Превосходство этажерок

Пролог

Еще на прошедшем в апреле ныне далекого 1911 года Первом Воздухоплавательном съезде России, особое внимание оказалось уделено применению авиации в Российском Императорском Флоте. Об уровне же озабоченности военных моряков данным вопросом можно было судить по составу участников представлявших непосредственно флот. Так, помимо офицеров-практиков, что непосредственно поднимались в небо на аэропланах и баллонетах, присутствовали член Морского Технического Комитета генерал-майор Корсакевич, Николай Георгиевич, начальник Морского Генерального штаба вице-адмирал Эбергард, Андрей Августович и даже сам морской министр, генерал-адъютант, адмирал Григорович, Иван Константинович. Упустить же столь шикарную возможность продвинуть свои аэропланы во флот троица друзей позволить себе никак не могла, но по причине отсутствия готовой машины, представила на суд общественности лишь модель своего У-1бис с двумя поплавками, в отличие от Гаккеля, привезшего свою 5-ю модель, приспособленную для спуска на воду. И пусть куда больший интерес вызвал аэроплан их модели уже сумевший прославить имена своих создателей, Яков Модестович не только не остался без награды, но и смог продать свое детище флоту аж за 18 тысяч рублей. Зато оставшиеся 110000 рублей, из суммы выделенной по итогам съезда на дело развития морской авиации, ушли уже нижегородским авиастроителям. Не зря они весьма оперативно представили летающий двухместный гидроплан У-1М, что по всем параметрам превосходил машину Гаккеля, да к тому же был знаком офицерам Севастопольской авиационной школы.

Имелись у Первого Воздухоплавательного съезда и иные последствия помимо ознакомления с материальными средствами и теоретическими изысканиями авиаторов в плане применения морской авиации. Так еще до его закрытия на Черном море были проведены первые совместные учения кораблей и самолетов, когда в качестве разведки вышедшую на учения эскадру сопровождали три сухопутных аэроплана, с одного из которых заодно произвели опыт по бомбардировке корабля… Апельсинами! И пусть попавшие на палубу «Иоанна Златоуста» цитрусовые не причинили броненосцу какого-либо ущерба, именно по результатам этих испытаний командующий Черноморским флотом затребовал у морского министра установки на корабли орудий приспособленных для борьбы с аэропланами. А спустя неделю, 24 апреля 1911 года, впервые осуществили поиск с аэроплана погрузившейся подводной лодки.

В общем, данные предоставленные Михаилом по итогам своих атак на турецкие броненосцы, легли на благодатную почву, после чего развитие военно-морской авиации получило натуральный ускоряющий пинок. И вот теперь горстке отважных летчиков предстояло уничтожить второй, после крейсера «Авроры», мощнейший корабль за всю историю человечества. Вот только если старый русский бронепалубник пока еще не произвел свой «разрушительный» выстрел, возвестивший о начале очередной революции, то немецкий линейный крейсер вполне успешно отыграл отведенную ему роль и своим прибытием в Стамбул, а также последующими действиями, втянул Османскую империю в Первую мировую войну.

Глава 1.1

Соленая перкаль

Не смотря на то, что Российская Императорская Армия вот уже свыше полугода безостановочно вела тяжелейшие и неимоверно кровопролитные сражения, до сих пор не сумевший восстановиться после потерь времен Русско-Японской войны Российский Императорский Флот, не сказать, что бездействовал, но и не мог похвастать заметными достижениями.

Так на Балтике, в силу многократного превосходства немцев, война велась исключительно минная с редкими артиллерийскими перестрелками легких сил или атаками подводных лодок. Да, подобная тактика приносила свои плоды, и флот Германской империи успел лишиться трех крейсеров, а также полудюжины старых миноносцев и тральщиков, не говоря уже о товарных пароходах, но и русский флот за то же время потерял никак не меньшее количество боевых кораблей, включая погибший вместе со всем экипажем броненосный «Паллада». И ситуация, не смотря на ввод в строй первой четверки новейших линейных кораблей, вряд ли имела возможность кардинально измениться, как по техническим, так и по политическим причинам. Во-первых, подавляющее превосходство немцев в броненосных кораблях и легких крейсерах не представлялось возможным нивелировать даже с учетом достройки всех заложенных на столичных верфях кораблей. Во-вторых, неимоверно переживающий за сохранность Петрограда император строго-настрого запретил выпускать сильнейшие корабли флота дальше центрального минного заграждения, что не оставляло большого поля для маневра командующему Балтийского флота. Но даже будучи скованным по рукам и ногам адмирал Эссен не падал духом и старался по максимуму использовать те ресурсы, что были ему доступны.

Параллельно несколько иная ситуация складывалась на Черном море. Тут российский флот, наоборот, имел немалые силы для завоевания и последующего удержания контроля над всей акваторией, но попросту не мог навязать своему главному противнику генеральное сражение. Так один единственный турецкий линейный крейсер, против которого адмирал Эбергард вынужден был выставлять все пять своих броненосцев, всегда мог удрать, чтобы потом вернуться и вновь начать свою охоту на менее скоростные корабли Черноморского флота и гражданские суда. Постоянно же держать броненосную эскадру у входа в Босфор не представлялось возможным, как из-за выработки ресурса машин и механизмов боевых кораблей, так и в силу опасения ночных атак вражеских миноносцев.

В обоих случаях ситуация складывалась таким образом, что решить поставленные перед флотом задачи применением одних лишь кораблей оказалось невозможно. Именно по этой причине, а также исполняя приказ императора, морской министр созвал совещание на котором, помимо командующих двух крупнейших флотов, также присутствовал командующий совершенно нового, воздушного, флота Российской империи. О чем именно на этой встрече шла речь, осталось достоянием лишь четырех адмиралов, но именно по ее итогам два показавших великолепные результаты пилота-охотника оказались приглашены на очередную аудиенцию к великому князю, должную стать судьбоносной для существования целых империй.

— Рад вновь видеть вас в добром здравии, господа, — по завершении обязательных приветствий, совершенно серьезно произнес Александр Михайлович, поскольку болеть его нынешним посетителям было некогда. Слишком уж многие планы были завязаны на те будущие свершения, в которых пара явившихся на прием авиаторов играли немаловажную роль наставников для молодых пилотов. — Желаете кофе, чаю или чего покрепче? — весенний Петроград зачастую не баловал своих жителей и гостей города теплыми солнечными деньками, отчего военным даже в марте приходилось кутаться в шинели и прикрывать шею поднятым воротником. Потому теплое питье никогда не было лишним, что и подтвердилось спустя секунду сдвоенным согласием на чай. Вообще, большую часть времени командующий ИВВФ проводил, либо под Барановичами, в штабе Верховного главнокомандующего, либо в Варшаве, откуда было легче руководить значительной частью вверенных ему сил. Но не обделял он вниманием и столицу с окрестностями, где, помимо императорской семьи, у великого князя имелось немало интересов в Гатчинской авиационной школе и на Балтийском флоте. Нынче же он вообще занимался проектом устройства системы противовоздушной обороны Царского села. Пусть немецкие аэропланы вряд ли имели возможность добраться до резиденции российского императора, их цепеллины вполне могли осилить столь продолжительный полет и нанести бомбовый удар там, где их никто не ожидал увидеть. Да, это была чистой воды перестраховка. Но грамотно продемонстрировать царственному родственнику свое искреннее служение, стоило дорогого. Потому на вооружение здесь, помимо пулеметных расчетов, собирались поставить, как зенитные трехдюймовки, так и отдельный отряд истребителей ПВО, на деле представлявших собой бронированные штурмовики ШБ-1[1], как наиболее мощные аэропланы из числа существующих в мире. Конечно, восемь подобных машин оказались бы отнюдь не лишними на фронте. Однако и о своей личной выгоде никогда забывать не следовало. А за верное служение у императора можно было попросить что-нибудь очень полезное. Да и сам он умел, как ценить, так и награждать, полезных для себя людей. Нынешние же гости, несомненно, к таковым относились.

— Как поживает ваша несравненная супруга, Михаил Леонидович? — прежде чем заводить речь о ратных делах и в ожидании чая, великий князь решил скоротать время за светской беседой. — Все так же спасает жизни достойных сынов отечества, являясь к ним на крыльях, словно ангел господень? Я, каюсь, за всеми навалившимися делами несколько запустил вопрос создания отдельных санитарных отрядов и не в курсе деятельности того, что некогда был создан вашими усилиями.

— Благодарю, Александр Михайлович, с Элен все в порядке. Еще в ноябре она вернулась в Нижний Новгород, где сейчас занимается воспитанием нашего сына. А все машины ее отряда тогда же убыли на капитальный ремонт и впоследствии были переделаны в бомбардировщики, после чего направлены на фронт для возмещения потерь. Так что санитарного отряда у нас более не существует. Хотя опыт, следует отметить, вышел весьма познавательным. И в будущем, когда у нас появится такая возможность, подобные формирования было бы неплохо возродить. Очень уж они оказались полезны, как на наш взгляд. — Обстоятельно, под едва сдерживаемые смешки своего друга, ответил Дубов. Их высокопоставленный собеседник всех перипетий последних месяцев семейной жизни Михаила, естественно, не знал, иначе не стал бы поднимать столь больную для последнего тему. Слишком уж сильно обиделась мадам Дубова-Дютрие на своего мужа после того как он, можно сказать, лично отдал ее аэроплан другому летчику. И все последующее время яркая представительница европейских феминисток грызла за это своего супруга просто нещадно. Друзья же, оказавшиеся предателями, в ответ на его жалобы, лишь подшучивали над ним. Усугублялось положение пилота-охотника еще и тем фактом, что сам Михаил постоянно пропадал на фронте, в то время как его прекрасная половинка закипала от негодования в глубоком тылу.

— Отрадно слышать, что с вашей семьей все в порядке, — слегка недоуменно покосившись на покрасневшего лицом Егора, обозначил легкую улыбку хозяин кабинета. — В такое тяжелое для всех нас время лишь любящая семья может даровать столь необходимый душевный покой.

— Так-то оно так, — соглашаясь, кивнул головой Михаил, но при этом так ссутулился и тяжело вздохнул, что более не способный совладать с собой Егор рассмеялся во весь голос.

— Ох, прошу прощения, Александр Михайлович, — вытирая выступившие на глаза слезы, повинился тот. — Просто Элен оказалась столь яркой представительницей la femme fatale, что едва не загрызла нашего товарища, когда узнала о невозможности скорейшего возвращения на фронт из-за отсутствия потребных для возрождения ее санитарного отряда аэропланов. Потому я, как очень хороший друг Михаила, желал бы просить у вас помощи в его спасении, — все еще посмеиваясь, ободряюще похлопал тот товарища по плечу. — Возможно ли выделить некоторую часть из числа собираемых нынче У-2 для возрождения подобного отряда?

— Полагаю, что ради душевного спокойствия и семейного счастья Михаила Леонидовича я смогу изыскать возможность для такого шага. — Кинув на в очередной раз тяжело вздохнувшего посетителя полный искорок веселья взгляд, командующий ИВВФ[2] поспешил обозначить цену своей помощи в столь непростом вопросе. — Однако в качестве ответной услуги я попрошу исполнить ваше недавнее обещание и решить вопрос с «Гебеном». И, боюсь, решать его придется исключительно силами наличествующими у Черноморского флота.

— Хм, тогда это будет куда более сложным делом, — почесав в задумчивости подбородок, покачал головой Михаил. — Насколько я помню, основным аэропланом морских летчиков на Черном море является У-1М выделки завода господина Анатра с двигателем нашего производства. — Для всех гидропланов отечественного производства в качестве основного двигателя применяли исключительно нижегородский З-5 с пневматической системой запуска, что позволяло пилоту заводить его прямо из кабины. — И это уже неплохо. Пусть бомбовая нагрузка у такой машины будет поменьше, чем у биплана, шесть — семь пудов он точно сможет унести. Но даже семипудовая бомба для столь крупного и хорошо бронированного корабля, как линейный крейсер, будет не слишком опасной. Да, подобными боеприпасами мы сможем нанести ему ряд повреждений. Вот только такая громадина сможет пережить и сотню прямых попаданий и даже две. Потому бомбить его на рейде Стамбула не имеет смысла. Так мы не решим вопрос с его потоплением и лишь заставим немецких моряков раньше времени уделить повышенное внимание противовоздушной обороне кораблей. А ведь основной удар по их флоту мы собирались нанести именно на Балтике.

— И что вы предлагаете? — не услышав прямого отказа, слегка подался вперед великий князь. Пусть прежде он уже успел пообещать императору на деле доказать эффективность легких аэропланов в деле уничтожения вражеских кораблей, до самого последнего момента полной уверенности в успехе подобного мероприятия не было. И лишь сейчас люди, в которых он верил, дали ему четко понять, что дело может выгореть.

— Как я понимаю, единственной нашей возможностью остается подловить его в открытом море и забросать метательными минами. — Представляя собой нечто среднее между шестовой миной и самоходной миной Уайтхеда, небольшие, легкие и потому сравнительно недорогие метательные мины конструкции Эриксона одно время являлись основным оружием большей части небольших русских миноносцев и миноносок. Выстреливаемые из минных аппаратов пороховым зарядом они тут же ныряли под воду, где благодаря приданному ускорению могли по инерции пройти расстояние до четверти кабельтова на глубине в 2–4 метра. Вот только в силу предрасположенности к уходу с курса и малой скорости хода эти мины так и не смогли как-либо показать себя в морских сражениях былых времен и, в конечном итоге, оказались списаны подчистую, на долгие десять лет упокоившись в арсеналах, пока до них не добрались авиаторы. В отличие от новейших 450-мм авиационных торпед для У-3, которые получились путем сильной переделки самоходных мин для подводных лодок образца 1907 года, метательные мины не претерпели каких-либо значительных изменений и были пущены в дело практически в своем первозданном виде. Во всяком случае, с потребными доработками вполне смогли справиться флотские мастерские. Разве что отныне ускорение передавалось подобной мине непосредственно несущим ее аэропланом, отчего на последнем участке атаки от пилота требовалось набрать максимально возможную скорость за счет резкого снижения до высоты сброса. Но по этой же причине они сохранили все свои прежние недостатки, включая слишком малый заряд взрывчатого вещества. — Однако насколько эффективными окажутся последние при применении против современного линкора, мы не знаем. — Вообще тестовые пуски по боевым кораблям были произведены незадолго до начала войны. И корпус бывшего башенного фрегата «Адмирал Спиридонов» даже пошел на дно после всего двух попаданий. Вот только этот списанный корабль как раз являлся ровесником метательных мин. Точнее они были спроектированы в одно время. Возможность же потопления ими корабля обладающего современной противоминной защитой стремилась к нулю. Единственная надежда заключалась в переводе количества в качество. Да и ознакомиться с конструкцией действительно современных кораблей было не лишним. — Но, надеюсь, с вашей помощью сможем узнать у инженеров, которые проектировали наши. Во всяком случае, если они создавали защиту против подводных пробоин, то и должны знать какие повреждения окажутся опасными даже для таких стальных гигантов, как «Гебен».

— Что же, весьма здравая мысль, — полностью соглашаясь с собеседником, кивнул головой великий князь. — И я непременно постараюсь устроить вашу встречу…

В результате прошедшей в полном согласии беседы к Балтийскому и Черноморскому флотам на временной основе оказались прикомандированы два лучших пилота ИВВФ с наказом не посрамить авиацию и показать всем, как умеют воевать русские летчики. В силу же боевого опыта и знакомств прежних лет Озеров Егор Владимирович убыл на остров Эзель, куда с началом войны перебазировалась вся авиация Балтийского флота. А Дубов Михаил Леонидович получил направление в Севастополь, где требовалось раз и навсегда решить проблему существования немецкого линейного крейсера.

То, что боевые действия, ведшиеся по всей акватории Черного моря аж с октября 1914 года, зачастую не удостаивались даже упоминаний на страницах столичных газет, в силу своей меньшей значимости, по сравнению с противостоянием многомиллионных армий, вовсе не означало, что эти самые действия имели вялотекущий ход или околонулевое значение. Будь все иначе, бывшие немецкие, а ныне принадлежащие Османской империи, крейсера не было бы нужды посылать на выполнение боевых задач с текущими трубками котлов и даже не заделанными пробоинами. А ведь, что бывший «Гебен», что бывший же «Бреслау», являясь лучшими кораблями турецкого флота, по несколько раз в месяц оказывались вынуждены покидать стамбульский рейд, чтобы разогнать русские крейсера и эсминцы, справиться с которыми не имели даже тени шанса все прочие корабли осман.

Вот и на сей раз вышедший для прикрытия действий устаревших турецких крейсеров и миноносцев «Гебен» скромно скрывал под водой от взора любопытствующих солидных размеров пробоину ставшую результатом подрыва на русской мине еще в конце минувшего года. Вообще, тогда линейный крейсер получил аж две крупных пробоины, что являлось бы смертельным приговором для любого эскадренного броненосца. Однако детище немецких верфей эпохи «Дредноута» благодаря спроектированной по итогам многочисленных натурных испытаний противоминной защите, приняв в поврежденные отсеки около полутора тысяч тонн забортной воды, лишь потеряло 3 узла скорости, да и только. О том же, чтобы пойти на дно не могло быть и речи. Но даже с текущими котлами и огромной подводной пробоиной он все равно сохранял преимущество в скорости над устаревшими русскими броненосцами, лучший из которых сейчас не смог бы выдать более 16 узлов, в то время как для просящегося в ремонт линейного крейсера и 20 не были пределом. А ведь на сдаточных испытаниях он продемонстрировал и вовсе ошеломляющую скорость в 28 узлов, что сделало его недосягаемым для любого из существовавших на тот момент английских одноклассников.

Тем не менее, к немалому огорчению немецкого вице-адмирала Сушона, который своими действиями смог таки втравить турок в начавшуюся войну и впоследствии даже оказался назначен на должность командующего флотом Османской империи, былые достижения его флагманского корабля остались в не таком уж и далеком прошлом. Интенсивная эксплуатация корабля в предвоенные годы, поспешное бегство к Дарданеллам от эскадр союзников, вынужденный переход с кардифа на посредственный турецкий уголь, необходимость делать ответные ходы на постоянные наскоки русских кораблей и сильно ограниченные ремонтные возможности, самым пагубным образом сказывались на боеготовности линейного крейсера. У турок попросту не имелось достаточно большого сухого дока, чтобы вместить «Гебен», отчего для заделки подводных пробоин приходилось пользоваться кессоном, что, в свою очередь, приводило к изрядному затягиванию сроков ремонта и снижению качества проводимых работ. О возможности замены прогоревших трубок котлов и вовсе не приходилось мечтать из-за необходимости реагировать на постоянные атаки противника и потребности время от времени демонстрировать флаг у берегов все еще колеблющихся Румынии с Болгарией. А ведь ресурс корабля был отнюдь не бесконечным. Но вновь и вновь приходилось мириться с его неизбежным расходом и, выбрав якоря, отправляться в очередной поход. И, тем не менее, что вышколенная немецкая команда линейного крейсера, что его же отличная немецкая сталь, до сих пор не подводили адмирала Сушона в деле противостояния целым флотам стран Антанты. Нынче же жизненно необходимым виделось нанести русским визит вежливости в ответ на недавний разгром учиненный теми в Зонгулдаке — едва ли не единственном порту откуда осуществлялась поставка столь потребного, как флоту, так и городу, угля. И дальнейший ход истории мог пойти совсем по иному пути, не появись в середине марта 1915 года в Севастополе одного нижегородского авиатора. Хотя отныне и без Михаила имелось кому освоить в должной мере и применить по назначению новейшее оружие, призванное продемонстрировать превосходство летающих перкалевых этажерок над стальными гигантами.

Вообще, в отличие от многих офицеров, генералов и адмиралов, нынешний командующий Черноморским флотом прекрасно видел весь тот нереализованный потенциал авиации, что многие и многие не замечали в упор. Наверное, в том числе поэтому, чувствующие себя нужными и ценимыми черноморские авиаторы с началом боевых действий продемонстрировали себя с самой лучшей стороны, как в деле ведения разведки, так и в противодействии вражеским кораблям, своими налетами однажды даже заставив отступить от Севастополя крейсер «Бреслау». Скорее всего, по той же причине вице-адмирал Эбергард с максимальным вниманием отнесся к высказанной великим князем Александром Михайловичем идее о потоплении османских кораблей путем нанесения массированного авиационного удара, что обещал если не уничтожить тот же линейный крейсер, то, хотя бы, нанести ему существенные повреждения. Отчего и прибытие в качестве инструктора армейского пилота-охотника Дубова, Михаила Леонидовича не было встречено в штыки, ни командованием флота, ни самими летчиками. Более того, первый в истории пилот совершивший успешную атаку вражеского корабля оказался всячески обласкан и мгновенно допущен к обучению господ авиаторов столь новаторскому военному ремеслу, как атака морских целей с воздуха. Хотя, справедливости ради, стоило отметить, что работать знакомому всем и каждому нижегородцу довелось отнюдь не с сырым материалом. Мало того, что он еще в свой прошлый визит свел хорошее знакомство с большей частью местного летного состава, так по его же рекомендации в Качинской авиационной школе оказался выстроен деревянный макет корабля, который будущие летчики морской авиации с завидной периодичностью бомбили чугунными болванками, отрабатывая столь потребный навык в полигонных условиях. Да, макет являлся огромной неподвижной мишенью, которая к тому же не предпринимала никаких шагов противодействия по отношению к «атакующим» ее авиаторам. Но подобная тренировка была уже хотя бы чем-то! А хоть что-то во все времена было лучше, нежели вообще ничего. Потому ознакомление Михаилом с материальной базой и навыками авиаторов Черноморского флота уложилось всего в одну неделю после чего он смог уделить все свое внимание участию в планировании той операции, ради которой его сюда и командировали.

Вполне естественно, что самым простым и первым приходящим на ум способом нанести удар по «Гебену» виделся налет на рейд Стамбула. Ведь, казалось бы, что могло быть проще — отбомбиться по огромной неподвижной мишени, и всего делов. А после знай себе, получай заслуженную награду от государя-батюшки. Однако, как и в любом ином деле, при более подробном рассмотрении уничтожение современного крупного корабля превращалось для современной авиации в поистине тяжкий труд. Да, пусть тот же легкий крейсер или эсминец еще виделось вполне возможным разбить ударами 3-х и 7-мипудовых бомб, но вот разделенную на несколько слоев горизонтальную защиту линейного крейсера такими боеприпасами было не взломать. И это было не его личное умозаключение. Еще пребывая в Петрограде, Михаил смог не только пообщаться с кораблестроителями, но и получить доступ на борт линкора «Гангут». Конечно, что конструктивные особенности, что система бронирования русских и немецких кораблей, могли сильно отличаться. Все же ни у кого в России не имелось какой-либо информации о подобных особенностях того же «Гебена». Но вот осмотр всех внутренних отсеков отечественного линкора и ознакомление с присланной из Англии копией отчета английского командора Тирвита о потоплении в сражении у Доггер-банки германского броненосного крейсера «Блюхер», наводили на очень невеселые мысли. Начать можно было хотя бы с того, что по всем параметрам заметно уступающий «Гебену» броненосный «Блюхер», смог продержаться под огнем нескольких линейных крейсеров свыше трех часов. И получив от 70 до 100 попаданий тяжелыми снарядами, пошел на дно, только будучи добитым торпедами. Две торпеды в его борт еще в середине сражения всадили с флагманского легкого крейсера командора Тивита, остальные же пять результативных попаданий он приписал командам эскадренных миноносцев. Учитывая тот факт, что торпеды у англичан имели калибр 533-мм, а проведенные еще в 1913 году натурные испытания показали полную негодность противоминной защиты даже новейших отечественных линкоров типа «Севастополь» к сопротивлению подрыву столь мощного боеприпаса, выходило, что о живучести немецких кораблей уже сейчас можно было начинать слагать настоящие легенды. Да полученных одним «Блюхером» повреждений оказалось бы вполне достаточно, чтобы отправить на дно все броненосцы Черноморского флота! Вторым же неприятным фактом стало понимание полнейшей невозможности уничтожения «Гебена» силами одной лишь авиации. Тут требовалась совместная работа всех имеющихся сил, тем более, что подобный подход полностью соответствовал тайным планам нижегородских авиаторов.

В то время как командующий ИВВФ мечтал продемонстрировать всем и каждому невероятные возможности аэропланов, трое друзей ставили перед собой несколько иную цель. Это для военных моряков на первый план выходил факт уничтожения грозного противника. Для того же, кто знал, по какому пути могла пойти история мира, решение проблемы под названием «Гебен» обретало куда большее внутриполитическое значение. Да и внешнеполитическое тоже.

С одной стороны, они дали обещание Александру Михайловичу одержать в черноморских водах показательную победу, дабы вновь продемонстрировать полную состоятельность авиации. Пусть и морской, обособленной от ИВВФ. С другой стороны, ни в коем разе нельзя было оставлять в стороне от подобного достижения самих моряков. И речь в данном случае шла не столько о местных морских летчиках, сколько об экипажах кораблей всех классов. Ведь показательная демонстрация несостоятельности последних могла очень сильно обидеть не только черноморцев, но и вообще всех моряков. Подобный же результат в плане крайней необходимости грядущего подталкивания к активным действиям того же покамест прячущегося за минными полями Балтийского флота, виделся крайне негативным, не смотря ни на какие личные достижения. Тут как раз, наоборот, требовалось наглядно продемонстрировать актуальность линейных сил отечественного флота. Иными словами, виделось необходимым не столько уничтожить намеченную цель с минимальными затратами времени и ресурсов, сколько создать благоприятную ситуацию для потопления вражеского линейного крейсера корабельной артиллерией имеющихся броненосцев. Да и отношения с черноморцами в силу разделения победы и триумфа обещали стать куда более радужными, что самым лучшим образом могло сказаться на будущих поставках устаревших боеприпасов и взрывчатых веществ для сидящей на голодном пайке авиации. Ведь если на склады Балтийского флота авиаторы совершили уже далеко не один налет, выбрав для своих нужд все, что моряки не успели спрятать за семью замками, арсеналы флота черноморского все еще обладали достаточными запасами старых снарядов и взрывчатых веществ.

Потому, в конечном итоге, к исполнению была принята многоходовая операция, направленная на выманивание противника из его логова. И только в случае полного провала намеченного плана все имевшиеся гидропланы Черноморского флота собирались применить для массированного налета на рейд Стамбула. А пока все авианесущие корабли Черноморского флота взяли курс к турецкому берегу, где летчикам морской авиации требовалось не только завершить первый этап намеченной операции, но и проверить на деле свои боевые навыки, благо небольших, трехпудовых, фугасных бомб удалось наделать из старых 152-мм снарядов свыше трех сотен штук.

— Нет, я, конечно, многое мог себе представить, — качая головой, едва слышно пробормотал себе под нос Михаил. — Но чтобы в бой меня вел Геринг — это уже перебор! — Облокотившись на леерное ограждение палубы гидрокрейсера «Император Александр I», в недавнем прошлом бывшего товаро-пассажирским пароходом РОПиТ, пилот-охотник Дубов размышлял о превратностях судьбы, что свела его с капитаном 1-го ранга Герингом, который и командовал данным кораблем Российского Императорского Флота. Все же для него, боевого летчика и человека знакомого с историей Второй Мировой Войны, данная фамилия несла немало негативных оттенков. Здесь же и сейчас Геринги являлись старым служилым дворянским родом, что приняли русское подданство еще при Елизавете Петровне.

— Вы что-то сказали, Михаил Леонидович? — поинтересовался неожиданно обнаружившийся по соседству лейтенант фон Эссен, под чьим началом находился 1-й корабельный авиационный отряд.

— Просто мысли вслух, Раймонд Федорович, — по доброму улыбнувшись молодому человеку, ответил тот. — От вынужденного безделья принялся рассуждать о том сколь сильно перемешались народы мира, что русские лейтенант фон Эссен и капитан 1-го ранга Геринг, находясь под командованием не менее русского вице-адмирала Эбергарда имеют своей целью уничтожение германских крейсеров, которыми командует немецкий адмирал с самой что ни на есть французской фамилией «Сушон». Вы только не спешите причислять меня к тем крикунам, что судят о людях по их фамилии, — под конец поспешил уточнить Михаил, поскольку поднятие патриотических настроений в стране в связи с началом войны, как это зачастую бывало, произошло слишком криво и привело к самым натуральным немецким погромам. — Я человек простой и потому ценю людей не за их родословную, а за их дела. Однако вот навеяло что-то, знаете ли.

— Понимаю, Михаил Леонидович, — слегка улыбнулся в ответ лейтенант. — Не вы один в наступившее время задаетесь подобным вопросом. Вот, честное слово, не знал бы вас ранее, предположил бы, что начальство решило прислать надсмотрщика над моим польско-немецким отрядом. Вы ведь сейчас единственный летчик среди нас, кто имеет именно русскую фамилию.

— Хм, — хмыкнул Михаил. — А ведь со стороны и правда может так показаться. Но да будем надеяться, что дальше умозаключений подобные мысли не уйдут. Уж чего-чего, а брожения умов никому сейчас совершенно точно не нужно. И так проблем хватает.

— Это вы верно подметили, — облокотившись спиной на ограждение, Эссен, подобно его собеседнику, окинул взглядом закрепленные на палубе аэропланы, — брожение умов нам ни к чему. Воевать надо.

— И чем лучше мы с вами будем воевать, тем скорее весь этот кошмар закончится. Во всяком случае, я очень хочу в это верить. Скажу откровенно, мне прошедших месяцев войны во как хватило, чтобы всякого навидаться, — провел он ладонь над головой.

— Там, на сухопутных фронтах, и правда было так жутко? — лейтенант все же поинтересовался той темой, от обсуждения которой его собеседник прежде всячески старался уйти, стоило кому-либо ее поднять.

— Вы знаете, Раймонд Федорович, вроде бы есть такая легенда, что при военном походе Чингизхан приказал своим воинам бросить в общую кучу по одному камню, чтобы позже, по возвращении, забрать его. Таким образом, исходя из размеров получившегося кургана, он мог оценить, сколько его воинов ушло в набег и сколько в конечном итоге не вернулось. — Сделав небольшую паузу секунд в десять, Михаил продолжил. — И мне тоже в самом начале прошлогодней осени довелось лицезреть курган. Наш добровольческий отряд тогда, знаете ли, помимо уничтожения противника, занимался еще и сбором трофейного и брошенного армейского имущества, поскольку в то время практически никому до этого не было никакого дела. И за какую-то неделю трофейные команды собрали столько всего, что у нас оказалось под завязку забито все летное поле. Чего там только не было! И орудия, и повозки, и автомобили, и целые штабеля ящиков со снарядами. Про стрелковое вооружение и патроны — вообще молчу. Там этого добра для снаряжения пары пехотных дивизий хватило бы и еще осталось. Но более всего мне тогда заполнился именно курган. Курган высотой метров в пять наваленный из сапог снятых с покойников.

— Простите? — Эссен аж подавился слюной, не ожидая подобного откровения. — Вы снимали с павших солдат сапоги?

— И сапоги, и шинели, и все прочее имущество, за исключением разве что исподнего, — посмотрев прямо в расширившиеся от негодования глаза военно-морского офицера, совершенно спокойным голосом произнес Михаил. — Полагаете, что это было грязно — обирать павших?

— А вы полагаете, что нет? — с трудом сдерживая тон своего голоса в пределах нормы, поинтересовался лейтенант.

— Раймонд Федорович, вы имеете полное право судить о произошедшем так, как сейчас думаете. Но только по той простой причине, что находитесь здесь в полном неведении о ситуации в стране. Извините, но вы и все ваши сослуживцы живете здесь, как у Бога за пазухой, по сравнению с тем, что сейчас твориться в армии и тылу. Просто примите это как данность, чтобы более полно оценивать действия, подобные описанным мною.

— Простите, а что сейчас творится в стране? — не смог не задать вертящийся на языке вопрос Эссен.

— Ну, начнем с того, что все довоенные армейские запасы подошли к концу еще в прошлом году. Ни обмундирования, ни обуви, ни вооружения, ни боеприпасов, за редким исключением, на складах не осталось вовсе. Мы ведь, армейские авиаторы, относительно недавно не просто так совершали набеги на склады и арсеналы Черноморского флота. Просто, ни в армии, ни у балтийцев, в закромах уже ничего не оставалось. Мощностей же имеющихся промышленных предприятий и мастерских оказалось совершенно недостаточно для удовлетворения потребностей воюющей армии. Когда мы покидали Восточную Пруссию, если не половина, то треть всей 2-й армии воевала с трофейными винтовками в руках по причине полного отсутствия патронов к отечественным трехлинейкам. Ныне же ситуация дошла до того, что на фронт не могут отправить вновь сформированные дивизии по причине полного отсутствия сапог и шинелей. Не в лаптях же и домотканых косоворотках им прикажете выдвигаться! Вот и получается, что, либо будь добр собирать на полях сражений все уцелевшее имущество, либо даже думать забудь о получении потребных подкреплений и обеспечении находящихся на передовой войск хотя бы минимумом необходимого снаряжения. Флот этого еще не почувствовал, но вот армию уже начинают сажать на голодный паек. Все довоенные нормы питания пересматриваются. И отнюдь не в сторону увеличения. Да и качество продуктов отныне оставляет желать лучшего. При этом многие миллионы пахарей были оторваны от земли и забриты в солдаты. Стало быть, грядущий урожай станет заметно ниже. Как бы при таком раскладе к осени в стране голод не начался. Вы поймите, дорогой мой человек, что эта война из-за своих немыслимых масштабов всего за несколько месяцев перекинулась с противостояния войск и флотов на противостояние экономик воюющих держав. И, судя по тому, что я, совладелец нескольких крупных заводов, вижу, нам жизненно необходимо закончить эту войну в этом году. В противном случае страна попросту не выдержит столь колоссального напряжения всех сил. Да и люди не выдержат тоже. Вот такая вот правда жизни от простого человека, — безрадостно заключил Михаил. — А вы говорите — сапоги с мертвых снимать постыдно. Так ведь если их не снимать, то скоро живым, ни одеть, ни поесть, станет нечего.

— Все… действительно столь тяжко? — нарушил воцарившееся на пару минут молчание командир 1-го корабельного отряда.

— Это вы еще не видели, как за считанные часы боя полнокровный полк стачивается до размеров роты. И мертвых по полям лежит столько, что живых не хватает для их сбора и погребения. А как выглядит какой-нибудь небольшой городок, когда в него со всей округи свозят тысячи раненых, что из-за банальной нехватки мест могут днями напролет лежать прямо под открытым небом в ожидании эвакуации в тыл. И двадцать четыре часа в сутки ты вынужден слушать их нескончаемый стон. Про сопровождающую все это вонь обгаженных портков и мертвечины я вообще молчу. Тут моральное давление в разы тяжелее физических ощущений все же будет.

— Прости нас, Господи, грешных, — сняв фуражку, перекрестился лейтенант, услышав из уст непосредственного участника отгремевших боев о том, чего в газетах никогда не напишут.

— Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я настоял на скорейшем начале нашей операции, не смотря на тот факт, что еще не все летчики в полной мере освоили новые приемы боя? — Как бы парадоксально это ни звучало, но все опыты прежних лет по привлечению гидропланов к нанесению ударов по морским целям, так и не привели к появлению на вооружении авиации Черноморского флота полноценных бомбардировщиков. Все, без исключения, крылатые машины черноморцев создавались для ведения разведки. Да, при этом находившийся в задней кабине У-1М наблюдатель имел возможность взять с собой в вылет и сбросить на головы противника пару 10-тифунтовых самодельных бомбочек. Но столь легкие боеприпасы не могли представлять опасность даже для старых турецких миноносцев. И данное упущение приходилось в срочном порядке исправлять прямо на месте. Так из 16 наличествовавших здесь гидропланов типа У-1М, к моменту получения отмашки от великого князя, лишь 12 удалось переделать в полноценные бомбардировщики, благо умных голов среди технических специалистов флота оказалось вдосталь, и чертежи системы сброса бомб были готовы уже на следующий день после выдачи Михаилом технического задания. А в мастерских нашлось немало достойных мастеров, чтобы менее чем за неделю довести ее до ума и поставить изготовление на поток. Плохо было другое — многие машины уже успели налетать немалое количество часов и находящиеся на последней стадии своей жизни двигатели попросту не вытягивали полную боевую нагрузку. По-хорошему, уже сейчас не менее шести стальных сердец требовалось отправить в капитальный ремонт. Вот только заменить их было нечем. В стране в полный рост вставала проблема нехватки авиационных двигателей, что не преминуло сказаться на авиации флота. Повезло еще, что с расположенного в Одессе завода в начале марта пришли аж три новеньких гидроплана, в результате чего все 15 имевшихся морских летчиков смогли пересесть на У-1М с более старых машин зарубежной выделки. Вот только, имея всего один аэроплан в качестве резерва, и совершенно не имея запасных пилотов — новый выпуск морских летчиков в количестве всего 5 мичманов ожидался только через месяц, строить грандиозные планы боевого применения авиации на Черном море виделось сильно преждевременным. По этой же причине возникало немало сомнений в способности машин благополучно преодолеть расстояние в 50–70 миль, что требовалось для того же налета на рейд Стамбула и последующего возвращения к кораблю приписки. При этом ждать пополнения авиационного парка тоже не имелось никакой возможности, из-за чего в бой приходилось идти с тем, что находилось под рукой. — Мы ведь с вами здесь обкатываем ту тактику противодействия авиации вражескому флоту, которая, в случае нашего успеха, в значительно большем масштабе найдет свое применение на Балтике. А коли там мы закрепим свое превосходство на море, то промышленность Германии, уже сейчас в немалой степени зависящая от сырья, поставляемого через Швецию с Данией, задохнется за считанные месяцы. Да и поддержка крупнокалиберной корабельной артиллерии при действиях нашей армии в прибрежных районах будет совсем не лишней. Ведь один единственный крейсер способен заменить три батареи осадных орудий. Про возможности артиллерии линейных кораблей, я вообще молчу. При грамотной корректировке их огня, они будут способны попросту вычистить землю от немецких сухопутных частей. С другой стороны — совершенно верно и обратное. Выйди наши войска к прибрежным районам, они тут же превратятся в великолепные мишени для германского флота.

— В таком случае, почему вы не желаете сразу нанести удар по турецкому флоту? К чему эта предварительная атака на Зонгулдак? — совершенно логично поинтересовался Эссен, до которого не довели все аспекты начавшейся операции.

— Считайте, что атака этого порта станет нашей генеральной репетицией. — Не раскрывая большей части правды, нисколько не соврал Михаил. — Все же одно дело — тренироваться с применением учебных бомб и мин. И совсем другое — бомбить в условиях противодействия противника. Я, как и вы, верю в летчиков черноморцев. Верю в их стремления добиться победы. Верю в их отвагу. Но поверьте и вы мне на слово. Ни того, ни другого, не оказывается достаточно, когда ты начинаешь заходить на цель под свист пролетающих у головы или дырявящих твой аэроплан вражеских пуль. В такой миг необходимо проявлять железобетонную выдержку, чтобы не отвернуть с курса и довести намеченное дело до конца. Однако подобный опыт нарабатывается исключительно в боевой обстановке. Потому, прежде чем атаковать наши основные цели, жизненно необходимо провести всех летчиков через настоящее дело, чтобы впоследствии ни у кого в последний момент непроизвольно не дрогнула рука. Все же человек — живое существо и защитные реакции организма имеют право быть. Это заложено в нашей природе. И мне, как вашему временному инструктору, необходимо, среди прочего, научить вас всех преодолевать это чувство самосохранения ради выполнения поставленной задачи. Вы летчики морской авиации. Под крыльями своих аэропланов вы несете верную смерть стальным гигантам и многим сотням вражеских моряков. Каждая ваша удачная атака может принести победу целому флоту. У вас, в отличие от армейских летчиков, нет права отвернуть до того, как удар будет нанесен. Я знаю, что, и вы, и остальные господа морские летчики, осознаете это. Теперь же теорию потребно сопрячь с практикой. Так что атака угольного порта станет вашим выпускным экзаменом. А вот охота на вражеские корабли — уже той самой привычной боевой работой, к которой вас всех готовили на протяжении последних лет. Вы уж впоследствии постарайтесь показать себя с самой лучшей стороны, ведь, чем быстрее мы выбьем из войны турок, тем скорее находящиеся на этом фронте дивизии смогут обрушиться на австрийцев, что ныне с величайшим трудом держатся исключительно благодаря многочисленным подкреплениям из Германии. Да и на Болгарию с Румынией необходимо произвести должное впечатление, чтобы их правители как можно раньше приняли правильное решение о том, на чьей стороне следует вступать в войну. Сейчас именно вы должны будете стать той песчинкой в отлаженном военном механизме противника, что заставит его сбиться и пойти в разнос. Так сделаем же нашу работу настолько хорошо, насколько это вообще видится возможным.

— Мне было как-то легче, когда я полагал нашей главной задачей только уничтожение вражеских кораблей, — задумчиво произнес лейтенант, совершенно иным взглядом рассматривая закрепленные на верхней палубе У-1М. Пусть наличие поплавков весьма негативно сказалось на летных характеристиках и боевой нагрузке этого аэроплана, свою сотню килограмм бомб он вполне мог поднять в небо, чтобы впоследствии всадить в борт или палубу вражеского корабля. С одной стороны, это было не так уж и много. Во всяком случае, даже устаревший броненосец вполне мог выдержать поражение не одним десятком шести- и восьмидюймовых снарядов, из которых и были изготовлены имеющиеся в наличии боеприпасы. С другой стороны, этого хватало, чтобы доставить прямиком к борту намеченной цели старой метательной мины. Да, пусть по мощности заряда последние не шли ни в какое сравнение с современными торпедами, но любая подводная пробоина была страшна не столько самим фактом разрушения корпуса, сколько началом неконтролируемого поступления во внутренние отсеки корабля забортной воды. Учитывая же, что каждый гидрокрейсер нес по 6 аэропланов, и таких кораблей в составе флота имелось уже две штуки, конечный результат совместного налета 1-го и 2-го корабельных отрядов начинал играть совершенно иными красками. А ведь помимо «Императора Александра I» и «Императора Николая I», еще 3 аэроплана совместно несли на своих палубах крейсера «Алмаз»[3] и «Кагул»[4]. А с десяток или хотя бы с полдюжины относительно небольших подводных пробоин уж точно не могли добавить здоровья даже такому гиганту, каким являлся «Гебен» именуемый ныне «Явуз Султан Селим».

— Все мы с каждым днем узнаем что-то новое, Раймонд Федорович. И далеко не всегда новые знания способствуют сохранению былого спокойствия. Такова жизнь, — развел руками Михаил. — Нам же с вами остается лишь прожить ее достойно, преодолевая все печали и невзгоды с высоко поднятой головой. Глядишь, потомки оценят наш ратный труд по заслугам, и лет через сто воды мировых океанов будет рассекать своим форштевнем гигантский авианосец «Адмирал фон Эссен»! Как вам, господин лейтенант, такая идея? Готовы стать для всех морских летчиков мира тем человеком, что первым наглядно продемонстрирует их удаль, отвагу и истинное боевое могущество?

— Хм. А вы умеете подбирать нужные слова, господин Дубов. — Вновь расплывшись в вежливой улыбке, усмехнулся Эссен. — А что касается названия будущего авианосца, то плох тот мичман, что не желает примерить погоны адмирала!

Еще с самого начала боевых действий на Черном море, порт Зонгулдак, наряду с Эрегли, Козлу и Килимли, стал самой натуральной Меккой для кораблей противоборствующих сторон. По причине отсутствия какого-либо железнодорожного сообщения со столицей, турки были вынуждены посылать сюда один пароход за другим с целью вывоза скопившихся запасов угля, добываемого в близлежащем угольном бассейне. Соответственно для перехвата этих судов и уничтожения портовой инфраструктуры в эти края постоянно наведывались российские крейсера и миноносные корабли, для противодействия которым флот Османской империи выставлял собственные силы. И так продолжалось уже полгода — русские крейсера с эсминцами топили угольщики и гоняли турецких одноклассников, после чего уже сами убегали от появляющегося на сцене линейного крейсера, который, в свою очередь, распугав всю «мелочь», спешил укрыться обратно в Босфоре, стоило на горизонте показаться дымам броненосной эскадры русских. Наносимые же с больших дистанций артиллерийские удары по портовым сооружениям зачастую ни к чему не приводили в силу особенностей ландшафта, а находящиеся под погрузкой пароходы надежно прикрывал высокий мол и орудия батарей береговой обороны. Потому идея нанесения первого массированного бомбардировочного удара с воздуха именно по этому порту была принята командующим Черноморским флотом весьма благосклонно и все потребные ресурсы для его претворения в жизнь оказались выделены без малейшей заминки. Но прежде чем выпускать в атаку все двенадцать бомбардировщиков, сперва в вылет ушли спущенные с борта «Алмаза» разведчики. Они как раз обещали вернуться обратно к эскадре к тому моменту, как основная ударная сила морской авиации закончит подготовку к выполнению боевой задачи.

К сожалению, в силу большой скученности техники на палубах гидрокрейсеров, доставлять к аэропланам боеприпасы и впоследствии подвешивать те же бомбы приходилось исключительно вручную и с большой осторожностью, что самым пагубным образом сказывалось на скорости приведения в полную боеготовность всего корабельного авиационного отряда. Сей неприглядный факт вскрылся еще при проведении учений, но как-либо улучшить ситуацию попросту не представлялось возможным. Все же переделанные на скорую руку в гидрокрейсера обычные грузопассажирские пароходы никак не являлись настоящими авианосцами и в большей мере предназначались исключительно для транспортировки аэропланов. По возвращению в Севастополь с них даже снимали все самолеты и передислоцировали крылатые машины на станцию 1-го разряда в Круглой бухте, где имелись все возможности для их обслуживания и ремонта в отличие от палубы кораблей. Потому не было ничего удивительного в том, что разведчики вернулись к флоту задолго до того как первый из бомбардировщиков оказался спущен на воду. Зато это же позволило ознакомить с добытыми сведениями разом всех летчиков и заранее назначить приоритетные цели, дабы не распылять и так невеликие силы.

В первую очередь под удар попала батарея полевых орудий, которые турки приспособили под зенитную стрельбу. По той простой причине, что легких бомб в закромах не имелось вовсе, удар наносили с высоты в полкилометра всей дюжиной машин сразу. Это, конечно, не выглядело столь же ужасающе, как налет сотни американских «летающих крепостей» времен Второй Мировой Войны, но для привода к молчанию слишком сильно скученных зениток оказалось более чем достаточно. Возможно, не все из них были уничтожены или даже повреждены после разрыва двух дюжин трехпудовых бомб, но оставшаяся в живых прислуга столь сильно припустила, куда глаза глядят, что при последующем налете в небе не разорвалось ни одного шрапнельного снаряда в противовес первой атаке, когда летчикам пришлось преодолевать заградительный огонь, благо тот был весьма жидким и не сильно точным.

Целью же второго налета стали два стоявших под погрузкой судна. К сожалению, какой-либо крупный пароход, из числа переданных с началом войны Германией, подловить не удалось. Но и пара небольших каботажников были лучше, чем парусные фелюги, которые в немалых количествах также привлекались к перевозке столь необходимого столице Османской империи угля. Наверное, экипажи обоих судов, по завершении первой атаки, уже успели перевести дух и никак не ожидали возвращения русских аэропланов. Но спустя примерно полтора часа — уж очень затруднительной оказалась работа по подвешиванию трехпудовых бомб со спущенных на воду гребных катеров, все двенадцать крылатых машин вновь появились в небе над Зонгулдаком, и с них вниз посыпались очередные взрывоопасные «подарки». Правда, на сей раз атаку производили не всем скопом, а поодиночке. Из образованного русскими самолетами несколько в стороне от порта круга то и дело отделялся очередной борт и устремлялся к одному их угольщиков. Но даже тот факт, что свыше половины сброшенных бомб ушли мимо целей, не спас турецкие пароходы. Что одному, что второму, для ухода на дно вполне хватило бы и одной пробоины в днище или по ватерлинии. А таковых в конечном итоге оказалось куда больше. Будучи же оперативно покинутыми экипажами, суда весьма скоро затонули прямо у пирса.

Третьей же и последней целью воздушной атаки стали батареи береговой обороны. Тут удары вновь наносились разом обоими корабельными отрядами с высоты в 250 метров. Но, в отличие от первых двух налетов, защищавшие берег орудия продолжали бомбить в течение последующих пяти часов, пока на их позициях не прекратилось всякое шевеление. Причем параллельно с этим пришедшие с отрядом тральщики весьма активно расчищали от мин проход непосредственно в сам порт. Все же простой налет на Зонгулдак турки могли бы оставить без внимания, не смотря на понесенные потери. Вот только авторам плана по уничтожению турецкого флота требовалось заставить своего противника в обязательном порядке сделать ответный ход. Для чего, собственно, сюда и заявился практически весь Черноморский флот. И пока морская авиация творила безобразия в порту Зонгулдака, 1-я бригада линкоров в составе «Евстафия», «Иоанна Златоуста» и «Пантелеймона» вела обстрел маяков и фортов на входе в Босфор, одновременно блокируя единственный проход в Черное море. А отряд миноносцев во главе с крейсером «Кагул» наведались в Эрегли, где, войдя в бухту, огнем артиллерии уничтожили с десяток груженых углем барж и всю портовую инфраструктуру. Количество якорных мин у турецкого флота оказалось не столь велико, чтобы прикрыть все свои черноморские порты, и потому находившиеся при «Кагуле» два тральщика остались вообще без работы. Так 28 марта 1915 года Черноморский флот нанес столь звонкую пощечину Блистательной порте, что не ответить на нее не представлялось возможным.

— Началось, господа! — лейтенант Эссен скорым шагом вошел в отведенную авиаторам комнату отдыха, где морские летчики коротали время пребывания на берегу. — На подступах к Севастополю, примерно в 30 милях к югу, обнаружен «Гебен». — Не смотря на смену официального наименования и флага, все даже в официальных документах продолжали причислять этот линейный крейсер к флоту Германской империи, соответственно и именовали его прежним названием. — Линейная эскадра готовится к выходу. Нам же всем поставлена задача снарядить аэропланы для нанесения упреждающего удара и вылетать одновременно с выходом с рейда броненосцев. Это означает, что на все про все у нас не более полутора часов. Я уже отдал приказ оружейникам подготовить метательные мины. Будем стреножить немцев! Как вы все знаете, «Гебен» в одиночку никогда не ходит, и потому факт наличия поблизости «Бреслау» не подвергается сомнению. Потому, в соответствии с ранее разработанным и утвержденным его превосходительством вице-адмиралом Эбергардом планом, 1-й корабельный отряд и группа с «Алмаза» атакуют линейный крейсер, а 2-й корабельный отряд с господином Дубовым наносят удар по легкому крейсеру. — Еще во время дискуссий имевших место в марте месяце начальником службы связи Черноморского флота, читай главным морским разведчиком на этом театре боевых действий, была высказана идея, как можно было бы попытаться притормозить бегство вражеского дредноута, чтобы в конечном итоге подставить его под огонь тихоходных броненосцев. То, что маломощные авиационные мины и бомбы вряд ли смогут нанести критические повреждения «Гебену» не оспаривал никто. Потому наиболее реальной целью для аэропланов выступал именно «Бреслау», который, получив некоторое количество подводных пробоин, и возможно даже потеряв ход, мог заставить адмирала Сушона оставить при подранке линейный крейсер, как для защиты, так и снятия с того экипажа, в случае если легкий крейсер не смог бы пережить нанесенный ущерб. И то, и другое, давало пилотам морской авиации возможность вернуться на базу, подготовить аэропланы к новому вылету и вновь атаковать противника, пока тот все еще оставался в радиусе досягаемости. — Чем больше воды они примут через подводные пробоины, тем больше шансов появится у наших главных сил нагнать наглецов и навязать им бой. Потому я прошу вас всех не только в полной мере подготовиться к скорому вылету, но и не промахнуться. Сегодня нам представился уникальный шанс продемонстрировать всему миру, что с морской авиацией стоит считаться даже экипажам сильнейших из ныне существующих кораблей. Так давайте же продемонстрируем, чего стоит настоящий русский морской летчик, и как мы умеем защищать наши берега! — За последующие десять минут он еще много чего сказал, дабы подбодрить своих людей и настроить их всех на нужный лад. Но самые главные слова уже были произнесены, отчего пребывавший последние пять дней в не самых радужных мыслях Дубов Михаил Леонидович незаметно для всех выдохнул с немалым облегчением и мысленно потер руки. Самая крупная рыба все же клюнула, и теперь им предстояло надежно ее подсечь, чтобы она не смогла сорваться с крючка готовящихся добывать свой главный трофей рыбаков.

Тем временем находившийся на мостике «Гебена» адмирал Вильгельм Сушон до сих пор вовсю мысленно костерил всю поднявшую жуткий вой из-за действий русского флота и бездействия немцев «турецкую общественность», для успокоения которой ему пришлось отложить заделку имеющейся по левому борту подводной пробоины и выйти в поход на изрядно растерявшем былую прыть корабле. Не смотря на куда более высокие характеристики «Гебена», с которым не мог сравниться ни один русский броненосец, попадаться этим бронированным утюгам на зуб ему не хотелось совершенно. Пусть в бою один на один его линейный крейсер с легкостью мог расправиться с любым из них, такого события не могло произойти в принципе. Русский командующий не шел на риск, и всякий раз выводил в поход едва ли не весь свой флот, от которого оставалось только убегать, даже имея под рукой столь мощный корабль. Вот и сейчас, ведя свой флагман на перехват вражеского крейсера, который обозначил попытку добраться до сцепившихся с «Бреслау» в артиллерийской схватке русских эсминцев, адмирал нисколько не сомневался, что вскоре им предстоит очередной забег на юг прямиком к Босфору. Главное было дождаться сообщения от ушедших громить порт Одессы турецких крейсеров, прикрытие которых он и обеспечивал, дефилируя в каких-то тридцати милях от главной военно-морской базы Черноморского флота, чтобы потом никто не смел обвинить немецких моряков в малодушии. Однако на сей раз, прежде чем столкнуться в бою с броненосцами русских, ему пришлось стать невольным свидетелем применения неприятелем новейшего вооружения, что в будущем обещало уничтожить броненосные корабли, как класс.

Летевшие на высоте не более полусотни метров русские аэропланы смогли приблизиться к флагману турецкого флота на какие-то две мили, прежде чем оказались замечены наблюдателями. Это было и не мудрено, ведь никакого демаскирующего дыма от них не шло, да и все внимание моряков было приковано не к небу, а к воде, в толще которой вполне могли красться русские подводные лодки. Впрочем, даже сам факт обнаружения аэропланов, в принципе, не играл никакой роли. И тому было несколько веских причин. Во-первых, немецкие моряки доселе не сталкивались с действительно боевыми русскими аэропланами и не могли знать, сколь высокую опасность те могут представлять для кораблей. А во-вторых, противопоставить этим крылатым этажеркам оказалось попросту нечего — на линейный крейсер еще не успели установить зенитки, а вести по ним огонь из орудий среднего и противоминного калибров не позволяли ограничения углов вертикального наведения. Потому наблюдающим за приближением самолетов морякам только и оставалось что смотреть, да гадать, какую именно пакость задумал их противник на сей раз. А то, что пакость была задумана, всем стало ясно по количеству приближающихся аэропланов, поскольку для проведения разведки вполне хватило бы двух или максимум четырех машин. Тут же насчитывалось около десятка. Да и шли они как-то слишком низко для разведчиков. И только когда прорезался крик одного из сигнальщиков — «Они несут торпеды!», все встало на свои места. Вот только слова оставшегося неизвестным для истории зоркого немца слишком сильно припозднились.

[1] ШБ-1 (Штурмовик бронированный 1-ой модели) — в реальности штурмовик Пегас конструкции Д. Л. Томашевича

[2] ИВВФ — Императорский Военно-Воздушный Флот

[3] Алмаз — крейсер 2-го ранга или скорее крейсерская яхта. Единственный крейсер из состава 2-ой Тихоокеанской эскадры сумевший прорваться во Владивосток. В начале Первой мировой войны переделан в гидрокрейсер.

[4] Кагул — бронепалубный крейсер 1-го ранга типа «Богатырь».

Глава 1.2

Еще в то время, как с «Гебена» вели огонь на максимальную дальность действия орудий главного калибра по «Памяти Меркурия»[5], русские аэропланы разделились на две группы, начав маневр выхода в атаку каждый на свою цель. Все же оба немецких крейсера не шли в кильватерном строю и, в отсутствие реальной опасности, действовали сами по себе. Так, пребывая в гордом одиночестве, они и попали под удар морской авиации. Но отнюдь не одновременно. Честь быть атакованным первым оказалась предоставлена линейному крейсеру и нацелившиеся на него пилоты не подвели своего адмирала.

Лейтенант фон Эссен, удостоверившись, что ведомый находится точно на своем положенном месте, резко отдал рукоять управления от себя и, снизавшись метров до пяти, сбросил свой смертоносный груз на дистанции каких-то жалких 20-ти метров от борта вражеского корабля. Почувствовав, как избавившаяся от почти девяноста килограмм веса машина слегка подпрыгнула вверх и вернула себе былую прыть, он тут же повел ее в набор высоты, одновременно отворачивая вправо, чтобы избежать столкновения с рубкой и носовой башней атакованного корабля. Параллельно с ним те же маневры повторял лейтенант Утгоф, но уходя за корму линейного крейсера. А им на смену уже выходила на боевой курс следующая пара крылатых хищников.

В защиту выучки немецких моряков следовало бы сказать, что до того как первая метательная мина подорвалась в носовой части «Гебена», расчеты 88-мм орудий противоминного калибра успели не только развернуть пушки по направлению к противнику, но и закинуть снаряды в казенник. Первый же прицельный выстрел они успели сделать как раз между четвертым и пятым подрывами, ведя огонь по замыкающей паре русских аэропланов. Вот только весь их труд оказался тщетным. Шедшие замыкающими и лицезревшие во всей красе достижения своих сослуживцев, лейтенант Дорожинский с лейтенантом Качинским даже не подумали о том, чтобы уйти из-под обстрела. Окруженные вспухающими тут и там многометровыми фонтанами воды их машины упрямо шли вперед и освободились от смертоносного груза, лишь находясь на расстоянии каких-то жалких полутора десятков метров от борта намеченной жертвы. Что первый, что второй, подойдя столь близко, едва не расстались со своими жизнями, лишь чудом не зацепив крыльями или поплавками никаких надстроек, когда пролетали над самой палубой практически незаметно вздрогнувшего от очередного подрыва метательной мины линейного крейсера.

Сказался ли возраст примененного авиаторами вооружения или же какие-то присущие им технические дефекты, но из восьми выпущенных в правый борт «Гебена» метательных мин лишь шесть достигли его борта и штатно подорвались, организовав затопление пяти отсеков противоминной защиты, включая недавно отремонтированный. Точнее говоря, полученные линейным крейсером повреждения оказались и того меньше.

К великому сожалению русских авиаторов 29 килограмм пироксилина, что составляли боевой заряд каждой мины, было совершенно недостаточно, для нанесения линейному крейсеру тяжелых повреждений. Из всех примененных к данному времени конструкторских решений именно немецкий вариант противоминной защиты крупных кораблей впоследствии показал наилучшие результаты, обеспечив непотопляемость германских дредноутов при получении пробоин в подводной части корпуса. Рассчитанная на поражение корабля полноценными современными торпедами, она полностью отработала свое предназначение. А в силу скромного боевого заряда метательных мин взрывы нарушили лишь целостность отсеков поглощения ударной волны, так что даже уголь, находившийся в прилежащих к ним бункерах и дополнительно прикрывавший бортовую противоторпедную продольную переборку, остался совершенно сухим. По сути, полученные «Гебеном» повреждения соответствовали поражению подводной части полудюжиной фугасных снарядов крупного калибра. Это было неприятно. Но совершенно не критично. Разве что поступившая через образовавшиеся пробоины вода, в добавление к уже плескавшейся по левому борту полутысячи тонн, довела общее значение этой величины до полутора тысяч, обеспечив линейному крейсеру практически незаметный крен и потерю всего половины узла скорости. Все же на «Гебене» за время следования к Севастополю успели израсходовать свыше трехсот пятидесяти тонн угля, да и бункеры его при выходе с рейда Стамбула были забиты не до отказа, так что значительного перегруза из-за поступившей забортной воды не было вовсе. А вот на «Бреслау» последствия атаки русских аэропланов оказались куда более тяжелыми.

Будучи торпедированным считанными минутами позже флагмана, легкий крейсер, благодаря меньшим габаритным размерам и, чего уж греха таить, чуть более низким боевым навыкам пилотов 2-го корабельного авиационного отряда, получил в борт всего четыре мины. Но какие это были попадания! Одна мина, по всей видимости, ударила, либо во внешний винт правого борта, либо в его вал, погнув последний, отчего по крейсеру пошла жуткая вибрация, продолжавшаяся вплоть до остановки крутящей его турбины. Остальные же поразили два соседних отсека в носовой оконечности, где не имелось, ни двойного дна, ни угольных бункеров. И это экипажу еще крупно повезло, что взрыв, произошедший в полуметре от расположения подводного минного аппарата, не спровоцировал подрыва находившихся в торпедном отсеке боеприпасов. Часть торпед лишь сместились с мест хранения, да и только. В результате уже спустя пару минут после завершения налета затопленными оказались два соседних отсека, отчего корабль тут же заметно сел носом в воду. И с каждой минутой положение лишь усугублялось из-за последующего распространения воды через систему вентиляции и переговорные трубы. Конечно, тут же были пущены в дело все доступные водоотливные средства, а на пробоины постарались завести пластыри. Но, спасая от ринувшихся в атаку русских эсминцев свой корабль, фрегаттен-капитан[6] Кеттнер приказал дать слишком большой ход, отчего все попытки удержать пластыри на местах пробоин провалились. Набегающим потоком воды их тут же срывало и утаскивало к корме. Да еще почувствовавшие свою силу вражеские миноносники не разрывали огневого контакта с легким крейсером, пока перед их носом не поднялись огромные фонтаны воды от падения 283-мм[7] снарядов с «Гебена». Это команде «Бреслау» еще повезло, что среди атаковавших не оказалось ни одного турбинного эсминца русских, что на голову превосходили своих предшественников по всем параметрам, включая артиллерийское вооружение. И пусть первый налет не привел к нанесению немецким крейсерам действительно критических повреждений, он на все 100 % достиг намеченных целей. Из-за опасного прогиба переборок соседних с уже затопленными отсеков скорость «Бреслау» отныне приходилось сдерживать на уровне 18 узлов. А «Гебен», вместо того чтобы тут же начать забег на юг, сперва был вынужден идти навстречу главным силам русских, дабы прикрыть легкий крейсер огнем орудий главного калибра. Все вместе это позволило, как сократить расстояние между флагманами противоборствующих сторон до каких-то 17 миль, так и значительно увеличить время отрыва немецких крейсеров от русских броненосцев, впереди которых уже весело разрезали своими форштевнями невысокие волны три турбинных эсминца 1-го дивизиона, способных одержать верх над легким крейсером даже в артиллерийском бою. Потому отныне команде легкого крейсера, в раз лишившегося всей своей прыти, оставалось полагаться лишь на крупнокалиберные орудия «большого брата». Способные бить на 100 кабельтовых, они надежно сдерживали на безопасной дистанции, что новейшие русские нефтяные эсминцы, что устаревшие, но весьма скоростные для своего класса и куда лучше вооруженные бронепалубные крейсера типа «Богатырь», оба представителя которого также висели на хвосте. Однако прежде чем на немецкие корабли смогли бы обрушиться русские снаряды, им вновь предстояло пережить очередные атаки оказавшихся невероятно опасными аэропланов, что на полной скорости неслись обратно к Круглой бухте, где их ожидали сотни матросов со станции и двух гидрокрейсеров[8].

Не смотря на десяток проведенных за последнее время тренировочных налетов, когда в качестве мишеней авиаторы использовали выходившие с рейда Севастополя эсминцы, возвращались пилоты отнюдь не единым ровным строем. Вынужденные после сброса мин разлетаться в разные стороны, они не тратили время на кружение в какой-либо точке сбора, а тут же брали курс на базу, чтобы как можно скорее оказаться в руках механиков и оружейников. Все же даже солидные размеры, как самой авиационной станции Севастополя, так и слипа, по которому машины спускали с берега в воду, не позволяли развернуться там разом всем имеющимся аэропланам. Тем более в условиях подобного цейтнота!

Наверное, если бы данная операция проходила под надзором исключительно кадровых военных, процесс подготовки самолетов к новому вылету мог бы занять раза в три больше времени. И это в лучшем случае! Ну не было принято, ни в армии, ни во флоте этого времени, жить, постоянно крутясь, как белка в колесе. Сам неторопливый образ жизни современного общества слишком сильно сказывался на воспитании будущих офицеров, чтобы они самостоятельно могли прийти к такому стилю действия и скорости реакции, что являлся нормой для трех нижегородских авиаторов. Нет, ни в коем случае нельзя было сказать, что моряки и морские летчики Российского Императорского Флота являлись тугодумами, по сравнению с потомками. Их проблема состояла в том, что вся та атмосфера, в которой они воспитывались и служили, не предполагала обучению должной расторопности и принятию самостоятельных решений, что могли противоречить имеющимся инструкциям. Причем не надо было ходить далеко за примером. Тот же попивший столь много крови Черноморскому флоту «Гебен» мог быть уничтожен в свой первый же боевой выход к берегам Крымского полуострова, если бы дежурный офицер, отвечавший за крепостное минное поле Севастополя, замкнул цепь, пока немецкий линейный крейсер лавировал прямо по нему. Но ведь нет! Полностью игнорируя ведшийся с борта «Гебена» огонь по крепостным укреплениям, находящимся на рейде кораблям и самому городу, он, как и полагалось невероятно исполнительному офицеру Российского Императорского Флота, сидел и дожидался официального приказа начальника минной обороны, который попросту не успел явиться на пункт лично. И примеров подобного повсеместного головотяпства имелось столь великое множество, что, не пользуйся господин Дубов выданной великим князем индульгенцией на полную катушку, расшевелить это болото оказалось бы попросту невозможно. Лишь невероятно едкие комментарии инструктора Дубова в сторону «ковыряющихся в носу» господ офицеров, лившиеся из его уст в течение всего времени подготовки летчиков к будущим свершениям, его постоянный отеческий ор на мало что соображающих в новом деле нижних чинов, да непременный личный пример того, как надо правильно делать, позволили хоть в какой-то мере организовать «питстоп» в Круглой бухте.

Потому-то никто и не ждал своих соратников, чтобы впоследствии не создавать затор при дозаправке и подвеске вооружения. Это уже после можно было слегка задержаться, чтобы подождать, пока к вылету подготовят сослуживцев по отряду, при этом нервно поглядывая на часы, поскольку с каждой минутой вражеские крейсера отдалялись все больше и больше, грозя выйти из зоны досягаемости авиации до того, как получат достаточно тяжелые повреждения. Допустить же последнее было никак нельзя. Слишком уж многое оказалось поставлено на успех данной операции, чтобы провалить ее из-за простой человеческой нерасторопности.

— Господин адмирал, — капитан цур зее[9] Аккерман прервал уединение командующего, что с каменным лицом наблюдал за охватывающими его корабли русскими эсминцами, положение которых выдавали поднимавшиеся в небо дымы. Все же большую часть русских миноносных кораблей составляли старички с паровыми машинами и угольными котлами, отчего, идя на полной скорости, они коптили не хуже эскадренных броненосцев. — С «Бреслау» передают, что тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый отсеки полностью затоплены вплоть до броневой палубы. — В немецком флоте отсчет переборок и отсеков велся от кормы к носу. — И вода продолжает просачиваться в соседние отсеки. Дифферент на нос возрос уже до 13 градусов, не смотря на перенос в корму всего возможного, включая снаряды из носового бомбового погреба. Если ситуация не изменится в ближайшие четверть часа, им, для спрямления, придется принять воду в кормовые отсеки и снизить скорость хотя бы до 14 узлов. В противном случае скоро вода начнет захлестывать верхнюю палубу.

— Боюсь, что противник имеет иное мнение на возможность спасения «Бреслау», — оторвавшись от изучения горизонта посредством бинокля, Сушон кивнул головой в сторону висевших на хвосте главных сил русских. Поскольку легкий крейсер получил слишком тяжелые повреждения и потерял возможность выполнять свою основную роль — отгонять русские эсминцы, приказом адмирала он был выдвинут вперед, чтобы самому не стать их жертвой. Соответственно флагман двигался замыкающим, и с правого крыла его мостика великолепно просматривалось все море и небо по корме, так как валивший из труб дым не стелился назад, а сдувался к левому борту. — Их аэропланы возвращаются, чтобы довершить начатое. Распорядитесь приготовиться к отражению воздушной атаки. — Вот уже полтора часа как оба германских корабля шли на 18 узлах, постепенно отрываясь от броненосцев Черноморского флота. За это время офицеры штаба и корабля смогли не только обсудить иезуитское коварство русских, но и постарались выработать идеи по отражению вполне возможной повторной атаки вражеских аэропланов. И вот, то, чего столь опасались, случилось вновь! Небольшие, хрупкие и дешевые, по сравнению с линейным крейсером, эти перкалевые этажерки грозили гибелью вверенным империей в его руки кораблям и морякам по той простой причине, что установку на палубу зенитных орудий собирались осуществить лишь в следующем месяце. Потому единственным, что оказалось возможным противопоставить воздушному противнику в сложившейся ситуации стали пулеметы и винтовки из арсенала корабля, которыми постарались вооружить как можно большее количество матросов.

— Слушаюсь, господин адмирал, — приложив руку к форменной феске, в которых, как и в мундирах турецкого образца, щеголяли все без исключения офицеры обоих немецких крейсеров, командир «Гебена», кинув взгляд в сторону едва заметных в небе и постепенно увеличивающихся в размере черных точек, поспешил оставить своего командующего. Противник наглядно продемонстрировал, что они отнюдь не зря готовились к отражению нового налета. Теперь же предстояло проверить, насколько действенными окажутся подготовленные на скорую руку меры противодействия и насколько крепкими были спроектированы и впоследствии построены их корабли. Пусть даже первый налет русских не причинил его кораблю действительно тяжелых повреждений, проверять, сколько еще подобных пробоин сможет выдержать линейный крейсер, не имелось ни малейшего желания. Но в данном случае далеко не все зависело от него и его желаний.

Тем временем, пока на борту германских крейсеров готовились встречать врага во всеоружии, смешанная группа из четырнадцати аэропланов, обогнав шедшие впереди броненосцев крейсера, начала забирать несколько вправо от прежнего курса с тем, чтобы выйти прямиком в борт намеченным жертвам. К сожалению, аэроплан лейтенанта Лучанинова из-за воцарившейся среди оружейников спешки оказался поврежден — подвешиваемая под него мина сорвалась с креплений и, ударив по одному из поплавков, проделала в том огромную пробоину, заделать которую на скорую руку оказалось невозможно. Это еще всем крупно повезло, что сама мина не взорвалась, разнеся в клочья, как гидроплан, так и находившихся поблизости моряков. Но все равно столь глупо потерять один из аэропланов было весьма обидно. Впрочем, пострадавший У-1М тут же утянули поближе к мастерским с обещанием установить добротную заплатку за час — полтора. Так что у молодого морского летчика еще оставалась возможность принять участие в очередном, третьем, налете, если таковой вообще будет назначен командирами отрядов, что сейчас вновь вели его сослуживцев в бой. Вообще последним весьма крупно повезло, как взять правильный догонный курс, так и обнаружить дымы своей эскадры, что, в конечном итоге, позволило обнаружить и нагнать находящихся уже в 58-ми милях от Севастополя немцев. Однако столь же легко атаковать, как в первый раз, нынче не вышло.

Все еще имевшие солидное превосходство в скорости над основными силами русских, оба немецких крейсера тут же принялись маневрировать, чтобы избежать новых поражений минами. При этом они, конечно, позволяли вражеским кораблям несколько сократить отставание. Но получение новых подводных пробоин могло привести к куда более плачевному результату, нежели сближение с противником на полмили или даже милю. Все равно имевшееся преимущество многократно превышало минимально допустимую дистанцию отрыва от вражеских броненосцев.

В силу того, что атаковать корабли с кормовых углов было равносильно выбрасыванию боеприпасов на ветер, так как создаваемые винтами волны и завихрения имели немалую возможность отбросить легкие метательные мины в сторону, новый заход опять осуществляли с носовых ракурсов. А поскольку зарывающийся носом в воду из-за увеличения скорости до 23-х узлов «Бреслау» оказался куда ближе к вставшим на боевой курс аэропланам, именно при заходе на легкий крейсер русские авиаторы и получили первый серьезный отпор, когда в сторону головной пары У-1М устремились сотни винтовочных пуль.

Не смотря на качающуюся палубу идущего на максимально возможной скорости корабля и отсутствие у экипажа «Бреслау» должной практики поддержания навыков стрельбы из личного оружия, одну машину немецким морякам все же удалось сбить. Хлестанувшая по винту, двигателю и кабине пилота длинная пулеметная очередь привела не только к тяжелому ранению лейтенанта Коведяева, но и вызвала разрушение двигателя, отчего аэроплан так и не вышел из снижения и после сброса мины воткнулся в воды Черного моря, не долетев до борта немецкого крейсера каких-то пяти метров.

Обладая положительной плавучестью, поврежденная машина не пошла камнем на дно в тот же миг, а осталась раскачиваться на волнах, впрочем, весьма скоро превратившись в мишень для кормовых орудий «Бреслау». Те, кто своими собственными глазами наблюдал за атакой этого русского пилота и впоследствии ощутил ногами вибрацию палубы от подрыва сброшенной тем перед крушением мины, не могли испытывать к нему никаких положительных чувств. Потому побитый при крушении аэроплан оказался окружен многочисленными всплесками от падающих вокруг 105-мм фугасных снарядов, а его торчащий на поверхности воды фюзеляж и обломок крыла оказались столь сильно посечены осколками, что надеяться на выживание пилота его сослуживцам рассчитывать не приходилось. Впрочем, они смогли в полной мере отомстить его убийцам. Во-первых, обе сброшенные ведущей парой аэропланов мины угодили в район носового котельного отделения, и через образовавшиеся пробоины началось поступление воды в угольные ямы правого борта. Во-вторых, пилоты шедшей следом тройки аэропланов, став свидетелями не только героической гибели их сослуживца, но и крайне удачной атаки, стойко выдержали перекинувшийся на них ружейно-пулеметный обстрел и добились еще двух прямых попаданий в многострадальный правый борт легкого крейсера. Правда, это стоило 2-му корабельному отряду потери разом двух машин, что с исходящими черным дымом поврежденными двигателями потянули навстречу кораблям родного флота, в то время как за их хвостом начиналась агония получившего слишком много повреждений «племянника», каковое прозвище прилипло к «Бреслау», когда «Гебен» стали именовать «дядей».

Построенный как эскадренный разведчик, охотник на миноносцы и посыльный корабль, с началом войны «Бреслау» действительно оказался на своем месте, выполняя все эти обязанности при линейном корабле. Пусть не самый крупный и быстрый среди своих систершипов, он, в свою очередь, за счет большего количества водонепроницаемых отсеков мог похвастать лучшей системой непотопляемости. Но в данном случае качество проектирования и сборки не смогли компенсировать количество полученного урона. Слишком много пробоин за слишком малый промежуток времени получил корабль водоизмещением всего в четыре с половиной тысячи тонн, чтобы продолжать оставаться на плаву вплоть до достижения, если не турецких, то хотя бы нейтральных берегов.

Осознав, что справиться с нарастающим на правый борт креном в складывающихся обстоятельствах стало попросту невозможно, единственное, что сумел предпринять фрегаттен-капитан Кеттнер, так это отдать приказ о затоплении ряда отсеков по левому борту «Бреслау», чтобы хоть на какое-то время спрямить корабль и тем самым дать экипажу больше шансов на спасение. Этот весьма своевременный шаг позволил продлить агонию легкого крейсера еще на целых семнадцать минут, что в свою очередь дало возможность некоторому числу его офицеров и матросов стать свидетелями того, как их флагман отбивается от налетающих на него «мошек».

В силу того, что экипаж и арсенал линейного крейсера были куда больше такового легкого крейсера, из девяти атаковавших «Гебен» аэропланов два оказались сбиты на подлете, канув во тьме холодных вод, а еще два получили повреждения заставившие пилотов искать спасения в скорейшем приводнении. Так ведшийся с линейного крейсера пулеметный и ружейный огонь оказался столь плотным и губительным, что, не смотря на прикрытие в виде радиального двигателя, заходивший в атаку последним лейтенант Фриде получил смертельное ранение в шею и, сбросив мину, не нашел в себе сил, чтобы отвести аэроплан в сторону. Продолжив полет по прямой, он протаранил борт корабля, после чего рухнувшие в воду обломки аэроплана затянуло под корму «Гебена», где их окончательно перемололи винты, превратив в щепки и жалкие обрывки. А его ведущий загорелся еще раньше и упал, даже не успев нанести удар. Подбитый же считанными секундами ранее Михаил оказался спасен своей машиной, что приняла весь губительный свинец на свое пламенное сердце. Хотя и сам пилот, попав под обстрел, не сплоховал и весьма вовремя задрал нос своего самолета, тем самым прикрыв себя от обстрела двигателем.

Буквально захлебнувшись, после того как пулеметная очередь разбила два цилиндра и расколола картер, мотор У-1М тут же окутался черным масляным дымом и даже языками пламени, что стали прорываться из образовавшихся трещин. Это не позволило Михаилу выйти на достаточную дистанцию сброса мины, потому она, либо не дотянулась до корпуса дредноута, растеряв по слишком длинному пути всю преданную ей скорость, либо просто ушла в сторону. В любом случае, на сей раз один из наиболее результативных пилотов Российской империи не смог похвастать успешным выполнением поставленной задачи. Более того, с трудом отвернув в сторону, он оказался вынужден сесть на воду метрах в ста за кормой рвущегося вперед линейного крейсера. Благо палить из орудий главного калибра по покачивающейся на волнах побитой этажерке немцы не стали. А с десяток упавших поблизости 88-мм снарядов противоминного калибра не смогли поставить крест на его существовании, хоть один фугас и прошел насквозь, с легкостью прорвав перкалевую обшивку хвостовой оконечности и сорвав попавшиеся на пути расчалки. Да и осколки неслабо так испятнали, как крылья, так и фюзеляж аэроплана, не задев пилота только по той причине, что тот успел сигануть в воду уже после падения второго снаряда и держался под правым поплавком до тех пор, пока море вокруг не перестало вскипать от вражеского огня. И вдвойне Михаилу повезло, что удачно поразивший цель лейтенант фон Эссен, на сей раз решил задержаться, чтобы оценить нанесенный линейному крейсеру урон. Спустя почти четверть часа он совершил посадку на воду, чтобы подобрать выбравшегося из-под воды на поплавок и привлекшего его внимание размахиванием рук наставника. За что впоследствии Раймонд Федорович получил золотое оружие из рук самого государя и новенький гидроплан типа У-2М непосредственно от спасенного заводчика. А сам спасенный две последующие недели провалялся в госпитале с тяжелейшей простудой, лишь чудом не закончившейся воспалением легких. Да и от переволновавшейся супруги геройский летчик впоследствии получил столь знатную отповедь, что впредь зарекся охотиться на вражеские корабли над стылыми водами омывавших Россию морей.

А вот также подбитому и приводнившемуся примерно в четырех милях от «Гебена» лейтенанту Дорожинскому повезло куда больше. Его, то ли не заметили с борта линейного крейсера, то ли посчитали незавидной мишенью, но ни одного снаряда рядом с его аэропланом так и не упало, отчего он смог дождаться помощи, не промочив ног, благо море оказалось сравнительно спокойным. Более того, на борт подошедшего спустя час «Алмаза», которому в этой операции отвели роль спасателя, даже умудрились поднять его поврежденный самолет, тогда как машина Михаила навсегда затерялась где-то меж волн.

Возможно, поставь моряки себе целью отыскать затерявшуюся на морских просторах машину, они смогли бы обнаружить ее. Но после подъема из воды третьего по счету аэроплана, на палубе небольшого крейсера не осталось свободного пространства. И так машины пришлось ворочать, чтобы уместить их на площади, отведенной под базирование всего двух У-1М. Зато, на три побитых гидроплана на борту «Алмаза» набралось аж четыре пилота — промокшего до нитки Михаила командир 1-го корабельного отряда не стал эвакуировать в Севастополь, а сдал на борт спасателя, опасаясь не довезти замерзающего пассажира до берега. Тогда же у них состоялся короткий, но судьбоносный разговор.

— Раймонд Федорович, — заметно трясущийся от холода с принявшей фиолетовый цвет кожей, Михаил все же нашел в себе силы совладать со сведенными мышцами и, вытянув вперед руку со скрюченными пальцами, постучал кистью по плечу пилота, привлекая его внимание. — «Гебен» должен быть уничтожен. Сегодня. Любой ценой. — Посмотрев прямо в глаза лейтенанта, максимально твердо произнес он, хотя лязгающие друг о друга зубы несколько испортили должный эффект. — Слишком многое зависит от успеха данной операции. — Кинув взгляд на почти подошедший к покачивающемуся на волнах гидроплану гребной катер с «Алмаза», он постарался поскорее закончить свою речь, — я не имею права посылать вас всех на верную смерть. Но он не должен уйти на сей раз. — Закашлявшись, пилот-охотник жестом попросил слегка обождать с его извлечением из кабины уже перебравшихся на поплавки аэроплана моряков. — Я на сегодня, похоже, отлетался. Потому вся надежда на вас, дорогой мой Раймонд Федорович. На вас и ваших сослуживцев.

— Я все понимаю, Михаил Леонидович, поскольку хорошо помню нашу недавнюю беседу перед атакой на Зонгулдак. — Прекрасно осознавая, что этот вылет может стать для них всех, как последним в жизни, так и трамплином в карьере, лейтенант постарался успокоить своего главного наставника в непростой науке — «Побеждать». — И мы постараемся все сделать как надо. А вы поправляйте свое здоровье и поскорее возвращайтесь в строй. Это таких, как я, у России наберется не одна сотня, только свистни. А вы у России один единственный. Всегда помните об этом. И помолитесь о нашем успехе. А уж мы приложим все силы. — Ободряюще похлопав по плечу только лишь слабо кивнувшего в ответ Дубова, он, как мог, поспособствовал извлечению пассажира из задней кабины и последующему пересаживанию его в катер.

Проводив взглядом удаляющееся плавсредство, он тихонечко попросил Господа о даровании здоровья этому великому человеку, что вместе с друзьями поставил на крыло львиную долю русских летчиков. Слишком уж сильно лейтенант переживал за промокшего насквозь, а после и продрогшего до мозга костей пилота-охотника, что минуту назад попросил его сыграть с судьбой в русскую рулетку еще один раз. Причем сыграть не ему одному, а втравив в это дело еще, как минимум, с десяток душ. Но и насчет цены победы тот был всецело прав. Ведь на кону, с одной стороны, стояли жизни всего лишь десятка офицеров Российского Императорского Флота, а с другой — возможность вовлечения в войну на стороне России немалого числа новых союзников с их армиями. Про демонстрацию всему миру возможностей отечественного флота, изрядно растерявшего все свои позиции после разгромного поражения от японцев в отгремевшей десять лет назад войне, можно было даже не упоминать. Впрочем, куда более многочисленные представители этого самого флота отнюдь не сидели в сторонке, сложа руки, а гибли под градом вражеских снарядов как раз в тот момент, когда морские летчики еще только вели свои машины к Севастополю после второго налета. Даже изрядно задержавшийся и потому шедший замыкающим Раймонд не знал, что в тот самый момент, когда он, покачивая крыльями, пролетал над флагманом Черноморского флота, за его хвостом начал разыгрываться очередной смертельный акт этого спектакля под названием «Погоня за Гебеном». Но, если бы не оглушающий рокот двигателя, он, возможно, смог бы расслышать приглушенный расстоянием грохот артиллерийской канонады — это вступили в действие орудия главного калибра «Гебена» отбивающегося от пошедших в атаку русских эсминцев, с бортов которых смогли разглядеть агонию немецких кораблей.

Все же вторая атака морских летчиков стоила немцам не только очередных затопленных отсеков линейного крейсера, в результате повреждения которых количество забортной воды во внутренних отсеках «Гебена» превысило три тысячи тонн, но и ушедшего на дно спустя почти сорок минут агонии «Бреслау». Учитывая отставание главных сил русских, и понадеявшись на губительный для легких кораблей огонь артиллерии своего флагмана, адмирал Сушон отдал приказ лечь в дрейф и принять на борт всех спасшихся с погибшего легкого крейсера. Именно в это время почувствовавшие кровь зверя русские миноносники, ранее сдерживаемые лишь легким крейсером, словно стая гончих настигших медведя, ринулись в атаку на оставшийся в гордом одиночестве дредноут.

— Получена радиограмма с «Дерзкого», Андрей Августович, — обратился к командующему капитан 1-го ранга Галанин, командир флагманского броненосца Черноморского флота. — Совместная торпедная атака 1-го, 3-го и 4-го дивизионов эскадренных миноносцев закончилась поражением «Гебена», как минимум, одной самоходной миной. Поднявшийся у его борта, напротив носовой башни, фонтан воды был виден отчетливо. Потери с нашей стороны еще уточняются, но флагманский эсминец князя Трубецкого получил тяжелые повреждения, и продолжать преследование более не способен. Также в результате прямого попадания снаряда крупного калибра запарил и полностью потерял ход «Пронзительный». Потери 3-го и 4-го дивизионов еще уточняются, но Владимир Владимирович передал, что лично был свидетелем гибели «Завидного». Противник после поражения миной имеет сильный дифферент на нос и заметный крен на правый борт, а также теряет скорость. На момент передачи данных скорость линейного крейсера не превышала 15-ти узлов. Преследование продолжает только «Гневный».

— Благодарю за новости, Валерий Иванович. Прошу передать мою благодарность Владимиру Владимировичу и всему личному составу 1-го дивизиона. Заодно распорядитесь отрядить в помощь машинной команде всех свободных от вахты. Еще пару лет назад «Евстафий» демонстрировал возможность в течение 10 часов идти со скоростью 16 узлов. Сейчас же нам, как никогда прежде, необходимо выжать из его машин все возможное. Также радируйте на «Иоанна Златоуста» и «Пантелеймона» приказ держать ход 16 узлов. «Трем святителям» и «Ростиславу» иметь ход 12 узлов и следовать курсом к Босфору. «Гневному» с «Алмазом» прекратить преследование и обеспечить спасение «Дерзкого» с «Пронзительным». Уцелевшим эсминцам 3-го дивизиона пребывать при 2-й бригаде линкоров. Эсминцам 4-го дивизиона оттянуться назад, на соединение с нами. «Кагулу» и «Памяти Меркурия» держаться в 100 кабельтовых за кормой противника, — начал сыпать командами уже почувствовавший столь манящий вкус победы вице-адмирал Эбергард. — До темноты мы, может, «Гебен» и не нагоним, но прийти к Босфору прежде него вполне сможем. А там посмотрим, как он будет прорываться в пролив под сосредоточенным огнем наших броненосцев. — Наверное, так бы ситуация, в конечном итоге, и сложилась, если бы часа через два над растянувшейся миль на пять и дымящей на полнеба эскадрой не показались последние уцелевшие аэропланы Черноморского флота.

Уже было похоронившие лейтенанта фон Эссена, как и всех прочих не вернувшихся из боя летчиков, остававшиеся в Круглой бухте моряки из числа обслуживающего персонала авиационной станции были немало удивлены его прибытием на совершенно невредимой машине. Внутренне поражаясь той высокой цене, что летчикам пришлось сегодня заплатить, они уже были готовы принять еще одну машину для последующего обслуживания, но вместо этого пришлось срочно готовить все, что могло летать, к еще одному боевому вылету.

Вместо того, чтобы за кружечкой чая, а то и добротным обедом, удовлетворить любопытство сослуживцев повествованием о своих приключениях, припозднившийся командир 1-го корабельного отряда сразу по прибытию развел столь бурную деятельность, что мысли об отдыхе мгновенно улетучились из голов всех без исключения. А ведь, судя по не веселой статистике потерь, очередной вылет, что для донельзя вымотавшихся пилотов, что для изрядно потрудившейся техники, имел огромную вероятность стать последним. Во всяком случае, никто ныне не мог гарантировать того, что летчикам хватит топлива для возвращения на базу. Слишком уж далеко успел убежать противник. Да и возможность обнаружить его на столь большом удалении посреди моря была невелика. Но приказ старшего по должности никто из летчиков опротестовать не посмел и вокруг восьми уцелевших и залатанных на скорую руку машин тут же закипела работа для их скорейшей подготовки к новым ратным свершениям, чтобы, преодолев аж 101 милю, выйти, благодаря выдающимся навигационным навыкам лейтенанта фон Эссена, аккурат на не желающий сдаваться линейный крейсер. Удручало командира 1-го корабельного авиационного отряда в тот момент лишь одно — две из восьми уцелевших машин не выдержали «последнего рывка» к победе и с засбоившими двигателями пошли на вынужденную посадку. Причем, никто не мог гарантировать, что приводнившихся посреди бескрайнего моря пилотов впоследствии смогут обнаружить и спасти.

Но если бы он, в момент посещения его сознания столь тяжких мыслей, видел, какими, полными надежд, взглядами провожали их аэропланы офицеры и матросы рвущихся вперед броненосцев, то мгновенно отринул бы все сомнения в правильности своего последнего приказа. Ведь так, наверное, могли бы смотреть на ангелов, сошедших с небес прямиком на палубы грохочущих от натужной работы машин кораблей. А по-иному и быть не могло, ведь именно авиаторы даровали им возможность нагнать прежде ускользавшего от них противника и сейчас, в случае очередной успешной атаки, могли сбить противнику ход еще больше.

Прекрасно понимали это и на борту «Гебена», отчего в сторону начавших заход в атаку аэропланов открыли огонь из всего, что только имелось на борту, включая орудия главного калибра. Может никто из немецких артиллеристов и не рассчитывал попасть по небольшому и юркому самолету громоздким снарядом, но вид ведущего по тебе огонь бортовым залпом дредноута вполне мог заставить пилотов отвернуть. Это на дистанции в несколько миль вырывающиеся из вражеских орудий снопы огня и тучи пороховых дымов не могли особо впечатлить. Но вот когда подобная картина возникала в каких-то паре сотен метров перед тобой, и твой самолет буквально врезался во встречную воздушную ударную волну, разом теряя в скорости километров тридцать, совладать со своими нервами оказывается способен далеко не каждый человек. И еще меньшее число обладала достаточной силой воли, чтобы пережить подобное испытание не единожды.

Два полузалпа. Десять снарядов. Именно столько 280-мм фугасов обрушились в воду далеко за хвостами не свернувших с курса аэропланов. Количество же потраченных на отражение налета 150-мм и 88-мм снарядов перевалило за две сотни штук. Вообще, при взгляде со стороны создавалось такое ощущение, будто расчеты орудий поставили себе целью не столько поразить юркие летающие букашки, сколько выпустить по ним как можно больше стали и огня. Но тем самым они, сами того не ведая, спасли всех шестерых, контузив расположившихся на верхней палубе стрелков и полностью скрыв цели от их взора за непроглядной пеленой пороховых дымов. А когда откуда-то снизу дошел звук четырех приглушенных водой и палубами гулких взрывов, факт поражения русских самолетов перестал иметь какое-либо значение. Пусть половина вновь поразивших «Гебен» метательных мин пропали втуне, разорвавшись на обшивке и так уже затопленных отсеков, вторая половина сыграла свою роковую роль, обеспечив поступление воды в еще два прежде невредимых. Так подошла к концу та стадия сражения, в котором самое деятельное участие приняла авиация Черноморского флота. Точку же в нем предстояло поставить куда более привычным военным морякам методом.

Что ни говори про превосходство немецкого линейного крейсера над русскими броненосцами, но еще при выходе с рейда Стамбула активно просившийся в ремонт немецкий дредноут мог дать хотя бы 20 узлов лишь на сравнительно короткий промежуток времени, необходимый для отрыва от противника. Осилить же весь путь от Севастополя до входа в Босфор на подобной скорости корабль уже не был способен — ни механизмы, ни люди, не выдержали бы подобной нагрузки. А вот на 18 узлах он преодолел бы не одну тысячу миль! Но ситуация обстояла подобным образом до того, как русские авиаторы и миноносники нанесли свой удар. По прошествии же двух налетов и торпедной атаки десятка русских эсминцев, получивший огромное количество подводных пробоин и от того севший в воду более чем на метр корабль с трудом выдавал лишь 15 узлов. И уводил его от русского флота адмирал Сушон не столько в сторону спасительного пролива, сколько в ожидании наступления ночи, когда можно было предпринять попытку затеряться во тьме. Но поднявшееся на море небольшое волнение заставило потихоньку сбрасывать ход вплоть до 13 узлов. В противном случае накатывающая на верхнюю палубу спутная волна доходила аж до носовой башни и начинала заливать те носовые внутренние отсеки, что еще не были затоплены. Хоть какая-то радость в складывающейся ситуации виделась лишь в том, что расчетное отставание русских броненосцев составляло свыше 22-х миль, и потому шанс спасти корабль с командой все еще имелся. Вот только он испарился, словно попавшая на раскаленную сковороду капля воды, с завершением очередной атаки русских аэропланов. Попавшие на борт сотни тонн забортной воды, в том числе принятые в целые отсеки противоположного борта для спрямления, заставили сесть корабль еще ниже в воду, отчего скорость хода пришлось сбавить до 10,5 узлов, дабы не предоставить противнику счастья лицезреть, как «Гебен» сам загонит себя под воду.

В результате, к тому моменту как спустя почти десять часов погони в 18:08 с дистанции в 93 кабельтова с борта шедшего вторым в кильватерной колонне «Иоанна Златоуста» оказался произведен первый пристрелочный выстрел, «Гебен» успел принять на борт почти пять с половиной тысяч тонн забортной воды. Вообще, начать обстрел линейного крейсера флагманский броненосец Черноморского флота мог еще час назад, если бы вице-адмирал Эбергард не проявил излишнюю осторожность. Хотя винить его в нежелании находиться по корме «Гебена» можно было понять, ведь в этом случае на огонь всего двух орудий носовой башни «Евстафия» со стороны беглеца имели возможность отвечать не менее шести 283-мм орудий. К тому же все предвоенные учения 1-й бригады линкоров проходили практически по одному сценарию уходящему корнями к Русско-Японской войне.

Поразившая тогда всех до глубины души гибель второй тихоокеанской эскадры под сосредоточенным артиллерийским огнем японского флота стала не только трагедией общеимперского масштаба, но и дала много пищи для размышлений флотоводцам всех держав. Не смотря на некоторое пренебрежение, что выказывали японцам представители «цивилизованных» стран, не отметить успех тактики подданных микадо не смог никто из здравомыслящих адмиралов. Вот и на Черноморском флоте, со вступлением в строй новых броненосцев, офицеров и матросов принялись обучаться искусству ведения сосредоточенного эскадренного огня по одной цели. В те же времена была выработана тактика осуществления пристрелки и последующей наводки остальных кораблей бригады не становящимся для врага приоритетной целью флагманом, а с борта шедшего в линии вторым «Иоанна Златоуста». После начала войны в целях проверки навыков артиллеристов главных сил даже пожертвовали «Исключенным судном № 3», под каковым названием скрывался старый полуразобранный броненосец «Екатерина II». Наряду с «Чесмой» этот ветеран Черноморского флота, так и не успевший отметиться ни в одной войне, все же сослужил свою последнюю службу, став для новых поколений моряков отличной тренировочной мишенью. Хотя в реальном сражении ни в коем случае нельзя было рассчитывать на полигонные условия боевой работы, что экипажам русских броненосцев уже было хорошо известно.

Да, это было не первое столкновение русских броненосцев с немецким дредноутом. Еще в прошлом году, 18 ноября, находясь в 45 милях от мыса Херсонес и почти напротив мыса Сарыч, русская эскадра из-за плотного тумана совершенно внезапно, как для себя, так и для противника, оказалась менее чем в 40 кабельтовых от вышедших в очередной набег «Гебена» и «Бреслау». В тот раз за 11 минут боя три русских броненосца выпустили по «Гебену» три десятка снарядов только крупного калибра, тогда как с борта линейного крейсера в ответ прилетело всего 19 штук. Учитывая технические характеристики орудий, и те, и другие, продемонстрировали в своем первом столкновении более чем посредственную скорострельность.

Единственное, что можно было сказать в защиту артиллеристов — время огневого контакта оказалось слишком коротким, и лишь накрывший море туман помешал обеим сторонам улучшить статистику своих действий. Нынче же море было чистым, да и до захода Солнца оставалось не менее полутора часов, так что никакие внешние факторы теперь не могли помешать противникам продемонстрировать все, на что они были способны. А продемонстрировать, во всяком случае, морякам 1-й бригады линкоров Черноморского флота было что. Ведь адмирал Эбергард перенял от японцев не только теорию ведения эскадренной стрельбы, но и практику сосредоточения на лучших кораблях флота лучших же специалистов. Потому можно было смело говорить, что те, кто ныне рассчитывал данные для стрельбы, являлись настоящими экспертами в своем деле, в то время как экипаж «Гебена» состоял из твердых середнячков. Да, артиллеристы немецкого линейного крейсера были парнями не промах. Но они не являлись лучшими. Как результат, уже спустя пять минут после падения в воду первого 305-мм снаряда его экипаж начал осознавать, что десять лет назад чувствовали русские моряки, находившиеся на борту «Императора Александра III».

По всей видимости, решивший оправдаться за свою ошибку времен первого боевого столкновения с «Гебеном», старший артиллерийский офицер «Иоанна Златоуста» превзошел самого себя и потратил на пристрелку всего полторы минуты времени и восемь крупнокалиберных снарядов, выпущенных четырьмя полузалпами. Учитывая же дистанцию между противниками в 93 кабельтова, результат его работы можно было назвать более чем достойным. А после в дело вступила ее величество статистика. Дюжина 305-мм орудий русских броненосцев пусть и уступали в скорострельности десяти 283-мм орудиям линейного крейсера, за счет большего количества стволов и более крупного калибра ни в чем не уступали в усредненном весе минутного залпа. Причем в данном случае стрельба полузалпами велась практически синхронно всеми тремя броненосцами 1-й бригады, отчего каждые полминуты вокруг «Гебена» вставали с полдюжины огромных султанов воды. Вокруг же «Евстафия» в то же самое время вздымали воду лишь четыре крупнокалиберных снаряда, поскольку допустимый угол горизонтальной наводки башни левого борта линейного крейсера пока вовсе не позволял вести огонь по русским броненосцам.

За последующие двадцать минут противники обменялись, в общем-то, равным количеством снарядов крупного калибра. На 156 выстрелов двенадцатидюймовок русских броненосцев с линейного крейсера ответили 150-ю своими. Но вот конечный результат оказался совершенно разным. Так, на три прямых попадания в линейный крейсер, артиллеристы «Гебена» ответили ничем. Ни один из выпущенных ими снарядов так и не поразил русский флагман и лишь пара царапин остались на его броне от тех крупных осколков, что долетели таки до его борта.

Впрочем, для на славу забронированного дредноута водоизмещением свыше 23 тысяч тонн влетевшие в него снаряды не представляли особой опасности. Столь крупный и добротно спроектированный корабль вполне мог пережить вдесятеро больше попаданий, после чего даже сохранить ход и возможность вести ответный огонь. Что он, в принципе, и демонстрировал. Все же вечно мазать в складывающейся ситуации не могли бы даже очень посредственные артиллеристы. А корветтен-капитана[10] Книспеля ни у кого не повернулся бы язык назвать посредственным артиллерийским офицером. Он был хорошим специалистом в своем деле. Просто направляемые его рукой снаряды то и дело ложились вокруг русского флагмана, начисто игнорируя сам корабль, словно последний был зачарован. Но когда-то количество обязано было перейти в качество, тем более что дистанция успела сократиться до 80 кабельтов.

Первое попадание германского снаряда пришлось в главный броневой пояс «Евстафия». Оставив солидную вмятину, от которой по всему листу 229-мм брони русского броненосца пошли трещины, он развалился на куски, не успев взорваться. Пусть по нынешним временам девять дюймов закаленной крупповской брони считались недостаточной защитой для настоящих линкоров, оставшись пережитком додредноутной эпохи, 283-мм орудия «Гебена» также были спроектированы на устаревших представлениях немецких адмиралов о ведении боевых действий на море. Те самые 40–45 кабельтов, на которых предполагалось вести сражения с Гранд-Флитом, являлись дистанцией, где бронепробиваемость немецких снарядов соответствовала таковому показателю 305-мм снарядов англичан. Меньший же вес и габариты позволяли надеяться на увеличение показателя скорострельности, отчего такой подход вполне имел право на существование. Тем более что на тот момент немецкая промышленность попросту не имела возможности изготовить орудия больших размеров, что, впрочем, совершенно не следовало знать никому в мире вообще и ряду заклятых друзей в частности. Они даже могли бы пробить броню главного пояса «Евстафия» на дистанции в 65 кабельтов. Но первое попадание случилось прежде, чем корабли враждующих сторон сблизились на подобную дистанцию, что и спасло русский флагман от очень неприятной пробоины в районе ватерлинии. А вот куда более тонкая броня казематов шестидюймовых орудий сдержать немецкий снаряд крупного калибра уже не смогла, и броненосец вновь лишился пары пушек среднего калибра вместе с их расчетами. Точно такое же повреждение флагман Черноморского флота уже получал при сражении у мыса Сарыч, в результате чего погибли почти полсотни человек из состава экипажа. Но как-либо усилить защиту без проведения действительно капитальных работ оказалось попросту невозможно, за что пришлось расплачиваться своими жизнями еще двум десяткам офицеров и матросов. Причем потерь могло быть и больше, но количество воспламенившихся зарядов и взорвавшихся снарядов, из числа поданных к орудиям, ограничилось всего двумя штуками, что было в разы меньше, чем в прошлый раз. Вот только второй поразивший «Евстафий» крупнокалиберный снаряд был далеко не последним и к тому моменту, как головным броненосцем русской колонны стал «Иоанн Златоуст» вся центральная часть флагмана была объята огнем. И даже одна из башен главного калибра некоторое время не могла вести огонь в результате контузии находившегося внутри расчета. Благо удар снаряда пришелся по касательной и взорвался тот в полутора кабельтовых от корабля. Однако, в отличие от флагмана адмирала Рожественского, у этого русского броненосца имелись все шансы не только уцелеть в сражении, но впоследствии, после должного ремонта, даже вернуться в строй.

А вот на борту сумевшего выбить из сражения одного из своих противников «Гебена» ситуация складывалась куда более худо. Ведь пока на борту русского флагмана боролись с пожарами, в отсеках «Гебена», наоборот, вовсю пытались сдержать поступление воды. Всего за сорок минут огневого контакта линейный крейсер получил девять огромных пробоин. Все бы ничего, корабль мог пережить куда более тяжелые повреждения, но двухсотмиллиметровый верхний броневой пояс не смог сдержать удар четырех центнеров стали и взрывчатки. А ведь в результате прежних затоплений именно верхний пояс стал новой ватерлинией линейного крейсера. И через образовавшиеся пробоины, уходящие глубоко внутрь корабля, началось совершенно неконтролируемое поступление воды. Да и столь же недостаточно толстая броня барбета кормовой башни «E» едва не стоила всему экипажу их жизней, когда продравшийся через ее толщу русский снаряд взорвался и, повредив податочную трубу, воспламенил находившиеся внутри пороховые заряды. Вспышка пламени от мгновенного сгорания в замкнутом пространстве сотен килограмм пороха ринулась, как вверх, так и вниз, поджигая заряды в боевом отделении башни, в отделении перегрузки и в лифтовом отделении. Правда, в отличие от ситуации сложившейся на линейном крейсере «Зейдлиц», что получил схожее поражение английским снарядом во время сражения у Доггер-банки, дальше огонь не пошел, и потому свидетели последствий попадания этого русского снаряда отделались легким испугом от вида огромных языков пламени вырвавшихся из всех щелей пораженной башни. Но с ними, пожалуй, не согласился бы расчет этой самой башни, за считанные секунды заживо сгоревший в полном составе. Еще одна башня орудий главного калибра, а именно башня правого борта, оказалась на время выведена из строя после прямого попадания русского снаряда в лобовую броню. Сам снаряд пробить ее так и не смог, однако отколовшиеся изнутри в результате полученного удара осколки повредили механизмы системы заряжания и попутно выкосили половину расчета. Естественно это самым пагубным образом сказалось на скорострельности ее орудий. И это тогда, когда место покинувшего строй «Евстафия» вовсю спешил занять нагнавший 1-ю бригаду «Три святителя»!

Оставив надорвавшийся и не способный дать более 9 узлов «Ростислав» за кормой, контр-адмирал Путятин повел свой флагман вперед, отдав приказ не жалеть, ни котлы, ни машины флагманского корабля 2-й бригады линкоров. И машинная команда старого броненосца не подвела. С то и дело заливаемым волной, из-за слишком низкого борта, носом, с летящими из дымовых труб мириадами искр, с перегревающимися подшипниками валов, с прогораемыми от непосильного жара трубками котлов, с обливающимися потом и даже падающими от жары с духотой в обморок кочегарами, корабль, будто поняв желание экипажа, рвался вперед, дабы внести свою лепту в дело уничтожения врага. Пять с половиной часов длился его марафонский забег на грани возможностей, пока старший артиллерийский офицер не дал отмашку на открытие огня из носовой башни. Начав пристрелку с дистанции аж в 10 миль, именно артиллеристы «Трех святителей» оказались теми, кто, в конечном итоге, смог поставить точку на затянувшемся сражении стальных исполинов.

К сожалению русских моряков, продержался, выдвинувшийся на первые роли «Иоанн Златоуст», всего двадцать три минуты. Казалось бы, столь же мощный как «Евстафий» и совершенно невредимый, этот корабль имел все шансы продержаться в голове колонны до победного конца. Но один единственный, легший более чем удачно, залп с «Гебена», поразивший разом, и боевую рубку, и носовую башню, и каземат левого борта, отправил в тяжелейший нокаут уже второй эскадренный броненосец. Слишком уж близко подошли русские корабли к погибающему, но не сдающемуся линейному крейсеру, в результате чего даже их самая толстая броня перестала держать немецкие снаряды. Это экипажу «Иоанна Златоуста» еще сильно повезло, что взорвавшийся внутри башни снаряд не привел к более трагическим последствиям, грозившим мгновенной гибелью корабля и всего экипажа. Но поражение боевой рубки привело к потере управления, как кораблем, так и боем, отчего выкатившийся в правую циркуляцию броненосец впоследствии не смог принять участия в добивании противника.

Артиллеристы же «Понтелеймона» были вынуждены отдать пальму первенства своим сослуживцам из 2-й бригады по той простой причине, что полностью расстреляли запас бронебойных 305-мм снарядов и до наступления темноты били по немцу фугасами, если не считать шестидюймовки. Хотя с дистанции в 49 кабельтов даже фугасные снаряды крупного калибра имели немало шансов пробить 200 миллиметров закаленной крупповской брони. Но именно после очередного залпа с «Трех святителей», сделанного всего за пару минут до захода Солнца, над «Гебеном» поднялся огромный столб пламени осветившего кувыркающиеся в воздухе крышу кормовой башни «D» и множество более мелких обломков.

Ответив своим убийцам последним залпом из орудий носовой башни, этот, превосходивший новейшие русские дредноуты по скорости хода, бронированию, живучести и уступающий разве что в мощности вооружения, линейный крейсер замолк навсегда, не дотянув до наступления спасительной темноты каких-то мгновений. Но еще до того, как Солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив напоследок небо в кроваво-красный цвет, на чудом уцелевшем флагштоке взвился флаг Кайзерлихмарине[11]. Горящий во множестве мест, заливаемый через десятки пробоин, с тремя разбитыми башнями и изрешеченными трубами, он ушел на морское дно под знаменем того флота, которому действительно служил, как корабль, так и экипаж.

Свыше двадцати минут длилась агония уходившего под воду на ровном киле «Гебена» унесшего с собой на дно более семи сотен моряков, что навсегда остались на своих боевых постах. Слишком уж многие погибли во время сражения, оказались отрезаны затоплениями в нижних отсеках, или же, будучи ранеными, не смогли выбраться наружу, когда по отсекам передали приказ оставить корабль.

Так завершилась история службы надводных германских кораблей в рядах флота Османской империи. Но война в акватории Черного моря на этом отнюдь не закончилась и месяц спустя в этих водах появилась первая немецкая подводная лодка, чьей жертвой стал торпедированный у выхода из Босфора «Память Меркурия». По всей видимости, экипаж несшего сторожевую службу крейсера непозволительно расслабился, посчитав, что у противника более не осталось кораблей способных стать для них достойным противником. За что и поплатился. Шедший на 8 узлах крейсер получил торпеду в район машинного отделения и спустя четверть часа совершенно потерял ход. А когда после двух часов борьбы экипажа за спасение корабля составлявший ему компанию эсминец «Гневный» попытался взять того на буксир, в борт крейсера впилась еще одна торпеда, поставившая крест на его дальнейшей судьбе. Хорошо еще, что большая часть экипажа благополучно эвакуировалась на шлюпках и катерах, после чего была поднята на борт эсминца, отчего на его верхней палубе и во внутренних отсеках образовалась чудовищная давка. Но все это было после. А пока всех участников завершившейся полнейшим успехом операции ожидали высокие награды и новые звания. Причем, особо отличившихся офицеров прибыл награждать лично император всероссийский. И делал он это не по доброте душевной, а из-за смешного до безобразия казуса. Просто на Черноморском флоте вообще не имелось ни одного георгиевского кавалера, из числа которых было бы возможно сформировать Георгиевскую думу. Без представления же от оной не имелось возможности наградить всех отличившихся орденом Святого Георгия, тогда как многие участники отгремевшего сражения действительно заслужили столь высокой чести. Надежды провести список награждаемых через утверждение столичной Кавалерской думой Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия, в которой правили балом недолюбливающие «самотопов» армейцы, никто особо не питал. Потому и остался один единственный вариант — получить заслуженные награды непосредственно из рук императора. Да и показаться перед одержавшими громкую победу моряками-черноморцами Николаю II было даже полезно, в том числе, с целью поднятия собственного престижа. Учитывая же, что к приезду самодержца приурочили ввод в состав флота первого черноморского линкора — «Императрица Мария», праздник и вовсе вышел на загляденье. И даже пополнившееся двумястами сорока тремя свежими могилами кладбище не оказалось обойдено вниманием самодержца, что лично возложил цветы на надгробия погибших офицеров и матросов Черноморского флота, заплативших за успех имперского масштаба самую высокую цену.

[5] Память Меркурия — бронепалубный крейсер 1-го ранга типа «Богатырь»

[6] Фрегаттен-капитан — немецкий аналог звания капитана 2-го ранга.

[7] 283 или 280 мм — в разных источниках указывается, то один, то другой, калибр немецких орудий. 283 мм — это реальный. 280 мм — это округленный до обозначения 11 дюймов.

[8] Гидрокрейсер — обозначение корабля или судна, которое помимо гидропланов несло артиллерийское вооружение от 75 мм орудий и выше.

[9] Капитан цур зее — немецкое звание аналогичное капитану 1-го ранга.

[10] Корветтен-капитан — немецкое звание аналогичное старшему лейтенанту в Российском Императорском Флоте.

[11] Кайзерлихмарине — военно-морские силы Германской империи

Глава 2

Торпедоносцы

— Что же, Сандро, «Гебен» упокоился на морском дне. И, судя по докладу командующего Черноморским флотом, заслуга летчиков в том оказалась весьма немалой. Ты обещал сотворить это чудо. Ты его сотворил. — Пребывавший в благостном расположении духа император отсалютовал великому князю приподнятой кружкой, после чего тут же сделал из нее глоток горячего терпкого чая. — Теперь настала моя очередь держать данное слово. Все те войска, что ты, начиная с февраля, собирал под своей рукой, отныне твои и только твои. Лишь ты, дядя Николай и я сможем отдавать прямой приказ по их применению. Ни командующие армий, ни даже командующий фронтом такого права иметь не будут. Соответствующий приказ я подготовлю, и он вступит в силу еще до того, как ты вернешься обратно к своим авиаторам. — По пути в Севастополь Николай II сделал крюк в сторону Барановичей с целью в очередной раз посетить Ставку верховного главнокомандующего, где и состоялась его встреча с командующим ИВВФ. Конечно, не случайно. Александра Михайловича вызвали туда из Варшавы, и уже на следующий день У-2 с великим князем на борту приземлился на устроенном рядом с железнодорожной станцией летном поле, откуда его забрал автомобиль. Благо телефонную связь наладили еще в конце прошлого года, и договориться о встрече можно было без былых проблем. — Что же касается всех потребных тебе ресурсов. Тут, к сожалению, придется несколько ужаться. Мы никак не можем оставить артиллерию и флот без снарядов, что непременно произойдет, если в полной мере удовлетворить твои запросы на авиационные бомбы. Увы, в стране сейчас нет такого количества взрывчатых веществ. Но все боеприпасы к устаревшим системам орудий со складов Черноморского флота ты теперь можешь выбрать подчистую. На то я подготовлю указ, — сделав еще один глоток, император вернул кружку в блюдце.

— Благодарю, Ники. Я тоже безмерно рад успехам, как морских летчиков, так и линейных сил Черноморского флота. — Являясь представителем той ветви Романовых, что имели особо сильные позиции как раз на Кавказе и в Крыму, великий князь не только опосредованно поспособствовал победе русского оружия, но также изрядно приумножил вес именно своей семьи в этом уголке империи. Пусть никто во всеуслышание пока не заявлял о безусловном успехе применения авиации в деле уничтожения «Гебена», те, кому положено, прекрасно знали, кто именно способствовал достижению столь значимого триумфа. Остальные же должны были узнать об этом несколько позже. — Мы наглядно продемонстрировали всем союзникам и противникам, что русский флот, имея за спиной надежный тыл, способен воевать на равных и даже превосходить тех, кто собирался заявить свои права на господство в мировых океанах. — Памятуя о тех душевных терзаниях по поводу бездарно проигранной японцам войне, что до сих пор время от времени мучили двоюродного племянника, он решил сделать акцент на победу не столько воздушного сколько военно-морского флота. Не смотря на десять прошедших со времен Русско-Японской войны лет, воспоминания о поражении до сих пор сильно довлели над монархом, заставляя того крайне болезненно реагировать на каждую дурную весть с фронта. Каждый же успех вызывал у самодержца немало положительных эмоций, своевременное попадание на волну которых позволяло всем вовремя подсуетившимся приближенным получить определенные преференции. А великому князю ныне требовалось ой как много всего, чтобы претворить свои прежние обещания в жизнь.

— Да, мы изрядно утерли нос, что немцам, что англичанам, первыми пустив на дно линейный корабль нового типа. — Вообще, тут Николай II несколько ошибся, поскольку первыми все-таки стали немцы, о чем, впрочем, миру суждено было узнать уже после окончания войны. Слишком уж хорошо поработала английская контрразведка, надежно засекретив все сведения о катастрофе случившейся 27 октября 1914 года, когда на выставленном вспомогательным крейсером «Берлин» минном поле подорвался новейший английский линкор «Одейшес». Казалось бы, одна единственная пробоина никак не могла представлять угрозы столь величественному кораблю. Вот только после нескольких часов борьбы экипажа за живучесть стальной гигант все же ушел под воду, чему способствовало не столько полученное повреждение, сколько ужасное качество постройки линкора. И если кто-то полагал, что англичане делали исключительно добротные корабли, то, что таковые обязаны были говорить про творения немецких верфей, чьи легкие крейсера стойко переживали куда более тяжелые повреждения, впоследствии возвращаясь в строй, как ни в чем не бывало? — Но, к сожалению, общей картины превосходства германского флота эта победа никак не меняет. — Тонко намекнул он своему гостю о некогда высказанной возможности сокращения количественного состава этого самого флота путем нанесения массированного воздушного удара. — Потому нам требуется закрепить достигнутый успех и доказать, что победа черноморцев не была счастливой случайностью. — На всякий случай уточнил он свои ожидания, дабы избежать двойного толкования своих слов.

— Согласен, — только и смог что ответить великий князь. — Однако, основываясь на опыте, полученном при уничтожении «Гебена», мы теперь точно знаем, что даже десяток подводных пробоин для немецкого линкора не будет являться гарантированной смертью. В отличие от броненосца. — Последнее было отнюдь не личным мнением вице-адмирала, а одним из пунктов подготовленного уцелевшими морскими летчиками доклада по итогам сражения в Черном море, что попал в его руки несколькими днями ранее. — И в связи с этим возникает вопрос. Что окажется более выгодным именно для нас — возможное сокращение числа кораблей Флота открытого моря на один вымпел или же гарантированное уничтожение от трех до пяти устаревших броненосцев и броненосных крейсеров, которые на постоянной основе оперируют в Балтийском море? Причем, следует учитывать, что первое гарантированно возможно только в случае последующего навязывания противнику линейного сражения. А вот для второго линкоры можно даже не привлекать. Либо же привлекать в качестве наживки для выманивания крупных сил противника под удар наших аэропланов.

— Ты так говоришь, будто наших аэропланов хватит на проведение одной единственной атаки, — искренне удивился император, ожидая услышать от собеседника несколько иные слова. — Неужели предполагаемые потери крылатых машин при налете на вражеские корабли могут оказаться столь значительными?

— К счастью, это не так, Ники, — поспешил объясниться командующий ИВВФ. — Просто первый удар, по умолчанию, окажется наиболее эффективным. После же немцы, непременно, начнут вооружать свои корабли солидным количеством орудий и пулеметов, предназначенных для зенитной стрельбы, отчего последующие налеты будут обходиться нам гораздо большими потерями. Потому я должен знать твое мнение, прежде чем предложить тот или иной план операции. Не то, что у меня его нет вообще. Все, как раз таки, наоборот. Штабом ИВВФ уже подготовлено полдюжины предварительных вариантов, различающихся, как достигаемыми целями, так и привлекаемыми силами. И, чтобы выбрать один из них, мне необходимо понимать твои ожидания.

— Что же, понятно. — Откинувшись на спинку кресла, император перевел задумчивый взгляд с собеседника на окно, из которого открывался шикарный вид на девственный лес. Соседствующий с известной на весь мир Беловежской пущей, он лишь самую малость уступал ей по своей природной красоте и тому эффекту умиротворенности, что накатывал на каждого, очутившегося в столь чудном крае. Наверное, во всем мире не было столь же удачного и одновременно неудачного места для размещения Ставки верховного главнокомандующего. С одной стороны, здесь ничто не мешало генералам, адмиралам и офицерам производить планирование хода войны. С другой стороны, отсутствие малейшего признака тех кровопролитных сражений, что велись на удалении в сотню километров, действовало на «обитателей» Ставки не лучшим образом. Слишком уж они расслаблялись в подобной обстановке. Наверное, понимающий данный факт император и наведывался сюда с завидной регулярностью, чтобы хотя бы своим видом взболомучивать местное болото. — Мне изрядно льстит, что в таком вопросе ты интересуешься именно моим мнением, — наконец вернулся он к прерванной беседе. — Но из нас двоих вице-адмиралом Российского Императорского Флота являешься именно ты, Сандро. Посему тебе должно быть виднее, что наилучшим образом скажется на безопасности наших берегов. — Не смотря на былое желание занять пост главнокомандующего, император прекрасно понимал, что в военном деле он являлся профаном. Возможно, где-то глубоко в душе он не желал этого признавать. Но умом понимал. Особенно скромны его познания были в военно-морском деле, отчего, чтобы не выглядеть в глазах своего двоюродного дяди дураком, прежде хотелось услышать мнение профессионального военного моряка.

— Тогда, с твоего дозволения, я обрисую плюсы и минусы обоих вариантов. — Прежде чем продолжать, великий князь тоже решил отдать должное доставленному чаю и сделал пару глотков, чтобы смочить горло.

— Будь добр, — тут же согласно кивнул монарх, присоединившись к чаепитию.

— Что же я могу сказать? — отставив наполовину опустевшую чашку, Александр Михайлович, подобно хозяину кабинета, откинулся назад и, устроившись поудобнее, скрестил руки на животе. — В любом случае, оба варианта сыграют нам на руку. Это совершенно точно не вызывает сомнений. Но вот польза от того или иного варианта победы может иметь очень отличный друг от друга итог. Да, наверное, правильно сказать будет именно так, — слегка покивал он головой. — Конечная цель, в роли которой выступает громкая победа в водах Балтики, так или иначе, останется одной и той же при любом раскладе. А вот промежуточные цели лично мне видятся несколько разными. К примеру, если мы наметим себе план утопления линкора или линейного крейсера, его результативное достижение весьма благостно отразится на репутации всего российского флота. Мало того, что мы подтвердим не случайность победы в Черном море, так еще заставим всех относиться к нам с куда большей опаской и уважением. После такого немцы дважды подумают, прежде чем вновь рисковать новейшими кораблями в водах Балтийского моря, когда их и так не хватает дабы дать генеральное сражение англичанам. Заодно у нас появится полное право поинтересоваться у наших союзников, где все это время прохлаждается их хваленый Гранд Флит, и когда они собираются по-настоящему пустить его в дело. Британцы от нас, конечно, смогут отговориться, приведя сотни аргументов в пользу выбранной тактики противостояния германскому Флоту открытого моря, но кое-что мы сможем у них выторговать, дабы не раздувать очень неудобную для островитян тему. Многого, к сожалению, не получим. Но еще несколько современных английских подводных лодок на Балтике окажутся весьма к месту. Да и передача нам во временное пользование пары устаревших легких крейсеров, дюжины тральщиков и некоторого количества ледокольных судов для обеспечения безопасного судоходства в районе Архангельска, не будут выглядеть слишком большой платой за потопленный линкор. Мы же сможем сэкономить немалые средства и пустить эти деньги на закупку чего-либо более необходимого. А то до меня дошли слухи об обсуждении намерений выкупить у японцев наши же старые крейсера и броненосцы, чтобы сформировать из них на севере новый флот. — К началу войны у России на Северном морском театре боевых действий, помимо нескольких гидрографических судов, находилось лишь одно вооруженное посыльное судно «Балкан», занятое на охране рыбных промыслов. Потому, когда в тех краях начали появляться германские мины и подводные лодки, бороться с этой напастью оказалось попросту нечем. Просьбы же русской стороны об оказании посильной помощи в защите северного пути, зачастую, пропускались англичанами мимо ушей. В результате флоту приходилось выкупать у союзников и нейтральных стран рыболовные и китобойные суда, для последующей переделки их в тральщики и сторожевики. Выкупать за золото и английские займы, которых катастрофически недоставало даже для приобретения потребного промышленности сырья и армейского вооружения! — Нет, флот в тех местах — дело, конечно, нужное. — Не стал отрицать очевидного командующий ИВВФ. — Вот только, как по мне, формировать его потребно не в ущерб более насущным вопросам. Учитывая же те цены, что с нас могут потребовать японцы, я бы предпочел пустить эти средства на заказ полусотни новых тяжелых аэропланов, а то все машины, что начинали войну, уже полностью выработали свой ресурс и продолжают летать исключительно нашими молитвами. Пользы же пять десятков новых бомбардировщиков принесут в разы больше, чем бригада броненосцев. Впрочем, мы отклонились от темы беседы. Потому вернусь к ней, продолжив с описания минусов уничтожения именно линкора. Таковых мне видится два — мы сделаем работу за англичан, потратив на это огромное количество времени и ресурсов, заодно еще немного оттолкнув немцев от идеи вступления в генеральное морское сражение, а также не добьемся какого-либо преимущества на Балтике, поскольку все оперирующие в ее водах немецкие корабли не пострадают. Вдобавок, чтобы уничтожить хоть один линкор, нам совершенно точно придется привлекать к операции абсолютно все корабли Балтийского флота, включая 1-ю бригаду линкоров. Все же немцы, если и задействуют в Балтийском море свои новейшие корабли, то исключительно в качестве сил прикрытия крейсеров и броненосцев. Потому, чтобы подойти к подранку на расстояние добивающего удара, нашим морякам потребуется прорываться сквозь завесы немалого числа устаревших кораблей германского флота. Учитывая же разницу в количестве вымпелов, такой бросок, без привлечения наших собственных линкоров, ничем хорошим закончиться не сможет.

— Весьма обстоятельное объяснение, — внимательно выслушав собеседника, покивал головой император, пока прервавшийся великий князь допивал свой чай. — Но я предпочел бы избежать лишнего риска для кораблей, что фактически прикрывают столицу. Так что если у тебя имеется план, в котором нет места применению 1-ой бригады линкоров, я с удовольствием его выслушаю.

— Таковой, конечно, имеется, — тут же поспешил успокоить монарха Александр Михайлович. — Но, учитывая нахождение «Рюрика» в ремонте, хоть один новый линкор было бы очень желательно видеть в качестве флагманского корабля вице-адмирала Эссена. — Еще 1-го февраля броненосный крейсер «Рюрик» пропорол днище едва ли не на всю длину киля, проскочив над не отмеченной на картах каменной банкой. При этом полученные флагманским кораблем Балтийского флота повреждения оказались столь тяжелыми, что на обратном пути до Ревеля он не мог держать ход свыше 6 узлов из-за тут же начинающихся распространяться затоплений и опасного выгибания переборок в соседних с затопленными отсеках. А после сложнейшей проводки через льды Финского залива, крейсер на многие месяцы утвердился в Алексеевском доке Кронштадта и никак не поспевал вернуться в строй ранее лета. В противоположность своему кораблю, сам командующий Балтийским флотом, в силу совершенно иной картины на сухопутном фронте, избежал роковой поездки на инспекцию батарей береговой обороны Риги и хоть был простужен, не довел ситуацию до воспаления легких, что в иной истории привело к его смерти. — А еще лучше было бы иметь в прикрытии два таких корабля. Но даже без них, в случае определения приоритетной целью для морской авиации вражеских броненосцев, мы сможем добиться успеха, привлекая собственные корабли разве что в качестве приманки. Тогда достаточно будет всего пары наших броненосцев с прикрытием из крейсеров и эсминцев. Плюсы же потопления именно броненосцев лично я вижу следующие: значительное снижение количества вражеских артиллерийских кораблей, которые могли бы быть применены при прорыве наших минных заграждений; сильный удар по репутации немецких моряков и Германской империи в целом; последующие сильные опасения противника действовать у наших берегов; развязывание рук нашим силам, поскольку после подобных потерь немцы поостерегутся вводить в воды Балтийского моря свои линкоры и линейные крейсера. Основными же минусами будут являться не потопление еще одного немецкого дредноута, справляться с которыми авиации впоследствии придется куда тяжелее, нежели с уцелевшими броненосцами, и отсутствие веских причин запросить у англичан потребные нам корабли — не важно, с экипажами или без оных.

— Ясно, — одним коротким словом Николай II подвел черту под данным обсуждением, стоило его собеседнику продемонстрировать, что он закончил. — Благодарю за столь доходчивое пояснение. Я пока повременю с ответом, какой вариант видится наиболее предпочтительным. Но мне изрядно импонирует то, что, в любом случае, мы остаемся в победителях. Одного я понять не могу. Каким образом ты предполагал повлиять на принятие того или иного решения немецкими адмиралами? Ведь не по одному твоему желанию они должны были послать к нашим берегам, либо линкоры, либо броненосцы.

— К моему величайшему сожалению, одного моего желания в этом деле действительно будет совершенно недостаточно. Однако в данном случае противник сам сделает все за нас, — слегка усмехнулся командующий ИВВФ. — Пусть с начала войны Кайзерлихмарине по всему миру уже потерял полтора десятка крейсеров, прежде немецкие адмиралы спокойно могли отговариваться тем, что это были устаревшие корабли, немалая часть которых погибли на невидимых глазу минах. Вот только уничтожение в артиллерийском бою со старыми русскими броненосцами новейшего германского линейного корабля бросило слишком большую тень на весь их флот. А ты не хуже меня знаешь, сколь болезненно Вильгельм реагирует на неудачи. Он непременно потребует от своих моряков реванша, тянуть с которым последние точно не будут. Не в том они сейчас положении. Учитывая же сложившуюся на Балтике ситуацию и погодные условия, у немцев может быть всего два достойных объекта для нападения — Либава и Рижский залив. Атака чего-либо менее ценного будет выглядеть слишком мелко, а для осуществления попытки прорыва в Финский залив у них попросту нет повода. Кораблей в последнем случае они потеряют огромное количество, но в конечном итоге ничего не добьются. Однако я бы хотел предложить третий вариант. Тот, в котором мы вновь выступим в роли охотника ловящего опасного хищника на сочную приманку. Причем, в случае, если ты примешь окончательное решение ограничиться уничтожением исключительно германских броненосцев, у нас даже появится возможность вовсе не рисковать кораблями линии. Вполне хватит «России»[1] с «Громобоем»[2] или же сил 1-й бригады крейсеров. Но поскольку такая операция будет прочно завязана на будущем наступлении в Восточной Пруссии, которое очень желательно начать в последних числах апреля, я бы предпочел озвучить ее детали в присутствии главнокомандующего. Из-за подчинения непосредственно мне большей части авиации у нас с Николаем Николаевичем и так сложились весьма натянутые отношения, которые я не желал бы усугублять еще больше, влезая со своими идеями в его епархию. Тем более что без полнейшего содействия армии и флота, переданные под мое управление силы никак не смогут добиться намеченных целей. Слишком уж их мало для осуществления столь грандиозной операции.

— Да будет так, Сандро. Я не против. — Не готовый дать окончательный ответ по своим ожиданиям от вполне возможного будущего сражения в водах Балтики, император поспешил перевести беседу на иные темы, обеспечивая себе некоторый запас времени для обдумывания слов великого князя. Уж слишком многое могло быть поставлено на карту, как в случае победы, так и в случае поражения. Да и прав был его гость, решать что-либо вдвоем, через голову тех, кто строил стратегию ведения всей войны, виделось по крайне мере некрасиво.

Еще до того как в августе 1914 года заговорили пушки, среди множества разом навалившихся на руководство страны проблем, выявилось отсутствие единого высшего органа управления действующими армией и флотом — Ставки во главе с верховным главнокомандующим. Данная должность обещала дать столь великие силы и возможности, что в борьбу за нее вступили самые сильные игроки, включая самого императора всероссийского. Но последнего не пожелали видеть на ней все до единого министры, аргументируя это заботой о репутации монарха. Ведь в случае поражения войск тут же нашлось бы немало доброхотов, что примутся кивать головой на не справившегося со своими обязанностями монарха. А таковое виделось немыслимым! Потому 1-го августа 1914 года, в день объявления войны, указом государя главнокомандующим оказался назначен великий князь Николай Николаевич.

Очень импозантный мужчина — благообразный, высокий, стройный, с пронзительным взглядом, проведший на службе более 40 лет в должностях, начиная с младшего офицера пехотной роты и заканчивая командующим Петербургским военным округом и начальником войск гвардии, великий князь смотрелся на данном посту куда более предпочтительной фигурой, нежели самодержец. Если бы еще он смог отказаться от своих великокняжеских привычек мирного времени, да обладал опытом ведения современной войны, цены бы ему не было. Но, увы, чуда не случилось. Первое для Николая Николаевича виделось немыслимым. Хотя, прибыв в место расквартирования Ставки, какие-то ограничения, в том числе для себя, он все-таки ввел. Второго же он лишил себя сам, когда десять лет назад отказался принимать участие в Русско-Японской войне из-за имеющихся разногласий с наместником России на Дальнем Востоке. Потому все иностранные военные агенты, находившиеся при Ставке главнокомандующего, отмечали в своих донесениях такое, от чего у не вылезавших с передовой боевых офицеров и генералов непременно начиналось бы шевеление волос на голове. Тут и размеренная жизнь, что начиналась в 9 часов утра с обязательного чая и неторопливого просмотра накопившихся за ночь сообщений. И обязательный перерыв на отдых после завтрака и обеда. И наличие в первые месяцы войны в качестве средства связи одной единственной радиостанции мощностью в жалкие 600 слов в час. Про поставленного же на должность начальника штаба генерала-адъютанта Янушкевича дипломатично говорили, что он очень хороший администратор, совершенно не смыслящей в стратегии. Причем последний и сам прекрасно понимал свои недостатки, отчего постоянно просил перевести его со столь неподходящей должности. Впрочем, успеха в сем начинании он добиться так и не смог, будучи очень удобной фигурой для самого Николая Николаевича. Ведь человек, ничего не смыслящий в управлении воюющими войсками, всегда был вынужден соглашаться с верховным главнокомандующим, даже не предпринимая попыток оспорить его слова. В результате, вся стратегия, сперва на 1914-й, а после и на 1915-й года, сводилась всего к двум основным целям — выходу войск Северо-Западного фронта через Восточную Пруссию к Берлину и прорыв войск Юго-Западного фронта в Венгрию. Ни того, ни другого, к сожалению, добиться так и не вышло. Но хотя бы радовало, что по очкам пока вела русская армия. Что, учитывая нарастающий ком проблем в снабжении войск, не могло продлиться долго. Никто этого вслух не говорил, но контратаки войск Германии и Австро-Венгрии в начале 1915 года сдержали исключительно чудом. К тому моменту, как на фронтах вновь наступило затишье, в некоторых полках оставалось по 3–5 патронов на винтовку, а от иных полков сохранялись лишь документы, знамена, да ряд тыловых подразделений. Не менее полумиллиона солдат требовалось срочно направить в войска только для восполнения понесенных потерь. И качество призывного контингента с каждым разом становилось все хуже и хуже, отчего прежде боеготовые подразделения, будучи сильно разбавленными новичками, превращались в мало на что годные и слабо управляемые человеческие массы. Про то, что в качестве резервов у всей многомиллионной армии к апрелю 1915 года числилось всего 5 свежих дивизий, три из которых состояли в ИВВФ, вовсе не хотелось думать. Не хотелось, а пришлось, когда в Ставку наведался император. Наведался, чтобы воспользоваться своим уникальным правом — отдавать прямые приказы верховному главнокомандующему.

— Рад вас всех видеть в добром здравии, господа, — растянувшаяся почти на час беседа с двоюродным дядей имела место быть два дня назад, и вот по ее итогам императором было созвано совещание, на котором предполагалось принять решения, требующие сохранения высшей степени секретности. Впрочем, если среди адмиралов и генералов, разместившихся в штабном вагоне поезда великого князя Николая Николаевича, нашелся бы человек передающий информацию на сторону, на существовании России можно было смело ставить крест. Благо участников набралось сравнительно немного, отчего угроза утечки информации виделась минимальной. Теоретически. — Не смотря на немыслимый героизм и стойкость, проявленные нашими войсками и флотом, события последних месяцев наглядно продемонстрировали нам, что быть сильными одновременно везде невозможно. Это горькая правда, которую мы должны просто принять, как данность, — слово в слово повторил он часть недавней речи Александра Михайловича, которую сам командующий ИВВФ в свою очередь почерпнул из бесед с господином Озеровым, что уже несколько месяцев пребывал в Варшаве, отчего их встречи не были редкостью. — Но точно так же они показали, что достигать грандиозного успеха на ограниченном участке боевых действий мы более чем способны. Взятие Перемышля и фактически уничтожение турецкого флота наглядные тому доказательства. — На следующий день после уничтожения «Гебена» с «Бреслау» выяснилось, что на подходах к Одессе подорвался на минах и затонул турецкий крейсер «Меджидие». Он, конечно, не был последним кораблем Османской империи, но за две прошедших с тех пор недели, ни одно судно под турецким флагом не покинуло пределов Босфора, не смотря на все нарастающий угольный голод. Слишком уж отрезвляюще действовал на их капитанов вид русских крейсеров и эсминцев, что постоянно дежурили у пролива в ожидании очередной жертвы. — И теперь пришел черед германских войск почувствовать всю горечь грандиозного поражения. Наши солдаты слишком обильно омыли своей кровью земли Восточной Пруссии, чтобы мы позволили противнику и впредь владеть данными территориями. Потому, сейчас мы заслушаем доклад командующего ИВВФ великого князя вице-адмирала Романова Александра Михайловича о подготовке вверенных ему моею волею сил к решению озвученной задачи. А также вместе подумаем и обсудим, кто и чем еще сможет помочь войскам Северо-Западного фронта в планируемом наступлении. Прошу вас, Александр Михайлович.

— Благодарю, ваше императорское величество, — коротко кивнув головой, великий князь принял эстафету у императора и тут же поспешил расстелить на столе огромную карту Восточной Пруссии с прилегающими территориями Российской империи, что многие месяцы скрупулезно собиралась из тысяч сделанных летчиками авиаразведки снимков. — Господа, как вам прекрасно известно, я военный моряк. И потому не имею тех же компетенций в планировании сухопутных сражений, коими, несомненно, обладают собравшиеся здесь генералы, — дабы несколько смягчить наросший за последние месяцы лед отчуждения в отношениях с верховным главнокомандующим, вице-адмирал решил начать с пассажа в его сторону. Пусть сейчас основное слово, в любом случае, должно было остаться за ним, по итогам совещания ни у кого не должно было закрасться даже тени сомнений по поводу возможного оттирания великого князя Николая Николаевича в сторону. Ведь в противном случае результат мог быть более чем плачевным. Мало того, что почувствовавший опасность своему положению генерал от кавалерии имел все возможности сорвать подготовку запланированного наступления, так в последующем он вполне мог отдать приказы, что поставили бы силы, привлеченные командующим ИВВФ, на грань гибели. Война, конечно, шла тяжкая, но дурость тех, кто сражался за свое личное положение на вершине Олимпа, порой превышала все пределы разумного. И принесение в жертву сотен тысяч человеческих жизней являлось далеко не самой высокой ценой, что таковые персоны были бы готовы заплатить за собственное возвышение. Вслух о подобном положении дел никто не говорил, но соответствующие опасения имели полное право быть. Не единожды же пострадавший от внутренней грызни за власть Александр Михайлович знал это прекрасно, отчего и постарался донести до родственника, что он готов делиться результатами успеха, буде таковой случится. Кстати, по той же самой причине он с самого начала выказывал готовность видеть в качестве командующего своих будущих войск генерала от кавалерии Брусилова. Помимо того, что Алексея Алексеевича уж очень сильно расхваливали его летчики, отмечая умения оного грамотно воевать, еще он являлся ставленником верховного главнокомандующего. А также находился в контрах с «немецким кланом» русской армии, что своими нападками некогда выдавил его из Варшавского военного округа. Однако не прекращающиеся на Юго-Западном фронте бои не позволили удовлетворить просьбу великого князя. Более того, по причине отсутствия в распоряжении Верховного главнокомандующего мало-мальски достойно показавший себя в боях разгорающейся войны «свободных» генералов, на корпус оказался назначен снятый с командования 10-й армии генерала от инфантерии Флуг Василий Егорович. С одной стороны, этот шаг стал своеобразной «пощечиной» Флугу со стороны недавно поставленного командовать Северо-Западным фронтом генерала от инфантерии Рузского, с которым у Василия Егоровича имелось немало разногласий. С другой стороны, назначение на должность командира корпуса человека, проведшего большую часть времени на штабной и административной работе, могло не самым лучшим образом сказаться на боевых успехах этого воинского формирования. То есть с самого начала подобное положение дел уже можно было оценивать, как превентивный удар недоброжелателей по силам ИВВФ, чего столь сильно и опасался великий князь. Вот чтобы максимально нивелировать все прочие возможные шаги армейского командования по снижению боевой эффективности заканчивающего формирование механизированного корпуса, он и принялся лить мед в уши приглашенных на совещание генералов. — Потому буду благодарен за более глубокую проработку тех наметков плана, что я желаю озвучить вам здесь и сейчас. Как вы все можете видеть, в данный момент на карту нанесены позиции наших и германских войск актуальные на начало апреля сего года. Если где за прошедшее время и произошло какое-либо изменение, то очень незначительное. Посему при обсуждении планируемого наступления предлагаю исходить из указанных реалий. — Естественно, что охватить все 100 % сил, нагнанных немцами в Восточную Пруссию, не удалось даже с применением новейших средств ведения разведки. Но, как минимум, на три четверти отмеченная на карте информация была правдива. — К моему величайшему сожалению, в силу напряженных боев прошедшей зимы на Северо-Западном фронте и все еще идущего тяжелейшего сражения на протяжении почти всего Юго-Западного фронта, нам не удалось набрать то количество войск, что предполагалось изначально. Однако в данном случае недостаток количества мы смело можем рассчитывать компенсировать качеством имеющихся сил. Я сейчас говорю о 1-ом механизированном корпусе ИВВФ и 1-й Петроградской смешанной авиационной дивизии, что, начиная с февраля, сосредотачивались под эгидой военно-воздушного флота в районе Варшавы. Все входящие в них полки являются кадровыми, причем, изрядно дополненными выписанными из госпиталей ветеранами летних и осенних боев прошлого года. Это касается, как пехоты с кавалерией, так и авиации с бронетехникой. Вот только, как бы хороши ни были эти войска, победить там, где не смогли справиться две полнокровные армии, они никак не способны. Потому мы не будем ставить командованию этих подразделений недостижимые цели. И завоевание Восточной Пруссии мы начнем не с броска к Кенигсбергу, а с уничтожения противостоящих нам немецких частей и соединений. Ведь, как показывает ход сражений на Юго-Западном фронте, не только нашей армии катастрофически недостает резервов. — Изрядно потрепанные силы 11-й немецкой и 3-й с 4-й Австро-Венгерских армий, на контрудар которых противник делал главную ставку в разгроме подошедших к Венгрии русских войск, к дате проведения совещания совершенно растеряли былую мощь и даже начали отходить, бросая тяжелое вооружение. — Германцам их сейчас также неоткуда взять, кроме как перебросить с другого участка фронта. Но подобного мы не позволим им осуществить, начав наше наступление с настоящей железнодорожной войны. «В чем же она заключается?» — спросите вы. «С нанесения одновременного массированного авиационного удара по железнодорожным путям и транспортным узлам противника.» — отвечу я вам. Причем последнее касается не только территории Восточной Пруссии, но и всех ведущих в нее дорог. Пусть всего на день или два, но мы полностью парализуем железнодорожное сообщение противника. А когда германцы все же смогут пустить поезда, будет уже слишком поздно. И вот почему! — появившаяся в руках докладчика указка уткнулась в город Лабиау, что находился всего в 45 километрах от Кенигсберга и в четырех километрах от побережья Куршского залива. Того самого залива, на берегах которого также располагался захваченный ранее Мемель, и в который впадала река Неман. — В этом городе располагаются все тыловые подразделения и полковые склады, с которых получает снабжение дивизия, обеспечивающая левый фланг немецкой армии на этом театре военных действий. Данные, полученные авиаразведкой, показали, что какие-либо укрепления у него имеются только с восточной и южной сторон. Со стороны же залива он прикрыт только вооруженными на скорую руку мобилизованными гражданскими пароходами, что изредка обстреливают прибрежные позиции наших войск, да одной батареей полевых орудий в районе устья Деймы, — немного сместившаяся в сторону указка обозначила небольшую линию реки идущей от залива на юг через город. — Именно сюда нам потребуется высадить морской десант численностью не менее полка, для чего потребуется привлечь все доступные суда. В настоящее время мы уже можем рассчитывать на полдюжины принадлежащих Военному ведомству и ныне оперирующих в водах Немана с Вислой вооруженных пароходов и впятеро большее количество не получивших какого-либо вооружения судов, не считая паровых и моторных катеров с паромами. По этой же причине в Ковно в начале месяца были доставлены все 8 артиллерийских катеров, некогда привезенных с Дальнего Востока, а также оставлены при крепости 1-й и 2-й Отдельные батальоны Гвардейского экипажа. Соединенные воедино эти силы позволят нам взять залив под полный контроль и тем самым максимально обезопасить высадку. Пусть у германцев в этой акватории также имеются вооруженные катера и пароходы, наша авиация уже приступила к их уничтожению и на сегодняшний день разбила бомбовыми ударами семь судов противника. Однако, учитывая потребность десанта в артиллерийской поддержке, я бы желал просить помощи Балтийского флота в осуществлении оной путем направления в залив четырех канонерских лодок типа «Гиляк». Их осадка как раз позволяет оперировать в данной акватории, хоть и с определенной долей осторожности. Заодно я желал бы просить у флота отрядить матросов и офицеров для формирования полка, что осуществит данную десантную операцию. К сожалению, ни у воздушного флота, ни у армии, войск для этого попросту не имеется. Да и не привычны солдатики к подобному. Так что в данном вопросе всецело полагаюсь на вас, Дмитрий Всеволодович, — великий князь слегка кивнул находящемуся тут же контр-адмиралу Ненюкову, представлявшему Российский Императорской Флот при Ставке верховного главнокомандующего. — Одновременно с началом десантной операции 1-ый механизированный корпус ИВВФ нанесет удар из района Инстербурга вдоль железной дороги на Велау. Там нам для выхода к Дейме придется форсировать реку Прегель, благо немцы восстановили порушенные мосты. Но на всякий случай хотелось бы иметь под рукой саперный батальон, что смог бы наладить переправу, возникни в таковой потребность. Понимаю, что ни у кого такого лишнего подразделения нет. Потому прошу выделить на время проведения операции 1-ю саперную роту крепости Новогеоргиевск вместе с частью имущества Наревской речной минной роты. Паровые паромы мы, конечно, протащить к реке не сможем, но вот гребные катера доставим. А уже из Велау, повернув на север, корпус, пройдя около тридцати верст, соединится с силами десанта. Тем самым, взяв под свой контроль все переправы на реках Дейме и Прегель на этом участке, — он очертил получившийся прямоугольник, в котором оказывались отрезанными войска немцев, — мы завершим окружение минимум четырех немецких дивизий. — Не смотря на прежние планы действовать из района Млавы, будущее наступление пришлось планировать по северной части Восточной Пруссии, где не имелось столько болот, лесов и трудно проходимых дорог, как на юге и юго-востоке. По той же причине — ужасных дорожных условий, атаку можно было начинать не ранее окончания весны, когда, наконец, подсохнут все пути столь необходимые, как колесной, так и гусеничной технике. Все же весьма немалая роль в озвучиваемом плане отводилась батальону бронемашин, что благодаря броне и скорости могли обрушиться на головы неподготовленного противника, словно сошедшая с горы лавина. Однако данные подразделения должны были выполнять лишь роль молота при прорыве вражеских укреплений. Победу же, как и во все времена, могла принести только пехота, которой катастрофически недоставало. — Тогда же, вслед за механизированным корпусом, в образовавшийся прорыв должен будет пойти находящийся в резерве 1-й армии XX-й армейский корпус. Но от Велау последнему предстоит отвернуть на юг и в течение двух дней занять Грюнхейм с Гердауеном, чтобы обозначить угрозу окружения частям 10-й германской армии. — О том, чтобы разбить целую армию, речи идти не могло, поскольку, и расстояния для оперирования одним единственным корпусом являлись слишком великими, и сам XX-й корпус еще не восстановился после потерь понесенных в зимних сражениях, располагая от силы половиной положенного по штату личного состава. Потому его возможностей могло хватить лишь на рейд по ближним тылам противника. — Заодно образуется угроза удара в тыл, как минимум, еще 8-й армии немцев. И нам потребуется приложить немало усилий, чтобы заставить эти армии откатиться на запад, а не ринуться разблокировать попавшие в окружение войска. Для чего мне потребуется на время взять под командование бомбардировочные полки 1-й и 2-й армий. — Не смотря на все более возрастающее производство авиационной техники, обеспечить все сформированные армии отдельным полком легких бомбардировщиков все еще не выходило по причине острой нехватки личного состава. Отнюдь не одни только пехота с кавалерией несли боевые потери. Погибших, пропавших без вести, или убывших в тыловые госпиталя пилотов насчитывалось уже около двухсот человек. Не сильно великая цифра на фоне гибели сотен тысяч солдат. Вот только в процентном соотношении это составляло свыше половины подготовленных до начала войны летчиков. И лишь недавний первый выпуск пилотов набранных из числа нижних чинов, прошедших сильно сокращенный учебный курс, позволил восполнить потери в уже существующих авиационных полках. На формирование же новых пришедшего пополнения попросту не хватило. Потому та же 10-я армия до сих пор располагала лишь парой корпусных авиационных отрядов, людей и машин в которых практически не осталось. — Все же из состава Петроградской авиационной дивизии мне пришлось в срочном порядке передать на Юго-Западный фронт один из полков и оставшихся сил окажется совершенно недостаточно для прерывания всякого передвижения вражеских войск по открытой местности. Но вот с помощью еще двух полков мы справимся точно. Тут главным будет даже не уничтожение немецкой пехоты на марше, а максимальное сдерживание ее продвижения, коли она потянется на север, к месту нашего прорыва. — Закончив очерчивать очередной район будущих боевых действий, он оглядел всех собравшихся и вновь перевел взгляд на карту. — В прошлый раз мы замахнулись на слишком большой кусок пирога. Желали решить все вопросы одним махом. Но не рассчитали силы. К сожалению, так бывает. — Аккуратно положив указку на стол, он заложил руки за спину и еще раз обвел всех твердым взглядом. — Сейчас же я предлагаю начать есть данного слона, — Александр Михайлович кивнул головой на карту, подразумевая Восточную Пруссию, — по кусочку. И приступить к сей трапезе лучше всего будет с самых сочных частей — немецких войск. Ведь без защищающих его армий Кенигсберг сам упадет к нам в руки. А коли крепость окажется крепким орешком, она станет великолепным якорем для немецкого флота, которому придется постоянно оберегать морские пути снабжения ее гарнизона и мирного населения. Теперь же я прошу вас озвучить те проблемы, с которыми, по вашему мнению, мы непременно столкнемся при подготовке и выполнении озвученного мною плана.

— Если позволите, господа, я первым задам свой вопрос, — довольно тихим голосом произнес император. Не разглядев на лицах присутствующих какого-либо возражения, он обратился уже к докладчику, — Александр Михайлович, а вы, вроде, что-то говорили про возможность изрядно пощипать еще и германский флот одновременно с проведением озвученной операции.

— Совершенно верно, ваше императорское величество. Я пока не стал озвучивать свои мысли на сей счет, поскольку и так наговорил много для начала предварительного обсуждения. Однако ради построения у всех собравшихся общей картины замысленного, поясню свою идею. Господа, — великий князь перевел свой взгляд с монарха на остальных, — найдутся ли у нас в армии и на флоте бузотеры и пьянчуги, которых не жалко будет лишиться? А то у меня под рукой имеется отважный авиатор, что страстно желает послужить на благо Австро-Венгерской и Германской империй. Да, да! Вы не ослышались! Именно на благо наших врагов! Ведь ему за это изрядно заплатили!..

После гибели в бою у Фолклендских островов кораблей Восточно-Азиатской эскадры, потери «Блюхера» в сражении у Доггер-банки и потоплении в Черном море бывших кораблей Средиземноморской дивизии, немецкому флоту было жизненно необходимо реабилитироваться в глазах своего императора. И поскольку тягаться на равных с Гранд Флитом пока не получалось, а заманить англичан в ловушку не выходило, все свое внимание немецкие моряки решили сосредоточить на Балтике, где неугомонные русские по несколько раз в месяц выставляли минные заграждения на маршрутах следования немецких судов и кораблей. Вот только до недавнего времени у них попросту не имелось возможности подловить противника теми силами, что обладали достаточной мощью, дабы играючи расправиться с кораблями Балтийского флота. Однако ситуация изменилась 23 апреля 1915 года, когда прямо в порту Пиллау на воду сел новенький гидроплан с нанесенным на хвостовое оперение Андреевским флагом. Это оказался русский М-3[3], что лишь в прошлом году был принят на вооружение флота в качестве морского разведчика. Вот только вместо военно-морского офицера Российского Императорского Флота за его штурвалом обнаружился гражданский пилот — некто Адам Габер-Влынский, являющийся к тому же подданным Австро-Венгрии. И принесенные им вести оказались бы весьма тревожными, если бы не одно «НО».

Да, в самое ближайшее время русские планировали атаковать укрепления Кенигсберга, обойдя основные силы германской армии по Куршской косе[4], протянувшейся почти до самого укрепрайона от давно павшего Мемеля. В прежнее время можно было вообще не беспокоиться о подобном развитии событий, поскольку без предварительной многодневной работы осадной артиллерии прорваться через обороняющие город-крепость форты силами одной лишь пехоты, виделось попросту невозможным. Все изменилось с падением австрийского Перемышля. Точнее с показательно успешного применения противником тяжелых авиационных бомб. Учитывая же тот факт, что русские трехмоторные аэропланы то и дело появлялись в небе Восточной Пруссии, чтобы нанести удар по очередному заполненному эшелонами вокзалу или обнаруженному складу, угроза уничтожения долговременных укреплений ударом с неба виделась совсем немалой. И если бы не информация, полученная от угнавшего гидроплан пилота, для защитников Кенигсберга все могло окончиться весьма печально.

Однако, как и во многих иных ситуациях, тут присутствовало то самое немаловажное «НО», которое зачастую ломало планы даже самых великих мира сего. В данном конкретном случае русское командование имело неплохие шансы реализовать свой план, если бы не существование Кайзерлихмарине. Это там, на основных сухопутных участках фронта мощь многочисленных орудий германских кораблей не могла быть брошена на чашу весов противостояния. Здесь же, лишившееся пелены тайны продвижение русских пехотных частей по Куршской косе позволяло морякам Германской империи показать себя во всей красе и смешать с песком сунувшиеся в ловушку русские войска. Пусть три проведенных на трофейной машине разведывательных вылета показали, что Балтийский флот не оставил армейцев без прикрытия, выделив в качестве эскорта броненосный крейсер с четверкой эсминцев, это не значило ровным счетом ничего. Ведь «Громобой» заметно уступал любому из трех оставленных в строю броненосных крейсеров отряда разведывательных сил Балтийского моря. А вот «Рюрика», в свою очередь представляющего немалую опасность для немецких крейсеров, нигде поблизости не наблюдалось. И это предоставляло только-только вступившему в должность командующего разведывательными силами Балтийского моря контр-адмиралу Хопману отличную возможность, не только оказать помощь защитникам Кенигсберга, но и одержать столь необходимую всему флоту победу. Пусть и не столь громкую, как хотелось бы. Вот только для не сильно многочисленного Балтийского флота потеря даже этого устаревшего броненосного крейсера стала бы весьма чувствительным ударом. Оставалось лишь немного подождать, пока пехота втянется глубже на юг и окажется в районе наиболее узкого участка косы, где кроме песка и чахлых кустиков не было вообще ничего, соответственно и просматривалось все со стороны моря, как под микроскопом. А наличие трофейной летающей лодки изрядно помогло подгадать наилучший момент для начала собственной операции.

Так еще 25 апреля, следуя вдоль протянувшейся на добрую сотню километров песчаной косы, находившимся на борту М-3 офицерам штаба флота удалось обнаружить русский передовой отряд численностью в пехотный батальон на удалении уже двух дневных переходов от Мемеля. А с отставанием в два десятка километров от авангарда двигался уже целый полк, тогда как в самом портовом городе наблюдалось изрядное скопление войск и даже боевых кораблей противника. Не броненосцев, конечно. А всего лишь канонерских лодок. Да к тому же уже перешедших по каналу на другую сторону косы — в воды Куршского залива. Но их наличие, как и сосредоточение изрядного числа речных пароходов, наглядно свидетельствовало о готовности противника обеспечить сухопутным частям поддержку со стороны флота. Это же отлично объясняло отсутствие у обнаруженных войск потребного обоза. Ведь если для единовременного перемещения десятков тысяч солдат возможностей обнаруженных судов явно не могло хватить, то для обеспечения их снабжения они подходили идеально. Однако, чтобы атаки на укрепления Кенигсберга не случилось, в мире существовал военно-морской флот Германской империи. Причем конкретно в данный период времени на Балтике он был особенно силен, поскольку днем ранее для проведения плановых учений в местные воды пришла большая часть кораблей 5-ой и 6-ой дивизий линкоров, что составляли 3-ю линейную эскадру. Не было мудрено, что именно тройке линкоров 5-ой дивизии и выпала честь стать палачами русского броненосного крейсера сунувшегося слишком далеко от спасительного Рижского залива. Конечно, с «Громобоем» вполне могли справиться, не привлекая корабли Флота Открытого Моря. Вот только догнать и гарантированно растерзать этот океанский рейдер, шансы имелись только у новейших дредноутов.

Заметно уступающий немецким одноклассникам в бронировании, вооружении и даже максимальной скорости хода, русский броненосный крейсер, тем не менее, имел немалые шансы добежать до сил прикрытия, даже находясь под обстрелом 240-мм, 210-мм и 150-мм орудий. А то, что прикрытие у него имелось, не подлежало сомнению. Пусть флот русских за войны последнего полувека не сыскал славы и даже понес тяжелейшие поражения, основу его офицерского корпуса и матросов составляли отнюдь не дураки с неучами. Что они уже не единожды успели доказать своим немецким визави. Но в районе Мемеля другие крупные корабли обнаружить не удалось, а до Либавы, где, скорее всего, они и пребывали, «Громобой» уже не должен был добраться, будучи перехваченным на полпути турбинными линкорами. После чего совместными силами уже можно было наведаться к Либаве, тем более что задача обстрела этого военного порта также стояла на повестке дня.

Вообще право отыграть не самую приятную роль живой приманки «Громобой» получил по той простой причине, что более тихоходная «Россия» ныне исполняла роль флагманского корабля вице-адмирала Эссена, а более быстроходные «Баян» с «Адмиралом Макаровым» в составе 1-го крейсерского отряда находились в дальнем дозоре. Бронепалубники же вовсе не имели шанса продержаться в бою против немецких больших крейсеров. И даже навалившиеся толпой легкие крейсера немцев имели неплохие перспективы пустить на дно «Богатыря» с «Олегом», не говоря уже про «Аврору» с «Дианой». Уж больно много этих крейсеров имелось во флоте Германской империи. А отсутствие у бронепалубных крейсеров броневой защиты в районе ватерлинии делало опасными для них даже попадания из сравнительно легких 105-мм орудий.

Впрочем, экипажам бронепалубников тоже не пришлось прохлаждаться. «Аврора» с «Дианой» патрулировали между Виндавой и островом Готланд, где немцы навострились выставлять минные поля. «Олег» же и «Богатырь» с сопровождением из лучших эсминцев вели разведку вместе с парой броненосных крейсеров, чтобы заранее предупредить сослуживцев о появившихся на горизонте вражеских кораблях. Что и произошло 28-го апреля в 7:43 утра, когда на «Уссурийца», находившегося при «Богатыре», и получасом ранее отогнавшего огнем своих 102-мм орудий небольшой немецкий эсминец, вышел бронепалубный крейсер «Тетис», за кормой которого даже сквозь привычно устилавший водные просторы Балтики туман начали просматриваться дымы нескольких кораблей. Матерый хищник клюнул на приманку. Теперь оставалось сделать так, чтобы не получилось как в анекдоте с медведем и незадачливым охотником, когда не было понятно, кто же кого поймал.

Но если экипажи русских кораблей при встрече с противником еще имели шансы на спасение, то наскоро собранный из дебоширов, отловленных дезертиров и беспробудных пьяниц Отдельный морской батальон 1-го Балтийского флотского экипажа изначально списывался в потери, о которых, впрочем, никто не собирался жалеть. Потому, стоило пройти предупреждению о подходе противника, как «Громобой» с прикрывавшей его четверкой эсминцев тут же устремились на север, постепенно наращивая скорость хода. Одновременно с этим в устье Немана началось заметное шевеление вокруг полутора десятков сгрудившихся там крупных трехмоторных поплавковых гидропланов. Может полноценного обслуживания в подобных «полевых» условиях аэропланам можно было не ожидать, но заправить их топливом и подвесить вооружение, оказалось вполне возможно. Впрочем, для самого первого вылета не было нужды осуществлять даже подобные действия. Только на взлет ни один из У-3М не пошел даже после того, как экипажи заняли места на борту своих боевых машин. Сперва следовало дождаться возвращения ушедших в вылет морских разведчиков, чьей последующей задачей было вывести торпедоносцы прямиком на обнаруженные немецкие корабли.

Наверное, все последующие годы контр-адмирал Хопман корил себя за то, что не послушал взвывшей интуиции, когда над ордером его эскадры показалась пара небольших летающих лодок русских. Слишком уж сильным оказалось желание отметиться в деле уничтожения вражеских кораблей доставивших его предшественнику немало проблем. Слишком уж ярко перед глазами вставали картины горящего крейсера противника и последующего триумфа получения высокой награды из рук самого кайзера. Слишком уж высокой оказалась его уверенность в превосходстве Кайзерлихмарине над Балтийским флотом, что только и мог скрываться за многочисленными минными полями, да наносить болезненные уколы из-под воды. И даже полученное спустя час после ухода вражеских разведчиков сообщение от эсминцев передового дозора о начале бегства к Мемелю намеченного к уничтожению противника не смогло испортить его настроения. Ведь там, на севере, ему уже перерезали путь к дальнейшему отступлению три мощнейших линкора типа «Кайзер» считавшихся лучшими ходоками флота после линейных крейсеров. Пусть для отлова всего одного русского крейсера привлеченные силы казались излишне великими, но раз уж ситуация сложилась столь удачно, и линкоры в столь нужный момент оказались под рукой, грех было не воспользоваться представившейся возможностью. Тем более что не участвовавшим ни в одном сражении экипажам лучших линейных кораблей была ой как необходима тренировка в реальных боевых условиях. Особенно если она не подразумевала смертельного риска. Хотя, находись в строю устаревшие линкоры до-дредноуты дивизии охраны побережья, вполне можно было обойтись собственными силами, не привлекая корабли Флота Открытого Моря. Но по причине дефицита военных моряков и материальных ресурсов большая часть этих броненосцев уже, либо были выведены в резерв с урезанными экипажами, либо выполняли роли стационеров с опять же сильно урезанными экипажами, либо вовсе превратились в учебные корабли, отчего вернуть их обратно в строй за столь короткое время виделось попросту невозможным. Впрочем, может оно было и к лучшему, ведь каждый новейший линейный корабль обладал способностью выдержать столь тяжелые повреждения, которых хватило бы на отправку в морскую пучину целой дивизии броненосных кораблей предыдущего поколения. К величайшему сожалению немцев, подтверждением тому стала незавидная судьба большей части крейсеров шедших под флагом контр-адмирала Хопмана и первыми принявших на себя удар новейших русских летающих торпедоносцев, о существовании которых прежде никто даже не подозревал. А если и подозревал, то не поделился своими знаниями с новым командующим разведывательными силами на Балтике.

Скорее всего, точно так же, как пару лет назад офицеры броненосца «Андрей Первозванный» насылали проклятия на голову одного возомнившего о себе незнамо что воздушного хулигана, пребывавшие на мостиках немецких броненосных крейсеров моряки не единожды помянули недобрыми словами экипажи У-3М, что, совершенно не встречая какого-либо противодействия, как на учениях, сбросили в воды Балтийского моря свой смертоносный груз. Это потом, крепко обжегшись на прежних ошибках, германские моряки станут самыми ярыми сторонниками установки на корабли максимально возможного количества зенитных орудий и пулеметов. Ныне же, ни один снаряд и, ни одна пуля, не были выпущены в сторону русских аэропланов, что тройками выходили в торпедную атаку на каждый из немецких крейсеров.

— О майн гот, — только и смог произнести выскочивший на левое крыло мостика капитан цур-зее Андреас Микелсен, прежде чем сброшенная на дистанции менее кабельтова торпеда ударила прямо в центр флагманского корабля соединения. — Лево руля, полный вперед! — было следующим, что он успел прокричать до того, как над «Принцем Адальбертом», натужно гудя двигателями, прошел второй русский аэроплан. А пять секунд спустя сброшенная тем торпеда разорвалась в районе кормовой башни. Подрыв же третьей поразившей борт его корабля самоходной мины он прокомментировал исключительно про себя, не смея выругаться в присутствии командующего. Хотя контр-адмирал Хопман сам с успехом справился с охарактеризованием сложившейся ситуации.

— Это конец. — Два, всего два слова, произнесенные немецким адмиралом, в полной мере описали то, что оставили после себя выполнившие боевую задачу летчики Балтийского флота. И он был совершенно прав, ведь, как впоследствии подсчитали, из пятнадцати выпущенных по его кораблям торпед прошли мимо цели или не взорвались всего семь. Невероятная, поразительная результативность для этого типа оружия, до сих пор подбрасывавшего морякам всех стран весьма неприятные сюрпризы! Причем, наверное, в тот момент Хопман сам не понимал, насколько всеобъемлющей являлась оброненная им фраза. Но это было дело будущего. А здесь и сейчас он сам, как и еще почти семь сотен моряков, находился на борту тонущего крейсера, по соседству с которым терпели бедствие еще два корабля. Конечно, не все было потеряно, и экипажи прямо в этот момент проявляли настоящие чудеса в деле борьбы за живучесть. Только далеко не все находилось в их руках или зависело от чаяний сражающихся за спасение собственных жизней моряков. Прямым доказательством тому являлся вид неудержимо заваливающегося на борт «Принца Генриха», получившего аж четыре результативных торпедных попадания, Но нашлись среди них и невероятные везунчики. В отличие от броненосных крейсеров, сопровождавшие их бронепалубные «Тетис» и «Амазон», обошлись вообще без повреждений. Пусть они точно так же оказались атакованы тройкой русских аэропланов каждый, не столь великая осадка позволила уцелеть обоим небольшим бронепалубникам, поскольку торпеды, явно подготовленные для борьбы с тяжело бронированными кораблями, попросту прошли под ними. Причем одна из тех, что предназначались «Тетису», впоследствии поразила «Принца Генриха», что, должно быть, поспособствовало его наиболее бедственному положению.

Повезло остаткам разведывательной эскадры Балтийского моря лишь в одном — более русские торпедоносцы не тревожили их своим визитом. А с чего им было делать еще один вылет, если к моменту появления в небе очередной пары разведывательных гидропланов, из пяти подвергшихся атаке крейсеров один уже ушел на дно, оставив после себя лишь поле дрейфующих обломков, второй, хоть и находился над поверхностью воды, но только килем вверх, а лишенный хода «Роон» сидел в воде по уровень нижнего каземата и с него как раз снимали экипаж.

И считаться бы 28-му апреля 1915 года очередным днем триумфа военно-морского флота Российской империи, если бы удирающий «Громобой» не выскочил прямиком на легкий крейсер «Аугсбург», что на подходе к внешнему рейду Мемеля активно добивал эсминец типа «Охотник». Учитывая же тот факт, что вся четверка этих миноносных кораблей состояла при осуществлявших дальний дозор крейсерах, судьба последних вызывала немалое опасение, ведь даже «Олег» с «Богатырем», действуя в одиночку, могли справиться с любым немецким одноклассником. Картина же представшая глазам русских моряков могла означать только одно из двух — либо какой-то русский крейсер оказался связан боем с превосходящими силами противника и не смог прикрыть эсминец, либо он уже вовсе был уничтожен. Естественно, ни то, ни другое, не сулило экипажу броненосного крейсера ничего хорошего, потому по радио был отправлен заранее согласованный с командующим сигнал, а сам «Громобой» продолжил свой путь, лишь обстреляв с дальней дистанции поспешившего ретироваться немца. Горящий же и затапливаемый через пробоины «Пограничник», а это был именно он, смог таки добраться до берега, где и выбросился на мелководье. В дальнейшем его обгоревший корпус даже подняли и ввели в порт, но, получив слишком тяжелые повреждения, более участия в боевых действиях он не принимал и после окончания войны был сдан на слом.

А вот «Олег» и «Сибирский стрелок» навеки упокоились на морском дне вместе с большей частью своих экипажей. Как наиболее тихоходный во всей серии, именно «Олег» выдвинули для ведения разведки в наиболее безопасный квадрат, находясь в котором, он, как назло, оказался на пути основных сил немецкого флота, что были отправлены на блокирование путей отхода «Громобоя». Причем контакт с противником произошел на два часа позже, нежели у «Уссурийца», а в результате задержек с дешифровкой и последующей передачей информации, в штаб отряда морской авиации данные об этом поступили уже после того, как все торпедоносцы ушли в свой первый боевой вылет. Что, в свою очередь, и предопределило незавидную судьбу многих сотен русских моряков.

Как только в пределах видимости появились три немецких бронепалубника, командир «Олега», капитан 1-го ранга Трухачев, сделал все, как положено. Отправив сообщение об обнаружении превосходящих сил противника, он начал оттягиваться под защиту находившихся в 50 милях севернее, в районе Либавы, линкоров первой маневровой группы 1-й бригады. Пусть морякам все же удалось уговорить государя дозволить использовать в запланированной операции новейшие линейные корабли, рисковать всей четверкой разом он посчитал невозможным, потому главный отряд прикрытия состоял только из «Гангута» и «Петропавловска» с крутящимся вокруг них «Новиком», да флагманской «России». Но при этом находившийся на борту старого броненосного крейсера вице-адмирал Эссен вряд ли мог предполагать, что противник бросит столь крупные силы для уничтожения подставленного под удар корабля. Впрочем, помимо кораблей линии и морской авиации, у него в рукаве имелся еще один туз, что, появившись на игровом поле, мог внести немалые коррективы в планы противника. Однако в момент наибольшей нужды все эти силы оказались слишком далеко от места разыгрывающейся трагедии, чтобы оказать помощь своим сослуживцам. Пусть каждый из трех немецких бронепалубников заметно уступал по мощности своего вооружения русскому однокласснику, при сложившемся соотношении сил у них имелся неплохой шанс, если не уничтожить, то значительно притормозить того. А уж после идущие следом линкоры могли играючи расправиться с ветераном Цусимского сражения.

Правда, первой жертвой данной части сражения суждено было стать «Сибирскому стрелку». Получив с крейсера приказ — «Спасаться по способности», оба бывших при нем эсминца начали уходить в отрыв. Пусть при невероятном напряжении котлов и машин они могли дать всего на четыре узла больше, нежели «Олег», даже этого могло хватить для отрыва от начавшего пристрелку противника. Вот только вынырнувшие, словно из ниоткуда, полдесятка не столь крупных, но гораздо более быстрых немецких турбинных эсминца, имея ход в 32 узла, смогли нагнать намеченную жертву всего за сорок минут. Сбив «Сибирскому стрелку» ход огнем носовых 88-мм орудий, в последующие полчаса они буквально засыпали активно огрызающегося противника сотнями снарядов, после чего добились двух торпедных попаданий в горящий, парящий через многочисленные пробоины и едва ковыляющий корабль. Правда заканчивали бой уже не пять, а всего три эсминца 5-ой полуфлотилии, поскольку S-162 и S-165, схлопотав по несколько 102-мм фугасов, отстали в результате полученных повреждений и поспешили оттянуться под защиту своих крейсеров.

«Олег» же пережил одного из своих спутников на целый час, дав достойный отпор вцепившимся в него мертвой хваткой «Любеку» и «Бремену», что остались противостоять ему лишь вдвоем, после того как более крупный и быстрый «Аугсбург» отвернул вслед за пытавшимся скрыться в тумане «Пограничником». Наверное, именно в тот момент командир русского крейсера совершил ту роковую ошибку, что, в конечном итоге, привела к потере корабля и гибели экипажа. Впрочем, его логику можно было понять. Спроектированные и построенные никак не для сражений с крупными русскими бронепалубниками, «Любек» и «Бремен», являвшиеся аналогами погибшего в Русско-Японскую войну крейсера 2-го ранга «Новик», сами представляли собой корабли, для уничтожения которых как раз таки создавался «Олег». Мало того, что по своему водоизмещению последний превосходил обоих немцев вместе взятых, так еще бортовой залп в восемь 152-мм орудий обладал куда более разрушительным потенциалом, нежели таковой у пары преследователей вооруженных куда более легкими пушками. Потому, сменив курс таким образом, чтобы ввести в бой все орудия правого борта, он успел нанести противнику изрядный урон, прежде чем завесу тумана прорезал форштевень «Кайзерины». По сути, к тому моменту как «на огонек» заглянул немецкий линкор, сражение с «Олегом» продолжал вести лишь один «Бремен». Являвшийся же основной мишенью для артиллеристов русского крейсера «Любек», получив свыше двадцати попаданий 152-мм снарядами, чему немало способствовала относительно небольшая дистанция ведения боя, лишился половины своих 105-мм орудий и обзавелся тремя подводными пробоинами. С учетом разгорающегося на верхней палубе пожара, корветтен-капитан Холм поспешил вывести свой корабль из-под губительного огня уже обреченного русского крейсера, командир которого до последнего не подозревал, сколь великая опасность таилась за пределами его видимости. Будучи надежно укрытым туманной пеленой, разогнавшийся до 22-х узлов линкор смог подобраться к «Олегу» на какие-то 47 кабельтов, прежде чем оказался замечен с его борта.

Вообще, на удивление, этот день мог похвастать превосходной погодой. В той степени, в которой данный термин подходил для весенней Балтики. Переводя же на язык обывателя, можно было сказать, что видимость, вместо привычных двух миль, составляла почти пять; волнение на море было более чем умеренным и даже не все небо оказалось затянуто серой хмарью грозовых туч. Именно это позволило вовремя обнаружить авангард немецких броненосных крейсеров и вовремя сообщить о противнике морским летчикам. Что принесло русскому оружию громкую победу. Но данный факт также поспособствовал и гибели русских кораблей, в иных условиях имевших немало шансов скрыться в непроглядной мгле балтийских туманов.

Что же можно было поведать о противостоянии устаревшего бронепалубника новейшему линкору? Наверное, ничего, поскольку при столь колоссальной разнице сил ни о каком противостоянии не могло идти и речи. Скорее всего, с появлением на поле боя «Кайзерины» опознавшие его офицеры русского крейсера сразу же осознали, что жить им осталось недолго. Ни отбиться, ни убежать, от этого стального гиганта у схлопотавшего свыше трех десятков 105-мм снарядов и потерявшего почти 2 узла скорости «Олега» не имелось и тени шанса. Единственное, что оставалось его экипажу — героически погибнуть, при этом постаравшись продлить свою агонию на как более длинный срок. Впрочем, им никто не запрещал параллельно молиться всем святым, чтобы находившиеся где-то севернее «Гангут» с «Петропавловском» каким-то чудом наткнулись на их «веселую компанию» и связали боем стального гиганта противника.

Однако чуда не случилось и, не спеша пристрелявшиеся артиллеристы немецкого линкора, не оставили попавшему им в прицел крейсеру ни малейшего шанса. Получив в течение четверти часа три прямых попадания 305-мм снарядами, пытавшийся убежать «Олег» сильно сел в воду кормой. А после поражения бомбового погреба кормовой башни, вовсе взорвался. Разломившись на две неравные части, он весьма скоро ушел под воду, не продержавшись на поверхности и трех минут. Учитывая это и низкую температуру воды, удивительным было то, что на борт подошедшего к месту его гибели «Бремена» смогли поднять двадцать семь выживших. Но если бы командир «Кайзерины» знал, чего флоту будет стоить достигнутая им победа, наверное, проклял бы тот миг, когда на борту вновь временно ставшего флагманом «Принца-регента Луитпольда» приняли сообщение с «Аугсбурга» о встреченном у Мемеля большом крейсере русских.

Вообще классификация крейсеров, существовавшая в Кайзерлихмаринне, вносила изрядную путаницу, как в собственные переговоры немцев, так и в умы перехватывающих эти переговоры офицеров службы связи Балтийского флота. Нет, чтобы педантично, по-немецки, разделить свои крейсера на бронепалубные, легкие, броненосные и линейные, военные моряки Германской империи оставили себе только два обозначения — легкие крейсера и большие крейсера. В результате даже «Баян» оказывался в одном классе с тем же «Дерфлингером» при несоизмеримых технических характеристиках этих кораблей. Но поскольку в Российском Императорском Флоте вовсе не имелось линейных крейсеров, пребывавший на борту «Принца-регента Луитпольда» контр-адмирал Шауман без какой-либо опаски повел всего два линкора на перехват обнаруженного близ Мемеля противника, здраво полагая, что играючи сможет разделаться с ним, даже если это окажется «Рюрик». Соединившись по пути с каким-то чудом вылетевшим прямиком на них «Аугсбургом» и получив от его командира уточненную информацию, пара немецких линкоров встала на новый курс, должный привести к перехвату рвущихся на север русских.

Учитывая, что в том же направлении отступал другой русский крейсер, для уничтожения которого он отрядил линкор «Кайзерин», младший флагман 3-ей эскадры, опираясь на имеющуюся информацию, сделал совершенно логичный вывод, что русские будут стремиться укрыться в Рижском заливе, дабы не оказаться полностью уничтоженными. Все же присутствие в этих водах новейших линкоров нельзя было назвать частым явлением, что и сыграло злую шутку с попытавшимися провернуть какую-то операцию моряками Балтийского флота.

Что же, за совершенные ошибки всегда следовало быть готовым произвести оплату. И кем являлся контр-адмирал Шауман, чтобы спорить с этой проверенной веками истинной? Разве что в своих рассуждениях он позабыл о том простом факте, что от совершения ошибок не был застрахован никто. В том числе он сам. Правда, расплачиваться за чужие ошибки нередко приходилось другим. Так случалось прежде, так произошло и на сей раз, когда с борта продолжившего движение в компании только трех эсминцев германского линкора обнаружили на контркурсе два вражеских линкора. Не старых броненосца, что ныне также попадали в этот класс кораблей, а новейшие «Гангут» с «Петропавловском».

Находившиеся с самого первого дня операции на внешнем рейде Либавы, два русских дредноута оказались обеспечены разведывательной информацией в столь высокой степени, о каковой во всех иных флотах мира не могли даже мечтать. Мало того, что служба контр-адмирала Непенина пристально отслеживала все переговоры противника, так еще на построенную здесь же авиационную станцию 1-го разряда вернулись морские летчики. Пусть половина летающих лодок Балтийского флота ныне базировались вместе с торпедоносцами, остальные 8 машин оказались задействованы в обеспечении безопасности лучших кораблей страны. Именно с борта одного из них, вылетевшего уточнить ситуацию с обнаружившим противника, а после замолчавшим «Олегом», разглядели одинокий немецкий линкор. А спустя всего 34 минуты пенал с сообщением, сброшенный с борта этого М-3, оказался вскрыт старшим офицером крейсера «Россия».

Прежде ведший свои корабли на соединение с «Громобоем», вице-адмирал Эссен попросту не мог упустить такую возможность навязать столь грозному, но по какой-то причине пребывавшему в гордом одиночестве, противнику бой на своих условиях. Потому всем крейсерам 1-го отряда был отослан приказ, не жалея угля и машин, идти полным ходом к Ирбенскому проливу, а линейные корабли встали на новый курс, разминувшись на какие-то 11 миль с «Принцем-регентом Луитпольдом» и «Кенигом Альбертом». Не стой над Балтикой подобного тумана, их встреча непременно состоялась бы. А так, даже не обнаружив дымов друг друга, две пары линкоров разминулись на дистанции открытия огня, что в местных водах на самом деле происходило довольно часто.

Но если одна встреча не состоялось, это вовсе не означало, что и вторая имела немалые шансы сорваться. Уж точно не тогда, когда наведение обеспечивали аж три срочно поднятых в воздух летающих лодки! Потому если для экипажа «Кайзерины» появление столь грозного противника оказалось полной неожиданностью, на борту русских кораблей все было подготовлено к открытию огня.

Учитывая дистанцию в 52 кабельтовых, что на момент взаимного обнаружения отделяла противников друг от друга, ни тем, ни другим, уже более не могла помочь даже самая толстая броня их башен и главных поясов. Отныне все зависело исключительно от точности и скорости ведения огня. Ведь на таком расстоянии первый же поразивший противника снаряд имел все шансы нанести тяжелые повреждения, в одночасье превращающие грозного врага в стремящегося поскорее отступить калеку. Учитывая же одинаковый калибр башенных орудий повстречавшихся линкоров, немалое значение имело их количество, способное вести огонь на один борт. Как и вес применяемых снарядов. И тут не самые удачные русские линкоры, построенные, скорее, как самоходные артиллерийские платформы, а не полноценные мореходные корабли, значительно выигрывали у творений германских верфей. Мало того, что каждый русский дредноут нес дюжину двенадцатидюймовок, так еще все они могли вести огонь на любой борт, в то время как немецкие линкоры типа «Кайзер» из десяти своих крупнокалиберных орудий, имели возможность ввести в сражение только восемь. Сказывалась не самая удачная компоновка, исправленная в кораблях следующего проекта. Однако здесь и сейчас данный недостаток еще больше сокращал шансы немецких моряков выйти из боя если не победителями, то хотя бы не в направлении морского дна. Ведь при возникшем соотношении веса бортового залпа 1 к 3 и примерно одинаковой подготовке моряков, вера в чудеса пропадала одновременно со скрежетом борта твоего корабля, раздираемого вражеским снарядом.

Что же можно было сказать о первом артиллерийском контакте противоборствующих сторон? Теоретически он мог оказаться весьма кратким. Имея суммарную скорость сближения в 39,3 узла и потребность произведения предварительной пристрелки, артиллеристы всех трех линкоров, прежде чем потерять друг друга из вида, могли выпустить прицельно всего 32 снаряда, 24 из которых имели бы русское происхождение. Соответственно и статистика попаданий оказалась бы на стороне кораблей Балтийского флота. Но какие повреждения мог нанести огромному линкору всего один 305-мм снаряд? Возможно тяжелые. Однако, уж совершенно точно не критичные! Именно так полагал Николай Оттович, отдавая приказ начать разворот всем вдруг, еще до того как «Кайзерин» оказался на траверзе головного «Гангута». Ведь это в бортовом залпе у его кораблей имелось троекратное преимущество. В случае же начала погони за немцем, на шесть орудий носовых башен двух русских линкоров с борта «Кайзерины» могли отвечать так же из шести 305-мм орудий, что практически уравнивало их шансы. Допускать же подобное лучший адмирал Российского Императорского Флота уж точно не собирался. Да, он потратил время на осуществление маневра, да почти 3 минуты немец совершенно безнаказанно вел огонь по «Гангуту». Но оно того стоило! Ведь когда с сократившейся до 37 кабельтов дистанции вновь заговорили все 24 русских двенадцатидюймовки, шансы вражеского линкора на спасение сократились до нуля.

Совсем недавно дюжина русских 305-мм орудий, бивших с бортов черноморских броненосцев, за полтора часа боя выбили у весьма схожего по размерам, броневой защите и способу размещения артиллерии «Гебена» три башни из пяти. С одной стороны, экипажи тех русских кораблей по своим профессиональным навыкам значительно превосходили едва собранные команды новейших линкоров, что не могло не сказаться на результативности огня «Гангута» и «Петропавловска». С другой стороны, здесь и сейчас, что ведущих огонь орудий было в два раза больше, что дистанция боя являлась вдвое меньшей. Потому трагические события начали развиваться с куда большей скоростью.

Не прошло и четверти часа, как из пяти башен немецкого линкора вести ответный огонь временно могли продолжать только три. И причиной тому стали не только четырнадцать влетевших в «Кайзерину» 305-мм полубронебойных снаряда, но и собственная стрельба. Слишком уж большим конструктивным просчетом оказалось примененное на кораблях этого проекта расположение двух бортовых башен. В результате, когда башня правого борта открыла огонь на левый борт по вошедшему в угол ее действия «Петропавловску», вылетавшие с невероятной силой удушливые пороховые газы за каких-то три залпа контузили и отравили расчет башни левого борта, заставив ту замолчать на добрые десять минут, пока не заменили выведенных из строя моряков. А после в ее лобовую броню угодил 305-мм бронебойный снаряд, что полностью вывел из строя одно из орудий. Тогда же линкор получил еще два десятка 120-мм фугасов, не нанесших, впрочем, серьезных повреждений. Все вместе это подвигло капитана цур-зее Сиверса пересмотреть прежний план по сдерживанию двух русских линкоров, пока остальные корабли 6-й дивизии давили настигнутый ими «Громобой». Осознав, что еще полчаса такого же избиения и его кораблю настанет конец, командир «Кайзерины» отдал приказ отвернуть на 7 румбов право на борт, чтобы как можно быстрее встать на курс, ведущий к соединению с ринувшимися навстречу ему систершипами. Тем самым он смог поставить вице-адмирала Эссена перед фактом необходимости вести преследование, чего русский командующий столь страстно желал избежать. Потому на следующие пять минут стрельба практически полностью сошла на нет, пока обе стороны производили новые эволюции.

За то же время ставший основной целью для немецких артиллеристов «Петропавловск» получил всего шесть попаданий, лишь половина которых пришлись на расчеты орудий среднего калибра вражеского дредноута. Корабль обзавелся неприятной подводной пробоиной в корме, лишился одного из дизель-генераторов, разнесенного прямым попаданием пробившего 225-мм броню главного пояса снаряда и сохранил возможность ведения огня из всего девяти орудий. Четыре сотни килограмм немецкого 305-мм полубронебойного снаряда, угодившего в район левого орудия второй башни, играючи проломили всего восемь дюймов лобовой брони. Пусть в результате последующего подрыва саму башню не разорвало на куски, находившиеся внутри люди, кто погиб, а кто получил серьезнейшую контузию и переломы. Но что было действительно плохо — располагавшаяся именно в месте попадания система управления горизонтальной наводки всей башни превратилась в не подлежащие восстановлению руины. Так с заклиненной под определенным углом 2-й башней линкор и продолжил бой. Однако это было лишь началом противостояния, что вспыхнуло с новой силой, стоило кораблям встать на новый курс.

Спустя еще полчаса безжалостного боксирования в действительно сверхтяжелом весе, «Кайзерина» давала всего 15 узлов хода из-за разбитого прямым попаданием вала правого винта. Да и вести ответный огонь могла всего из трех орудий, как в силу уничтожения одной из кормовых башен, так и в силу расположения русских кораблей, что, развив на форсаже скорость в 23,5 узла, начали активно нагонять своего визави, держась вне углов наведения вернувшейся в строй башни левого борта. Правда, ни тонуть, ни взрываться, дредноут точно не собирался.

Именно в таком виде линкор предстал перед взором контр-адмирала Шаумана. Вот только особой радости доставить эта встреча не смогла, ведь именно в момент проявления из тумана контуров горящей «Кайзерины» и ведущего по нему огонь «Гангута» в небе появились три тройки торпедоносцев — все, что успели дозаправить и перевооружить к моменту получения сигнала бедствия с борта погибающего под жесточайшим обстрелом «Громобоя», чей развороченный и обгоревший корпус на протяжении четырех последующих лет представал глазам жителей и гостей Мемеля. Не обнаружив же поблизости с выбросившимся на мель и сильно горящим броненосным крейсером немецкие корабли, пилоты морской авиации продолжили свой полет в северо-восточном направлении и, заметив вскоре дымы, как никогда вовремя оказались в нужном месте.

Из девяти сброшенных в воду торпед нашли свою цель лишь шесть штук, чего, впрочем, оказалось достаточно, чтобы поставить крест на военной карьере флагманского корабля 6-й дивизии линкоров. Обладавший великолепной противоминной защитой «Принц-регент Луитпольд» мог бы, наверное, выдержать с полдюжины подводных подрывов подобной мощности, распределись те равномерно по всей длине корабля и произойди они с разных бортов. Но когда все шесть сдетонировавших торпед, одна за другой, легли удивительно кучно — на участке подводной обшивки длиной всего в шестьдесят три метра, такого издевательства не смогла выдержать даже броня противоторпедной переборки. Так после четвертого попадания оказались полностью смяты переборки аж трех угольных ям, а пятый и шестой подводные взрывы, попросту разорвали последнюю преграду и во внутренние отсеки линкора устремились сотни тонн обжигающе холодной воды. Конечно, немецкий линкор растерял запас плавучести не сразу. Все его мучения растянулись на долгие 5 часов 37 минут. Но, получив огромный дифферент на нос и крен на левый борт, он не смог принять участия в грядущей перестрелке и, прикрываемый «Аугсбургом», поспешил отползти подальше от десятков заговоривших с новой силой 305-мм орудий. У командиров «Кенига Альберта» и «Кайзерины», прикрывавших находящийся на грани гибели флагманский корабль, попросту не осталось иного выбора, кроме как дать русским классический линейный бой. Пусть с борта изрядно побитой «Кайзерины» могли отвечать противнику лишь из пяти орудий крупного и такого же количества орудий среднего калибра, оба русских линкора также имели ряд повреждений. Последний факт выравнивал шансы обеих сторон. Что и подтвердил результат последовавшей полуторачасовой перестрелки.

Находившиеся на дистанции в 39–45 кабельтов противники с каждой минутой, с каждым поразившим врага снарядом, превращали друг друга в подобие швейцарского сыра. Отдав приказ вести обстрел головного немецкого линкора лишь из двух башен «Гангута», Николай Оттович постарался сосредоточить основную огневую мощь своей невеликой эскадры на «Кайзерине» и даже ввел в бой «Россию», что встала замыкающей в русской линии. Потому на протяжении 1 часа и 12 минут по данному немецкому кораблю стреляли сперва 15, а под конец боя, всего 6 двенадцатидюймовок, не считая орудий меньшего калибра. Но почти полторы тысячи выпущенных по «Кайзерине» 305-мм снарядов, все же сотворили свое грядное дело. Получив 53 попадания из орудий главного калибра и свыше полутора сотен из всех прочих, та, сперва полностью прекратила ответный огонь из башенных орудий, а после попросту взорвалась.

Скорее всего, один из фугасных снарядов, на которые перешли русские артиллеристы после израсходования всех полубронебойных и бронебойных, смог как-то продраться в носовое торпедное отделение и угодить прямиком в хранящиеся там боеприпасы. Ведущие себя совершенно непредсказуемо даже для самих немцев, торпеды, которые могли, как самостоятельно подорваться даже при должном хранении, так и пережить прямое попадание вражеского снаряда, на сей раз продемонстрировали свой бурный нрав, и в борту принявшего уже свыше трех с половиной тысяч тонн воды линкора образовалась огромная подводная пробоина. В результате сработал эффект домино, когда после опускания корабля в воду еще на полтора метра, десятки надводных пробоин превратились в подводные, и через них началось неконтролируемое затопление все новых и новых отсеков. Впрочем, агония длилась недолго и спустя еще 18 минут избитый до неузнаваемости «Кайзерин», одновременно затапливаемый и горящий, начал медленно заваливаться на правый борт, в конечном итоге перевернувшись вверх дном. Спустя же минуту его попросту разорвало на мелкие куски в результате мощнейшего внутреннего взрыва, ставшего следствием подрыва остававшихся совершенно невредимыми до самого последнего момента котлов.

На этом, собственно, бой мог и завершиться, если бы командир «Кенига Альберта» проявил малодушие. Но капитан цур-зее Карл Торбекке, обладал, как достойным подражания мужеством, так и умением анализировать складывающуюся ситуацию. Потому стоило русским кораблям начать отворот, он отдал приказ на преследование противника. Пусть его линкор уже лишился башни правого борта и получил с десяток солидных пробоин в броневых поясах, при преследовании он подставлял под ответный огонь не пострадавшую сторону, в то время как дредноуты противника выглядели совсем уж побитыми. Недаром ведь незадолго до гибели «Кайзерины» со стороны «Петропавловска» и «Гангута» продолжали вести огонь лишь из трех башен на двоих, что в некотором роде создавало паритет.

В итоге, это едва не привело к гибели вверенного ему корабля вместе со всем экипажем, когда на них налетели полдюжины огромных русских аэропланов, всадивших в борт «Кенига Альберта» аж три торпеды. Но и русские не отделались легким испугом. Ведя огонь из носовой и бортовой башен по «Петропавловску», а обеими кормовыми по «Гангуту», немецкие артиллеристы добились таки своего золотого попадания. Полубронебойный 305-мм снаряд, пробив броню главного пояса и барбета, взорвался точно в подбашенном передаточном помещении второй башни «Петропавловска». Той самой, что была приведена к молчанию самой первой, отчего поступившие в пораженный отсек пороховые заряды и снаряды так и остались лежать в нем.

На миг всем участникам сражения показалось, что скрывшийся в дыме и огненной вспышке русский линкор переломился надвое, столь сильное впечатление произвели, как мощность взрыва, так и взлетевшая в воздух броневая крыша башни. Но какого же было удивление лицезревших это моряков, когда из расползающегося по воде черно-серого облака вынырнул горящий, парящий и сильно коптящий, но сохранивший целостность корпуса «Петропавловск». Правда, целостность он сохранил весьма относительную, ведь на месте второй башни, носовой боевой рубки и передней трубы находилась заваленная многочисленными перекрученными обломками воронка, уходящая вглубь корабля. Конечно, при таких тяжелейших повреждениях не обошлось без временной потери управления, значительной потери скорости и затоплений, в том числе организованных специально для предотвращения вторичных детонаций, но линкор все таки выжил. Впоследствии он, двигаясь кормой вперед, даже дополз своим ходом до Рижского залива, где и встал на длительный ремонт перед последующим переходом в Кронштадт. И все это произошло благодаря вовремя подоспевшим морским летчикам Балтийского флота, заставивших отступить настырного немца, что все же ушел нагонять свой флагманский корабль. Так закончилась первая, но не последняя встреча новейших линейных кораблей в водах Балтики.

Что же касалось судьбы «Принца-регента Луитпольда», то, давая от силы 7 узлов, он смог добраться лишь до северо-западной оконечности занятого германской армией Земландского полуострова, где был посажен на прибрежные камни, по причине все больше и больше распространяющихся затоплений внутренних отсеков. Скорее всего, в любой другой ситуации корабль впоследствии могли бы спасти, но спустя 3 дня он был обнаружен с русского гидроплана и впоследствии разбит бомбовыми ударами тяжелой авиации. А вот взятый легким крейсером на буксир броненосный «Роон» умудрились довести с поистине черепашьей скоростью до Данцига, где тот встал на длительный доковый ремонт.

Но, что было не менее, а то и более важно, выдвинутые для перекрытия выхода с Куршской косы части германской армии не оказались там, где действительно произошли прорыв фронта и высадка десанта. Впрочем, мышиная возня пехоцких не сильно интересовала добившихся столь грандиозной победы флотских. Хотя командование последних и было в курсе, что все случившиеся 28-го апреля 1915 года на море события являлись лишь побочными целями начавшегося уже следующим утром наступления в Восточной Пруссии.

[1] Россия — броненосный крейсер 1-го ранга. Ветеран Русско-Японской войны.

[2] Громобой — броненосный крейсер 1-го ранга. Ветеран Русско-Японской войны.

[3] М-3 — летающая лодка. В реальной истории — Ш-2 — самолет-амфибия конструкции В. Б. Шаврова

[4] Куршская коса — узкая и длинная песчаная полоса суши саблевидной формы, отделяющая Куршский залив от Балтийского моря. Общая длина составляет 98 километров.

Глава 3.1

Попытка № 2

— Как полагаете, Матвей Николаевич, сдюжим? — назначенный командовать первым в русской армии батальоном броневых автомобилей, капитан Бажанов оторвался от стереотрубы и повернулся к расположившемуся по соседству прапорщику Мохову, что также изучал в оптику немецкую линию обороны, едва начавшую просматриваться в первых лучах восходящего солнца.

— Германец тут, конечно, изрядно зарылся в землю. — Не имея представления о том, какие натуральные многоуровневые подземные города, что французы с англичанами, что немцы, успели вырыть себе на Западном фронте, Матвей весьма высоко оценил просматриваемую ломанную линию вражеских окопов. — И сходу преодолеть столь широкую траншею мы точно никак не сможем, пока саперы не перекинут через них штурмовые мосты. Но вот заросли колючей проволоки сомнем, не глядя. В этом даже не сомневайтесь. — Все же призванный из запаса и получивший за былые заслуги первое обер-офицерское звание Мохов сполз с бруствера обратно в окоп, прежде чем ответить старому знакомцу, с которым они вместе начинали воевать еще в августе 1914 года.

— И сколько, по вашему мнению, это займет времени? — в отличие от собеседника, самому Бажанову предстояло идти лишь в третьей волне атакующих, имея задачей не столько штурм вражеских укреплений, сколько прикрытие броней машин штурмовых отрядов пехоты.

— Я что думаю, — сбив форменное кепи на затылок и, потерев лоб, прапорщик устремил взгляд в светлеющее небо, припоминая вид ничейной территории, по которой его роте вскоре предстояло первой преодолеть примерно версту под ураганным огнем противника. Потратив же секунд десять на размышления, он вернул головной убор обратно в должное положение и принялся рассуждать вслух, — как атака начнется, мы вплотную подойдем к позициям германцев минут за десять. — Пусть по добротному шоссе самоходки его роты могли выдать скорость аж в 20 километра в час, двигаться гусеничной технике по чудом сохранившейся грунтовке, что тянулась от русских позиций вплоть до Велау, запретило высокое начальство. Эта дорога непременно должна была остаться нетронутой. Или хотя бы минимально разбитой. Все же именно по ней предполагалось пропустить в максимально сжатые сроки несколько сотен автомобилей 1-го механизированного полка ИВВФ, чьей задачей являлась наглядная демонстрация противнику истинного значения слова «блицкриг». — Земля уже несколько подсохла, да и глубоких воронок от тяжелых снарядов не сказать, чтобы много. — В отличие от линии соприкосновения на Западном фронте, в Восточной Пруссии малое число орудий больших калибров и небольшой процент гранат в боекомплекте полевых орудий, способствовали изрядному сохранению былого ландшафта. Пусть местами «лунная поверхность» все же просматривалась с воздуха в районах особо ожесточенных сражений, на отведенном для прорыва отрезке фронта шириной чуть более 2-х километров, поверхность оставалась весьма проходимой не только для пехоты. — Потому за преодоление бронеходами отделяющей нас и немцев версты я не переживаю. — Англичане еще только приступили к проектированию прототипа собственной гусеничной боевой машины, так что до появления в обиходе слова «танк» оставалось не менее года, вот в России и именовали собственных первенцев танкостроения куда более привычным для слуха словом «бронеход». — Застрять в поле никто не должен. А от пушкарей нас авиаторы прикроют. Так что смею тешить себя надеждой обойтись вовсе без потерь. Но пока к нам не подтянется пехота для зачистки окопов, саперы не смогут выполнить свою задачу. Так что на все про все, видится мне, уйдет час времени. Коли никто не оплошает.

— Ну да, ну да, — задумчиво покивал Бажанов. — И примерно столько же уйдет на захват каждой из последующих траншей.

— Бери с запасом, Иван Николаевич, — не соглашаясь, покачал головой прапорщик. — Коли здесь справимся за час, то дальше хорошо если в четыре уложимся. Сами знаете, зачастую все гладко выходит исключительно на бумаге. А туточки непременно овраги пойдут. Да и людям отдых потребен будет после каждого рывка. Это нам с вами версту отмахать — плюнуть и растереть, а пехота, они ведь своими ножками бежать будут. Плюс про контратаки немцев тоже не следует забывать. Может, в лоб на нашу броню они полезть не рискнут, но по ходам сообщений, что траншеи связывают, непременно ударят.

— Хм, пожалуй, соглашусь, — потерев в раздумье подбородок, кивнул головой капитан. — Значит, транспортным колоннам сигнал на выдвижение ранее полудня ожидать, точно не стоит. — Еще не менее часа он отводил на устройство саперами деревянных мостов через пересекшие грунтовую дорогу траншеи. — Выходит, передовой отряд подойдет к Велау аккурат одновременно с началом высадки морского десанта. Коли же удастся взять целыми мосты через Прегель, то мы даже успеем ударить по Лабиау едва ли не одновременно с моряками…

Возможно, найди на карте озвученные пункты кто-нибудь из пехотных или кавалерийских офицеров и прикинь расстояния со сроками их преодоления, принимаемыми в расчет командиром батальона броневых автомобилей, то, в лучшем случае, покрутил бы пальцем у виска. Ведь Бажанов, ни много, ни мало, собирался за какие-то четыре часа покрыть дистанцию двух суточных переходов пехоты. Что для людей не располагающих всей полнотой информации, естественно, виделось немыслимым. Однако основание для уверенности в подобном исходе дела у капитана имелось твердое.

А всему причиной стало, на удивление, весьма расторопное выполнение англичанами первого русского заказа по поставке бронеавтомобилей типа БРДМ-2 и комплектов брони для БА-3. Хоть первые полсотни легких броневиков прибыли безоружными, и к тому же без башен, изготовление которых пришлось в срочном порядке организовывать в России, уже к началу марта 1915 года на фронте воевали 11 полностью укомплектованных бронепулеметных рот, насчитывающих в общей сложности 143 броневика и втрое большее число иной колесной техники. И немалая заслуга в том принадлежала рабочим и служащим мастерских Офицерской стрелковой школы, Военной автошколы, Запасной автомобильной броневой роты, столичного отделения РБВЗ[1] и даже «Русского автомобильного завода И. П. Пузырева».

Впрочем, не все из указанных учреждений оказались привлечены к доведению до ума боевых машин английской выделки. РБВЗ, к примеру, большей частью занимался восстановлением эвакуированных в тыл автомобилей, что не смогли вернуть к жизни во фронтовых мастерских. Чему, в немалой степени, способствовал колоссальный опыт сотрудников по ремонту машин всевозможных марок, накопленный еще в мирное время. Все же к началу войны автопарк столицы отличался заметным разнообразием, а толковых автомехаников имелось не сказать, что сильно много. Вот народ и сумел набить руку еще до того, как попасть под управление РБВЗ. И теперь творил натуральные чудеса, порой, превращая разукомплектованный, да к тому же изрядно побитый пулями и осколками кусок железа обратно в полноценный автомобиль. А окончательно обанкротившийся РАЗИПП[2] еще в сентябре 1914 года превратился в филиал «Нижегородского завода сельскохозяйственной техники», став к концу войны одним из основных поставщиков бронеавтомобилей типа БА-3. Но отнюдь не сразу. Все же его производственные помещения очень сильно пострадали во время предшествовавшего банкротству пожара и требовали капитального ремонта, как и немногочисленные уцелевшие станки. Потому, Иван Петрович Пузырев, буквально вытащенный новыми компаньонами с того света, завершил восстановление завода своего имени лишь в январе 1915 года, сдав до конца месяца первое шасси типа А24/40. В силу нехватки рабочих рук и производственных мощностей, производство этих машин поспешили перенести в столицу из Нижнего Новгорода, где основные усилия было решено направить на сборку гусеничной техники и станков. Тем более что этот шаг сокращал расстояние, как до поставщика брони, так и готовой боевой машины до фронта. И после начала поставок импортных грузовиков, работ у РАЗИПП только прибавилось. Пусть изначально бронекорпус БА-3 проектировался для монтажа на шасси отечественного производства, он, на удивление, с минимальными доработками прекрасно встал на полуторки Уайт ТВС[3]. В результате, уже к началу апреля 1915 года, когда австрийцы с немцами навалились свежими силами на войска Юго-Западного фронта, только с площадки этого столичного завода отгрузили для восполнения понесенных потерь и в составе новых рот 36 пушечных броневиков.

Не в последнюю очередь благодаря именно этой технике смогла выдержать натиск австрийцев обескровленная 3-я армия, а также отражать атаки немцев в направлении Варшавы 2-я и 5-я армии. Ведь там, где у русского командования не находилось даже пехотного взвода, чтобы преградить противнику путь, в дело вступали бронемашины. Действуя повзводно или даже поодиночке, они не просто сдерживали продвижение целых батальонов, а то и полков, но, порой, совершали дерзкие контратаки, обращая вражескую пехоту в бегство. Особо сильным эффект применения бронетехники оказался в зоне ответственности 5-й армии, где попытавшиеся охватить русские корпуса обходными маневрами немцы попросту перемешались с полками и бригадами ринувшегося в контратаку противника, создав натуральный слоеный пирог. Дело доходило до того, что окружившая один из русских пехотных полков немецкая дивизия, спустя всего сутки сама случайно оказалась в полном окружении и была попросту растерзана, не сумев пробить себе проход из-за перекрывших все дороги броневиков. Впоследствии из ее состава вышли к своим лишь 573 человека. Все же остальные, либо погибли, либо попали в плен.

Правда и заплаченная за успехи русских войск цена оказалась немалой. Почти все легкие броневики английской выделки, в силу, как слишком тонкой брони, пробиваемой остроконечной пулей уже с 200 шагов, так и грубейших ошибок командования по их применению, оказались подбиты или полностью уничтожены ружейным огнем противника. Лишь тот факт, что к концу апреля вражеское наступление начало выдыхаться, а местами противник даже принялся поспешно отступать, бросая тяжелое вооружение и раненых, позволил не допустить окончательной потери всей этой техники. Но это вовсе не означало, что в русской армии их сохранилось вдосталь. Вовсе нет! Десятки бронеавтомобилей оказались безвозвратно потеряны, будучи изрешечены ружейным огнем, сожжены артиллерией, или разбиты в результате обидных дорожных аварий, когда недостаточно опытные водители не справлялись с управлением или хлипкие деревянные мостки не выдерживали их веса.

Тем не менее, техника в очередной раз на деле доказала свою эффективность и потому еще до того как отгремели сражения зимы-весны 1915 года компании Виккерс и Ижорскому заводу поступили новые заказы на броневые корпуса. Но если ижорцы, для порядку покряхтев по поводу полной загруженности всех производственных мощностей, все же взялись изготовить полторы сотни комплектов брони для БА-3, то англичане, разведя руками, вынуждены были отказаться. Это в прошлом году у них еще оставались хоть какие-то ресурсы для выполнения сторонних заказов. Нынче же все усилия приходилось направлять на снабжение родных армии и флота. Впрочем, сильно обижать столь важного союзника, как Россия, в Лондоне себе позволить никак не могли и потому, после продолжительных переговоров, сыны Туманного Альбиона взялись поставить до конца года еще сотню легких БРДМ-2. Более того, они даже согласились уступить ряд своих заказов размещенных на оружейных заводах САСШ[4], где у припозднившейся русской закупочной комиссии имелось немало проблем.

Однако, если с приобретением вооружения в Америке ситуация складывалась не лучшим образом — основные мощности уже были зарезервированы англичанами с французами, то покупка автомобилей не принесла практически никаких организационных проблем. В США имелось столько автопроизводителей, буквально жаждущих заключить как можно более крупный заказ с одной из воюющих держав, что от возможности выбора глаза разбегались. Но тут стоило отдать должное офицерам и генералам ГВТУ[5]. На сей раз они не стали хватать все подряд, как это имело место в прошлом году. Во-первых, не подвергшиеся эвакуации рижские заводы смогли выйти на свою полную производственную мощность и принялись закрывать армейские потребности в легковых автомобилях и небольших грузовичках для установки радиостанций, ремонтных мастерских и санитарных кузовов. При этом немаловажным фактом размещения заказов на отечественных предприятиях являлась приемка ими оплаты государственными кредитными билетами Российской империи, а не золотом или фунтами стерлингов. Во-вторых, в войсках уже успели оценить качество ранее поставленной техники и дать должные отзывы. В результате, из 164-х существовавших на тот момент американских производителей грузовиков лишь пять компаний удостоились чести стать оптовыми поставщиками Российской империи — «Уайт Ко.», «Паккард», «Джеффери Квад», «Пирс-Эрроу» и пролезший каким-то чудом весьма посредственный «Гарфорд», что впоследствии, по мере выбытия из строя редких машин иных производителей, самым положительным образом сказалось на устройстве, как армейских транспортных колонн, так и работе промышленности. Со временем, почти десять тысяч автомобилей этих марок пополнили автопарк Российской Императорской Армии, сыграв немалую роль в ходе боевых действий. Но это все было после, а нынче 1-му механизированному корпусу приходилось довольствоваться тем, что великому князю, приложив немало усилий, удалось наскрести по всем фронтам и ремонтным мастерским. То есть побитой и донельзя изношенной техникой, помнящей еще первые выстрелы этой войны.

Конечно, к моменту поступления в батальон броневых автомобилей вся эта техника могла похвастать прохождением капитального заводского ремонта. И это было отнюдь не плохо для формируемого корпуса! Ведь, как ни крути, только на трехосном отечественном шасси А24/40 выходило устанавливать башню с орудием Барановского, тогда как броневики на базе «Уайтов», в силу меньшей прочности и грузоподъемности, вынуждены были довольствоваться короткоствольной 37-мм пушечкой. По этой же причине на фронте уже все реже встречались трехосные машины с орудиями Гочкиса. Часть оказались окончательно уничтожены и не подлежали восстановлению, другие успели не единожды побывать во фронтовых мастерских, где им полностью меняли башню на новую — с более мощным вооружением. Но все эти прежние шаги, направленные на усиление действующих войск, весьма плачевно сказались на запасах вооружения доступного производителям бронемашин. Так из 112 сохранившихся к началу войны пушек Барановского, собранных со всех крепостей, арсеналов и кораблей, к моменту начала поставок техники для формирования механизированного корпуса, лишь 26 штук оставались в наличии. Чего впритык хватило на две роты броневых автомобилей. Последние отличались от бронепулеметных рот полным отсутствием в своем составе легких пулеметных броневиков, что, естественно, самым положительным образом сказывалось на боевых возможностях данных формирований. Разве что легкобронированная радийная машина, созданная на шасси Руссо-Балт С24/40, могла считаться неким аналогом БРДМ-2. Но бросать ту в бой или отправлять в разведку не предполагалось вовсе. Скорее уж все остальные броневики роты обязаны были прикрывать своих связистов от всех ужасов войны.

Еще одна рота была вынуждена довольствоваться наименее изношенными пушками, снятыми с окончательно разбитых или же ожидающих своей очереди на ремонт машин. И вот как-то так вышло, что когда пришел черед получать вооружение первым российским танкам, ничего достойного в закромах родины уже более не имелось. Лишь небольшое количество револьверных 37-мм и 47-мм пушек Гочкиса, да горные орудия образца 1883 года, все еще оставались доступны для всех желающих. А все по той причине, что продемонстрировавшие превосходные боевые возможности отечественные аэропланы заставили задуматься высокое начальство о скорейшем устройстве противовоздушной обороны крупнейших городов, крепостей и важнейших объектов, не дожидаясь появления у противника аналогичных машин.

Как результат, сперва со складов ИВВФ исчезли три сотни 47-мм пушек противоминного калибра, что были получены от флота еще до войны. Благо родные для них станки Меллера, после небольшой доработки, очень удачно подходили для ведения зенитного огня. Затем на Обуховский, Пермский, Путиловский и Металлический заводы для переделки в зенитки в срочном порядке направили почти две с половиной сотни 57-мм орудий разных систем — все, что относительно недавно были сняты с вооружения кораблей и батарей береговой обороны. Причем данный факт позволил стране и армии сохранить не менее половины этих пушек, не дав им погибнуть в грандиозном взрыве, что 5 ноября 1914 года прогремел в крепости Брест-Литовска. Ведь изначально именно туда планировали направить немалую часть 57-мм орудий. Но даже без учета, фактически, спасенного самим проведением вооружения и боеприпасов, ущерб вышел немалый. Тысячи тонн боеприпасов и свыше сотни полевых пушек погибли в пламени разгоревшегося пожара, не говоря уже о людских потерях. Тогда же оказались уничтожены два десятка батальонных орудий, срочно потребовавшихся армии для борьбы со станковыми пулеметами противника и на изготовление которых были отданы почти все остававшиеся в наличии 47-мм пушки Гочкиса.

Конечно, никто не запрещал установить на технику 63,5-мм горные пушки образца 1883 года. Но имелось три немаловажных причины полностью перечеркивавших возможность развития такого хода событий. Первая состояла в том, что снаряды этого орудия подходили для аналогичного творения Барановского и большей частью уже давно были отгружены в арсеналы для переснаряжения возвращаемых с фронта гильз, ведь возрождать производство унитаров к устаревшим артиллерийским системам, никто не собирался, а тратились они тысячами штук.

Вторая причина также относилась к снаряду. Точнее к заряду. Он был картузным! Испугавшиеся в свое время внедренных Барановским новшеств, убеленные сединами генералы ГАУ пожелали вернуться к раздельному заряжанию, да к тому же сэкономить на отказе от гильз. Что, как показал дальнейших ход развития артиллерии, являлось шагом назад в военном деле и выкидыванием на ветер очередных миллионов рублей. Для будущих же танкистов картузное заряжание являлось весьма прискорбным с точки зрения выживаемости экипажа. Ведь малейшая искра, попавшая на ничем не прикрытый картуз, могла в одно мгновение превратить боевое отделение машины в аналог печи крематория.

Третьей же причиной отказа от применения горного орудия стало отсутствие у него системы гашения отдачи. А разрабатывать и производить таковую с нуля, не было, ни времени, ни возможности, ни желания. Все вместе это привело к появлению на вооружении самоходных артиллерийских установок орудия, о котором прежде даже не задумывались, не смотря на тот факт, что оно полностью отвечало требованиям, предъявляемым к пушке бронетехники, да к тому же имелось в солидных количествах, при этом, не будучи востребованным на фронте. Дело оставалось за малым — уговорить армейское начальство слегка ослабить защиту крепостей, да как-то умудриться укрепить короткий ствол 57-мм капонирной пушки Норденфельда на легком откидном бортовом станке от 47-мм пушки Гочкиса. И ведь уговорили!

— Ну что, «Зверь», покажем германцу, где раки зимуют? — вернувшийся обратно к месту сосредоточения своей роты, прапорщик Мохов любя похлопал ладонью по броне боевой машины. Принимая непосредственное участие в ее тестировании и доведении до ума, Матвей всей душой успел прикипеть конкретно к данной самоходке за номером 101 — первой машине 1-й роты САУ[6]. Потому, наверное, и согласился вернуться в строй, отказавшись от тепленького места военного приемщика в глубоком тылу. Может не навсегда, но, как минимум, до момента воспитания достойного сменщика. Все же до сих пор мало кто из господ офицеров и генералов имел должное представление о грамотной тактике применения бронеавтомобилей. Про грамотное ведение танкового боя никто ничего не знал вовсе. Правда, определенные теоретические наработки имелись. И некоторые из них даже успели проверить на практике во время учений. Вот только далеко не всегда то, что выходило на учениях, могло получиться столь же приемлемо на поле боя. — Ты мне, смотри, не безобразничай в ближайшее время, а я тебе превосходного маслица и бензина опосля полные баки заправлю. И сердце твое стальное обихожу так, что будет мурчать, как пригревшийся на коленях кот. — Не смотря на все усердия рабочих, что принимали участие в сборке гусеничной техники, даже особо тщательно обслуживаемые САУ время от времени подкидывали своим экипажам неприятные сюрпризы. То шестерню какую в КПП срежет или раскрошит, то недолговечный бортовой фрикцион сотрется в ноль, то клапан в двигателе прогорит или согнется, то трак рассыплется. О вечном перегреве двигателя и многочисленных мелких неполадках можно было даже не говорить. Как бы иного ни хотелось, а конструкция все еще была слишком сырой, да и знаний о проектировании гусеничных шасси практически ни у кого в мире не имелось. К тому же изначально конструкторы создавали именно трактор, что обязан был тянуть за собой многотонные прицепы и сельхозорудия. А вышло их творению примерить на себя многотонный стальной панцирь, выдержать который не смогли, ни изначальный вариант подвески, ни потребовавшая усиления рама. Вот и прочие агрегаты по прошествии техникой всего сотни километров начали подбрасывать проблемы. И, тем не менее, два десятка километров по раскисшей грязи первый русский танк преодолеть вполне мог, прежде чем температура двигателя потребовала бы остановки машины на час — полтора.

— Матвей Николаевич! — прервал общение прапорщика с машиной подбежавший заряжающий. — Так это, его благородие прапорщик Юрьев передают, что авиаторы вылетели. — Вместе с пушками из крепостей в пользу зарождающихся бронетанковых сил передали и артиллеристов из числа нижних чинов, кои, в силу естественного армейского отбора, по комплекции идеально подошли в члены экипажа самоходок. Все же в крепости отбирали солдат далеко не лучшей кондиции — тех, что были помельче да послабже телом. Не совсем заморыши, конечно. И относить их к нестроевым не следовало уж совершенно точно. Однако с пехотной винтовкой Мосина в руках такой воин смотрелся не страшно, а даже несколько комично. Но в танкисты именно такие и годились, ведь места внутри боевой рубки САУ имелось не сказать, что шибко много. Во всяком случае, гвардейцев внутри уместилось бы не более двух. Или трех, но прижатых друг к другу столь сильно, что о ведении боя нечего было бы даже думать. — Прикажете готовиться к выдвижению?

— Давай, Семен. Заводи! — приняв информацию, тут же кивнул головой Мохов и, порывшись под водительским сиденьем, извлек на свет кривой стартер. — Экипажи! По машинам! Заводи! Рота, к выдвижению и бою быть готовыми! — Удостоверившись, что заряжающий, посыльный и до кучи помощник механика-водителя — все в одном лице невысокого солдата, получивший в руки «ключ зажигания», начал пристраивать тот на место, зычно гаркнул Матвей, предварительно отступив на дорогу так, чтобы его стало заметно ото всех машин роты. Понаблюдав же за начавшейся суетой, он залез в самоходку и, уместившись за рычагами, начал подкачивать в карбюратор топливо, параллельно прислушиваясь к доносящимся через открытый бортовой люк крикам подчиненных.

— Второй взвод, заводи!

— Третий взвод, заводи!

— Берг, заводи!

— Михайлов, заводи!

Со всех сторон тут же посыпались команды взводных и командиров машин, совсем скоро заглушенные рыком заработавшего двигателя 101-ой. Прислушавшись к ровному рокоту ухоженного мотора, Матвей удовлетворительно кивнул головой и, оставив мотор прогреваться на холостых оборотах, двинулся вдоль выстроившейся колонны, дабы самому проверить состояние каждой самоходки. Если уж даже для него многое в бронеходной роте было внове, то, что уж тогда можно было говорить о доброй половине экипажей, прежде не нюхавших пороха вовсе. Потому, доверяя подчиненным, он, тем не менее, считал своей прямой обязанностью лично удостовериться в отсутствии проблем хотя бы здесь, на стоянке, где они куковали уже пятый день в ожидании приказа на выступление. Хорошо еще, что временно принявший их под свою руку капитан Бажанов являлся грамотным командиром и имел, как немалое представление о применении техники в бою, так и понимание ее грамотного обслуживания в полевых условиях. Что вылилось не только в прекрасном снабжении роты всем потребным имуществом, но и укрытии машин дефицитными маскировочными сетками, дабы скрыть боевую технику от зорких глаз немецких летчиков. Все же свои авиаторы никак не могли быть одновременно повсюду. Так что появление над русскими позициями германских авиационных разведчиков не являлось таким уж редким явлением. Вот и в этих краях, пусть не каждый день, но пару раз прапорщик наблюдал аэропланы с черными крестами на крыльях. Сделав с десяток кругов над какой-нибудь заманчивой целью, тот уходил обратно на свою территорию и, порой, после таких вылетов немцы начинали бить из тяжелых орудий, в надежде накрыть обнаруженную артиллерийскую батарею, пехотный бивак или полковой склад.

Впрочем, после передислокации из Варшавы в пригород Инстербурга двух авиационных полков, один такой любопытный немец был ссажен с неба прямо на глазах Матвея. По всей видимости, разведчик забрался слишком далеко в русский тыл и обнаружил нечто, о чем немецкому командованию не было положено знать вовсе. Обнаружить-то он обнаружил, а вот довезти ценные сведения, уже не смог. Будучи атакованным парой каких-то быстрых и юрких аэропланов, германец густо задымил и упал верстах в трех от того лесного массива, в котором скрывались основные силы 1-го Петроградского механизированного полка. Что уж там произошло после — он не знал, но более немецкие аэропланы их не беспокоили своими визитами. Тем не менее, расслабляться никто не собирался, и до самого последнего момента ту же горячую пищу приходилось готовить исключительно по ночам, дабы не выдавать расположение полка десятками поднимающихся над лесом столбов дыма. Про передвижение же вне леса можно было даже не говорить. Слишком уж новенькая, с иголочки, кожаная форма экипажей бронетехники контрастировала с пехотными шинелью и шароварами, чтобы на них не обращали внимания все, кому не лень. А ведь всю армию и приближенные к фронту районы уже не первый месяц лихорадило от натуральной шпиономании, когда в каждом втором встречном подозревали вражеского соглядатого, а каждый первый таковым являлся по определению, но доказать этого не имелось никакой возможности. Вот в такой нервозной обстановке, ночами, при свете редких фар и керосиновых ламп, полк постепенно сосредотачивался на участке будущего прорыва. И вот, наконец настало время того самого события, ради которого они все сперва долго готовились, а после таились под лысыми кронами деревьев, словно мыши под веником.

Удостоверившись, что все 12 бронеходов без проблем завелись и экипажи заняли места, Мохов обговорил с командиром взвода технического обслуживания время их подхода к передовой и, получив напутствие бить врага без жалости, поспешил вернуться к своей САУ. В силу недостаточного числа техники и отсутствия связи между самоходками, отдельной машины командира роты не имелось, отчего ему также приходилось осуществлять командование первым взводом. Потому, подобно адмиралам, он повел своих людей в бой, пребывая впереди всех.

Выдавая 12–14 километров в час, растянувшаяся на три километра колонна, лидируемая дюжиной самоходок, вышла к передовой спустя полчаса, заставив летчиков штурмового полка не менее четверти часа нарезать круги в ближнем тылу русских войск. Слишком уж хорошо немцы навострились выстраивать ложные цели, отчего воздушную атаку здесь и сейчас планировалось осуществлять исключительно по подающим признаки жизни орудиям. Впрочем, никто не собирался бросать редкую и дорогую бронетехнику под залпы вражеских орудий без какой-либо предварительной огневой подготовки. Потому стоило над русскими окопами взлететь зеленым ракетам, как вперед ринулся 5-й легкобомбардировочный полк, до поры до времени державшийся немного восточнее эскадрилий штурмовиков.

Почти четыре десятка У-2Б нанесли первый удар по ранее разведанным батареям немецких полевых и тяжелых орудий, в то время как две батареи русских 122-мм гаубиц открыли редкий огонь по «зарослям» колючей проволоки, прикрывающим немецкие окопы. Пусть гусеничная техника и так имела все шансы преодолеть данное препятствие, подмяв под себя, и саму проволоку, и удерживающую ее столбы, командование 1-й армии решило подсобить механизированному корпусу ИВВФ, заранее проделав не сильно широкие проходы. Тем более что следом за самоходками, с отставанием в три сотни шагов, должна была выдвинуться вторая волна из двух дюжин БА-3, а после и третья, включающая оставшуюся бронетехнику и один из штурмовых батальонов. Все же, ни города, ни даже окопы, занять без участия пехоты не представлялось возможным. И, дабы поднять боевой дух последней, артиллеристам был отдан приказ наглядно продемонстрировать наличие огневого припаса. Что было отнюдь не лишним в условиях самого натурального снарядного голода, принявшегося терзать русскую армию, словно Бобик грелку.

Что же можно было сказать о первой в истории мировых войн танковой атаке? Началась она без обидных потерь по техническим причинам, чем уже через год будут сильно грешить французские и английские танки. Еще в километре от передовой разделившись на взводы по 4 машины в каждом, все двенадцать САУ весьма уверенно преодолели заранее устроенные для них переходы через русские окопы после чего, разделившись на пары, устремились к немецким позициям. Хотя слово «устремились» для натужно ревущих двигателями «стальных черепах», что на побитой снарядами земле смогли давать от силы восемь километров в час, звучало слишком громко. Они, скорее, уперто ползли вперед, начисто игнорируя скрежещущие по броне осколки тех редких снарядов, что все же начали падать вокруг них, стоило ослепленным бьющими прямо в глаза лучами восходящего солнца немецким артиллеристам разглядеть очередную придумку русских. Вот только успевшие сделать от силы по полдесятка выстрелов полевые орудия мгновенно подвергались атаке с воздуха, а по ощетинившимся винтовками окопам начали плясать пулеметные очереди. Это растратившие весь бомбовый запас пилоты штурмовиков принялись стращать немецкую пехоту, обеспечивая более спокойную работу своим, еще не избавившимся от бомбовой нагрузки, сослуживцам. Слишком уж быстро немцы выработали дурную привычку без раздумий палить в аэропланы не несущие на борту черного креста. А русским пилотам, подобное поведение противника, закономерно, не пришлось по душе. Вот и выказывали они нынче немецкой пехоте свое отношение, поддерживая реноме «смерти с небес», введенное в обиход еще первыми пилотами штурмовиков. Переняв заодно у последних и их отличительный символ — пятиконечную звезду.

Могли ли пришельцы из будущего даже предположить, что их выходка с нанесением красной звезды на своих аэропланах будет иметь такое продолжение? А вон оно как сложилось! Прирастив еще двумя цветами государственного флага Российской империи, советская красная звезда на десятилетия раньше превратилась в символ воинской доблести и боевой мощи, став официальным опознавательным знаком самолетов ИВВФ. Пусть даже будучи прикрытой звездами меньшего размера синего и белого цветов. Но, то касалось именно аэропланов, тогда как все прущие в атаку на немецкие позиции самоходки гордо несли на своей бортовой броне все те же красные звезды.

[1] РБВЗ — Русско-Балтийский вагонный завод

[2] РАЗИПП — Русский автомобильный завод И. П. Пузырева.

[3] Уайт ТВС (White TBC) — одна из наиболее распространенных моделей грузовиков в Российской Императорской Армии времен ПМВ.

[4] САСШ — Северо-Американские Соединенные Штаты — так во многих отечественных письменных источниках именовались США.

[5] ГВТУ — Главное военно-техническое управление (преемник Главного Инженерного Управления). Ведало снабжением войск и крепостей автомобильным, воздухоплавательным и авиационным имуществом, постройкой казарм, крепостей, прочих зданий и военных железных дорог. Также занималось рассмотрением военно-технических изобретений, обучением и формированием отрядов технических войск.

[6] САУ (самоходная артиллерийская установка) — аналог существовавшей в реальной истории эрзац-САУ ХТЗ-16 (бронетрактора) сделанного на основе гусеничного шасси трактора СТЗ-3.

Глава 3.2

Преодолев под звонкий цокот сплющивающихся о лобовую броню ружейных пуль почти 600 метров, машина за номером 101 впервые с начала атаки замерла на месте и, поводив кургузым хоботком орудийного ствола, окуталась дымным облаком. Мало того, что все 57-мм гранаты к капонирным пушкам снаряжались черным порохом вместо нормального бризантного взрывчатого вещества, так еще и заряд немалого числа патронов выпущенных в прошлом веке состоял из дымного пороха. Их, конечно, все предыдущее десятилетие старались израсходовать при учебных стрельбах. Но никто не собирался растрачивать столь великое количество боеприпасов впустую и потому многие десятки тысяч устаревших 57-мм унитарных снарядов все еще хранились в крепостях. Именно из их числа и был выдан боекомплект для танкистов. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах можно было радоваться хотя бы тому факту, что на каждую машину роты приходилось по десять полных боекомплектов общим числом в 6000 патронов. И это только в ближайшем тылу! Правда, судя по тому, что все остальные самоходки также открыли сильный огонь по первой линии немецких окопов, вскоре эти запасы обещали сильно сократиться.

Обладающая все же недостаточным фугасным воздействием 57-мм граната, тем не менее, начисто снесла обстреливавший командирскую машину станковый пулемет вместе с расчетом. Пусть она была не первой, выпущенной по этой мишени, желаемый результат все же был достигнут и следующий снаряд лег на пять метров левее, откинув с бруствера разом трех стрелков. По счастливой случайности никто из них не погиб, но контузию и осколочные ранения получили все, начисто выбыв из боя. И похожая картина наблюдалась по всему фронту шириной в два километра. Не то, чтобы экипаж каждой самоходки мог полностью контролировать ситуацию на сотню метров левее или же правее линии своего продвижения. Но выстроенные вокруг ДЗОТ-ов и пулеметных гнезд очаги обороны окончательно скрылись за фонтанами разрывов, когда к обстрелу подключились еще две дюжины подтянувшихся к самоходкам артиллерийских бронемашин.

С одной стороны, огонь 36-ти маломощных орудий никак не мог полностью обрушить выстроенную здесь немцами оборону. За прошедшие месяцы пехота столь тщательно углубилась в землю, что солдатам стоило лишь сползти на дно окопа, чтобы гарантированно избежать губительного обстрела со стороны русских бронемашин. Да и опыт первых встреч с подобной техникой не прошел даром, выразившись в появлении у пехоты Германской армии связок ручных гранат и 37-мм пушек в качестве средства борьбы с броневиками. Пусть малогабаритные траншейные пушки все еще находились в стадии проведения войсковых испытаний, предоставленные флотом револьверные пушки, попавшие не только в ПВО, представляли серьезную угрозу несущим противопульную броню машинам. Именно расчеты двух таких орудий смогли записать на свой счет аж три броневика и две самоходки. Сгореть те, не сгорели, но чугунные бронебойные болванки с легкостью крушили 7-мм броню, колеса и гусеницы.

С другой стороны, огонь остановившейся в полутора сотнях метров от вражеских окопов бронетехники позволил идущим в третьей волне бойцам штурмового батальона практически без потерь подобраться к противнику на дистанцию пистолетного выстрела. Учитывая же поголовное вооружение нижних чинов данного батальона ручными гранатами, на всем протяжении немецких траншей первой линии обороны начали раздаваться сотни взрывов. И на сей раз гранаты рвались не на бруствере, а под ногами затаившихся солдат противника. А затем последовал штурм, в считанные минуты завершившийся почти полным истреблением немецких солдат, чему немало способствовало вооружение нижних чинов батальона самозарядными винтовками Мондрагона[1] и ручными пулеметами Мадсена. Лишь полсотни совершенно не пострадавших счастливчиков и три сотни раненых осталось от двух батальонов 18-го резервного пехотного полка — слишком уж сильно разгорячились русские солдаты при штурме, отчего огонь велся даже по задиравшим руки вверх немцам. Так, потеряв 27 человек убитыми и 82 ранеными, пребывавшие в не меньшем шоке, нежели немцы, русские войска заняли первую линию вражеской обороны, потратив на это какие-то 38 минут.

Спустя еще полтора часа, потребовавшихся на пережидание жиденького огневого налета, отражение слабо организованной контратаки, устройство подоспевшими саперами переправ для техники, эвакуацию пленных и раненых в тыл, пополнение практически полностью расстрелянных боекомплектов боевых машин и, что самое важное, возвращение авиационной поддержки, атака была продолжена. Три десятка БА-3 и самоходок, действуя в том же порядке, всей своей мощью навалились на вторую линию обороны, где засели в обороне остатки 18-го резервного пехотного полка. Причем на сей раз все легкие бомбардировщики скинули свой боевой запас именно на траншеи, тем самым изрядно облегчив работу бронетехники по выдавливанию немецких солдат с оборонительных позиций. Но дрогнул противник лишь после того, как к атаке подключились отбомбившиеся по артиллерийским позициям штурмовики.

А кто бы не дрогнул в сложившейся ситуации? Ведь картина, представавшая глазам, по сути, простых людей вырисовывалась истинно апокалиптическая. Прямо на тебя неудержимо прет неуязвимый для ружейного огня противник, сверху то и дело сыплются бомбы и пули, своя артиллерия почти не подает признаков жизни, а рядом кричат десятки раненых товарищей, которым ты ничем не можешь помочь. Да еще, вдобавок, если хорошенько прищуриться или надеть затемненные очки, можно было разглядеть накатывающие вслед за бронетехникой волны русских солдат. Солдат, на чьих примкнутых к винтовкам штыках играли солнечные блики. Вот только уже совсем скоро эти сами штыки вполне могли потерять свой былой лоск, покрывшись слоем превосходной немецкой крови. Именно подобные мысли, а не мечты о величии Германской империи проскакивали в головах уцелевших солдат 3-го батальона 18-го резервного пехотного полка, когда они, не оглядываясь назад, неслись к следующей линии окопов. Но не все. Были и те, кто остался на боевых позициях. Правда, лишь по той простой причине, что они видели, как вокруг удаляющихся человеческих фигур вспухает бессчетными грязевыми фонтанами земля. Пули, осколки, а после и шрапнель, обильно зарываясь в грунт, порой на своем пути встречали тела немецких солдат, отчего последние падали на землю и более не поднимались. Так что почти пятьсот человек предпочли сложить оружие и сдаться на милость русской пехоте, вместо того, чтобы играть в рулетку со смертью. Тем более, что смерть, явившаяся в обличии неуязвимых боевых машин, находилась на расстоянии в жалкие сотню шагов и не ведала жалости, посылая вдогонку спасающимся бегством людям один снаряд за другим.

Спустя еще час, большей частью потраченный на подтягивание пехоты и устройство деревянных мостков для прохода техники, русские войска прорвали немецкую оборону на этом небольшом участке фронта, полностью разгромив 18-й резервный пехотный полк. Путь на Велау был открыт, и в тыл ушел сигнал на выдвижение основных сил моторизованного корпуса, коему предстояло сыграть главную роль в начавшейся битве. А часом позже и сорока километрами севернее в виду береговых наблюдателей показались два десятка катеров под Андреевским флагом, на верхних палубах которых яблоку было некуда упасть — столь плотно они были забиты вооруженными винтовками матросами. Но, что было куда более пугающе — все небо за их кормой было затянуто черной пеленой дымов от труб многочисленных пароходов, что приближались к южному берегу Куршского залива отнюдь не с добрыми намерениями и не с пустыми трюмами.

С момента начала войны уже не единожды, что немцы, что русские, применяли такой прием военного искусства, как охват противника с двух сторон, иначе именуемый «клещи». У немцев это получалось чаще, как за счет более высокого уровня развития связи, так и, чего уж греха таить, лучшей подготовки командного состава. Но это вовсе не означало, что среди их русских визави не имелось потребного количества достаточно опытных и талантливых офицеров, чтобы сперва распланировать, а после провернуть подобный трюк в масштабах корпуса. Тем более имя под рукой столь великолепное естественное препятствие, как Куршский залив, позволявший исключить возможность немецкой контратаки хотя бы в одном из направлений, что несколько облегчало работу штаба 1-го механизированного корпуса ИВВФ. Более того, в кои-то веки командование флота соизволило подгадать действия своих сил под нужды армии, чего столь сильно недоставало во времена Русско-Японской войны. Впрочем, этот же факт заставлял генерала от инфантерии Флуга, назначенного командовать корпусом, выказывать свое недовольство. Целых пять дней потребные для прорыва вражеской обороны силы прохлаждались на позициях, откуда им надлежало начать наступление, в ожидании информации о вступлении кораблей и авиации Балтийского флота в бой. Но делать своим недоброжелателем командующего Балтийским флотом, выманивающего на подброшенную приманку немецкие корабли, у жаждущего вернуть подпорченный снятием с командования 10-й армии статус, а также стремящегося доказать всем и каждому свой воинский талант Василия Егоровича, не было никаких намерений. Тем более что Николай Оттович с должным вниманием отнесся к просьбе великого князя поспособствовать с организацией десанта, и, помимо запрошенных кораблей, предоставил 3 морских батальона из состава бригады охранявшей крепость Императора Петра Великого, что, среди прочих подразделений, была сформирована в соответствии с приказом верховного главнокомандующего от 14 февраля 1915 года.

Также отдельную благодарность заслуживал командующий Черноморским флотом. Вице-адмирал Эбергард явно не успел забыть, кому именно в немалой степени был обязан своим личным триумфом. Потому, стоило к нему на стол попасть запросу Александра Михайловича о временной командировке на Балтику свободных моряков для участия в небольшой десантной операции, как уже спустя четыре дня 1-й Черноморский флотский батальон в полном составе убыл в Мемель. Все равно в ближайшие месяцы ничего подобного на берегах Черного моря осуществлять не планировалось, а столь уникальный опыт людям был остро необходим. К тому же запрос командующего ИВВФ был подкреплен визой верховного главнокомандующего, так что не выполнить его со всем тщанием виделось больно уж недальновидным поступком. Заодно туда же, в Мемель, собрали со всех тыловых крепостей столько солдат и офицеров, а также призванных в армию ратников 2-го разряда, сколько оказалось возможным. И пусть получившийся контингент большей частью не отличался высокими боевыми навыками, создать для немецких разведчиков видимость еще одной формируемой армии, он смог. Впоследствии некоторые батальоны даже планировали ввести в бой, как части второго и третьего эшелона. Но первую кровь предстояло пролить тем трем тысячам моряков, что взошли на борт почти сотни собранных с Балтики, Вислы и Немана всевозможных мелкосидящих плавсредств.

Да, те, кто впоследствии описывал отход этой, сколь грандиозной, столь же и разномастной, речной флотилии с рейда Мемеля к занятым германскими войсками берегам, под конец своего повествования, все, как один, утверждали, что для полного понимания картины ее все же следовало наблюдать своими собственными глазами. Так начавшаяся с первыми лучами солнца погрузка десанта растянулась на добрые два часа, не смотря на привлечение полутора сотен гребных катеров и шлюпок. К сожалению, произвести предварительную репетицию подобных действий не представлялось возможным в силу сохранения секретности, отчего, когда дошло до дела, произошло немалое количество заминок и даже столкновений.

О том, что отдельные матросы и целые отделения попадали на борта судов, предназначавшихся совершенно другим подразделениям, можно было даже не упоминать. Таковое происходило сплошь и рядом, так что поставленный руководить переправкой всего этого воинства капитан 1-го ранга Мазуров, уже спустя полчаса безрезультативных метаний махнул на подобную неразбериху рукой. Главное, что временно переданные командованием крепостей новенькие трехдюймовые противоштурмовые артиллерийские орудия без каких-либо эксцессов заняли свои места на дюжине небольших паровых паромах, да штурмовые группы, которым предстояло первым высадиться на берег, разместились по патрульным и бронированным катерам. Именно последние, имеющие на вооружении 47-мм или 76,2-мм пушки стартовали в первых рядах, выполняя роль авангарда того «цыганского табора», что собирался у них за кормой, непрерывно вливая в свою массу один небольшой пароход за другим.

И лишь четыре стоявшие особняком канонерки представляли собой этакий островок спокойствия. Но только по той простой причине, что глубины Куршского залива попросту не позволяли этим кораблям принять кого-либо на борт. Даже после того как с них в самом срочном порядке буквально содрали фальшкили, демонтировали все вооружение, а также опустошили угольные бункеры, их осадка не позволяла сильнейшим кораблям формируемой сборной солянки пройти своим ходом северную часть залива из-за опасения повредить винты о грунт. Потому, пройдя каналом из моря в залив, они еще не менее двух десятков миль пути провели на буксире колесных пароходов, пока не вышли на относительно глубокую воду, где канонерские лодки уже могли дать самостоятельный ход. А после началась растянувшаяся на двое суток авральная погрузка орудий, снарядов и угля с подтягиваемых к кораблям барж. Однако, все было проделано не зря, и к назначенному сроку канонерки оказались полностью подготовлены к походу и бою, что, за редким исключением, никак нельзя было сказать о всех прочих судах назначенных в десантный ордер.

Впрочем, постепенно, сновавшие туда-сюда небольшие моторные катера, выполнявшие функции лоцманских, собрали в кильватерные колонны все сгрудившиеся близ Мемеля пароходики, после чего кинулись исполнять роль буксиров. С полдюжины неудачников все же умудрились столкнуться в образовавшемся хаосе, и теперь их следовало растащить в стороны, а то и вытолкать на прибрежное мелководье. Хорошо еще, что эти суда отделались поломкой гребных колес или же небольшими повреждениями корпусов, отчего никто не пошел на дно. Но те две сотни бойцов, что остались на их палубах и в трюмах, уже спустя 6 часов могли ой как пригодиться ушедшему в бой сводному полку. Впрочем, не менее половины вышедших в поход пароходов уже к вечеру должны были вернуться обратно, чтобы забрать два батальона второй волны. Так что у оставшихся моряков имелся неплохой шанс свидеться со своими сослуживцами на следующее утро.

А пока десант находился в пути, с полевых аэродромов в небо поднялись ровно 172 нагруженных бомбами аэропланов — все бомбардировщики и штурмовики Северо-Западного фронта, что уцелели в мясорубке германского наступления в Польше, вынужденно начатое немцами 7 апреля 1915 года. Ставшее продолжением операции по выдавливанию русских войск с Венгерской равнины, к концу месяца оно окончательно застопорилось, что позволило выжившим авиаторам 2-го и 4-го легкобомбардировочных полков переключиться на атаку транспортной инфраструктуры противника, дабы не допустить быстрой переброски подкреплений к месту намеченного прорыва.

Кто бы знал, каких усилий потребовало от великого князя Александра Михайловича недопущение передачи частей находящегося в Варшаве механизированного корпуса в 5-ю армию, чье командование, спустя две недели боев, лишилось большей части войск и осталось вовсе без резервов. Дело дошло аж до самого императора! И только его прямой приказ позволил командующему ИВВФ сохранить свои наземные части для удара по Восточной Пруссии.

И вот, наконец, случилось! Наступательная операция вступила в начальную стадию и уже к вечеру могла принести своим творцам, как радость победы, так и горечь поражения. Слишком уж много непредвиденных факторов могло сказаться на ее ходе. Тем более что все планы обычно начинали сыпаться в тартарары с первым же произведенным выстрелом. Стрельбы же ныне ожидалось ой как много. И первым нажать на спусковой крючок предстояло военным летчикам, а также тем, кто по долгу службы был обязан противостоять им.

Это пилотам ИВВФ еще сильно повезло, что, не смотря на активное применение русскими войсками бомбардировочной авиации едва ли не с первых же дней, германская военная машина и чиновничий аппарат оказались недостаточно расторопны в деле организации мер противодействия новой напасти. Возможно, причиной тому было второстепенное значение Восточного фронта для Большого Генерального Штаба Германской Армии в 1914 году. А французы, бельгийцы и англичане располагали только разведывательными аэропланами, не представлявшими непосредственной угрозы для наземных войск. Во всяком случае, на Западном фронте, что тяжелая, что полевая, артиллерия не подвергались столь же безжалостному истреблению, как это происходило на востоке. Однако помимо технических особенностей того или иного вооружения, всегда существовали организационные препоны. Потому, возможно было допустить, что проблема крылась в раздробленности военных министерств Германской империи, отчего лишь Прусское озвучивало данную проблему, тогда как войска подчиненные Саксонскому и Баварскому не сталкивались с означенной угрозой вовсе и потому не воспринимали ее всерьез. Естественно, все это самым пагубным образом сказывалось на создании средств противовоздушной обороны, отчего все первые попытки нивелировать новую угрозу скатывались к кустарным вариантам, сооружаемым непосредственно в войсках, вроде установок пулеметов или полевых пушек на самодельные зенитные станки, да вооружение летчиков-наблюдателей более серьезным оружием, нежели револьвер или пистолет.

Кардинальным же образом ситуация изменилась лишь после падения Перемышля, когда пополнившийся новыми, только пришедшими с завода, машинами 1-й тяжелый бомбардировочный отряд принялся осуществлять регулярные налеты, превращая любое передвижение по дорогам Восточной Пруссии в русскую рулетку — повезет, не повезет. И пусть непосредственно в пути потери немецких войск оказались не особо высокими, но уничтожение многих мостов, складов, депо и крупных вокзалов, заставили командование германской армии уделить куда более пристальное внимание делу противостояния угрозе с неба. Так, с Западного фронта срочно перебросили четыре батареи самоходных артиллерийских орудий ПВО, установили на зенитные станки свыше трех сотен 37-мм автоматических пушек Максима и списанных с флота револьверных орудий такого же калибра, предписали активно применять для зенитной стрельбы имеющиеся в войсках станковые пулеметы и даже озаботились созданием аэроплана-охотника. Потому отныне атака наземных целей становилась куда более тяжелой задачей, нежели в прежние времена. Тем более что львиная доля предназначенного для борьбы с воздушным противником вооружения, по вполне понятным причинам, оказалась сосредоточена именно на Восточном фронте, который немецкое командование решило выбрать основным в компании 1915 года.

Прекрасно осознавая, что невообразимые просторы Российской империи никогда не смогут быть полностью заняты армиями Центральных держав, единственной возможностью для Германии с Австро-Венгрией не проиграть разразившуюся войну виделось в скорейшем принуждении этого грозного противника к сепаратному миру. Вот только прежде чем посылать подобные предложения по дипломатическим каналам, сперва, требовалось разбить и оттеснить хотя бы до прежних государственных границ почувствовавшие вкус победы русские войска. В том числе по этой причине на восток еще в феврале в срочном порядке начали перебрасывать все доступные силы, кои и сгинули в сражениях зимы-весны, на время оставив германскую армию вовсе без резервов.

Конечно, говорить о полном ее обескровливании не приходилось. Пусть многие полки и даже дивизии имели в потерях свыше половины личного состава, а то и вовсе сохранили исключительно тыловые части, на фронт нескончаемым ручейком продолжали прибывать все новые бойцы. Возвращались из госпиталей ветераны былых сражений, набирались из достигших призывного возраста юношей маршевые батальоны, неустанно трудились миллионы рабочих на десятках тысяч заводов, в лабораториях и конструкторских бюро создавалось новое вооружение. Говоря иными словами, военная машина Германской империи, наконец, начала выходить на свои максимальные обороты, что не предвещало ее врагам ничего хорошего. Впрочем, то же самое можно было сказать про Российскую империю, которая хоть и несколько отставала от своих противников и союзников в плане перевода экономики на военные рельсы, в настоящее время твердо занимала первое место в негласном рейтинге победителей по совокупности достигнутых успехов. И день за днем продолжала доказывать свое право пребывать на высшей ступени подиума, раз за разом нанося чувствительные удары по войскам своих врагов и гордости своих союзников. Особенно ярко это прослеживалось в Восточной Пруссии, где немцы уже не единожды теряли накопленные силы в тщетных попытках выдавить 2-ю и 10-ю русские армии со своей территории, чему немало способствовало особо активное применение в этих местах русской авиации. Но даже по сравнению с теми налетами, что видела эта земля прежде, одновременная атака пяти авиационных полков легких бомбардировщиков и штурмовиков, поддержанных тремя десятками тяжелых бомбардировщиков — гидропланы Балтийского флота также привлекли к нанесению бомбовых ударов, оказалась чем-то невообразимым. Нет, привлеченные к операции авиаторы 1-го, 2-го и 10-го легкобомбардировочных полков не ходили огромными толпами, заставляя вражеских солдат трепетать от одного вида многих десятков несущих исключительно погибель аэропланов. Первый удар наносили отдельными звеньями, а то и парами. Но вот масштаб этого первого удара сложно было не оценить по достоинству. Так вся железнодорожная система Восточной Пруссии всего за сутки оказалась полностью парализованной. Железнодорожные пути, мосты, паровозы, забитые эшелонами транспортные узлы, отдельные станции и вокзалы — все это подверглось безжалостной бомбардировке.

Естественно, чуть более полутора сотен самолетов никак не могли нанести столь великий ущерб в одном вылете. Но после первого удара последовал второй. А за ним третий, четвертый, пятый, шестой. Более тысячи самолетовылетов произвели русские авиаторы 29 апреля 1915 года. Свыше двухсот пятидесяти тонн бомб обрушились на стратегически важные объекты, артиллерийские позиции и места сосредоточения немецких войск. Не бог весть какие цифры для времен Второй Мировой Войны. Но пока совершенно невообразимые для любой иной страны втянутой в текущее мировое противостояние. Потому-то немцы оказались не готовы к такому повороту событий, хоть и предприняли немало попыток воспрепятствовать вражеским налетам. Причем, отнюдь не безуспешно.

Первыми боевой счет открыл расчет 37-мм автоматической пушки Максима. В силу недостаточной эффективности в деле борьбы с авиацией противника списанных из флота револьверных орудий противоминного калибра, именно данному творению Хайрема Максима было отдано наибольшее предпочтение при формировании специализированных батарей противовоздушной обороны. В то время как объекты, находящиеся в глубоком тылу, старались прикрыть зенитными орудиями более крупных калибров, полковые склады и позиции полевой артиллерии начали обзаводиться защитниками, имеющими на вооружении малокалиберные пушки. Вот на одну из них и нарвалось звено 2-го легкобомбардировочного полка, когда пролетало недалеко от замаскированной батареи 105-мм гаубиц.

Будь расчет немецкого зенитного орудия более опытен, он, скорее всего, вовсе не стал бы открывать огонь по пролетающим в стороне от их подопечных аэропланам. Все же просто так устанавливать где бы то ни было весьма дефицитное зенитное орудие, никто не стал бы. Потому своими действиями зенитчики попросту выдали наиболее опасному противнику позицию артиллеристов. Впрочем, данный промах, они смогли частично компенсировать, сбив один из русских бипланов. Хоть шедшие на километровой высоте У-2 представляли собой непростую мишень для наводчиков зенитного орудия, последние все же умудрились четвертой очередью угодить в хвостовое оперение одной из машин, отчего потерявший управление биплан тут же закувыркался вниз. Судя по всему, попытка летчика спасти свой аэроплан не увенчалась успехом, и вскоре на высоте полукилометра развернулся белоснежный купол парашюта. Пусть далеко не каждый пилот У-2 брал с собой в небо это средство спасения, те, кто был пониже ростом умудрялись втискиваться в кабину вместе с прикрепленным чуть пониже спины пухлым рюкзаком. Вот и первому сбитому в этот день русскому пилоту, можно сказать, крупно повезло вырасти отнюдь не богатырем. Впрочем, наличие парашюта отнюдь не всегда гарантировало спасение из подбитой машины.

Прекрасно зная о любви русских летчиков громить обнаруженные склады и, не имея возможностей скрывать их все по лесам и подземельям, немцы начали устраивать самые натуральные ловушки. Подогнав к какому-либо полю батарею установленных на автомобильное шасси 77-мм орудий ПВО, они устаивали там же ложный склад и, словно затаившиеся охотники, ожидали пока «зверь» кинется на приманку. Подобная тактика вошла в обиход всего как пару месяцев, но охотничьи трофеи уже имели место быть. Опасающиеся пострадать в результате детонации хранящихся на атакованном складе боеприпасов, пилоты вражеских аэропланов предпочитали бомбить подобные цели с высоты 700–800 метров, на которой представляли собой отличные мишени для зенитчиков. Так случилось и на сей раз, когда летевшая бомбить железнодорожные пути пара легких бомбардировщиков повернула на более лакомую цель и попала под разрывы шрапнельных снарядов.

Получивший при первом же залпе с десяток пробоин ведущий смог быстро сориентироваться и, сбросив бомбы, свалил машину в штопор, имитируя потерю управления, дабы избежать последующего обстрела. А вот только прибывший из авиационной школы ведомый явно растерялся и даже не предпринял попытки уйти с курса. Продолжив полет по прямой, он вскоре получил попадание в район двигателя и вспыхнул, как спичка. А после немногочисленные свидетели могли наблюдать, как отдельно от горящих обломков самолета неторопливо снижалась объятая огнем корчащаяся от боли человеческая фигура. Впрочем, на высоте приблизительно трех сотен метров охватившее пилота пламя, наконец, пережгло стропы и судорожно дергающееся тело, словно болид, устремилось к земной тверди, оставляя за собой темный дымный хвост. От картины столь жуткой смерти русского пилота многие зенитчики перекрестились и помолились про себя за упокой души несчастного. Но испытывать какую-либо вину, даже не подумали. Шла война и потому смерть стояла за плечом каждого из них, в любой момент готовая унести очередную жертву в свое царство.

Еще по две победы записали на свой счет простые стрелки и пулеметчики. Однако больше всех в этот день отличились пилоты Jasta-1 — первого истребительного отряда Императорских военно-воздушных сил Германии, в который свели все семь имеющихся аэропланов-охотников. Именно им предписывалось прекратить безнаказанные налеты на города Восточной Пруссии русских тяжелых бомбардировщиков, отчего первой эти машины получила именно 8-я армия Германской империи. И, стоило отметить, со своей обязанностью они справились неплохо, всего за один день записав на свой счет чертову дюжину побед, впрочем, впоследствии заплатив за свой успех немалую цену, ведь в конечном итоге судьба свела их с равным, а то и превосходящим по всем параметрам противником.

А все началось с появлением в начале марта 1915 года приказа императора Вильгельма II отпустить весьма немалые средства для скорейшего создания аэроплана-охотника. Обозленный едва ли не ежедневными сводками об очередном налете русских бомбардировщиков, на которые генералы принялись сваливать все свои беды и неудачи на Восточном фронте, и фактом появления у французов вооруженных пулеметами аэропланов, что принялись бить немецкие, словно охотники куропаток, он выдал самый натуральный карт-бланш отечественным авиастроителям. Итогом чего стал заказ выданный Инспекцией авиации на проектирование и постройку специализированной машины завоевания господства в воздухе.

Естественно, на подобный призыв откликнулись абсолютно все немецкие авиапроизводители и даже те заводы, что прежде не имели к авиастроению никакого отношения. Но первым, кто смог продемонстрировать полноценный истребитель, оказался перебравшийся в Германскую империю еще за несколько лет до начала войны молодой голландец Энтони Фоккер. Дабы не тратить время на опытно-конструкторские работы и тем самым утереть нос своим многочисленным конкурентам, он не стал разрабатывать новый аэроплан с нуля. Использовав в роли летающей платформы свой разведывательный моноплан Фоккер М-5К, который в небольших количествах уже поставлялся Императорским военно-воздушным силам Германии, Фоккер смонтировал на него пулемет Парабеллум LMG-14 и синхронизатор стрельбы оригинальной конструкции. Впоследствии, ради поднятия собственного престижа, хитрый голландец даже заявлял, что разработал этот синхронизатор всего за двое суток непрерывного труда. Но уже после окончания войны выяснилось, что это было очень большим преувеличением. Тем не менее, спустя всего одну неделю с момента получения задачи, он смог представить на суд заказчика полноценный истребитель.

Пусть аэроплан Фоккера, некогда спроектированный на основе французского гоночного Морана-Сольнье «тип G», никак нельзя было назвать чудом инженерной мысли, эта машина уже была готова к серийному производству. Да к тому же конструктор постарался сделать ее, не только технологичной в производстве, но и гораздо более крепкой, путем замены деревянного каркаса фюзеляжа сварным из стальных труб. А применение небольшого ротативного двигателя в качестве силовой установки, делало этот самолет не только более легким в сравнении с прочими немецкими аэропланами, но и более простым в изготовлении и относительно дешевым. Что было отнюдь немаловажно!

Обладающий возможностью вести огонь прямо по курсу через вращающийся винт, Фоккер Е-1, каковое обозначение получила эта машина, по своей эффективности намного превзошел показатели тех эрзац истребителей, кои еще в 1914 году непосредственно в войсках пытались создать на основе существующих моделей самолетов. А после многочисленных показов, как представителям генштаба, так и наследным принцам германских королевств, по результатам которых истребитель удостоился весьма высокой оценки, Инспекция авиации выдала голландцу заказ на две сотни таких машин. Случилось это в последних числах апреля, посему в момент острой нужды лишь семь машин — три предсерийных экземпляра и четыре переделанных прямо на аэродроме из поставленных ранее разведчиков, оказались подготовлены к тому, чтобы дать отпор целой волне русских аэропланов, что с раннего утра 29 апреля 1915 года наводнили небо Восточной Пруссии. Но вслед за первыми победами последовала целая череда поражений, ведь кому, как не пришедшим из будущего пилотам, было известно, каким именно путем пойдет развитие мировой военной авиации.

То, что примерно через год с начала войны в небе появятся первые истребители, было хорошо известно, и потому к этому событию нижегородские авиастроители принялись тщательно готовиться заранее. Так, дабы не повторять ошибку страны советов с Ил-2, в конструкцию штурмовика Томашевича не стали вносить особых изменений, чтобы в час нужды получить машину с кабиной для хвостового стрелка, благо изначально в этом самолете предполагалось его наличие. По сути, получившийся в итоге аэроплан идеально вписывался в концепцию воздушного крейсера, идея постановки на вооружение которого довлела над военными ведущих стран мира на протяжении пока еще не наступивших 30-х годов ХХ века. Универсальный боевой самолет, что мог сочетать в себе функции истребителя, разведчика, бомбардировщика и штурмовика, с теоретической точки зрения действительно казался отличным решением в плане унификации боевой техники. Вот только воздушные бои Второй Мировой Войны наглядно продемонстрировали всю утопичность и несостоятельность данной идеи, ведь универсальные машины заметно проигрывали специализированным при выполнении всех озвученных выше функций. И пусть произведенный в Нижнем Новгороде штурмовик пока имел все шансы считаться действительно универсальным аэропланом, даже в настоящее время имелось, как минимум, две веских причины не идти по данному пути. Во-первых, ШБ-2 оказался очень дорогим в производстве, даже по себестоимости приблизившись к тридцати тысячам рублей. С начала войны не прошло еще и года, а повышение цен на все потребные материалы и инфляция заставили заводчиков поднять цену на данный аэроплан более чем на четыре тысячи рублей, отчего он стал стоить как два биплана типа У-2Б, не принося при этом практически никакой прибыли. Во-вторых, возникла серьезнейшая проблема нехватки способных поднять его в воздух пилотов. Но узнать о столь досадном факте вышло лишь в феврале 1915 года, когда началось формирование 1-го штурмового авиационного полка.

Все, абсолютно все уцелевшие в боях военные летчики, как и вновь прибывающие из авиационных школ, на протяжении двух месяцев вызывались в Варшаву для аттестации ни пилота ШБ-2. Именно тогда и выяснилось, что самолет, с которым достаточно легко справлялись его создатели и заводские пилоты, оказался недоступен большинству армейских авиаторов. Даже среди офицеров имевших солидную довоенную подготовку и получивших изрядный опыт полетов уже во время войны, удалось набрать всего полсотни человек, что оказались способны сладить с управлением двухмоторного штурмовика. Именно данный момент оказался тем слабым местом, что в своих расчетах не учли трое пришедших из будущего друзей, планируя пересадить большую часть отечественных авиаторов на защищенный броней аэроплан. И, как выяснилось примерно в то же самое время, точно такая же проблема возникла с будущими летчиками-истребителями. Так стремление троих друзей дать отечественным пилотам лучшую из возможной технику едва не обернулось катастрофой для всего ИВВФ. А ведь помимо отбора людей, еще требовалось потратить не менее месяца на отработку слетанности, если не всего полка, то хотя бы отдельных эскадрилий. Потому в последний месяц зимы не было редкостью слышать разносившийся по всему Варшавскому аэродрому громогласный ор Егора, что мало сдерживался в выражениях, давая оценку пилотажным способностям боевых летчиков.

— Да как так-то! Обезьяна и та лучше бы справилась! — сплюнул на припорошенную снегом землю Озеров после того, как очередной военный летчик, имевший за спиной уже свыше трех сотен часов налета и под полсотни боевых вылетов, с превеликим трудом смог сделать один единственный круг над аэродромом и едва не разбил учебную спарку при посадке. Во всяком случае, ШБ-2У отозвался невероятно жалобным скрипом всего фюзеляжа в ответ на довольно жесткое приземление. И, судя по всему, механики, утащившие аэроплан в ангар и ныне облепившие машину со всех сторон, словно муравьи добытого жука, выпускать ее в следующий вылет без полной разборки и осмотра всех элементов, не собирались. Учитывая же тот прискорбный факт, что таких аэропланов было изготовлено всего две штуки, подготовка к боевым действиям всего штурмового полка грозила затянуться на две-три недели вдобавок к уже имеющемуся сроку.

— Этакими темпами мы с вами вообще без летчиков останемся, Егор Владимирович, — к рассматривающему недовольным взглядом измученную машину авиатору подошел штабс-капитан Пруссис, назначенный исполнять должность командира полка штурмовиков. Бывший командир 1-го корпусного авиационного отряда не только уцелел в осенних боях 1914 года, когда все добровольцы уже убыли в тыл, но также оказался одним из немногих военных летчиков в звании обер-офицера, что смогли совладать со своенравным ШБ-2. Потому именно на стол Христофору Фридриховичу попадали рапорта Озерова о допущении очередного кандидата к дальнейшему переучиванию на новую боевую машину или не допущении такового. Причем, к великому огорчению Пруссиса, последних было в разы больше, нежели первых. Вот и сейчас реляция о провале военного летчика поручика Бочарова легла не только на его стол, но и упала немалым грузом на ноющие от непомерных физических и моральных нагрузок плечи. — Может все таки допустите поручика еще до одного учебного вылета? Да, я прекрасно видел, что он с трудом удерживал машину в небе, — тут же приподнял он руки в защитном жесте, едва гневный взгляд инструктора ожег его фигуру, — а про посадку в лучшем случае могу только промолчать. Но мы и так уже отсеяли свыше полусотни претендентов, не набрав в полк даже полутора десятков! А Алексей Михайлович еще изволил забрать к себе самых лучших! — штабс-капитан не забыл в очередной раз попенять на действия «вора», что уволок в Нижний Новгород с полдюжины великолепных летчиков.

— У Алексея Михайловича тоже имеются приказы от командующего ИВВФ. Так что «воровал» он у нас пилотов исключительно по причине острой нужды. Возможно, когда нашу формируемую авиационную дивизию кинут в бой, вы даже сможете узнать, для какой именно цели их отбирали.

— Хм, если вы так уверенно говорите, то и сами точно знаете. Может, поделитесь информацией? — предпринял попытку удовлетворить разыгравшееся любопытство штабс-капитан.

— Не имею права, Христофор Фридрихович, — развел руками Егор. — Сие пока тайна великая есмь, раскрывать которую я могу исключительно по приказу великого князя Александра Михайловича. Потому, прошу понять меня и простить, — с трудом удержавшись от добавления в конце своей фразы слова «насяльника», один из лучших пилотов страны перевел взгляд с собеседника обратно на ангар с учебным штурмовиком и, махнув рукой, согласился обождать с исключением Бочарова из списков претендентов. Все же его собеседник был прав — такими темпами они сильно рисковали остаться и вовсе без пилотов. Тем более что некоторое время на переобучение у них имелось, ведь пускать штурмовой авиационный полк в бой планировали не ранее середины весны.

И вот настал час тех, кто не только решился связать свою судьбу с авиацией, но и оказался наделен всеми теми потребными навыками и физическими кондициями, что позволяли пилотам справляться с весьма требовательной машиной, не спешившей прощать ошибки пилотирования тем, кто получил право оказаться за ее штурвалом. Лишившийся по итогам боевых испытаний «акульего носа», который мешал обзору пилота при штурмовке, поставленный на поток ШБ-2, если и несколько потерял в плане носимого вооружения, превратился в ту боевую машину, которая имела все шансы продержаться в войсках без каких-либо дополнительных переделок вплоть до окончания боевых действий. Более того, лишь в следующем, 1916 году, у противника теоретически мог появиться аэроплан, что обладал бы возможностью выйти из схватки с этим русским аэропланом победителем. Ну а пока на дворе царствовала весна 1915 года, и потому властителем небес мог считаться только и исключительно он. Что, впрочем, не гарантировало экипажам штурмовиков беззаботную жизнь. И то же самое можно было сказать про службу первых пилотов истребителей, звено которых ввели в состав 1-й авиационной дивизии лишь за неделю до наступления.

В отличие от всех остальных стран, в России еще до начала войны полным ходом шли работы по проектированию истребителя. Впрочем, стремясь к лучшему, трое нижегородских авиаторов, как уже упоминалось выше, несколько увлеклись и осознали свою очередную грубейшую ошибку слишком поздно — лишь в феврале 1915 года, когда руководивший данными работами Алексей поднял в небо первый экземпляр удачно воспроизведенного УТ-1. Да, еще только приступая к проектированию полноценного истребителя, они понимали, что далеко не каждому летчику дастся в руки данная машина. Но не предполагали, что все окажется столь грустно. Пусть даже летавшие на И-16 советские пилоты зачастую отмечали строгость управления небольшого учебно-тренировочного самолета Яковлева, никто не мог представить, что для нынешнего, можно сказать, первого поколения пилотов, он и вовсе стал натуральным необъезженным диким мустангом с крыльями. Что, в принципе, и подтвердилось во время испытательных полетов. Эта, должная на ближайшие годы стать истинным хозяином неба машина, проявив свой буйный нрав, покорялась исключительно очень опытным, искусным и чувствующим самолет летчикам. А таковых даже в России пока набиралось не более десятка человек. И ситуация с летным составом вряд ли могла улучшиться в самое ближайшее время. Уж не в этом году — совершенно точно. Благо у противника ситуация с авиацией пока складывалась ничуть не лучше, что подтвердилось при прорыве 1-го механизированного корпуса. Мало того, что немецкие авиационные разведчики так и не смогли обнаружить поспешно передислоцированные из Варшавы в район Инстербурга свежие полки, так еще не менее десятка аэропланов оказались уничтожены на своих аэродромах уже при первом налете.

А пока «воины неба» вели свое сражение, к южному берегу Куршского залива пристали катера, с бортов которых прямо в воду посыпались десятки моряков. Вплоть до завершения высадки всех прибывающих следом войск именно им предстояло сдерживать атаки противника, подойди таковой к месту высадки. Учитывая же близкое расположение Лабиау с его многочисленными складами и немецкими тыловыми подразделениями, а также достаточного количества наблюдателей на берегу, противник предоставил русским морякам всего один час на то, чтобы окопаться и устроить пулеметные гнезда. Благо этого оказалось вполне достаточно, чтобы отразить первую, совершенно не подготовленную, атаку всего одной пехотной роты, которой, должно быть, была поставлена задача провести разведку неожиданной деятельности противника. Следом же, спустя еще два часа, на постепенно заполняемый десантом плацдарм обрушился огонь батареи полевых орудий, которые успели сделать по два десятка выстрелов, прежде чем оказались перемешаны с землей огнем 120-мм морских орудий. Наконец-то подошедшие в назначенный квадрат и вставшие на якоря канонерские лодки весьма быстро пристрелялись по назначенной цели, благо радиопередатчики имелись на каждой из них, а единственный имеющийся в ИВВФ авиационный корректировщик как раз кружил над местом высадки десанта.

По сути, все дальнейшее продвижение морских батальонов сводилось к рывку на километр — полтора, после чего орудия корабельной артиллерии вновь принимались расчищать для них дорогу, обрушивая град фугасных снарядов на встречающиеся полевые укрепления немцев или окапывающуюся в чистом поле пехоту. Казалось бы, чего тут могло быть сложного? Артиллерия расчищает тебе путь, а ты только и знай, что занимай перепаханную сотнями снарядов территорию! Но в реальности все было отнюдь не так просто. Расположенный столь близко к берегу залива Лабиау являлся не только центром сосредоточения тыловых служб аж двух дивизий, в нем также располагались их штабы, батарея тяжелой артиллерии и резервы. По сути силы атакующих не имели вообще никакого численного превосходства над защитниками города. Потому развернувшееся на его северной границе сражение вышло долгим и кровавым. Лишь благодаря не прекращающемуся огню корабельной артиллерии, а также подходу шести батарей трехдюймовых противоштурмовых пушек, русским морякам, в конечном итоге, удалось сломить сопротивление и надежно закрепиться в северной части Лабиау. Окончательно же судьба города и его временного гарнизона оказалась предрешена ближе к пяти часам дня, когда с юга нанесли неожиданный удар подошедшие авангардные части механизированного корпуса. Дюжина БА-3 и доставленный на грузовиках штурмовой батальон своей стремительной атакой мгновенно смяли малочисленные заслоны и неудержимыми ручейками расплылись по улицам, выбивая немцев из одного здания за другим. Так, потеряв почти половину личного состава участвовавших в штурме войск, моряки и «мотосрелки» окончательно сломили сопротивление противника и к наступлению сумерек взяли под свой контроль большую часть Лабиау. Лишь в редких очагах сопротивления продолжала вестись ружейная стрельба. Но по таким «адресам» уже были разосланы уцелевшие броневики и по мере увеличения числа хлопков их башенных орудий, ответная стрельба немцев все больше и больше ослабевала. Впрочем, на этом задача русских частей не заканчивалась, а, наоборот, только начиналась. В то время пока отдельные взводы при свете керосиновых ламп и факелов, а то и в кромешной тьме, довершали зачистку города, основные силы батальонов оказались брошены на усиление возведенных еще самими немцами укреплений у двух имеющихся близ Лабиау мостов.

К сожалению, идею использовать бронекатера для доставки войск вверх по проходящей через город реке Дейме пришлось оставить после того как один из них, первым попытавшийся войти в реку, подорвался на небольшой якорной мине и затонул. Немцы, не будь дураками, изрядно заминировали все устье, что добавило русским морякам немало головной боли. Все же основной задачей десанта являлось не столько занятие Лабиау, сколько перекрытие возможных путей отхода нескольким немецким дивизиям, что в результате удачных действий полков механизированного корпуса, занявших по пути своего следования Велау, Тапиау и единственную паромную переправу через Дейму, оказались полностью отрезаны от своих. Имея с фронта оборонительные позиции частей 1-й русской армии, а с трех остальных сторон водные преграды в виде Куршского залива и рек Деймы с Прегель, командование попавших в окружение бригад и дивизий могло предпринять лишь три действенных шага: засесть в глухую оборону, ожидая разблокирования извне; пойти на прорыв, как в сторону Кенигсберга, так и направлением на юг, чтобы соединиться с уцелевшими частями 1-й резервной дивизией; или же сложить оружие, что виделось немыслимым.

Лишь факт достаточно быстрого разгрома, как находившегося в Лабиау штаба 1-й ландверной пехотной дивизии, так и квартировавшего в Велау штаба 36-ой резервной дивизии, а также скорое наступление тьмы, не позволил находящимся на передовых позициях частям пехотных и ландверных бригад оперативно отреагировать на изменение обстановки. Пока до бригадных штабов добрались взмыленные курьеры. Пока командующие бригад собирали полковых командиров. Пока определяли части, что виделось возможным направить на отражение атаки в тылу без угрозы оставления окопов совершенно пустыми. Пока эти самые части формировали батальонные колонны и скорым маршем выдвигались в тыл. Драгоценное время было упущено, о чем свидетельствовала взошедшая на небе Луна. Да и наличие всего трех мостов через Дейму на сей раз играли на руку русским. Как и те оборонительные позиции, что незадолго до начала войны на западном берегу реки возвели сами немцы.

Пусть понесшие значительные потери русские не имели возможности создать непрерывную линию обороны по всей протяженности образовавшегося по берегам Деймы и Прегель семидесятикилометрового фронта, проход через все обнаруженные мосты и переправы оказался намертво перекрыты. Те станковые пулеметы, выведенные на прямую наводку и обзаведшиеся капонирами самоходки с броневиками, не говоря уже о подтянутых полевых орудиях, что к утру 30-го апреля оказались сосредоточены у рукотворных переправ, подчистую выкосили передовые эскадроны немецкой кавалерии попытавшейся приблизиться к мостам. Столь же печальная участь оказалась уготована тем пехотным батальонам, что немцы бросили на разведку боем. Подпущенные вплотную к переправам, первые роты этих батальонов полегли в полном составе. Никто из их солдат и офицеров не смог отступить, а брошенные на произвол судьбы раненые еще несколько часов оглашали окрестности своими протяжными стонами и мольбами о помощи. Остальные же роты смогли отступить, но отнюдь не в полном составе. Заговорившая вскоре артиллерия тоже не смогла в должной мере поспособствовать прорыву. Во-первых, никто не отменял контрбатарейную стрельбу русских полевых пушек. Во-вторых, вскоре на огонек подтянулась русская же авиация, не поскупившаяся на прицельное сбрасывание сотен взрывоопасных подарков. И вот в таком темпе прошло целых пять дней. Немцы, то пытались прорваться через мосты, посылая на верную смерить одну сотню людей за другой, то предпринимали попытки наладить переправу на срубленных наскоро плотах, которые с завидной регулярностью обнаруживались и обстреливались заранее размещенными секретами, патрулирующей западный берег Деймы русской кавалерией или же проходящей над рекой авиацией.

В защиту германских солдат и офицеров стоило отметить, что, время от времени, у них все же выходило просочиться через изобилующие прорехами позиции русских войск. Один раз две переправившиеся через реку вплавь пехотных роты даже попытались организовать ночную атаку с тыла на защитников моста в районе Тапиау. И у них почти вышло обеспечить прорыв пошедшего на штурм моста пехотного полка! Лишь своевременный подрыв заложенного под переправой мощнейшего фугаса смог спасти положение. Но прежде чем стрельба сошла на нет, державший в этом месте оборону пехотный батальон потерял убитыми и ранеными две трети личного состава.

В конечном итоге почти две тысячи человек, большей частью из числа уцелевших кавалеристов, все же умудрились переправиться на западный берег и уйти к Кенигсбергу. Еще не менее тысячи нарвались на шныряющие повсюду эскадроны русской кавалерии и, либо сдали оружие, либо сложили головы. А после у оставшихся практически без съестных припасов войск не осталось надежды на деблокирование извне и в одну из ночей на штурм двух сохранившихся мостов начали выдвигаться десятки тысяч солдат. Теперь уже немецкое командование рассчитывало, что лучи восходящего солнца изрядно ослепят русских стрелков, тем самым сыграв на руку сынам великой Германии. Да и все уцелевшие орудия успели собрать в одном месте в надежде, что их ураганный огонь поможет сбить противника с занимаемых позиций.

И все же разведка в очередной раз ошиблась, предполагая, что в окружение отданных под командование Флуга сил попадет XX армейский корпус немцев. Но на сей раз ошиблась, можно сказать, в лучшую сторону, переоценив противника. Нет, ни в коем случае нельзя было сказать, что солдаты запасных полков уступали в отваге своим товарищам из полков кадровых. Но вот ландвер[2], отнесенный русским командованием к частям даже не второго, а третьего сорта, уже точно не обладал той же стойкостью и бесстрашием. Особенно в наступлении на утыканные пулеметами укрепленные позиции. А поскольку из семи оказавших в окружении бригад пять относились к ландверу, к тому же набранному из людей изначально направленных на службу в гарнизоны крепостей, то именно этим тридцати- и сорокалетним отцам семейств выпал жребий стать пищей для той мясорубки, что случилась утром 4 мая. На протяжении почти пяти часов, что западный, что восточный, берега Деймы близ Лабиау сотрясались от разрывов тысяч выпущенных артиллерией противостоящих сил бомб и гранат. Про то, что из-за обилия свинца в воздухе из укрытия невозможно было высунуть голову, можно было даже не говорить, столь сильным оказался ружейный и пулеметный огонь с обеих сторон. Даже большинство ветеранов не рисковали вести прицельную стрельбу, а лишь направляли винтовки в сторону противника и, не глядя, выпускали одну пулю за другой в надежде, если не поразить, то напугать противника и успокоить собственные нервы. Одни лишь расчеты станковых пулеметов, да экипажи БА-3, то и дело чертыхавшиеся от звонких ударов немецких пуль по броне, не растрачивали боеприпасы впустую, раз за разом сбивая атакующий темп пытающихся прорваться через мосты батальонов.

А ведь атака противника действительно оказалась какой-то сумасшедшей. По завершении сражения на подступах к одной из переправ насчитали только погибших 2834 человека. И никак не меньшее число оказались ранены, контужены или лишились рассудка, проведя едва ли не весь день без возможности пошевелиться, будучи придавленными телами своих павших товарищей. Где в пять, а где и в семь слоев лежали мертвые — столь самоотверженным и кровавым оказался натиск немцев. Но, кинжальный пулеметный огонь, активное применение артиллерии, неуязвимость бронетехники и не прекращающиеся авиационные налеты, в конечном итоге сломили дух солдат. Осознав всю тщетность своих действий, и обнаружив у себя в тылу передовые отряды также двинувшегося вперед III русского армейского корпуса, что с легкостью сбил оставленные на передовой заслоны, 5-го мая командование 5-ой, 6-ой, 20-ой, 33-ей и 34-ой ландверных пехотных бригад выкинули белый флаг. Спустя еще сутки капитулировали уцелевшие части 3-й резервной пехотной дивизии.

Свыше тридцати тысяч пленных, треть из которых оказались раненые, попали в руки русских войск. Почти две полнокровные пехотные дивизии! А ведь при планировании операции командующий ИВВФ рассчитывал, что в мешке окружения окажутся вдвое большие силы противника! Но 2-я ландверная и эрзац-резервная бригады за пару дней до начала наступления были в срочном порядке переброшены под Кенигсберг и пока их бывшие соседи гибли под русскими пулями, бомбами и снарядами, сторожили выход с Куршской косы, на которой продолжал торчать позабытый всеми набранный из пьяниц и дебоширов батальон моряков.

В результате, хоть впоследствии никто и не говорил ничего дурного о причастных к проведению данной операции, одержанная победа оказалась куда менее сладкой, нежели того хотелось. Да, пусть многочисленные кавалерийские части находящейся в процессе формирования 12-й русской армии, что вошли в прорыв вслед за механизированным корпусом, весьма успешно прошлись по тылам немецких войск и взяли богатые трофеи, а также свыше пяти тысяч пленных, не понеся при этом тяжелых потерь, грандиозного разгрома немецких войск не случилось. Командование I резервного и XVII армейских корпусов успели вовремя перебросить с фронта достаточное количество сил, чтобы парировать фланговый удар русской кавалерии. Однако к тому моменту 1-й механизированный корпус, большей частью, сдал свои позиции войскам 2-го эшелона — подтянувшимся частям XXVI корпуса, после чего почувствовавший вкус победы Василий Егорович отдал приказ прорываться на юго-запад, тем самым создавая угрозу окружения аж трем армейским корпусам немцев. Не то, чтобы две его пехотных дивизии, поддерживаемые двумя же ротами броневых автомобилей и авиацией, обладали достаточными силами, чтобы намертво перекрыть фронт протяженностью в 120 километров и сдержать натиск не менее чем 8 пехотных дивизий противника. Но, после того, как смешанные группы из бронемашин, посаженной на все доступные грузовики пехоты и кавалерии принялись резвиться в тылах 8-й армии Германской империи, командующий последней был вынуждены отвести свои войска на запад более чем на 60 километров, чтобы спрямить линию обороны и полностью нивелировать нависшую угрозу грандиозного окружения. И все это время, целых пять дней, по отступающим войскам активно работала русская авиация, казалось, задавшаяся целью сократить отходящие корпуса до размеров дивизий.

До полусотни своих аэропланов потеряли русские при штурмовке и бомбежке огрызающихся огнем полковых и батальонных колонн. Не менее пехотной роты и двух бронемашин, из состава попавшего в окружение в городе Гейльсберг авангардного отряда 1-го Петроградского механизированного полка, были уничтожены при прорыве. Но, по сравнению с теми потерями, что понесли немецкие войска, это все казалось каплей в море. Так прямо на позициях или в пути пришлось оставить свыше трех сотен только уцелевших орудий всех систем по причине отсутствия тягловой силы. Пилоты весьма стойких к ружейному огню русских штурмовиков, по всей видимости, задались целью извести все поголовье армейских лошадей германской армии, куда чаще расстреливая из пулеметов именно их, а не солдат. По той же причине оказались брошены, как на местах прежнего базировании, так и в пути, огромные запасы прочего имущества и тысячи раненных, поскольку эвакуировать их по железной дороге оказалось попросту невозможно в силу разрушения путей теми же аэропланами.

Почти семидесяти тысяч убитыми, пленными и пропавшими без вести стоил 8-й армии Германской империи прорыв фронта механизированным корпусом. Потеряв вдесятеро меньше, русские войска смогли добиться того, чего у них не выходило в прежние месяцы при привлечении несоизмеримо больших сил. Пусть территория Восточной Пруссии не была занята целиком. Пусть защищавшие эти земли войска не были полностью уничтожены или склонены к сдаче. Пусть оказавшийся отрезанным в результате молниеносного броска русских войск Кенигсбер не пал, сдержав первый, наскоро организованный, штурм. Но сократившаяся более чем вдвое линия соприкосновения и потеря четверти личного состава армии, а также половины полевой артиллерии, дали русским в руки изрядное количество козырей для разыгрывания в последующей партии. И в том, что она не преминет последовать, можно было не сомневаться, поскольку бросать столицу Восточной Пруссии на произвол судьбы не посмел бы никто. Германское общество, с трудом переварившее исход из Восточной Пруссии сотен тысяч беженцев и захват Мемеля, попросту не простило бы своему правительству и военным подобного позора. Порядок порядком, но неудачников не любили во все времена.

И в общих масштабах произошедшего практически затерялась та маленькая победа, что оказалась одержана русскими авиаторами на 5-й день боев. А ведь именно в этот день, 3-го мая 1915 года, состоялся первый в истории бой истребителей. Тот самый бой, о котором впоследствии буден написан стих — «Их восемь, нас двое», прогремевший на всю мировую авиационную общественность. Но лишь троим во всем мире было известно, что данное стихотворение с несколько иными словами, будучи положенным на музыку, некогда вызывало непередаваемые чувства у переживших куда более страшную войну потомков тех, кто ныне сражался за свою родину. Причем даже тот факт, что немецких истребителей наличествовало всего семь штук, нисколько не умалял заслуг братьев Нестеровых, вставших на защиту дюжины У-3 летевших бомбить дивизионные склады в Дейч-Эйлау.

Так два из четырех присланных для прохождения фронтовых испытаний И-1 пришлись весьма к месту, когда среди вернувшихся с очередного вылета тяжелых бомбардировщиков не оказалось машины Андрея Александровича Кованько — младшего сына генерал-лейтенанта Кованько. Как впоследствии поведали вернувшиеся пилоты, его бомбардировщик был атакован тройкой монопланов, с которых велся очень точный и губительный пулеметный огонь. Те сперва атаковали звено русских бомбардировщиков в лоб, а после насели на машину Кованько, поскольку у нее оказался поврежден один из двигателей, из-за чего старенький У-3 не смог развить скорость более 100 километров в час. Попытки же прикрыть товарища пулеметным огнем своих стрелков не увенчались особым успехом. На командирской машине ответным огнем немцев оказался убит единственный стрелок и получил ранение в голову второй пилот. Бомбардировщик лишь чудом не получил критических повреждений, вернувшись домой с более чем семью десятками пробоин. А у второго ведомого из-за разорвавшейся в патроннике гильзы намертво заклинило пулемет, отчего они оба сами были вынуждены спасаться бегством. Тем более что с борта поврежденного У-3 продолжали вести весьма активный ответный огонь. Правда, этот момент оказался последним, когда отставший У-3 видели в последний раз. Назад на аэродром Варшавы он так и не вернулся. Вот именно с того момента оставшиеся тяжелые бомбардировщики начали ходить исключительно всем составом и под прикрытием пары истребителей.

По всей видимости, определенная система оповещения о воздушном налете у немцев уже была создана, поскольку на подходе к цели столь крупный отряд оказался перехвачен всеми семью имевшимися у немцев Фоккерами E-1. Что, впрочем, не сильно помогло германским пилотам, так как им выпала тяжкая доля повстречаться в бою с новой русской крылатой машиной, на все последующее десятилетие ставшей более чем грозным противником для любого иного аэроплана.

Разглядев прямо по курсу темные точки, что могли быть только самолетами, Петр покачал крыльями, дабы привлечь внимание брата и, указав рукой в сторону потенциальной опасности, начал набирать высоту, чтобы впоследствии разменять ее на скорость. Прекрасно зная, что Михаил последует точно за ним, он более не стал отвлекаться на отслеживание действий ведомого и сосредоточился на управлении своей своенравной машины. Да-а-а, И-1 очень не любил пилотов, что теряли контроль над управлением хотя бы на секунду. Зато в дар тем, кто мог прочувствовать все тонкости управления и практически сродниться с машиной, этот воздушный хищник гарантировал полнейшее превосходство над любым противником. Вот и сейчас разглядевшие вырвавшуюся вперед пару небольших русских аэропланов, трое немецких пилотов начали тянуть свои машины вверх, в то время как оставшаяся четверка продолжила сближение с бомбардировщиками. Дозволить последнее в планы Нестерова, естественно, не входило.

Убедившись, что шедшая им на перехват тройка из-за большой потери скорости на подъеме не сможет представлять опасности, он перевернул машину вверх шасси и потянул рычаг на себя. Мгновенно отозвавшийся на действия пилота истребитель тут же устремился носом вниз и в установленном перед ветровым стеклом прицеле начал прорисовываться блекло-желтого оттенка крест немецкого моноплана.

Буквально свалившись на голову замыкающему четверку немцу, Петр открыл огонь с расстояния в сотню метров, успев выпустить почти пятую часть боекомплекта, прежде чем проскочить за хвостом атакованного Фоккера. Кинув быстрый взгляд в сторону отставшей тройки вражеских машин, он вновь потянул рычаг на себя, выводя И-1 в мертвую петлю, завершение которой позволяло ему выйти прямо в хвост еще одного немца. Заодно можно было проконтролировать ситуации с атакованным ранее, по которому успел отстреляться и Михаил.

К чести германских пилотов стоило отметить, что атаку пары вдвое более быстрых и куда более маневренных русских машин они отнюдь не прозевали. К тому моменту, как достигший верхней точки петли истребитель Петра вновь устремился вниз, Фоккеры успели разбить строй и начали разворот, чтобы хотя бы не попасть на прицел оказавшемуся неожиданно очень опасным противнику, несущему на хвосте и крыльях пятиконечные звезды. Вот только два моноплана — русский и немецкий, обладали слишком отличными друг от друга характеристиками и отнюдь не в пользу последнего. Мало того, что на И-1 стоял превосходный изрядно модернизированный Калепом 125-сильный З-5, выполненный с широким применением алюминия, в противовес посредственному немецкому 80-сильному Обердюссену у Фоккера Е-1, так еще и система управления германской машины строилась на гошировании — то есть управлении креном самолета путем перекашивания плоскости крыла, а не с помощью элеронов. Как можно было догадаться, это самым пагубным образом сказывалось на горизонтальной маневренности немецкого истребителя. Потому уйти из-под огня попавшему в прицел Фоккеру не удалось и задымивший аэроплан сначала резко пошел вверх, а когда скорости перестало хватать для удержания машины в воздухе, он сорвался на правое крыло и, вращаясь, словно кленовая крылатка, устремился к земной тверди. А вскоре за ним последовал еще один «крестоносец», сбитый Михаилом. Остальные же трое пилотов поспешили ретироваться, дабы не пополнить своими именами список потерь 1-го стаффеля[3] охотников.

Преследовать противника Нестеровы не стали. Однако не по той причине, что у них закончились патроны или отпало желание воевать. Вовсе нет. И того и другого имелось еще в избытке. Но вот те истины, что наряду с переучиванием на новую машину изо дня в день буквально вбивал им в головы Потапов Алексей Михайлович, заставили пилотов вернуться к охраняемым бортам, отказавшись от дальнейшей «охоты на неповоротливых уток». Каких внутренних сил этот шаг потребовал от одного из лучших пилотов ИВВФ, так никто и не узнал. Но то, что потребовал — не подлежало сомнению. Во всяком случае, мало какой боевой летчик добровольно отказался бы от возможности сбить еще одного — двух противников вместо того, чтобы вернуться к выполнению поставленной командованием задачи по защите бомбардировщиков. Впоследствии, до убытия с фронта, они выполнили еще десяток вылетов, в том числе на свободную охоту, но более противника не встречали. Не просто ведь так немалые силы ИВВФ еще в самый первый день были брошены на удары по выявленным немецким аэродромам.

На этом, в принципе, запал русских войск и иссяк. Мало того, что этих самых войск изначально имелось совершенно недостаточное количество для проведения столь масштабной операции. Все же планов по окружению Кенигсберга перед командованием 1-го механизированного корпуса никто не ставил. И лишь относительно малые потери, наряду с активной помощью корпусов 1-й армий, позволили Флугу замахнуться на куда более крупный кусок пирога, нежели предполагалось прежде. Так еще и все запасы патронов, бомб и снарядов у войск, принимавших непосредственное участие в боевых столкновениях, подошли к концу. Что моряки, что силы ИВВФ, в большинстве своем имели на вооружении винтовки и орудия, боеприпасы к которым на территории Российской империи не производились вовсе. А пострелять, и тем, и другим, пришлось изрядно. Про запасы бомб с флешеттами для авиации и вовсе следовало забыть, поскольку растрачены те оказались на все 100 % и под конец на боевые вылеты ходили только залатанные на скорую руку ШБ-2, расстреливавшие обнаруженные цели из пулеметов. Так закончилось наступление, впоследствии повлекшее за собой одно из самых кровопролитных сражений Великой Войны, ибо взбешенный поражениями, как на море, так и на земле, Вильгельм II потребовал от своих генералов и адмиралов любой ценой снять осаду Кенигсберга и очистить земли Восточной Пруссии от орд северных варваров.

Более того, узнав о том жалком количестве войск, что остались прикрывать Кенигсберг, он отдал прямой приказ Гинденбургу в кратчайшие сроки перебросить в крепостной район полнокровную армию, дабы у противника не появилось и тени шанса овладеть городом-крепостью. Учитывая же тот факт, что после отгремевших по всему Восточному фронту сражений, в которых только германская армия потеряли свыше полумиллиона человек, взять войска было попросту неоткуда, Австро-Венгрия вскоре лишилась того немецкого стального стержня, что не единожды удерживал ее армии от полного развала. Все уцелевшие немецкие части, что прежде воевали в Карпатах и Галиции, в самом срочном порядке были вывезены с территории двуединой монархии в Данциг, откуда судами переправлены в Кенигсберг. И, как назло, к моменту завершения передислокации на север немецких дивизий, в войну на стороне Антанты вступила Италия. А, спустя еще одну неделю, сменивший на болгарском престоле своего убитого отца молодой Борис III поспешил направить в страны «Дружественного соглашения» дипломатические миссии, коим была поставлена задача добиться получения письменных гарантий от участников Антанты по передаче Болгарии всей территории Восточной Фракии в обмен на ее полный нейтралитет в войне. Территории Македонии и южной Добруджи, конечно, являлись очень лакомым кусочком для балканского царства. Но вступать в столь тяжкое противостояние крупнейших мировых держав только ради них, когда, просто оставшись в стороне, можно было получить тоже отнюдь немалые земли, не разделявшему многие взгляды почившего Фердинанда I наследнику, виделось ошибкой.

[1] Самозарядная винтовка Мондрагона — первая в мире массово принятая на вооружение армии самозарядная винтовка. Производилась в Швейцарии по заказу Мексики. Ее изобретение приписывается мексиканскому генералу Мануэлю Мондрагону.

[2] Ландвер — категория военнообязанных запаса 2-ой очереди

[3] Стаффель — немецкий аналог эскадрильи. Считается наименьшим подразделением способным действовать самостоятельно.

Глава 4.1

Не в каждой бочке затычка

— Это провал, — закончив чтение последней строки последней страницы последнего доклада о состоянии дел и действиях Императорского Военно-Воздушного Флота Российской Империи, генерал инженерных войск Французской Республики Огюст-Эдуард Хиршауэр устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. — Это полнейший провал, — вновь тихо произнес он в пространство, ибо находился в своем кабинете в гордом одиночестве. Ему, конечно, прежде доводилось слышать о немалых успехах русских военных авиаторов. Но та информация, что содержалась в доставленных на днях прямиком из России отчетах наблюдателей, которые едва ли не с первых дней войны находились в стане союзника, откровенно подавляли одного из самых рьяных сторонников развития французской военной авиации.

Три года! Еще три года назад он едва не поплатился своей карьерой, доказывая всем этим замшелым старикам, как в стане сенаторов, так и в среде генералов, что авиация, непременно, должна стать отдельным родом войск, дабы привносить наиболее возможный вклад в дело повышения обороноспособности страны. Ведь только находясь в подчинении действительно понимающих и сведущих в аэронавтике командиров, храбрые французские пилоты смогли бы показать себя во всей красе! И что же получил он в ответ? Отрешение от должности Постоянного инспектора военного воздухоплавания и направление простым бригадным командиром в пехоту. А все его начинания в плане усиления отечественной авиации оказались полностью перечеркнуты созданием огромного числа военных и гражданских управлений, каждое из которых критически влияло на боеготовность дирижаблей и аэропланов. Как результат — к войне французская авиация подошла откровенно неготовой, отчего Третья Республика, что многие годы прикладывала немалые усилия дабы удержать статус авиационной столицей мира, на порядок отстала от Российской империи, где в среде облеченных немалой властью людей все же нашлось достаточное число мудрых индивидуумов, чтобы создать ИВВФ. То есть создать именно то, чего столь сильно желал для своей родины он сам.

Но время показало, насколько же сильно ошибались все те, кто прежде вставляли ему палки в колеса. Да, ни одни предвоенные армейские учения не смогли выявить все те невообразимые возможности авиационной техники, что ныне, с появлением более совершенных конструкций аэропланов, неожиданно для многих оказались в арсенале хорошо подготовленных военных летчиков. Да, за полдесятка предвоенных лет сотни молодых пилотов нашли свой конец в авиационных катастрофах. Да, безумно огромные деньги были потрачены на закупку для армии свыше полутора тысяч аэропланов, из числа которых лишь две сотни машин сохранились в войсках к началу боевых действий. Да, в конечном итоге, именно с него строго спросили за все эти потери и промахи, заставив расплатиться за свои убеждения обрушением десятилетиями выстраиваемой карьеры. Однако судьбе было угодно вернуть все на круги своя. Ведь это именно о нем вспомнили в час нужды, когда немецкие бомбы начали сыпаться на улицы Парижа.

Всего два месяца потребовалось генералу Хиршауэру для устройства системы противовоздушной обороны столицы. А после, в благодарность за хорошо проделанную работу, именно его кинули разгребать те «Авгиевы конюшни», в которые с началом войны превратилась вся система снабжения военной авиации. Вот только Огюст-Эдуард даже не думал обижаться на тех, кто поручил ему сей тяжкий труд. Наоборот, он был счастлив вернуться к столь манящему делу. Правда, наряду с получением многих прав и обязанностей, ему пришлось смириться с желанием высокого начальства видеть в небе результаты труда именно французских инженеров. С одной стороны, это облегчало работу, так как на вооружение продолжали поступать моторы и планеры уже знакомые летчикам. С другой же стороны, он прекрасно знал, что все они заметно уступают тем русским У-1, что до войны выпускал завод господина Блерио. Про новейшие же многомоторные аэропланы — нечего было даже говорить. Едва годящиеся для проведения ближней разведки французские самолеты в принципе нельзя было сравнивать с той техникой, на которой встретили войну летчики ИВВФ. Именно по этой причине все сливки от исключительно грамотного применения боевой авиации сняли не пилоты его любимой Франции, а союзники, до сих пор умудряющиеся не просто сдерживать, а даже громить австрийские и германские армии. И данную ситуацию следовало начать срочно исправлять, дабы вновь не оказаться в дураках, когда правительству в очередной раз потребуется предоставить недовольному населению виновника всех военных неудач. Во всяком случае, видеть в этой роли себя, генерал уж точно не собирался.

Став в начале 1915 года заместителем госсекретаря правительства по аэронавтике, он получил в свои руки все необходимые инструменты для организации снабжения армии самолетами и моторами. Именно его стараниями на авиационные и моторостроительные заводы прямо с фронта возвращаются призванные рабочие, что позволило в самые сжатые сроки вчетверо увеличить количество выпускаемой продукции. Именно его стараниями свыше сотни занятых в авиастроении предприятий получили всевозможные государственные льготы и возможность солидного расширения своих производственных площадей без каких-либо затрат на выкуп или аренду земли. Именно его стараниями в армию во все больших количествах начала поступать техника, зарекомендовавшая себя как наиболее качественная и приспособленная для ведения боевых действий. Естественно, не обошлось без некоторого протекционизма и потакания тем производителям, у которых имелись солидные политические связи. Вот только пока французская авиация лишь начинала распускать свои крылья, русские в очередной раз наглядно продемонстрировали всему миру, что на сегодняшний день тягаться с ними в небе не способен никто.

Воздав хвалу Всевышнему за то, что столь надежный союзник, как Российская империя, имеется именно у них, генерал вновь вернулся к тезисам, изложенным в полученных докладах. Да, многое из того, к чему относительно недавно пришли русские, ныне создавалось и в армии Французской Республики. Так возглавивший воздушную службу при Генеральном штабе полковник Баре за последние полгода уже успел провести несколько реформ. Если прежде авиационные отряды формировались исключительно по типу применяемого в них аэроплана, то ныне деление также осуществлялось в соответствии с назначением крылатых машин — разведка, артиллерийская корректировка, бомбардировка. Не забыл Баре и о подготовке новых пилотов непосредственно к боевой работе, для чего оказались мобилизованы все имеющиеся в стране частные летные школы и начали создаваться новые специализированные учреждения. Но, к сожалению, всего этого оказалось недостаточно, чтобы повторить успехи русских авиаторов в деле борьбы с вражеской пехотой и артиллерией, не говоря уже о флоте. Слишком уж сильно отставала программа подготовки французских летчиков от той, что давали своим пилотам союзники. Слишком уж сильно уступали в боевой эффективности французские аэропланы русским аналогам. Слишком уж сильно старые генералы не желали давать авиации полную свободу действий в плане ее развития. Как результат — огромные потери в пилотах и аэропланах во время весенних сражений у Ипра и Артуа. Потери, которых можно было бы избежать при применении более маневренных, скоростных и бронированных аэропланов способных, как быстро уйти из зоны поражения зенитной артиллерией, так и выдержать многочисленные поражения шрапнелью с ружейными пулями.

И мало было столь солидного укрепления сил германской ПВО[1], как русские поделились информацией о появлении у немцев аэроплана-охотника, который, судя по полученным данным, мог с легкостью смахнуть с неба любую из ныне состоящих на вооружении французских машин. А вместе с предупреждением о скором появлении новой угрозы, от лица командующего ИВВФ поступило предложение, от которого он, генерал Хиршауэр, ни за что не посмел бы отказаться. Вот только решать столь дорогостоящие вопросы, к тому же имеющие немалый политический аспект, никак не входило в его обязанности. Потому вскоре правительству предстояло рассмотреть вопрос, от принятия решения по которому зависело, сколь скоро французская авиация могла бы показать себя во всей красе и вбомбить бошей в землю. Заодно, на фоне предлагаемого русскими соглашения, виделось вполне возможным вновь озвучить тему необходимости выделения авиации в отдельный род войск, параллельно озаботившись получением всей потребной поддержки для назначения командующим именно его. Учитывая же успехи русских армии и флота, о которых, благодаря государственной пропаганде, знал каждый рядовой француз, находиться в попутном течении предлагаемой столь великим союзником помощи виделось весьма недурственным решением, поскольку в столь тяжкое время вряд ли могло отыскаться достаточно большое количество дурней, что пошли бы против значительного усиления отечественной армии. Пусть даже за последнее требовалось выложить многие десятки миллионов франков, в которые русские авиастроители оценивали свои великолепные боевые машины, равных которым никто во Франции создать так и не сподобился до сих пор.

Но что было ничуть не менее важно, вместе с новейшей техникой из России обещали командировать лучших военных летчиков, имеющих за спиной опыт сотен боевых вылетов и даже воздушные победы. Дело оставалось за «малым» — убедить десятки ничего не понимающих в военной авиации высокопоставленных персон, что предложение союзника требовалось не просто благосклонно принять, а хвататься за него обеими руками и требовать скорейшего начала, как поставок готовых боевых машин, так и разворачивания их производства на французских заводах. Тем более что соответствующие предложения русские отослали, и Англии, и только-только вступившей в войну Италии. А, как известно, лучшее предложение завсегда получал самый шустрый, тогда как всем прочим оставалось довольствоваться лишь «объедками со стола». И генерал Хиршауэр очень желал быть первым. Вот только деньги… Слишком уж немалые деньги стояли на кону, чтобы все это дело прошло быстро и гладко. А ведь именно эти самые большие деньги, точнее те колоссальные взятки, что в 1913 году получили от ряда французских заводов отвечавшие за закупку новых аэропланов персоны, стали причиной практически полного отсутствия на вооружении машин русских образцов. Тех самых машин, пилоты которых совсем недавно смогли покрыть себя неувядаемой славой.

«У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота» — наверное, именно данная фраза лучше всего могла охарактеризовать тот золотой дождь наград, что самым натуральным тропическим ливнем пролился на всех причастных и вовремя подмазавшихся к победе русского флота в водах Балтийского моря. Тысячи нижних чинов, сотни офицеров, десяток адмиралов — в общем, все, кто имел хоть какое-либо отношение к уничтожению германских кораблей, не были обделены вниманием. Разве что, по старой доброй традиции, совершенно позабытыми оказались те, кто ковал оружие победы в тылу. Ну, кого, в самом деле, интересовали какие-то там кораблестроители или авиационные инженеры, когда речь шла о дележе высоких наград, должностей и званий? Потому на этом все могло и закончиться, если бы цена победы не оказалась столь высокой. И речь в данном случае шла вовсе не о погибших крейсерах с эсминцами. Да, эти корабли, как и тысячи павших моряков, было уже не вернуть. Но, справедливости ради, стоило отметить, что, по сравнению с сокращением вполовину количества боеготовых дредноутов Балтийского флота, данные потери не котировались совершенно. Все же вид сильно искореженной и изрядно закопченной «Полтавы», что в конце мая встала у достроечной стенки Кронштадтского адмиралтейства для частичной разборки и последующей подготовки к заводке в Алексеевский док, добавил слишком много седых волос в прически и бороды тех же самых персон, кои чествовали столь необходимого стране адмирала-победителя.

Пусть израненный и залатанный на скорую руку линкор смог преодолеть путь от Рижского залива до морских ворот столицы империи, даже предварительный осмотр полученных им повреждений давал четко понять, что в ближайший год не стоит ожидать возвращения этого корабля в строй. К тому же, пришедший вместе с систершипом «Гангут» также изрядно нахватался вражеских снарядов и обещал простоять без дела около полугода. Потому находящемуся на пике славы Николаю Оттовичу витиевато пояснили, что до начала следующей весны ему нечего и мечтать вывести оставшиеся линейные корабли за линию ЦМАП[2]. Что, естественно, не могло обрадовать адмирала, всеми фибрами своей души желавшего ковать железо, пока горячо. Впрочем, поставленный перед сим неприятным фактом и хорошо понимающий сложившуюся ситуацию Эссен не стал особо спорить по данному поводу, а постарался с максимальной эффективностью использовать те силы, что сохранились у него в руках.

Вышедший из сражения изрядно битым, но все же победителем, командующий Балтийским флотом отныне даже подумать не мог о том, чтобы наглухо запереться в Финском и Рижском заливах, тем самым отдавая вырванную с кровью и мясом инициативу обратно в руки противника. Потому, практически сразу после завершения процедур награждений, окончания сопутствующих им праздничных мероприятий и сопровождения пострадавших линкоров в Кронштадт он привычно окунулся с головой в боевую работу. И первым, что сделал адмирал, так это отдал приказ на уничтожение судостроительных мощностей Данцига вместе со всеми находящимися в его бухте кораблями.

То, что случилось на рейде Данцига в первых числах июня 1915 года, можно было смело сравнивать с атакой японцев на Перл-Харбор, естественно, с поправкой на масштаб противостояния в водах Балтики. Хотя, учитывая, что о данной военной операции из далекого будущего никто, помимо трех провалившихся в прошлое друзей, не знал, никакого сравнения не могло иметь места быть. Просто командующий ИВВФ и командующий Балтийским флотом смогли полюбовно договориться о совместных действиях, должных принести каждому из них еще больше славы.

Впоследствии во многих газетах даже муссировался слух, что совершенный русскими авиаторами массированный налет являлся самым настоящим актом мести со стороны Морского министра по отношению к немецкой судостроительной фирме Шихау. Причем оснований для подобных заявлений у газетчиков имелось вдосталь. Ведь, наряду с «Вулканом», именно «Шихау» в преддверии войны умудрилась обокрасть Морское министерство Российской империи на многие миллионы рублей, заодно лишив Балтийский флот не менее чем пяти кораблей, два из которых вообще пополнили немецкий флот, тогда как остальные просто-напросто не появились на свет. И проделали немцы это все столь хитро и юридически грамотно, что даже основанную ими в Риге Мюльграбенскую верфь оказалось совершенно невыгодно отторгать в пользу казны, так как повешенное на нее финансовое обременение чуть ли не вдвое перекрывало стоимость активов самой верфи.

Но вот чего не смогли предусмотреть владельцы «Шихау», так это появления у обведенных вокруг пальца русских оружия способного дотянуться до их основных производственных мощностей. Ведь помимо Данцига под ударом бомбардировщиков оказались верфь и паровозостроительный завод расположенные в Эльбинге. Но если Эльбинг бомбили силами трех наскоро пополненных легкобомбардировочных полков, то на долю Данцига пришелся почти одновременный налет всех имеющихся в стране У-3Т и У-3Б. Благо немецкая морская и истребительная авиации еще не достигли того уровня развития, когда русская стратегическая авиация поостереглась бы забираться столь глубоко в тыл противника.

Кто бы мог подумать, что совсем недавно отметившиеся уничтожением трех германских дредноутов русские столь скоро умудрятся повторить свой успех? Пусть не в полной мере! Пусть вполовину от прежнего! Но все же! На радость экипажей торпедоносцев помимо гражданских пароходов, тральщиков, миноносцев и легких крейсеров разведчики обнаружили в Данцигской бухте заканчивающий сдаточные испытания новейший линейный крейсер «Лютцов», спущенный со стапеля верфи Шихау еще в 1913 году. Именно он, возвышающийся своей громадой над большей частью судов и кораблей, оказался самой заманчивой мишенью для морских летчиков. Прекрасно помнящие о невероятной живучести немецких дредноутов, они не стали распылять свои силы и все, как один, выпустили торпеды точно в борт стоящего на якорях линейного корабля. Пятнадцать торпед ушло в воду. Тринадцать из них достигли подводной части корпуса стального гиганта. Двенадцать из них взорвались.

Полученные «Лютцевом» повреждения даже нельзя было назвать серьезными или критическими. Они оказались самым настоящим смертельным приговором, приведенным в исполнение тут же, на месте последней стоянки линейного крейсера. Агонизирующий корабль столь быстро канул в пучину, что даже не смог уйти под воду на ровном киле. Отсеки по левому борту попросту не успело затопить, отчего линейный крейсер спустя 5 минут после первого взрыва завалился набок и не перевернулся вверх дном лишь по той причине, что уперся в подводный грунт мачтами и дымовыми трубами. Именно часть его днища и смогли наблюдать вернувшиеся на следующий день пилоты торпедоносцев, которым, помимо уничтожения очередных кораблей противника, предписывалось сделать фотографии уничтоженного линкора, ибо мало кому из командования верилось в подобную удачу.

Тогда же, подтянувшиеся с опозданием в сорок минут тяжелые бомбардировщики ИВВФ смогли беспрепятственно вывалить свой смертоносный груз прямиком на стапель, где заканчивали формировать корпус линкора «Баден». А после подобные атаки начали повторяться с завидной регулярностью и, помимо строящихся кораблей, армейские пилоты смогли записать на свой счет проходящий восстановительный ремонт «Роон». Из-за близких разрывов тяжелых бомб предпоследний немецкий броненосный крейсер слетел с кильблоков и завалился на борт прямо в давшем течь сухом доке, отчего вывести его на воду стало попросту невозможно. Он так и пролежал в своем последнем пристанище до окончания войны, а после прямо в нем был разобран на металл, хотя даже спустя многие десятилетия так и не был признан немцами боевой потерей.

В результате, за полтора месяца не прекращающихся налетов на Данциг и Эльбинг, пока их противовоздушная оборона не превратилась в поистине непреодолимый рубеж, помимо «Лютцева» оказались потоплены семь легких крейсеров, шестнадцать эсминцев, два плавучих дока, пришедший на защиту бухты гидроавиатранспорт[3], два десятка товаро-пассажирских пароходов, а также подводная лодка U4. При этом восемь вымпелов, включая линейный крейсер, на момент своей гибели все еще числились собственностью фирмы Шихау и потому легли прямыми убытками на бюджет судостроительной компании, отчего последняя мгновенно превратилась в банкрота. Но и цена подобного успеха оказалась отнюдь немалой. Так из числа тех полутора десятков экипажей торпедоносцев, что принимали участие в первой атаке, к концу лета уцелели лишь семнадцать человек — сказалось сопровождение их в налетах летающими лодками М-3, которые по мере возможности подбирали экипажи не дотянувших до своих вод У-3Т, иначе потери оказались бы еще более тяжелыми. Остальные 28 пилотов, штурманов и стрелков, либо погибли, либо попали в плен. Боеспособных же машин не осталось вовсе. Лишь три побитых малокалиберными снарядами, шрапнелью и ружейными пулями торпедоносца продолжали числиться в активе Балтийского флота, но требовали столь серьезного ремонта, что их даже подумывали списать подчистую, как не подлежащие восстановлению. Да еще к числу невосполнимых потерь следовало отнести семь не вернувшихся на аэродром Варшавы армейских тяжелых бомбардировщиков вместе с их экипажами, из числа совершавших налеты непосредственно на сами верфи, в результате чего только на разбитых стапелях оказались уничтожены с десяток строящихся судов и кораблей. Под это дело моряки даже поделились с ИВВФ парой сотен тонн бризантных взрывчатых веществ из числа своих стратегических запасов.

Однако ни в коем случае не стоило думать, что после убытия на ремонт «Гангута» с «Петропавловском» из всего Балтийского флота продолжили воевать исключительно экипажи тяжелых аэропланов. Так одновременно с началом налетов на Данциг вновь потянулись на минные постановки в южную Балтику отряды крейсеров и эсминцев. Опять интенсифицировались боевые выходы немногочисленных подводных лодок. Но, что более всего подстегнуло деятельность корабельной составляющей флота, так это возвращение из затянувшегося ремонта обратно в строй броненосного крейсера «Рюрик», а также завершение работ по переоборудованию небольшого грузопассажирского парохода «Императрица Александра» в гидроавиатранспорт. К середине июня первый из них получил обратно демонтированное ранее вооружение и даже провел несколько учебных стрельб, показавших полную готовность корабля к новым свершениям. Второй же, переименованный на службе в «Орлицу», сумел обзавестись зубастым авиационным отрядом. По запросу адмирала Эссена, ознакомившегося с докладами офицеров Черноморского флота, в ангары гидроавиатранспорта, вместо привычных для Балтики летающих лодок М-3, загрузили построенные на заводе Анатра поплавковые У-1. И кто бы мог подумать, что именно этот тихоходный и слабо вооруженный корабль станет одной из основных причин разразившегося к концу лета международного скандала.

Вот уж чего никак не ожидали простые русские обыватели, так это появления грандиозных воплей по поводу «неспортивного поведения» русских моряков не только во всех германских, но и во всех шведских газетах. А причина тому заключалась в превосходном исполнении своих обязанностей срочно переведенных с Черного моря морских летчиков. Тех самых летчиков, что являлись ветеранами охоты на «Гебен» и потому знали толк в применении устаревших метательных мин.

Нет, их не отправили выискивать и топить немецкие легкие крейсера с эсминцами, что изредка появлялись близ русских берегов для проведения разведки и минных постановок. Не были они привлечены и к нанесению воздушных ударов по германским военно-морским базам. И уж тем более никто даже не думал проявлять акт агрессии против шведской земли и флота. Вместо этого Николай Оттович приступил к осуществлению давно назревшей операции по прерыванию торгового судоходства Германской империи.

Но чем же могло быть вызвано негодование сохранивших нейтралитет шведов, если ни один русский корабль не нарушал территориальных вод этой страны и тем более не обрушивал огонь на ее берега? Деньги, деньги и еще раз деньги — вот в чем заключался ответ на поставленный вопрос. Пусть с началом войны Россия значительно увеличила объемы закупок в Швеции многих промышленных товаров и, наряду с Англией, весьма щедро оплачивала транзит через ее территорию поступающих от союзника грузов, основные прибыли богатейшие люди страны получали от торговли с Германской империей. В особенности это касалось поставок железной руды и чугуна на немецкие сталелитейные заводы. Причем, стоило отметить, что объемы этих самых поставок откровенно поражали. Не менее третьей части своих потребностей германские металлурги закрывали исключительно за счет импорта сырья из Швеции. И вот по этой «священной корове», кою сами шведы почитали неприкосновенной, уже в начале июня нанесли свой первый, но отнюдь не последний, удар базирующиеся на «Орлице» морские летчики.

В силу того, что большая часть маршрута курсировавших между Германией и Швецией пароходов проходила, либо вдоль границы территориальных вод северного королевства, либо вообще в них, приближение любого русского корабля к конвою незамедлительно влекло за собой отворачивание к шведскому берегу. Вполне естественно, что, ни преследовать, ни, тем паче, атаковать, находящиеся в водах нейтрального государства суда, не было никакой возможности. Постоянно же держать корабли у западного берега острова Готланд или в южной части Балтики уже не могли позволить себе русские. Сколь бы грозными ни были их крылатые торпедоносцы, находиться везде и всегда они никак не могли. А без авиационной поддержки русским морякам тягаться с германским флотом было не с руки даже после всех достигнутых побед. Слишком уж подавляющим было изначальное превосходство немцев. И, судя по всему, это очень хорошо понимали обе стороны. Во всяком случае, легкие крейсера с эсминцами из Дивизиона береговой обороны Балтийского моря и даже небольшие сторожевики в компании вспомогательных крейсеров срочно созданной Флотилии защиты торговли, стали частыми гостями этих вод уже начиная с мая месяца.

Не единожды высылаемый на перехват конвоев быстроходный «Новик» порой даже вынужден был отступать, повстречав слишком сильного для него противника. А менее скоростные корабли попросту не успевали вовремя добраться до спасающихся бегством транспортов. Вот в голову адмирала Эссена и пришла здравая мысль применить для прерывания торговли противника единственный гидроавиатранспорт. И он не прогадал!

Прежде большей частью опасавшиеся лишь таящихся под водной гладью якорных мин и подводных лодок, капитаны германских транспортных судов оказались откровенно обескуражены той наглостью, с которой их атаковали неведомо откуда взявшиеся гидропланы. Не обратившие ровным счетом никакого внимания на эсминцы и сторожевики прикрытия, русские летчики с первого же захода поразили сброшенными минами один из загруженных рудой транспортов конвоя, после чего спокойно развернулись и, провожаемые редкими орудийными выстрелами, скрылись за горизонтом.

По сути, никто даже опомниться не успел, как конвой понес первую потерю. Капитан получившего четыре подводных пробоины сухогруза даже не стал предпринимать попыток спасти судно, и, спустя час после эвакуации экипажа, оно ушло на дно Норчепингской бухты. Однако до заката оставалось еще много времени и потому вернувшиеся спустя три часа русские аэропланы успели записать на свой счет еще одну жертву. Учитывая же немалую интенсивность судоходства на линии Ландсорт — Свинемюнде, когда очередной конвой отправлялся в путь каждые два-три дня, всего за два летних месяца немецкий торговый флот потерял двадцать семь судов потопленными русскими гидропланами. Еще четыре товарных парохода погибли, подорвавшись на якорных минах, и два оказались жертвами миноносных кораблей Балтийского флота, что однажды, благодаря плотному туману, смогли подкрасться на дистанцию в 3 мили и прорваться через защитный ордер немцев на дистанцию торпедной атаки.

К тому же не следовало забывать, что не меньшее число судов получили повреждения разной степени тяжести и на время выбыли из строя для проведения потребного ремонта. Таким образом, за весьма короткий период пятая часть всех занятых в доставке стратегического сырья пароходов оказались вне игры. И это были только те, что ходили под флагом Германской империи! Но ведь среди жертв войны также оказались полдесятка не дошедших до порта назначения транспортов под шведским и норвежским флагами. Что тоже изрядно подлило масла в огонь. И вот тут разошедшемуся адмиралу с самого верха спустили приказ поумерить свой пыл.

Нет, кто бы что ни думал, это не было предательством со стороны Морского министра, главнокомандующего, или же самого императора. Просто те или иные политические условия зачастую диктовали принятие руководством страны далеко не самых популярных решений. Так произошло и в данном случае. Причем, на сей раз, политические риски поддерживались изрядным опасением присоединения Швеции к войне на стороне Германской империи. А таковое развитие событий могло стать самой настоящей катастрофой для России.

Пусть шведские армия и флот откровенно не котировались на фоне российских, в данный момент, когда все войска Российской империи оказались скованы борьбой с Германией, Османской империей и Австро-Венгрией, даже столь малая сила, вовремя брошенная на весы противостояния, могла привнести грандиозные изменения в сложившееся на фронтах положение. Один лишь тот факт, что шведские пехотные дивизии имели все шансы практически беспрепятственно пройти по территории Княжества Финляндского и обрушиться на почти беззащитный Петроград, заставлял русские власти с немалой опаской поглядывать в сторону веками таящего обиду соседа. Потому и вынуждены были заискивать русские дипломаты в общении со своими шведскими коллегами, идя, то на одни уступки, то на другие. По этой же причине адмиралу Эссену порекомендовали временно закрыть глаза на снующие туда-сюда конвои, переключив основное внимание на борьбу с боевыми кораблями противника, тем более что последнее у находящихся под его началом моряков-балтийцев выходило на диво неплохо. И вот тут, как нельзя кстати, ко двору пришелся проект одного весьма интересного корабля, идея создания которого была представлена Николаю Оттовичу пару месяцев назад на встрече с командующим ИВВФ.

Весенняя победа русских войск в Восточной Пруссии, на фоне изрядно раздутого успеха Балтийского флота несколько отодвинутая в прессе на второй план, тем не менее, также породила немалое число своих героев. И поскольку роль первой скрипки при ее проведении играл ИВВФ, великий князь Александр Михайлович, в отличие от моряков, не забыл тех, чьими трудами и заботами завершившееся полным успехом наступление стало возможным. Мало того, что армейские авиаторы наглядно продемонстрировали свои истинные боевые возможности, так еще и поставленная в войска техника оказалась на высоте. Хоть и заплаченная авиаторами цена вышла излишне высокой. Да, чего уж там говорить, потери в летчиках и аэропланах вышли более чем неприятными. Одних только пилотов погибло и пропало без вести тридцать семь человек. А ведь потери случались и среди других членов экипажей! И при этом никак не меньшее число летчиков убыли на лечение в тыл, получив ранения и травмы, как в сражениях, так и в авариях при посадках. Количество же полностью списанных машин перевалило за полсотни. И вдвое большее число требовали ремонта разной степени сложности. Иными словами, все участвовавшие в наступлении авиационные полки на ближайшие пару месяцев полностью выбывали из боевой работы по причине катастрофической нехватки абсолютно всего.

Свежее пополнение из авиационных школ и оправившиеся от ран летчики-ветераны, новые аэропланы и запасные двигатели, авиационные боеприпасы и пулеметы — все эти «ресурсы войны» до сих пор поступали в действующую армию в совершенно недостаточном количестве. Вот для того, чтобы осуществить самый настоящий прорыв в деле повышения мощи доверенного ему рода войск, командующему ИВВФ и потребовалось не забыть про «тружеников тыла». Потому было вполне естественно, что вызов в ставку владельцев завода «Пегас» для очередного награждения из рук самого императора стал результатом не столько их успехов на ниве самолетостроения, сколько итогом поддержки данных начинаний Александром Михайловичем, изрядно повысившим свой политический вес и военный авторитет за последние месяцы.

Как ни крути, но при какой бы форме правления ни существовало государство, наличие весомого административного ресурса завсегда позволяло получать куда больше, нежели при простом достойном выполнении своей работы или воинского долга. «C’est la vie» — привычно прокомментировали бы сей факт французы. И были бы совершенно правы! Потому в данном случае трем стремящимся изменить непростую историю своего отечества друзьям следовало отдать должное памяти и чести великого князя, который не забыл своих обещаний по проталкиванию новых авиационных проектов при достижении успеха в весенних сражениях. А что, как не презентация непосредственно самодержцу, могло в большей мере поспособствовать развитию тех идей, коими не первый год фонтанировали нижегородские авиастроители? Но того масштаба работ и задач, каковые принялись описывать явившиеся к нему на предварительную аудиенцию заводчики, великий князь представить себе уж точно не мог.

Тогда же он поспособствовал организации встречи авиастроителей с командующим Балтийским флотом, дабы посмотреть на реакцию последнего. Все же немалая часть предлагаемых авиастроителями проектов являлась более чем революционной, как с производственной точки зрения, так и в плане боевого применения. И если с оценкой армейской составляющей он, худо-бедно, мог справиться сам, то для полноценного анализа идей многократного повышения боеспособности морской авиации великий князь желал узнать мнение, наверное, лучшего из ныне живущих адмиралов Российского Императорского Флота. Как говорилось в одной из народных мудростей — «Одна голова хорошо, а две — лучше».

— Господа, я даже не знаю, что вам сказать, — еще раз окинув внимательным взглядом великолепно выполненный макет самого необычного корабля, каковой ему только доводилось видеть за всю свою жизнь, Николай Оттович аккуратно снял с летной палубы модель размещенного на ней аэроплана. — Если мне не изменяет память, то это ваш знаменитый штурмовик, — повертев самолетик в руках, адмирал вернул его обратно на палубу корабля. — Но, опять же, насколько я помню, он не обладает возможностью поднять в воздух нашу 450-мм авиационную торпеду. Или я в чем-то ошибаюсь? — указал он взглядом не столько на ранее осмотренную крылатую машину, сколько на подвешенную под ней «сигару» торпеды.

— Данный самолет действительно внешне очень сильно напоминает одноместный блиндированный штурмовик типа ШБ-1. Однако, отнюдь не является им в полной мере. Позвольте, господа? — встав со своего стула, Алексей аккуратно снял с верхней палубы авианосца модель нового торпедоносца, а после отсоединил и саму палубу, предоставив собеседникам возможность оценить устройство ангара. Именно там, в промежутке между верхней и летной палубами корабля, разместились точно такие же модели аэропланов, но уже со сложенными крыльями, что позволило сократить их ширину вдвое и вместо восьми бортов уместить в ангаре дюжину, наряду с парой летающих лодок М-3. — Как вы сами можете видеть, мы изрядно поработали над переделкой крыльев такового аэроплана. А чтобы увеличить его бомбовую нагрузку, вынужденно отказались от установки круговой броневой защиты кабины пилота и применили самую мощную модификацию двигателя З-5. В результате, из-за некоторого смещения центра тяжести, самолет стал еще более капризным в управлении, — слегка развел руками рассказчик, заметив, как от его последних слов поморщился великий князь, не понаслышке знакомый с данной бедой. — Но, действуя с аэродрома с твердым покрытием, он вполне способен поднять в воздух боевую нагрузку весом в тридцать пудов и доставить ее на расстояние в 50 миль.

— Всего 50 миль? — немного разочаровано уточнил командующий Балтийским флотом, которого уже сейчас не устраивали даже показатели торпедоносцев типа У-3Т, что оказались не способны дотянуться из акватории Куршского залива до Свинемюнде, не говоря уже о Киле.

— Увы, Николай Оттович, — уж коли великий князь позволял приглашенным авиаторам обращаться к себе по имени-отчеству, то и адмирал не стал настаивать на должном официозе, — мы сделали все, что было в наших силах, дабы в максимально сжатые сроки дать флоту более массовую и менее дорогостоящую машину, нежели У-3. Имейся у нас в наличии время и свободные средства, мы, несомненно, смогли бы за пару лет разработать полноценный морской торпедоносец. Однако в настоящих реалиях наш максимум — это внесение ряда изменений в уже существующую конструкцию аэроплана. Как бы нам ни хотелось иного, но мы попросту вынуждены идти по пути множества компромиссов. Потому при максимальной боевой нагрузке и приходится оставлять топливные баки наполовину пустыми, тем самым сокращая радиус действия. И даже так имеющуюся авиационную торпеду подвесить под такой самолет не выйдет. Слишком уж она длинная и тяжелая вышла.

— Тогда к чему все эти декорации? Зачем нужно было вводить нас в заблуждение? — указав рукой на ближайший к нему палубный торпедоносец, содержащим нотки недовольства тоном выразил определенный уровень раздражения Эссен.

— Уважаемый, Николай Оттович, здесь никто никого не собирается вводить в заблуждение или же обманывать. Я лишь отметил тот факт, что имеющаяся авиационная торпеда выходит слишком массивной. Но ведь вполне возможно сократить ее длину на полтора метра, что даст нам потребное снижение веса на десять пудов и позволит уместить ее под фюзеляжем подобной машины. Да, конечно это не замедлит самым пагубным образом сказаться на ее дальности и скорости хода. А с палубы авианосца — Алексей указал рукой на макет корабля, — взлет со столь массивным грузом вообще видится возможным лишь в хорошую погоду, и при движении корабля полным ходом строго против ветра. Иначе аэроплану попросту не хватит длины летной палубы, чтобы набрать необходимую для взлета скорость, а летчику не поможет никакое мастерство, дабы совладать с весьма своенравным самолетом. — Вводить в свой проект авианосца полноценную паровую катапульту Алексей с друзьями не стали по причине опасения излишнего усложнения корабля, возможность создания которого и так висела на волоске. — Однако в случае подвески вместо торпеды пары метательных мин, или же пары десятипудовых бомб, или же одной двадцатипудовой, боевой радиус действия такой машины увеличится минимум вдвое и составит 100 миль. А дюжина подобных аэропланов, доставленных к любой из германских военно-морских баз, способны неожиданной атакой пустить на дно даже самый мощный вражеский корабль или же забросать бомбами объекты береговой инфраструктуры. Причем, вернувшись на борт своего носителя, уже спустя час-полтора они смогут повторить налет. А потом еще раз! И еще раз! Про уничтожение отдельных кораблей противника или даже эскадр непосредственно в море, я вообще не говорю! По сути, такой корабль имеет все шансы стать нашей «пращей Давида» в противостоянии с многочисленными «Голиафами» германского флота. И ведь строить авианосец с нуля, нет никакой надобности! Для переделки подойдет любой мало-мальски крупный и быстроходный гражданский пароход!

Еще много о чем адмирал Эссен сумел пообщаться в тот день с создателями большинства отечественных аэропланов. Что-то ему пришлось по душе, что-то нет. Некоторые выдвинутые новыми знакомцами идеи он даже не смог оценить в полной мере по причине нехватки специфических знаний. Однако общее направление развития авиации Российского Императорского Флота, кою описывали владельцы завода «Пегас», не вызывало у него каких-либо отрицательных чувств. Пусть эти люди совершенно не разбирались во флотских делах, процесс потопления вражеских кораблей аэропланами они сумели продумать на удивление недурно. Вот только принятие решения о создании первого русского авианосца находилось вне его компетенции. Морской министр, первый помощник морского министра, руководители комитетов и управлений Морского Генерального Штаба и их коллеги из отделов Главного Морского Штаба, не говоря уже о самом императоре — вот каков был минимально необходимый список лиц, чье непосредственное участие требовалось для принятия решения по претворению в жизнь идеи полноценного авианесущего корабля. К тому же, все крупные судостроительные верфи страны и так оказались завалены заказами настолько, что буквально дрались за каждую выплавляемую тонну стали. Потому даже получение одобрения проекта со стороны самого высокого начальства никак не могло гарантировать появления сего корабля в составе Балтийского флота. Однако плюсы от обладания столь специфическим судном и успехи экипажей торпедоносцев все же подвигли Николая Оттовича приложить немалые усилия для претворения данного начинания в жизнь.

Будь подобная задача поставлена перед любым другим ныне здравствующим адмиралом Российского Императорского Флота, тот не смог бы добиться не то что успеха, а хотя бы организации необходимых совещаний для обсуждения данного вопроса. Лишь у бывшего лихого командира крейсера «Новик» оказалось в достатке, и заработанного кровью авторитета, и моральных сил, и желания идти до конца. Да и особого выбора ему не оставили, что враги, что союзники. Ведь как еще он мог противостоять всему Кайзерлихмарине, имея на руках лишь семь устаревших крейсеров да пару десятков годных хоть на что-то миноносных кораблей? Причем только два турбинных эсминца имели хоть какие-то реальные шансы не оказаться добычей при встрече с Флотом Открытого Моря противника. Экипажам же всех остальных кораблей оставалось полагаться лишь на скрытность, да русский авось. Вот и отправился в конце лета командующий Балтийским флотом «ходить по кабинетам», продвигая идею переоборудования в авианосец находящийся в ремонте учебный корабль «Океан», который единственный из всех вспомогательных судов флота обладал достаточной максимальной скоростью хода, чтобы не стать гирей на ногах крейсеров. Во всяком случае, лишь он один имел все шансы не отстать от таких уцелевших ветеранов Русско-Японской войны, как «Аврора», «Диана» и «Россия». Пусть, ни палубных самолетов, ни обученных пилотов, еще не было и в помине, время для постройки первых и обучения вторых имелось вдосталь по той простой причине, что общая неповоротливость отечественного кораблестроения обещала растянуть возможное переоборудование «Океана» в авианосец, как минимум, на год — полтора. И то лишь в случае принятия положительного решения!

[1] ПВО — противовоздушная оборона

[2] ЦМАП — центральная минно-артиллерийская позиция. Основная оборонительная линия Балтийского флота, преграждавшая проход в Финский залив.

[3] Гидроавиатранспорт — название кораблей и судов несущих гидросамолеты, но не имеющих артиллерийского вооружения.

Глава 4.2

Ну а пока идея создания полноценного авианесущего корабля еще только начинала свой долгий и тернистый путь в административных дебрях Морского министерства, флот разместил заказ на обычные штурмовики, получившие шанс стать основой береговой авиации Балтийского флота. Будучи втрое дешевле закупаемых ныне У-3, и производящиеся в куда больших количествах, эти машины могли значительно укрепить оборону, как Рижского залива, так и ЦМАП. Во всяком случае, «загрызть» эсминец, а то и легкий крейсер, эскадрилье ШБ-2 виделось вполне по силам. Правда, тут тоже не обошлось без серьезных проблем — штурмовики в стране строили на одном единственном заводе, который оказался буквально завален заказами от ИВВФ. Все же по окончании весенних боев в Восточной Пруссии армии обеих сторон тоже не сидели, сложа руки, и самым активным образом готовились к новым кровопролитным сражениям, начало которых не заставило себя долго ждать. А все началось, или же продолжилось, с того, что взбешенный очередными поражениями армии и флота кайзер буквально вынудил своих генералов начать действовать задолго до того, как разбитые войска 8-й, 9-й и только-только сформированной 11-й армий восстановили свои силы.

Нанесшим сходящиеся удары силами 11-й армии со стороны Кенигсберга и левофланговыми дивизиями 8-й армии, немцам еще в начале июня без особых проблем удалось пробить сухопутный коридор в осажденный Кенигсберг и даже наладить железнодорожное сообщение с городом-крепостью. Впрочем, на этом их успехи и закончились. Предпринятая тогда же попытка оттеснить русские войска на юг и восток откровенно провалилась по причине отсутствия резервов и больших потерь в полевой и тяжелой артиллерии, которые не представлялось возможным полностью восполнить в ближайшие полгода. Какой бы продвинутой ни являлась промышленность Германской империи, но произвести всего за пару месяцев полторы тысячи полевых пушек и полтысячи тяжелых орудий, она никак не могла. Во всяком случае, не в 1915 году, когда общий годовой выпуск подобного вооружения не обещал превысить четырех тысяч штук.

Естественно, это вовсе не означало, что армии остались без артиллерии. Далеко не все попало в руки противника или оказалось уничтожено его вездесущей авиацией. К тому же за прошедшие 2 месяца почти четыре сотни 77-мм пушек и 105-мм гаубиц были отгружены армиям Восточного фронта. Но того кулака, состоящего из сотен тяжелых орудий, гаубиц и мортир, что являлся одной из основных составляющих успехов германских войск на обоих фронтах, более не существовало. Атаки же пехоты, поддержанные слишком малочисленной полевой артиллерией, оказались повсеместно отбиты. И после того как 8-я армия лишилась еще почти двух десятков тысяч человек, ее командующий, генерал от инфантерии Отто фон Белов, решил удовлетвориться достигнутым успехом — снятием блокады Кенигсберга. Что, возможно, стало грубейшей ошибкой во всей его военной карьере, ведь пока германские войска в преддверии нового наступления наращивали свою численность, их противники тоже успели восстановить свои силы и надежно зарылись в землю на всем протяжении новой линии обороны. Более того, воспользовавшись относительной близостью крепостей Ковно и Гродно, наряду с развитостью железнодорожной сети занятых территорий, русские весьма оперативно смогли доставить к Кенигсбергу два свежесформированных тяжелых мортирных полка, каждый их которых состоял из 4-х батарей 11′' и 4-х же батарей 9′' мортир.

Да, все эти орудия по праву считались устаревшими и не могли похвастать высокой скорострельностью, но это нисколько не снижало той опасности, каковую их тяжелые снаряды представляли для фортов и полевых укреплений. После же подавления остатками авиации всех тяжелых орудий немцев, что пытались вести контрбатарейную борьбу, расчеты этих мортир принялись методично прогрызать вражескую оборону, наглядно демонстрируя всем наблюдателям, что русские войска ведут активную подготовку к штурму одного из важнейших городов Германской империи.

Но пик противостояния в этом уголке мира случился в начале сентября 1915 года, когда количество обстреливающих Кенигсберг тяжелых орудий перевалило за полторы сотни стволов калибром от 8 до 12 дюймов. Здесь даже применили полдюжины относительно современных 45-тикалиберных десятидюймовок, что, обладая вдвое большей дальностью стрельбы, нежели орудия старых систем, смогли, при помощи авиационных корректировщиков, прицельно накрывать железнодорожные вокзалы, тыловые склады, полевые лагеря и казармы сосредоточенной в городе пехоты. Для любого здравомыслящего военачальника стало бы кристально ясно, что такими темпами противник перемешает с землей немалую часть его войск, прежде чем предпримет атаку. Ведь сами немцы не единожды поступали точно так же! Именно поэтому, а также в связи с очередной порцией истерик кайзера, причиной которых стали постоянные налеты русской авиации на Данциг, директивой Большого Генерального Штаба командующим 8-й, 9-й и 11-й армий, в очередной раз срочно пополненных свежими силами, был отдан приказ перейти в наступление. Без малого 400 тысяч штыков и сабель, свыше 1500 полевых орудий и легких гаубиц, 224 аэроплана, включая 17 истребителей, пришли в движение ранним утром 3 сентября, чтобы обрушить всю свою мощь на засидевшегося в обороне противника.

Одного не учли в должной мере создатели данного плана наступления. Время быстрых переходов и стремительных атак в Восточной Пруссии прошло. Более линия обороны русских войск не зияла многокилометровыми прорехами. Воспользовавшись огромными запасами инженерного имущества, оставленного немцами при отступлении, войска 1-й, 2-й, 10-й и находящейся в резерве 12-й армий за прошедшие месяцы вырыли столько сотен километров траншей и выстроили столько тысяч ДЗОТ-ов и пулеметных гнезд, что отныне вид сверху на линию соприкосновения сторон ничем не отличался от картины предстающей взгляду на Западном фронте. Более того, впервые с начала войны именно русские войска получили солидное преимущество в полевой и тяжелой артиллерии, что не замедлило сказаться уже в самый первый день немецкого наступления.

Подавляющий огонь тысяч станковых пулеметов, полевых орудий и осадных мортир за пять часов сражения превратили подступы к передней линии обороны в самый натуральный могильник. Не помогла германской пехоте даже предварительная трехчасовая артиллерийская подготовка. Однако в направлении главных ударов давление противника оказалось столь великим, что к концу дня первая линия окопов русских войск местами все же перешла под контроль немцев. А после, ночной штыковой атакой была отбита обратно. И так повторялось еще не единожды на всем протяжении линии противостояния, растянувшейся на более чем полторы сотни километров.

За те три недели, что длилась активная фаза этого сражения, многие участки первой линии окопов русских войск не менее десяти раз переходили из рук в руки. В таких местах перепаханные снарядами траншеи, в конечном итоге, оказывались забиты трупами столь плотно, что приходившие на смену павшим, при попытках окопаться, втыкали лопаты не столько в грунт, сколько в гниющую человеческую плоть. Порой доходило до того, что присыпанные землей тела павших русских и немецких солдат перемешивались друг с другом в десяток слоев. И лишь когда французы начали крупную наступательную операцию в районе Шампани, потребовавшую от немецкого командования срочного возврата было снятых с Западного фронта дивизий, а почти все орудия оказались разбиты вражескими бомбами и снарядами, германские войска прекратили давить и постепенно оттянулись на ранее занимаемые позиции. Именно тогда Кенигсберг превратился в один сплошной госпиталь, вырваться из которого на «большую землю» с каждым новым днем становилось все сложнее и сложнее. И не последнюю роль в этом вновь сыграл ИВВФ, три полка легких бомбардировщиков которого столь сильно разрушили все ведущие в Кенигсберг железнодорожные пути, что доставку грузов и эвакуацию мирного населения с ранеными смогли продолжать лишь по воде. Но если летом, сновавшие между Данцигом, Пиллау и Кенигсбергом пароходы, то и дело подрываясь на выставляемых русскими эсминцами минах, или же подвергаясь атакам подводных лодок, все же справлялись с возложенной на них миссией, то к началу осени ситуация кардинально изменилась.

После разгрома Дивизиона береговой обороны Балтийского моря, последние корабли которого упокоились на дне Данцигской бухты, и до возвращения в строй броненосного старичка «Фюрста Бисмарка» с десятком устаревших бронепалубных крейсеров, прикрывать транспортные суда на пути из Пиллау в Данциг стало попросту некому. Не считать же за должную охрану срочно выведенные из резерва устаревшие миноносные корабли и вспомогательные крейсера! А все современные легкие крейсера требовались немцам в Северном море. Отряжать же для охраны старые броненосцы виделось слишком расточительным в виду наличия угрозы торпедоносцев и подводных лодок. Именно в это время близ Данцига и Пиллау все чаще стали появляться русские броненосные крейсера «Адмирал Макаров» и «Баян» с сопровождением из старых эсминцев. Не способные сражаться на равных с немецкими броненосными кораблями, они оказались идеальным кандидатами для уничтожения безоружных пароходов и их немногочисленной охраны. Потому очень скоро единственной транспортной артерией для защитников и жителей Кенигберга остался залив Фришес-Хафф, по которому небольшие речные пароходики могли дойти до Эльбинга. Но, уже начиная с 5 октября 1915 года, и этот путь оказался под ударом, когда охоту за судами начали пилоты прибывшего на фронт 2-го штурмового авиационного полка.

За последующий месяц не прекращающегося ни на один день обстрела под крупнокалиберными русскими снарядами, от голода, холода, ран и болезней нашли свою смерть не менее полусотни тысяч обитателей Кенигсберга, большей частью являвшихся мирными жителями города, что не успели эвакуироваться. Об интенсивности ведшегося огня можно было судить хотя бы по тому факту, что к моменту полного истощения во всех крепостях страны довоенных запасов 203-мм, 229-мм, и 280-мм снарядов, не менее половины подвезенных мортир и осадных пушек полностью расстреляли свои стволы.

Однако окончательную точку в битве за Кенигсберг и всю Восточную Пруссию поставило ноябрьское сражение, начавшееся, как только перепаханная десятками тысяч снарядов земля схватилась от пришедших морозов. Именно последнее обстоятельство позволило командованию Северо-Западного фронта в полной мере воспользоваться всеми преимуществами обладания немалым числом самой совершенной бронированной техники. И точно так же, как весной, вновь на острие атаки оказался 1-й механизированный корпус ИВВФ, в составе которого действовал уже целый батальон гусеничных самоходок и два батальона бронеавтомобилей. Прошедшие через полевые укрепления 11-й армии, словно раскаленный нож сквозь масло, свыше сотни бронированных боевых машин устремились в проходы меж развалин некогда грозных фортов, при этом непрестанно уничтожая обнаруживающего себя открытием огня противника. А вслед за ними, с отставанием в три сотни шагов, шел растянувшийся в линию штурмовой пехотный батальон. Первый из многих десятков брошенных на прорыв вражеской обороны.

Без малого месяц по всему городу и в районе внутренней крепости велись ожесточенные бои стоившие русским войскам жизней десятков тысяч солдат и офицеров. Командующий 11-й армии, генерал-полковник фон Макензен, выходец из черных гусар, получивший за свои военные достижения прозвище «Пожарник кайзера», даже подумать не мог о том, чтобы выбросить белый флаг после прорыва противника за внешний круг фортов. Потому не было ничего удивительного в том, что он отдал своим войскам приказ сражаться до последнего вздоха и патрона. Учитывая же, что костяк данной армии состоял исключительно из ветеранов заставших еще первые бои этой войны, последовавших приказу своего генерала солдат оказалось подавляющее большинство. И если бы не былые тяжелые потери, оставалось неизвестным, сумели бы русские овладеть Кенигсбергом, даже прорвавшись в него.

Да, в конечном итоге жалкие остатки 11-й армии Германской империи отступили из Кенигсберга в Пиллау, поскольку на полное окружение города войск у русской армии не имелось. Но к тому моменту ее численность сократилась до размеров бригады, так что можно было смело утверждать, что армия, по сути, перестала существовать. Не помогли, ни многочисленные попытки прорваться на помощь защитникам крепости войск соседней 8-й армии, что оказалась отрезана от Кенигсберга в результате наступления 10-й и 12-й русских армий, ни даже приход в порт города двух броненосцев береговой обороны весьма скоро потопленных русской авиацией. Но какой ценой это было достигнуто? Участвовавшая в штурме 1-я армия, как и 1-й механизированный корпус ИВВФ, сократились почти вчетверо, тем самым надолго перестав считаться боеспособными воинскими формированиями. Погибла и почти вся бронетехника, подорванная да пожженная на узких улочках немецкого города. Имелись немалые потери и в других армиях. Но, как все отмечали, оно того стоило, поскольку оставшиеся части 9-й и 8-й армий Германской империи уже в декабре принялись потихоньку оттягиваться на запад дабы не оказаться в очередном мешке и не повторить судьбу своих сослуживцев.

Именно это поражение стало последней каплей заставившей немецкое командование перенести все свое внимание в будущем, 1916 году, с Восточного фронта на Западный, с целью скорейшего выбивания из войны видевшейся куда более слабой, нежели Российская империя, Франции. Как бы ни был недоволен кайзер, как бы ни желал он немедленной сатисфакции и освобождения немецких земель, действительно активно воевать разом на оба фронта у Германской империи попросту не имелось сил. А русские на деле смогли продемонстрировать, что воевать они умеют. И воевать очень неплохо — ведь это их армия уже второй год топтала земли Центральных держав. Потому, чтобы обрушиться на столь опасного противника всеми возможными силами, сперва требовалось как можно скорее избавиться от лайми с лягушатниками, на противостояние с которыми приходилось отряжать четыре пятых всей германской армии.

К тому же, после гибели столь ожидаемого флотом «Лютцова», командование Кайзерлихмарине полностью вывело с Балтики все новейшие линейные корабли во избежание очередных невосполнимых потерь среди этих стальных гигантов и продавило решение о конфискации недостроенного греческого линкора «Саламис». Хоть последний по своим характеристикам совершенно не отвечал требованиям германского флота, в качестве флагмана возрождаемого Дивизиона береговой обороны Балтийского моря он еще мог послужить. И послужить неплохо! Но, учитывая полное отсутствие вооружения и башенных установок для этого корабля, его ввод в строй обещал затянуться более чем на год, благо основные силы русского Балтийского флота так и не появились в южной и западной Балтике. И лишь их крейсера во главе с «Рюриком» время от времени тревожили покой немецких моряков, пока флагманский корабль адмирала Эссена не подорвался на мине и не убыл на очередной ремонт в Кронштадт.

Однако не только на фронтах велись сражения. В столь тяжкое для страны время создавалось столь много возможностей для личного возвышения и обогащения, что творящееся в тылу противостояние различных союзов, групп по интересам и объединений тоже можно было назвать самой настоящей войной. Это СССР прошел Вторую Мировую Войну с лозунгом «Все для фронта! Все для победы!». И даже тогда, при том суровом институте наказаний, некоторые личности умудрялись воровать вагонами, а то и целыми составами. Творящееся же ныне, как во всем мире, так и в Российской империи, можно было охарактеризовать исключительно фразой из мультипликационного фильма «Остров сокровищ». «Деньги-деньги, дребеденьги, позабыв покой и лень, делай деньги, делай деньги, а остальное все дребедень, а остальное все дребебедень!» — именно так восприняли начало мировой бойни международные финансово-промышленные круги, имеющие в России немалые активы и интересы. Вот в этот клубок змей и угодили трое гостей из будущего, неожиданно для многих оказавшись хозяевами, не каких-то там третьесортных заводиков, а целого ряда очень доходных производств, конкурентов которым в империи практически не имелось. Благо воспитать достойную смену молодых летчиков и передать им свой опыт они успели до того, как накопившиеся производственные, и не только производственные, вопросы потребовали от Егора с Михаилом убыть в тыл и даже покинуть пределы Российской империи.

Облокотившись на покрытое ледяной коркой леерное ограждение уносящего его в далекую Англию парохода, Озеров Егор Владимирович кинул последний взгляд на все еще виднеющийся вдалеке порт Архангельска, после чего, поддавшись нахлынувшему негодованию, сплюнул за борт и направил свои стопы в выделенную летчикам каюту. На дворе стояли декабрьские морозы, и потому находиться вне обогреваемого помещения было уж очень некомфортно.

Почти семь месяцев минуло с тех пор, как его отозвали с фронта приказом командующего ИВВФ. Впрочем, даже без получения этого самого приказа, он признавался самому себе тогда, что делать ему на передовой более нечего. Мало того, что к окончанию весенних боев в Восточной Пруссии пилотов в 1-ом полку штурмовиков оставалось куда больше, нежели способных произвести вылет аэропланов, так еще и львиная доля боеприпасов подошла к концу, отчего в последние дни подходящего к логическому завершению сражения парням приходилось довольствоваться применением исключительно пулеметного вооружения.

Да, в тот раз противник познал истинный ужас доминирования в небе русской авиации. Сколько сотен транспортных колонн было разгромлено! Сколько тысяч вражеских солдат навсегда остались лежать по обочинам многочисленных дорог! Сколько десятков, а то и сотен пушек, впоследствии прибранных трофейными командами, немцы были вынуждены бросить в пути, потеряв всех лошадей! Никогда прежде враг не получал от крылатых боевых машин столь болезненной оплеухи за столь короткое время! И вот теперь ему приходилось оставлять за спиной родную землю, чтобы провести следующие полгода на чужбине, обучая английских отчаянных парней искусству пилотирования ШБ-2. А где-то там, под ногами, в трюмах парохода, покоились четыре десятка планеров этих грозных боевых машин, постановка которых на вооружение авиации союзников не обошлась без личного вмешательства самого императора. Нахлынувшие вместе с негодованием воспоминания мгновенно унесли его в прошлое, ко времени той самой беседы, последствия которой, как минимум, на пару лет вперед обозначили тот путь, что предстояло преодолеть ему и его друзьям.

— Эх, и ведь что обидно, совсем немного не хватило! — мысленно добавив еще пару крепких слов, Михаил аж прихлопнул ладонью по столу от обуявшего его разочарования. Приснопамятное купание в холодных весенних водах Черного моря, когда он, спасаясь от огня с немецких кораблей, вынужден был нырять под остатки своего сбитого аэроплана, не прошло бесследно. Свыше двух недель строгого постельного режима потребовались уже не молодому организму, чтобы справиться с последствиями переохлаждения. И примерно столько же времени ушло на последующую реабилитацию, отчего прибытие в Варшаву для запланированной встречи с друзьями произошло лишь в середине мая. Здесь-то он и узнал, так сказать, из первых рук, обо всех перипетиях наступления в Восточной Пруссии.

— Ага. Всего, — покосившись на изволившего пошуметь друга, буркнул себе под нос также не блещущий юношеским задором Егор, уже как неделю отозванный с фронта. — Немного не хватило всего, — уточнил он в ответ на вопросительно приподнятую бровь собеседника. — Тут немного, там слегка, здесь капельку. А что в итоге? Последний во всей армии действительно боеспособный корпус потерял четверть личного состава! Боеприпасов не осталось вовсе! Штурмовики, что не побили в аварийных посадках, последние дни боев отлетали исключительно на честном слове, а сейчас уже все до единого стоят разобранные в авиационных мастерских. Более половины привлеченных к операции У-2 вообще потеряны безвозвратно. А те, что не потеряны, опять же, как один, требуют серьезного ремонта. Из бронетехники на ходу остались два десятка самоходок и БА-3. И, как вишенка на торте, быстро найти всему утраченному замену попросту неоткуда! Вот неоткуда и все тут!

— А как же трофеи? — удивился Михаил. — Территория-то за нами осталась. А немцы, насколько я понял из газетных статей и твоего повествования, откатывались очень быстро, бросая все, что не получалось унести на руках.

— А что трофеи? — пожал плечами Егор. — Там ведь, считай, уже половина 2-й и вся 10-я армии исключительно немецким оружием воюют. Так что, и винтовки, и пушки, и пулеметы, и боеприпасы, мгновенно разошлись по рукам, не дойдя до складов трофейного имущества. Ведь многие командиры полков и дивизий скрывают свои истинные потери в тех же пулеметах и орудиях, чтобы не получить по шапке от вышестоящего начальства. Да и представившийся шанс пополнить запасы патронов со снарядами никто из них не упустил. К тому же, у немецкой оружейной промышленности, видимо, тоже не все идет гладко. Уж больно много среди трофеев оказалось устаревшего вооружения. — Пусть Германская империя и являлась одной из ведущих экономик мира, а также обладала хорошо развитой металлообрабатывающей промышленностью, к началу 1915 года оружейные заводы, чью продукцию немцы также были вынуждены начать отгружать своим союзникам, попросту не успевали закрывать все потребности армии. Потому с наступлением нового года многие вновь формируемые части и маршевые батальоны все чаще стали получать старые винтовки Маузера образца 71/84 года и столь же устаревшие орудия полевой артиллерии. — Вот и выходит, что удалось закрыть лишь самые насущные потребности имеющихся, сильно потрепанных, войск, у которых нехватка личного состава доходит по половины штатной численности. Механизированный же корпус со всем его уникальным вооружением вообще пришлось отвести в тыл. Будут там просиживать штаны, пока из Америки или Испании не придут новые партии 7-мм патронов. Так и воюем, — развел он руками в стороны. — И, судя по всему, в ближайшие месяцы никакого улучшения в плане снабжения ожидать не приходится.

— Истинно так, — только и смог, что кивнуть головой Алексей. — Я ведь не просто так из Нижнего Новгорода выбрался, а, в том числе, для участия в IX съезде представителей промышленности и торговли, что скоро должен начаться в Петрограде. Не знаю, какая именно тема будет самой главной при его проведении, но пока витают слухи, что немалое внимание уделят привлечению небольших частных фабрик и мануфактур к делу снабжения армии. Как же! Война идет уже 10 месяцев, а из числа частных предприятий какие-либо заказы имеются только у наиболее крупных или уникальных.

— И что тебе не нравится в этой идее? Она ведь действительно стоящая. Особенно учитывая нехватку на фронте абсолютно всего! — тут же поспешил уточнить Егор, не единожды ощущавший эту самую нехватку всего на своей собственной шкуре.

— Ты знаешь, в теории меня устраивает все. Вроде бы есть огромная потребность армии во всем подряд, и при этом, считай, простаивают десятки тысяч частных производств. Но вы себе даже не представляете, насколько эти многочисленные частники ущербны с точки зрения их производственных возможностей! Что? Чертежи? Нет, не слышали о таком! А? Сделать отливку блока цилиндров? Что-то вы мудреное говорите, господин хороший! Лучше купите пудовую гирю! Отличная ведь гиря! Ась? Ответственность за брак? Идите ка отсюда барин, пока бока не намяли! — принялся пародировать Алексей, явно излишне приукрашивая негативные моменты из своего опыта общения с владельцами таких мелких фабрик. — Проходимцев, что хотят получить деньжат, да побольше — пруд пруди! А как говоришь, что нужна точность хотя бы в сотую долю дюйма, так сразу нечистым начинают обзывать и предлагают сходить исповедоваться, да впоследствии более не вгонять русский люд в такую ересь, как бесовская точность! И таких кадров — 95 % из общего числа! Я пока сорганизовал часть нижегородских мебельщиков, лудильщиков, жестянщиков и кузнецов в качестве подрядчиков, так поседел. Все желают получать большие деньги, а вот работать, как положено, не хочет никто! Как результат, теперь я для сотен частников — беспринципная сволочь, что только и знает, как обманывать честный рабочий люд! Одним работу и деньги, стало быть даю, а от всех остальных нос ворочу. Или же того хуже — за выполненную работу денежку платить не желаю. А то, что у них руки растут отнюдь не из плеч и вместо заготовок выдают сплошной брак — это, конечно, несущественно.

— Так что же это получается, дорогой ты мой господин, товарищ, барин! Пока мы с Егором геройски проливали кровь на полях сражений, кое-кто, будучи оставленным без присмотра, мгновенно подался в мироеды? — решил малость подтрунить над другом Михаил, дабы разрядить ту тяжелую атмосферу, что начала скапливаться в комнате от множества озвученных невеселых дум. — Так сказать, наконец, показал свое истинное лицо, обезображенное звериным оскалом капитализма! Не боишься, что, когда придет время перемен, тебя, под шумок, тоже придут раскулачивать?

— Боюсь! — не став увиливать, честно признался тот. — Так же, как боюсь продолжать жить при нынешнем порядке, когда самым верхам реально нужны только те перемены, что ведут к их обогащению, а самые низы реально ничего не могут. Ведь, если по результатам этой войны кардинально ничего не поменяется, не только в социальной, но и промышленной сфере жизни государства, то к началу Второй Мировой, которой не быть не может, наша страна придет чем-то вроде большой Франции нашей реальности. С виду, вроде, грозная — и танки есть в солидных количествах, и современные самолеты, и флот какой-никакой. А немцы по ним, как паровой каток по улитке, прошлись. Пусть даже эта самая Вторая Мировая в новых реалиях начнется в иные сроки и даже с иным составом участников, такого же крупного военного потенциала отечественной промышленности, каковой имелся у СССР, ждать от царской России не приходится. Впрочем, как и от демократической, если у власти утвердится аналог знакомого нам по учебникам истории Временного правительства. Уж слишком великую часть тех, кто сможет пролезть в это самое Временное правительство, составляют лоббисты западного капитала и существующих монополий, в том числе контролируемых все тем же западным капиталом. И сейчас эти самые монополии только и делают, что создают искусственный дефицит, дабы содрать с заказчиков побольше денег. И плевать им всем с высокой колокольни на нужды воюющей армии. Про не менее продажную военную диктатуру я вообще промолчу. Вот, честное слово, одно сплошное разочарование, а не генералы! Вор на воре сидит и вором погоняет. Эти деятели, дай им в руки всю полноту власти, лет за пять вообще загонят экономику в самое дно, кинув все ресурсы послевоенного мира на создание немыслимых запасов вооружения и сохранение многомиллионной армии, как это случилось с Советским Союзом после победы. Да, при этом будет теплиться надежда в благополучии завтрашнего дня, но вот через пару десятилетий подобная недальновидность аукнется очень сильно. Как бы не революцией!

— Чего это он? — переведя недоуменный взгляд с Алексея на Егора, уточнил Михаил.

— А, — махнул тот рукой в ответ, — не обращай внимания. Просто родное государство в очередной раз решило попользоваться нами на свое усмотрение, не сильно интересуясь нашими собственными желаниями. Вот у нашего «владельца заводов, газет, пароходов» и накипело.

— И в чем конкретно выражается это желание государства применительно к нашей дружной компании? — поспешил поинтересоваться тот.

— Похоже, что наблюдавшие за осенними и зимними боями представители союзников, в полной мере оценили, насколько весомую роль может играть бомбардировочная авиация при ведении боевых действий, — несколько издалека начал свое пояснение Алексей. — И не просто оценили, но вдобавок настрочили своим начальствам столь хвалебные оды в адрес действия ИВВФ, что англичане с французами, пока мало что понимая в этом деле, массово кинули весь свой крылатый зверинец на борьбу с немецкой артиллерией во время недавнего наступления. И… — сделал он театральную паузу, — не добились ровным счетом ничего, потеряв при этом от зенитного огня почти треть всех своих аэропланов вместе с пилотами.

— Ну, учитывая то, на чем союзники летают, это немудрено, — покачал головой Михаил, припоминая технические характеристики Авро-504, Морана-Солнье L, Кодрона GIII и Вуазена LA, что составляли основу военно-воздушных сил Англии и Франции. — Я бы даже назвал странным тот факт, что они не потеряли вообще всех. Там ведь, ни брони, ни скорости, ни маневренности, ни достаточной грузоподъемности! Вообще ничего нет! Про отсутствие должной подготовки пилотов я вообще молчу.

— Во-во, — тут же поддакнул Алексей, после чего продолжил свое повествование. — Изрядно удивившись, что у нас получается, а у них нет, самые умные головы решили досконально разобраться в причинах подобной несправедливости. И, стоит отдать им должное, очень быстро обнаружили, что все их аэропланы в подметки не годятся даже У-2. А после того, как представители союзников ознакомились с ШБ-2 и увидели его в деле… В общем всю нашу дружную компанию поставили перед фактом, что на благо общей победы надобно поделиться своими наработками.

— Я так понимаю, поделиться нам надлежит за бесплатно? — на всякий случай уточнил Михаил, хотя и так все понял по не сильно счастливому виду товарищей.

— По умолчанию, именно так, — тут же подтвердил догадку собеседника Алексей.

— И что мы? Согласились? — немало удивился Михаил.

— Я что, похож на идиота? — даже несколько изумился его собеседник. — Просьбу союзников Александр Михайлович мне озвучил. Я ее выслушал. На этом пока все. Но в течение месяца нам назначат аудиенцию, на которой следует дать свой положительный ответ.

— Чего замолк-то! Колись, давай, чего удумали тут без меня, — поторопил Михаил сделавшего драматическую паузу друга. — Я же вижу по вашим хитрым мордам, что уже к какому-то решению пришли.

— То, что отказаться, мы не имеем никакой возможности, полагаю, объяснять не надо. — Дождавшись утвердительного кивка от собеседника, Алексей приступил к озвучиванию своей идеи. — Потому я подготовил такой вариант соглашения по передаче лицензии на производство ШБ-2 и У-3, при котором союзники обязуются закупить у Российской империи такое же количество планеров этих аэропланов, сколько получат право произвести на собственных мощностях.

— А на У-2 ты подобное правило не желаешь распространить? — поспешил уточнить Михаил, поскольку именно последний являлся наиболее массовой машиной.

— Нет. Все равно Блерио с Анзани уже давно имеют право изготавливать их по ранее оформленной лицензии. Просто прежде совладельцев наших европейских активов обходили заказами именно на этот самолет, требуя поставок планеров и двигателей других французских производителей. Помнишь, как тот же Анзани жаловался, что вынужден производить, либо двигатели нашей конструкции по русским заказам, либо конструкции Сальмсон — для французов и англичан, тогда как его моторы в небольших количествах время от времени заказывают опять же только наши? Во-о-от! — протянул он в ответ на очередной кивок головой со стороны собеседника. — Так что мы с Егором покумекали тут на днях и пришли к выводу, что в случае с У-2 негоже жадничать. Свою долю малую мы и так получим с каждого проданного Блерио планера. Причем не в рублях, а в валюте! И эту самую валюту легко сможем потратить на покупку тех же необходимых станков и оснастки в обход закупочной комиссии, где балом правят англичане. А чтобы родное государство в данном вопросе оказалось сговорчивее и встало на нашу сторону, имеется следующее предложение — сбывать все должные убыть за рубеж планеры непосредственно казне и за бумажные рубли, чтобы государство уже само продавало их союзникам за звонкий золотой рубль или валюту. Как мы с Егором предположили, такая возможность хоть как-то снизить ежедневно накапливающийся внешний долг, должна обратить на себя внимание высокого руководства. Заодно появится отличное обоснование устройства казенного авиастроительного завода и создания всех необходимых для его функционирования производств. Иначе ведь дождемся, что наш «Пегас» национализируют, как крупнейший и стратегически важный.

— И это все? Все наши требования? — даже несколько удивился Михаил. — Неужто, забыли о золотом правиле, что просить всегда надо больше, чтобы получить хотя бы минимально желаемое?

— Об этом не беспокойся, — поспешил успокоить его Алексей. — Я ведь тебе только малую часть пожеланий озвучил. У меня уже подготовлена целая кипа папок с кучей идей связанных с постройкой десятка жизненно необходимых Российской империи производств. Тут и новейший громадный нефтеперерабатывающий завод, которым мы великому князю еще до войны все уши прожужжали. И полноценный оружейный, должный прийти на смену нашей рижской фабрике, что, даже работая круглосуточно, совершенно не успевает выполнять выданные казной заказы. Не забыл я и про автомобилестроение. Отдельный машиностроительный завод стране потребуется опять же. А то все те, кто прежде мог изготавливать станки, либо на 100 % загружены армейскими и флотскими заказами, либо производят эти самые станки исключительно для расширения собственного производства, тогда как остальным приходится надеяться лишь на поставку импортного оборудования. Про Волховскую гидроэлектростанцию и питающийся от нее алюминиевый завод, также не забыл упомянуть! Нужно ведь нам из чего-то создавать аэропланы будущего! Заодно про авианосцы, танки и бронепоезда кое-какие материалы подготовил. В общем, загрузить мозг командующему ИВВФ, имеется чем. И, прошу заметить, все исключительно по делу! Потому, ему самому будет выгодно откупиться от нас получением на самом верху одобрения исключительно авиационных проектов, чтобы не забивать себе голову дополнительными проблемами…

Хмурое выражение сошло с лица неторопливо шествующего по палубе Егора, сменившись едва заметной улыбкой. Да, впоследствии они с Михаилом едва не побили Алексея за его избыточную инициативность и богатую фантазию, ведь по давней мировой традиции инициатива оказалась еще как наказуема. Если уж даже в куда более тяжких обстоятельствах страна находила сотни миллионов рублей на ассигнование обустройства множества эвакуированных из Польши и Прибалтики заводов, то ныне этих средств внутри страны имелось куда больше. Итогом чего стало появление у троицы друзей такого числа новых забот, что об их дальнейшем непосредственном участии в боевых действиях более не могло идти и речи. Хорошо еще, что среди знакомых и соратников имелись такие великие и талантливые люди как Тринклер, Калеп, Федоров, Токарев, Жуковский, Сикорский, Ветчинкин, Кудашев, Мамин и десятки менее известных, но ничуть не уступавших своим коллегам в опыте и знаниях специалистов высочайшего уровня. Потому, когда сверху спустили уведомление об открытии финансирования солидной части предоставленных на суд, сперва великому князю, а после и самому монарху, проектов, остающиеся на хозяйстве Алексей с Михаилом тут же ринулись перекладывать немалую часть работ на плечи более сведущих в этих делах специалистов.

Нет, конечно, все не случилось мгновенно. Но и вполне ожидаемого затягивания не произошло, что, в свою очередь, не могло не радовать. Какие-то вопросы, вроде солидного расширения теоретических курсов подготовки летчиков и авиационных специалистов в Петроградском Политехническом Институте и в Императорском Московском Техническом Университете, а также разворачивания находящихся под Гатчиной мастерских воздухоплавательного парка в полноценный казенный авиастроительный завод, вообще разрешились уже к концу июля. Другие, связанные с получением новых заказов на авиационную технику и включением отечественной авиационной промышленности в список первоочередных получателей распределяемых Военным министерством ресурсов, подошли к своему логическому завершению в конце августа. Хотя, союзники умудрились затянуть ситуацию с переговорами по передаче им лицензий на аэропланы аж до конца ноября. С мертвой точки решение данного вопроса сдвинулось лишь после проведения специального собрания британского парламента по вопросу противостояния немецким истребителям. Если на Восточном фронте пока еще немногочисленные Фоккеры не жили более месяца, то на Западном всего две дюжины этих машин умудрились менее чем за полгода боев смахнуть с неба четверть тысячи аэропланов союзников и фактически полностью сорвать действия их авиации. Вот тогда-то и вспомнили про предложения русской стороны, выдав срочный заказ на поставку первой партии штурмовиков и бомбардировщиков, который пришлось исполнять, отгружая англичанам планеры, предназначавшиеся для ИВВФ. Благо в Архангельске к концу 1915 года, наконец, появилось достаточное количество ледокольных судов, что смогли пробить в затянувшем всю акваторию Белого моря ледовом панцире проход для нескольких пароходов со срочными военными грузами. Но основной список требующих гигантских финансовых вложений проектов оказался официально принят в работу, лишь начиная с 3 сентября 1915 года, когда Государственная дума приняла проект бюджета на ведение войны.

Вполне ожидаемо, ни возведение ГЭС, ни постройка алюминиевого завода, в этот утвержденный список не вошли. На слишком уж далекую перспективу запланировали свою работу нижегородские авиаторы, чтобы заниматься столь сложными и дорогущими проектами во время войны. Увеличение участия их веселой компании в оружейном производстве ограничилось лишь одобрением безвозмездной передачи государству лицензии на изготовление ручных пулеметов ФД-12, да дозволением привлечь к выделке частей пистолетов закрывшейся с началом войны ремонтной мастерской оружейного магазина Никласа и велосипедного завода «Лейтнер»[1] расположенных в Риге. Благо имеющиеся станки и квалификация работников позволяли производить на этих площадках практически все части РТ-1911 кроме разве что стволов. Ну и заготовки им требовалось получать со стороны. Зато прошла на ура идея привлечения к отливке корпусов фугасных авиационных бомб многочисленных небольших заводиков, обладающих собственной литейной мастерской и ныне простаивающих по причине отсутствия заказов. Пусть с производством и поставкой современных взрывчатых веществ дела до сих пор обстояли не лучшим образом, накапливаемые десятилетиями в крепостях запасы черного и бурого порохов позволяли в ближайшей перспективе решить проблему катастрофической нехватки авиационного вооружения хотя бы для тяжелых бомбардировщиков. Даже по самым скромным подсчетам выходило, что старых запасов дымных порохов хватало на изготовление полутора десятков тысяч 500-килограммовых бомб. И великий князь был отнюдь не против такого хода событий, поскольку без новых громких побед количество ассигнований на авиацию могло пойти вниз. А в случае со столь тяжелыми боеприпасами недостаток мощности подобного взрывчатого вещества попросту компенсировался его количеством.

Но самую большую радость и одновременно озабоченность вызвали посыпавшиеся, как из рога изобилия, заказы на технику. Причем речь в данном случае шла отнюдь не об одних только аэропланах. Так заказ на поставку в ближайшие два года полутора десятков тысяч автомобилей и мотоциклов пожелало разместить на отечественных заводах ГВТУ. И если с отгрузкой в войска потребного количества двухколесной техники тот же «Мотор», при должном снабжении потребными материалами, мог вполне справиться, то с автомобилями выходил затык. Имеющихся в стране мощностей могло хватить на выполнение, от силы, половины озвученных планов. В результате, начала просматриваться потребность расширения существующих или устройства новых автомобильных заводов. Как частных, так и государственных. И тут владельцы «Мотора», «Русского автомобильного завода И. П. Пузырева» и «Нижегородского завода сельскохозяйственной техники», оказались вне конкуренции. А как могло быть иначе, если прогнозируемые цены на будущие автомобили, поступившие в ГВТУ от их ближайших возможных конкурентов, почти в три раза превышали те, по которым поставки осуществлялись в данный момент? Да там одна только закладываемая чистая прибыль с каждого проданного автомобиля превышала цену рижского «Обер-мотора»! Вот по итогам рассмотрения в Военном министерстве заявлений, полученных от частных предпринимателей по вопросу постройки автомобильных заводов и последующей поставки с них в войска автомобилей, два из трех новых производств предстояло возвести товариществу на вере сложившемуся из числа совладельцев указанных выше компаний. Именно благодаря их труду к концу 1917 года в стране появились «Нижегородский автомобильный завод» и «Казенный завод военных самоходов», чьей основной продукцией должны были стать полуторки, выполненные на базе Руссо-Балта А24/40[2]. Трехосное шасси последнего оказалось слишком уж сложным для действительно массового производства и требовало очень хорошего ухода со стороны водителя, отчего было принято решение упростить более массовую модель, сделав ее двухосной.

А что же сами авиаторы? Естественно, не остались обделенными заботами и они. Михаил еще с лета фактически поселился в Гатчине, где принимал самое активное участие в перестройке ремонтных мастерских воздухоплавательного парка в полноценный авиационный завод, с параллельным налаживанием производства У-3, как на месте, так и в авиационных мастерских «Балтийского судостроительного завода». Алексей же так и продолжил практически безвылазно сидеть в Нижнем Новгороде, где к многочисленным вопросам постройки сотен новых аэропланов добавилась головная боль в виде возведения с нуля нового двигателестроительного завода. Причем, не такого никчемного, как «Гном» или «Русский Рено», выдававших не более сотни авиационных моторов в год, а настоящего гиганта по нынешним временам, способного ежемесячно поставлять до тысячи силовых агрегатов разных типов, как на авиационные, так и на автомобильные предприятия. А в середине декабря, по итогам визита в Россию Поля Думерга — экс-президента Франции, занимающего ныне должность сенатора, на него еще свалился огромный и, конечно же, тоже очень срочный заказ дозревшего до правильного решения второго союзника, чья авиация никак не могла оправиться от потерь, понесенных в боях с немецкими истребителями. И это притом, что здравомыслящие люди еще в начале лета четко осознали всю жизненную необходимость самого тесного сотрудничества с представителями русской авиастроительной промышленности!

Но мало было всего этого творящегося бардака, связанного, как с созиданием нового, так и с добычей потребных ресурсов для этого самого созидания! Терпящие одно военное поражение за другим немцы принялись вливать во взращенные за многие годы революционные кадры столь огромные средства, что в феврале 1916 года даже на «Моторе» и «Пегасе» произошли первые со времен пуска этих предприятий стачки. Пусть они носили экономический характер и не имели никакого политического окраса, данный звоночек оказался очень тревожным. Если уж даже на этих предприятиях, где условия работы и оклады рабочих являлись весьма достойными, произошли подобные события, то, что же творилось на сотнях других заводах и особенно в изобилующей революционными массами столице? И какое продолжение революционных выступлений можно было ожидать в связи с явным затягиванием войны?

Не прекращающиеся стачки, десятки погибших в столкновениях с армией и полицией, многие тысячи отправленных на фронт бузотеров из числа опытных рабочих и, как результат, постоянный срыв выполнения военного заказа стали основной чертой функционирования промышленности Петрограда на весь 1916-й год. Хотя все могло быть намного хуже, как в целом в России, так и на предприятиях Нижнего Новгорода в частности. Причиной же куда большей стойкости общества к революционным воззваниям стали успехи русских войск в войне, называемой в среде немалого числа рабочих не иначе как оборонительной. Ведь в данном ходе истории не случилось Великого отступления с его поистине невосполнимыми потерями и повсеместным падением морального духа даже в среде офицеров. Да, на фронтах велись тяжелые бои. Да, многие сотни тысяч пали в отгремевших сражениях или попали в плен. Да, инфляция продолжала давить на кошельки рабочих и крестьян. Вот только цифры и сроки стали совершенно иными, нежели в истории известной лишь троим. Потому, когда в составе начавших повсеместно сформировываться Военно-промышленных комитетов не случилось большинства выборщиков из числа рабочих-большевиков, чьи позиции слишком сильно пошатнулись на фоне меньшевиков и оборонцев, страна получила еще небольшую отсрочку того социального взрыва, что мог привести к началу революции.

Следящие за успехами русских войск люди большей частью попросту не принимали душой воззвания большевиков отвергать всякую деятельность, связанную с поддержкой международной бойни. А проведенная демобилизация всех ратников 2-го разряда, на смену которым пришли молодые призывники 1915-го года, и возвращение отцов семейств обратно в мирную жизнь еще больше способствовало снижению градуса напряжения. Именно это позволило русской промышленности преодолеть 1915-й год без лишних потрясений, сдвинув выплеск накопившегося недовольства на 1916-й год, когда самый тяжкий этап кризиса нехватки вооружения и боеприпасов минул, и армия принялась наращивать свою мощь для очередных свершений.

Начались поставки сотен тысяч винтовок из США, Японии, Англии и Италии. Вышли на совершенно новые уровни производства патронные заводы и производители снарядов. Существенно возросло число отгружаемых в войска полевых трехдюймовок. И, наконец, появилась возможность применить с максимальной пользой сотни доселе лежавших в крепостях мертвым грузом 6-дюймовых осадных орудий. Слишком тяжелые и устаревшие они, тем не менее, обладали немалой огневой мощью и, будучи доставленными к передовой, могли обрушить на противника невероятно губительный огонь. Если прежде перевозить их виделось сущим мучением, то с появлением на вооружении армии первых серийных образцов бронепоездов и железнодорожных артиллерийских установок заводской выделки, эта проблема оказалась решена, что изрядно поспособствовало подготовке к наступлению русских войск на том фронте, где у них имелся максимальный шанс добиться очередного успеха. А начало формирования новых авиационных полков и еще одного механизированного корпуса обещали изрядно поспособствовать достижению громкой победы. Главное было удержать натиск немцев на севере, когда войска Юго-Западного фронта начнут самое масштабное наступление вглубь территории Австро-Венгрии.

Все же не только германские генералы понимали, что кратчайшим путем к окончанию войны являлось уничтожение наиболее слабой части своих противников. В Ставке русских войск, наряду с прорывом к Берлину, витали точно такие же мысли. Потому на 1916-й год основным театром боевых действий оказался выбран Юго-Западный фронт, войскам которого оставалось преодолеть не более 350 километров, как до Вены, так и до Праги с Будапештом. А ведь занятие русскими войсками любого из этих городов обещало породить в двуединой монархии самый натуральный раскол. Недаром ведь в России с самого начала войны, пусть ни шатко, ни валко, но все же шел процесс формирования чешско-словацких воинских формирований с постоянной агитацией среди военнопленных вступать в их ряды ради освобождения своей родины от правления Габсбургов. Ведь не на пустом месте в Вене откровенно испугались выхода русских войск на Венгерскую равнину в начале 1915 года.

[1] Завод «Лейтнер» — являлся крупнейшим производителем велосипедов в дореволюционной России. В реальной истории был эвакуирован из Риги в Харьков.

[2] 24/40 — означало, что 24 лошадиных силы — это мощность подлежащая налогообложению, а 40 л. с. — это фактическая мощность двигателя.

Глава 5.1

Результат трудов тяжких

Убыв с фронта в 1915 году, ни один гость из будущего более не появлялся, ни на передовой, ни в ближнем тылу, вплоть до окончания войны. Свою роль наставников, фронтовых «пожарников» и поставщиков самого современного вооружения они сыграли на отлично. А большего от них и не требовалось. Вовремя поддержанные предки научились, и воевать, и производить, ничуть не хуже, а то и лучше, своих провалившихся в прошлое потомков. Потому информацию о ходе боевых действий все трое отныне черпали, как и все остальные — из газет, бесед с командированными офицерами, да исходя из спускаемых сверху заказов.

Так на Балтике весь 1916-ый год прошел под эгидой «битвы за небо». После учиненного в Данциге разгрома, немцы не единожды предпринимали попытки нанести ответный визит вежливости в места стоянок кораблей Балтийского флота. Но получалось у них не очень.

По причине отсутствия тяжелых аэропланов, основные надежды Германии оказались возложены на цеппелины, которые с первого года войны ходили бомбить английские города. Вот только зимняя Балтика для германских воздухоплавателей оказалась даже покруче Северного моря. Встречные ураганные ветра и высокая влажность наряду с очень низкими температурами стали причиной гибели зимой 1916 года большего числа дирижаблей, нежели были подбиты орудиями ПВО и истребителями прикрывавших Ригу, Ревель, Гельсингфорс и Кронштадт с Петроградом.

До столицы Российской империи смогли добраться вообще всего два цеппелина, уйти которым уже никто не позволил. Пусть даже они беспрепятственно отбомбились по находившимся в Кронштадте линкорам, нанесенный ущерб не шел ни в какое сравнение с ценой самих потерянных воздушных судов. В конечном итоге, потери немцев оказались столь велики, что они были вынуждены отказаться от дальнейших налетов на русские города и военно-морские базы. Лишь Мемель с Либавой, на которые в летнюю навигацию базировались эсминцы с подводными лодками, время от времени сотрясались от бомбовых ударов. Впрочем, и они практически полностью сошли на нет с появлением там истребителей, как морского, так и наземного базирования.

А вот свои аэропланы-торпедоносцы немцы кинулись проектировать слишком поздно, отчего первые подобные машины увидели свет лишь осенью, когда активные боевые действия на Балтике сворачивались обеими сторонами. Потому постепенно разрастающейся морской авиации Кайзерлихмарине предстояло показать себя лишь в 1917 году. Только вот страны-участницы Антанты тоже не сидели, сложа руки, а активно готовились к все новым противостояниям.

На том же Балтийском флоте, в ожидании вскрытия ледового панциря Финского залива, велась подготовка к генеральному сражению с немцами за контроль над Балтикой. Если в 1916 году адмирал Эссен был вынужден ограничивать активность вверенных ему сил, лишь изредка осуществляя набеговые операции да минные постановки, не считая действий морской авиации, то ныне командованием ставилась задача повторения успеха 1915-го года. Только на сей раз в гораздо большем масштабе! Заодно ему, наконец, было дано высочайшее повеление полностью прервать морское сообщение между Германией и Швецией, о чем Николай Оттович испрашивал дозволения с первых дней войны. Причин же, по которым сильно уступающий противнику Балтийский флот вновь готовился продемонстрировать свою мощь, имелось несколько.

Во-первых, морская авиация не только восстановила свои прежние силы, но даже значительно приумножила их, как за счет увеличения парка самолетов, так и путем ввода в строй новых авианесущих кораблей. Чего только стоил первый в мире полноценный авианосец!

Полгода личного бюрократического Ада для командующего Балтийским флотом и еще год непосредственной работы судостроителей подарили Российскому Императорскому Флоту корабль нового класса, что в последующие десятилетия обязан был полностью изменить ход морских сражений. Пусть «Океану» и его экипажу, включая летчиков палубной авиации, еще только предстояло провести десятки учебных выходов, прежде чем отправиться в свой первый боевой поход, к середине лета корабль ожидали увидеть уже в строю.

Во-вторых, используя вооружение, материалы и механизмы, предназначенные для постройки третьего черноморского линкора, уже к 12 февраля 1917 года удалось полностью восстановить «Петропавловск». За это же время Балтийский флот успел пополниться двумя десятками новейших эскадренных миноносцев и таким же количеством подводных лодок. Да, при этом нельзя было сказать, что он в одночасье стал равным противником для Кайзерлихмарине. Но на то имелось — в-третьих.

Англичане с немцами схлестнулись-таки в грандиозном морском сражении. И… по его итогам каждая из сторон объявила победителем себя. Оспорить же мнение любой из них виделось делом непростым, поскольку результаты баталии вышли неоднозначными, а потери обеих сторон превзошли все худшие ожидания не один год готовившихся к нему адмиралов. Причем данные о собственных потерях, что немцы, что англичане, старались всячески скрыть, как от общественности, так и от официальных лиц представляющих союзников, выпячивая при этом достижения своих моряков. Потому даже командующему Балтийским флотом для выстраивания представления о масштабе разыгравшейся битвы и подсчета погибших кораблей приходилось довольствоваться информацией из всевозможных газет. Из немецких, османских и австрийских он получал данные о потопленных английских дредноутах. Из английских и французских, соответственно, о пущенных на дно немецких линкорах.

В результате вырисовывалась картина какого-то эпического побоища, в котором Гранд-Флит и Флот открытого моря практически полностью уничтожили друг друга. Хорошо хоть не два раза! С падких до сенсаций писак сталось бы выдать читателю и подобный расклад! Все ради сенсации! Вот только, имея ясное представление о живучести новейших линейных кораблей, он сильно сомневался в правдивости хотя бы третьей части поданной газетчиками информации. Но даже так выходило нечто невообразимое, ибо цифра потерь только в линейных кораблях получалась двухзначной. Реальная же информация скрывалась столь тщательно, что он смог получить правдивые данные об основных этапах разыгравшейся битвы лишь по завершении войны. То есть уже сильно после того, как кораблям его флота пришлось сойтись в сражении с германскими дредноутами, кои английские борзописцы заявляли потопленными. Ведь на самом деле все обстояло следующим образом…

Потеряв на Балтике без какой-либо пользы аж целых 3 дредноута, немцы не рисковали связываться с англичанами вплоть до ввода в строй линкора «Байерн» и окончания ремонта линкора «Кениг Альберт», имевшего многочисленные неполадки в работе турбинных установок. Потому лишь 3 августа 1916 года в направлении восточного побережья Англии вышла I-я группа разведывательных кораблей, включавшая в себя все четыре линейных крейсера и переведенные в ее состав в самый последний момент два наиболее быстроходных линкора типа «Кайзер». Именно им предстояло обстрелять Сандерленд и впоследствии взять курс на север вдоль английского побережья, чтобы выманить основные силы англичан на завесу образованную парой десятков лучших немецких подводных лодок и заодно подвести английские линейные крейсера под огонь орудий своих лучших линкоров. Причем, оба плана сработали на отлично. Вот только время нанесения своего удара немцы выбрали неподходящее, что, в конечном итоге, привело к гибели множества кораблей и их экипажей, не смотря на некоторую пассивность в действии командующего Гранд-Флитом. Последнее объяснялась нежеланием адмирала Джелико рисковать линкорами, один факт обладания которыми демонстрировал всему миру доминирование Великобритании, как над врагами, так и над союзниками. Любое же крупное сражение двух сильнейших флотов грозило привести к весьма нежелательным политическим последствиям в силу возможности утраты этих самых линкоров. Так или иначе, впереди всех ждало послевоенное переустройство мира, и потому каждый сохраненный линейный корабль являлся весьма ценным аргументом при грядущем дележе «германского пирога». Потому потеря даже одного дредноута могла стоить стране много большего, нежели представляли собой гибель подготовленного экипажа и выбрасывание на ветер пары миллионов фунтов стерлингов его стоимости. Однако жизнь отнюдь не единожды доказывала, что обстоятельства далеко не всегда складываются в соответствии с намеченными планами.

Все еще действуя по старой схеме, когда обстрел английского побережья осуществлялся ранним утром, командующий Флотом открытого моря, вице-адмирал Шеер, сам подарил своим противникам достаточное количество светлого времени суток, как для организации преследования I-ой группы разведывательных кораблей превосходящими силами противника, так и для последующего навязывания немцам генерального сражения. Потому не было ничего удивительного в том, что «Второе сражение у Доггер-банки» по своим масштабам и жертвам значительно превзошло Ютландское сражение, имевшее место быть при ином ходе истории.

Благодаря переданным из России шифровальной машине и книге кодов, снятых с погибшего на Балтике крейсера «Магдебург», англичане давно получили возможность читать немецкие переговоры и потому начали готовить свои корабли к выходу, как только стало известно о выдвижении противника. Но даже столь весомого преимущества оказалось недостаточно, чтобы предусмотреть все нюансы и вовремя захлопнуть капкан, дабы лишить Германию немалой части ее флота. Слишком уж далеко находились базирующиеся в Ферт-оф-Форт английские линейные крейсера от обосновавшихся в Скапа-Флоу основных сил Гранд-Флита. И первой кинувшаяся преследовать немцев шестерка лучших английских линейных крейсеров вскоре оказалась в положении незадачливого охотника, что схватил медведя и внезапно обнаружил себя в ответных костедробительных объятиях хозяина леса. Лишь последующее отступление навстречу базировавшейся тут же и слегка припозднившейся к выходу 5-ой эскадре линейных кораблей позволил редким счастливчикам пережить этот день и попытаться впоследствии сравнять открытый немцами счет.

Получившие годом ранее кровавый урок на Балтике немцы не стали слишком сильно отдалять линкоры I-ой и III-ей эскадр от своей разведывательной группы, дабы не повторилась ситуация с погибшей «Кайзериной» вынужденной длительное время в одиночку противостоять превосходящим силам противника. Конечно, в данном случае состав одних только разведчиков Флота открытого моря превосходил все силы русского Балтийского флота, но и линейных крейсеров у англичан имелось не менее десятка, отчего опасение столкновения с более сильным противником имело право на жизнь. А «Первое сражение у Доггер-Банки», в котором погиб крейсер «Блюхер», наглядно продемонстрировало, как готовность противника сражаться до победного конца, так и убийственную мощь английской корабельной артиллерии. Потому, двигавшиеся всего двадцатью милями восточнее разведывательных сил шесть сильнейших немецких линкоров успели подойти как раз вовремя, чтобы отвлечь на себя нагоняющую линейные крейсера пятерку английских быстроходных линкоров 5-ой эскадры контр-адмирала Хью Эвана-Томаса и тем самым позволили старым противникам вновь проверить друг друга на прочность.

Начавшееся в 10:14 сражение линейных крейсеров продлилось всего 26 минут, прежде чем над морем разошелся первый за этот день невообразимой силы грохот взрыва. Это артиллеристы «Кенига Альберта», получившие более чем изрядный опыт в бою с русскими линкорами, не только самыми первыми пристрелялись по своему противнику, но и смогли добиться золотого попадания в бомбовый погреб носовой башни шедшего концевым в английской колонне «Нью Зиланд», отчего линейный крейсер взорвался практически мгновенно. Слишком уж сильно ослабили англичане броневую защиту своих первых линейных крейсеров, чтобы те могли спокойно пережить поражение 305-мм снарядами. Сказалась в мгновенной гибели корабля и нехорошая особенность английского пороха детонировать, в то время как немецкий аналог скорее выгорал, нежели взрывался. Причем, вместе со всем экипажем, погиб и командующий 2-й эскадры линейных крейсеров, контр-адмирал Пакенхэм. А через каких-то полчаса его судьбу повторил командующий 1-ой эскадры, контр-адмирал Брок, и сам командующий всем соединением — вице-адмирал Битти. Шедший головным «Лайон» оказался обречен в тот момент, когда очередной 305-мм снаряд с «Дерфлингера» влетел прямиком в барбет его башни «Q». Не будучи прикрытой бортовой броней, в силу слишком короткого главного броневого пояса этого линейного крейсера, защита барбета не смогла удержать столь тяжелый бронебойный снаряд, и над кормой флагмана вице-адмирала Дэвида Битти разверзся вулкан.

По всей видимости, расчет кормовой башни «Лайона» не успел даже понять, что именно произошло и, соответственно, испугаться, когда образовавшиеся в результате взрыва раскаленные газы и осколки подожгли подготовленные к подъему наверх пороховые заряды. Мощность взрыва была такова, что крышу башни подбросило в воздух на три десятка метров. Удивительным фактом можно было считать разве что не мгновенную гибель корабля. Еще минуту после уничтожения одной из башен главного калибра «Лайон» продолжал вести бой, пока гудящее пламя не добралось до перекореженной взрывом двери бомбового погреба. Ни затопить погреб, ни задраить деформированную дверь, уцелевшие после первого взрыва моряки попросту не успели. В результате вторичной детонации корабль разломился на две части и ушел под воду еще до того, как развеялось образовавшееся вокруг него угольно-пороховое облако.

Столь скоротечная и обескураживающая гибель всех трех командующих и штаба эскадры самым скверным образом сказалась на ее управлении. Единственное, что в сложившейся ситуации смог предпринять капитан ставшей головной «Принцесс Роял», это отвернуть назад, в надежде укрыться за броней и орудиями отставших линкоров 5-ой эскадры. Побоявшись развалить остатки строя, он не рискнул отдать приказ «поворот все вдруг» и увел шедшие следом 3 дредноута в последовательный поворот, тогда как командовавший немецкими кораблями контр-адмирал Франц фон Хиппер смог организовать куда более быстрое и синхронное маневрирование своих сил.

Целых четверть часа немецкие артиллеристы имели подавляющее огневое превосходство над своим противником, накрывая английские линейные крейсера одного за другим в точке поворота. Но если попавшие под подобную раздачу «кошки» смогли пережить столь сосредоточенный огонь противника и впоследствии пойти в отрыв, то получивший снаряд в носовое котельное отделение «Индефатигейбл» оказался стреножен.

В результате последовавшего «бега на юг» этот линейный крейсер, хоть и избежал поражения бомбовых погребов, совершенно потерял ход в силу полученных повреждений и повторил судьбу немецкого «Блюхера». Сперва, подошедшие на 30 кабельтов полдюжины вражеских дредноутов дополнительно влепили ему в борт свыше 20 крупнокалиберных снарядов, а после, эсминцы 3-ей полуфлотилии торпедировали агонизирующий корабль. Оставшиеся же втроем «Принцесс Роял», «Куин Мэри» и «Тайгер» вполне благополучно смогли добежать до своих линкоров, но только для того, чтобы вновь вступить в бой.

На протяжении последующих полутора часов дюжина лучших немецких линкоров и линейных крейсеров засыпали снарядами восьмерку дредноутов противника, время от времени отбивая самоубийственные торпедные атаки четырех десятков эсминцев и легких крейсеров англичан. Попав в заведомо проигрышную ситуацию, контр-адмирал Хью Эван-Томас, не смотря на заранее полученный от адмирала Джелико четкий приказ, вынужден был нарушить его ради спасения вверенных ему кораблей. Это на бумаге все выходило если не идеально, то неплохо. На деле же попытка вцепиться в противника и не выпускать того из своих рук вплоть до прибытия основных сил флота оказалась натуральной утопией.

Несмотря на сильнейший огонь, ведшийся линкорами 5-ой эскадры, немецкие одноклассники даже не думали взрываться или же тонуть от получаемых повреждений, а, в свою очередь, дважды в минуту огрызались полузалпами из своих тяжелых орудий, внося все новые штрихи смерти и разрушения в картину развернувшегося противостояния. Единственным действительно радостным моментом для моряков Королевского флота стало появление в небе трех новейших торпедоносцев. Подходил к концу уже третий час боя, когда со стороны английского берега показались закупленные в России огромные аэропланы.

Полгода прошло с тех пор, как Королевский флот разместил свой первый заказ на эти русские поплавковые гидропланы, что с самой лучшей стороны показали себя на Балтике. Должные применяться в большей мере в качестве морских разведчиков и воздушных крейсеров для борьбы с цепеллинами, первые полученные машины все же примерили на себя роль торпедоносцев, благо отечественная авиационная торпеда была испытана еще в 1913 году. Их даже пытались применять на турецком фронте с гидропланов марки Шорт. Причем не безуспешно! Но для одномоторного самолета торпеда все же оказалась слишком тяжелой ношей и потому доселе особыми успехами морские летчики Королевского флота похвастать не могли. С прибытием же в Великобританию русских тяжелых аэропланов ситуация резко изменилась в лучшую сторону, и все три базировавшиеся в Ферт-оф-Форт воздушных торпедоносца нынче заходили в атаку на головной корабль немецкой броненосной колонны.

Руководствуясь познаниями о собственном Королевском флоте, пилот ведущего У-3Т, коммандер Эдмондс, посчитал именно крупнейший немецкий линкор флагманским кораблем вице-адмирала Шеера. Что оказалось в корне неверным решением. В отличие от англичан, немцы и русские извлекли правильные уроки из результатов морских сражений времен Русско-Японской войны. Потому вываливание из строя атакованного летающими торпедоносцами «Байерна», никак не повлияло на целостность немецкого строя, руководство которым осуществлялось с шедшего третьим «Фридриха дер Гроссе». Хотя морякам новейшего линкора Кайзерлихмарине было от этого не легче.

Сброшенные с дистанции менее кабельтова, все три 356-мм торпеды поразили стального гиганта, подняв у его левого борта три огромных фонтана воды. Все бы ничего — противоторпедная защита германских линкоров была рассчитана на спасение корабля от ударов куда более мощными самоходными и якорными минами. Но одна из торпед умудрилась нащупать наиболее уязвимую точку именно этого типа дредноутов. Взрыв в районе траверсных торпедных аппаратов спровоцировал подрыв находившихся в этом отсеке трех дюжин баллонов со сжатым воздухом, отчего в носовой оконечности «Байерна» образовалась огромная подводная пробоина. Ошибка же проектировщиков, сделавших этот отсек ну очень большим, привела к мгновенному поступлению на борт подбитого корабля свыше 1000 тонн воды, и лишь срочное затопление ряда кормовых отсеков не позволило оголиться его винтам, столь сильным оказался дифферент на нос.

Это еще не означало неминуемую гибель корабля, но охромевший «Байерн», что более не мог давать скорость свыше 9 узлов из-за чрезмерного давления водных масс на водонепроницаемые переборки, в одно мгновение из сильнейшего хищника превратился в аппетитную жертву. О последнем факте наглядно свидетельствовал вид вертящихся на пределе видимости многочисленных английских эсминцев и легких крейсеров. Подобно почуявшим кровь акулам, они принялись сбиваться в стаи вокруг отставшего от своей колонны стального гиганта в надежде урвать свой шанс на атаку.

От незавидной участи «Байерн» был спасен, как самоотверженными действиями команд немецких эсминцев и легких крейсеров, что остались прикрывать поврежденный линкор, так и подтянувшейся на огонек I-ой эскадрой. К тому моменту как восьмерка куда более тихоходных немецких линкоров 1-го поколения подошли к отбивающемуся от английских эсминцев «Байерну», легкий крейсер «Пиллау» уже тонул, а эсминец V73 покачивался на волнах, лишившись хода. Хоть торпеды с английских эсминцев так и не смогли ни разу поразить борт линкора, кто-то, либо случайно, установив не ту глубину хода торпед, либо специально, в надежде расчистить путь своим мателотам, нанес удар по легким кораблям немцев. И, следовало отметить, что, потеряв два своих эсминца, англичане добились весьма неплохого результата. К тому же, никто не говорил, что они не предпримут еще одной, а то и пары атак на столь заманчивую цель.

Как впоследствии удалось узнать, англичанам так и не посчастливилось пустить на дно лучший линкор Германской империи. Впрочем, как и назначенные для его охраны «Вестфаллен» с «Нассау», что с наступлением темноты получили по одному не смертельному торпедному попаданию. А вот их сторожам повезло куда меньше. Так старенький бронепалубный крейсер «Фрауенлоб» пропал без вести, не успев даже подать сигнала бедствия, а все три эсминца входивших в 6-ю полуфлотилию погибли в бою с внезапно выскочившими на них двумя английскими крейсерами.

Тем временем, выход из боя одного немецкого дредноута хоть и облегчил жизнь находившегося под его огнем флагмана 5-ой эскадры линкоров, никак не сказался на судьбе замыкавшего английскую колонну «Тайгера». Если обстрел 280-мм снарядами с «Фон-дер-Танн» и «Зейдлица» он еще мог пережить благодаря куда лучшей системе бронирования, нежели у всех предшественников по классу, то попадающие в него вдобавок 305-мм снаряды с «Кайзера» и «Кёнига Альберта» потихоньку подводили черту под сроком существования этого корабля. Более того, по мере отрыва английской кильватерной колонны от немцев, огонь линкоров последних переносился на все новые корабли, потихоньку сдвигаясь к замыкающему «Тайгеру». И когда линейный крейсер оказался на траверзе «Кёнига», то взорвался точно так же, как его флагман тремя часами ранее. Но что стало для англичан не меньшей трагедией — на линкоре «Малайя» полностью вышла из строя рулевая машина, и в попытке управляться одними винтами он выкатился из строя. Была ли тому виной удачная стрельба немцев вдогонку уходящему противнику или же сказался заводской дефект самой рулевой машины, так и осталось неизвестным.

Не решившийся бросить один из своих линкоров на растерзание врагу, контр-адмирал Эван-Томас вынужден был отдать приказ о снижении скорости отряда, чтобы прикрыть отход виляющей из стороны в сторону «Малайи». В результате, не прошло и получаса, как орудия стальных гигантов вновь заговорили в полную силу. Четырем английским линкорам предстояло продержаться в бою против семи немецких хотя бы еще час, тогда как линейные крейсера обеих сторон устремились вслед за «Малайей». Немецкие — чтобы стреножить или добить подранка, а английские — чтобы не позволить немцам осуществить их хорошо читаемые планы.

Пережившие уже четыре часа не прекращающейся стрельбы и получившие по два десятка крупнокалиберных снарядов в свои борта, башни, трубы и надстройки «Принцесс Роял» с «Куин Мэри», на удивление, смогли дать достойный отпор четырем немецким одноклассникам. Естественно, не без помощи оберегаемого ими линкора, чьи восемь 381-мм орудий представляли собой куда большую угрозу для противника, нежели вся уцелевшая артиллерия обеих изрядно подранных «кошек».

Более того, один из удачно выпущенных линкором снарядов смог продраться в машинное отделение левого борта «Зейдлица», где упокоился внутри турбины. Естественно, пораженный корабль тут же захромал и впоследствии погиб от огня кораблей 3-ей эскадры линейных крейсеров Королевского флота, что спустя три четверти часа выскочили точно в лоб всей этой сражающейся братии.

Счастливо миновав завесу, составленную из немецких подводных лодок на предполагаемом курсе следования основных сил Гранд Флита, они, совместно с «Принцесс Роял» и «Куин Мэри» так насели на своих визави, что контр-адмирал Хиппер попросту был вынужден отдать приказ оставить «Зейдлиц» на растерзание противнику. Что ни говори, но, ни «Фон-дер-Танн», ни «Мольтке», ни его флагманский «Дерфлингер», уже не могли на равных противостоять свежим силам англичан. Слишком уж значительные повреждения успели получить все эти корабли. Тем удивительнее стало уничтожение флагмана контр-адмирала Худа, что продержался в перестрелке с «Дерфлингером» чуть менее часа. Слабо бронированный «Инвинсибл» по становящейся очень недоброй традиции в считанные секунды погиб от взрыва бомбового погреба, когда полубронебойный 305-мм снаряд ударил под кормовую башню, вызвав в ней возгорание поданных пороховых зарядов. Так что со счетом 1−1 линейные крейсера противостоящих сторон по обоюдному согласию разбежались в разные стороны и более не сходились в открытом противостоянии. А что до оставленного без серьезного прикрытия «Малайи», то линкор спокойно разминулся с основными силами флота и оказался торпедирован подводной лодкой U28 в каких-то 60 милях от Скапа-Флоу. Не спасло даже прикрытие парой эсминцев и легким крейсером.

Будучи пораженным двумя торпедами, он смог продержаться на воде еще пятьдесят три минуты, но, в конечном итоге, завалился на правый борт и, перевернувшись, ушел на дно. При этом он оказался не первым кораблем 5-го отряда отправившимся в царство Нептуна. До того как основные силы Гранд-Флита смогли добраться до немецких линкоров, те умудрились пустить на дно флагман контр-адмирала Эвана-Томаса. Слишком уж сильный обстрел по всем его кораблям начался с подходом к немцам еще полудюжины линкоров из состава I-ой эскадры. Вот «Барэм», как наиболее обстреливаемый с самого начала противостояния, и не смог дождаться подкреплений. В силу слишком обширных затоплений, бороться с которыми оказалось попросту невозможно, чудом уцелевший капитан линкора весьма вовремя отдал приказ покинуть корабль, тем самым сохранив жизнь не только большей части команды, но и своему непосредственному начальству — единственному человеку в адмиральском звании, кто умудрился пережить первую часть «Второго сражения у Доггер-банки».

Как выяснилось много позже, не уцелел и родоначальник данной серии — линкор «Куин Элизабет». По выходу из боя стало очевидно, что в силу полученных повреждений до Скапа-Флоу или Ферт-оф-Форт он может не дойти. Его попытались спасти от распространяющихся затоплений, выбросив на ближайшую песчаную мель. Но вплоть до окончания войны стащить корабль с этой самой мели уже не смогли, а после победы использовали в качестве мишени, пока не разбили окончательно. Причем англичане так никогда и не признали факт его потери в бою.

И за все эти успехи немцам пришлось расплачиваться с подходом главных сил Гранд-Флита. Вполне естественно, что у вице-адмирала Шеера не имелось ни малейшего желания схлестнуться с двумя дюжинами совершенно целых и не менее мощных кораблей противника. Особенно после того, как его лучшие линкоры оказались изрядно избиты всего лишь пятеркой вражеских одноклассников. Потому, не было ничего удивительного в том, что он отдал приказ на отход к Гельголандской бухте, стоило только получить от I-ой разведгруппы сообщение об обнаружении новых английских дредноутов. Вот только из чертовой дюжины наличествующих линкоров, три корабля уже никак не могли поддерживать скорость свыше 11 узлов в силу обширных повреждений носовых оконечностей, а большая часть остальных могли выжать 17–18 узлов из-за поврежденных труб. Оставалось лишь одно — постараться продержаться еще 5 часов до наступления темноты. Благо основным силам Королевского флота требовалось не менее половины этого времени, чтобы нагнать его и выйти на дистанцию открытия огня.

«Ольденбург», «Позен», «Кёниг» и «Кайзер» — такую цену пришлось заплатить немцам за прорыв к родным берегам. Два линкора с наступлением ночи слишком сильно отстали от основных сил и были добиты вездесущими английскими эсминцами. А еще пара погибли в артиллерийской дуэли с нагнавшими их еще засветло кораблями линии англичан. Столь тяжелые потери в I-ой эскадре объяснялись тем фактом, что именно на шестерку линкоров 1-го поколения оказалась возложена задача прикрытия отхода более грозных, но уже изрядно пострадавших в дневных сражениях, собратьев. Так что удар несколько припозднившихся явиться на бой сильнейших английских кораблей пришелся на слабейшие линкоры Германской империи. Командующему ими вице-адмиралу Шмидту сильно повезло, что прицельный огонь англичане сумели открыть лишь за два часа до захода солнца. Успей они явиться хотя бы часом ранее, потери в его эскадре явно превысили бы четверть от списочного состава.

Не вернулся в Гельголандскую бухту и линейный крейсер «Мольтке». Сперва остатки I-ой разведгруппы столкнулись с четверкой английских броненосных крейсеров, оторваться от которых вышло лишь в ночи, попутно потопив один из них и, естественно, получив ряд новых тумаков в ответ. Потом же, прямо на шедший вторым в куцей колонне «Мольтке» вывалился какой-то шальной английский эсминец, что успел пустить четыре 533-мм торпеды, прежде чем был растерзан огнем уцелевшей артиллерии немецких кораблей. Одна торпеда прошла мимо, но три оставшихся ударили линейный крейсер в кормовую часть. Хоть великолепная ПТЗ германского дредноута справилась со своей задачей, повреждения оказались слишком значительными. Сорвало с вала один из винтов, что привело к аварии турбины правого борта, оказалась выведена из строя рулевая машина и, конечно же, не обошлось без значительных затоплений внутренних отсеков. Порази его всего одна торпеда, и ничего страшного с кораблем не случилось бы. Однако три попадания разом, да еще пришедшиеся столь кучно, привели к проседанию корабля кормой в воду аж на два метра. Будь море спокойным, экипаж имел бы неплохие шансы довести его до ремонтного дока пусть даже и на буксире «Фон-дер-Танна». Вот только разыгравшееся к утру изрядное волнение заставило моряков оставить обреченный дредноут, когда вода начала плескаться уже выше барбета башни «D». Будучи добитым своим же эсминцем, он скрылся под водой в 9:43 утра.

Всего же жертвами отгремевшего сражения стали 42 корабля всех классов, включая чертову дюжину дредноутов и пару устаревших броненосных крейсеров. Но, не смотря на несколько большие потери, англичане вовсю опровергали заявление немцев о победе над Гранд-Флитом, упирая на тот факт, что акватория осталась именно за ними. Да и боеготовых линкоров у немцев сохранилось всего ничего в силу тяжелейших повреждений полученных теми, что принимали участие в бою. Так что, не смотря на гибель аж 7 дредноутов, именно Королевский флот, а не Кайзерлихмарине, на многие месяцы стал безоговорочным хозяином Северного моря. С учетом же кораблестроительных возможностей Германской империи, сравниться с Великобританией в количестве кораблей линии, ей отныне было не суждено от слова «совсем». Но куда более значимые события лета 1916 года произошли несколько раньше и на суше. А если говорить конкретнее, то на Восточном фронте, где русские, наконец, закончили накапливание сил и средств.

Брусиловский прорыв. В иной истории эта операция стала лебединой песней Российской императорской армии. Последним отчаянным рывком, в котором сгорели остатки наиболее боеспособных частей и с трудом накопленные запасы вооружения. Да, благодаря невероятно профессиональному подходу командующего фронтом к подготовке данного наступления, русские армии смогли разгромить не уступающие им в численности войска Австро-Венгрии и местами откинуть противника на 120 километров, что по меркам Западного фронта считалось невероятным достижением. Вот только оправиться от понесенных в наступлении потерь и последующего вынужденного отступления войска Российской империи уже не смогли. Пусть, на какую-никакую оборону силенок еще хватало, но говорить о каких-либо стратегических наступлениях более не имело смысла. Ни уставший от войны и лишений народ, ни разваливающаяся от инфляции экономика страны, более не могли питать войска всеми потребными ресурсами. Потому, даже не случись Февральской революции, ситуация на Восточном фронте складывалась бы отнюдь не в пользу блока стран Антанты. Сейчас же, после всех внесенных в ход истории изменений, начавшееся 12 июня 1916 года наступление русских войск имело неплохие шансы значительно приблизить дату окончания войны.

Еще на третьей конференции в Шантильи, прошедшей в конце февраля 1916 года, союзники обозначили свои основные задачи на этот год в попытке создать, наконец, действительно единый фронт. И хоть следовать каждой букве достигнутых договоренностей виделось невозможным в силу тех или иных действий противника, а также закулисных интриг всевозможных политико-экономических «кружков по интересам», большей части российской армии, наконец, удалось получить передышку. Почти четыре месяца по всему Юго-Западному фронту стояла тишина, изредка нарушаемая беспокоящим обстрелом или схваткой аэропланов. И все это время находящиеся на передовой войска приводились в порядок, довооружались, доводились до штатной численности и набирались сил для проведения генерального наступления. Про подтягивание долгожданных резервов и заполнение тыловых складов можно было даже не говорить. Наверное, впервые с начала войны все оказалось организовано и выполнено на должном уровне.

В это время лишь войскам Северо-Западного фронта вновь пришлось срочно кидаться в бой, чтобы в очередной раз спасти французов от поражения. Уж очень сильным оказался напор немцев в районе Вердена, отчего союзники с началом весны принялись забрасывать российского императора слезными просьбами о скорейшем начале наступления. И в очередной раз Николай II не смог найти в себе сил для отказа главному кредитору империи. Потому, 2-го апреля в Восточной Пруссии, на левом фланге 8-й армии Германской империи, что упирался в воды залива Фришес-Хафф, начали рваться снаряды крупного калибра, перемешивавшие с землей выстроенные на скорую руку полевые укрепления и их защитников. Это из крепостей Дальнего Востока подвезли запасы снарядов к тем крупнокалиберным орудиям, что остались не у дел после взятия Кенигсберга. Благодаря же восстановлению железнодорожного полотна, ведшего из Кенигсберга в Эльбинг, доставить эти самые орудия к новой линии соприкосновения оказалось довольно легко. Так, опираясь своим правым флангом на берег залива и, не жалея снарядов, начала свое неспешное продвижение в направлении Эльбинга 10-я армия Российской империи, тем самым сыграв первые аккорды 3-й битвы за Восточную Пруссию.

Однако основные действа развернулись сильно южнее, где свой военный гений принялся демонстрировать Алексей Алексеевич Брусилов. А ведь задача перед ним стояла нетривиальная. По итогам сражений прошедшего года две трети протяженности Юго-Западного фронта ныне проходили по Карпатам, штурм перевалов которого обещал стоить русским войскам огромной крови. Вот и выходило, что для основной части войск единственный путь к Вене и Праге лежал по равнине через города: Краков, Катовице, Острау и Брюнн. Прекрасно осознавал этот факт и противник, отчего подступы к ним были превращены в сплошные оборонительные рубежи глубиной в 2–3 километра каждый. При этом перед Краковом таковых имелось аж три, отстоявших один от другого на 5–6 километров. Изобилующие траншеями, ДОТ-ами, ДЗОТ-ами, целыми зарослями колючей проволоки и даже импровизированными минными полями — эти оборонительные сооружения обещали стать могилой для сотен тысяч пошедших на их штурм солдат. Однако выбора у нового командующего Юго-Западным фронтом не было. Даже имея представление о том, что ожидает его войска, генерал Брусилов полагал, что они справятся с возложенной на их плечи задачей. И немалая доля его уверенности зиждилась на понимания того, сколь огромное количество стволов тяжелой артиллерии и снарядов оказались переданы в его руки. Недаром же крупнейшие вагоностроительные заводы страны на протяжении почти полугода только и занимались тем, что ставили на железнодорожный ход сотни устаревших 152-мм и 203-мм орудий переданных из крепостей.

Всего 3 дня ушло у наступавшей на Краков 8-й армии, чтобы прорвать первую линию обороны. Из них сутки заняла не прекращавшаяся ни на минуту артиллерийская подготовка. Три десятка железнодорожных батарей тяжелых орудий, чей корректируемый с воздуха огонь оказался сосредоточен на фронте протяженностью всего в 5 километров, превратили ранее видевшиеся неприступными позиции в какое-то месиво из земли и человеческих останков. Целая австрийская пехотная дивизия фактически прекратила свое существование, не успев сделать по противнику ни единого выстрела. И лишь подход резервов со второй оборонительной линии, а также угроза получить удар с обоих флангов, не позволил русским частям пройтись по изобилующей тысячами свежих воронок территории торжественным маршем. Но за два последующих дня все эти угрозы оказались полностью нивелированы, и застопорившееся было наступление, вновь продолжилось. Еще 5 дней спустя пала вторая оборонительная линия, позволив нанести сокрушающий удар по оголившемуся правому флангу 1-й армии Австро-Венгрии.

Переправившиеся на этом участке фронта через Вислу 8 кавалерийских дивизий и находившаяся в резерве 3-я армия, смогли полностью обезопасить тылы наступающих войск и всего за две недели боев разгромили армейский корпус противника. Остальные же части вражеской 1-ой армии оказались вынуждены, бросая все лишнее, срочно отступить, либо на сервер на соединение с германскими частями, либо на запад за Одер, на берегах которой уже давно возводились серьезные укрепления.

В конечном итоге, потеряв убитыми и ранеными чуть более 30 тысяч человек, 8-я армия полностью овладела Краковом к 29-му июня. Остановить же продвижение русских на этом участке фронта войскам Центральных держав удалось лишь месяц спустя, когда в бой вступили присланные из Германии подкрепления. Двенадцать резервных пехотных дивизий и почти сотня истребителей Фоккер-E3 оказались в срочном порядке переброшены в район Острау, поскольку Катовице к тому времени уже пал, а под Острау русским преградили путь девять австрийских дивизий, что в срочном порядке были сняты с Сербского фронта для поддержки несущей огромные потери 4-й армии.

При этом очередное прибытие подкреплений от союзника вовсе не означало, что у Двуединой монархии закончились человеческие резервы. Не менее полусотни свежих пехотных дивизий могла бы сформировать Австро-Венгрия только в этом году — и резервистов, и призывников, у страны имелось вдосталь. Но вот оружия не хватало катастрофически. Те же немцы смогли помочь не так быстро и не столь сильно, как ожидалось, исключительно по причине отсутствия винтовок для вооружения всех уже скомплектованных собственных резервных частей. Это спустя еще полгода, когда вступят в строй новые производственные мощности, немецкие промышленники, наконец, смогут покрывать все запросы, как собственной, так и союзных армий. А пока они с трудом восполняли потери своих войск увязших в тяжелых сражениях в районе Вердена, у реки Сомма и в Восточной Пруссии.

Однако, как позже выяснилось, главный удар Юго-Западного фронта наносился все же через Карпаты силами 11-ой армии, на участке действия которой горная местность оказалась куда более проходимой, нежели южнее. В то время как 8-я при поддержке 3-ей, а также 7-я с 9-ой армии на своих участках наступления сковывали основные группы вражеских сил, 11-я армия, понеся тяжелые потери, смогла-таки пробить коридор на Венгерскую равнину и в образовавшийся проход хлынули дивизии недавно сформированной Особой армии. Именно они, а также двухсоттысячная группировка войск Румынии, вступившей 1 августа в войну, оказались той соломинкой, что сломала спину верблюда. Даже срочно сняв с Итальянского фронта две трети имевшихся там дивизий, Австро-Венгрия не смогла организовать контрнаступление достаточной силы, чтобы выбить противника обратно за Карпаты. А когда в первых числах сентября в Австро-Венгрию начали прибывать срочно снятые с Западного фронта обстрелянные кадровые немецкие дивизии, свою заслуженную победу смогли отпраздновать дипломаты России и Франции, все же сумевшие договориться с новым правительством и царем Болгарии. Почти четверть миллиона болгарских солдат перешли границу с Австро-Венгрией, мгновенно обвалив весь Сербский фронт.

В результате всех этих событий Австро-Венгрия потеряла свыше полутора миллионов солдат и офицеров, половина из которых оказалась в плену. Практически прекратили свое существование 1-я и 4-я армии, остатки которых теперь сидели за спинами германских войск. Попали в окружение и сложили оружие уцелевшие части 7-ой и 5-ой армий. А в конце ноября капитулировала отошедшая с боями к Будапешту 2-я армия. Как бы прибывшие на подмогу немцы ни старались прорвать кольцо окружения вокруг венгерской столицы, все их попытки оказались тщетны. Получившие под Перемышлем бесценный опыт противостояния ударам разом изнутри и извне кольца, войска Юго-Западного фронта смогли выстроить под Будапештом настолько крепкую оборону, что дальше первой линии окопов германские солдаты не смогли продвинуться ни разу. Потеряв же в этих, длившихся 2 месяца, сражениях еще почти 150 тысяч человек, в конечном итоге, они оказались вынуждены начать отступление на территорию Австрии. Мало того, что противник намертво вгрызся в свои оборонительные позиции, так еще и политическая обстановка внутри Двуединой монархии очень резко изменилась в связи со смертью престарелого императора Франца Иосифа.

Не прошло и недели с кончины правившего Австро-Венгрией на протяжении целых 68 лет монарха, как парламент Венгрии поспешил объявить о разрыве унии с Австрией и образовании независимого государства. Это пока на Венгерской равнине хозяйничали австрийские и немецкие войска, те политические силы, что не первое десятилетие ратовали за полную независимость, не спешили притворять свои идеи в жизнь. Но, когда ситуация перешла в разряд критической, даже сторонники сохранения прежнего порядка не рискнули высказаться против единственного пути спасения своей родины. Пусть склонить временное правительство Венгрии к безоговорочной капитуляции или же заключить мир между новообразованным государством и странами блока Антанты не вышло, срочно прибывшие дипломаты всех заинтересованных государств сумели договориться хотя бы о полугодовом перемирии, давшем обширное поле для маневра абсолютно всем сторонам конфликта. Учитывая же, что новый австрийский император, Карл I, фактически не имел собственных ставленников во властных структурах и армии, вся дальнейшая внешняя и внутренняя политика его империи перешла в руки прогерманской партии. Как результат, немцы поспешили наводнить Вену и Прагу своими войсками. Во избежание, так сказать, нежелательных эксцессов. Про «охоту на ведьм» принявшую массовый характер в рядах сохранившихся войск теперь уже бывшей двуединой монархии, можно было даже не упоминать. Венгры, чехи, сербы, кроаты, словаки, словенцы, мадьяры — свыше половины населения империи принадлежали к этим народам и, соответственно, схожее положение дел существовало в армии. Так что теперь одна половина солдат и офицеров с немалым подозрением косилась на вторую половину, ежесекундно ожидая от своих сослуживцев какого-либо подвоха вплоть до перехода на сторону противника с началом очередного сражения.

И на все это с немалым ужасом в глазах наблюдали из Стамбула, где, сложив два и два, осознали всю шаткость своего положения. Более не имея боеспособного флота, а также лишившись всех путей получения новых поставок оружия с боеприпасами, Османская империя оказалась окружена войсками Англии, Франции, России, Сербии и Болгарии, что означало ее скорый и бесславный конец. Посему уже в конце декабря странам Антанты поступило предложение о прекращении огня и начале мирных переговоров. К этому времени из всех противников Блистательной порты лишь русские, да вступившие в противостояние болгары успели занять некоторые ее территории, тогда как остальные участники Антанты раз за разом терпели поражения от турецких войск, не сумев особо продвинуться нигде. Но даже славяне не могли рассчитывать на слишком многое и, в особенности, на получение в свою собственность проливов, мысль о единоличном контроле над которыми лелеял не только русский император, но и болгарский царь. Слишком уж противоположные взгляды на решение вопроса принадлежности Босфора и Дарданелл имелись у России с Болгарией, с одной стороны, и Франции с Англией, с другой. Вот на данных противоречиях и желали сыграть представители правительства Османской империи, дабы выйти из войны с минимальными для себя лично и для своей страны потерями.

Пусть война на этом не закончилась, ситуация на Восточном фронте складывалась столь неплохо, что общество Российской империи в куда меньших объемах оказалось подвержено идеям революции. Потому, хоть число стачек и народных выступлений в первых месяцах наступившего 1917 года вновь возросло, ныне не могло идти и речи о полном повторении событий Февральской революции. У нанятых на западные деньги агентов влияния и «радетелей народного счастья» попросту не нашлось под рукой мало-мальски вооруженной людской массы, выступление которой смогло бы стать началом полноценного вооруженного переворота. В столице банально не имелось прозябающих в резерве войск, которые было бы возможно сагитировать на свержение самодержавия. Последние из резервистов еще осенью получили вооружение и убыли на Юго-Западный фронт для возмещения понесенных там потерь, тогда как в столицу вернули остатки гвардейских частей.

В свете запланированных на 1917-й год действий, Петрограду требовалась сила, способная стать действенным противовесом шведской армии, что дамокловым мечом нависала над слабо защищенной границей Великого княжества Финляндского. И изрядно потрепанная, но получившая колоссальный боевой опыт гвардия, пополненная выписанными из госпиталей ветеранами, смогла стать таковой. Заодно помогая полиции бороться с возникающими время от времени беспорядками.

Конечно, что массовые демонстрации с требованиями дешевого хлеба и прекращения войны, что не менее массовые забастовки рабочих, вновь прокатились по столице. Однако до выдвижения лозунгов об отречении императора дело не дошло. Совместными усилиями большей части группировок внутренней оппозиции удалось лишь склонить Николая II к подписанию «Манифеста о даровании ответственного министерства», что являлось давней мечтой думцев, отрезавших от пирога императорской власти еще один сочный кусочек. Но на этом все и закончилось.

Полихорадившая с неделю страна вновь вернулась в рабочее русло, а умеющему совершать чудеса великому князю Александру Михайловичу, было высказано высочайшее пожелание добиться громкой, скорой и убедительной победы на каком-нибудь участке фронта, дабы дать народу дополнительную порцию веры в царя и отечество. Заодно виделось правильным делом продемонстрировать своим союзникам, а особенно Великобритании, что в общем доме человечества появилась не менее грозная сила, нежели надававший немцам по соплям Гранд-Флит.

Взявший под козырек командующий ИВВФ поспешил вновь обратить свой взгляд на «родные пенаты», откуда и пошло его нынешнее возвышение, как в армии, так и в негласном «табели о рангах» самих Романовых. Несколько позабытый после окончательного разгрома военно-морского флота Османской империи, Черноморский флот вновь оказался на первых ролях уже в середине марта 1917 года. К тому моменту как раз подошли к своему логическому завершению длившиеся почти 3 месяца переговоры между странами-членами Антанты и Блистательной Портой о заключении мира.

По результатам достигнутого соглашения Османская империя признавала ряд территориальных претензий, обязывалась выплатить весьма скромную контрибуцию, и навсегда открывала свободный проход через проливы для гражданских судов и военных кораблей всех стран Черноморского бассейна. Там еще было много пунктов касавшихся изменений в военной, экономической и политической сферах жизни. Но русскую сторону, естественно, более всего интересовала возможность выйти на средиземноморский простор. Отныне в полной мере восстанавливалась возможность ведения торговли через Средиземное, Мраморное и Черное моря, чего столь сильно недоставало Российской империи с самого начала войны. Дело оставалось за малым — разобраться с австрийским флотом и, в особенности, с немецкими подводными лодками, что базировались в портах Адриатики. Эти подводные хищники уже успели изрядно насолить, что французам, что англичанам, что итальянцам, потопив сотни их судов и кораблей, отчего союзники сильно опасались действовать крупными силами непосредственно в самом Адриатическом море. А ведь итальянской армии ой как требовалась поддержка корабельной артиллерии на прибрежных участках фронта!

Учитывая тот факт, что действенное противолодочное оружие вроде глубинных бомб только-только начало появляться в английском флоте, и в основном применялось для защиты самой островной империи, противодействие немецким подводникам в средиземноморье ограничилось созданием в проливе Отранто сетевых заграждений, да выставлением нескольких минных полей. Естественно, столь слабые меры не позволили в корне решить проблему неожиданных атак из-под воды. И тут на помощь союзникам в очередной раз пришли русские. Только на сей раз это была не армия, а флот.

Пусть, что на Балтике, что в Черном море, немецких подлодок имелось небольшое количество, по сравнению с иными театрами военных действий, они время от времени выходили на охоту и добивались успехов. Что, естественно, не могло устраивать командующих русских флотов. Потому, когда на даже не высказанную вслух проблему из Нижнего Новгорода прислали уже готовое решение, все лишь развели руками от простоты предложенного. Ведь чем, по сути, подводная лодка отличалась от того же эсминца или крейсера? Для авиации — ничем. Что бомбить эсминец, что бомбить просматриваемую под водной гладью с высоты птичьего полета подлодку — летчикам было все едино. Главное, следовало вовремя узнать о наличии подлодки в том или ином квадрате и удостовериться, что это не свои. Потому самолет противолодочной обороны, созданный на базе все того же У-2, был мгновенно принят флотом и заказан в количестве полусотни штук — поровну на каждый из двух основных флотов.

И что удивительно — оснащенная более мощным двухрядным двигателем, радиостанцией, смотровыми люками и оптическими приборами наблюдения трехместная машина отработала донельзя хорошо. Начиная с ноября 1916 года, балтийские морские летчики потопили три вражеские подводные лодки на траверзе незамерзающего порта Либавы, а их черноморские сослуживцы подловили UB7 на выходе из Босфора, где постоянно дежурил один из десятка гидрокрейсеров. Последние в составе Черноморского флота появились в столь великом количестве, после того, как практически все кораблестроительные ресурсы черноморских заводов в приказном порядке были переведены на Балтику. Вот получивший полного адмирала Андрей Августович Эбергард и постарался усилить свой флот тем, что имелось под рукой — гражданскими пароходами и морской авиацией. Заодно и терять их, в случае чего, было не столь обидно, как крейсер или броненосец, не говоря уже о линкоре. Тем более что после трагической гибели на рейде Севастополя от чудовищной силы внутреннего взрыва «Императрицы Марии», ему требовалось срочно реабилитироваться в глазах, как морского министра, так и самого императора, дабы отвести от себя угрозу активного судебного преследования. Ведь за гибель линкора кто-то обязательно должен был ответить и лишиться всех званий, наград, а также свободы. Сам Андрей Августович никак не желал оказаться крайним в данной истории и потому с удовольствием принял предложение великого князя заработать себе дополнительные очки в глазах столь вышестоящего начальства. Потому, по завершении конференции с союзниками, имевшей место быть на греческом острове Корфу в последних числах апреля 1917 года, командующий Черноморским флотом перенес свой флаг на «Императора Александра I».

Имея в прикрытии бронепалубный крейсер «Кагул», восемь старых миноносцев и четыре тральщика, весь десяток гидрокрейсеров уже 15-го мая прошли проливы и взяли курс на Корфу, где их должны были ожидать англичане, французы и итальянцы. Пусть никто из них не рискнул выставить на поле боя полноценные линкоры, двух десятков броненосцев и броненосных крейсеров, не говоря уже о полусотне кораблей более низких рангов, должно было хватить с лихвой. Все же, прекрасно зная, где именно искать противника и каковы его силы, можно было одержать верх, даже не имея военного превосходства. А союзникам было прекрасно известно, где нынче отстаивались вражеские корабли. В результате прошлогоднего наступления болгарской армии, одна из трех главных военно-морских баз Австро-Венгрии была уже захвачена, так что объединенный флот взял курс к более близкому Каттаро, ставшему родным домом для германских подводников.

[1] Ханса-Бранденбург KDW — один из наиболее распространенных гидропланов-истребителей германского флота.

[2] ПМП-05 — в реальной истории первые две буквы номера гидроплана РИФ обозначали завод-производитель и марку двигателя машины. Например ЩС-11 — завод Щетинина, с двигателем Сальмсон, машина № 11.

Глава 5.2

Великолепная и полностью закрытая от обозрения с моря гавань Каттаро находилась всего в 180 морских милях от Корфу, так что, даже идя противолодочным зигзагом и обходя стороной все известные минные заграждения, союзная армада потратила всего одни сутки на путь до главного логова подводных хищников. Естественно, при этом не обошлось без потерь. Все же немцы умели воевать получше многих, да и опытных подводников в средиземноморье у них имелось вдосталь. Потому, даже при постоянном дежурстве в небе полудюжины противолодочных самолетов и разведчиков, сорвать все атаки подводных лодок не вышло.

Всего в течение светлого времени суток эскадра подверглась четырем атакам из-под воды и еще столько же нападений сорвали своими совместными действиями летчики морской авиации и миноносники. Как результат, одна лодка оказалась столь точно накрыта авиабомбами, что, получив тяжелые повреждения, была вынуждена пойти на срочное всплытие. Из экипажа U-33 уцелели всего два матроса, поскольку, стоило ей показаться над водой, как находившийся ближе всех итальянский эсминец «Джузеппе Миссори» протаранил ее на полном ходу. Будучи практически разрезанной пополам, субмарина мгновенно скрылась под водой, унеся на тот свет почти всю команду. А еще одну лодку затравили, словно лису. Как бы ее командир ни пытался менять курс, сбивая со своего следа английские эсминцы, сигнальные ракеты, пускаемые с гидропланов, всегда точно показывали «охотникам» место ее нахождения. Здесь многие впервые увидели наяву эффект от применения английских глубинных бомб, два десятка которых все же нашлись на бортах нескольких эсминцев. По всей видимости, одна из них легла столь близко от корпуса подлодки, что не оставила ее экипажу и тени шанса на спасение. После очередного подводного взрыва на поверхности начали появляться огромные воздушные пузыри обрамленные разводами дизельного топлива перемешанного со всевозможным мусором.

Но за две эти победы пришлось заплатить гибелью торпедированных итальянского броненосного крейсера «Варезе», французского бронепалубника «Шаторено» и трех подорвавшихся на якорных минах тральщиков, не считая пяти кораблей отделавшихся тяжелыми повреждениями. Зато, когда все четыре десятка русских гидропланов поднялись в воздух, с лиц моряков из экипажей остальных кораблей не сходили зловещие улыбки. Без малого, сорок две немецкие и австрийские подводные лодки оперировали в водах Адриатического, Ионического и Средиземного морей на май 1917 года. Из них семнадцать, включая погибшую пару, находились в походах, так что на закуску русским авиаторам достались два с половиной десятка субмарин.

Стоявшие борт к борту одна к другой, подводные лодки не имели ни малейшего шанса на спасение от свалившихся с неба аэропланов. Вооруженные, кто бомбами, а кто метательными минами, русские самолеты парами, тройками или поодиночке заходили в атаку на беспомощного противника, словно крикливые чайки на выброшенных на берег рыб. Подводные взрывы, надводные, внутренние, вторичные детонации торпед и разгорающиеся от пролитого топлива пожары в одночасье накрыли все места стоянок стальных подводных хищников.

Не менее половины находившихся в Каттаро субмарин оказались уничтожены в результате первого неожиданного налета вражеской авиации. И максимум, чем смогли ответить расквартированные на базе солдаты и моряка, это редким тявканьем двух 66-мм зенитных орудий сопровождавшимся разрозненным треском винтовочных выстрелов. Потому, не понесший потерь враг спокойно удалился в сторону моря, оставив австрийских и германских моряков разбираться с учиненным разгромом.

Вот только если кто полагал, что на одном единственном вылете все будет закончено, тот очень сильно ошибался. Не прошло и трех часов, как та же армада гидропланов вернулась, чтобы завершить начатое дело. В то время как основная масса гидропланов вновь обрушила удары на чудом уцелевшие корабли, включая полдюжины старых крейсеров и броненосцев, несколько небесных хищников кружили над базой, давая находящимся на их бортах офицерам-наблюдателям союзников и фотографам возможность запечатлеть достигнутый успех. Но куда большие достижения ожидали летчиков морской авиации Черноморского флота впереди. Ведь если не единожды получавшие удары с воздуха немцы начали активно довооружать уцелевшие корабли всевозможными зенитными орудиями и пулеметами, то австрийцы все еще довольствовались чисто символическим ПВО своих кораблей. Впрочем, как и англичане, и французы, и итальянцы, и даже сами русские ставшие пионерами в области применения авиации против кораблей. А те, кто готовился к прошедшей войне, завсегда были вынуждены расплачиваться за свои просчеты кровью офицеров, матросов и солдат. Именно поэтому на фронтах уже сложили головы миллионы вчерашних крестьян, рабочих и служащих обеих противоборствующих сторон. Именно поэтому военно-морскому флоту теперь уже бывшей Австро-Венгрии оставалось существовать считанные дни.

За последующие двое суток двигавшаяся вдоль итальянского побережья несколько поредевшая эскадра добралась до Венеции, где, простояв на погрузке угля еще три дня, подготовилась к возможной встрече в море с кораблями противника. Из числа находившихся при эскадре адмиралов, мало кто сомневался, что после показательного разгрома военно-морской базы в Каттаро, австрийцы все так же продолжать сидеть взаперти на своей главной базе в Пуле. Но реальность преподнесла им приятный сюрприз. Лишь приблизившись к Пуле на 50 миль, они повстречали первый дозорный эсминец, что тут же принялся удирать на всех парах от погнавшихся за ним итальянских одноклассников. А коли так и не явившийся к Венеции австрийский флот решил отдать всю инициативу в руки своему противнику, союзники поспешили воспользоваться предоставленным шансом на все 100 процентов.

Что такое 50 морских миль для опытного морского летчика? Ничто! И пусть действительно опытных летчиков на гидрокрейсерах насчитывалось лишь 8 человек, они с легкостью вывели своих ведомых прямиком к месту назначения, где у всех без исключения пилотов попросту разбежались глаза от обилия целей. Наверное, даже у балтийских пилотов У-3Т, учинивших полноценный разгром немцам в Данциге, не имелось столь огромного выбора жертв. Одних только броненосцев и линкоров здесь базировалось свыше дюжины, а уж счет всякой мелочи шел на сотни вымпелов.

Не встречая какого-либо сопротивления, все четыре десятка машин перемахнули крохотный полуостров отделявший гавань Пула от вод Адриатического моря и мгновенно сориентировавшись, начали заходить в атаку на ближайшие линкоры. Так десятка ведомая командиром 1-го авиационного отряда, капитаном 2-го ранга фон Эссеном, сбросила весь свой смертоносный груз на «Сент-Ишвант» и благополучно заложив разворот, ушла к своей эскадре. По результатам атаки Каттаро, когда несколько самолетов едва не столкнулись друг с другом из-за отсутствия всякого строя и управления, всем без исключения пилотам было приказано держаться исключительно за своим командиром и атаковать ту же цель, что и он. В результате последовавшего перераспределения образовалось восемь пятерок, но в первый вылет против основных сил австрийского флота было решено держаться десятками, чтобы в случае гибели одного из командиров, оставшийся ветеран смог бы вывести ведомых к кораблям базирования. Потому в борт стоявшего на якоре австрийского линкора угодили аж двадцать метательных мин. И если немецкие дредноуты еще имели шансы пережить столь массированный удар, то для практически не располагавшего противоторпедной защитой «Сент-Ишванта» все было кончено.

По всей видимости, этому линкору было на судьбе написано погибнуть от торпед. Правда, на сей раз виновниками его уничтожения стали русские гидропланы, а не итальянские торпедные катера. Вот только нанесенные повреждения и причина гибели оказались схожими. Два десятка «торпед для бедных» ударили по всей длине корпуса чуть ниже бронепояса и вызвали затопление всех котельных и машинных отделений. В результате столь скоротечного и результативного нападения обескураженному экипажу только и оставалось, что побыстрее покинуть обреченный корабль. Ни задраить двери водонепроницаемых переборок, ни запустить работающие от пара водоотливные средства, никто попросту не успел, настолько быстро произошло затопление внутренних отсеков стального гиганта.

Возможно, факт нахождения на спокойной воде внутреннего рейда Пулы, а не в водах волнующегося моря, в конечном итоге смог бы поспособствовать спасению принявшегося заваливаться на борт линкора. Но, ни спасательных буксиров, ни попыток постановки пластырей на образовавшиеся пробоины, ни операций по контрзатоплению отсеков противоположного борта, не случилось. Не менее двадцати минут длилась агония не желавшего уходить на дно корабля, прежде чем полученные повреждения, просчеты, допущенные при его проектировании, неподготовленность экипажа и посредственная сборка поставили крест на дальнейшем существовании этого дредноута.

Один из четырех наиболее грозных кораблей австрийского флота вскоре полностью лег на дно своим правым бортом, оставив возвышаться над водой лишь кончики орудий главного калибра. Это капитан корабля догадался отдать приказ развернуть все четыре башни в сторону от пострадавшего борта, в попытке хоть немного спрямить кренящийся корабль. Возможно, именно это действо позволило спастись нескольким сотням моряков, дав им дополнительное время на покидание внутренних отсеков. Но помочь уцелеть самому кораблю уже не вышло.

Стоявший в полутора кабельтовых «Вирибус Юнитис» пережил своего собрата лишь на 5 минут. Он точно так же был атакован десятком гидропланов, но основные повреждения пришлись на его носовую оконечность, отчего распространение затоплений удалось остановить в районе 1-го котельного отделения. К несчастью для австрийцев, этого оказалось достаточно, чтобы навсегда вывести корабль из игры. Линкор столь сильно ударился ушедшим под воду носом о дно, что форштевень и ту часть киля, что тянулась вплоть до первой орудийной башни, полностью деформировало. Забегая вперед, следовало отметить, что хоть «Вирибус Юнитис» и был поднят, восстанавливать его никто не стал, так и сдав на слом с отрезанным носом. Последнее проделали сами австрийцы, после того как ввели дредноут в сухой док и смогли оценить весь масштаб разрушений. Вот в этом самом доке он и встретил окончание войны.

Получили австрийцы и свою «Аризону». Каждый из двадцати подошедших следом за «торпедоносцами» самолетов ПЛО нес на центральном узле подвески по одной тяжелой бронебойной бомбе, созданной из некондиционных 254-мм снарядов. Так что на каждый из двух оставшихся невредимыми линкоров было сброшено по десятку таких смертоносных подарков. Не все они угодили точно в цель. Некоторые прошли буквально впритирку с бортами намеченных жертв, совершенно безобидно упокоившись на дне бухты. Но часть проделали именно то, ради чего и создавались.

Лишился шести котлов и обзавелся сквозной, от верхней палубы до дна, пробоиной пораженный четырьмя бомбами «Принц Ойген». Приняв на борт свыше полутора тысяч тонн воды, он, тем не менее, сохранил положительную плавучесть и даже был отбуксирован на мелководье, где впоследствии прилег на дно в силу получения новых повреждений. А вот «Тегетгофф» вспух натуральным проснувшимся вулканом после детонации носовых артиллерийских погребов. Взрыв боезапаса оказался столь сильным, что сорванную с погона многотонную трехорудийную башню зашвырнуло на добрые полсотни метров в сторону от корабля, а сам линкор, или же оставшаяся от него половина, мгновенно канул на дно, отметив место своего упокоения торчащей из воды кормовой мачтой. Это стало началом конца, как линейного флота Австрии, так и самой империи в целом, ибо вскоре союзники в полной мере воспользовались результатами данной победы.

Русские же морские летчики наведывались в Пулу на протяжении еще пяти дней, делая по два — три вылета в сутки, пока не были израсходованы все взятые с собой боеприпасы. Потеряв от эпизодического зенитного огня четыре машины сбитыми над гаванью и пять сильно поврежденными, но дотянувшими до своих, они умудрились пустить на дно всю чертову дюжину кораблей линии австрийского флота, потопить с десяток крейсеров и, как минимум, уполовинить его миноносные силы. С оставшимися у австрийцев по итогам учиненного разгрома кораблями отныне могла легко справиться даже та сборная солянка, что составляла эскорт гидрокрейсеров. Учитывая же находящиеся в Средиземном море французские и итальянские полноценные линкоры, задача перед союзниками стояла откровенно детская. А вот свои корабли и самолеты следовало поберечь для будущих свершений. Все равно за столь блистательные победы уже сейчас можно было смело рассчитывать на новые звания, должности и ордена для всех мало-мальски отметившихся участников данного похода, и, конечно же, на прощение старых грешков, как мнимых, так и реальных. Не все же балтийцам было перетягивать на себя одеяло, пусть даже у них намечалось что-то не менее грандиозное, но без поддержки десятков кораблей союзников.

А намечалась у балтийцев операция по выманиванию немецких линкоров в заранее расставленную ловушку. Точно так же, как чуть менее года назад сами немцы попытались устроить капкан для Гранд-Флита, в штабе Балтийского флота разработали план засады на сильнейшие корабли противника, попутно приговорив к закланию перевозчиков шведской руды. Точнее, отведя последним роль этакой точки бифуркации. В случае очередного вооруженного вмешательства в нее с русской стороны, немцы, либо молча проглатывали отсечение своей задыхающейся промышленности от внешних поставок и далее обходились исключительно собственными ресурсами, либо они, собравшись с силами, шли громить того неразумного, что посмел поднять руку на одну из оставшихся «священных коров».

По этим самым рудовозам, кстати, начиная уже с мая, принялась работать авиация, с гидрокрейсеров «Орлица» и «Кречет». Слишком уж эффективно показала себя авиагруппа «Орлицы» в компании 1915 года, чтобы эти действия остались без должной оценки со стороны командования. Потому им в помощь начали переоборудовать еще один корабль со схожими характеристиками, выбрав для переделки интернированный немецкий товарный пароход «Кёльн». И так уж вышло, что роль приманки для стальных хищников Кайзерлихмарине сама собой пала на эту пару совершенно типичных гражданских судов.

Позабывшие за относительно спокойный для Балтики 1916-й год о такой напасти как русские аэропланы, капитаны кораблей Флотилии защиты торговли оказались пойманы с фактически спущенными штанами. Если противостоять редким наскокам эсминцев у них мало-мальски выходило, пусть и не без потерь со своей стороны, то с возвращением угрозы с неба, морское сообщение со Швецией оказалось под смертельным ударом. Что станковые пулеметы, что зенитные орудия, требовались в огромных количествах на фронте и для установки на более ценные корабли флота, нежели на вчерашние траулеры. Из-за этого давать отпор воздушному противнику было практически не из чего. Максимальные углы подъема смонтированных на них 52-мм и 88-мм орудий попросту не позволял вести зенитный огонь. По этой причине потери мгновенно скакнули до небывалых цифр.

Каждый налет восьмерки русских гидропланов, как минимум, ополовинивал состав очередного конвоя. Если от того же эсминца всегда можно было спрятаться в водах нейтральной Швеции, то убежать от аэроплана не представлялось возможным. Учитывая же, что такие конвои отправлялись в Германию каждый день, всего за две недели старыми метательными минами и авиабомбами было потоплено 33 транспорта и 13 тральщиков из числа охраны. А на все яростные крики из Стокгольма в Петрограде отвечали, что русские военные моряки действуют так, как им положено по роду службы. Все же к этому моменту ситуация на фронтах войны успела сильно измениться по сравнению с тем, что было в тяжелом для России 1915 году. К тому же уже возобновилась торговля через порты Черного моря, отчего грабительский транзит из Англии в Россию через Швецию начал стремительно терять свою актуальность. Немногочисленные же попытки поймать русские гидрокрейсера предпринятые подводниками Кайзерлихмарине, окончились пропажей без вести UB84 и UB89, да и только.

Хоть Балтика и являлась относительно небольшой акваторией, количества участвовавших в операции субмарин оказалось явно недостаточным для получения должного результата. А вот якорных мин в ее водах уже было выставлено обеими сторонами с полсотни тысяч. Особенно на подходе к своим портам и базам. Так что ловить «Орлицу» с «Кречетом» в Ирбенском проливе, либо же на выходе из Финского залива, подводникам было не с руки. Слишком уж велик был шанс подорваться на подводной рогатой смерти. И, по всей видимости, капитаны пропавших подводных лодок как раз совершили подобную ошибку, еще больше сократив возможности немецкого флота.

После того как Германия начала неограниченную подводную войну в Атлантике, слишком уж мало подводных лодок осталось оперировать в Балтийском море, чтобы суметь прочесать все районы, откуда русские могли запускать свои гидропланы. Да, внутренний пропагандистский эффект от успехов в морской блокаде Великобритании был немалым. Начиная с ноября 1916 года, по несколько сотен пароходов топились немецкими подводниками ежемесячно. И возместить столь огромные потери торгового флота союзники не успевали никак. Над Великобританией даже начала витать угроза продовольственного кризиса. Но и те силы, что Кайзерлихмарине мог позволить себе использовать на второстепенных театрах боевых действий, пришлось изрядно сократить. Особенно после потери верфей в Эльбинге и Данциге.

Флоту недоставало, ни новых кораблей, ни подготовленных моряков, дабы возместить текущие потери. Потому, после того как не единожды выходившие на охоту подводники потерпели фиаско, а потери конвоев достигли трети от курсировавших на данном маршруте судов, в бой были брошены два имевшихся гидроавиатранспорта. Естественно, с прикрытием из первых крейсеров ПВО, в которые всего за месяц перестроили четыре старых уцелевших бронепалубника типа «Газель». Слишком тихоходные для ведения разведки и уступающие в весе бортового залпа новейшим эсминцам, они оказались наилучшими кандидатами для соответствующей переделки.

Будучи утыканными 88-мм морскими зенитными пушками и 37-мм автоматами Максима, не говоря уже о дюжине станковых пулеметов, «Ниобе», «Нимфа», «Медуза» и «Аркона», поддержанные парой поплавковых истребителей Ханса-Бранденбург KDW[1], в свой первый же выход смогли дать противнику более чем весомый отпор. Три русских гидроплана оказались сбиты и два повреждены при попытке совершения очередного налета на конвой. Это был грандиозный успех! Вот только давать в прикрытие каждого небольшого конвоя столь зубастое охранение, не представлялось возможным. Немцам попросту пришлось перейти на тактику еженедельной проводки одного большого конвоя, на радость подводникам Балтийского флота. А чтобы русские не бросили на его растерзание свои крейсера во главе с «Рюриком», в качестве дополнительных сторожей попеременно выступали две дивизии линейных кораблей, со всей положенной свитой. Таких сил виделось вполне достаточно даже для противодействия всему русскому флоту.

Целых полтора месяца, вплоть до середины августа, эта тактика работала, как швейцарские часы. Теперь изредка появлявшиеся на горизонте вражеские гидропланы мгновенно перехватывались дежурными истребителями и были вынуждены ретироваться, даже не предпринимая попыток нанести очередной удар. И это спасало Германию, чьи дела на сухопутных фронтах шли откровенно паршиво. Однако кровавая развязка не заставила себя долго ждать, и немцы получили свой аналог никому пока еще неведомого конвоя PQ17. Да еще, так сказать, в квадрате.

Ознакомившись с информацией об очередном проходе немецкой эскадры мимо Готланда по направлению к Норрчёпингу, адмирал Эссен отдал столь давно ожидаемый флотом приказ. Точнее, его штаб разразился десятками и сотнями приказов, мгновенно разлетевшихся по отдельным кораблям и соединениям. Противник, даже имея представление о необратимости нападения русских кораблей на столь крупный конвой, и, скорее всего, догадываясь, что командующий Балтийским флотом нарочно подви́г их действовать подобным образом, никак не мог отказаться от предлагаемых правил игры. Вот только иметь пару тузов в рукаве принцу Генриху Прусскому тоже никто запретить не мог. Потому, как это отныне происходило при каждом формировании очередного конвоя, в море вышли корабли шведского флота.

О нет! Как бы шведы ни симпатизировали немцам в их противостоянии Российской империи, открыто вступать в войну на стороне Германии скандинавы не собирались. Особенно сейчас, когда незавидная судьба стран блока Центральных держав оказалась видна невооруженным глазом. Если не в этом, то в следующем году им предстояло пасть под натиском русских, французов, англичан и присоединившихся к Антанте американцев. Отрезанная от поставок нефти и продовольствия экономика Германской империи попросту не могла вытянуть еще хотя бы год столь тяжкого противостояния.

Но и удержаться от возможности подгадить напоследок русским шведское правительство не могло. Особенно если это обещало привести к значительному ослаблению Балтийского флота, тягаться с которым Шведскому Королевскому флоту было не по зубам. Так что два десятка оборудованных радио шведских кораблей превратились в глаза и уши немцев, что виделось очень серьезным подспорьем в деле обнаружения русских кораблей. В конечном итоге, именно с борта новейшего броненосца береговой обороны «Сверье» немцам и поступило предупреждение об обнаружении русской эскадры, в составе которой удалось разглядеть даже четверку линкоров.

По причине недостаточного развития радиодела и приборов навигации в морской авиации, адмирал Эссен не рискнул распылять свои силы на действующие самостоятельно эскадры. Слишком уж велика была возможность потерять друг друга даже в акватории сравнительно небольшой Балтики. А о наведении авиации на конкретную цель вообще можно было не мечтать, не имея в зоне прямой видимости, как этой самой цели, так и авианосного корабля. К тому же, у него попросту не имелось достаточных сил, чтобы обеспечить гидрокрейсерам и авианосцу должное персональное прикрытие. Новых крейсеров флот так и не получил, а половина сохранившихся вместе с дюжиной эсминцев находились в дальнем дозоре. Ему даже пришлось привлечь к охране «Орлицы» с «Кречетом» три наиболее мореходные канонерские лодки во главе с выдернутым из учебно-артиллерийского отряда броненосцем «Императором Александром II», считавшимся морально устаревшим даже во времена Русско-Японской войны. Но деваться было некуда. На разгром конвоя, и в особенности прикрывающих его сил Кайзерлихмарине, Николай Оттович поставил все. Он применил все свое ораторское искусство, дабы убедить морского министра и самого императора в необходимости решить вопрос германо-шведской торговли одним махом. И если бы не успехи прошлых лет, никто не позволил бы командующему Балтийским флотом рискнуть вообще всеми кораблями, имеющими хоть какую-то боевую ценность. А ведь риск имелся. И немалый. Что и показали последовавшие события.

В силу того, что до вступления в строй «Гинденбурга» уцелевшей паре немецких линейных крейсеров вообще не рекомендовалось появляться в Северном море, где их на постоянной основе сторожили английские одноклассники, «Дерфлингер» с «Фон-дер-Танн» оказались привлечены к операциям на Балтике. Способные догнать и пустить на дно любой русский корабль, за исключением четверки турбинных линкоров, они могли стать той силой, что положит конец многочисленным походам Балтийского флота на минные постановки близ германских берегов. Ибо прикрываемые устаревшими, но броненосными, крейсерами русские эсминцы всегда уходили от немецких легких сил не способных тягаться на равных с «Баяном» или «Адмиралом Макаровым», не говоря уже о «России» с «Рюриком». Вот и в создавшейся ситуации, предполагая, что русские гидрокрейсера, так или иначе, останутся без прикрытия линкорами, командующий германскими морскими силами на Балтике сделал ставку на самые быстрые дредноуты, что оставались в Кайзерлихмарине. Именно им отводилась роль молота должного обрушиться на ничего не подозревающих русских, когда те в очередной раз расшибут себе голову о наковальню охраны конвоя. Ведь не просто так в составе последнего, помимо четверки броненосцев, всегда ходила четверка полноценных линкоров. Именно им, среди прочего, предстояло добить тех, кого смогут притормозить линейные крейсера усиленные «Фридрихом дер Гроссе» и «Кенигом Альбертом». Так что в теории план устройства контрзасады на организованную русскими ловушку смотрелся вполне жизнеспособным. Оставалось лишь дождаться, когда загрузившийся конвой двинется в обратный путь и подвергнется нападению.

И вот, долгожданное сообщение о воздушной атаке на конвой пришло на «Дерфлингер» еще до того, как русские самолеты нанесли свой удар. В силу ранее понесенных тяжелейших потерь более никто из матросов Флотилии защиты торговли не манкировал своими обязанностями, и наблюдатели вовремя обнаружили стелящиеся над водой аэропланы. Тут же в небо устремились десятки сигнальных ракет обозначающих именно воздушную тревогу и с кораблей внешнего круга обороны захлопали редкие малокалиберные зенитные пушки. Попасть из них по маневрирующему самолету вряд ли кто-нибудь надеялся, но, ради самоуспокоения и одновременного оказания психического давления на вражеских пилотов, снарядов не жалели. Куда большую опасность для воздушного противника представляли пришедшие в движение десятки зенитных орудий образовывавших внутренний охранный периметр крейсеров ПВО. И, конечно же, истребители!

В то время как десятки товарных пароходов принялись отворачивать к шведскому берегу, оба гидроавиатранспорта, «Ансвальд» и «Санта Елена», начали сбрасывать ход, дабы осуществить спуск на воду дополнительных машин. Все же дежурной паре истребителей отводилась роль, скорее, препятствия на пути русских аэропланов, нежели непреодолимой преграды. Вот только развернувшиеся в небе события наглядно продемонстрировали, что не единожды познавшие за последние пару месяцев поражение русские морские летчики нашли-таки управу на новую угрозу. Оба патрульных Ханса-Бранденбурга едва успели повернуть в сторону приближающегося противника, как тут же были атакованы упавшей на них сверху парой лучших русских истребителей.

Не отягощенные ношей в виде поплавков, палубные И-1П, с изяществом фигуристов закрутили обладавшие маневренностью коровы на льду гидропланы немцев в маневренный воздушный бой и менее чем за минуту расправились с обоими, не позволив тем даже рыпнуться в сторону торпедоносцев. А на сей раз конвой атаковали самые настоящие торпедоносцы!

Спроектированные на базе одноместного ШБ-1, новые аэропланы, за счет внедрения бипланной коробки, обладали, как большей грузоподъемностью, так и лучшей управляемостью, по сравнению со своим прародителем. Правда, появлялась ощутимая потеря в крейсерской и максимальной скорости полета, но последним фактом заказчики с удовольствием пожертвовали в пользу повышения первых двух характеристик. Тем более что также снизившаяся посадочная скорость пришлась ко двору, ведь даже среди ветеранов ИВВФ и морской авиации нашлась всего пара дюжин пилотов оказавшихся способными посадить самолет на небольшую качающуюся палубу авианосца.

Огорчало адмирала Эссена в ситуации с новой машиной разве что вынужденное сокращение авиационного отряда «Океана». Это монопланов с частично складываемыми крыльями на нижнюю палубу авианосца могло поместиться не менее дюжины и еще оставалось место для пары истребителей или летающих лодок спасателей. За внедрение же бипланной коробки в конструкцию двухмоторного штурмовика пришлось заплатить неразъемным крылом, чтобы в море не мучатся с натяжкой расчалок.

С одной стороны, это позволило снизить время подготовки аэроплана к вылету. С другой же стороны, авиагруппа первого авианосца лишилась трети ударных самолетов. Но даже бипланы пришлось лишать бортовой брони и оснащать наиболее мощной версией двигателя З-5, чтобы машине хватило 90 метров для взлета с подвешенной под брюхо английской 356-мм воздушной торпедой. Эти «рыбки» уже успели зарекомендовать себя, как вполне эффективное средство поражение, отчего и были закуплены у союзника. Вряд ли способные нанести критический урон немецким дредноутам, что было выяснено путем учебного торпедирования покоящихся на прибрежных скалах обломков линкора «Принц-регент Луитпольд», они вполне подходили для борьбы с более старыми и более легкими кораблями Кайзерлихмарине. Не говоря уже о простых транспортных судах. Что палубные летчики и продемонстрировали, накинувшись, к удивлению немецких моряков, на корабли противовоздушной обороны.

Вышедшие, словно на параде, в борта намеченным жертвам, два звена торпедоносцев добились пяти попаданий из восьми возможных, заплатив за это одним канувшим в морскую пучину аэропланом. Машина под номером ПМП-05[2] получила 88-мм снаряд прямо в левый двигатель и, кувырнувшись разок вокруг своей оси, воткнулась в водную гладь. Остальные пилоты лишь на долю секунды отвлеклись на эту скоротечную трагедию, после чего вернули все внимание к удержанию своих самолетов на курсе. Слишком уж великое число факторов следовало учесть, чтобы сбросить торпеду не, куда Бог пошлет, а прицельно. Потому горевать о погибшем товарище здесь и сейчас не было никакой возможности. Хотя глаза у некоторых предательски защипало.

Понести потери в первом же боевом вылете оказалось тяжко, особенно учитывая, сколь много времени отобранные в палубные летчики молодые офицеры успели провести вместе во время обучения. Но погибший подпоручик Извеков был отомщен с лихвой. Крейсера ПВО «Медуза» и «Нимфа», схлопотавшие 4 и 3 торпедных попадания соответственно, затонули в течение пяти минут. И уж конечно они не смогли принять участия в обстреле очередной восьмерки русских самолетов, так сказать, второй волны. Это были несколько припозднившиеся гидропланы с «Орлицы» и «Кречета», взлет которых занимал не в пример больше времени, да еще требовал предварительной остановки самих носителей. Кстати, именно в силу последней причины, тихоходной части русской эскадры впоследствии пришлось действовать самостоятельно, чтобы не тормозить остальные корабли.

Обойдя боеспособные «Ниобе» и «Аркону» стороной, полдюжины У-2П атаковали транспорты, потопив три из них, в то время как пара вооруженных до зубов летающих лодок М-3 схватились с тройкой взлетевших Ханса-Бранденбургов. Тихоходные и не слишком поворотливые М-3, к удивлению многих, оказались для флота поистине незаменимыми машинами, одновременно исполняя роль, и разведчиков, и курьеров, и спасателей, и двухместных истребителей. Расположенный на верхнем крыле двигатель, ничем не мешал ведению огня по носу машины, отчего там монтировали, либо пару станковых пулеметов, либо батарею из трех ручных, не считая еще одного хвостового, что смотрелось куда выгоднее вооружения немецких поплавковых истребителей одной единственной машинкой смерти.

Подбив одного, кинувшегося на перехват их подопечных, немца и слегка продырявив крылья двум оставшимся, они вышли из боя, стоило противнику оттянуться под прикрытие кораблей ПВО. А что? Дело свое они сделали — У-2П спокойно «отстрелялись» и, не понеся потерь, уже встали на обратный курс. Вот и пилоты летающих лодок не стали злоупотреблять гостеприимством. Тем более что обозленные хозяева изволили потчевать их, не разносолами, а шрапнелью и свинцом.

Тем временем, контр-адмирал Хиппер уже гнал свой отряд навстречу русским разведчикам в надежде повторить успех капитана «Кайзерины», при этом стараясь не думать о судьбе экипажа погибшего два года назад линкора. Все же имеющиеся в составе Балтийского флота крейсера заметно уступали в скорости хода его «Дерфлингеру», и даже «Рюрик» в сражении 1 на 1 не мог рассчитывать на победу при всех прочих равных. А записать на свой счет еще один вражеский корабль виделось никак не лишним. Особенно после того разноса, что ему устроил лично кайзер за потерю в сражении с англичанами половины вверенных кораблей. Тогда от отставки его спасли лишь два факта: куда большие потери англичан и необходимость показывать газетчикам героев, но никак не проштрафившихся адмиралов. И вот теперь русские предоставили ему неплохой шанс реабилитироваться, благо шедшие с конвоем линкоры уже должны были взять курс на сближение со своим главным противником.

— Кажись, наш секрет более не является секретом, — именно этими словами капитан 2-го ранга Юнкер прокомментировал появление тройки вражеских гидропланов там, где их не ожидали увидеть. Во всяком случае, столь рано. Он как раз отслеживал посадку на палубу «Океана» одного из своих ведомых, когда три немецких поплавковых истребителя попытались прорваться к беззащитной машине, но сами оказались атакованы парой И-1П. Пусть, что топлива, что патронов, у тех после вылета оставалось немного, не прикрыть «тяжелых» пилоты ястребков не могли. Им еще во время подготовки намертво вбивали в голову, что основное оружие авианосца — это ударные самолеты. И именно их требовалось сохранять и оберегать всеми доступными способами, в том числе ценой своей собственной жизни. Сглупили, ой сглупили они, отходя к авианосцу по прямой, тем самым дав противнику точное направление для поиска. Но командующий требовал максимально сократить время между налетами на вражеские корабли, отчего пришлось отбросить в сторону все маленькие хитрости. И теперь это могло аукнуться очередными потерями.

Из закрутившейся карусели вскоре выпала одна немецкая машина и, паря поврежденным радиатором, потянула на запад, провожаемая редким огнем корабельных зенитных орудий. Минуту спустя еще один Ханса-Бранденбург KDW рухнул в воду, не получив каких-либо заметных повреждений. По всей видимости, удачно выпущенная очередь поразила пилота, что происходило отнюдь нередко. Но тут же вслед за ним последовал самолет лейтенанта Петрова. У попавшего под раздачу И-1П загорелся двигатель, так что пилот мигом повел обреченный истребитель к воде. Главным для него теперь было избежать капотирования при приводнении и, выбравшись из кабины, успеть дернуть за шнур надувного спасательного воротника, каковой с недавнего времени полагался всем морским летчикам. На дворе все же стоял август месяц, так что замерзнуть насмерть, до подхода эсминца, ринувшегося к предполагаемому месту приводнения, виделось невозможным. Но вот новую машину лейтенанту предстояло ожидать нескоро. Мало того, что в море ее было неоткуда взять. Так еще и произвели палубный вариант И-1 очень ограниченной партией в дюжину штук, пять из которых разбили при обучении летчиков. В общем, пилотов-истребителей в палубной авиации ныне насчитывалось больше, чем у флота имелось самих истребителей. Благо мичман Карцев не только сумел заставить ретироваться оставшегося противника, но и притер свою машину к палубе как раз вовремя — стоило зацепившемуся крюком самолету дернуться, как его двигатель засбоил, вырабатывая последние пары бензина из опустевших баков. Такова оказалась цена скорой адаптации сухопутных машин к действиям на море. Объемов топливных баков попросту не хватало для длительных полетов. И разделявшие «Океан» с немецким конвоем 30 миль, являлись весьма значительным расстоянием по меркам сухопутного фронта.

Тем не менее, восемь из десяти уходивших в первый вылет машин вернулись на борт своего носителя, чтобы с максимальной скоростью оказаться вновь поднятыми в небо. Будучи облепленными механиками и оружейниками, словно жуки муравьями, они активно подготавливались к новому вылету в недрах корабля, в то время как уставшие, но довольные, пилоты сдавали вахту своим сослуживцам. Да, на корабле присутствовало две смены пилотов, дабы позволить каждому получить столь ценный боевой опыт. Хотя и вернувшиеся с вылета не скрывали своего желания тут же отправиться на новые подвиги. Слишком уж четко стояли перед глазами видения новых званий и орденов за победу над столь сильным противником. Ведь все они уже были в курсе, сколь великий дождь из наград пролился на черноморцев по итогам разгрома австрийского флота. И молодым офицерам хотелось, как минимум, повторить их успех. Тем более что бежать немцам не имело никакого смысла. Несколько возмужавший «Океан» лишь немногим потерял в скорости хода и, при необходимости, выдавал 17 узлов, так что, ни транспорты, ни даже немецкие броненосцы, не имели ни малейшей возможности уйти от его преследования. И наоборот, сам авианосец мог удерживать преследующего его противника на достаточном расстоянии, параллельно огрызаясь постоянными авиационными ударами. Во всяком случае, в теории все выглядело именно так. А на случай не предвиденных на море случайностей, в его свите присутствовали «Россия», «Аврора», «Диана» и 2-я бригада линейных кораблей в полном составе, не говоря уже о четверке эсминцев. И надо было такому произойти, случайность случилась.

Стоило на «Рюрике» получить сообщение с осуществляющего дальний дозор «Адмирала Макарова» о встрече севернее Готланда с немецкими дредноутами, как перед адмиралом Эссеном встала непростая дилемма. Он мог, как приказать свернуть операцию и отвести свои силы на северо-запад, к центральной минно-артиллерийской позиции, так и продолжить сближение с противником ради начала действительно генерального сражения за Балтику.

В первом случае угроза его кораблям становилась минимальной, даже с учетом наличия под боком трех дивизий линейных кораблей немцев. Те, конечно, попытались бы догнать его. Но постоянные атаки аэропланов, рано или поздно, охладили бы даже самые горячие головы. Явным минусом подобной тактики стал бы срыв той миссии, ради исполнения которой он поручился головой перед самым высоким начальством, и возможная потеря тихоходных гидрокрейсеров вместе с их охранением. Снимать бы его с должности за такое не стали, но и возможности действительно отличиться более не предоставили бы. Слишком уж сильно руководство тряслось над сохранностью немногочисленных отечественных линкоров, чтобы вновь позволить ему рисковать разом всеми. Вон, даже обласканному самим императором Андрею Августовичу пришлось совершить невозможное, чтобы остаться при своих. А ведь его вина в гибели «Императрицы Марии» была очень опосредованная!

Во втором же случае имелась большая вероятность понести тяжелые потери, либо обеим сторонам противостояния, либо кому-то одному. Тут уже все зависело от должного взаимодействия экипажей кораблей и грамотного командования. Учитывая то, что на четвертый год войны, и того, и другого, у балтийцев и немцев имелось вдосталь, на первые места выходили: численное превосходство, военная хитрость и припрятанные козыри. Ну и госпожа Удача, конечно! Куда уж морякам без нее! При этом следовало отметить, что немцы переиграли его по всем фронтам. Сделали вид, будто залезли в расставленный капкан, но параллельно выпустили на охоту еще одну группу хищников. А может и не одну! Мало ли по какой причине разведка до сих пор не обнаружила еще дивизию-другую немецких линейных кораблей. Все же одних только эскадренных броненосцев у тех насчитывалось 22 штуки!

Но отступать, даже не попробовав врага на зуб, командующему Балтийского флота не хотелось. Особенно, когда море радовало столь подходящей для действия авиации погодой. Вот если бы стояла куда более привычная хмарь, лил дождь, видимость не превышала 40–50 кабельтовых, а высота волн не позволяла бы показать морским летчикам себя во всей красе, он, скорее всего, отступил бы, постаравшись избежать боя. Однако здесь и сейчас природа ему благоприятствовала.

Изначальный план предполагал выманивание всех или же части тяжелых кораблей охраны конвоя на столь лакомую цель, как досаждающие Кайзерлихмарине одним фактом своего существования русские линкоры. Как показал опыт сражения 1915 года, «Севастополи» вполне держали удар немецких 305-мм снарядов, хоть артиллерия и страдала сверх всякой меры. А потому, удерживая противника на дистанции в 100–120 кабельтов, виделось возможным изрядно ослабить его ударами авиации, прежде чем кидать в ближний бой 1-ю и 2-ю бригады линкоров. Именно поэтому шведам не сильно препятствовали в удовлетворении их резко проснувшегося любопытства. Вот только появление на горизонте еще четырех неучтенных немецких дредноутов заставило адмирала Эссена несколько пересмотреть стратегию на завязывающийся бой. Как результат, «Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Цесаревич» и «Слава» так и продолжали держаться вместе с авианосцем, прикрывая его своими бронированными телами от огня подходящих с юга немецких кораблей. Одновременно, 1-я бригада вместе с «Рюриком» направлялись на перехват линкоров из охраны конвоя, чтобы они не смогли подойти к единственному авианосцу на дальность выстрела. А чтобы немцы не прорвались внутрь построения русской эскадры, второй удар палубной авиации было приказано провести по шедшим следом за линкорами немецким броненосцам. Перехватить их оказалось попросту некем. Да и встав в кильватер своим линкорам, они могли доставить немало хлопот. Одно дело — воевать с равным противником и совсем другое — с его превосходящими силами.

Остерегшийся оставить наиболее ценные корабли без прикрытия от ударов с воздуха, командующий I-ой эскадры линейных кораблей, вице-адмирал Мауве, забрал с собой оба сохранившихся крейсера ПВО, по сути, бросив не разбежавшуюся часть конвоя на волю случая. Впрочем, на подобные действия у него имелся приказ командующего всей операции по уничтожению русского флота, так что поставить ему в вину последующие возможные потери транспортов, ни у кого не было никакого права. Пусть «Ниобе» с «Арконой» не давали 100 % гарантии защищенности от налета русской авиации, определенное опасение вражеским пилотам они внушали. Да и прок, какой-никакой, все же имелся. Ведь один торпедоносец их погибшие товарки успели сбить, прежде чем кануть в морскую пучину. Хотя такой неравноценный размен и выглядел сущим кошмаром для любого здравомыслящего человека. Одна надежда была на неспособность русских совершать достаточно частые вылеты. Пока машины долетят до своих носителей, пока их поднимут на борт, пока обслужат, пока спустят обратно на воду, пока они проделают обратный путь, пройдет часа два, не меньше. А к этому времени очень многое могло измениться, так что даже их чувствительные укусы не спасли бы угодившие в клещи русские корабли. Так что имелся очень солидный шанс отделаться еще всего лишь одним налетом, после чего, непременно, должно было наступить время сладкой мести. Откуда ему было знать, что вторая волна торпедоносцев с «Океана» уже ушла в сторону конвоя и в данный конкретный момент выходила в атаку на оставшиеся без всякого прикрытия броненосцы?

Шедший в их прикрытии последний уцелевший поплавковый истребитель немцев едва успел взять курс на перехват обнаруженных русских аэропланов, как тут же оказался срезан прицельной очередью зашедшего ему в хвост И-1П. Оставляя за собой дымный след, он попытался приводниться, но очень неудачно поймал поплавками волну и кувырнулся хвостом вперед. На чем сражение за небо и завершилось. А вот процесс уничтожения кораблей Кайзерлихмарине, можно сказать, только начался.

Так в полном составе ушла в небытие 3-я дивизия линейных кораблей Флота Открытого Моря. Не то, что погибли все составляющие ее броненосцы. Все же поражение даже парой столь легких торпед не гарантировало уничтожение стального гиганта водоизмещением в 13000 тонн. Но современники Русско-Японской войны так и не вернулись в родную гавань.

Спешившие сойтись с вражескими линкорами в честном бою «Лотринген» и «Хессен» получили в свои борта по три 356-мм торпеды и были вынуждены срочно отвернуть к шведскому берегу. Это немецкие дредноуты могли похвастать великолепной противоторпедной защитой, а вот более старые корабли страдали от подводных пробоин в куда большей степени.

Впоследствии, оба выбросившихся на мелководье броненосца оказались интернированы вместе с экипажами. Если на призывы русских властей соблюсти в полной мере законы войны на море шведы еще могли закрыть глаза, позволив большей части немецких моряков вернуться обратно в Германию, то пойти против воли англичан, кровно заинтересованных в ослаблении немецкого флота, духа у них не хватило. Как-никак, вся экономика Швеции держалась на поставках английского угля. Вот и пришлось лишить крупнейшего торгового партнера почти полутора тысяч подготовленных военных моряков.

Шедшие же следом «Пройссен» и «Шлезиен» упокоились на морском дне. Первый, пораженный всего одной авиационной торпедой, отделался постепенным затоплением кормового котельного отделения и убыл сопровождать до спасительного побережья своих более пострадавших собратьев. После чего вернулся к прежней задаче, оставшись, по приказу командующего, в охране продолжившего движение конвоя. А ближе к вечеру он нарвался на засаду подводных лодок и был потоплен совместной атакой «Волка» и «Барса», как и еще четыре транспорта, доставшиеся их товаркам. Это впервые подводниками была применена тактика волчьей стаи, о которой адмирал Эссен когда-то услышал от нижегородских авиастроителей, что в процессе беседы сравнили сие действо с одновременным налетом целого полка ударных аэропланов. И вот произнесенная тогда мимоходом фраза, спустя почти год нашла отражение в реальности.

Второй же успел добраться до вступивших в бой линкоров и даже немного пострелял по замыкавшему русскую колонну «Гангуту», как попал под удар гидропланов с «Орлицы» и «Кречета». Шесть налетевших откуда-то с севера У-2М выпустили в его борт дюжину метательных мин, тем самым подписав броненосцу смертный приговор. Не прошло и двух минут с окончания авиационного налета, как «Шлезиен» лег на правый борт и практически тут же взорвался в результате подрыва котлов. Спасшихся с него не было вовсе. А что касалось дальнейших действий гидропланов, то, совершив еще два налета на постепенно удаляющийся конвой, они уничтожили столь попортившие им кровь «Ансвальд» с «Санта Еленой», записали на свой счет еще три небольших товарных парохода и вдобавок повредили вспомогательный крейсер. Но все это было сущей мелочью на фоне тех сражений, что велись несколько восточнее.

Без малого три часа длилась артиллерийская дуэль восьми дредноутов. Причем подобным положением дел оказались недовольны обе стороны, поскольку их планы никак не желали сбываться. Вице-адмирал Мауве, стараясь поддавливать на увиливающего от ближнего боя противника, терялся в догадках, по какой причине на горизонте все еще не появились корабли контр-адмирала Шмидта. Все же не его, наиболее слабым линкорам германского флота, было тягаться на равных с куда более мощно вооруженными русскими дредноутами. Из всей четверки, лишь флагманский «Маркграф» представлял реальную опасность для своего визави, являясь представителем 3-го поколения немецких линкоров. Мателоты же, скорее, с трудом держались, нежели вели достойный бой. Причем держались уже из последних сил, отвечая, отнюдь не из всех орудий главного калибра. Огонь со стороны русских, конечно, тоже несколько поутих, но ранее предполагалось, что к этому времени противник должен был вести бой на оба борта. Чего до сих пор не произошло!

Не пылал особым энтузиазмом и адмирал Эссен. Если линкоры 1-ой бригады держались сравнительно неплохо, то, судя по приходящим с «России» сообщениям, броненосцы из 2-ой уже понесли тяжелые безвозвратные потери. Просидевшие всю войну в охране Рижского залива или ЦМАП, экипажи броненосцев в профессиональном плане не могли считаться ро́́вней не вылезающим из сражений и учений морякам Флота Открытого Моря. Вот полученный последними грандиозный опыт, наложенный на техническое превосходство немецких кораблей, и начал сказываться с самого начала сражения.

Нагнав и безнаказанно расстреляв «Адмирала Макарова», лучший немецкий линейный крейсер вскоре вышел прямиком на идущую контркурсом русскую эскадру и в последовавшем сражении замыкал развернувшуюся на 180 градусов немецкую кильватерную колонну, пребывая на вторых ролях. Контр-адмирал Хиппер, конечно, предпочел бы пробежаться обоими линейными крейсерами за преградившую им путь четверку русских броненосцев, чтобы посмотреть, кого это они там прикрывают. Но командование всей операции находилось в руках вице-адмирала Шмидта, чей флагманский линкор «Фридрих дер Гроссе» как раз стал первым в колонне. И у него имелись свои собственные соображения на весь этот бой.

Исходя из поступивших ранее радиограмм, где-то милях в тридцати западнее сражался с русскими линкорами вице-адмирал Мауве, прийти на помощь которому и должен был его отряд. Однако притащить на хвосте русские броненосцы, он никак не желал. Тем более что выпал поистине редчайший шанс пустить их все на дно. А столь значительное ослабление вражеского флота на Балтике ой как сильно требовалось Германской империи. Особенно сейчас, когда у нее остался один единственный торговый партнер в лице Швеции.

К величайшему сожалению командующего Балтийского флота, посланные по его приказу на помощь 2-ой бригаде палубные торпедоносцы не успели предотвратить катастрофу. Спроектированные и построенные по итогам Цусимского сражения, броненосцы типа «Андрей Первозванный» оказались на месте английских линейных крейсеров при «Втором сражении у Доггер-банки». Получившие от своих создателей разнесенное почти на весь корпус, но слишком тонкое для корабля линии бронирование, они не имели даже тени шанса на победу в противостоянии с немецкими линкорами. В то время как обладавший не столь солидным вооружением «Фон-дер-Танн» понемногу брал верх в дуэли со «Славой», вооруженные двенадцатидюймовками немецкие дредноуты попросту доминировали над устаревшими русскими броненосцами.

Семерка торпедоносцев только-только начала заход в атаку на немцев, как шедший головным в русской колонне «Андрей Первозванный» скрылся в облаке взрыва. Один из удачно положенных с «Фридриха дер Гроссе» снарядов угодил в бомбовый погреб среднего калибра, подписав тем самым русскому броненосцу смертный приговор. Пусть корабль не погиб мгновенно и с его бортов посыпались в воду сотни моряков, впоследствии подобранных эсминцами, зрелище подобной утраты было откровенно гнетущим. Но ликовать немцам пришлось недолго, ведь сброшенные с дистанции в кабельтов авиационные торпеды уже вскоре нашли свою жертву.

Семь торпедных попаданий не оставили бывшему флагману Флота открытого моря ни единого шанса на спасение. Мало того, что две торпеды поразили лишенную противоторпедной защиты носовую оконечность, оставшиеся пять привели к затоплению трети отсеков ПТЗ правого борта, отчего резко накренившийся и севший в воду по самые клюзы линкор принялся хлебать воду через раскрытые амбразуры орудий среднего калибра. Нет, он не погиб сразу. Еще не менее полутора часов экипаж боролся за свой корабль, пытаясь спрямить его путем контрзатопления отсеков правого борта с одновременной откачкой воды из уже затопленных отсеков. Но все оказалось тщетно. С каждой минутой дредноут садился в воду все ниже и ниже, пока распространение затоплений не стало лавинообразным.

Ситуация для немцев оказалась неприятной еще и тем, что бросить подбитый линкор на произвол судьбы виделось чистой воды преступлением, потому на его прикрытие временно принявший на себя командование контр-адмирал Хиппер тут же отрядил «Кениг Альберт», полагая, что два оставшихся дредноута смогут расправиться с тремя устаревшими кораблями линии. Он даже частично оказался прав. Попавший под обстрел 305-мм снарядами с «Дерфлингера» наиболее тонкобронный «Слава» так и не дождался второго пришествия «палубных ангелов». От подрыва бомбового погреба кормовой башни главного калибра этот опоздавший на Цусимское сражение броненосец, разделил-таки судьбу своих систершипов, пав в бою. Лишь 67 человек успели покинуть гибнущий корабль, прежде чем относительно уцелевшая носовая часть «Славы» скрылась под волнами, напоследок задрав вертикально вверх свой таран.

После столь успешных действий контр-адмирал Хиппер был бы в полном праве радоваться, подобно получившему желанную игрушку ребенку, однако русские авиаторы вновь не позволили вести игру в одни ворота. Не располагая точными сведениями о возможностях «Океана», он полагал, что русские самолеты не смогут совершить еще один налет ранее, чем через пару часов. В сущности, он повторил ошибку своего коллеги, вице-адмирала Мауве. Он недооценил возможности своего противника. За что и поплатился, когда вернувшиеся торпедоносцы обрушились на его линейные крейсера. Точнее, атаке подвергся оказавшийся первым старичок «Фон-дер-Танн». По всей видимости, русские пилоты горели желанием гарантированно пустить кого-нибудь на дно, отчего и наваливались общей массой на одну единственную цель.

Что же, они добились своего. Ветеран Флота Открытого Моря получил слишком тяжелые повреждения, чтобы суметь добраться до своих берегов. В конечном итоге, не дождавшись обещанного командованием встречного удара линкоров, Хиппер вывел «Дерфлингер» из боя для сопровождения постепенно тонущего собрата к берегам острова Форё. В случае его интернирования шведами, корабль, конечно, завершал свою карьеру в качестве бойца на этой войне, но не погибал безвозвратно для Германии. Да и русские не смогли бы заявить его потопленным, что хоть немного скрадывало горечь утраты. Последние, кстати, не стали противиться завершению сражения и, скорректировав курс на юго-запад, удалились тушить те многочисленные пожары, что пожирали их чудом уцелевшие броненосцы.

А в районе пяти часов вечера, сопровождая эсминцы, переполненные моряками с неудачно вылетевшего близ Форё на подводные скалы и вынужденно оставленного командой «Фон-дер-Танна», флагман Франца фон Хиппера повстречал ведущие сражение линкоры. Те самые линкоры, которых так недоставало для разгрома вражеской эскадры. Впрочем, назвать творившееся действо сражением, не поворачивался язык. Скорее, это было похоже на шутливую борьбу инвалидов, где четыре русских корабля вели редкий и не сильно прицельный огонь из полутора десятков орудий на всех, а три немецких линкора отвечали им хорошо если из дюжины стволов. Причем, на удивление, оставленный часов пять назад за кормой охранять и сопровождать едва не потопленный русской авиацией флагман, «Кениг Альберт» тоже обнаружился в куцей немецкой линии. Это могло свидетельствовать лишь об одном — увидеть в составе Кайзерлихмарине «Фридриха дер Гроссе» можно было уже не ожидать.

К вящей радости вице-адмирала Эрхардта Шмидта и к величайшему огорчению адмирала Эссена, «Дерфлингер» уже спустя четверть часа занял место в кильватерной колонне немцев, встав напротив «Рюрика», в очередной раз качнув чашу весов противостояния. Да, в этот день госпожа Фортуна в очередной раз продемонстрировала всем свой ветреный характер, подыгрывая то одной, то другой стороне. И каждый ее выверт простые смертные люди были вынуждены парировать своим тяжким трудом или даже гибелью ради достижения общей цели.

Пусть поначалу немцы умудрились переиграть Николая Оттовича, жертва принесенная моряками 2-ой бригады и отличная выучка пилотов палубной авиации начали приносить свои плоды, когда он уже подумывал о выходе из затянувшегося боя. Мало того, что ни один немецкий корабль так и не был потоплен артиллерией его линкоров, так вдобавок головной «Петропавловск» пришлось отсылать под бок к «Океану». Слишком уж меткую стрельбу вел флагман немецкой колонны, выбив русскому линкору вообще все башни главного калибра. Последний не погиб только потому, что поражения шли непосредственно в сами башни и детонация находившихся, либо подаваемых в них, боезапасов не затрагивала бомбовые погреба. Тут отечественные конструкторы опередили весь мир, изначально спроектировав надежно изолированные друг от друга отсеки хранения, подготовки и подачи боеприпасов. Но откровенно слабая броня самих башенных установок, делала их слишком уязвимыми для любых тяжелых снарядов. Даже 280-мм фугас оказался способен пробить лобовую броню таковой башни. Именно тогда ему пришлось поставить «Рюрик» в строй, чтобы вновь уровнять шансы. Однако первый же налет торпедоносцев, наконец, совершенный именно в поддержку линкоров 1-ой бригады, качнул чашу весов в пользу Балтийского флота.

Шести торпедных попаданий имевший уже три десятка пробоин флагман вице-адмирала Мауве пережить не смог. Сильно накренившийся «Маркграф» попытался скрыться за корпусами своих мателотов, но начал очень быстро валиться на борт и взорвался, едва перевернувшись вверх дном. Оплатой же за столь желанную победу послужили два сбитых крейсерами ПВО аэроплана. Один рухнул в воду, так и не успев сбросить торпеду, а второй загорелся уже на отходе. Благо пилоту хватило времени добраться до эсминца «Десна», прежде чем переломившийся надвое самолет осыпался обломками в набегающие волны. Из кабины ему помогли выбраться двое бросившихся в море матросов, за что впоследствии получили полагающиеся награды и отдельную благодарность от летающей братии.

Гибель вражеского флагмана стала этаким триггером, заставившим адмирала Эссена бросить в бой приберегаемые все это время для завершающего удара два десятка турбинных эсминцев. Три из них погибли в той атаке, а еще пять получили тяжелейшие повреждения, даже не успев выйти на дистанцию пуска торпед. Но остальные двенадцать отстрелялись более чем удачно. Ставший первым в немецкой колонне «Рейнланд» пережил три подрыва, прежде чем взорваться.

Была ли это детонация бомбового погреба или торпедного отсека, так и осталось загадкой. Просто в один момент верхняя палуба перед носовой башней вспучилась и разлетелась на ошметки вместе с частью борта. Если бы кто смог запечатлеть на пленку тот краткий миг между тем как «Рейнланд» выскочил из образовавшегося черно-бурого облака гари и на всей скорости нырнул носом в воду, то получил бы поистине фантастический кадр. Ведь выглядел линкор так, словно подвергся нападению какого-то гигантского морского чудовища, кое умудрилось отхватить от корабля огромный кусок.

Николай Оттович уже было подумывал пойти на сближение с оставшейся парой избитых донельзя немецких линкоров, дабы закончить затянувшееся противостояние, не дожидаясь очередного подхода торпедоносцев, но вовремя одернул себя. Это тринадцать лет назад он был лихим капитаном крейсера «Новик», которому очень требовалось проявить себя в бою. Здесь же и сейчас на нем висела ответственность не только за весь Балтийский флот, но и за имидж России на мировой арене. А потеря одного из очень немногочисленных отечественных линкоров, особенно совершенная по глупости, могла пошатнуть этот самый имидж. Пошатнуть в самый неподходящий момент — когда в среде союзников уже начался дележ шкуры пока еще не добитого германского зверя. Потому линкоры остались на своих местах, продолжая обмениваться с немецкими одноклассниками редкими снарядами — и у тех, и у других, уже практически не осталось боеприпасов, чтобы позволить себе вести интенсивную стрельбу. Да и количество действующих орудий сократилось, можно сказать, драматически. На том же «Гангуте» уцелела всего одна башня из четырех, в то время как «Севастополь» с «Полтавой» до сих пор огрызались из двух. Именно в таком положении их и нагнали два немецких дредноута подошедших с интервалом в полчаса.

Получившие в свои борта, кто по двадцать, а кто и по тридцать, тяжелых немецких снарядов, русские линкоры предстали перед относительно свежими силами немцев в откровенно плачевном виде. С выбитыми башнями, с побитыми осколками трубами, с подводными пробоинами, с почти полностью расстрелянным боекомплектом, с вымотанными экипажами, они уже не имели никакой возможности противостоять на равных слегка побитым «Кёнигу Альберту» и «Дерфлингеру». По сути, адмирал Эссен попал в то же незавидное положение, в котором год назад, при сражении с английским флотом, побывали его нынешние визави. Разве что он смел рассчитывать на помощь с небес, которая несколько задерживалась из-за посвежевшей погоды. Ведь разошедшиеся волны принялись раскачивать слишком легкий «Океан» столь сильно, что он более не мог обеспечить своему авиационному отряду прежние условия посадки и взлета. Да и механики сетовали на невозможность должным образом обслужить двигатели при такой интенсивности вылетов, отказываясь давать гарантии их дальнейшей бесперебойной работы. В общем, к тому моменту как подошедший последним линейный крейсер включился в очередную перестрелку, лишь четыре торпедоносца резали своими крыльями встречный ветер, потеряв одного собрата в аварии. Именно они и спасли весь Балтийский флот от нависшей над ним угрозы превращения вырванного зубами триумфа в тяжелейшее поражение. Распознав сигналы подаваемые ракетами с «Рюрика», капитан 2-го ранга Юнкер указал мичману Щепотьеву на «Дерфлингер» и, удостоверившись, что пара торпедоносцев начала заход на замыкающий германскую колонну дредноут, увлек своего ведомого в атаку на «Кёниг Альберт». Именно подрыв этих четырех авиационных торпед стали завершающим аккордом в сражении, длившемся почти весь день. Понимающий, что добиться большего у него не выйдет, адмирал Эссен развернул свои корабли на север, тем самым показывая противнику желание закончить бой. Преследовать его избитые корабли никто не стал. В ответ на вопрос о дальнейших действиях высказанный капитаном-цур-зее Эрнстом Эверсом, исполняющим обязанности командира «Кёнига Альберта», вице-адмирал Шмидт лишь устало махнул рукой в сторону юга. Все его уцелевшие крупные корабли, точно так же как и русские, находились одной ногой в могиле, потому он даже украдкой вздохнул с облегчением, когда понял, что враг отступил.

Так с вновь оспариваемым обеими сторонами результатом завершилось второе по масштабности морское сражение подходящей к своему логическому завершению войны. Откровенно избитые русские дредноуты соединилась с остатками эскадры, и уже все вместе они взяли курс на Рижский залив, в защищенных водах которого очень сильно хотелось бы укрыть до наступления темноты, чтобы не стать лакомыми целями для шныряющих на грани видимости немецких эсминцев. К тому же срочно требовалось переправить сотни людей в госпитали, провести предварительную оценку повреждений кораблей и просто напросто выспаться. Четверка же немецких дредноутов, переживших очередную авантюру адмиралов Кайзерлихмарине, избежав засад русских субмарин, добралась до Киля, где в очередной раз встала на длительный ремонт.

Точно так же, как это имело место быть после «Второго сражения у Доггер-банки», каждый объявил победителем именно себя. При этом русские напирали на факт уничтожения, как минимум, трех дредноутов — взорвавшихся «Маркграфа» с «Рейнландом» и выкинувшегося на камни «Фон-дер-Танна», место крушения которого недолго оставалось тайной. К тому же немцы потеряли четыре броненосца, два крейсера, оба гидроавиатранспорта, не менее семи эсминцев и с десяток грузовых пароходов. При этом скромно умалчивалось о собственных потерях в десять кораблей всех классов и 2367 моряков только погибшими и пропавшими без вести. Немцы же делали акцент на сохранении своей морской торговли в водах Балтийского моря и приведении к полной небоеспособности всех сохранившихся крупных кораблей Балтийского флота. Они даже совершили быстрый наскок четверкой броненосцев на Мемель, Либаву и к островам Моонзунда, дабы продемонстрировать общественности, кто в доме хозяин, а кто вынужден прятаться за минными полями. Но всем уже было ясно, что итог войны один. И решалась судьба Германии отнюдь не в морских баталиях.

Начавшееся в первых числах мая одновременное всеобщее наступление английских, канадских, бельгийских, французских, итальянских, болгарских, румынских и русских войск едва не привело к уничтожению армии Германской империи. Не имея возможности оперировать резервами в плане переброски войск между Западным и Восточным фронтами, немцы получили прорывы своей обороны в районе Арраса и Суассона на западе и в районе Загреба, Братиславы, Брюнна и Бреслау на востоке. Так сказалась, как гибель пяти австрийских армий в прошедшем году, так и применение русскими на узких участках фронта свыше 5 миллионов высвободившихся солдат.

Без малого четыре месяца шла всеобщая мясорубка, унесшая жизни около полутора миллионов человек. Но, как бы цинично это ни звучало, оно того стоило. Ведь едва пала Братислава, как оставшаяся практически без армии Австрия выбросила белый флаг, не дожидаясь, пока осадная артиллерия начнет сравнивать с землей ее столицу. Пятьсот двадцать семь тысяч австрийских солдат и офицеров, а также сто семнадцать тысяч германских погибли, получили ранения или же попали в плен лишь на этом участке фронта. Общие же потери русских войск превысили восемьсот тысяч человек. Но как уже было сказано выше, оно того стоило, ведь, оставшись в гордом одиночестве, Германская империя могла рухнуть в любой момент, словно пошедший трещинами глиняный колосс.

Нет, немецкие войска не кинулись сдаваться целыми полками и дивизиями, но отвод на более удобные оборонительные позиции произошел повсеместно. На всем протяжении Восточного фронта войска союзников вообще, либо уже находились на территории Германской империи, либо вышли к ее границам. Наверное, в том числе по этой причине Вильгельм II предпринял попытку сперва договориться с императором Российской империи. Так сказать, по-родственному. Но тут нашла коса на камень, ведь по итогам войны Николай II планировал видеть на месте Германской империи несколько независимых королевств и герцогств, чего кайзер не допускал даже в мыслях. Потому в действие был принят второй вариант — договориться с англичанами при посредничестве уже вступивших в войну, но не успевших повоевать американцев. Это был не самый лучший, но сулящий неплохие дивиденды ход.

С одной стороны, американцам было ой как невыгодно наступление мира в ближайшее время. Их армия и флот так и не приняли участия ни в одном сражении, а потому их голос, как равного союзника, не мог быть воспринят основными странами-членами Антанты при послевоенном переделе мира. А ведь у них имелся немалый список собственных надежд и чаяний, кои требовалось продавить для согласования союзниками в обмен на помощь. Ну и промышленники всеми возможными способами давали понять представителям своего правительства, что затягивание конфликта станет благом для экономики США, тогда как резкое сокращение существующих объемов заказов, под выполнение которых были построены с нуля сотни заводов, могло обрушить ее. Потому им виделось возможным предоставить такой козырь, как место посредника.

С другой стороны, информация о поиске немецкими властями путей завершения войны уже просочилась со стороны русских, и ее утаивание от тех же англичан с французами могло обойтись Америке серьезными проблемами в ближайшем будущем. Потому ради получения наибольших выгод тем требовалось надавить на своих главных должников, прежде чем озвучивать предложение немцев о временном перемирии. Учитывая ту огромную долю в сфере снабжения Великобритании всеми группами товаров, включая продовольствие, что получили США, возможностей по выкручиванию рук тем же англичанам у них имелось вдосталь. Ради большего эффекта воздействия даже виделось возможным попросить заокеанских партнеров сдать несколько конвоев, уничтожение которых поставило бы островитян на грань голода. Но тут все зависело от той черты, далее которой даже американцы, на протяжении всей войны старавшиеся провести часть своих товаров мимо Англии в Германию, не согласились бы переступать.

А пока внутри Антанты шла бы подковерная борьба между русскими, французами и англосаксами, виделось возможным несколько восстановить изрядно пошатнувшуюся военную мощь страны, да организовать пару тройку болезненных для противников контрнаступлений, дабы получить несколько дополнительных баллов в грядущей торговле за мир. Вот только доведенное до крайней нужды и откровенного голода население не имело понятия о грандиозных планах власть имущих. Оно с ужасом ожидало наступления ближайшей зимы, пережить которую многие люди, особенно беженцы с восточных территорий, не видели никакой возможности.

В силу изменения хода истории не случилось поставок продовольствия с польских земель, а также из Болгарии и Румынии, оказалась полностью отрезана сельскохозяйственная Венгрия, не удалось наложить руку на запасы зерна в юго-западных регионах Российской империи. Иными словами, две трети потребных объемов продовольствия так и не поступили в закрома, отчего голодные бунты все чаще вспыхивали в городах империи. А в октябре взбунтовался флот, ведь кто бы что ни кричал в газетах о его несравненных победах, русские эсминцы и субмарины продолжали выходить на охоту, невзирая на осенние шторма. И дураков соваться под их торпеды при проводке очередного конвоя с каждым днем становилось все меньше. Последней точкой стала гибель еще четырех броненосцев вместе с экипажами, потопленных русской морской авиацией. Не имея возможности выпустить в свежую погоду свои гидропланы, немцы оказались совершенно беззащитны перед угрозой с неба, чем и воспользовались русские, умудрявшиеся применять палубную авиацию с «Океана» даже в таких тяжелых погодных условиях. Пусть суда очередного конвоя все-таки добрались до Германии, но становиться охранниками следующего не желал никто. Слишком уж удручающая статистика в плане продолжительности жизни экипажей назначенных в охрану кораблей вырисовывалась в конечном итоге. А тут еще питание стало совершенно скверным. И это на флоте, где нормы обеспечения продовольствием были не в пример лучше армейских!

На сей раз Кильский мятеж случился в 1917 году. И хоть никто из командования, пребывая в здравом уме, не планировал бросать остатки флота в последнее сражение с Гранд-Флитом, в качестве искры распалившей пожар восстания оказалось достаточно получение приказа на подготовку к сопровождению очередного конвоя из Швеции. Те, кто видел своими собственными глазами полнейшую беспомощность мощнейших кораблей Кайзерлихмарине перед вездесущей авиацией русских, попросту отказались идти на заклание. Так, начавшееся 19 октября 1917 года неповиновение нескольких сотен матросов, уже спустя неделю переросло в революционные выступления десятков тысяч военных моряков и рабочих верфей не способных прокормить свои семьи. На кораблях один за другим спускались флаги с императорским орлом и вместо них вздымались красные революционные полотна. Люди устали, люди хотели жить. Так завершилась история Германской империи, так завершилась Первая Мировая Война, хотя мирный договор был подписан лишь 11 июня 1918 года. Слишком уж долго страны-члены Антанты согласовывали окончательный текст соглашения с Германией, всеми возможными способами стараясь продавить именно свои требования в ущерб ожиданиям пока еще союзников. Но даже объявленное 24 ноября 1917 года перемирие вызвало всеобщую эйфорию, ведь никто не предполагал, что быстрая и победоносная война выльется в многолетнюю кровавую бойню.

В этот светлый день простые граждане ликовали, теша себя надеждами об облегчении жизни и возвращении с фронта родных. Находившиеся на передовой солдаты активно братались и бражничали в ожидании скорой демобилизации. Фабриканты и заводчики выдирали из своих голов последние волосы, представляя, сколь великие деньги так и не пополнят их карманы. Революционеры всех мастей проводили многочисленные агитации в воинских частях, параллельно готовясь к новым политическим выступлениям и террористическим акциям. Банкиры подсчитывали кто и сколько им теперь должен. А троица пришельцев из будущего валялись дома у Алексея пьяные в стельку.

Они сделали что смогли. Они провели страну через страшнейшую войну и не позволили ей погрязнуть во внутренних раздорах. Они спасли миллионы жизней. Они придали должное ускорение развитию новейших отечественных наукоемких производств. Они выжили, в конце концов! И теперь они не знали, что делать дальше, ведь повторить успехи советской России императорской России виделось вряд ли возможным. Не тот менталитет был у действующего руководства, не те ценности выстраивались у народных масс, не те цели оказались поставлены перед страной. И, самое главное, не тот император восседал на троне. Неподходящий император. Император без сильных наследников. А ведь сильнейший кризис власти обещал случиться именно в 30-е — 40-е годы, когда начнет поднимать голову Япония, а в Европе опять запахнет большой войной.

[1] Ханса-Бранденбург KDW — один из наиболее распространенных гидропланов-истребителей германского флота.

[2] ПМП-05 — в реальной истории первые две буквы номера гидроплана РИФ обозначали завод-производитель и марку двигателя машины. Например ЩС-11 — завод Щетинина, с двигателем Сальмсон, машина № 11.

Глава 6.1

Мало выиграть войну…

О чем, кроме сиюминутных проблем, должна болеть голова у руководства огромной страны вовлеченной в самую кровопролитную войну? Среди прочего, естественно, о том, какими силами и средствами отстаивать свои интересы при послевоенном распределении трофеев и контрибуций между всеми странами-победителями. Да и возможность последующего вооруженного противостояния нынешним союзникам не следовало скидывать со счетов. Наглядным примером рациональности подобного мышления могли послужить недавние войны на Балканах, когда бывшие союзники практически сразу схлестнулись друг с другом, разодравшись из-за захваченных территорий. Потому, начиная с 1916 года, в Российской империи принялись за строительство сотен новейших заводов и фабрик, продукция которых обещала дать стране независимость от импортных поставок хотя бы в большей части стратегического сырья, материалов и вооружения. И так уж сложилось, что немалая их часть оказалась завершена строительством в последние месяцы 1917 года, когда на всех фронтах наступила столь долгожданная тишина. Что казенные, что частные, предприятия оказались в несколько подвешенном состоянии, поскольку их продукция, поставкой которой и предполагалось погашать выданные на их возведение кредиты, потеряла былую ликвидность. А находящемуся в депрессивном состоянии гражданскому рынку требовались изделия несколько иного характера. В результате сложилась патовая ситуация — государство более не нуждалось во всем ранее заказанном, а производственники не могли куда-либо сбыть продукцию военного назначения. Естественно, в меньшей степени это касалось предприятий легкой промышленности. Но вот в добывающей отрасли и тяжелом машиностроении ситуация начала резко приближаться к кризисному состоянию. Не стало исключением и авиастроение, все последние годы ориентированное исключительно на покрытие военных нужд империи.

— За победу! — провозгласил основной тост последних четырех лет Александр Михайлович. Пусть официальные документы о заключении мира пока что не подписала ни одна страна, осознание факта окончания войны имелось абсолютно у всех. Потому уже как третий месяц кряду винокуры, виноделы и пивовары Европы делали кассу. Пусть во многих европейских странах ощущалась острая нехватка продовольствия, коньяк, вино, портвейн, водка, шампанское, самогон и пиво лились полноценными реками. Кто пил с горя, кто от радости, а кто просто надирался, чтобы хоть на пару часов скрасить свою серую жизнь. Даже в Российской империи, наконец, отменили сухой закон, позволив народу перейти с отфильтрованного денатурата на куда более привычные и менее опасные для здоровья горячительные напитки.

— За нашу победу! — дружно поддержали командующего ИВВФ трое друзей, благодаря достижениям и работе которых великий князь стал наиболее известным и, пожалуй, уважаемым в народе Романовым после самого императора, чей рейтинг на фоне одержания столь долгожданной победы резко рванул ввысь. Даже те, кто еще полгода назад требовали едва ли не свержения монарха, нынче славили Николая Александровича, желая тому долгих лет жизни. Но всеобщая эйфория уже потихоньку начинала сходить на нет, так что месяца через два — три на первое место опять должны были вылезти многочисленные проблемы, количество которых даже не думало сокращаться с наступлением мирного времени. Чего только стоил разросшийся, словно на дрожжах, государственный долг! Не то, что страна находилась на грани банкротства, но его увеличение с неполных 9 миллиардов золотых рублей на август 1914 года до совершенно неподъемных 42 миллиардов к январю 1918 года, свидетельствовало о скорой потребности затягивания ремней до самого последнего отверстия. Немцам же, судя по всему, вообще предстояло повеситься на своих ремнях, ведь сентенцию «горе побежденным» еще никто не отменял.

— Эх, хорошо пошла! — выпив залпом рюмку замшевой водки, Алексей подцепил вилкой кусок нежнейшей ветчины и отправил его себе в рот, смакуя начавшее распространяться из желудка по всему телу тепло. Погода за окном не радовала, и успевшие слегка продрогнуть за время получасовой поездки от дворца губернатора до заводоуправления «Пегаса» мужчины с удовольствием употребили по маленькой, прежде чем приступить к явно непростому разговору.

— Между первой и второй, промежуток небольшой! — слегка хулигански хлопнув в ладоши и потерев ими друг о друга, выдал житейскую мудрость Михаил. Подхватив штоф, он разлил по рюмкам еще по двадцать грамм огненной воды и поднялся для озвучивания второго по важности для любой нормальной мужской компании тоста. — За тех, кто в море! До дна!

С удовольствием поддержав столь родственный душе вице-адмирала Российского Императорского Флота и одновременно столь удивительно прозвучавший из уст заслуженного авиатора тост, великий князь бросил на того взгляд полный одобрения. Пусть ныне он имел весьма опосредованное отношение к военно-морским делам империи, поддержать своих моряков хоть так, виделось отнюдь не лишним. Особенно, учитывая, сколь много головной боли он лично добавил командующему Балтийским флотом и Морскому министру. Причем не по какой-либо своей прихоти, а исключительно выполняя приказ императора всероссийского. А виной всему стали союзники, кинувшиеся играть в свои хитрые игры, стоило им удостовериться в исчезновении с политической карты мира Германской империи!

Еще 9 ноября 1917 года месяц как вступивший в должность рейхсканцлера принц Максимилиан Баденский самовольно объявил об отречении Вильгельма II от престолов Германии и Пруссии, не удосужившись получить предварительного согласия монарха на данный шаг или хотя бы поставить того в известность о своем намерении. Впоследствии в очень узких кругах он объяснял свой поступок опасением надвигающейся революционной анархии, на фоне которой к власти могли прорваться военные диктаторы в лице Гинденбурга и Людендорфа, что были готовы отстаивать свои идеалы до последнего немецкого солдата. По этой же причине от его лица всем войскам сразу были разосланы указания ни в коем случае не применять оружие против восставших. Но истинной причиной тому стало важнейшее политическое условие, выдвинутое со стороны США, к которым немцы через головы своих основных противников обратились с предложением о начале мирных переговоров. Германия не должна была оставаться монархией — таково было требование заокеанских партнеров.

Сам же кайзер согласился на отречение лишь спустя 4 дня, после того как генерал-квартирмейстер Вильгельм Грёнер проинформировал его о царящих в войсках настроениях. Армия не собиралась возвращать своими штыками столь беспардонно отобранный у кайзера и его наследника трон, но при этом соглашалась пойти под контроль новых республиканских властей только при сохранении общего командования Паулем фон Гинденбургом.

На следующие сутки кортеж теперь уже бывшего кайзера пересек границу Нидерландов, ставших последним приютом изгнанников. Не остался на своей должности и Максимилиан Баденский. Спустя всего пару дней он разослал в адрес основных стран-участниц Антанты депеши с просьбой о введении временного перемирия и тут же передал все бразды правления Фридриху Эберту, лидеру Социал-демократической Партии Германии. Германская империя пала, оставив разбираться со всеми накопленными проблемами возникшую на ее политических руинах республику.

Высшие военные чины, кстати, показательно самоустранились от переговоров о перемирии. Как высказался недолюбливающий парламентское правительство и возлагавший вину за проигрыш именно на него пару недель как отправленный в отставку Эрих Людендорф — «Теперь они должны лечь в ту постель, которую приготовили для нас.». Кто-то обязан был выпить горькую чашу позора сдачи до дна, и генералы предоставили это право политикам столь долго вставлявшим палки в колеса, как им, так и отрекшемуся кайзеру.

Вот тут союзники и предприняли первый серьезный шаг к оттиранию Российской империи на второй план. Уведомление о том, что подписание перемирия с немцами намечено на утро 24 ноября 1917 года пришло в Ставку лишь 17-го ноября. Все бы ничего, за неделю российская сторона успела бы подготовить все необходимое для организации на должном уровне встречи представителей Антанты и Германии. Но в полученном из Франции сообщении, помимо срока, указывалось место встречи, куда УЖЕ выдвигалась делегация из Берлина. А вот это выглядело свинством, поскольку в районе города Компьен обладающий потребными полномочиями представитель Российской империи мог оказаться дней через десять в самом лучшем случае. Не те позиции были у находящихся в Париже российских дипломатов и военных представителей, чтобы давить своим авторитетом на верховного главнокомандующего союзных войск во Франции. Тут требовалась персона, как приближенная к императору, так и овеянная боевой славой.

Наверное, если бы Ставка так и не перебралась под Варшаву в Новогеоргиевскую крепость, англичанам с французами их грязная игра сошла бы с рук и выдвинутые немцам условия не прошли бы согласования с российской стороной. Но случилось так, что одновременно совпало множество факторов. Николай II находился в Ставке, под Варшавой еще до войны построили аэропорт способный принимать тяжелые самолеты, командующий ИВВФ пребывал в Варшаве, инспектируя развернутые в городе авиаремонтные мастерские, а целый полк тяжелых бомбардировщиков прозябал на стоянке этого самого аэропорта в ничегонеделании.

В итоге у срочно откомандированного во Францию с самыми широкими полномочиями Александра Михайловича ушло всего двое суток на преодоление почти двух с половиной тысяч километров не самого прямого пути до столицы Третьей республики. Загрузившиеся вместо бомб канистрами с дополнительным топливом целых шесть У-3Б вылетели ранним утром 19 ноября из Варшавы, чтобы уже к вечеру прибыть в Милан, совершив промежуточную посадку под Братиславой. Там пришлось оставить половину самолетов, слив остатки топлива на продолжившую путь троицу, что прибыла в Париж в полдень 21-го ноября. И еще целых два дня ушло у великого князя на то, чтобы добраться из столичного города по размочаленным и забитым всевозможным транспортом военным дорогам до Компьенского леса, в дебрях которого скрывался штабной железнодорожный вагон маршала Фердинанда Фоша. Так наряду с играющим свою собственную партию французским маршалом[1] и английским адмиралом Росслином Уимисом, представлявшим интересы всех англосаксов, командующий ИВВФ Российской империи стал соавтором окончательного перечня требований выдвигаемых по отношению к Германии для подписания перемирия. Чему союзники, судя по всему, были не сильно рады. Ведь им пришлось срочно, буквально на коленке, резать по живому заранее согласованный список своих предварительных требований к немцам, дабы выделить русским затребованную великим князем долю. Пусть основная часть немецкой армии провела всю войну на Западном фронте, именно на Восточном она терпела одно сокрушительное поражение за другим, что не единожды спасало Париж от неминуемого поражения. Да и немецкий флот русские потрепали ничуть не меньше англичан при несравнимых возможностях. Потому специально проигнорировать пожелания, каким-то чудом успевшей прибыть на мероприятие русской стороны, французам с англичанами оказалось невозможно. А, учитывая военно-морское прошлое Александра Михайловича, вопрос о месте временного содержания германского флота решился очень быстро. Так что массового затопления лучших немецких кораблей на английской военно-морской базе в Скапа-Флоу в данном, измененном, варианте хода истории не случилось. Все они были благополучно сопровождены в Рижский залив, где и оказались наглухо заперты срочно выставленными новыми минными заграждениями, да дежурными эсминцами вплоть до подписания мирного соглашения.

Именно согласованием этой проводки десятков кораблей с последующей организацией охраны, для которой пришлось привлечь вообще все боеспособные силы Балтийского флота, Александр Михайлович и добавил седых волос господам адмиралам. За что они на него несколько обиделись. Ведь кому могла понравиться постановка срочной задачи по проведению серьезной военно-морской операции, когда большая часть доступного флота уже с месяц как вмерзала во льды на главных базах. Тем более что из числа линкоров не представлялось возможным привлечь ни один корабль. А сопровождаемый максимум четверкой старых крейсеров «Рюрик» смотрелся бы на фоне десятка немецких дредноутов и полусотни кораблей всех прочих классов уж слишком неубедительно.

Но, что произошло, то произошло. Наиболее боеспособные силы Кайзерлихмарине отныне находились практически в руках российских моряков, а сам Александр Михайлович опрокидывал в себя рюмочку беленькой за здоровье тех, кто сделал это возможным. То есть за здоровье тех самых российских моряков. Правда почти все подводные лодки и товарные пароходы вытребовали себе англичане. Но то, скорее, смотрелось как кость, брошенная упустившему сочный кусок вырезки псу.

— Третий тост! — прервал размышления великого князя о недавнем прошлом Егор. — За тех, кого с нами нет! — Все мужчины вновь дружно поднялись и, не чокаясь, опустошили посуду. Да, победа далась большой кровью. По самым грубым предварительным подсчетам не менее шестисот тысяч российских солдат, моряков и офицеров положили свои жизни на алтарь победы. Впятеро больше прошли через госпитали. Из них примерно десятая часть стали инвалидами, и, зачастую, участь их была незавидна, ведь безногий крестьянин и безрукий рабочий не был нужен никому. Ни думающему о прибыли работодателю, ни живущей впроголодь семье.

Государство, конечно, назначало вдовам погибших и всем увечным воинам определенных размеров ежегодную пенсию, которую даже подняли вдвое, начиная с сентября 1916 года. Но, с учетом инфляции почти в 320 %, и так невеликие деньги превращались в сущие крохи. Прожить на них даже одному человеку, даже ведущему постоянный полуголодный образ жизни, не представлялось возможным. Во всяком случае в городе, где, помимо затрат на еду и одежду, вдобавок требовалось снимать себе какой-нибудь угол. Что уж было говорить о семейных, что потеряли всякую возможность содержать своих детей!

Хотя, кое-какие попытки встроить инвалидов в общество предпринимались. К примеру, некоторую надежду виделось возможным возлагать на труд чиновников Всероссийского союза городов и Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам, в представительствах которых предпринимали немало попыток пристроить очередного увечного солдата к той или иной работе, либо же направить такового на должное обучение. Но масштабы их возможностей и количество людей требующих подобной помощи были несравнимы. Потому большинству, что не сумеет приспособиться к жизни калеки, предстояло потихоньку угаснуть в ближайшие годы. Такова была суровая правда жизни.

Не минула чаша тяжких потерь и Императорский Военно-Воздушный Флот. Причем, они оказались как бы ни самыми крупными в процентном соотношении к списочной численности личного состава по сравнению с прочими видами войск. Во всяком случае, в среде летчиков, которых за всю войну удалось подготовить 3765 человек, а ныне продолжали службу всего 1378 авиаторов. Из пилотов же довоенной подготовки вообще уцелел лишь каждый десятый, треть которых уже были списаны на гражданку по состоянию здоровья.

Особенно сильно досталось русским летчикам в заключительный период войны, когда немцы бросили на Восточный фронт практически всю свою истребительную авиацию, натасканную на менее опасных для них англичанах и французах. Почти четыре месяца не прекращающихся воздушных боев над землями Австрии, Чехии и Германии стоили Российской империи свыше двух тысяч пилотов и членов экипажей. Конечно, при этом основные потери пришлись на бортовых стрелков, но и пилотов погибло 514 человек. А сколько было уничтожено самолетов! В воздушных боях; от действий ПВО; в результате аварий или же налетов вражеских бомбардировщиков на аэродромы; по причине выработки ресурса планера, в конце концов, ИВВФ лишился 3627-ми машин. Всего за квартал с копейками! Да схожее количество самолетов в целом было произведено в стране за первые два года войны! Благо броня и парашюты отработали свое предназначение на все сто процентов, и русская авиация не сточилась в ноль при перемалывании австрийских и германских сил. Но средств на восстановление ее боеспособности в стране более не имелось. Если в сентябре Государственная дума без особых возражений приняла военный бюджет на будущий, 1918-й, год в затребованном армией, авиацией и флотом объеме, то уже в декабре его срочно пересмотрели, сократив едва ли не в двадцать раз. Причем особенно сильно пострадали производители вооружения, включая авиастроителей. Мало того, что срочно прекращались все заграничные закупки, откуда до сих пор приходилось ввозить до четверти потребных авиационных двигателей, так еще заказ на новые аэропланы безжалостно резался в силу совсем скоро ожидаемого получения сотен трофейных машин из авиационных частей и с армейских складов Германии. Последнее было одним из пунктов соглашения о перемирии предложенных французской стороной, и великий князь не стал ему противиться, тем самым сильно подставив, как себя, так и людей обеспечивавших целостность фундамента, на котором зиждилось его собственное устойчивое положение в армии и на внутрироссийском политическом олимпе. Потому-то он последние два месяца и разъезжал с визитами по авиационным заводам страны в надежде выработать план спасения, и себя, и отрасли. Постепенно продвигаясь от одного производителя к другому он, наконец, добрался до оставленного на десерт главного поставщика лучших отечественных аэропланов. Так 14 марта 1918 года командующий ИВВФ оказался в Нижнем Новгороде, где после двух дней чествования высшим обществом города и посещения многочисленных госпиталей, смог таки уделить внимание основной причине своего визита.

— Что же, время обеда подойдет еще не скоро, так что, если ни у кого не имеется возражений, предлагаю отведать горяченького чайку для окончательного сугреву и после проследовать в цеха завода. Поверьте, Александр Михайлович, у нас имеется, чем вас удивить, — вырвал его из очередной круговерти тяжких дум голос Алексея. Хотя какого Алексея? Алексея Михайловича! Владельца заводов, газет, пароходов, как тот сам шутливо именовал себя, имея на то полное право по причине действительного владения всем перечисленным. И пусть газета была заводской малотиражкой, а пароходы являлись парой речных буксиров тягающих по Волге и Оке баржи со всеми потребными авиастроителям грузами, уличить его в преувеличении своего состоянии не виделось возможным.

— Чай, действительно, будет уместен, — не стал возражать великий князь. Хоть алкоголь несколько согрел и разогнал кровь, горячительное питье никак не могло заменить горячее. А простыть и заболеть у него сейчас не имелось никакого права. Слишком уж много забот и хлопот требовало его непосредственного внимания, чтобы позволить себе провести в постели неделю или две. — Пусть мне и не терпится перейти к осмотру ваших новых достижений, господа. Ведь удивлять у вас получалось всегда. — Сразу рубить с плеча, что казна аннулирует все свои заказы на столь превосходные, но столь дорогостоящие, аэропланы, что выходили из ворот завода «Пегас», он не стал. Сперва действительно хотелось посмотреть, чего же такого добились наиболее прославленные авиастроители империи за годы войны, помимо значительного расширения своего производства.

— В таком случае, с вашего позволения наша экскурсия начнется с моторосборочного цеха. После доставки и запуска того новейшего оборудования, что было заказано для устройства отдельного моторостроительного завода, мы, наконец, получили возможность лить металлы под давлением. Последнее тут же сказалось на долговечности работы мотора, который мы нынче прочим на смену изрядно послужившему З-5. — Действительно, простое литье в кокиль или же вообще в земляную форму сильно ограничивали допустимые размеры производимых из алюминиевых сплавов головок поршней авиационных двигателей. Не то, что их невозможно было отлить в больших габаритах. С этим проблем как раз не имелось. Но вот рабочие нагрузки такие изделия не держали совершенно, разваливаясь уже спустя десять — двенадцать часов работы.

Обговорив в течение чаепития ряд заинтересовавших Александра Михайловича технических моментов двигателестроения, вся честная компания весьма скоро покинули кабинет директора завода «Пегас» с тем, чтобы оказаться в его истинном сердце.

— Ого, это действительно впечатляет! — не смог остаться равнодушным великий князь, стоило ему ознакомиться с характеристиками выставленных для демонстрации группы двигателей построенных с максимально возможной унификацией деталей. — И вы утверждаете, что они смогут нормально работать даже на обычном автомобильном бензине?

— Совершенно верно. Конкретно данные экземпляры, — Алексей обвел указкой первую пятерку презентуемых моторов, — создавались именно для гражданского воздушного флота, где за качеством топлива попросту невозможен столь же жесткий контроль, как в армии. Мы ведь прекрасно понимали, что по завершении боевых действий военные заказы сократятся в разы, отчего и начали заранее готовиться к борьбе за мирное небо. А там на первое место всегда будет выходить показатель себестоимости перевозки пуда на версту. Во всяком случае, в наиболее массовом сегменте пассажирского и грузового авиасообщения.

— Ну, да, сократятся, — едва слышно пробубнил себе под нос Александр Михайлович, все еще не сообщивший своим экскурсоводам о вынужденном полном отказе ИВВФ от приобретения новых аэропланов, как минимум, в 1918 году.

— А вот эти экземпляры, — находящаяся в руках Алексея указка очертила вторую пятерку представленных двигателей, практически полностью повторявших первую, — спроектированы уже для военных самолетов. Однако их массовое применение станет возможным не ранее устройства в стране хотя бы первого нефтеперерабатывающего завода термического крекинга нефти, способного выдавать действительно качественный авиационный бензин в больших объемах. К примеру, если этот мотор, — кончик указки уперся в пятицилиндровую звезду гражданского двигателя получившего обозначение ЗМГ-5[2], — способен выдать на режиме взлета 150 лошадиных сил, то схожий с ним по практически всем деталям и размерностям армейский ЗМА-5 обладаем мощностью в 180 сил за счет увеличения степени сжатия горючей смеси в цилиндрах. Но для подобного, как я уже говорил, потребен высший сорт бензина, который пока что возможно получить лишь от немногих поставщиков. И те не способны обеспечить постоянного качества, отчего мы всю войну не могли внедрить в серию более мощные двигатели. — Никто из провалившихся в прошлое пилотов, естественно, не являлся гениальным химиком, но из проштудированных от начала до конца попавших вместе с ними в 1908 год книг за многие годы было добыто огромное количество сторонней информации. В том числе там нашлось описание разницы топлива для моторов типа М-11Д и более совершенных силовых агрегатов. Вот для очередного раунда проталкивания идеи строительства новейшего нефтеперерабатывающего завода у них на руках и появилась изрядно сочная морковка для командующего ИВВФ в виде 5-ти, 7-ми, 9-ти, 14-ти и даже 18-тицилиндрового двигателей мощностью от 180 до 650 лошадиных сил. Причем лишь самый маломощный из них обладал удельной массой свыше единицы, тогда как прочие находились в районе 0,85 — 0,86. То есть выдаваемая ими в лошадиных силах мощность превышала вес самого устройства в килограммах на 14–15 %. И это при заявленном ресурсе в 320–350 моточасов! Естественно, с промежуточными ремонтами. А для менее нагруженных гражданских моторов тот и вовсе приближался к 450 моточасам! Что на фоне лучших западных аналогов, едва вытягивающих 150 часов работы до списания в утиль, виделось настоящим прорывом. Одно печалило хозяев производства — имелись все основания полагать, что очередные достижения отечественной инженерной мысли пропадут втуне по причине неготовности государства платить за внедрение инноваций в жизнь.

— Это… действительно очень впечатляет, — вновь вынужден был повторить командующий ИВВФ, прекрасно осознавая, какие характеристики смогли бы иметь оснащенные подобными моторами боевые самолеты, если даже ныне служащие машины в большинстве своем до сих пор превосходили лучшие английские, французские, немецкие и итальянские аналоги. — Только теперь я в полной мере начинаю понимать, по какой причине вы столь настойчиво обращали мое внимание на потребность устройства казенной нефтеперерабатывающей отрасли. Но, как и до войны, ныне у казны нет свободных средств, господа. Более того, финансы государства находятся в столь плачевном состоянии, что еще в декабре минувшего года было принято непростое решение, начиная с 1-го января года текущего, вовсе прекратить всякие закупки техники, вооружения и прочего воинского снаряжения у частных заводов и посредников. Во всяком случае, для нужд армии и военно-воздушного флота. Лишь морякам позволили вести достройку уже заложенных кораблей, но и только, — устало вздохнув, развел руками великий князь. — Однако я не собираюсь оставлять без своей поддержки, ни вас, ни господина Калепа, ни господина Анатра, — обозначил он круг именно СВОИХ поставщиков. — Пусть не деньгами и новыми заказами, но чем-то ведь я могу быть вам полезен? — воззрился он на посмурневших лицами мужчин.

— А что насчет уже построенных машин и тех, которые находятся на стадии изготовления? Это ведь заказы ИВВФ от прошлого года, плюс аэропланы для союзников, — уточнил немаловажный аспект Алексей. — Мы за них даже 50 % предоплату успели получить.

— Хм. И какую часть заказов вы уже успели выполнить? — изрядно замотавшийся в последнее время Александр Михайлович позабыл эти данные, а адъютанта, что мог бы подсказать, под боком не оказалось.

— Так, считайте, все и выполнили, — пожал плечами заводчик. — Триста двадцать семь ШБ-2, сто пятьдесят три И-1, тринадцать У-3Б, уже упакованы в ящики для отправки. А еще тридцать три штурмовика, двадцать семь истребителей и семь тяжелых бомбардировщиков стоят в цехах незаконченными. Однако будут доделаны к концу этого месяца, — без какой либо бумажки четко ответил Алексей, которому забившие все свободные площади ящики с разобранными самолетами уже снились. — Всего на семьдесят один миллион сто двадцать две тысячи четыреста двадцать восемь рублей, не считая вооружения. — Если в первые, самые тяжелые, полтора года войны цены на продукцию их заводов имели минимальную накрутку или не имели ее вовсе, то после они позволили себе довести процент чистой прибыли до пятой части стоимости каждого отгруженного заказчику аэроплана, броневика, автомобиля, трактора, САУ, пистолета, пулемета. В то время как раз образовался дефицит почти всех потребных производству материалов, и совершила первый заметный скачок инфляция, что позволило на цифрах доказать заказчикам неотвратимость повышения цен. Тогда же они позволили себе начать, наконец, по-настоящему зарабатывать на войне, как бы чудовищно это ни звучало. Вот только иного выхода в добыче действительно крупных средств, для послевоенного развития своих заводов, они не видели. Тем и утешали себя, ежемесячно получая миллионы рублей. Тех самых рублей, что, будучи вовремя вложенными в покупку у города земли и в постройку новейших заводов, не сгорели в весенней инфляции 1917 года, когда ассигнационный рубль вновь обвалился, достигнув курса в 31 рубль и 94 копейки за фунт стерлингов. — Как я уже прежде говорил, половину оплаты от казны мы получили авансом. Но остальные деньги для оплаты труда рабочих и на приобретение сырья пришлось занимать в банках. Более того, мы уже задолжали своим сотрудникам оплату за две недели, ведь пошел пятый месяц, как никто не забирает продукцию нашего завода. Да и какого-либо уведомления об аннулировании заказа из ГВТУ или ИВВФ мы не получали. — Стоило отметить, что озвученная сумма действительно выглядела солидной. Даже сейчас за такие деньги можно было заказать постройку линкора. Потому прощать ее казне не было, ни желания, ни возможности. К тому же именно в этой, последней сумме оплаты, была заложена та денежная масса, что обещала стать итоговой чистой прибылью завода «Пегас» за всю войну, не считая понесенных затрат на постройку новых и расширение старых производств, конечно.

— Однако! — немало удивился озвученной сумме командующий ИВВФ. Естественно, на протяжении войны через его руки проходили значительно бо́льшие средства. Сотни миллионов рублей! Но прежде оплаты совершались ежемесячно — по факту приемки поступающих с заводов самолетов, что делало их заметно ниже озвученной задолженности. А тут, как было отмечено собеседником, машины накапливались на протяжении многих месяцев, вот ему и предъявили счет к оплате разом на все. — А что насчет аэропланов заказных в сентябре? Какова их доля в указанных вами цифрах? — это, пожалуй, была наиболее больная тема. Своим декабрьским решением Государственная дума, в том числе, аннулировала все заказы, размещенные после сентябрьской сессии по принятию нового военного бюджета. Вопрос являлся немаловажным, поскольку ему полностью порезали именно новый бюджет, тогда как жалкие остатки прошлогоднего еще лежали на счетах. Пусть реальных наличных рублей там оставалось миллионов пять от силы, но хоть что-то все же виделось возможным заплатить столь полезным и нужным людям. Вот только большую часть задолженности он мог погасить исключительно облигациями военного займа четвертого выпуска, третью часть которых казначейству, сберегательным кассам и коммерческим банкам не вышло пристроить в частные руки. Население страны вообще оказалось абсолютно глухим к многолетним призывам правительства помочь армии деньгами, за что нынче и расплачивалось огромным ростом инфляции сожравшей почти три четверти их сбережений, поскольку казначейство было вынуждено занимать средства у Государственного банка, путем эмиссии дополнительных денежных масс под обеспечение государственных же облигаций. В результате последовавших хитрых взаимных размещений обязательств между Государственным банком, казначейством и синдикатом акционерных коммерческих банков, выходило, что страна сама финансировала выдачу себе кредитов, постоянно вливая в оборот не обеспеченные золотом банкноты. По крайней мере, из 12,5[3] миллиардов рублей внутреннего государственного долга, около трети крутилось в этой хитрой схеме, разобраться в которой сам великий князь так и не смог. Но их хотя бы виделось возможным со временем погасить, тогда как почти один миллиард фунтов стерлингов внешнего государственного долга обещал раздавить экономику страны своим неподъемным весом. В правительстве до сих пор никто не знал, как отказаться от дополнительных ежемесячных кредитов от англичан в 5 миллиона фунтов, которые шли исключительно на погашение процентов по уже имеющимся долгам. Лишь благодаря этому курс рубля окончательно не рухнул на Лондонской бирже, но, судя по всему, очередное падение национальной валюты было не за горами. Кстати, именно по этой причине российское правительство всячески торопило союзников с началом переговоров о заключении мира, дабы как можно скорее перейти к вопросу возмещения потерь и выплаты репараций странами проигравшего блока. Все, конечно, понимали, что не менее разоренные войной Германия, Австрия, Чехия, Венгрия и Османская империя также находились по уши в долгах. Однако надежда на возможность урвать хоть что-то ценное, чем можно было бы покрыть часть собственных задолженностей, была единственным видимым выходом, за исключением объявления себя страной банкротом и скатыванием даже не на вторые, а на третьи роли в мировой финансовой и политической системах.

— Для них мы только начали заготовку материалов, когда стало очевидно скорое наступление мира. Так что потерь мы там не понесли, мгновенно передав всю древесину на «Нижегородский Автомобильный Завод» под производство кабин грузовиков и кузовов легковых автомобилей, — наконец, сменил товарища Михаил, назначенный куратором именно автомобилестроительного направления их деятельности. — Туда же, кстати, была переведена большая часть рабочих с «Пегаса» на освоение новых для себя профессий кузовщиков и сборщиков на конвейерной линии. Потому столь сильно затянулась постройка аэропланов заказанных еще в летние месяцы. — На прошедшей в середине января 1918 года общей встрече директоров и владельцев рижских, петроградских и нижегородских заводов, в которых гости из будущего имели немалую долю, было принято решение разделить компетенции предприятий, дабы не создавать внутренней конкуренции. В столице оставалось все производство бронированной техники, а также открывался цех автобусных кузовов. Во избежание возможной ссоры с владельцами РБВЗ, ни машины среднего ценового сегмента, ни кузова для них, решили не делать. Хотя бы в ближайшие годы, пока не станет ясен потенциальный объем рынка. Да и лишних средств не имелось от слова «совсем». Слишком много денег у всех заводов оказалось заморожено в государственных облигациях, сбыть которые виделось возможным, но с потерей свыше половины их номинала. Что виделось чересчур. На рижской же фабрике «Мотор» впредь предполагалось производить исключительно мотоциклы. А для бюджетных авто кинулись аврально дорабатывать конвейерную линию НАЗ-а, отдав более мощную и дорогую технику на откуп подмосковному «Казенному заводу военных самоходов», которому владельцы РБВЗ со всеми их связями были не столь страшны. Потому значительное сокращение заказов у «Пегаса» хоть и било по кошельку, в некоторой степени даже сыграло на руку, позволив сосредоточить все усилия на новых проектах потребных стране не менее великолепного авиастроительного завода.

— Что же, господа, в таком разе ситуация становится значительно проще, и для меня, и для вас. Но только если проведение оплаты облигациями не станет непреодолимой проблемой, — обвел он вопросительным взглядом задумавшихся мужчин.

— А хоть какую-то часть рублями мы сможем получить? — первым нарушил установившуюся тишину Алексей. — Поймите нас правильно, мы понимаем необходимость размещения облигаций и даже не против взять данными бумагами часть оплаты. Но, ни один завод не может существовать без оборотного капитала и фонда заработной платы. К тому же нам необходимо обслуживать кредиты, как выданные казной, так и взятые частным порядком. Без наличных средств весь этот уникальный завод и обучаемые годами специалисты-авиастроители, просто напросто исчезнут. И года через три-четыре, когда весь мир приблизится к порогу эры цельнометаллических аэропланов, Россия вовсе утратит лидерство в авиастроении, — несколько сгустил краски он, прекрасно понимая, что в ближайшие годы несладко придется всем авиационным производителям мира. Большинство даже вовсе исчезнут, не заручившись поддержкой властьимущих. — Ведь заниматься новыми разработками потребно начать уже сейчас. А это деньги, деньги и еще раз деньги. Хотя, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, внезапно прервал свою речь директор завода. — Идемте, Александр Михайлович. Мы вам наглядно продемонстрируем, на что ушли все наши прибыли, — несколько слукавил он. Хотя последнее знать высокому гостю не следовало.

— Вновь готовы удивлять и поражать своим очередным летающим шедевром? — мгновенно догадался командующий ИВВФ. Не просто ж так ему столь долго расписывали характеристики новых двигателей. Последние могли бы повысить характеристики уже имеющихся машин, однако для наиболее мощных экземпляров существующие планеры не годились совершенно. Слишком уж хлипкими они являлись. И, положа руку на сердце, он признавался самому себе, что разочаровался бы в своих ставленников, не подготовь они новый, бьющий все прежние рекорды, аэроплан.

— Ваша правда, — не стал отрицать собеседник, держа путь в соседний ангар. — Однако, прошу набраться терпения. Не хотелось бы испортить впечатление предварительным сухим перечислением технических характеристик будущего хозяина неба. — Получив в ответ кивок от высокого гостя, он устремился вперед, чтобы открыть замки двери их цеха опытного производства. — Прошу! — минуты через три, убрав при помощи Егора и Михаила прикрывавший самолет чехол, Алексей простер руку в сторону смотрящегося несколько толстобоким ястребка, в котором угадывались черты поликарповского И-16, но, скорее, являвшегося сильно переработанным учебно-тренировочным истребителем УТИ-5 конструкции Василия Васильевича Никитина.

— Он что же, выполнен из стали? — едва не охнул от вида отблескивающего серебром обшивки аэроплана, командующий ИВВФ. Подойдя к машине, он погладил ту по ровному, отдающему прохладой крылу и прошелся пальцами по различимым рядам заклепок.

— Скорее, его можно назвать цельнометаллическим, а не стальным, поскольку в нем, помимо сверхпрочных сталей, применено большое количество дюралюминия, — уточнил Алексей. — Помимо придачи дополнительной прочности всей конструкции самолета за счет жесткой обшивки, что позволило изрядно сэкономить на весе ферм и каркаса, произошло многократное увеличение ресурса планера. За 600 летных часов непрерывного маневрирования и 4000 циклов взлета-посадки мы ручаемся. В результате, вместо трех-пяти лет, такая машина прослужит все десять. И даже пятнадцать, при бережном отношении! А как наш красавец ведет себя в воздухе! — аж закатил он глаза от удовольствия, припоминая свои собственные полеты. — Максимальная горизонтальная скорость в четыре с половиной сотни верст в час, маневренность на уровне И-1, закрытая отапливаемая кабина, протектированные особым самозатягивающимся составом топливные баки, бронеспинка пилота, убирающиеся под крылья шасси, четыре трехлинейных авиационных пулемета конструкции нашей рижской фабрики в качестве вооружения и высотный двигатель ЗМА-18В с приводным центробежным нагнетателем превращают его в истинного врага любого тяжелого бомбардировщика или того же цеппелина.

— Как-как вы сказали? — Александр Михайлович поспешил удостовериться в том, что не ослышался. — Четыре с половиной сотни верст в час?

— Максимальная, да, — тут же подтвердил собеседник. — Но этот результат возможен лишь с применением на машине самого мощного из числа имеющихся у нас двигателей и на высоте в 2500 метров. Что выше, что ниже, столь высокой скорости он набрать не сможет. Зато в пикировании, благодаря тяжелому двигателю, я разгонялся до 612 верст в час. И, доложу вам, это было страшно. Слишком уж легким вышел истребитель для столь высоких скоростей. Потому, на те же серийные машины, коли случится заказ, лучше будет ставить менее мощные моторы в 320 или 480 лошадиных сил. Ведь даже с И-1 способны совладать не все пилоты. А тут придется вдвое тяжелей. К сожалению, большинство нынешних летчиков не смогут перестроиться на такие скорости и такие физические нагрузки. У них попросту не выдержит организм. Значит и систему подготовки новых кадров придется пересматривать, учитывая новые реалии.

— Немыслимо, — только и смог что произнести великий князь. — Еще каких-то десять лет назад мы восхищались аэропланами способными преодолеть скоростной барьер в 100 верст в час. Всего год назад планка в 200 верст в час считалась недостижимой для большинства истребителей. И тут вы мне демонстрируете самолет, что на две головы превосходит все ныне летающее. Кто вы такие, господа? Кто вы такие, что способны творить истинные чудеса?

— Мы те, кто не жалеет сил и средств на совершенствование дела всей своей жизни. — На протяжении трех недель пришельцы из будущего спорили по поводу раскрытия тайны своего происхождения хотя бы кому-нибудь из входящих в их круг общения лиц. За это время были высказаны тысячи аргументов, и за, и против, осуществления подобного шага. Но, в конечном итоге, осторожность взяла верх над получением возможности нашептывать в ухо хотя бы их нынешнему гостю. Лишь старшему сыну Михаила они договорились открыть всю правду и сделать его хранителем знаний о грядущем. И то лет через десять — пятнадцать должного обучения и наставления, не раньше. А с представителем дома Романовых они решили сыграть во все понимающих подданных не лишенных природной смекалки и мужицкой прижимистости. Иначе со всеми понесенными расходами действительно можно было остаться без последних штанов. — Но в одиночку, увы, у нас нет и тени шанса на успех. Однако, если ваше предложение обо всей посильной помощи еще в силе, то мы желали бы озвучить те направления, в которых нам не светит успех без лоббирования на самом верху. Вы уж простите за прямоту, но говорю, как есть, — разве что не чиркнул ножкой отыгрывающий роль скромного торгаша Алексей.

— Я не намерен отказываться от данного слова, господа. Тем более что вы, как никто иной, заслужили быть услышанными и поддержанными. — Произнося отдающие пафосом слова, Александр Михайлович даже не врал самому себе, ибо искренне желал дальнейшего развития столь широко шагающим в само будущее производствам, каковые находились во владении его нынешних собеседников.

— В таком случае, позвольте продемонстрировать вам сию великолепную машину, так сказать, в привычной ей, воздушной, среде обитания. А после, за вкусным и сытным обедом, мы опишем вам свое видение того, где возможно приложение наших сил с максимальной пользой, как для нашего предприятия, так и для России в целом…

[1] Маршал Фош зачастую не согласовывал с находившимися в Париже политиками выдвигаемые немцам условия перемирия.

[2] Это аналоги реальных двигателей серии МГ: МГ-21, МГ-31. Литера «Г» означала — Гражданский.

[3] На самом деле я так и не смог понять реальный внутренний долг, поскольку некоторые довоенные облигации, помимо рублевой цены, еще имели номинал во франках, т. е. должны были считаться по курсу золотого рубля. А вот облигации военных лет считались уже не в золотых рублях. Поэтому для простоты я указал долг в ассигнационных рублях.

Глава 6.2

Пробыв в Нижнем Новгороде семь дней, великий князь покидал город, пребывая в тяжких думах. С одной стороны, по результатам его визита удалось сделать многое. Изрядно обескровленный в последние месяцы войны ИВВФ обзаводился свыше полутысячей новых аэропланов, что вновь превращало его в значимую силу, ничуть не уступающую разросшейся авиации союзников. Авиастроители тоже не оставались обиженными, ведь помимо осуществления перевода на счет «Пегаса» чуть более трех миллионов рублей, он взял на себя обязательства договориться с ГВТУ о взаимозачете выданного управлением кредита на устройство автомобильных производств и долга возникшего перед заводом у ИВВФ. Оставшиеся же двенадцать миллионов с копейками его основные поставщики согласились принять облигациями. И все, вроде бы, вышло неплохо. Но, с другой стороны, ему показали будущее авиации, поманив, словно ослика морковкой. Вот только совершенно опустевшие карманы не позволили «ослику» приблизиться к манящему «корнеплоду».

Однако, тут на помощь военно-воздушному флоту приходил флот военно-морской. Кто как не он был наслышан о грандиозном успехе применения в бою авианосца «Океан»? И кто как не он знал обо всех недостатках данного корабля выявленных за краткий срок его эксплуатации? Недостатках, что виделось возможным полностью исправить в больших эскадренных авианосцах нового проекта. И ведь нижегородские хитрецы успели даже подготовить очередную модель подобного корабля, выбрав в качестве основы четверку находящихся в постройке линейных крейсеров типа «Измаил». Как было сказано ему при презентации — как раз выходило по одному авианосцу на каждый флот: Балтийский, Черноморский, Северный и Тихоокеанский. Что выглядело более чем разумно. И хитро! Ведь именно «Пегас» имел возможности оснастить авиационные отряды этих кораблей новейшими истребителями и бомбардировщиками-торпедоносцами. А это выходило сотни машин! Сотни новейших цельнометаллических и потому дорогущих машин!

Ему вообще стало нехорошо, когда заводчики озвучили цену своего нового творения. Не менее двухсот пятидесяти тысяч рублей за штуку стоил их новый истребитель при оформлении заказа разом на сто бортов. Ну, или же чуть дешевле, при установке более слабого двигателя. Да за такие деньги он мог купить полдюжины И-1! Но тут приходилось признавать очевидный факт — новейший И-6 крыл своего предшественника, как бык овцу. Доказательством тому была демонстрация учебного боя над заводским аэродромом, в котором заводской летчик-испытатель не смог противопоставить управляемой Алексеем Михайловичем машине вообще ничего. По сути, повторялась ситуация с кораблями, когда куда более дешевый устаревший броненосец в любом случае проигрывал новейшему дорогущему линкору. Вот и всплывала у командующего ИВВФ в голове фраза о том, что скупой платит дважды, всякий раз как он начинал подсчитывать потребные затраты на полное обновление авиапарка. Другое дело, что в этом вопросе он, пусть со временем, имел возможность разобраться. Куда же большее количество вопросов возникало при обдумывании иных просьб-предложений авиаторов.

Ни много, ни мало, в ближайшие годы они планировали подгрести под себя весь европейский рынок пассажирских авиаперевозок, пустив на воздушные линии десятки, а то и сотни модернизированных У-3, равных которым до сих пор не имелось ни у кого. Для чего требовалось согласовать с союзниками, как повсеместное открытие международных аэропортов, так и раздел сфер влияния в этой отрасли экономики. Но даже это было не все. Построенные их стараниями два автомобильных завода обладали годовой производительностью в 25000 автомобилей каждый. Естественно, при работе в 2 смены. И всей этой полусотне тысяч машин требовался платежеспособный рынок сбыта, выступить которыми могли лишь страны Старого света. Причем влезть с такого рода товаром в ту же Францию или же Великобританию, не представлялось возможным в принципе. О честной конкуренции на их территориях нечего было даже мечтать. Зато все остальные европейские государства вполне себе подлежали дележке. Как ни крути, а один из этих автомобильных заводов являлся казенным, и загрузить его работой виделось отнюдь немаловажным делом в условиях постоянного дефицита бюджета. Потому идея полностью запретить автомобилестроение в Германии, Австрии, Чехословакии, Венгрии, Османской империи и вообще во всех странах, что образуются на бывших территориях понесших поражение государств из блока Центральных держав, виделась здравой и заманчивой. Оставалось только поделить эти рынки с теми же французами и англичанами, параллельно полностью перекрыв их для американцев. Слишком уж сильно последние убежали вперед в плане производственных возможностей и ценовой политики своих заводов за счет насыщения внутреннего рынка сотнями тысяч моторов. И тут ожидался кровавый бой, поскольку откровенно опоздавшие на войну американцы, требовали для себя слишком многого, включая введение по всему миру режима свободной торговли.

Но все эти и многие другие вопросы отошли даже не на второй, а на десятый план, когда союзники созрели для подведения итогов войны. Изрядно затянувшаяся Парижская мирная конференция наглядно продемонстрировала, что у каждой страны-победителя имелось свое собственное мнение по поводу будущего проигравшей стороны. И зачастую доходило до того, что страны, имевшие единый взгляд на один вопрос, становились ярыми противниками по другому вопросу. К примеру, что Россия, что Франция, желали разделить Германскую республику на множество отдельных государств, против чего категорически выступали Великобритания с США поддержанные Италией, которым требовалось сохранить рычаг давления на политику континентальных держав в лице жаждущих реванша немцев. При этом Великобритания с США и Россией выступали за очень осторожный подход к вопросу подсчета репараций, чтобы окончательно не разрушить ими экономику немцев и сохранить для себя столь емкий рынок. Франция же, наоборот, держала курс на полное уничтожение экономики Германской республики, чтобы даже спустя два поколения та не смогла бы отойти от нанесенного ей удара.

Понять можно было, и тех, и других. Французы искренне желали не только возвращения утерянных чуть более 45 лет назад Эльзаса с Лотарингией, но также присоединения к себе углепромышленного бассейна долины реки Саар, без каких-либо дальнейших последствий для своей безопасности. Русские же, помимо международного признания отторжения всей территории Восточной Пруссии в свою пользу, требовали отделения от Германии всех прежних польских земель. Пусть Николаю II это и не приходилось по нутру, но воссоздание целостной Польши, даже в виде внутрироссийской автономии, являлось делом чести, коли он лично дал подобное обещание в самом начале войны. При этом требовалось не уничтожить собственными руками все довоенные торговые связи, что были столь необходимы погребенной под долгами России. Итальянцы же с англосаксами откровенно побаивались значительного усиления двух остающихся великих континентальных держав, которые, не имея противовеса в лице Германии, уже совсем скоро могли начать диктовать свои условия всем и каждому. Особенно их беспокоила Россия, потребовавшая передачи в свое владение, помимо немецких земель, обещанный союзниками Константинополь с прилегающими территориями. Никто ведь, давая столь серьезное обещание, не предполагал сохранения Российской империи на политической карте мира по окончанию войны. Теперь же наступал момент ответа за свои слова.

Как результат полнейшей невозможности дипломатов и министров иностранных дел прийти к консенсусу, в июне 1918 года в Париже состоялась встреча самих глав государств «Большой пятерки». Так император Российской империи, Романов Николай Александрович; премьер-министр Великобритании, Дэвид Ллойд Джордж; премьер-министр Франции, Жорж Банжамен Клемансо; премьер-министра Италии, Паоло Бозелли; и президент США, Томас Вудро Вильсон, поделили мир. Пусть для представителей средств массовой информации и участников от прочих государств отыгрывалось обязательное представление всеобщей сопричастности к происходящим историческим событиям, настоящие решения принимались именно этой пятеркой за кулисами.

За две недели ругани, перечисления ратных достижений своих государств, потрясания «военными мускулами» и небывалого доселе торга, высокие договаривающиеся стороны пришли-таки к результату, который не устроил никого, но добиться чего-либо лучшего не представлялось возможным без новой войны, к которой нынче не был готов никто. Россия не претендовала на немецкие колонии в Африке и тихоокенском регионе, а также ограничивалась занятием лишь европейской части Стамбула с территорией доходящей до Чаталджинской оборонительной линии, в обмен на Восточную Пруссию, бывшие территории Польши, и списание трехсот миллионов фунтов стерлингов государственного долга со стороны Великобритании. При этом сама Германская республика сохраняла свою целостность, дабы было с кого спрашивать долги. Англия же получала карт-бланш на отторжение приглянувшихся ей территорий Османской империи и совместно с прочими союзниками делила заграничное имущество немцев, включая колонии. По-честному или по справедливости — то уже не касалось русских. Италия же с США получали меньше всего, как в силу наименьшего вклада привнесенного в общий котел победы, так и в силу недостаточности военных сил, как скаламбурил кто-то по окончании переговоров. Сильно уступающие русским на земле и англичанам на море они были вынуждены пойти в кильватере главных строителей победы, хоть президент США и предупредил остальных о неприятии его страной на официальном уровне достигнутых решений.

Казалось бы — вот оно! Согласие среди большинства достигнуто и нынче можно передавать его на ознакомление проигравшей стороне. Но еще три месяца ушло на шлифовку текста договора, внесение в него ряда изменений, дополнений и исправлений, пока, наконец, подгоняемые гневными окриками из Петрограда, союзники не удовлетворились полученным конечным результатом. Ведь после демобилизации войск у тех же французов с англичанами осталось на континенте всего 39 дивизий против 100 русских, чья армия, мало того, что до сих пор контролировала почти всю территорию бывшей Австро-Венгрии, так еще продолжала являться главным пугалом Антанты для Германии. А выводить из себя потерявшего единственного сына и прямого наследника Николая II остерегались абсолютно все. Не в том настроении отныне пребывал император всероссийский, чтобы страдать всепрощением.

По всей видимости, подцепленный, либо в Париже, либо на обратном пути, самим монархом вирус «испанки» смог продержаться в его организме достаточно долгое время, чтобы добраться до столицы Российской империи и впоследствии перейти на самых близких людей. Во всяком случае, именно семья императора и его двор вместе с прислугой оказались первыми зараженными новым штаммом гриппа на территории России. Хотя и в экипаже императорской яхты «Штандарт» оказалось немало больных. Но среди десятков последовавших смертей лишь одна сыграла действительно судьбоносную для всего мира роль.

Романов Алексей Николаевич скончался спустя трое суток течения болезни от внутреннего кровоизлияния в легких. Пусть доставшаяся по наследству от матери болезнь и так отводила ему не много лет жизни, столь неожиданный уход цесаревича лег тяжким грузом на сердце Николая II, винившего в случившемся себя. Ведь именно он привез во дворец убившую сына заразу. С учетом же морганатического брака младшего брата императора, автоматически лишившего того возможности взойти на престол, отныне наследовать ему должен был двоюродный брат — Кирилл Владимирович, от которого сам император был, мягко говоря, не в восторге в силу множества скандалов связанных с его именем. Потому мгновенно постаревший лет на десять и сделавшийся совершенно мрачным самодержец принялся «чудить», как деликатно отзывались попадавшие под его горячую руку ближние. До рукоприкладства, конечно, не доходило. Но за неисполнение или же ненадлежащее исполнение поставленной задачи отныне можно было мгновенно распрощаться с годами создаваемой карьерой. Вот и в общении с практически уже бывшими союзниками Николай Александрович начал проявлять все большее недовольство и горячность в бросаемых в их адрес словах. И лишь те немногие, кто добыл стране победу в столь страшной войне, продолжали пользоваться его благосклонностью. Потому визит морского министра и командующих трех флотов, один из которых являлся воздушным, прошел в практически дружеской обстановке, не смотря на поднятую весьма неприятную тему откровенной слабости российского флота.

— То, что мы не столь сильны на море, как того хотелось бы, мне прекрасно известно, Иван Константинович, — прервал очередную жалобу морского министра на недостаток финансирования Николай II. Да, про корабельный состав отечественного флота можно было разве что промолчать — итальянцы и те оказывались сильнее, особенно если учесть, что вся четверка балтийских линкоров по результатам отгремевших сражений требовала капитальной перестройки. Более того, эти слишком тонкобронные корабли уже никак не могли называться полноценными линкорами, а для перехода в класс линейных крейсеров у них недоставало, ни скорости хода, ни мореходности. В подобной ситуации уже начинали появляться мысли о необходимости сохранения большей части выставленных минных полей, так сказать, на всякий пожарный случай. Мало ли кто из вчерашних союзников решит незваным гостем наведаться в Петроград и постучаться в его «врата» снарядами крупного калибра? Ему ведь даже противопоставить будет нечего! — Именно по этой причине мною не были приостановлены, как финансирование устройства батарей береговой обороны, так и непосредственно кораблестроительные программы.

— И мы это очень ценим, ваше величество, — тут же принялся убеждать монарха в своем полном довольствии данным фактом адмирал Григорович под согласные кивки командующих флотов. — Прекрасно понимая, с какими трудностями приходится сталкиваться нашей экономике, я, тем не менее, по долгу службы обязан донести до вашего сведения, что без срочного усиления корабельного состава, мы в ближайшие десять лет не сможем оказать должного сопротивления ни одному из пяти ведущих флотов мира. — Если Черноморский флот потихоньку полегоньку наращивал мускулы, введя в строй «Императора Александра III» и производя восстановительный ремонт поднятой со дна севастопольской бухты «Императрицы Марии», то Балтийскому флоту мечтать о скором пополнении дредноутами не приходилось совершенно. Во всяком случае, в ближайшие два года, поскольку «Металлический завод» прогнозировал поставку первого комплекта башен для первого же российского линейного крейсера «Измаил» не ранее середины 1919 года. И то при условии, что заказанные в Германии и Австро-Венгрии еще до начала войны детали и отливки, получится возможным доставить в Петроград хотя бы в конце текущего года. Что уж тогда было говорить о трех его систершипах, процент готовности которых заметно уступал головному кораблю по всем пунктам! Вдобавок, за 4 года англичане отгрузили всего 10 из 36 заказанных орудий главного калибра предназначавшихся для кораблей этого типа. А родной Обуховский сталелитейный завод за то же время не смог выдать вообще ни одного, пообещав завершить изготовление первых 7 штук к 1920 году при осуществлении должного финансирования. Так что даже с учетом нескорого возвращения в строй «Императрицы Марии», а также достройки в течение пары лет «Императора Николая I», в российском флоте в ближайшие годы могло насчитываться всего 8 дредноутов. И это против 42-х уже действующих английских! Причем на пятки тем же англичанам активно наступали их заокеанские кузены с азиатскими союзниками.

Избавленные от потребности содержать огромную сухопутную армию и вести тяжелейшие сражения, но активно примазывающиеся к общей победе японцы с американцами лишь заработали на этой войне. А наличие свободных средств и пустующих стапелей позволило им ринуться догонять тех же англичан, дабы получить действенный рычаг для будущих переговоров по переделу сфер влияния в азиатско-тихоокеанском регионе. Своими действиями они негласно объявили о начале новой военно-морской гонки вооружений, заложив дредноуты с поражающими воображение характеристиками, противопоставить которым тому же Российскому Императорскому Флоту оказалось нечего.

Еще 29 августа 1916 года президент Соединенных Штатов Америки подписал переданный ему из Сената «Закон о большом военно-морском флоте» предусматривавший создание под лозунгом «Second to one» крупнейших в мире ВМС. Эта программа предполагала в течение трех лет создать флот, способный вести успешную войну одновременно на двух океанах — Атлантическом и Тихом. Соответственно, против Великобритании и Японии, коли возникнет такая необходимость. Не считая легких кораблей и подводных лодок, на верфях страны предполагалось заложить 16 дредноутов водоизмещением под 40 тысяч тонн каждый. Для начала! И на все это великолепие выделялись средства, превосходившие весь бюджет России за 1913 год. Наверное, самый лучший год в истории экономики Российской империи.

Не остались в стороне и японцы, очень ревностно относившиеся к усилению любого флота, способного бросить им вызов в регионе, который они начинали считать своей исключительной зоной интересов. Стоило им прознать о новой американской программе, как очень оперативно была принята собственная, получившая наименование «8−8». Причем, в отличие от американцев, они не были ограничены пропускной способностью Панамского канала и дали зеленый свет проектам максимально крупных кораблей, которые только виделось возможным построить на имевшихся в стране мощностях. Когда в Америке узнали о характеристиках этих новых японских дредноутов, то лишились дара речи, поскольку все их корабли автоматически устаревали еще даже не будучи спущенными со стапелей.

Естественно, что пойти по такому же пути опутанная со всех сторон долговыми обязательствами Российская империя позволить себе никак не могла. Да и всех потребных производств, чтобы строить линкоры исключительно своими собственными силами, в стране не появилось даже к окончанию войны. Разве что виделось возможным затребовать необходимые лицензии и производственные мощности у той же Германии в погашение части репарационных выплат. Вот только вопрос размера последних еще только находился в процессе согласования с союзниками. На чем и решили сыграть моряки, заранее застолбив себе часть доли репараций в виде лучших немецких кораблей, с которыми им не единожды пришлось столкнуться в боях.

— Вместе с тем, имеется реальный выход из сложившейся ситуации не требующий от казны особых затрат. — Пока монарх не высказал уже озвученную мысль о катастрофической нехватке средств еще раз, но уже не столь литературным языком, поспешил завершить свою мысль морской министр.

— Я вас внимательно слушаю, — откинувшись на спинку своего кресла, спокойно произнес император. И лишь слегка расширившиеся ноздри могли дать собеседнику понять, что тот испытывал определенное недовольство от разговора.

— По настоящее время в Рижском заливе под нашей охраной сосредоточены семьдесят четыре лучших немецких корабля. Девять линкоров, два линейных крейсера, тринадцать легких крейсеров и полсотни эскадренных миноносцев. Возможно ли будет стребовать с Германии передачу нам данных кораблей, как в счет невыполненных довоенных заказов, так и в счет репарационных выплат? Ведь всего один этот шаг позволит нам в одночасье оказаться второй по силе морской державой.

— Заманчиво. Но нереально, — обдумав слова собеседника, констатировал император. — Те же англичане, из принципа, затребуют часть своей доли репараций именно в кораблях, чтобы только те не достались нам. И, как я полагаю, все прочие также не будут счастливы от усиления нашего флота. А потому делиться придется. Однако, — он слегка подался вперед и ободряюще чуть улыбнулся посетителям, — право первого выбора будет именно у вас, господа. Это я вам могу гарантировать. С вашей же стороны ожидаю получить список с разбивкой по классам кораблей, какие вымпелы мне требовать в обязательном порядке, какие в первую очередь, а какие могут быть предметом торга или вообще малоинтересны нам.

— Всенепременно подготовлю, ваше величество, — тут же склонил голову в поклоне Иван Константинович. — Самое позднее, через пять дней он окажется на вашем столе.

— Великолепно. Но, как я понимаю, вопрос немецких кораблей был не единственным, что привел вас всех ко мне, да еще в таком составе, — показательно покосился он на командующего ИВВФ. — Верно, дело пойдет о закладке авианосцев, раз уж Александр Михайлович находится в вашей компании.

— Вы очень проницательны, ваше величество, — вступил в разговор адмирал Эссен под едва заметный кивок со стороны великого князя и несколько ревнивый взгляд брошенный на коллегу командующим Черноморского флота. Последний, видимо, также желал повысить свой уровень в глазах монарха, но, к его великому сожалению, единственный российский авианосец нес службу и воевал в составе Балтийского флота. Потому-то право говорить первым выпало на долю Николая Оттовича. — Речь действительно пойдет о новых авианесущих кораблях. А если говорить точнее, то об эскадренных авианосцах, что могут стать новыми королями морей и океанов, подвинув в сторону даже сильнейшие дредноуты. Если позволите, я бы желал продемонстрировать вам модель подобного корабля. Она как раз сейчас находится у моего адъютанта, что ожидает в вашей приемной.

— Извольте, Николай Оттович, — не стал противиться хоть какому-то развлечению император, а то от монотонной и скучной бумажной волокиты ему уже становилось тошно. И он не прогадал. Пропущенный в кабинет расторопный капитан 2-го ранга отрекомендовался, сноровисто извлек из солидных размеров кофра едва уместившуюся в нем картонную коробку и, испросив дозволения, вернулся обратно в приемную, не забыв прикрыть за собой дверь.

— Вот он, красавец! — Сняв крышку с коробки, командующий Балтийского флота извлек на божий свет ту самую модель, что им самим была получена от знакомых нижегородских заводчиков еще полгода назад. — По сравнению с ним, наш героический «Океан» выглядит жалкой дворнягой на фоне маститого волкодава. Нам бы один подобный корабль к началу войны, и весь германский флот прекратил бы свое существование уже в четырнадцатом году. Но, чего не было, того не было.

— Хм, весьма необычный вид, — нейтрально отозвался государь, рассматривая протянувшуюся от носа до кормы гладкую палубу со сдвинутой к правому борту рубкой и дымовыми трубами. — Однако, хотелось бы понять его реальные размеры.

— Это переделанный в авианосец линейный крейсер типа «Измаил», — тут же уточнил один из основных моментов проекта адмирал Эссен. — К нам поступило предложение, — он бросил красноречивый взгляд на великого князя, — достроить всю четверку кораблей не линейными крейсерами, а именно авианосцами. Данный шаг позволил бы в относительно скором времени и без лишних затрат значительно усилить возможности нашего флота, а также безболезненно отказаться от не поспевших к войне кораблей, которые на фоне новейших дредноутов англичан уже не выглядят достаточно быстрыми и мощными, чтобы в полной мере осуществлять некогда возлагаемые на них функции. — В силу понесенных потерь, Королевский флот пробил завершение постройки не только линейного крейсера «Худ», который смело можно было назвать первым в мире суперлинкором, но и его собрата «Родни». Имея полное водоизмещение свыше 45000 тонн, броню и вооружение полноценного линкора, а также позволяющую нагнать любой из существующих кораблей, за исключением наиболее шустрых эсминцев, скорость полного хода, эта пара своим появлением на свет совершенно обнулила ценность линкоров не только 1-го, но и 2-го поколений. И ведь они были только первыми ласточками! — К тому же, опыт минувших сражений наглядно продемонстрировал всем, что флоту, скорее, потребны быстроходные линкоры укрытые достаточно толстой броней, нежели чистые линейные крейсера. А тем же «Измаилам» уже явно недостает, ни стойкости поясной броневой защиты, ни скорости хода, хотя по силе вооружения они смотрелись бы весьма недурно даже на фоне лучших дредноутов мира. Но ведь даже с получением последнего у нас возникли немалые сложности. Ни самих орудий, ни башенных установок, получить в должном количестве не выйдет. Во всяком случае, в ближайшие годы. Что превратит сии корабли в очередные долгострои.

— А в чем состоит твой интерес, Сандро? — обдумав все сказанное, хозяин кабинета обратился к молчавшему все это время родственнику.

— Аэропланы, ваше величество, — мгновенно отозвался тот. — На все четыре эскадренных авианосца потребуется поставить не менее четырехсот аэропланов, включая учебные и запасные машины. Стало быть, оставшиеся практически без заказов авиастроительные заводы не придется закрывать. И Россия не потеряет одну из тех высокотехнологичных областей промышленности, что принесла победу нашему оружию.

— То есть, подобный корабль сможет принять на борт аж сотню самолетов? — император по-новому взглянул на покоящуюся перед ним модель авианосца. — И как же они туда все поместятся?

— Позвольте продемонстрировать? — тут же отозвался со своего кресла Николай Оттович.

— Уж будьте так любезны, — слегка кивнул император и принялся внимательно наблюдать за тем, как адмирал снимает полетную палубу. — Хитро, — односложно прокомментировал он открывшийся вид на разделенный противопожарными переборками верхний ангар, в котором обнаружилось четыре десятка бипланов со сложенными вдоль фюзеляжа крыльями, что были набиты в помещения подобно сельдям в бочке.

— Это новый бомбардировщик-торпедоносец, — достав одну из великолепно выполненных миниатюрных моделей аэропланов из нутра корабля, Александр Михайлович аккуратно развернул крылья, которые, щелкнув замочками, встали на места и, покопавшись в одном из соседних отсеков, извлек оттуда модель 356-мм торпеды, кою и подвесил под фюзеляж. — Насколько мне известно, предсерийная машина уже полностью облетана и вскоре будет представлена на ознакомление представителям нашего военно-морского флота. Тогда же производителями запланирована ее проба в посадке на палубу «Океана» с последующим взлетом с нее. Поэтому говорить о ее реальных боевых возможностях пока еще рано. Однако уже сейчас можно судить, что благодаря применению новейшего мотора в 650 лошадиных сил, стало возможным сделать ее вдвое более компактной, нежели нынешний ударный самолет палубного базирования. Да и по скорости полета он уже продемонстрировал вдвое лучший результат. Одна с ним беда, — тяжело вздохнул командующий ИВВФ, протягивая модель в руки императора, — он цельнометаллический и потому в производстве выходит как два штурмовика или полдюжины У-2. Дорогая машина, в общем. Но за прогресс приходится платить. Тут уж никуда не денешься. Во всяком случае, для военно-воздушного флота я года через два-три планирую испрашивать немалые средства, чтобы начать постепенную процедуру замены хотя бы находящихся ныне на вооружении истребителей, на вот таких хозяев неба. — С этими словами он при помощи адмирала Эссена отсоединил от модели авианосца весь верхний ангар целиком и продемонстрировал монарху столь же сильно забитый аэропланами нижний ангар. — Новейший цельнометаллический палубный истребитель И-6П. Стоит в шесть раз дороже И-1, но при этом вдвое превосходит того по всем показателям.

— Это что же выходит? Каждый авиационный отряд подобного авианосца будет обходиться нам в половину стоимости самого корабля? — примерно подсчитав в уме потребные затраты, несколько ужаснулся Николай II.

— Все так, — не стал отрицать очевидного факта великий князь. — Только при этом не следует забывать о возможности комбинировать авиационный отряд и брать на борт, к примеру, вместо истребителей еще один полк торпедоносцев. В этом случае один эскадренный авианосец будет способен обрушить на любого противника аж восемьдесят ударных машин. А все четыре, собранные вместе и прикрытые имеющимися линкорами, будут способны пустить на дно даже Гранд-Флит. Сколь бы великим ни был английский флот, одновременного налета 360-ти торпедоносцев не сможет пережить ни один их дредноут. Впрочем, как и любой наш корабль. Поэтому уже сейчас необходимо заниматься созданием многочисленной корабельной скорострельной зенитной артиллерией, если мы сами не желаем однажды оказаться на месте наших возможных противников…

Об этом разговоре император всероссийский вспомнил в мае 1919 года, когда союзники, наконец, завершившие предварительный подсчет своих финансовых претензий к блоку Центральных держав, выставили Германии, Австрии, Венгрии, Чехословакии и Османской империи общий счет на 21,46 миллиарда фунтов стерлингов. Естественно с разбивкой и в национальных валютах этих стран. И стоило отметить, что эта сумма была раза в четыре ниже первоначальной! Причем на долю России приходилось всего 5 миллиарда, тогда как Франция потребовала с одной только Германии в три раза больше. И это было еще по-божески, поскольку в сумму репараций не включались те затраты на вооружение, боеприпасы и снаряжение, что образовались у стран за все время ведения боевых действий. Впрочем, не включались в них и затраты на постройку тысяч новых предприятий и сотен километров прифронтовых железных дорог, как и убытие подвижного состава, что гужевого, что сделанного из стали. По сути, были учтены лишь прямые убытки нанесенные инфраструктуре стран-победителей или же имуществу ее граждан, а также ежегодные выплаты семьям погибших и получившим ранения.

Сказать, что представители той же немецкой делегации оказались обескуражены озвученной суммой, означало не сказать ровным счетом ничего. В своей ответной речи они предложили в качестве компенсации лишь 20 миллиардов золотых марок, что было несколько меньше десятой части затребованной суммы. Да еще с разбивкой выплат на десятилетия. Все прочие вообще просили списать им долги в силу тяжелейших экономических кризисов терзающих их земли. Однако тут уже пошел на принцип Николай II, ведь основная часть боев российской императорской армии пришлась на противостояние именно Австро-Венгрии. Соответственно, и основная часть русских требований по выплате репараций приходилась на Венгрию, Чехословакию и Австрию. По полмиллиарда фунтов стерлингов на каждую из стран. Одна лишь находящаяся на грани развала Османская империя отделалась лишь легким испугом, но выплатить даже те сто миллионов фунтов стерлингов, что выставили ей бывшие враги, оказалась попросту не способна. Казна была совершенно пуста и поступлений в нее средств не ожидалось. Потому на протяжении последующих десятилетий вся плата за проход судов через Босфор шла исключительно в бюджеты Российской империи с Болгарским царством, а с Дарданелл кормились англичане с французами.

Еще два раза в течение последующего полугода все стороны сходились для торга, пока окончательная сумма репараций не замерла на цифре в 8,2 миллиарда фунтов. Но если Германии это стоило оккупации ряда ее территорий французскими войсками вплоть до погашения всего долга, то не имевшие никаких средств Венгрия с Чехословакией из временно оккупированных русскими войсками республик превратились в царства, войдя, наряду с территориально восстановленным Царством Польским, на автономных началах в состав Российской империи.

Слишком много представителей рода Романовых имелось в России. Слишком многие из них совершенно не нравились действующему императору. Слишком многих он не желал видеть в списке своих наследников. Потому, в обмен на списание двух третей репарационных долгов, Венгрия с Чехословакией превращались в конституционные монархии. А слепленная из трех частей Польша принимала на себя обязательство по выплате Великобритании части российского долга. Без малого, сто миллионов фунтов стерлингов легло тяжким грузом на ее экономику, что соответствовало миллиарду золотых рублей или почти трем с половиной миллиардам ассигнациями. Так ветви Владимировичей, Константиновичей и Николаевичей, в обмен на полный отказ от российского престола, становились царскими родами Романовых в Чехословакии, Венгрии и Польше соответственно. А на место наследника Николая II выходил великий князь Дмитрий Павлович, бракосочетание которого со старшей дочерью императора случилось-таки спустя год после окончания войны. Ведь на сей раз Распутин был убит без его участия, отчего у неприязни императрицы к своему воспитаннику более не осталось основания, да и сама Ольга Николаевна давно испытывала симпатию к двоюродному дяде, с которым планировала сочетаться браком еще в 1912 году. Богатое же на сыновей семейство великого князя Александра Михайловича, как и его братья, оставались в стране в качестве запасного варианта и для поддержки престола. Все же изрядное сокращение царской фамилии имело немало негативных последствий. К примеру, начинали расправлять плечи почувствовавшие ослабление верховной власти депутаты Государственной думы, разогнать которых, как в былые времена, более не представлялось возможным.

Не слишком тяжко завершились и германо-российские переговоры. В отличие от всех прочих союзников, Россия была готова принимать в качестве погашения репарационных сумм не только золото, прочие международные ценные бумаги и ископаемые ресурсы, но также солидный список товаров тяжелой промышленности. Более того, что само государство, что находящиеся на ее территории акционерные общества, являлись давними должниками немецких банков, и под нажимом обстоятельств все эти долги преобразовались для нового германского правительства во внутригосударственные. Чуть более 400 миллионов золотых рублей довоенного Российского государственного долга оказалось списано в одночасье и еще порядка 100 миллионов пришлись на переданные казне облигации российских городов, что прежде размещались на Берлинской бирже. Частный же российский капитал порадовал министра финансов еще почти одним миллиардом заимствований. Причем все тех же золотых рублей, хотя кредиты и брались в марках.

Естественно, с момента подписания мирного договора, уходили в небытие все заградительные таможенные пошлины для русских товаров. А вместе с авиационной промышленностью на территории Германской республики запрещалось всякое изготовление моторных колесных транспортных средств, помимо паровых локомобилей и паровозов. Что позволяло русским компаниям войти на перспективный рынок едва ли не монополистом, поскольку особо сильно обиженные на французов и англичан простые жители Германии бойкотировали любые их товары за исключением продовольствия, с поступлением которого в города до сих пор наблюдались немалые проблемы.

Ну и, конечно, не остался в стороне вопрос продажи флота. Торговля за него выдалась жаркой не только с немцами, но и с англичанами. Островитяне никак не могли допустить более чем двукратное усиление Российского императорского флота и потому настояли на разделе германских кораблей между всеми основными участниками боевых действий. Как минимум, по одному линкору и паре крейсеров они потребовали выделить даже американцам с японцами, хоть тем такого «счастья» не было нужно от слова совсем. Впрочем, как и итальянцам. Одни лишь французы проявили какой-никакой интерес к немецким линкорам, дабы сократить свое подавляющее отставание от англосаксов. Потому старички «Нассау», «Вестфален», «Гельголанд», «Остфрисланд», «Тюринген», оставшийся один из всей пятерки систершипов «Кёниг Альберт», а также буквально выбитый англичанами новейший «Байерн» вскоре покинули воды Рижского залива, где простояли почти два года в ожидании своей судьбы. А вместе с ними уходили два десятка эсминцев и полдесятка легких крейсеров. Всем им, и полусотне более старых кораблей, уже в самое ближайшее время предстояло, либо отправиться на разборку, либо быть расстрелянными в качестве мишеней. Оставшиеся же корабли, а также находившиеся на верфях, о достройке которых в пользу российского флота также вышло договориться, на ближайшие четверть века обещали стать едва ли не основной ударной силой РИФ. Они же позволили списать еще триста пятьдесят миллионов рублей долга. С учетом же еще полутора сотен миллионов выплаченных золотом, серебром, облигациями и валютой иных стран, всего за год Германия закрыла 40 % тех репараций, что подлежали выплате России. Однако с прочими недавними врагами такой прогресс отнюдь не прослеживался. Что Франция, что Великобритания, по большей части требовали передачи причитающихся им выплат деньгами. Причем, отнюдь не немецкими бумажными марками, биржевой курс которых проседал все ниже от месяца к месяцу, а в твердой валюте, вроде долларов, фунтов, рублей и франков.

А вот что делать с Австрией, не понимал никто. Благодаря наличию русских войск в ней не случилось свержения Карла I, соответственно и ставить кого-либо из Романовых во главе еще одной страны не представлялось возможным. Не имелось у разоренной войной страны и каких-либо ценных ресурсов, не говоря уже о золотовалютных резервах. Потому, за пятьдесят миллионов фунтов стерлингов под вопли изрядно обиженных итальянцев и зубовный скрежет недовольных англичан Австрия продала Российской империи в вечное владение весь полуостров Истрия. А за дополнительные пару десятков миллионов, передала России, Италии, Болгарии, Румынии да Королевству сербов, хорватов и словенцев, имущество своих военно-морских баз в Адриатике вместе с жалкими остатками флота, большей частью уже второй год как покоившегося на дне внутренних рейдов этих самых баз.

За все это время самим австрийцам удалось поднять из воды лишь один сильно поврежденный линкор, четыре легких турбинных крейсера, да восемь эсминцев типа «Татра». Плюс еще один линкор и броненосный крейсер «Санкт-Георг» покоились на мелководье, так что имели неплохие шансы быть восстановленными, найдись им новые рачительные хозяева. Все остальное же по большей части представляло собой исключительно металлолом, возиться с восстановлением которого было дороже, нежели построить новый корабль.

Откровенно бедные Болгария с Румынией и тем более новообразованное королевство балканских народов не могли позволить себе не то что построить, а даже содержать линкор. Потому первые и последние взяли себе лишь по два эсминца, уделив куда большее внимание речным мониторам и бронекатерам. Румыния желала получить аж пять крейсеров, включая броненосный, и оставшиеся эсминцы, но была вынуждена довольствоваться тем, что дали. Тем самым броненосным «Санкт-Георгом», турбинным крейсером и парой современных эсминцев. Лишившийся носовой оконечности «Вирибус Юнитис» с одним легким крейсером и двумя оставшимися турбинными эсминцами стал собственностью Италии. А вот «Принц Ойген» и пара легких крейсеров пополнили состав Черноморского флота, правда лишь в 1921 году, когда были завершены работы по их ремонту и перевооружению на орудия русского образца.

При этом не меньшей ценностью стали прочие погибшие корабли. Так башни главного калибра с разбитых австрийских линкоров постепенно подняли и установили на батареи береговой обороны у Пулы и Босфора. Туда же отправились тысячи поднятых из воды и переснаряженных свежей взрывчаткой снарядов. А дизельные двигатели с десятков поднятых в Каттаро подводных лодок установили на не пригодившиеся десантные корабли и самоходные баржи с последующей их продажей частным лицам в качестве речных судов. Ну и не следовало забывать про многие тысячи тонн отличной стали, что отправлялись в переплавку по мере подъема из воды очередной жертвы войны.

В общем, не смотря на послевоенную разруху и множественные противоречия в стане победителей, страны Европы потихоньку возвращались к относительно мирной жизни. Восстанавливались разрушенные дома, мосты и железные дороги. Тысячи перестроившихся на выпуск мирной продукции предприятий дрались за отдельных клиентов и целые рынки сбыта. Пронеслась по планете эпидемия «испанки», прибрав на тот свет десятки миллионов людей. В Германии не прекращались всевозможные протесты по поводу присутствия французских войск и неподъемных репараций. В Китае разгоралась гражданская война. А длившаяся последние пять лет военно-морская гонка вооружений подходила к своему логическому завершению, поскольку даже пострадавшая менее всех прочих американская экономика не выдерживала набранные темпы военного строительства.

Что уж было говорить об откусивших слишком крупный кусок пирога японцах, чья экономика коллапсировала на грани краха и обещала вовсе вылететь в трубу уже в 1923 году. Именно в этом году подходил к концу 25-тилетний срок аренды китайской территории Российской империей. Той самой территории, что была утеряна в войне с Японией в 1904–1905 годах, и которую те нещадно эксплуатировали уже на протяжении 15 лет. И вот теперь приближался черед сладкой мести Николая II. Ведь еще во время проведения Парижской мирной конференции Великобритания, Франция, США, Китай и Россия договорились о выдворении японских вооруженных сил, полиции и администрации со всей территории Маньчжурии, поставив подданных микадо о том в известность постфактум.

Ну и, конечно, изнывала от безумных затрат на стремительно устаревающий флот дредноутов погрязшая в долговых выплатах Великобритания. Не строить новые корабли она не могла хотя бы ради сохранения, как самой отрасти, так и многих тысяч рабочих мест. Но и выкидывать столь нужные экономике миллионы на обслуживание растерявших всякую боевую ценность кораблей виделось преступлением. При этом очень хотелось сохранить титул «Хозяйки морей».

Эти три ведущие морские державы имели бы неплохие шансы договориться, заодно склонив к необходимым решениям Италию с Францией, но тут огромную свинью всем подложила Россия. Не тратящая собственные средства на строительство десятков новых дредноутов, а постепенно пополняющая свой линейный флот за счет поставок по репарациям, она могла позволить себе плестись в хвосте тройки фаворитов, не испытывая какого-либо дискомфорта. Уже располагая чертовой дюжиной дредноутов, а также ожидая в ближайшие полтора-два года поступления от немцев еще четырех, морской министр Российской империи выказывал искреннее недоумение по какой такой причине у США должно быть столько же линкоров, как у Великобритании, в то время как квота Российского Императорского Флота уступала даже японской. Пусть ныне у Страны восходящего солнца имелось на 1 линкор и 3 броненосца больше, такое превосходство не могло считаться подавляющим, чтобы ущемлять русских военных моряков в праве быть сильными. К тому же отечественным верфям требовалось дать работу, когда закончится достройка авианосцев, крейсерских подводных лодок и легких крейсеров. То есть уже в следующем году! А тут такое неожиданное предложение! Хотя избавиться от тех же броненосцев виделось не лишним. Совершенно утратившие боевую ценность, но продолжавшие пожирать немалые средства на свое содержание, они уже как второй год являлись предметом споров в самом министерстве. При этом он скромно умалчивал, что вот-вот ожидающееся поступление в состав флота первой пары эскадренных авианосцев вообще выводило Россию на второе, если не на первое, место по боевым возможностям на море. И никакие США с Японией не имели права диктовать ему, как следует устраивать весь русский флот. Впрочем, о чем-то договориться все же вышло.

Великобритания так и осталась ведущей морской державой, закрепив за собой право на владение двумя дюжинами дредноутов, четверть которых она могла достроить или построить с нуля в ближайшие 10 лет. При этом, ни вооружение, ни водоизмещение, новых кораблей не подлежало ограничению, о чем так хлопотали представители США. Тут с американцами злую шутку играла пропускная способность Панамского канала, вкладываться в дорогостоящую модернизацию которого у них не имелось никакого желания. Но было для островитян одно ограничение — не менее четырех кораблей из общего количества обязаны были войти в состав флотов ее доминионов и быть разбросанными по всему свету.

Для США, России и Японии указывалась цифра в 16 линейных кораблей каждому, ну а Италии с Францией оставили лишь по 8 дредноутов, половину которых каждая из обозначенных стран имела право ввести в строй в те же ближайшие 10 лет. Так сохранялся существующий паритет, промышленность не загибалась, будучи лишенной заказов, а Россия оставалась в двойном выигрыше. Во-первых, бывшие союзники были вынуждены продолжать постройку, как минимум, половины уже заложенных стальных громадин, растрачивая на них немалые ресурсы в столь непростой для всей мировой экономики период. Во-вторых, появлялась возможность оценить сильные и слабые стороны новейших кораблей будущих вероятных противников перед закладкой своих суперлинкоров. А, стало быть, не тратить средства на корабли, что снова устареют еще на стадии постройки.

Все прочие же страны не подпадали под какие-либо ограничения. Но, да они и не могли содержать значительное количество крупных кораблей. Зато для всех ввели ограничения на легкие крейсера и авианосцы. Количество и вооружение первых не регламентировалось, но их нормальное водоизмещение ограничивалось десятью тысячами длинных тонн для кого бы они ни строились. Вторые же получили ограничение в суммарном водоизмещении, определенном в 135 тысяч тонн для каждой из высоких договаривающихся сторон. А будут это два гигантских авианосца или же десяток мелких — являлось уже внутренним делом каждой страны. Разве что строить подобные корабли на сторону не допускалось вовсе.

С введением же ограничений на сухопутные силы не вышло вообще ничего. Что Россия, что Франция, ответили категорическим отказом на сделанные им предложения и более не возвращались к этим вопросам. Во Франции сильно опасались реставрации германской мощи и неизбежной новой войны, а в России традиционно на первом месте стояла именно армия, пусть даже третий год как сидящая на голодном пайке в плане финансирования, ведь откуда-то надо было забирать деньги для выплаты процентов по долгам. К тому же вооружения и боеприпасов на складах имелось более чем достаточно даже после поставки в долг полумиллиона винтовок Мосина, десятков тысяч пулеметов и тысяч орудий для вновь формируемых армейских частей Венгрии, Чехословакии и Польши, которые оказались намертво привязаны к российской оружейной промышленности, получив право на выпуск лишь пистолетных патронов. Но время и война наглядно показали, что наступало время механизированных армий, создание и содержание которых обещало стать головной болью министров финансов и золотой жилой производителей самой современной техники. И так случилось, что лишившиеся крупных государственных заказов неугомонные нижегородские авиастроители уже который год дразнили генералов возможностями новых боевых машин. Для разнообразия — рожденных ползать.

А началось все еще весной 1915 года с визита к своим давним знакомым Николая Егоровича Жуковского. Он как раз закончил производить свою часть расчетов в проекте Николая Николаевича Лебеденко по постройке уникальной боевой машины и после нескольких дней раздумий сорвался в Нижний Новгород. Не то, чтобы он желал привлечь к работе над столь новаторским проектом знакомых авиаторов, но обсудить саму идею бронехода с людьми, чей образ мысли отличался исключительной новизной и провидением, виделось ему делом нужным и должным. Вдобавок, следовало учитывать наличие у тех в собственности ряда предприятий обладавших немалыми производственными мощностями и сформировавшейся вокруг них группы весьма компетентных специалистов.

— Николай Егорович! Дорогой мой человек! — выйдя из-за заваленного кипами бумаг рабочего стола, пожал руку своему гостю Алексей. — Как же я рад вас видеть!

— Взаимно, Алексей Михайлович! — на вечно хмуром лице профессора обозначилась искренняя улыбка. — Надеюсь, я не оторвал вас от неотложных дел?

— Что вы, что вы! — проводив Жуковского к одному из гостевых кресел, хозяин кабинета быстренько распорядился насчет доставки чая со всем к нему полагающимся и вернулся к разговору с «отцом русской авиации» — Вы меня, можно сказать, вырвали из добровольного бюрократического заточения. Из-за этой проклятой войны навалилось столько дел, что не знаешь, за что хвататься в первую очередь! И ведь все потребно сделать уже вчера!

— Все так, все так, — тяжело вздохнул Николай Егорович. — Война, проклятущая, столько жизней погубила, столько судеб поломала. И каких еще жертв она потребует — страшно подумать.

— Миллионы погибнут. Сотни тысяч вернутся калеками и вряд ли смогут вести прежнюю жизнь. А значит, множество семей останутся без кормильцев и пойдут по миру, — полностью соглашаясь со словами профессора, покивал головой Алексей. — Очень непростое время ожидает нашу страну даже по ее завершении. Эпидемии, разгул преступности, всеобщий голод и нищета простого народа наложатся на показательную роскошь жизни тех, кто сумеет набить свои карманы на этой войне, что, несомненно, приведет к социальному коллапсу. Вот знаете, Николай Егорович, я ни секунды не сомневаюсь, что через год или два мы сможем полностью сломить сопротивление Германии и Австро-Венгрии, не говоря уже об османах. Но гложут меня сомнения, что Российская империя успеет воспользоваться плодами своей победы. Разруха путей сообщений, упадок сельского хозяйства, полная выработка ресурса большей части промышленных производств, целая армия недовольных своей жизнью людей и громадный внешний долг — вот с чем наша страна придет к победе. И чем дольше будет длиться противостояние, тем с большим количеством проблем нам придется разбираться по возвращении в мирную жизнь.

— Не могу не согласиться с вашей оценкой ситуации, Алексей Михайлович, — с грустью произнес Жуковский. — Потому я и прибыл к вам с визитом, чтобы обсудить возможность создания некоего чудесного оружия, что окажется способным придать нашим войскам невиданную доселе мощь. К кому другому я бы даже не стал обращаться, тем более что работы по данному направлению уже ведутся, и я с моими племянниками даже привлекался к проведению ряда расчетов. Но вы и ваши друзья одарены свыше столь проницательным умом и обладаете столь отличающимся от основной массы наших с вами современников образом мысли, что я не мог позволить себе не предложить вам претворить в жизнь схожий проект. Проект сухопутного броненосца!..

Но лишь спустя пять лет непрерывного труда сотен инженеров, технологов, чертежников и, естественно, рабочих настала пора наглядной демонстрации припозднившегося на войну отечественного танка, тем более, что собранные едва ли не со всего мира объекты для сравнения находились тут же — в Царском селе, где был организован высочайший смотр боевых бронированных машин.

В силу особенностей ведения боевых действий на Западном фронте, бронеавтомобили так и не смогли найти там своей ниши, отчего целые подразделения союзных армий были отправлены в Россию в качестве подкрепления вместе со всей своей техникой. Они даже сумели внести свой скромный вклад в успех Брусиловского прорыва, после чего оказались выведены в тыл по причине утраты материальной части своих подразделений, а после вовсе убыли домой. Немногие же восстановленные экземпляры бронемашин доживали свой срок в учебных подразделениях, пока не были изъяты для участия в военной выставке вместе с основными танками европейских армий. Пусть англичане с французами отказались предоставить новейшие модели своих тяжелых танков, прислать по экземпляру успевших повоевать машин они сподобились. Потому на смотровой площадке замерли три типа состоящих на вооружении Третьей республики танков — «Сен-Шамон», «Шнейдер» и «Рено-ФТ», а также два английских «бронированных ромба» типа Mark IV с различным вооружением. Однако все они смотрелись лилипутами на фоне несуразного колесного чудовища.

— Да-а-а, сильна махина! — обойдя по кругу с величайшим трудом доставленный из-под Дмитрова колесный танк конструкции Николая Николаевича Лебеденко, Михаил поцокал языком, выражая свое восхищение. Не то, чтобы бронированная боевая колесница размером с трехэтажный дом действительно являлась в его глазах грозным оружием. Но вот, как интересное инженерное сооружение, оно, несомненно, приковывало взгляд. — Такой экземпляр не грех будет отправить в какой-нибудь музей в качестве экспоната для наглядной демонстрации безграничности полета отечественной конструкторской мысли.

— Означают ли ваши слова, что в качестве боевой машины вы ее не рассматриваете? — не выразив мимикой, ни негодования, ни заинтересованности, поинтересовался у нижегородского заводчика император, который в свое время лично дал добро и повелел выдать средства на проектирование и постройку этого колесного чуда. Весь смотр, естественно, был организован именно для него, а именитые авиастроители затесались в компанию командующего ИВВФ, который, как это ни странно, находился в самой ближней свите монарха. Потому не было ничего удивительного в том, что случилась их очередная встреча.

— Именно так, ваше величество. Да простит меня господин Лебеденко, — Михаил обозначил поклон стоящему тут же, в группе сопровождения императора, Николаю Николаевичу, — но, несомненно, обладая возможностью оказать на вражеского солдата солидный психологический эффект, никакими иными боевыми характеристиками бронеход подобной конструкции обладать не может. И причин тому немало.

— Вот как? — в противовес императору, весьма эмоционально вопросил изрядно обиженный изобретатель. — Может, вы потрудитесь озвучить хотя бы пару этих самых причин, прежде чем выказывать столь нелицеприятное мнение о машине моей конструкции?

— Что же, с дозволения его величества я готов озвучить здесь и сейчас самые очевидные из них, поскольку перечисление подробного списка, боюсь, займет слишком много времени. — Получив же одобрительный кивок со стороны монарха, тот продолжил. — Для начала, я считаю необходимым отметить, что производил свой анализ, делая акцент на пяти основных направлениях. Это: боевое применение, логистическое обеспечение, материально-техническое обслуживание, организация производства, финансирование проекта на протяжении всего его жизненного цикла. Полагаю, не стоит даже говорить, что первым бросающимся в глаза фактом является монструозность всей конструкции. С одной стороны, как я уже упоминал, это способствует оказанию изрядного деморализующего психологического эффекта на солдат противника, коим предстанет картина атаки на их позиции этакого стального гиганта. С другой же стороны, именно огромные размеры данной конструкции являются ее ахиллесовой пятой. Учитывая откровенно небольшую скорость ее перемещения и солидные габариты, на поле боя по ней не сможет промахнуться даже слепой. При этом граната, выпущенная из ствола обычной полевой трехдюймовки, легко взломает противопульную броню боевой цитадели, а выполненные из неброневой стали колеса не переживут первого же попадания. Заодно эта же монструозность делает ваше детище совершенно нетранспортабельным. Как по мне, правильная боевая машина должна иметь массогабаритные характеристики, дозволяющие ее беспрепятственную транспортировку по железной дороге. Пусть даже на усиленной четырехосной платформе, но без необходимости предварительной разборки, с чем столкнулись те же англичане вынужденные постоянно демонтировать бортовые спонсоны своих стальных гигантов, коли появляется нужда их перевозки. К тому же, не следует забывать про ограничения связанные с размерами имеющихся железнодорожных тоннелей и грузоподъемности мостов. Далее следует отметить, что опыт применения бронированных боевых машин наглядно показал уязвимость их движителей перед свойственной передовой непролазной грязи. Николай Николаевич, вы же и так успели столкнуться с проблемой недостаточной проходимости вашего бронехода, который, простояв четыре года в земляном плену, был извлечен при помощи сцепки аж четырех гусеничных тракторов. А на изрытом сотнями и тысячами снарядов поле, уверяю вас, все будет еще хуже, чем было на вашем импровизированном полигоне. И, наконец, опять же практика показала, что боевые машины подобного типа должны иметься в каждой стрелковой дивизии в количестве нескольких десятков, а еще лучше, пары сотен штук. Единичные же экземпляры способны обеспечивать должную поддержку не более чем стрелковому взводу. Потому основная боевая машина русской армии обязана быть не только мощной, но и массовой. Очень массовой. Именно это в свое время четко осознали французы, приняв на вооружение малыша «Рено-ФТ», — он указал рукой в сторону пары различающихся только вооружением легких танков. — И лишь завершение войны не позволило им в должной мере насытить свои войска подобной техникой. Во всяком случае, как относительно недавно мне стало известно, уже в 1918 году их планировали произвести в количестве до 4000 единиц. Добиться же подобной массовости без наличия соответствующих развитых производств брони, двигателей, вооружения, оптики, средств связи — попросту невозможно. Естественно, все это не должно было стать неподъемной тяжестью для государственного бюджета. Учитывая все вышесказанное, я не вижу будущего у боевой машины подобной конструкции, веса и габаритов, — теперь его рука простерлась в сторону колесного гиганта. — Более того, пусть я тоже привез на данный смотр тяжелый танк оригинальной конструкции, в ближайшие годы мы не сможем себе позволить поставлять его в войска хотя бы сотнями. Потому основной упор придется делать на весьма посредственные в боевом отношении, но относительно недорогие и доступные к производству легкие танки.

— Танки? — опередив готового взорваться от негодования Лебеденко, поинтересовался монарх, услышав знакомое английское слово, но, не поняв его отношения к бронеходам.

— Да, «танки», ваше величество. Еще во время войны, англичане использовали это слово в целях конспирации, чтобы скрыть от противника факт доставки своих бронеходов во Францию. Поди пойми, везут они к передовой цистерны с топливом или свои новейшие боевые машины. Мне оно пришлось по душе, и я счел возможным для себя перенять его. А что? Коротко и понятно! Каким и должен быть военный термин, — как смог извернулся Михаил, ляпнув столь привычный для него термин.

— Что же, пусть будет «танк», — милостиво согласился император и, оценив взглядом состояние красноты лица своего протеже в танкостроении, продолжил беседовать с нижегородцем, давая Лебеденко дополнительное время на успокоение нервов. Тем более, что господин Дубов со товарищи, оказались поистине многостаночниками в деле производства моторной техники, отчего всегда являлись интересными собеседниками для неравнодушного к автомобилям монарха. — И вы полагаете, что в ближайшее время сможете дать армии достаточное количество подобных боевых машин? — Поинтересовался Николай Александрович, переведя взгляд с колесного чудовища Лебеденко на коробочки отечественных легких танков, что притулились к борту своего старшего собрата, также доставленного из Нижнего Новгорода. Оснащенные одной единственной цилиндрической башенкой с ручным пулеметом или же 37-мм короткоствольной пушкой, малыши весом в 5 тонн не вызывали в душе самодержца такого же трепета, как стоящие по соседству стальные гиганты. Но вот в чем его собеседник был полностью прав — стране и армии требовались сотни новых боевых машин. Причем требовались не через десять лет, а здесь и сейчас. Особенно после немыслимых потерь в технике, понесенных в последние месяцы войны. По сути, тогда страна лишилась девяноста процентов своих бронемашин и САУ, лишь третью часть которых на сегодняшний день удалось вернуть обратно в строй, списав все остальное в утиль, как не подлежащее восстановлению. Потому вопрос гигантизма танков и связанный с ним престиж страны можно было оставить на потом. Да и с финансами проблем имелось вдосталь.

— Если «Русский автомобильный завод И. П. Пузырева» и «Нижегородский завод сельскохозяйственной техники» получат на них заказы, а также всемерную поддержку со стороны Ижорского завода в плане изготовления потребного количества комплектов брони, то в течение двух лет видится возможным сдать армии не менее трехсот подобных машин. Они сейчас как раз простаивают без дела, занимаясь в основном капитальным ремонтом иностранных автомобилей, да выделкой небольших партий легких тракторов. Основная же их продукция, ныне, к сожалению, не находит должного спроса, — тяжело вздохнул совладелец обоих предприятий, опосредовано пеняя на всякое отсутствие казенных заказов, тогда как БА-3 их конструкции пусть мизерными количествами, но продолжали изготавливать на том же Ижорском заводе, получавшем шасси из подмосковного КЗВС.

— Ваша правда, — не смог не согласиться с очевидным фактом император. Не смотря на ежегодные доклады о катастрофической нехватки в армии, как бронемашин, так и гусеничных тягачей для тяжелых артиллерийских орудий, поставка их в войска была империи не по карману. И дело было даже не в уплате процентов по набранным долгам. Сама техника выходила столь дорогостоящей, что насытить ею вооруженные силы в должных количествах виделось попросту невозможным. Одни только выходившие из ворот казенного завода полуторатонные грузовики ежегодно обходились стране в 125 миллионов рублей ассигнациями, что составляло десятую часть всего военного бюджета. С учетом же изрядно возросших затрат на достройку и эксплуатацию сильно увеличившегося флота, сухопутным войскам приходилось довольствоваться слишком малым. Но мир не стоял на месте, а вчерашние союзники все более заметно превращались в будущих врагов. Японцы на восточных границах и англичане на юге уже активно принялись давить любое проявление российского влияния в Маньчжурии и центральной части Персии соответственно. Погрязшая в долгах Франция начала самое настоящее экономическое наступление на новые автономные территории Российской империи, заваливая их своими товарами, одновременно удушая российскую металлургическую промышленность спекулятивным подъемом внутрироссийских цен на уголь и чугун. Подкидывал неприятные сюрпризы и банковский сектор империи, все больше и больше становящийся англо-французским. Ну как в подобной ситуации не начать готовиться к очередной войны? Ведь в том, что его страну не оставят в покое, Николай II нисколечко не сомневался. Следовательно, вновь требовалось изворачиваться, но добывать деньги на армию. Тем более, что действительно имелось на что тратить. И, в кои-то веки — потребная продукция производилась внутри страны. — Такая техника нам действительно необходима в немалых количествах уже сейчас. Однако куда больше мне импонирует ваш тяжелый танк, — он указал на машину, что своим внешним видом напоминала так и не пошедший в большую серию советский Т-24. — Отчего же вы не готовы поставлять армии его?

— Причина банальна, ваше величество. Для нашей промышленности он пока слишком революционен. Желая создать превосходную боевую машину, которой противник не смог бы противопоставить на поле боя ничего, мы позабыли одну мудрую поговорку — «лучшее — враг хорошего» и в результате были вынуждены признать, что сели в лужу. Потребуется еще не один год опытно-конструкторских работ и испытаний, прежде чем станет возможным принять его на вооружение. Увы, но на сегодняшний день для него даже не существует действительно достойного отечественного двигателя, с которым данный танк смог бы продемонстрировать все те резервы, что были заложены создателями в его конструкцию. А тот, что мы применили сейчас, приходится закупать у англичан и после изрядно дорабатывать у нас, тогда как в легком танке применен мотор от армейского грузовика серии А24/40. Промышленностью данные агрегаты уже освоены в должной мере. Потому особых проблем с ними не предвидится.

— А как же англичане? Почему им еще в войну удалось в весьма сжатые сроки создать и запустить в массовое производство машину тяжелого класса? Неужто они смогли обойти те проблемы, с которым столкнулись вы?

— Не совсем так, ваше величество, — слегка замялся Михаил, прежде чем озвучить несколько крамольную мысль. — Просто англичане тогда могли себе позволить тратить огромные средства на организацию серийного производства заведомо дефектной техники. Мы же, как частная компания, не располагаем такими возможностями. К тому же их Mark и наш тяжелый танк объединяет в один класс только солидный вес. Во всем остальном это абсолютно разные машины. По сути, англичане создали тяжелый танк, который мало в чем превосходит легкий танк нашей конструкции. Судите сами, что у первого, что у второго, броня исключительно противопульная. Вооружение, в целом, тоже сходно, учитывая конструктивные ограничения английской машины связанные с его применением, — указал он на видимый бортовой спонсон правого борта пулеметного Mark-IV. — При этом легкий танк нашей конструкции куда компактнее и без проблем перевозится на обычной двухосной железнодорожной платформе, а также способен передвигаться по пересеченной местности с впятеро большей скоростью, нежели английский. Соответственно и попасть по нему из полевого орудия в разы сложнее. Ну и в производстве он выйдет в разы дешевле, хотя бы потому что на него идет вшестеро меньшее количество стали. — Вынужденно покривил он душой, рекламируя откровенно тупиковую ветвь развития танков. Но в имеющихся условиях страна и армия могли себе позволить, либо эти бронированные лилипуты, либо дырку от бублика.

— Вот как? И во сколько же вы оцениваете свои машины? — еще раз смерив взглядом почти полный аналог советского мобилизационного танка Т-34 образца 1932 года, поинтересовался монарх.

— Без учета цены вооружения и комплекта брони, поставка которых возможна с казенных заводов, выходит не менее пятнадцати тысяч рублей ассигнациями за танк при одновременном заказе не менее одной тысячи штук. Года за четыре мы сможем произвести подобное количество на наших заводах в Петрограде и Нижнем Новгороде. Про возможную цену брони с пулеметом, увы, ничего сказать не могу, — развел руками Михаил. — Это уже епархия Главного Военно-Технического Управления. На сколько договорятся с казенными заводами, во столько танк и выйдет, в конечном итоге для государства.

— А сколько вы попросите за тяжелый танк, если выйдет закупить у англичан лицензию на потребный двигатель? — все же проявил страсть к гигантизму Николай II.

— Учитывая то, что нам сейчас один только мотор обходится в полста тысяч рублей, не менее полутора сотен тысяч, ваше величество. Опять же, без учета цены вооружения с броней. Но только при заказе от сотни штук и только после того, как конструкция все же будет доведена до ума…

Как впоследствии отмечали в своих мемуарах участники тех событий, именно эта беседа самодержца с нижегородским заводчиком дала начало зарождению полноценной отечественной танкостроительной отрасли, продукция которой довольно скоро нашла немало покупателей, не смотря на все бюрократический дрязги, столь любимые чиновниками разных мастей и генералами ГВТУ. Вот только прежде свое очередное слово в деле отстаивания интересов государства российского вновь сказала авиация.

Эпилог

Не случившееся в этом ходе истории продолжение великой войны на протяжении еще целого года изрядно поспособствовало серьезным изменениям в дальнейшей жизни государств. Слишком уж великие суммы были потрачены основными участниками боевых действий именно в 1918 году, когда на полную мощность вышли многочисленные заводы, сумевшие выдать за 12 месяцев труда больше продукции, чем за все предыдущие годы войны. За этот же срок более чем вдвое возросли долги всех стран своим внешним кредиторам. В новых же реалиях последнего как раз не произошло, позволив победителям и проигравшим, пусть даже с немалым напряжением сил, но постепенно расплачиваться по возникшим обязательствам.

Платила и Россия. Благо с 1918 по 1921 года биржевая цена на пшеницу держалась втрое большей, нежели была до войны. И это в золотых рублях! С учетом же более чем троекратного ослабления ассигнационного рубля, на протяжении указанных лет казна получала от экспортных поставок злаков вшестеро больше бумажных денег, которыми и поспешила закрыть немалую часть внутренних долгов, пока по ним не наступил срок выплаты процентов. Шутка ли! Вместо прежних полуторамиллиардных ежегодных поступлений, на протяжении 3-х лет в доходную часть бюджета шло не менее восьми с половиной миллиардов. Не говоря уже о прочих источниках дохода. Но, как всегда, расплачиваться за очередное экономическое чудо пришлось простому народу, чья продовольственная корзина подорожала почти в 5 раз при двух-, трехкратном росте заработной платы. Да к тому же бывшие держатели облигаций понесли огромные потери, получив на руки, как минимум, вдвое, а где и втрое, обесценившиеся деньги.

Однако, может быть впервые, последующий шаг Министерства финансов пошел на пользу населению. По закрытию почти 10 миллиардов внутреннего долга, Государственный банк уже в 1923 году изъял из обращения четыре миллиарда рублей ассигнациями, выданных некогда казне под облигации. То есть те самые деньги, что государство одолжило самому себе. Конечно, это не вернуло довоенное соотношение золотого и бумажного рубля, однако вдвое укрепило последний по отношению к мировым валютам, что стало немаловажным фактом при выплате внешних долгов. Заодно вдвое подешевели товары на внутреннем рынке, сделав их менее конкурентоспособными на внешнем, но более доступными для своих же граждан. Оставалось только погасить в пользу Великобритании и Франции почти 1 миллиард фунтов стерлингов, что виделось возможным сделать в течение ближайших 25 лет мира и развития, но тут случилось разом несколько событий.

Изрядно обиженные на союзников японцы, за которых великие державы решили слишком многое на закулисных встречах Парижской мирной конференции, не стали следовать навязанным им требованиям. Что полиция, что военная миссия, что японская вооруженная охрана железных дорог, остались на территории Маньчжурии, проигнорировав тот факт, что наступило 15 марта 1923 года — день окончания срока аренды Россией китайских территорий, владение над которыми отошли Японии еще 18 лет назад.

Возможно, возникшую напряженную ситуацию удалось бы разрешить мирным путем, но случившееся 1 сентября 1923 года сильнейшее землетрясение нанесло нокаутирующий удар стагнирующей экономике Страны восходящего солнца. По окончательным оценкам выходило, что общий причиненный катаклизмом ущерб превышал два годовых бюджета островного государства. Естественно, погрязшая в социальных, политических и экономических проблемах страна нуждалась в огромных капиталах, взять которые виделось возможным лишь в Китае, как путем экспансии на его рынок, так и путем эксплуатации его территорий, которые прежде следовало закрепить за собой. Вот только конкуренты не спали. Еще в 1922 году японцев вынудили подписать соглашение о возвращении Китаю земель в провинции Шаньдунь и железной дороги Циндао-Цзинань, которые прежде являлись собственностью Германской империи. И вот теперь их гнали из Маньчжурии, фактически растоптав все достижения трех войн, в которых именно Япония выходила победителем. Спустить такое на тормозах японское общество уже не могло.

Подливал бензина в разгорающийся костер грядущего противостояния и Николай II, увидевший отличную возможность отомстить за былые обиды и поражения. Так уже в конце октября японскому послу было вручено ультимативное требование о выводе военных и полицейских сил Японии со всей территории Китая, а также добровольном возврате Российской империи отторгнутой ранее южной части Сахалина. Да, со стороны подобный ход выглядел, как избиение лежачего. Но ведь в политике это был излюбленный всеми способ решения собственных проблем за счет другого. Проблем же хватало у всех. Россия не являлась исключением. Спустя пять лет восстановления экономики в российском обществе успели позабыть о выдранной зубами победе. На предприятиях и улицах крупнейших городов все чаще стали раздаваться призывы пойти по пути Германской и Китайской республик — то есть избавиться от монархического строя. Повторять же былые ошибки монарх не желал, а потому срочно требовалось продемонстрировать величие империи руководимой мудрым правителем. Тут требовалась маленькая победоносная война, в которой не пришлось бы вновь терять сотни тысяч солдат и офицеров. И катящаяся под уклон Япония смотрелась в этом плане отличной жертвой. К тому же месть еще никто не отменял.

Ну а окончательное низложение последнего китайского императора — Айсиньгёро Пу И, с изгнанием того из Запретного города, имевшее место быть в начале 1924 года, вообще стало настоящим подарком для замыслов его российского «собрата». Ведь не воспользоваться последним представителем маньчжурской правящей династии для защиты русских интересов на Дальнем востоке являлось самым настоящим преступлением. Так уже 18 августа 1924 года Пу И вместе с супругой прибыли в город Фэнтянь, более известный русским как Мукден, в котором он и объявил на весь мир о появлении Великой Маньчжурской империи, чему не оказались рады, ни китайцы, ни японцы, ни европейцы. Ведь всем было четко ясно, кому отныне должны были достаться одни из наиболее богатых территорий погрязшей в гражданской войне Китайской республики. Мир замер на пороге нового противостояния.

Content

Превосходство этажерок

Пролог

Глава 1.1 Соленая перкаль

Глава 1.2

Глава 2 Торпедоносцы

Глава 3.1 Попытка № 2

Глава 3.2

Глава 4.1 Не в каждой бочке затычка

Глава 4.2

Глава 5.1 Результат трудов тяжких

Глава 5.2

Глава 6.1 Мало выиграть войну…

Глава 6.2

Эпилог