позднее он повредил бедро, был списан с флота и принял священнический сан. Сент-Кристофер ему пришлось оставить в 1777 году после 15 лет службы священником из-за конфликта с местными плантаторами. Затем он еще раз возвращался на флот-с 1779 по 1781 годы (примеч. пер.).

358

Поскольку ректор назначался и оплачивался светским лордом, а викарий – церковными властями, Миддлтон мог сделать его викарием сам, а должность ректора – выхлопотать благодаря своему влиянию (примеч. пер.).

359

См. Shy Поп, James Ramsey.

360

Cugoano, Thoughts and Sentiments, 106.

361

Копии составленных Эквиано списков пассажиров транспортных судов Atlantic, Belisarius и Vernon находятся в PRO, Т 1/643 (№ 487). Среди поселенцев были не только черные, но и пары смешанного происхождения. Всего в его списке 459 человек: 344 черных (290 мужчин, 43 женщины, 11 детей) и 115 белых (31 мужчина, 75 женщин, 9 детей). Списочная численность то росла, то падала, поскольку сбегавших, исключенных из списков на переселение и умерших до начала плавания часто заменяли другими.

362

PRO, Т 1/643/681 и 29/58, 279, ссылка из Braidwood, Black Poor, 150.

363

PRO, Т 1/643.

364

Hoare, Memoirs of Granville Sharp, 313.

365

Braidwood, Black Poor, 149-58 содержит тщательный анализ и интерпретацию свидетельств.

366

Там же, 157.

367

См. напр. комментарии в Norton, “The Fate”; Shyllon, Black Slaves.

368

Иак. 3:11.

369

Ср. Cugoano, Thoughts and Sentiments, 104-6.

370

PRO, Т 1/645/968, Navy Commisioners to Steele, 26 апреля 1787 года, “Account of Expenses incurred in sending the Black Poor to Sierra Leona”; PRO, T29/60, 29 июля 1789 года; PRO 1/638, “An Alphabetical List of the Black People who have received the Bounty from Government”.

371

Наследник короля Тома, см. примеч. 48 на стр. 316 (примеч. пер.).

372

См. напр. Asiegbu, Slavery, 4; Norton, “The Fate”, 409; Walvin, Black and White, 148; Shyllon, Black Slaves, x; Davis, The Problem of Slavery in the Age of Revolution, 495; Fryer, Staying Power, 195; Ramdin, The Making, 17; Latimer, “Black Resistance”.

373

См. напр. Barker, The African Link; Drescher, Capitalism and Antislavery, 60–61; Braidwood, Black Poor, 63-107.

374

PRO, T/646/1295.

375

James Ramsey Papers, MSS BRIT EMP. S.2. Комментарий Рэмси не датирован, но внутренние свидетельства и контекст позволяют предположить, что он был сделан в 1788 году

376

PRO, Т 1/645/968, Navy Commissioners to Steele.

377

Deep South (также Дальний юг, Хлопковые штаты) – юго-восточные штаты США, в XVIII–XIX веках с преимущественно рабовладельческой экономикой (примеч. пер.).

378

Hoare, Memoirs of Granville Sharp, 236.

379

Rawley, The Transatlantic Slave Trade, 298-99.

380

В 420 галлонов (1911 л) могли быть включены 2.5 бочки несвежей воды (sour water) (см. Письмо Грэнвилла Шарпа в Адмиралтейство по поводу Зонга от 27 июля 1783 года), а также вода, собранная во время ливней (примеч. пер.).

381

Philmore – любящий черных (от греч. phil «любовь» и англ, moor «мавр»), Allcraft ~ разумник (англ, craft «сноровка»). Филмору в конце концов удается переубедить Олкрафта, чем, по-видимому, и объясняется говорящая фамилия последнего (примеч. пер.).

382

Philmore, Two dialogues on the Man-Trade, 17.

383

Годовое собрание общества Друзей – съезд местных квакеров. Лондонское годовое собрание фактически является съездом квакеров Британии. По итогам собрания составляется послание (epistle), адресованное Друзьям по всему миру (примеч. пер.).

384

Benezet to Joseph Phipps and John Fothergill, 28 мая 1763 года, Spriggs MSS 156/56, и Benezet to Fothergill, 28 апреля 1773 года, Gibson MSS 1:27. Оба письма Бенезета также цитируются в Jennings, Business, 22. Это самый подробный и достоверный рассказ о роли, которую в аболиционистском движении сыграли четверо квакеров-предпринимателей – Джордж Харрисон, Сэмюэл Хор, Джеймс Филлипс и Джозеф Вудс. История Общества Друзей хорошо изложена в недавнем Walvin, The Quakers.

385

Colley, Britons, 352.

386

Публикации обеих сторон рассмотрены в Hogg, The African Slave Trade, item nos. 1758-80.

387

Wesley, Thoughts upon Slavery, 43.

388

Sharp, A Representation, 51.

389

Как указывается в предисловии к «Выдержкам», годовое собрание опасается, что протоколы и рекомендации, принимавшиеся по этому вопросу квартальными и месячными собраниями Друзей, не были надлежащим образом зафиксированы и оформлены, для чего и предпринимает их издание в одном тематически систематизированном томе для легкого использования всеми членами общества (примеч. пер.).

390

Энтони Бенезет и секретарь собрания Джон Эйди (примеч. пер.).

391

[Dullwin and Lloyd], The Case, 37 (27 августа 1784).

392

Цит. в Jennings, Business, 23.

393

Adam Hochschield, в частной переписке, 4 сентября 2004 года.

394

В частности, аболиционисты призывали к бойкоту вест-индского сахара как излишества, без которого вполне можно обойтись (примеч. пер.).

395

Woods, Thoughts, 9-10.

396

Participes criminis – лат. соучастники преступления (примеч. пер.).

397

Woods, Thoughts, 23-24

398

Thompson-Clarkson MSS 2:9 (6 июля 1784).

399

Clarkson, History, 1:125-26.

400

Smith, A Letter, 45.

401

Ramsay, An Essay, 4, 18–19.

402

Там же, 63, 64, 66.

403

Ramsay, An Essay, 63, 198.

404

Там же, 231.

405

См. мою работу “Who was Francis Williams?”.

406

Ramsay, An Essay, 204.

407

Clarkson, An Essay, 204.

408

Публикация эссе привела к полемике между Рэмси, все работы которого о рабстве печатались Джеймсом Филлипсом, и Тобином, отказавшимся от анонимности после первого издания «Кратких комментариев»: Ramsay, A Reply; Tobin, A Short Rejoinder; Ramsay, A Letter; Tobin, A Farewell Address; Ransay, Objections.

409

Tobin, Cursory Remarks, 6.

410

Tobin, Cursory Remarks 33, 34.

411

Там же, 116-18.

412

Turnbull, An Apology.

413

Там же, 45.

414

Там же, 34.

415

Там же, 34–35.

416

Turnbull, An Apology, 45, 53.

417

Ramsay, Objections, 6–8.

418

Smith, The Wealth of Nations, кн. 1, гл. 8; кн. 3, гл. 2; кн. 4, гл. 7.

419

Turnbull, An Apology, 63–64.

420

Там же, 59.

421

Там же, 64.

422

Clarkson, History, 1:207-9.

423

Clarkson, Essay, xvii

424

Насмешливое прозвище Тобина среди его оппонентов (примеч. пер.).

425

Clarkson, Essay, xiv, xv.

426

Великая цепь бытия – понятие иерархической концепции мира, восходящее к Платону и Аристотелю. Цепь начинается Богом и через ангелов, людей и животных нисходит к минералам. Каждое звено цепи также заключает в себе иерархическую структуру, в которой король выше аристократа, а духовенство выше крестьянства, орлы выше кур, а львы выше овец (примеч. пер.).

427

Со времен раннего Средневековья свободные искусства включали гармонику, арифметику, геометрию и астрономию (квадривиум), а также логику, риторику и грамматику (тривиум); противопоставлялись несвободным искусствам (artes illiberales), включавшим семь ремесел (примеч. пер.).

428

Clarkson, Essay, 122, курсив Кларксона.

429

Additional Manuscripts 21,254, 22 мая 1787.

430

Clarkson, History, 1:288.

431

Там же, 1:286. [Примеч. пер.: у Кларксона отсылка к Мф. 3:10: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь»].

432

Hoare and Hoare, Memoirs of Samuel Hoare, 39.

433

Additional Manuscripts 21,254, 5 июля и 27 августа 1787.

434

См. Oldfield, Popular Politics.

435

См. Brewer, McKendrick, and Plumb, The Birth of a Consumer Society; Brewer and Porter, eds., Consumption; Jennings, “Joseph Woods”.

436

С 1714 года пост лорда-казначея замещается Комитетом лордов-заседателей казначейства. Первый лорд казначейства являлся аналогом премьер-министра, второй лорд (канцлер казначейства) – министра финансов (примеч. пер.).

437

См. Logerfo, "Sir William Dolben”.

438

Cobbett, ed., The Parliamentary History, 27, cols. 580 ff.

439

Одобренный лордами законопроект вернулся в палату общин 1 июля с дополнениями о придании ему обратной силы и компенсациях торговцам, которые вследствие принятия акта могли понести дополнительные расходы. Однако нижняя палата сочла это нарушением своего исключительного права на рассмотрение финансовых вопросов, поэтому законопроект был заново принят и передан в палату лордов, уже с дополнениями (примеч. пер.).

440

Псалом 48:21: «Человек, который в чести и неразумен, подобен животным, которые погибают» (то есть умирают навсегда) (примеч. пер.).

441

В русском Синодальном переводе Лв. 19:17 вместо слова «сосед» стоит «ближний»: «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха» (примеч. пер.).

442

Выше в рецензии упомянуты «тайные любовные связи, прелюбодейство блуд и прочие грехи сладострастия», приводящие к «детоубийствам, искусственному прекращению беременности, уродствам, бесчестью, позору и тысяче иных чудо вищных гнусностей» (примеч. пер.).

443

Ramsay, A Letter, 23.

444

Наказана была только Мариам – проказой и семидневным изгнанием; см. Чис. 12:1-15 (примеч. пер.).

445

Ранее Тобин сравнивался с серебряником Деметрием, изготавливавшим серебряные храмы для Артемиды, в Cugoano, Thoughts and Sentiments, 18. О Деметрии см. Дея. 19:23–41. [Примеч. пер.: В призывах апостола Павла отвернуться от рукотворных богов Деметрий увидел угрозу своему ремеслу и призвал народ к бунту против Павла и его сподвижников].

446

Более подробное обсуждение контекста и значения аргументов Харриса и возражений на них, помимо приведенных Эквиано, см. в Davis, The Problem of Slavery in the Age of Revolution, 541-51.

447

В послании «К Филимону» Павел убеждает новообращенного богатого колоссянина простить своего беглого раба, по-видимому, что-то укравшего у него и также новообращенного. Фм. 15–16: «Ибо, может быть, он для того на время отлучился, чтобы тебе принять его навсегда, не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного» (примеч. пер.).

448

Евр. 3:13: «Но наставляйте друг друга каждый день, доколе можно говорить: “ныне”, чтобы кто из вас не ожесточился, обольстившись грехом» (примеч. пер.).

449

Ир. 1:12: «Господь сказал мне: ты верно видишь; ибо Я бодрствую над словом Моим, чтоб оно скоро исполнилось» (примеч. пер.).

450

Ис. 38:13: «Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду и не будет меня» (примеч. пер.).

451

Лк. 2:14 (примеч. пер.).

452

Рим. 2:10: «Слава и честь и мир всякому, делающему доброе», (примеч. пер.).

453

Ср. в Cugoano, Thoughts and Sentiments, 138-39 (1787): «Особенная благодарность каждому из этого человеколюбивого сообщества достойных и уважаемых джентльменов, чья широта взглядов позволила оказать поддержку многим черным беднякам лондонской округи; тем, кто славит Создателя своего за милости, оказываемые бедным; да будут благословенны справедливые; да продлит страх Господень их дни и прославит память их, и умножит число их, и ответит на их чаяния радостью, ибо сострадали они не только всяким бедным, но даже и таким, кои почитаются за животных, мерзких в глазах людей» (примеч. пер.).

454

Часть этого письма Эквиано адаптировал для «Удивительного повествования» (319).

455

В I–V изданиях было «свободных людей». Эквиано мог внести изменение в связи с вниманием, которое во время Французской революции стали уделять универсальным правам человека, чтобы таким образом подчеркнуть, что не может быть различий между свободными и несвободными людьми: всякий свободен уже потому, что человек.

456

По-видимому, это была перепечатка более ранней заметки, так как ответ Эквиано появился в Morning Post уже в тот же день: «Сочинителю темного супа и черной похлебки, оболгавшему Густава Васу во вчерашней газете. Всемогущий говорит: «Ни лжецы, ни попиратели прав человеческих Царства Божия не наследуют». См. Ryan Hanley. Beyond Slavery and Abolition. Cambridge University Press, 2019, 61–62 (примеч. пер.).

457

Civis – лат. гражданин (примеч. пер.).

458

«Игнатий Санчо в искусстве сочинения добился большего [чем Филлис Уитли], хотя письма его делают честь скорее сердцу, нежели уму Они дышат чистейшими проявлениями дружества и благотворения, доказывая какой высокой степени последнего можно достичь сильным религиозным рвением. Ему по большей части удаются любезности, стиль его прост и свободен, если только он не прибегает к шендианскому* словотворчеству. Но дикарское и вычурное воображение то и дело увлекает его за рамки здравого смысла и вкуса, и, следуя своей прихоти, оставляет след мысли столь неясный и смутный, точно отблеск метеора в небе. Темы, которых он часто касается, должны были бы привести его к рассуждениям весьма трезвым, однако же мы видим, как он постоянно подменяет их чувствами. В общем, хотя мы и признаём, что он первым из людей его цвета кожи представил себя на суд публики, но, сравнивая с писателями окружающей его расы, и особенно с представителями эпистолярного жанра, в котором он выступает, мы принуждены поместить его в самый конец списка» (Jefferson, Notes, 140-41).

[^Имеется в виду юмористический роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1759–1767). В 1766 году, в разгар первых парламентских дебатов о рабстве, Санчо обратился к Стерну с просьбой обратить перо против работорговли, на что тот ответил письмом, ставшим важной частью аболиционистской литературы (примеч. пер.)].

459

“Benezet, jun.”, “Humanitas”, “Matth. Goodenough” (примеч. пер.).

460

Джордж Фокс может быть идентифицирован как Рэмси, поскольку среди бумаг Рэмси, хранящихся в библиотеке Родса в Оксфордском университете, находится черновик этого письма. Вместе с ним хранится его недатированный отзыв об Эквиано, написанный, вероятно, в 1788 году: «Густав Васа – хорошо известный пример того, чего можно достичь развитием негров. Его похитили в возрасте 11 лет, должно быть, по меньшей мере в 1000 миль от побережья. Много лет он провел в рабстве, пока собственным усердием не купил себе свободу. Он выучился чтению и письму и ради отстаивания прав своей расы не убоялся вступить в диспут с людьми высокого звания и изощренными в искусствах. Но вся мера его способностей сполна проявилась, когда недавно правительство решило вернуть негров в Африку. Те, кому поручено было руководство экспедицией, так страшились его влияния на соплеменников, что добились его отзыва на берег. А его знание Писания поистине удивительно и доказывает, что он оказался способен к его изучению и осмыслению» (James Ramsay Papers, MSS BRIT EMP.S.2)

461

Thompson-Clarkson MSS 3/156. Адресатом письма мог быть преподобный Джон Бейкер, один из первых подписчиков Эквиано.

462

Доктор Марк Джонс обнаружил это приглашение к подписке среди бумаг Джозайи Веджвуда в Библиотеке особых коллекций Кильского университета и любезно обратил на него мое внимание. Веджвуд был среди первых подписчиков Эквиано.

463

Дуодецимо – 127 х 187 мм, что близко к современному «стандартному» формату, размер же карманного формата в настоящее время примерно вдвое меньше. Дуодецимо мог считаться карманным разве что в сравнении с широко распространенным в то время более крупным форматом октаво – 153 х 228 мм (примеч. пер.).

464

Многие владельцы домашних библиотек стремились переплетать книги единообразно или по определенной системе в зависимости от содержания (примеч. пер.).

465

Относительную редкость требования от подписчиков аванса отмечает Грин (“The Publishing History”, 363).

466

John Murray to William Bouthcer, 30 декабря 1775 года, цит. no Zachs, The First John Murray, 69. Закс отмечает, что Мюррей повторил свое мнение о публикации по подписке в письме Джону Аймисону от 27 августа 1784 года.

467

В списке агентов-книготорговцев в объявлении о подписке Мюррей указан первым. Он стал одним из главных дистрибьюторов Эквиано. Возможно, он связался с Мюрреем потому, что тот издавал ежемесячный Political Magazine and Parliamentary, Naval, Military and Literary Journal (Лондон, 1788–1791), представлявший в дебатах по вопросу работорговли обе стороны.

468

Мое мнение об относительной дороговизне «Повествования» Эквиано основано на сравнении с похожими книгами индуодецимо, издававшихся у Мюррея с 1788 по 1790 годы: см. номера 628, 632, 653, 655, 677, 687, 698, 699, 706, 721, 726, 746, 768, 777, 785, 795 в Zachs, The First John Murray, “A Checklist of Murray Publications, 1768–1795”.

469

Raven, Judging New Wealth, 52.

470

См. Macalpine and Hunter, George III.

471

Спор шел о полномочиях будущего регента и, в частности, о том, перейдет ли к нему королевское право назначать и отправлять в отставку правительство или же он будет подчиняться в этом отношении решениям парламента (примеч. пер.).

472

Примечание в правом верхнем углу рисунка: «Согласно Регулирующему акту 1788 года, на Brookes можно было разместить 454 раба, следуя приведенной здесь схеме, при этом мужчине выделялась площадь 6 ф. на 1 ф. 4 д., женщине – 5 ф. 10 д. на 1 ф. 4 д. и мальчику – 5 ф. на 1 фут 2 д.; однако столько места на человека редко приходилось даже после принятия Регулирующего акта. А до этого, по признанию одного работорговца, Brookes брал на борт до 609 рабов, что достигалось тем, что с некоторых рабов снимали цепи и сковывали ложкообразно* (пользуясь техническим термином), то есть помещая одного между раздвинутыми ногами другого» (примеч. пер.).

*Имеется в виду плотная укладка ложек и сходных по форме предметов, когда выгнутая часть одного помещается в вогнутую часть другого.

473

Clarkson, History, 2:111.

474

Stationers’ Company – одна из ливрейных компаний (торговых ассоциаций) Сити. Помимо прочего, вела реестр авторских прав на печатные тексты. После слияния в 1937 году с ливрейной компанией газетчиков носит название «Почтенная компания торговцев канцелярскими принадлежностями и печатников газет». С 1670-х годов Компания размещается в здании, называющемся Стейшенерс-Холл (Stationers’ Hall) в лондонском Сити на Аве Мария-лейн (примеч. пер.).

475

О сложных взаимоотношениях между этими газетами см. Werkmeister, The London Daily Press, 219–316.

476

Более подробное обсуждение, как и почему Эквиано представляет себя джентльменом, см. в моем “Defining a Gentleman”.

477

Картина называется «Ссора с покровителем-евреем». Переполох вызван тем, что покровитель застал содержанку с любовником (пытается потихоньку скрыться) (примеч. пер.).

478

Опера «Замок» написана по мотивам рассказа Сервантеса «Ревнивый эстре-мадурец», одного из двенадцати произведений, образующих цикл «Назидательные рассказы» (1613) (примеч. пер.).

479

Blackface – театральный грим, использовавшийся белыми актерами для представления чернокожих персонажей, обычно в карикатурном виде; также название комедийного жанра – blackface comedy, получившего распространение в Британии и США в XIX веке. Чарльз Дибдин написал еще и музыку к опере (примеч. пер.).

480

В журнале воспроизведены портрет Иова бен Соломона работы Уильяма Хора (ок. 1733) и портрет Уильяма Ансаха Сессараку, написанный Габриелом Матиасом и гравированый Джоном Фейбером мл. (до 1749). Надписи над портретами: «Иов, сын Соллимана Диалло, первосвященника из Бонды в стране Фута, Африка» (совр. Сенегал); «Уильям Ансах Сессараку, сын Джона Банниши Корранти Охини, из Анамабо» (совр. Гана) (примеч. пер.)

481

Всего в пьесе пять актов. В конце четвертого, во время восстания рабов, беременная Имоинда погибает от меча Оруноко, чтобы не попасть в руки врагов (примеч. пер.).

482

Надпись над портретом: «Филлис Уитли, негритянка-служанка мистера Джона Уитли из Бостона».

483

К 1789 году «Стихи» Уитли по меньшей мере четырежды издавались в Англии и Америке. Санчо был знаком с ее поэзией, хотя и не с самой Уитли, и в письме от 22 января 1778 года назвал ее «гением в оковах» (Sancho, Letters, 111-12). До выхода первого издания Эквиано «Письма» Санчо успели выдержать четыре переиздания.

484

Meyer, “Re-dressing Classical Statuary”.

485

Ни Поль Эдвардс, ни Генри Льюис Гейтс мл. не упоминают кораблекрушение в Центральной Америке или фронтиспис в качестве примера «мотива говорящей книги» в «Повествовании» Эквиано.

486

Hinterding, Luijten, and Roalton-Kisch, Rembrandt the Printmaker, 223-27.

487

Портреты воспроизведены в Capitein, The Agony of Asar, 44, 48. [В диссертации «De servitude, libertati christianae non contraria» (лат. «О том, что рабство не противоречит христианской свободе») Капитейн утверждал, что рабство освящено библейскими прецедентами и в конечном счете служит целям христианства, способствуя его распространению. Он считал, что крещеных рабов освобождать необязательно, а потому хозяева должны стремиться к их крещению (примеч. пер.)].

488

По-русски использование определенного артикля передано написанием с прописной буквы, а неопределенного – со строчной (примеч. пер.).

489

Первое издание «Повествования» Кугоано и четвертое издание «Повествования» Марранта воспроизведены в Carretta, ed., Unchained Voices, 110-33.

490

Согласно «Краткому каталогу названий восемнадцатого века» (Eighteenth-Century Short Title Catalogue – ESTC).

491

Переводя автобиографию Эквиано, я остановил выбор на слове «удивительное» для английского interesting в ее названии по следующим причинам: согласно Национальному корпусу русского языка, в конце XVIII века слово «интересный» уже имело вполне современное значение: занимательный, любопытный. Между тем, как объясняет В. Карретта, в английском языке того же периода interesting еще не обрело этого более узкого значения и применялось к тому, что вызывает интерес скорее серьезный и глубокий, чем развлекательный. Таким образом, для перевода требовалось русское слово, имеющее более широкий спектр значений, чем «интересный». Слово «удивительное» было выбрано и потому, что удивление может быть самым разным: радостным и печальным, веселым и страшным, объект удивления может притягивать внимание и отталкивать. Повествование Эквиано удивительно во всех этих смыслах. Именно так понимали interesting и современники Эквиано, выбравшие для перевода на голландский язык слово merkwaardig, а на немецкий – merkwiirdig, что означает «необычный», «удивительный», «примечательный» (примеч. пер.).

492

В продолжающем пополняться «Кратком каталоге названий восемнадцатого века» насчитывается 1110 названий художественных и не художественных произведений, содержащих слова «написано им самим». В еще 135 названиях фигурирует «написано ей самой».

493

Даты в скобках определены по различным вступительным комментариям Эквиано.

494

Грин оценивает тираж первого издания в 750 экземпляров (“The Publishing History”, 364-65). Тираж четвертого издания (1791) составил не менее 1900 копий.

495

Имя герцога Камберлендского, еще одного брата принца Уэльского, впервые появляется среди подписчиков во втором издании «Удивительного повествования». Хотя имени третьего брата, герцога Глостерского, нет ни в одном из девяти изданий, в первый список включены его любовница леди Альмерия Карпентер, а также один из присутственных пажей герцога Джордж Фэллоудаун. [Присутственный паж (Page of the Presence) – служитель двора Его Величества (в данном случае двора принца Уэльского), сопровождающий посетителей (примеч. пер.)].

496

Master of the Robes and Privy Purse. При русском царском дворе конца XVIII веку чину Master of the Robes примерно соответствовал «стряпчий с платьем», следивший за царской одеждой и подававший ее при облачении. Чиновник Privy Purse ведал доходами от герцогства Ланкастерского, собственности британской короны, которые монарх мог тратить по своему усмотрению (примеч. пер.).

497

Роуз был старшим секретарем казначейства, а Стил – младшим. С 1714 года два секретаря сообща исполняли обязанности лорда-казначея (примеч. пер.).

498

Джон Уилкс (1725–1797) – журналист и политик, радикальный сторонник свободы печати (примеч. пер.).

499

Общество Синего чулка – неформальное образовательное женское движение в Англии середины XVIII века, выросшее из литературного кружка Элизабет Монтегю (примеч. пер.).

500

A Catalogue of R. Fisher’s Circulating Library. Книга «Жизнь Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца» находится в разделе «Жизнеописания. Иноктаво».

501

Русский перевод был выполнен с немецкого перевода 1792 года и содержал много неточностей, а девятая глава, посвященная духовному перерождению автора, была выпушена почти полностью (примеч. пер.).

502

Нью-Йоркское издание обсуждается в Green, “The Publishing History”, 367-64, и в Ito, “Olaudah Equiano”.

503

Johnson to Nathan Wetherell, от 12 марта 1776 года, в Johnson, The Letters, 2:304-8; Feather, The Provincial Book Trade, 53–59.

504

Грин, принимая, что первый тираж составил 750 экземпляров и щедро допуская, что доля Эквиано составила три шиллинга с копии, получает, что только на первом издании он заработал около сотни фунтов.

505

Я исхожу из того, что четвертое издание вышло тиражом по меньшей мере в две тысячи экземпляров, поскольку тысячу девятьсот из них Эквиано продал уже к 27 февраля 1792 года. Пятое издание появилось несколько месяцев спустя: добавленное в него обращение к членам парламента датировано июнем 1792 года.

506

К числу европейских рассказов о похищенных принадлежит часто переиздававшееся «Верховенство и благость Господа» Роулендсона, а также «Освобожденные рабы» Кингдона и беллетристические «Благородные рабы» Обина. В восемнадцатом веке рассказы о похищении писались и африканцами (или записывались с их слов): «Повествование» Хаммона, «Повествование» Гронниосо и «Повествование» Марранта.

507

Глубокий анализ исторической литературы эпохи Эквиано см. в Phillips, Society and Sentiment.

508

The Rambler – периодическое издание просветительского характера, выходившее по вторникам и субботам с 1750 по 1752 годы. В нем обсуждались нравственные, религиозные, исторические, социально-политические и литературные темы. Все материалы писал сам Джонсон. Издание предназначалось представителям среднего класса, как правило не получавшим систематического классического образования (примеч. пер.).

509

Жизнь отца Томаса Мартина, John Martyn (Dissertations, i).

510

Blair, Lectures, 288.

511

Письмо Бёрка Робертсону, 9 июня 1777, в Correspondence.

512

Презумпция, впервые сформулированная Уильямом Уэвеллом для геологии и впоследствии распространенная на другие науки. Согласно презумпции, применяемой до тех пор, пока не обнаружатся противоречащие ей факты, любые происходившие в прошлом процессы, включая и исторические, схожи с происходящими в настоящем, а потому, в частности, изучая нынешнее состояние общества, можно реконструировать его прошлое (примеч. пер.).

513

Ferguson, Essay, 36.

514

Пенни цитируется в Lambert, ed., House of Commons Sessional Papers, 69:19. Пенни совершил пять плаваний в город Бонни на побережье залива Биафра.

515

Isichei, A History, 21. Торнтон замечает, что «почти все, что нам известно о состоянии страны [Игбо] в восемнадцатом веке, содержится в свидетельствах Олауды Эквиано, представителя игбо, попавшего в рабство в юном возрасте в 1757 году» (Africa and Africans, 310). Наиболее полный анализ притязаний Эквиано на идентичность игбо см. в Byrd, "Eboe, Country”.

516

Isichei, A History, 19.

517

Henderson, The King in Every Man, 41.

518

Александр Фолконбридж цитируется в Lambert, ed., House of Commons Papers, 69:48.

519

Самое полное исследование влияния трансатлантической работорговли на концепцию и развитие африканских идентичностей в ранний современный период содержится в Thornton, Africa and Africans. Об отсутствии общности игбо в Африке восемнадцатого века см. в Koelle, Polyglotta Africana, 7–8; Chambers, “My Own Nation”; Gomez, Exchanging Our Country Marks, 125-26; Northrup, “Igbo and Myth Igbo”; Chambers, “Ethnicity”; Chambers, “The significance”.

520

Isichei, A History, 20.

521

Edwards, The History, 2:69.

522

Ачебе пишет: «Полагаю, что Эквиано был игбо из деревни Исеке округа Орлу в Восточной Нигерии» (Morning Yet on Creation Day, 59). Доводы о надежности его воспоминаний об Африке содержатся в Acholonu, “The Ноше” и в Edwards and Shaw, “The Invisible Chi”. В работе The Igbo Roots Ачолону усматривает в «Эссаке» современный городок Иссеке неподалеку от города Ихиала в Нигерии и утверждает, что обнаружила прямых потомков Эквиано. Но, поскольку аргументация предполагает, что ее информанты прожили более 150 лет, ее методология вызывает сомнения.

523

Эдвардс предполагает, что на восток от Нигера (“Introduction”, xix-xx); см. также Jones, “Olaudah Equiano”, 61.

524

Торп отмечает, что «выражение “неизвестная часть Африки” похоже на заметку на полях» (“Chattel with a Soul”, 447).

525

Английский перевод сокращенного варианта рукописи Олдендорпа, опубликован в 1777 году – Oldendorp, History of the Mission. Полный текст немецкой рукописи опубликован в Historic der caribischen Inseln. Благодарю Джона Торнтона за предоставленный мне английский перевод части немецкой рукописи, касающейся игбо.

526

Northrup, “Igbo and Myth Igbo”, 15.

527

Morgan, Slave Counterpoint, 62–67; Behrendt, “Markets”, 196.

528

Walsh, “The Chesapeake Slave Trade”, 21. [На берегах Чесапикского залива располагались колонии Виргиния и Мэриленд (примеч. пер.)].

529

Greinger, The Sugar-Cane, 2:75.

530

Greinger, An Essay, 7.

531

[Long], The History, 2:403-4.

532

Greinger, An Essay, 14.

533

Королевство на территории нынешнего Бенина, крупный центр перепродажи рабов из внутренних областей Африки (примеч. пер.).

534

Edwards, The History, 2:69–71. Другие негативные характеристики игбо приведены в Beckford, Remarks, и McNeill, Observations, 24–25.

535

Matthews, A Voyage.

536

Benezet, Some Historical Account (изд. 1784), 5.

537

Там же, 92.

538

Stanfield, Observations, 241.

539

Matthews, A Voyage, 113.

540

Astley, A New General Collection, 502.

541

О невероятности встречи Эквиано с женщинами-воительницами упоминает Джонс (’’Olaudah Equiano”, 66).

542

Smith, A New Voyage to Guinea, 233-34, 237, 228, 233.

543

Там же, 230; Bosman, A New and Accurate Description, 409; Benezet, Some Historical Account (изд. 1784), 33.

544

Smith, A New Voyage to Guinea, 244.

545

Наиболее значительным полигенистом того времени был Эдвард Лонг. Необычные для восемнадцатого века аргументы из его «Истории Ямайки» предвосхищали псевдонаучный расизм, преобладавший в следующем столетии.

546

Примечание Эквиано к изданиям 6–9: «См. 1 Пар. 1:33. Также об этом стихе в “Словаре [священной] Библии [Эдинбург, 1788]” Джона Брауна». Его сравнение африканцев с иудеями отражает широко распространенное среди сторонников и противников работорговли представление о том, что Африка и большая часть Азии были заселены потомками Хама, сына Ноя. Стороны спорили лишь о том, несут ли они на себе проклятие, наложенное на Хама за насмешку над отцом. В этом случае они были обречены оставаться «самыми нечестивыми и жалкими, так что лишь немногие из них сподобились доселе света благой вести» (Brown, A Dictionary, 2:573). Поскольку словарь Брауна организован тематически и отдельные стихи в нем не аннотированы, Эквиано, по-видимому, здесь (а также ссылаясь на Брауна в главе XI) подразумевал упоминание о толковании Брауна в Henry, An Exposition, восьмое издание которого (Эдинбург, 1772) он приобрел в Лондоне 2 мая 1777 года. Эквиано наверняка был знаком с обсуждением этой темы в Sharp, The Just Limitation, Clarcson, Essay и Cugoano, Thoughts and Sentiments.

547

Wheeler, The Complexion of Race, 4.

548

Mitchel, “The Causes of the Different Colours”, доклад, прочитанный на заседаниях Королевского общества с 3 мая по 14 июня 1744 года; см. 10:947, 948. Ссылка в Clarkson, Essay, 205. См. также Braude, “The Sons of Noah”.

549

Выражение ввел в оборот английский проповедник и историк Томас Фуллер (1608–1661) в книге «Божественное и мирское» (1642). В главе «Хороший морской капитан» говорится: «Самое ценное, что он обретает, захватывая трофей – жизни людей, а среди них случаются дикари или негры. У некоторых в обычае выкидывать их за борт, полагая, что тем и делу конец, ведь рыбы немы и не болтают. Но убийство не так легко утопить, как человека. Что же! разве единокровный брат не родня? У дикаря нет матери-церкви, но есть отец-Создатель, и Он взыщет за невинную кровь. Однако наш капитан во всех полагает подобие Божье – высечено оно в эбене или в слоновой кости, и даже в чернейшем из мавров видит образ Царя Небесного» (примеч. пер.).

550

Точнее, вторая цифра – парафраз Эдмунда Бёрка на Ис. 55:8 «Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои» из «Философского исследования о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» (1757). В разделе «О красоте» Бёрк замечает, что животных влечет к противоположному полу один только закон природы, действие которого в целом распространяется и на людей, однако конкретная личность привлекает нас своей красотой; равным образом созерцание некоторых животных рождает в нас чувства радости, нежности и привязанности: «Но для чего так устроено, я не в силах постичь, ибо не вижу, по какой причине связь человека с животными, обладающими такой привлекательностью, сильнее, чем с иными, которые обладают ею в меньшей степени или лишены ее вовсе. Вероятно, Господь устроил это не иначе, как имея в виду некую высшую цель, которую мы не можем ясно осознать, ибо его мудрость – не наша мудрость, ни наши пути – его пути» (примеч. пер.).

551

Юго-восточная часть Южной Каролины, в XVIII веке центр выращивания риса и индиго и главный рабовладельческий район колонии (примеч. пер.).

552

Morgan, Slave Counterpoint, 465.

553

Гомес высчитал, что в период с 1733 по 1807 годы только около 2 процентов африканцев Южной Каролины происходили из залива Биафра, в отличие от Виргинии, где доля рабов, ввезенных из Биафры за тот же период, составила более 40 процентов (Exchanging Our Country Marks, 114-22).

554

Огуде замечает, что, поскольку маловероятно, чтобы одиннадцатилетний ребенок сохранил в памяти все, что рассказывает об Африке Эквиано, он «больше полагался на иные источники, чем на воспоминания о собственном опыте» (“Facts into Fiction”, 32). В Ogude, «No roots here» автор отрицает также наличие лингвистических подтверждений рассказа Эквиано. Несмотря на скептицизм в отношении правдивости Эквиано, он не подвергает сомнению саму его африканскую идентичность. Джонс находит рассказ Эквиано о своем «доме и странствиях по Нигерии… разочаровывающе кратким и путанным» и полагает, что «то немногое, что он помнит о своих скитаниях, беспорядочно и непоследовательно», поскольку Эквиано, «когда его похитили, было всего одиннадцать лет» (Jones, “Olaudah Equiano”, 61, 69). В обзоре работ Paul Edwards, “The life a Olaudah Equiano” и Catherine Obianju Acholonu, “The Igbo Roots of Olaudah Equiano” Исичеи замечает об африканских описаниях Эквиано: «Я пришла к заключению, что они представляют собой палимпсест и что хотя он действительно принадлежал к игбо (хотя и это подвергалось сомнению), его собственные воспоминания перемешаны со сведениями, полученными от других игбо (165). Изе считает, что «прошлое Эквиано среди народа игбо представляет собой по большей частью реконструкцию европейских и колониальных рассказов о путешествиях, и наиболее очевидно – “Некоторых исторических сведений о Гвинее” Энтони Бенезета» (Eze, “Self-Encounters”, 33, 50n22).

555

Nora, “Between Memory and History”; Austen, “The Slave Trade”.

556

Patterson, Slavery and Social Death.

557

Истинное место Эквиано в истории литературы еще не признано достаточно широко. Например, даже Анжело Костанцо, исследователь Эквиано, ошибочно «помещает творчество [Васы] в светскую автобиографическую традицию, заложенную Бенджамином Франклином» (“Introduction”, 1019). Майкл Машу не замечает, что именно Эквиано заслуживает звания первого самостоятельно издавшегося автобиографа, продвигавшего и распространявшего историю собственной жизни. Он удостаивает этим званием Джеймса Лэкингтона, одного из книготорговцев, через которых Эквиано продавал «Удивительное повествование», опубликовавшего свою автобиографию только через два года, в 1791 (Mascuch, Origins).

558

Среди других примеров можно назвать Bluett, Some Memoirs; Gronniosaw, A Narrative и краткие автобиографические сведения друга и иногда соавтора Эквиано, также обладавшего двумя именами, Куобны Оттобы Кугоано (Джона Стюарта), в его «Размышлениях и чувствах».

559

Adams, Sketches, 41–42, курсив мой. [Имеется в виду кровопускание, при котором кровь вытягивается через маленькие надрезы при помощи небольшой емкости (банки), в которой создается разрежение; хиджама у мусульман. Об этой процедуре, практиковавшейся колдунами игбо, упоминает и Эквиано в I главе (примеч. пер.)).

560

Понятие в теории социальной стратификации. Например, статусная рассогласованность имеет место, когда человек с высоким уровнем образования имеет низкий доход, или когда властными полномочиями облечен человек, не пользующийся уважением окружающих. При этом сам человек оценивает себя в соответствии со своим формальным статусом, а другие – с реальным (примеч. пер.).

561

Stedman, Narrative, 27.

562

Там же, 363, 364.

563

Двое белых пытались похитить его, к тому времени уже свободного, чтобы снова сделать рабом (примеч. пер.).

564

Из «Письма казначею общества, учрежденного для споспешествования запрещению работорговли» Роберта Бучера Николса, в котором он в ответ на утверждения «друзей рабства» о том, что «негры недалеко ушли по разумности от мартышек и орангутангов», приводит в пример стихи Филлис Уитли и латинскую оду Фрэнсиса Уильямса, добавляя, что никогда не слыхал о мартышках, сочиняющих поэмы, и орангутангах, пишущих оды на латыни. (Letter to the Treasurer of the Society Instituted for the Purpose of Effecting the Abolition of the Slave Trade. From the Rev. Robert Boucher Nickoils, Dean of Middleham. 1787, p. 46) (примеч. пер.).

565

См. примеч. 25 на стр. 180.

566

«Нет ни в ком ином спасения, ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись, [но только в Иисусе Христе]». Слова в квадратных скобках добавлены Эквиано (примеч. пер.).

567

Апологетам рабства, утверждавшим, будто оно разрешено Священным писанием, Кугоано отвечал, цитируя Деян. 17:26, что лучше было бы им вовсе не иметь веры, нежели, веруя, выводить оттуда допустимость столь нечестивого обращения с собратьями, в то время как «для истинно признающего Писание несомненно, что и всякое слово в нем истинно, а посему и то, преподанное нам, что все человечество произведено из одного корня и что нет различий между людьми разных видов. Ибо Создатель мира сего “от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли»”». Cugoano, Thoughts and Sentiments, p. 30–31 (примеч. пер.).

568

Кол. 2:2–3:.. для познания тайны Бога и Отца и Христа, в Котором сокрыты все сокровища премудрости ведения, (примеч. пер.).

569

Фр. «Прекрасное собрание» – первое в Британии женское дискуссионное общество, открывшееся в феврале 1780 года дискуссией на тему: «Ограничено ли красноречие, или должно быть ограничено, полом?». Присутствовать на заседаниях общества разрешалось всем желающим, но выступать – только женщинам, причем посетители могли оставаться в масках или домино. Doughan, David and Gordon, Peter. Women, Clubs and Associations in Britain. Routledge, Abingdon, 2006, p. 11 (примеч. пер.).

570

Темой дискуссии было: «Что разумнее для нашего государства – полное запрещение работорговли или продолжение ее с определенными ограничениями?» (примеч. пер.).

571

В частности, Уолстонкрафт отстаивала мнение, что женщины не являются неполноценными существами, а их низкое социальное положение объясняется лишь недостатком образования (примеч. пер.).

572

В. Карретта полагает, что в рецензии допущена опечатка и по ее смыслу перед «свидетельствует» должно следовать «не» (примеч. пер.).

573

Сторонники амелиорации (amelioration), среди которых были как противники, так и защитники института рабства, вместо немедленного освобождения предлагали постепенное смягчение и улучшение условий содержания рабов, что со временем привело бы либо к естественному отмиранию, либо к терпимым формам рабства (примеч. пер.).

574

Из речи Отелло (пер. М. Лозинского): «Я без прикрас вам изложу всю повесть…» (Shakespeare, Othello, 1.3.89).

575

Цитируется «Посвящение лордам духовным и светским» из вводной части к «Удивительному повествованию», (примеч. пер.).

576

В одиннадцати первых пунктах Уилберфорс приводит обширную статистику работорговли между Африкой и Британской Вест-Индией и указывает на связанные с ней несправедливости и жестокости, а в последнем пункте резюмирует: «Из полученных свидетельств… а также из рассмотрения способов устранения причин, доселе препятствовавших естественному приросту численности рабов и снижению потребности в рабочей силе без ущерба для доходов плантаторов, ясно видно, что прекращение дальнейшего ввоза африканских рабов не приведет к существенным или непреодолимым затруднением» The Speeches of Mr. Wilberforce, Esq. &c. on the Abolition of the Slave Trade. London. 1789 (примеч. пер.).

577

Hogflesh – букв, свинина (примеч. пер.).

578

Общество ставило своей непосредственной целью поиск истоков Нигера и тайн-ственного торгового города мусульман Томбукту (примеч. пер.).

579

Подписчиками первого издания (1789), также являвшимися членами Африканского общества, были Генри Сеймур Конвей, Дж. Ноэль Эдвардс, граф Гейнсборо, лорд Хок, сэр Чарльз Миддлтон, Джеймс Мартин, Поль ле Мезурье, герцог Нортумберлендский, лорд Роудон, лейтенант-генерал Рейнсфорд, Уильям Смит, Джон Симмонс, Генри Торнтон, граф Уорик и Сэмюэл Уитбред. Кроме того, членами общества состояли супруги подписчиков Эквиано графиня Эйлсбери и герцогиня Беклю. Веджвуд был связан с обществом с момента создания, однако вступил в него только в начале 1790-х.

580

Lord Rawdon to Banks, 14 июня 1789, Papers of Sir Joseph Banks (Series 72.139); Banks to Lord Rawdon, 15 июля 1789, Papers of Sir Joseph Banks (Series 73.028).

581

Комитет полного состава – заседание всей палаты для рассмотрения самых важных или неотложных вопросов без ограничений, накладываемыми обычными правилами проведения дебатов, с более свободным обменом мнениями и без вынесения окончательного решения; специальный же комитет создается по решению палаты для детального исследования какого-либо вопроса (примеч. пер.).

582

Рациональные диссентеры полагали, что христианскую веру можно подвергнуть научному анализу, благодаря чему она лишь упрочится (примеч. пер.).

583

Priestley, A Sermon.

584

Беспорядки начались с нападения на гостиницу, где Пристли со сторонникамидиссентерами отмечал годовщину падения Бастилии (примеч. пер.).

585

Crawford, Observations, 29. 125-страничное издание 1790 года было самым полным вариантом первого, 21-страничного, которое Джозеф Кракшенк напечатал и продавал в Филадельфии в 1784 году. В издании Кроуфорда 1790 года также цитируется письмо сэру Уильяму Долбену, совместно подписанное Густавом Васой, Кугоано и другими людьми африканского происхождения и опубликованное в Morning Chronicle за 15 июля 1788 года (113).

586

Прит. 14:34 (примеч. пер.).

587

Clarkson, History, 2:212.

588

Ирландские католики, а также протестанты-диссентеры, были лишены как пассивного (с 1652), так и активного (с 1728) избирательных прав, которые начали постепенно возвращаться им только с 1793 года (примеч. пер.).

589

См. Rodgers, “Equiano in Belfast”.

590

См. у меня в ”ANew Letter”.

591

В мае и июне 1777 года в Англии были открыты две тюрьмы в Плимуте и возле Госпорта для пленных американских моряков, содержавшихся до этого на стоявших на рейде кораблях. Положение их осложнялось тем, что, поскольку они представляли не признанное Британией государство, их задерживали не как военнопленных, а по обвинению в измене и пиратстве. К ноябрю, в преддверии зимы, их было уже около 300, плохо одетых и голодающих. Большое участие в их судьбе принял Томас Этвуд Диггес (1742–1822) – мэрилендец, проживавший во время Американской революции в Лондоне и знакомый со многими американскими государственными деятелями. Диггес устроил подписку в пользу заключенных, в короткое время собрав 3700 ф. ст., а затем оказывал финансовую помощь сбежавшим из заключения морякам, однако позднее был обвинен Франклином в растрате полученных для этого средств и даже в шпионаже на Британию (Clark, William Bell. In Defense of Thomas Digges. The Pennsylvania Magazine of History and Biography, Oct., 1953, Vol. 77, No. 4 (Oct., 1953), pp. 381–438) (примеч. пер.).

592

В переписке с переводчиком Винсент Карретта высказал предположение, что в этом, а также в приведенном ниже письме Уильяма Лэнгворси, имеется в виду Единый акт о рабах, принятый Палатой собраний Ямайки (британской колонии) в 1788 году. Акт вводил наказания за некоторые проявления жестокости по отношению к рабам и впервые устанавливал правила обращения с ними. Однако аболиционисты критиковали акт, поскольку его применение оставалось в руках белых рабовладельцев и не контролировалось властями (примеч. пер.).

593

Gifford, The Baviad, 38–39. Первая цитата Гиффорда в этом отрывке – из «Макбета» Уильяма Шекспира (акт IV, сцена 3), вторая – из «Короля Генрих IV» Беттертона. Упомянутый Гиффордом сонет Эквиано мне отыскать не удалось. [Имеется в виду адаптация пьесы Шекспира «Генрих IV» (акт II, сцена 4), выполненная актером и антрепренером Томасом Беттертоном в 1700 году. Вариант написания Olaudo вместо Olauda действительно изредка встречается в письмах и печатных изданиях того времени, хотя Гиффорд мог его просто выдумать (примеч. пер.)].

594

Самбо, от исп. zambo – потомок чернокожих и индейцев. Фамилия плантатора намекает на род его занятий: ratoon – отводок; корневой отпрыск (примеч. пер.).

595

Самбо произносит Vada вместо Vasa, но он также говорит de, dis, dat вместо the, this, that, то есть под Vada могло подразумеваться Vatha или Vaza. Филлис Уитли жила не в Виргинии, а в Бостоне, Массачусетс (примеч. пер.).

596

Общество действовало с 1780 по 1794 год и ставило целью способствовать социальным и парламентским реформам путем публикации политических брошюр, информирующих общество об его утраченных свободах (примеч. пер.).

597

Благодарю Пола Магнусона за полученные в частном порядке сведения о религиозных убеждениях и политических связях Уокера.

598

[Society for Effecting the Abolition of the Slave Trade], An Abstract; Crafton, A Short Sketch.

599

Письмо Эквиано сохранилось благодаря тому, что оказалось среди бумаг, конфискованных правительством при аресте Харди 12 мая 1794 года. Харди допрашивался по делу о государственной измене в связи с участием в Лондонском корреспондентском обществе, но 5 ноября 1794 года был оправдан.

600

В отличие от Общества за конституционное информирование с годовым членским взносом в 4 гинеи, LCS требовало от своих членов лишь пенни в неделю, что, хотя и составляло также немалую сумму в 1 гинею и 8 пенни в год, позволяло платить членам общества по мере возможности и было поэтому открыто практически для всех слоев населения (примеч. пер.).

601

См. письмо Харди Брайанту от 8 марта 1792 года, Additional Manuscripts 27,811 (“Original Letter Book of the London Corresponding Society”), fols. 4v-5r.

602

[Hardy], Memoir, 4.

603

Additional Manuscripts 27,811, fols. 4v-5r.

604

Цитировано в Jennings, Business, 74.

605

В письме преподобному мистеру Джорджу Уокеру, отправленному из Лондона 27 февраля 1792 года, Эквиано называет сумму долга более точно: «Я ныне пребываю в самой крайней спешке, в какой не бывал еще в этом нечств. Городе. Приехал же я лишь для того, чтобы попытаться выручить 232 фунта, которые одолжил человеку, ныне находящемуся при смерти» (358).

606

См. примеч. 46 на стр. 315 (примеч. пер.).

607

Уильям Шекспир. Отелло, акт 5, сцена 2, перевод М. Лозинского (примеч. пер.).

608

Это четверостишие часто цитируют в последние три века и включают в сборники афоризмов и крылатых выражений, приписывая разным авторам или вовсе без ссылки на авторство. Изначально же оно, по-видимому, содержалось в вольном переводе IX сатиры Ювенала (ок.55-ок. 127), выполненном в 1697 году Стивеном Хёрви (1655–1707) для коллективного перевода всех сатир Ювенала и Персия, осуществленного под руководством Джона Драйдена (1631–1700). Сам Ювенал, однако, не сравнивает, как разлетается добрая и худая молва, и в точном переводе Ф.А. Петровского (1937) стихи звучат так:

Ну-ка, поди, попроси у рабов, чтоб они не болтали,

Как ты меня попросил. Разгласить им приятнее тайну,

Чем, своровав, упиваться фалернским вином до отказу,

Как в виде жертвы за римский народ испивала Савфея.

(Примеч. пер.)

609

Население Абердина составляло двадцать семь тысяч человек, а Данди – двадцать шесть тысяч.

610

Цит. в Jennings, Business, 80.

611

Главный город графства Шропшир, в 12 км от деревни Лонгнор (примеч. пер.).

612

Запись в дневнике Кэтрин Плимли о визите Эквиано 20 июня, 19 Мау – 17 August 1793, 1066/17.

613

Worcestershire Record Office, Ref. 705:938, BA 8720/1/Й/8.

614

Clarkson, History, 1:293-94.

615

Секретариат лордов адмиралтейства руководил деятельностью королевского флота, а Морской департамент представлял собой гражданское ведомство внутри адмиралтейства, ведавшее обеспечением различных частей флота. Первый секретарь лордов Адмиралтейства одновременно являлся и первым секретарем Морского департамента (примеч. пер.).

616

Jewson, The Jacobin City.

617

Статус графства, отдельного от Норфолка, был дарован Нориджу в 1404 году Генрихом IV, вероятно, за верность королю во время восстания в Уэльсе в 1402 году (примеч. пер.).

618

Clark, British Clubs.

619

Burney, The Journal, 1:259.

620

Письмо от 5 марта 1793 года в «Конституционное общество Лондона», см. The Proceedings at large of the Trial of John Horne Tooke for High Treason at the Session House of Old Bailey from Monday the 17th to Saturday 22d of November, 1794, vol I. London, 1795, стр. 229 (примеч. пер.).

621

PRO, TS 24/1/5.

622

Имеется в виду Билль о правах 1689 года (примеч. пер.).

623

Закон 1689 года облегчал экспорт зерна, что разоряло скотоводческие хозяйства; закон о закладных привел к увеличению совокупного долга заемщиков до 9 миллионов ф. ст. в год; закон о выборах исключал из числа избирателей тех, чей годовой доход не превышал 600 ф. ст. (для горожан – 300 ф. ст. в недвижимости); «Трехлетний акт» 1694 года увеличил срок полномочий парламента с одного до трех лет, а «Семилетний акт» 1716 года – до семи. См. Politics for the People, or, A Salmagundy for Swine. London, 1794, Part III, p. 13 (примеч. пер.).

624

Городок в 40 милях к юго-западу от Нориджа (примеч. пер.).

625

Clubbable – букв, достойный стать членом клуба (примеч. пер.).

626

“List of members of the Tusculan School”, in “MS Minutes Book of the Norwich Tusculan School, 27 Sept. 1793 – 2 May 1794”. [Тускул – один из городов древнеримского Лация. Название общества может быть отсылкой к трактату Цицерона «Тускуланские беседы», написанному в этом городе, где у него имелась вилла (примеч. пер.)].

627

“Mischievous Effects of War” воспроизведены в моей “Possible Gustavus Vassa ⁄ Olaudah Equiano Attributions”, 136-39.

628

Имеется в виду второй, более успешный, проект переселения, осуществленный в 1792 году (примеч. пер.).

629

Конские бобы – обычная пища рабов на невольничьем судне, дешевая и малопитательная (примеч. пер.).

630

О судах по обвинению в государственной измене над Харди и остальных см. Barrell, Imagining the King’s Death.

631

Примеч. пер.: «…Лорд Джон произнес весьма изящную речь, а лорд Уильям – весьма уместную речь. Олдермен Кум произнес весьма яркую речь, а мистер Тирни – весьма язвительную речь. Мистер Грей произнес весьма тонкую речь, назвав священников “отъявленными негодяями”, а их поведение неоднократно охарактеризовал как не только “предосудительное, но и безнравственное”. Несколько слов произнес мистер Бинг. Когда слово получили делегаты от Ливерпуля, генерал Тарлтон, после панегирика в адрес мистера Фокса, предложил поскорее перейти к их излюбленному заключительному тосту, спев “Дело свободы во всем мире”. Сей тост, к несчастью, привел к заминке, угрожавшей нарушить гармонию вечера. Олауда Эквиано, Африканец, и Генри Йорк, мулат, настаивали, чтобы выслушали и их, но поскольку предмет, коего они желали коснуться, решительно изменил бы вид* собрания, их убедили, хотя и не без некоторых трудностей, воздержаться от выступления». «Poetry of the Anti-Jacobin: Comprising the Celebrated Political and Satirical Poems, of the The Rt. Hons, et al. 3rd ed. New York: G. P. Putnam’s Sons. London: Sampson Low & Co., Limited. 1890. p. 32».

632

* Complexion означает цвет кожи, а также характер или вид чего-либо.

В «Размышлениях о революции во Франции» Бёрк писал: «Нет ничего очевиднее, чем то, что наши обычаи, культура и все из них проистекающие блага веками зиждились в нашем европейском мире на двух началах, а вернее, их совокупности. Я разумею дух аристократии и дух религии. Дворянство и духовенство, одно своей службой, другое окормлением, делали возможным само существование учености – и даже в пору войн и разброда, когда правительства еще лишь нарождались. Ученость отплачивала аристократии и священству, воздавая сторицей и развивая их идеи и оттачивая умы. Сколь счастливы были бы они, продолжая держаться своего нерасторжимого союза и помня каждый истинное свое место! Сколь счастлива была бы ученость, если бы, не будоражимая гордыней, довольствовалось тем, чтобы наставлять, не стремясь к тому, чтобы править! Теперь же вместе с подлинными своими покровителями и охранителями ученость будет брошена в грязь и растоптана ножищами свиноподобной толпы.» (Edmund Burke. Reflection on the Revolution in France, London, 1790, 3rd ed., p. 117). Книга Спенса представляет собой сборник выдержек из древних и современных авторов, первоначально публиковавшихся в 1793–1795 годах в виде еженедельника ценою в 1 пенни (примеч. пер.).

633

Ее крестили в Соуэме 29 апреля 1795 года.

634

Эквиано упоминает об этом долге в письме от 27 февраля 1792 года преподобному Джорджу Уокеру (358), а о смерти не успевшего расплатиться должника – в письме от 28 мая 1792 года Томасу Харди (362).

635

Благодарю Дэвида Уоролла за сообщение об этой подписке Эквиано.

636

John Audley Papers, 132В/4.

637

Isle of Ely – букв, змеиный остров. Город возник посреди осушенных торфяных болот, откуда, вероятно, и элемент «остров» в названии (примеч. пер.).

638

Для любых операций с копигольдом, включая передачу в наследство, требовалось разрешение владельца манора (поместья), на земле которого он находился (примеч.

пер.).

639

См. комментарии Джона Одди от июля 1816 года к дополнительному распоряжению по завещанию Васы, John Audley Papers, 132В/4.

640

По крайней мере еще один афробританец, Джон Скипио, оставил в 1760 году завещание, в котором только наличные средства составляли триста фунтов. См. Chater, “Where’s a Will”. Благодарю Артура Торрингтона, привлекшего мое внимание к работе Чейтера.

641

Не все вложения Эквиано оказались удачны. В 1796 году он одолжил своему портному и соседу Джону Дугласу Эберкромби около трехсот фунтов, которые так и не получил обратно.

642

Plasterer – штукатур (примеч. пер.).

643

Plasterers’ Company Records, MS 6135/2.

644

Butt – бочка емкостью около 500 л (примеч. пер.).

645

Реклама о сдаче в аренду появлялась в Times 1, 3, 8 и 22 сентября 1796 года, а 2, 11 и 17 января 1798, больше девяти месяцев спустя после смерти Эквиано, его душеприказчики помещали в Times объявление о перепродаже аренды.

646

John Audley Papers, 123B/9. [В адресе указывалась только улица, так как графство не включало отдельных населенных пунктов, фактически составляя часть Большого Лондона (примеч. пер.)].

647

Письмо Шарпа племяннице Джемайме от 27 февраля 1811 года, Granville Sharp Papers. Имя сиделки Эквиано установлено по примечаниям Одли к завещанию Эквиано (John Audley Papers, 132В/16).

648

John Audley Papers, 132В/7.

649

Эпитафия принадлежит перу Эдварда Инда (? – 1808), жителя Честертона и одного из душеприказчиков Эквиано, и была включена в его посмертный сборник The Posthumous Poetical Works of the late Edward Ind of Cambridge, by the editor Thomas Mott. Printed by J. Smith. Cambridge, 1822, p. 49. Джон Одли, второй душеприказчик Эквиано, проживал там же. У Инда были двое детей примерно такого же возраста, как Анна Мария и Джоанна, поэтому не исключено, что они воспитывались в его семье (примеч. пер.).

650

John Audley Papers, 132В/16. Часы Нельсона с памятной надписью об арктической экспедиции хранятся в «Национальном морском музее» в Гринвиче, Англия.

Content

Винсент Карретта
Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам

От переводчика

Предисловие

Благодарности

Замечание о денежной системе

Глава первая Африка Эквиано

Глава вторая. Срединный переход

Глава третья В море

Глава четвертая В свободе отказано

Глава пятая Свидетельствуя

Глава шестая Свобода особого рода

Глава седьмая К Северному полюсу

Глава восьмая Рожденный заново

Глава девятая В поисках миссии

Глава десятая Черные бедняки

Глава одиннадцатая Восставая против работорговли

Глава двенадцатая Делая свою жизнь

Глава тринадцатая Искусство книгоиздания

Глава четырнадцатая Человек, сделавший себя сам

Библиография

Издание

Опубликованные источники

Газеты и периодика

Примечания