Ирина Кварталова

Время созидать

© Ирина Кварталова, текст, 2023

© Полина Смирнова, ил., 2023

© Алиса Плис, обложка, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Благодарности

Полине, потому что без тебя эта история не была бы написана.

Насте – твоя поддержка, твои рисунки и наши с тобой обсуждения дали мне силы идти дальше.

Алисе – за поддержку и классные идеи, за интерес к истории.

Агнессе – за мудрые советы и искренний интерес и за возможность обсуждать героев и сюжетные ходы.

Люде – за тепло и пинки в нужное место и за участие в судьбе этой книги.

Оле – за то, что молча читала абсолютно все версии этого романа и никогда не отказывала в поддержке.

Саше – за искреннюю веру в то, что у меня что-то получится, особенно тогда, когда я переставала сама в это верить.

Диме – за терпение и любовь.

И тебе, мой читатель.

Пролог

Чистый лист

Жара пала на Даррею внезапно. Она вонзилась в столицу раскаленным копьем, и небо стало как выцветшая синяя тряпка, крыши словно горели и плавились в потоках дрожащего воздуха.

Город задыхался. Задыхался от густой красноватой пыли и зловония, что поднималось с реки, от мыловарен и дубилен в ремесленных кварталах, от свалок и пожарищ – в бедняцких.

Полуденная тень приклеилась к стенам домов, замерла в ожидании дождя.

Замер на отметке «Сушь» и столбик барометра перед залом собраний Градостроительного ведомства. Барометр висел в простенке между окнами, поблескивая стеклом высокой колбы. Чтобы унять беспокойство, Тильда прохаживалась мимо и старалась думать о новых опытах математика Роберта Талла, атмосферном давлении, и как эти знания смогут пригодиться ей в работе. На самом-то деле математик хотел, чтобы струя фонтана на площади Сената поднялась выше, чем поднималась обыкновенно. А изобрел способ предсказывать бури.

Она остановилась напротив кадастрового плана города во всю стену, высеченного из мрамора, рассеянно рассматривала знакомые очертания Колец и районов за ними, отмечая изгиб реки и каналы, густую сетку улиц. Рядом перешептывались и пересмеивались, беззаботно и легко.

– Расслабьтесь, – сказали насмешливо за спиной, – вы же не экзамен держите.

Тильда вздрогнула и обернулась. В глаза бросилось крупное прыщавое лицо с огромным носом, взмокшая завитая челка и тугой накрахмаленный воротник, отсекающий подбородок от черного сюртука.

– Ник, разве так заводят знакомство с дамами? Любая предпочтет сбежать, а не слушать твои подгнившие остроты! – К прыщавому подошел другой – статный мужчина в синем расшитом атласными лентами дублете. Он широко улыбался, хотя в улыбке скользила снисходительность. Еще бы! Тильда знала его: мастер Дерек Шанно, возводил Западный мост, построил здание оперного театра. И как она, дочь купца, не закончившая еще ни одного собственного проекта – посмела прийти?..

– Я к вашим услугам, госпожа, – мужчина поклонился, отставив ногу и снимая шляпу, помахивая ею так, что длинные пышные перья касались пола, – смею надеяться, вы помните меня? Мы были представлены друг другу прошлой весной на ежегодном балу. А моего незадачливого товарища зовут Николас Гренви. Но можете не утруждать себя запоминанием этого имени – примечателен в Николасе только его нос.

– Господин Шанно. – Тильда ответила приличествующим случаю реверансом. – Вы всегда так любезны со своими друзьями?..

– А вы всегда так удручающе серьезны? Признаюсь, я не думал, что вы тоже будете участвовать, госпожа Элберт.

Несколько человек прислушивались к разговору с явным любопытством.

– К сожалению, это беда многих людей в наше время – они не думают.

– Вы слишком категоричны! – Дерек снова улыбнулся. – От этого случаются всяческие неприятные вещи вроде желудочных болезней. А я себе не прощу, если вы погибнете во цвете лет, потому что Даррея лишится красивейшей женщины и талантливого мастера.

– Еще как простите!..

Дерек прижал руку к сердцу, делая вид, будто в него выстрелили.

– О, вы так жестоки со мной! Мое сердце разбито! На сонет вы вряд ли согласитесь, придется сочинить в вашу честь трагическую поэму, в конце которой несчастный герой покончит с жизнью от неразделенной любви! «О дева, что смотрит на сей смертный мир, чьи очи, как горный родник, холодны, чьих губ не касались чужие уста, дай знак, что надежда моя не пуста…»

– Не знала, что вы творили под именем Като и жили тысячу лет назад.

– Вы разбираетесь в древнеадрийской поэзии!.. – неподдельно восхитился Дерек Шанно. – Может быть, нам с вами стоит прогуляться в Золотых садах? Это более приятное место для чтения стихов.

Тильда начала терять терпение. Светские беседы всегда давались ей с трудом, а флирт раздражал. Ее ответ прозвучал резковато:

– Вы можете попытать счастье. Если у меня найдется время и если вы не против, чтобы нас сопровождал мой сын.

– Я уверен, что это прелестный мальчик и такой же талантливый, как…

– Прошу меня извинить, господин Шанно, вряд ли я сейчас лучший собеседник для столь блистательного мастера, – проговорила Тильда как можно учтивее, кивком давая понять, что разговор окончен, и, пока мужчина не опомнился, быстрым шагом пересекла приемную и подошла к окну. Оттуда обдавало жаром.

На мастера Шанно она не оглядывалась, но лопатками чувствовала, что он смотрит в спину. И ведь вряд ли он хотел задеть ее! Но привычка бежать от подобных бесед, от разговоров, взглядов, пылких обещаний, которые никто, разумеется, не выполнит, давно срослась, скипелась с ней.

Тильда облокотилась на подоконник, глядя на каштан, на то, как зыблются пятна света и тени. Солнце жгло щеки, горячей полосой лежало на смуглых руках, зажигало серебро браслетов. А внутри все сильнее натягивалось что-то, кажется, тронь – зазвенит, как медный гонг у храма Созидающего. Когда же закончится эта пытка? Она ненавидела ожидание, неизвестность, ненавидела до дрожи в пальцах.

Духота приемной давила огромной пуховой подушкой, стены были хуже тугого корсажа – не освободиться, не убежать. Зачем она пришла, да еще вырядилась в лучшее платье, в лимонно-желтый шелк и кружева?.. Вместо этой бесполезной затеи могла бы пойти с сыном смотреть на руины Ушедших или в Морские сады, там фонтаны, павлины, тишина и прохлада, там можно бросать мяч или сидеть на берегу пруда и не думать обо всех этих надутых индюках, которые стоят и смотрят на нее – будто ни разу в жизни не видели женщины!

– Как же, ученица Урсулы Хеден, ну да… гордячка… – послышалось за спиной. Кто-то хихикнул, наверняка обладатель прыщавого носа.

– Не с теми разговорами ты к госпоже Элберт пристал! Не знаешь разве, что ей милее обсудить «Размышления о природе света», чем флиртовать?..

Мальчишки. Какие же они еще мальчишки. Но были и другие – те, кто злословил за спиной, говоря в лицо приятные вещи, тихо ненавидя любого соперника, завидовал чужому таланту и при этом считал себя чуть ли не воплощением Созидающего на земле.

Тильда прикрыла глаза, чувствуя веками горячий солнечный свет. Сдаться? Этим напыщенным павианам? Нет уж. Пусть выкусят!

Позади скрипнула дверь.

– Господа… и дамы, – звучный, раскатистый голос сенатора Нирно легко доставал в самый дальний конец зала. Тильда медленно повернулась к двустворчатым дверям, украшенным знаками братства зодчих. И старалась смотреть не на лицо сенатора, а на скрещенные циркуль и линейку над его головой. – Мы рассмотрели ваши проекты и рады сообщить, что нами выбран проект госпожи Элберт. Остальным мы выражаем благодарность и надежду, что ваши таланты еще послужат на благо городу.

– Да чтоб вас всех Безликий пожрал с этим городом пополам! – в сердцах выговорил Николас Гренви, хлопнул ладонью по колену и вышел, не прощаясь.

Недовольный, расстроенный гул голосов резко отодвинулся, стал приглушенным, как шелест волн. Мужчины забирали свои чертежи, поздравляли с победой, прощались и расходились. Больше никто не позволил себе неподобающего выражения чувств.

– Мои поздравления, госпожа! Пришлите записку, если захотите прогуляться, – шепнул над ухом Дерек Шанно. – Я вовсе не против познакомиться с вашим сыном.

Колкий ответ остался невысказанным.

– Госпожа Элберт? Прошу, – сенатор махнул рукой, приглашая идти следом.

Тильда кивнула Дереку Шанно на прощание и энергичным, решительным шагом вошла в ярко освещенный, просторный зал, одетый в гранит, дуб и мрамор.

За широким резным столом сидели члены братства зодчих; служители Многоликого в коричнево-оранжевых одеяниях; глава Градостроительного ведомства – пожилой и удивительно розовощекий Яков Литт – разговаривал с сухопарым щуплым старичком из магистрата, чьего имени Тильда не помнила.

Напряжение сгустилось в воздухе, как перед бурей – никакого барометра не нужно, чтобы почувствовать эту надвигающуюся грозу.

Сенатор Нирно чуть улыбнулся ей, глава братства зодчих, Тиам Онхал, кивнул, поймав ее взгляд.

Яков Литт подошел к ней и с силой, удивительной для его преклонных лет, пожал руку. Его светлые глаза улыбались.

– Рад! Ужасно рад, как ныне молодежь говорит! Птенцы должны покидать гнездо, а?

Пальцы захолодели, а кровь прилила к щекам. На столе лежали ее рисунки и чертежи – передний, задний и боковые фасады храма, разрез, план – квадрат с вписанным в него кругом – идеальные формы. Идеальное здание, выстроенное по всем правилам искусства эпохи Ушедших. И все эти именитые мастера рассматривали рисунки, передавали их друг другу, кто-то кивал головой, кто-то – хмурился.

Поверить было сложно. Невозможно!

– Я рад, что именно вы победили. – Мастер Тиам Онхал встал, чтобы отодвинуть для нее тяжелый стул. В наступившей тишине ножки с визгливым стоном проехались по каменной плитке.

– Я не надеялась на победу, – просто ответила Тильда.

– Похоже, вы лукавите, – улыбнулся Яков Литт. – Господин Онхал рекомендовал вас как исключительно одаренную женщину. И если вспомнить, что вашей наставницей была великая Урсула Хеден… Так жаль, что она этого не видит…

– Господа, давайте уже перейдем к делу, – напомнил сенатор Нирно, стукнув несколько раз о стол небольшим деревянным молоточком. – Нам еще нужно обсудить вопросы насущного характера… Назначить в помощь госпоже Элберт мастеров-строителей…

По его тону было ясно, что вместо насущных вопросов он с большим удовольствием занялся бы чем-то более приятным.

– Прошу прощения, уважаемый Нирно, уважаемые мастера. – Со своего места встал отец Грегор, представляющий священный Агорат. – Вопрос мой касается необыкновенности вида храма Многоликого, вдохновением для коего послужила, как я понимаю, эпоха Ушедших. Я впервые вижу, чтобы кто-то из ныне живущих и живших ранее мастеров использовал этот стиль.

Тильда ждала этого вопроса. Боялась его. Но как только вопрос прозвучал – он перестал пугать, и ответ замер на кончике языка.

Мастера и чиновники смотрели на нее с любопытством, готовые слушать. Тильда мгновение поколебалась, стоит ли ей говорить сидя или лучше встать, и все-таки встала, от внезапной неловкости путаясь в пышной юбке. Но голос ее бы тверд:

– Для меня здание – единый организм. Как изъян в человеческом теле нарушает его целостность, так и изъян в пропорциях нарушает целостность здания. Вы все знаете, что на юге, в Файоссе, где я родилась, руины эпохи Ушедших встречаются очень часто. И я долгое время не могла понять, в чем секрет совершенства их построек. Люди думают, что Ушедшие строили с помощью некой божественной силы. Но это не так. Я много раз рисовала то, что сохранилось относительно целым, а потом нам с Урсулой пришло в голову измерить соотношения сторон, длины, ширины… И оказалось, что Ушедшие строили по точному математическому расчету, и никакого волшебства в том нет. В основе их планов лежали простые фигуры: круг, квадрат, прямоугольник. Поэтому стиль Ушедших прост, легок, воздушен, приятен глазу. Тяжеловесные украшения, все эти золоченые капители, эта наша помпезная и громоздкая архитектура – это все мешает видеть суть здания. А часто выглядит слишком неуместно в своей роскоши и стремлении показать другим державам, насколько мы богаты, как неуместны в такую жару плотные и тяжелые одеяния.

Щеки пылали, и под конец она немного охрипла от волнения. Некоторые из мужчин – кто действительно мучился в духоте зала от неудобной, слишком плотной одежды, – сдвигали головы и перешептывались.

– Позвольте, вы же не считаете, что людям надо ходить по улицам голыми аки зверям! – не к месту возразил человек из магистрата. – Как-никак, сами вы все-таки одеты.

– Я бы с удовольствием носила в такую жару легкое платье времен Ушедших, а не четыре слоя ткани, поверьте, господа, удовольствие я от этого получаю весьма маленькое. Красота, простота и удобство – вот то, что я хочу видеть в вещах, которые окружают нас. Простота и гармония камня и природы в зданиях, так, как строили наши предки. Кажется, мы об этом забываем. Храм на Долгом холме будет окружен зеленью и виден отовсюду. Главный купол синего цвета с серебряными звездами…

Рассказ захватил ее, и Тильда говорила горячо, убежденно, а перед глазами вставала картина, нарисованная некогда акварелью: в ярком летнем небе поднимаются колонны храма, стройные, гармоничные, они совсем не нависают и не подавляют – стремятся ввысь. И камень, известка, дерево, железо вдруг становятся больше чем просто здание. Сила чужих душ, молитвы и веры наполнит это место иным смыслом, неизъяснимой, непонятной ей, но великой тайной, огромной, древней как мир и прекрасной, как сама жизнь. И люди, чья жизнь – борьба и тревоги – будут смотреть на храм и чувствовать, что это действительно место, куда сходит бог.

Молчание было ей ответом. За окном кричал что-то разносчик, тонко, почти нежно звенели о камень молотки рабочих, чинящих мостовую – будто кто-то играл на ксилофоне. Желтый солнечный свет затопил зал.

Но молчание длилось всего несколько невообразимо долгих мгновений, а потом Тильда услышала сухие хлопки – это был отец Грегор. Она опустилась на стул.

– Меня восхищает ваша смелость, – тепло улыбнулся священник. – Она сродни смелости дев Нириана.

– Спасибо. – Сенатор Нирно, напротив, одарил ее сухим кивком. – А сейчас мы с вами должны перейти к обсуждению места строительства…

– Было решено, что под храм город выделяет участок на Долгом холме, на правом берегу реки. – Яков Литт оглядел собравшихся. – Или я чего-то не знаю?

Сухой старичок из магистрата дернул лысеющей головой так, будто не расслышал что-то:

– Долгий холм? Разве о нем шла речь?

– Не прикидывайтесь! Долгий холм давно нуждается в застройке. Там уже чуть ли не сто лет какие-то руины.

– Руины, между прочим, виллы Эндо… – вставил кто-то из мастеров.

– Агорат отказался выкупать у города эту землю, – сказал старик из магистрата. – Так как строительство на месте виллы Эндо слишком дорого для уважаемого Агората, – он кивнул отцу Грегору, – и придется выкупать у семьи Эндо часть земель.

– Да как же так! Господа, вы же понимаете, что проект создается под определенную местность! – Тильда снова привстала, опершись ладонями о стол. – Изначально говорили о Долгом холме! Хотите придержать землю для более выгодного строительства?

– Вы судите о вещах, в которых ничего не понимаете. – Человек из магистрата взглянул на нее холодно.

– Господин… Риттен, – Тильда наконец вспомнила его имя, – позвольте мне и уважаемым мастерам судить о том, какая земля подходит под строительство.

– Кроме того, в саду Эндо люди видели черные деревья, ростки зла. Вы понимаете, что это значит? – продолжил, не слушая ее, старик. – Разве вы хотите, чтобы про храм говорили, что он построен на проклятом месте?

Снова воцарилось молчание.

Тильда не видела там ни одного ростка черных деревьев и не сомневалась, что и это – предлог.

– Я пошлю туда людей, дабы выяснить, в чем причина появления ростков зла, – сдавленно проговорил отец Грегор.

Сенатор Нирно кашлянул.

– И где вы предлагаете строить храм? – Тильда смотрела то на представителя Агората, то на сенатора. – Напоминаю, и отец Грегор меня поддержит, традиционно храмы Многоликому строятся на возвышенности.

– Это так, моя госпожа, но, увы, город находится в…

– Мы хотим видеть ваш храм на площади Семи Ветров, – сказал человек из магистрата, – там, где недавно сгорели три доходных дома. Завалы мы расчистим, разумеется.

Тильда взглянула на план столицы, висящий на стене напротив. Площадь Семи Ветров – оживленное место, солнечное сплетение города. Возможно, те доходные дома «сгорели» не сами – впрочем, кто разберет? Эти дома горят постоянно, потому что строят их на скорую руку и из чего попало.

– Здание – это не только стены, окна и кровля, это еще и то, что здание окружает, – поднялся со своего места Тиам Онхал. – На Долгом холме храм увидит каждый приезжий, а в Бронзовом кольце доминантой является Канцелярия. Храм просто потеряется среди других домов.

– Значит, ваша с госпожой Элберт задача – сделать так, чтобы не потерялся, – жестко ответил сенатор Нирно. – Я верю, у вас это получится.

Тильда хотела возразить, но не стала. Радость от победы померкла, испарилась.

– Я, конечно, очень уважаю главу Градостроительного ведомства, братство, Агорат и вас, сенатор, – господин Риттен кивнул в сторону упомянутых людей, – но не кажется ли вам, что не место, хм… молодой привлекательной женщине на строительной площадке, какой бы умной и талантливой она ни была… Даже несмотря на пример Урсулы Хеден…

– Вас смущает мой возраст? Или моя внешность? Или вы беспокоитесь, что вам придется искать нового мастера-архитектора, если я убьюсь? – Тильда не смогла скрыть насмешливый тон в голосе.

– Я… – Господин Риттен поперхнулся внезапным кашлем. – Нам нужен тот, кто может не только красиво рассказывать, но и делать!

– Нам нужен тот, кому мы сможем доверять, – веско ответил господину Риттену Яков Литт. – Кто не растащит казну вмиг, как только возьмется за строительство. За все пять лет службы под моим началом госпожа Элберт ни разу не дала в себе усомниться.

– Что ж, это мы увидим.

– Обязательно увидите. – Тильда смотрела прямо в выпуклые, налитые кровью глаза старика. – Жаль, что терпение и умение ждать так редко встречаются в мужчинах.

Стук молотка о стол прекратил дальнейшую перепалку.

– Возвращаемся к вопросу места под строительство. Прошу согласных поднять руки и проголосовать за площадь Семи Ветров.

Тильда понимала, что участь храма – и ее участь – решены, но все же порадовалась, что ни Яков Литт, ни отец Грегор, ни мастер Тиам рук не подняли. У нее были союзники. Поэтому свою подпись она ставила на документах не колеблясь, перо не дрогнуло в руке, ни единой предательской капли не сорвалось с его кончика.

Что ж – она изменит проект, если им угодно, начнет заново.

С чистого листа.

Часть первая

Чертеж

1

Саадар увидел Даррею пасмурным утром конца лета.

Это был огромный город, такой, в каких Саадар никогда до того не бывал. Крыши, крыши громоздились до небес, взбирались друг на друга, наползали и опадали, а надо всем этим торчали башни и шпили – не счесть за раз! «Город тысячи башен» – так и называли столицу Адрийской республики.

А в толпе перед Речными воротами кричали, что Даррея – это город тысячи возможностей:

– Да – торговле с южными островами Архипелага!.. Покупайте акции Южноадрийской торговой компании!..

– Эфф Миро дает займы под самые низкие проценты! Контора на Шелковичной улице! Эфф Миро…

– Вступайте в адрийскую армию! Адрийская армия – путь к славе и победам! Гарантируем…

– Банк Республики – самый надежный банк в мире!

– Гарольд Арро сразится с медведями пятого дня! Спешите купить места!

– Сенатор Алисия Келлин обещает, что к двести двадцатому году ото дня основания Республики каждый гражданин будет обеспечен крышей над головой! Голосуйте за сенатора Келлин на выборах!..

– Хоть весь город обойдешь – раков лучше не найдешь!..

– Земли западного Рутена должны принадлежать Республике! Сенатор Рон Тарсо призывает…

Саадар не поморщился, даже бровью не повел – сколько уже наслушался таких речей! В громкие слова он, конечно, не верил, но твердо знал, что здесь, в этом муравейнике, какая-нибудь возможность да подвернется тому, кто внимательно смотрит по сторонам.

Поэтому он с любопытством слушал разговоры вокруг.

День как будто не ярмарочный, а народу-то! Телеги и подводы стояли в ряд перед воротами, а торговцы – кто смирно, кто нет – ждали своей очереди заплатить пошлину. Рядом возмущенно переговаривались двое, им вторили другие голоса. Никто не знал, отчего не пускают через ворота, все друг друга пихали, кричали, кто-то ссорился, кто-то даже вопил, что у него пропадает ценный груз. Какой-то человечек сновал в толпе, продавал обереги в виде мужских членов, Саадар еле от него отвязался.

Пахло речной водой, затхлой сыростью, несло откуда-то гнильем и чем-то сладковатым – как будто мертвечиной. Сине-белые республиканские флаги уныло трепыхались на ветру.

И вдруг откуда-то стройно грянула песня:

Кукушка

Считает годы мне.

Смеется:

Погибнешь на войне!

Но я отвечу:

Вернуться мне домой

Пусть будет трудно.

Но я еще живой!

Саадар смотрел поверх голов, как идут мимо – нога в ногу – солдаты в синих мундирах, как на тонконогих поджарых жеребцах проезжают офицеры. Блестят в кислом свете серого дня начищенные штыки. И вся толпа, которая возилась, шумела, говорила, – вдруг разом смолкла.

Какой это отряд? И куда они отправляются?.. Саадар смотрел вслед людям, которые могли быть его сослуживцами… Его пихнули в бок:

– Хватит зевать, деревенщина!

Оказывается, отряд давно уже прошел. Саадар пробормотал: «Простите» – и побрел вперед, глядя поверх чьего-то вихрастого затылка.

За воротами открывалась широкая площадь, ровно замощенная хорошо подогнанными каменными плитами и, на удивление, довольно чистая. Саадар одобрительно покачал головой: город явно строили со знанием дела. Улицы широкие – баррикаду не возвести, прямые – сложно скрыться бунтовщикам. Только башни эти несуразные – они для чего? Не воевать же…

Что говорить, хороша столица! Вот и дома – высокие, в четыре, в пять этажей, надо голову задирать, чтобы разглядеть, и все почти – каменные да со стеклами! Цветные ставни, шпили, флаги, фонари, высоченные трубы – чего только нет!.. Сквозь серость проступали яркие пятна дверных косяков, выкрашенных по традиции в синий, желтый и красный цвета.

Да, это не сонный ражад, где он жил в детстве, не маленькие деревушки и селения, где ему приходилось перебиваться случайными заработками, не южные провинции, куда забросила его жизнь вместе с отрядами генерала Оредо, и не выжженные земли Рутена… Здесь улицы были полны прохожими: разносчики сновали туда-сюда, торговали с лотков, тоненькие девчонки продавали букетики маргариток.

Саадар купил один такой – для сестры. Они не виделись давно: слишком далеко разбросала жизнь всех многочисленных братьев и сестер семьи Мариди, и младшая Джалия оказалась замужем за купцом из столицы.

Где она жила, знал лишь примерно. Найти бы местный отдел Канцелярии… Когда спрашивал у прохожих, ему отвечали – кто-то обстоятельно и охотно, кто-то – недовольно. А многие вообще косились с подозрением и говорили, что сами не знают город.

Наконец какой-то старик указал на приметное здание, похожее на гранитное надгробие.

С помощью чиновника с такой кислой рожей, будто ему под дверь нагадили, Саадар все-таки узнал нужный адрес, хотя и пришлось заплатить приличную мзду.

Недружелюбно встретила его столица. Начинающимся дождем и липким, совсем не летним холодом, от которого ныли кости – в конце концов, он уже не мальчишка.

Саадар досадливо поморщился. Как время-то идет! Оглянуться не успел – вот и срок службы в армии – долгие двадцать пять лет! – подошел к концу, и ему всучили не слишком-то пухлый мешочек с монетами, пару башмаков и теплый плащ, да и отправили восвояси.

Но в родные края Саадар так и не вернулся. Он почти и не помнил пыльную сухую степь и становище, постоянные кочевки, кислое кобылье молоко, заунывные песни. Он не молился Великому Сунне, не носил на шнурке его Глаз, не отпускал бороды, а вино пил, как и любой воин Республики.

И в столице у него все-таки была сестра.

Порядочно проблуждав и едва не отчаявшись, он нашел улицу, где жила Джалия.

Это был тихий переулок – видно, что живут тут люди состоятельные, не богачи, конечно, но денежку имеют немалую. Дома крепкие, каменные, и дом Джалии – тоже аккуратный, с добрым, чисто выметенным крыльцом. Настоящее семейное гнездышко, усмехнулся про себя Саадар, попомнив дымную, наполненную чадом юрту деда.

В переулке было пусто, да в такую погоду и неудивительно. Только дворняга сидела, вымокшая, под крыльцом, глядя на Саадара печальными глазами. Почему-то ему показалось, что собака эта похожа на него самого.

Он постоял перед дверью, разглядывая тяжелое железное кольцо, и наконец постучал.

Ему долго не открывали, но Саадар слышал, что кто-то там, за дверью, ходит, звучат приглушенные детские голоса и быстрый шепот.

– Я ищу Джалию Мариди! – громко произнес он и еще раз стукнул в дверь. – Я ее брат Саадар!

Дождь усердно поливал внутренний двор за его спиной.

Наверное, съехала отсюда Джалия. Что делать… Саадар разочарованно сплюнул. Вот она, последняя ниточка – и та оборвалась. Жаль, хотелось свидеться да парой слов перекинуться…

Но вдруг дверь открылась, и на пороге появилась невысокая крепкая женщина с жесткими рыжеватыми волосами. Одета она была если уж не богато, то очень хорошо – зеленое платье, модное, из тонкой шерсти, кружевной воротник и чепец. Она удивительно походила на Джалию, и Саадар мог поклясться всеми семью безднами, что это сестра. Он улыбнулся так широко и дружелюбно, как только мог, шагнул ей навстречу:

– Джалия! Я так рад!..

Но его остановил тяжелый и суровый взгляд. Саадар мысленно обругал себя, что не привел в приличный вид одежду, потрепанную и грязную после долгой дороги. Ему стало неловко.

– Простите, господин мой, я вас не знаю, – резко произнесла она, но голос выдал ее – чуть дрогнул.

– Вот дела… – Саадар непонимающе уставился на нее. Потом быстро стянул промокшую старую шляпу. – Не признала, что ль, брата? Шрамов, конечно, на роже-то прибавилось за последнее время!..

Взгляд женщины стал хмурым. На пороге позади нее появился мужчина – крепкий и широкоплечий. Саадар смекнул, что не стоит упорствовать:

– Видать, госпожа, ошибся я. Прости, коли так. Сестру вот свою искал.

Думал он, что обрадуется Джалия, сколько лет не виделись, а ведь были дружны, пока она за этого купчину не выскочила, да вот оно как! Не было радости в этой встрече.

– Мы переехали в дом три года назад, – ровно сказала женщина, глядя в пол. Большие красные ладони – совсем как у него самого, а пальцы терзают край вышитого передника. Хорошо живет сестра: и дом каменный, и серьги в ушах – не дешевые побрякушки. Зачем ей такая родня, как он? Бродяга, перекати-поле.

– Может, знаешь, куда уехала Джалия… Аранто, – Саадар не сразу вспомнил ее имя по мужу.

– Нет. Не знаю.

Грубо и резко сказанные слова заставили Саадара отойти на шаг назад. Потом – еще и еще, пока он не уперся спиной в перила крыльца.

– Еще раз прости за беспокойство, моя госпожа. – Саадар кивнул и, не говоря ничего больше, надел шляпу и вышел из-под навеса под дождь. Там он постоял немного, потом – оставил на перилах букетик маргариток и зашагал в сторону улицы, совершенно не понимая, что происходит. Обида и разочарование царапали изнутри, а на душе было скверно.

Но дождь охладил голову, и Саадар сказал себе: раз не хочет его сестра видеть, значит, так тому и быть! Люди все одинаковы, вот и родная сестра могла «забыть» его. А навязываться к неожиданно разбогатевшей Джалии он не собирался.

Саадар купил у лоточника лепешку с сыром – с утра ни крошки во рту – и побрел по улице, прикидывая, как теперь быть. Где-то высоко над головой зазвонили колокола.

Эти колокола напомнили ему, что он в Даррее, в столице Республики, городе, куда ведут все дороги. В Городе тысячи башен, тысячи удовольствий и тысячи возможностей. И если мир дал пинок под зад – может, он всего лишь указывает верное направление?..

2

– Какая неожиданная встреча, госпожа! Вот уж не думал увидеть вас здесь в будний день!

Тильда подняла голову от книги, в чтение которой углубилась. Перечеркивая прямой тенью парковую дорожку, перед ней стоял Дерек Шанно и улыбался.

– Я жду здесь отца Грегора. – Она кивнула в знак приветствия и аккуратно закрыла книгу, заложив между страницами полоску бумаги. – А вы, похоже, праздно проводите время?

Дерек Шанно с еще более широкой улыбкой поклонился:

– Что ж, так оно и есть! Прекрасный день для того, чтобы проветрить новую шляпу. Но я забыл: вы не одобряете праздности и веселья.

Он скользнул по обложке взглядом:

– И ваши пристрастия отличаются завидным постоянством.

– Вы хотели сказать – незавидным занудством? – усмехнулась Тильда, убирая «Великую геометрию» Айна Эдни в сумку.

– Держу пари, так вы отпугиваете слишком назойливых ухажеров в вашем скучном ведомстве. Ни за что бы не поверил, что эта… книга, с позволения сказать, интересна кому-то, кроме ее автора.

– Господин Эдни весьма расстроился бы вашей оценке его труда.

– И вы, конечно, доведете эту оценку до его сведения?

– И с удовольствием!

– Только не говорите, что он прячется в кустах. – Дерек начал картинно озираться.

Тильда покачала головой:

– Увы. Я всего лишь жду отца Грегора…

– …который должен вот-вот притащить сюда свой длинный нос, длинные ноги и длинные скучные беседы. Позволите составить вам компанию, пока он вас не уморил?..

– Вы полагаете себя более интересным собеседником?.. – Улыбку при взгляде на Дерека Шанно все же сдержать было сложно.

– Я полагаю, что вам требуется компания в этот великолепный день! – Дерек Шанно снова поклонился. – К тому же, цвет вашего платья изумительно гармонирует с цветом моего сюртука.

– Раз так, то пойдемте, мне действительно выпала редкая удача: с серым не сочетается никакой цвет, кроме синего.

Они медленно двинулись по аллее, держась солнечной стороны. Дерек Шанно рассказывал свежие городские новости, но неизбежной темы обсуждения общих знакомых не касался.

Для хорошей, почти летней погоды Морские сады были удивительно пустынными. Впрочем, гуляющие наверняка выбирали более интересные маршруты – с фонтанами, гротами, статуями и павильонами в тени платанов по берегам прудов. Этот же уголок огромного парка мало кого мог привлечь однообразно тянущимися по обе стороны живой изгороди шпалерами.

Однако скоро их обогнали двое мужчин, бурно обсуждающих предстоящие выборы в Сенат, и церемонно раскланялись с Тильдой. Тильда кивнула им – возможно, то были знакомые, но в последнее время память на лица, а может, и зрение тоже, ее подводили.

– За кого вы будете голосовать? – Дерек Шанно проводил мужчин долгим изучающим взглядом.

– Вам правда интересно? – Тильда обернулась к нему.

– Мне интересно, что вы думаете.

– Я думаю, что голосовать не за кого, но раз мне придется это сделать, то сенатор Келлин…

– Которая обещает снизить арендную плату за жилье в городе и ввести ограничение на строительство выше пятого этажа?.. – Дерек Шанно закатил глаза, сделав вид, что изнывает от скуки. Тильда все-таки улыбнулась:

– Это вполне разумные предложения. Для тех, кто хочет здесь жить. Возможно, для вас доходные дома – всего лишь часть пейзажа, но несанкционированное строительство верхних этажей оборачивается убытками для города. И люди гибнут в пожарах. А что думаете вы сами?

Господин Шанно немного помолчал.

– Я долго жил в доходном доме, моя госпожа. Отличный вид сверху, и всегда можно изловить голубя или крысу на ужин, а если повезет – поймать лихорадку и умереть, освободив местечко для других, – невозмутимо заметил он тоном совершенно светским, будто рассказывал какую-нибудь забавную историю.

– Вот как… Я не знала. – Этого смуглого красивого мужчину с гладко выбритым лицом, завитыми кудрями, нахальным прищуром и улыбкой, одетого по моде и со вкусом, сложно было представить в какой-нибудь комнатушке Застенья, делящим жалкий кров с обыкновенными работягами или преступниками. Может, он шутил?

– Это неважно. – Дерек махнул рукой. – Я все равно уезжаю, моя госпожа. В Хардию. Вот так вот – все бросаю и уезжаю! Дела в столице закончены, и ничто не остановит меня от безумного путешествия через океан!

Тоненькая иголочка зависти впилась в сердце. Когда-то давно другой мужчина вот так же говорил о Хардии, уверяя, что там, за океаном, и есть настоящая жизнь, настоящая наука и настоящее искусство.

Тильда прикрыла глаза. Прошлое – в прошлом. Дереку Шанно она ответила, как и обыкновенно, прямо:

– Видимо, все дело в той самой истории с женой сенатора Альети?..

– Смотрю, вы сегодня в ироническом настроении, моя госпожа. Вас что-то тревожит?

– Меня все время что-то тревожит, знаете ли, я все еще мастер-архитектор храма Маллара.

Дерек остановился перед шпалерой и потрогал просунутую сквозь деревянную сетку веточку. Сорвал лист и начал разрывать его на мелкие части. Странный жест – раздумье, волнение?.. Потом вдруг лукаво улыбнулся:

– А вы бросайте своих скучных министров и священников и тоже уезжайте! Вам вредит север. Ну какая здесь жизнь? Скучно. Жить надо так, чтобы днем поспевать работать, а ночью – веселиться на пирушках с друзьями! Вот такую жизнь я пою! Пою ее полноту и красоту, каждое мимолетное мгновение, которое упустить страшно!

В жизни все повторяется дважды – так говорят?..

– Вы счастливчик, – уже без иронии заметила Тильда.

– Но вы бы хотели уехать?..

– С вами?

– Да.

Тильда вдруг поняла – он не шутит. А ведь они всего лишь знакомые, которые иногда встречались на приемах, что устраивались братством зодчих, на диспутах в университете и на ассамблеях.

– Как бы лестно ваше предложение ни было, я не могу бросить здесь семью. И храм.

Улыбка господина Шанно погасла, и он смотрел на нее со странным выражением – не то грусти, не то сожаления.

– Разумеется. Вы печетесь о своем детище, как и всякая мать. Только… Вы – не как мать, а как мастер – вы считаете его достаточно хорошим?

Тильда замерла: вопрос был неожиданно точным.

– Какое это имеет значение?..

Дерек Шанно развел руками.

– Я не намерен критиковать вашу работу. Но я видел изначальный проект… В нем были вы – я мог представить, что за человек стоит за ним, а сейчас – не могу.

– Возможно, потому что вы никогда меня не знали, – с горькой усмешкой ответила Тильда.

Некоторое время они шли молча, и тень незаконченного разговора волочилась за ними, отягощая собой. Молчание становилось невыносимым, а сказать друг другу было уже нечего – все было сказано этим молчанием. Упреки, и сожаления, и аргументы в неразгоревшемся споре – как все это обыкновенно!..

– Вы ошибаетесь, господин Шанно. Я не художник. Я занимаюсь ремеслом, – все-таки сказала Тильда, скорее себе, чем собеседнику. – Миру нужны не только великие художники. А здания строят не архитекторы, а те, кому хватает денег на возведение купола.

– Раньше вы говорили иначе.

– Это упрек?

– Всего лишь наблюдение. – Дерек Шанно примиряюще улыбнулся, поднимая ладони, показывая, что вступать в спор не собирается. – Я не отец Грегор и не намереваюсь читать проповеди. О! Вот и он: стоит только вспомнить. Что ж, госпожа, не стану вас отрывать от серьезных дел. А назавтра у меня прощальная пирушка, вы приходите. Кеннит Аро читает свою новую поэму! И будет Сильвия Айн, мне казалось, вам нравятся ее акварели… Она недавно вернулась из О… Отец Грегор, мое почтение, – он поклонился священнику в коричневом длиннополом одеянии.

– Прощайте, господин Шанно. Надеюсь, что в Хардии вы обретете счастье.

«Там ведь совсем нет мздоимства, глупцов и законов, которые поворачиваются той стороной, какой необходимо», – добавила Тильда – уже про себя.

Мужчина махнул ей рукой и зашагал прочь легким упругим шагом с беспечальным видом человека, прогуливающегося по парку в ясный безветренный день.

И на миг – но на какой предательский, неправильный миг! – Тильда пожалела, что не ответила ему «да».

3

Золотисто-алая нить праздничного шествия медленно тянулась сквозь серость и грязь Города тысячи башен.

Лил дождь.

Дорога к площади Справедливости казалась Тильде бесконечной. Вместе с другими представителями ремесленных братств она шла во главе процессии, рядом шагали художники, камнерезы и скульпторы.

Куртка вымокла насквозь, даже широкополая шляпа почти не спасала от потоков воды. Тильда только думала раздраженно, что шляпа эта стоила немало, а теперь она еще и безнадежно потеряла весь свой нарядный вид. Скорее бы процессия достигла площади, и все закончилось! Подогретое вино, сухое платье и тепло камина – вот и все, что сейчас ей нужно.

Перед Тильдой шагали служители Многоликого – с выбритыми головами, в коричневых, подвязанных оранжевыми поясами балахонах; они несли связки колокольцев, встряхивая их при каждом шаге. Это придавало шествию торжественность, но почему-то усыпляло.

Где-то позади трубы выводили бодрую мелодию, им вторили барабаны. Сразу за музыкантами шли богатые купцы-найрэ в расшитых жилетах и коротких плащах, за ними – ниархи в своих тяжелых и сложных многослойных церемониальных одеяниях алого и золотого цветов, потом – вся Золотая Сотня: сенаторы, послы, магистры. Замыкали шествие гвардейцы, и за ними уже двигались остальные. И вся эта процессия, как огромная змея, извиваясь, ползла по серым улицам под проливным дождем, и ее хвост был еще далеко, где-то у канала Пекарей.

Уныло мокли флажки и гирлянды из лавра и роз.

– Погода в этом году просто ужасная, – вдруг обратился к Тильде незнакомый паренек в берете братства художников. – Дозволено ли мне будет поинтересоваться…

В его густых курчавых волосах блестели, как прозрачный бисер, капли дождя, вода стекала по смуглому лицу и заливалась за белоснежный воротник, хотя вряд ли паренек обращал на это внимание. Не умолкая, он рассуждал о художниках, о выставках, о модных книгах и новых постановках. «Вы читали «Летние ночи» Гарольда Конни? Говорят, сам Ла Ваэно будет ставить пьесу, и непременно с Мирой Танно в главной роли…» Он говорил о сотне вещей сразу, и Тильда только вежливо кивала в ответ. В конце речи юноша выразил восхищение ее работой.

– Надеюсь, ты не докучаешь госпоже Элберт разговорами об отвратительной погоде. – С ними поравнялся высокий седовласый мужчина в сюртуке зеленого бархата. – Марек – невыносимый болтун.

Тильда приветственно кивнула Тиаму Онхалу. Он выглядел нездоровым, очень усталым, на впалых щеках – лихорадочно-яркий румянец. Время идет, думала Тильда. Слишком быстро идет. Могучий некогда, Тиам Онхал стал тенью самого себя. Да, ведь уже и седьмой десяток разменял… А она его помнила неутомимым в работе и неукротимым в буйных развлечениях. Когда он писал «Гибель „Южной звезды“», то даже обрился налысо, чтобы не было соблазна пойти на очередную гулянку…

Теперь они шли рядом; дождь щедро поливал их, заглушая позади разговоры и смех, музыку и песни.

– Марек показался мне весьма вежливым и приятным в беседе юношей. Он хорошо знает литературу… И, кажется, горячо увлечен своим делом.

– А вот это верно. – Мастер Онхал склонил голову в знак согласия. – Лучшего ученика нельзя и пожелать.

Его слова прозвучали затаенным упреком: Тильда ученика все еще не нашла.

Некоторое время они шагали молча. В веселой, наполненной песнями и шутками толпе Тильда ощущала себя неуютно.

Тиам Онхал снова заговорил – слова ему явно давались с трудом:

– Знаешь, Урсула была бы рада.

Он не уточнял, чему, но оба знали – наставница Тильды, Урсула Хеден, умерла лишь незадолго до того дня, когда Тильда выиграла конкурс на проект храма Маллара Многоликого.

– И Маллар будет доволен, – заключил мастер Тиам.

– Лишь бы людям нравилось, – сдержанно ответила Тильда. – Но до окончания строительства еще так далеко…

Тиам Онхал мягко, но укоризненно улыбнулся – он всегда верил в предопределение и судьбу, верил в волю Многоликого.

– И ты, и я – все мы Кисти в руках Созидающего.

Тильда обернулась к нему.

– Поэтому ты изваял статуи для храма?

– Поэтому, – кивнул художник. Резкие черты на миг исказила боль.

– Ты в порядке? – Тильда придержала его за локоть, испугавшись, что Тиаму станет плохо посреди этой толпы. Но художник улыбнулся ободряюще:

– О да. Все хорошо, моя госпожа. Нет ничего более благородного… – произнес он, задумавшись, но через пару мгновений добавил уже обыденным тоном: – Сорок лет прошло с тех пор, как я тут живу, а каким стал город!.. В этом – и твоя заслуга, моя госпожа.

Тильда кивнула – но без улыбки. Улицы города, пересекающиеся под прямыми углами, были для нее как решетка, как воплощение бездушного порядка, как символ страшного многоглазого и многорукого бюрократического чудовища, правящего Дарреей и Республикой со всеми ее провинциями и колониями.

Она же хотела видеть Даррею иной. Как в сочинениях великого Фредегара Норта о Городе-саде – цветущей и прекрасной.

Сам собой разговор сошел на нет. Тильда, мастер Онхал и его ученик шагали молча. Тильда думала о ритуале, который предстоит совершить Тиаму. Старый мастер выглядел подавленным, и чем ближе они подходили к площади, тем сильнее он волновался.

– Ты… прости, что спрашиваю, но ты – готов? Выглядишь не очень хорошо.

Мастер помолчал. Тильда видела, как напряглась шея, как дрогнули губы.

– Нет. Не готов. Три года! Три года. Это моя лучшая работа.

Он дернул воротник, словно душивший его.

Ритуал – честь, но ни один творец не заслуживает того, чтобы собственными руками уничтожить свое творение.

В это время процессия достигла наконец цели. Полукруглую площадь с одной стороны обнимала мощная двойная колоннада Канцелярии. Чудовище, воплощенное в этом здании, царствовало над крышами, сквозь серость тускло блестел его тяжелый золоченый купол. Никуда вы не денетесь от меня, напоминало оно. Я – господин. Вы не вырветесь из моих объятий.

На площади на специальном возвышении стояли мраморные воплощения Многоликого – каждое в человеческий рост.

Маллар Созидающий держал кисть и мастерок: «Будь творцом; ибо творцу открыты золотые мгновения вечности».

Маллар Воздающий заносил над головой меч: «И воздам я вору, убийце, лгуну. И воздаяние будет страшно».

Маллар Судящий клал на весы перо и камень: «Разделяю я черное и белое, благое и дурное. Но остерегайтесь судить слепо либо не судите вовсе».

Маллар Прощающий протягивал руки ладонями вверх: «Лишь сердце прощающего искренне и открыто небу».

И лишь тот, кому предстояло стать Безликим, угрюмо, с вызовом взирал на Созидающего.

Служители Многоликого остановились напротив статуй, и музыка смолкла, только стучал по камням дождь. Желтые и оранжевые пояса священников яркими пятнами выделялись на фоне светло-серых стен.

Наконец все участники шествия разместились на заранее отведенных местах, обступив статуи.

Верховный служитель Идринн подошел к Безликому и коснулся пальцами невидящих мраморных глаз. Его голос, звучный и сильный, разнесся по площади, над примолкшими мастерами и торговцами, сенаторами и гвардейцами, над мальчишками, над зеваками, чьи головы торчали в окнах окружающих площадь домов.

– Эти изваяния установят в храме Многоликого, когда храм будет закончен. Вознесем хвалу Многоликому – Созидающему Маллару.

Словно по волшебству – а может, так оно и было – где-то в вышине, на башне Канцелярии, зазвонили колокола. Обычно их звук возвещал наступление полудня, но сейчас он медленно плыл и таял над притихшей толпой. Как и все, Тильда почтительно склонила голову, но рассматривала собственные башмаки и темную брусчатку под ногами. Слова молитвы, соответствующие случаю, она повторяла с опозданием.

– Господин Онхал! Войдите в круг, прошу.

Краска мгновенно схлынула с лица мастера Тиама, он покачнулся, и ему пришлось опереться о руки Марека и Тильды, чтобы не упасть.

– Я… я не смогу, – проговорил он побледневшими губами, держась за грудь. – Сделай это вместо меня. – Мастер Тиам вцепился в рукав Тильды. – Ты достойна. Сделай. Прошу.

Тильда непонимающе посмотрела на него. Ритуал следовало выполнять тому, кто изваял статую Безликого.

Татор Идринн замер в ожидании, и в ожидании застыла вся площадь. Остолбеневший Марек смотрел на Тильду широко распахнутыми глазами, не понимая.

Ей хотелось встряхнуть парня, залепить пощечину – чтобы очнулся и хоть что-то сделал!

– Не видишь – ему плохо? – Тильда дернула Марека за рукав так, что он едва не упал. – Отведи его куда-нибудь, где потише, и поищи лекаря. Ну! – Тот поспешно закивал, поддерживая учителя, стал пробиваться к одной из улиц, отходящих от площади лучами.

На нее неотвязно смотрело множество любопытных и удивленных глаз. Когти тревоги вцепились в сердце – она оглянулась на Тиама, но их с Мареком скрыла толпа.

Поднимаясь по ступеням, Тильда оглянулась – лица превращались в светлые пятна – чем дальше, тем более размытыми они казались.

Его Святейшество сразу все понял.

– Лишь во тьме виден свет, – нараспев, торжественно начал верховный служитель Идринн. – Лишь свет рождает тень. Как Многоликий, так и Безликий нужны нам, дабы баланс был соблюден. Но Безликий не имеет лица, ибо темное и злое лиц иметь не должно. Окажите нам честь, госпожа Элберт, – он протянул ей старинный шестопер, – закончите ритуал.

Тильда приняла из его рук оружие, очень тяжелое и холодное, от которого мороз шел по коже и рука будто леденела, срастаясь с полированной рукоятью. Древняя легенда: Созидающий лишает Безликого лица – повторялась уже как ритуал, который неукоснительно соблюдался при возведении любого храма. Сердце вдруг забилось очень быстро. В эту скульптуру было вложено много труда – и души.

Вспышка, воспоминание юности: мастерская Урсулы Хеден, и Адриан, ее сын, размахиваясь кувалдой, разбивает статую прекрасной Лиины, олицетворяющей Юность, ту, для которой Тильда послужила моделью. Он бьет, пока на полу не остаются бесформенные куски мрамора, потом оборачивается к ней, застывшей на пороге… у него страшное лицо. Такое же, как у Безликого. Гордое. Непокорное. Лицо человека, потерявшего радость жизни.

Неужели…

Нет, это всего лишь дурное совпадение, не более, ведь Тиам Онхал и Адриан Хеден не были знакомы. Это всего случайность, всего лишь неканоничное изображение Безликого – слишком живое, будто, мраморный, он способен дышать, видеть, чувствовать боль.

Черный мрамор блестел от дождя. Застывший в камне, опутанный веревками Безликий с вызовом смотрел на Маллара, молчаливо вопрошая его: «За что?» Звуки пропадали в загустевшем воздухе. Тильда оглянулась на Тиама и в его взгляде прочла ответ на невысказанный вопрос.

– Прости меня, – шепнула она и размахнулась шестопером. И даже не зажмурилась.

Осколки мрамора брызнули во все стороны. Никто не двинулся, все смотрели, как будто видели впервые эту захватывающе-жуткую картину. Тильда еще раз занесла оружие для удара, и бог наконец стал Безликим.

4

Арон сидел на бухте каната, закрыв глаза, и слушал, как плещет о борт вода, как мерно взмахивают, опускаются и поднимаются весла под ритм барабана. Этот плеск, удары о воду под дружное «раз, два, три!» усыпляли. Но если закрыть глаза…

…если закрыть глаза и прислушаться – то где-то далеко слышен рокот приближающегося шторма. Хлопают паруса, и скрипит рангоут, и гремит топот множества ног вокруг. Корабельные пушки дают залп, другой, третий – это не гром вдалеке, это канонада вражеских орудий. И под ногами не палуба баржи, каких много ходит по Рэо к морю и обратно, а палуба настоящего военного корабля – с тремя высоченными мачтами, с желтоватыми парусами, сверкающего на солнце медью, как золотом.

А на горизонте – скалистый берег, поросший пальмами, и форт, и…

– Даррея! – чей-то грубый окрик окатил Арона холодной водой. Арон заморгал, завертел головой, потом подскочил, прижавшись к борту, и наконец увидел сквозь туман очертания города впереди по реке. Вздохнул – и мысленно насовсем попрощался с великолепным летом, проведенным в доме дядюшки Юджина. Летом, вмещавшим в себя все: огромный сад с персиками и абрикосами, маленьких ящериц, морское побережье и скалы, залитые солнцем виноградники, поиски пиратских сокровищ в пещерах, длинные дни и короткие ночи.

Это несправедливо, это ужасно несправедливо – возвращаться в Даррею! К скучным урокам, конца-краю которым нет, к скучному городу, где и шагу без разрешения не ступить. Все пятидневье, которое он плыл домой, Арон надеялся, что баржа где-нибудь перевернется или про него забудут, но капитан – дядин приятель, и следит в оба глаза, чтобы Арон никуда не делся.

Даррея все маячила впереди, и Арон смотрел на ее шпили с палубы не отрываясь, пытался сосчитать их. Кто сосчитает до тысячи – у того исполнится заветное желание. Но в этот раз Арон насчитал только сорок один, когда вдруг Даррея надвинулась – и раз! – они плывут мимо складов, кузниц, мастерских. Все закопченное, рыже-черное, всюду дым, искры, в горнах и печах огонь, на лодках вокруг – народу!.. Стало слишком тесно даже для небольшой баржи, что уж говорить о других, огромных, тяжело груженных!.. И все вокруг кричат, торгуются, ругаются, даже дерутся.

Арон засмотрелся на одну из таких драк: двое сцепились прямо в лодке, мутузили друг друга кулаками, хрипели и выкрикивали что-то неразборчивое. Зеваки уже тут как тут: им только подавай зрелище. А дело-то всего лишь в нескольких мерах зерна. Дерущихся подбадривали криками, кто-то уже ставил деньги на победителя схватки, когда мимо прошла огромная баржа, и от волны легкая лодка качнулась – и перевернулась.

Так бесславно закончилась драка, и Арону было даже жаль тех двоих.

На причале Восточного порта его уже поджидал старик Эрин. В толпе Эрина заметишь сразу – он высокий, волосы белые, а лицо – коричневое. Вот увидел Эрина – и понял, что скучал и по старику, и по маме! Хотя мама-то вряд ли скучала, ей некогда.

– Господин Арон! Господин!.. – Эрин даже не кричит, но все оборачиваются на его зычный голос. Он подхватывает сумки с вещами, находит носильщика, платит за то, чтобы доставил сундук, потом внимательно смотрит Арону в глаза.

– Вы стали выше. И похудели.

Арон улыбнулся: на два пальца за лето вырос! Штаны уже короткие, да и рукава куртки тоже.

Но кроме этого есть кое-что еще, в чем он изменился за летние месяцы. Кое-что, что горит в нем, бьется, рвется наружу. Арон держит это в себе, как сокровище, и оттого не может сдержать улыбку – и дрожь: а стоит ли рассказывать об этом маме?.. Поймет ли она?

Арон почти не смотрит на всю красоту по сторонам – насмотрелся! И на золоченые ограды в Жемчужном кольце, и на статуи конных рыцарей – мама заставляла учить историю, и он знал, что вон та – это император Квентин, который правил шестьдесят лет и присвоил территории до самых гор Кедраша. А те двое – сенаторы Гидеон и Нойрид, они остановили кровавую гражданскую войну. Вот еще одна – девушка льет воду из кувшина, и юноша пьет из горсти эту воду. Похожих по городу много. Это вроде как городская легенда: Рей Абр основал город на месте, где ему та девушка то ли привиделась, то ли на самом деле давала испить воды.

Арон бросает в чашу фонтана мелкую монетку – на удачу. А проходя через ворота в Жемчужное кольцо, по привычке трет блестящий нос левому грифону.

Дома все знакомое, привычное. Ничего не изменилось за лето, только, кажется, не хватает пары картин в столовой. Арон и вспомнить не мог – а были эти картины? Что они изображали?..

Его сразу же отправили в купальню, где Эрин до обидного больно натер ему уши и шею мылом, и теперь Арон сидел в столовой, кутаясь в толстый мамин халат, и пил теплое молоко с медом. От халата сонно пахло какими-то травами, которые Мэй кладет в мамины сундуки с одеждой.

Он сидел так и смотрел в окно, пока сумерки не заползли в комнату и Эрин не пошел зажигать фонарь над входом, а за забором не засветились огоньки. Арон начал дремать, глаза закрывались, а голова становилась тяжелой – но он ждал, так терпеливо, как никогда. И когда почти уснул за столом, твердые шаги смяли тишину. На плечо легла рука, и запахло дождем, миндалем, краской, каменной крошкой, отчего защекотало в носу. Арон поднял голову и увидел маму.

– Я рада, что ты добрался благополучно, – ее голос был таким же спокойным, как и всегда, но в нем действительно звучала радость. – Как себя чувствует дядя Юджин?

Глупые, неважные вопросы! За лето мама совсем не изменилась – волосы так же собраны сзади, та же синяя куртка с медными пуговицами, то же выражение лица – и не понимает, не видит главного: что он, Арон, теперь другой!

– Хорошо. Он просил передать братский поцелуй. – Арон хитро улыбнулся.

– Ах, вот как.

Она быстро наклонилась к нему – и Арон коснулся губами ее щеки. И замер, видя улыбку в уголках всегда строго сжатых губ.

Не перебивая, она слушала о рыбной ловле и лодках, уходящих в море ранними утрами, об апельсиновых деревьях и дядином доме, в котором так хорошо играть в прятки, о городе Ларте, где все пахнет смолой, рыбой и солью. Когда-то, когда мама была маленькой, она жила там. Хотя представить это Арон совсем не мог. Чтобы мама бегала наперегонки с дядей Юджином? Плавала в море? Собирала ракушки? Рисовала на берегу чаек?.. Арон расхохотался бы в лицо тому, кто такое скажет.

Стало совсем темно. Только одна свеча горит на столе, и дом сделался еще больше, он превратился в настоящего великана, в утробе которого водятся мыши и тайны.

У Арона еще не закончились истории, и спать ему совсем расхотелось, но мама встала из-за стола:

– А теперь – в кровать, уже поздно, – с этими словами мир начал медленно возвращаться на свое законное место, где она – прежде всего мастер-архитектор, а Арон – всего лишь школяр.

Он кивнул и устало поплелся наверх, волоча халат на манер мантии, и дорога казалась бесконечной – как будто он лез в гору. И решил, что ничего он не скажет, будет молчать, пока… А там он точно придумает, как быть. Мысли роились в голове – одна завлекательнее другой, возможности множились и разрастались, все – великолепные, блестящие, и вели они его вперед и вверх – к славе, богатству, далеким странам и загадкам, разгадать которые способен лишь он один.

Мама проводила его до спальни и остановилась на пороге.

– У меня есть для тебя подарок, – сказала она.

Арон так и подскочил!

На кровати лежит большой сверток, и Арон несется к нему, разворачивает – и мороз по коже, и мурашки, и пальцы трясутся и холодеют. Его герой, великий генерал Тоймар, победивший Последнего императора, сделанный из дерева, отполированный и раскрашенный – как настоящий! И кольчуга, и доспехи, и даже морщины на лице! А руки и ноги двигаются, и в одной руке меч, а в другой баклер. Арон стоит, раскрыв рот. Мама иногда дарит ему книги, так редко – игрушки! Потом все же вспоминает, что нужно быть вежливым:

– Спасибо.

Мама улыбнулась – уже по-настоящему, широко. Ведь это она сама сделала – вырезала из дерева и раскрасила.

И вдруг Арона будто что-то подтолкнуло, прямо в грудь пихнуло: скажи!

– Мама, я… я волшебник, кажется. – И тут же Арон зажал ладонью рот.

Что-то росло-росло внутри, увеличилось до размеров комнаты, целого города и огромного дождливого мира. А мама внимательно смотрела ему в лицо и молчала. И от этого молчания острая обида уколола больно и резко. Арон тоже молча поднимает руку – и крохотный огонек вспыхивает на ладони, горит, трепеща, несколько мгновений и гаснет.

Мама глубоко вздохнула, и глаза у нее стали огромные и черные. Не удивленные и не злые, но очень грустные. И Арон вдруг горько пожалел о том, что сказал: она же совсем не понимает! И не поймет.

– Я бы не возлагала на это надежды, – сказала она. – В твоем возрасте магия может появиться и пропасть.

Арон заморгал. Его как за шкирку схватили и ткнули лицом в навозную кучу. С силой, от души ткнули. Он сглотнул, чувствуя, как щиплют глаза слезы.

– А если это по-настоящему?..

Мамин голос был спокойным, как и всегда.

– Если это по-настоящему, то Маллар благоволит тебе. И хочет, чтобы ты служил ему.

Она сделала какое-то странное, резкое движение, будто хотела обнять. Но не обняла. Только пожелала спокойной ночи, пообещав, что поговорит утром со служителем Многоликого, и ушла, унося с собой свои сложные взрослые заботы. С досады Арон пнул ножку кровати, но только больно, до слез, ушиб палец.

Смысл сказанных мамой слов медленно доходил до него: его отправят учиться в орден Служения или Исцеления, обязательно отправят, если посчитают, что силы у него достаточно для служения Многоликому.

И от этого Арон пнул ножку кровати еще раз, посильнее, так, что от боли зарычал на себя и собственную глупость.

Деревянный генерал смотрел на него мудро и понимающе. Уж он-то точно знал, что такое поражение, но все равно никогда не сдавался.

5

Утром с реки приползла серая хмарь. Даррея, утопленная в прокисшем молоке тумана, была сумрачна и неприглядна. Куталась в этот туман, как старая потаскуха в драную шаль, прятала морщинистое лицо в его складки.

С самого утра Саадар стоял в длиннейшей очереди в Военное ведомство Канцелярии. Сырость пробиралась под старый мундир, и Саадар думал об общественных купальнях, здание которых – на четыре квартала ниже, у желтоводной Рэо. В уме он прикидывал, во сколько ему обойдется посещение купален, и по всему выходило, что недешево – это же куском мыла и мочалкой запасись, бельишко в стирку отдай, да чтобы за вещами кто присмотрел… Но армия приучила его к порядку. Слишком хорошо приучила – попробуй выбить эту привычку! Ведь привычка эта спасла ему жизнь, и не раз.

Люди в очереди – по большей части такие же ветераны. Кто за пенсией стоит, кто – точно так же, как и Саадар, надеется найти себе дело. Разговаривали негромко и вяло. Некоторые из солдат опирались на костыли. У одного все лицо было перекроено осколками пушечного ядра.

Оказалось, этот, с перекроенным лицом, служил с Саадаром в одном полку и хорошо помнил командарма Торгена. Они с Саадаром немного поговорили, вспоминая сражения под Мьетеном и у Берани.

– В столице я по делам, – говорил новый знакомец Саадара. У него была странная речь: очень громкая, а окончания слов он глотал. Глухой, похоже. Или почти глухой… – Мне земля положена, а эти гады все зажимают и дело тянут. Каждый день сюда хожу, а толку?.. Супружница бранится на чем свет стоит…

– А я бы вернулся в армию. – Саадар посмотрел в сторону статуи Последнего императора на площади перед ведомством. Бронзовый воин дыбил огромного коня, застывшего в вечном движении вперед, на врагов Империи. Империи уже два века с гаком как нет, а императору ничего – стоит, и как его только на переплавку не пустили… И арка Победы за ним.

В армии было проще. И понятнее. Но бывшие сослуживцы говорили, мол, в Даррее всегда найдется работа для такого, как Саадар – для отставного вояки, который всю жизнь только и делал, что убивал и калечил врагов. И он мог бы и дальше, только вот незадача – ветераны вроде него уже и не нужны особо, молодых да горячих полно. Кто же не захочет верно служить Республике?..

А такие, как этот вот с уродливым лицом, едва способный членораздельно говорить, или те, без ног и рук, – кто? Огрызки. Огарки.

К середине дня очередь дошла до Саадара.

Взмыленный лысеющий человек, чиновник ведомства, глянул на Саадара равнодушно поверх стопок бумаги, папок, сломанных перьев, тяжеленных томов Устава, помял бумаги в пухлой руке:

– Саадар Мариди… Мариди… Из Домара?

Саадар кивнул.

– Ничего. У нас ничего нет. Заходи через пару дней. А лучше – на следующем пятидневье.

Саадар разочарованно вздохнул. Конечно, не надеялся он попасть в личную охрану сенатору, но был уверен, что в городском охранении ему обрадуются. Но смолчал, видя, как раздражается чиновник, какой у него злой и затасканный вид.

Саадар вышел из ворот ведомства и побрел вдоль глухой кирпичной стены. Завернуть в купальни? Может, хоть вид поприличнее будет, да, правда, ненадолго…

А улицы города заманивали, кружили, запутывали. Бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, настырные менялы, купчины, торговцы всем, что только можно представить… Старые, обросшие мхом дома, где-то – поновее, где-то – совсем развалившиеся от древности, тесные проулки, вонь и грязь, бочки с гнилой водой – якобы на случай пожара, но на деле для того, чтобы выкидывать туда тухлятину. Босоногие ребятишки, снующие где попало, весело пускающие кораблики в многочисленных лужах. Крик, гвалт, возня, суета. Словом, город.

Саадару хотелось проклясть его.

Не привык он к городской жизни, и казалось – вовсе никогда и не привыкнет.

Три пятидневья прошло, как он в столице, и деньги почти все вышли, а работы все не найти.

«Охранник? Нет, не нужен». «У нас есть вышибала». «Пошел к катропу, давай, вали-вали отсюда!» И это он слышал в каждой таверне, в каждом богатом доме, в каждой конторе. Вот и в ведомстве ничего не сказали.

Но Саадар не унывал – он был уверен, что удача, рыжая лиса Ретта, все-таки повернется к нему хитрой усмехающейся мордой.

И она повернулась.

На лысом пятачке у какого-то моста Саадар натолкнулся на толпу сплошь из бородатых мрачных мужиков, одетых так же бедно, как и он сам. Кто-то был с оружием, другие – с кирками, топорами или пилами. Все как будто ждали чего-то.

Саадару стало интересно.

– Чего тут такое? – Он тронул за плечо одного из стоящих. Тот обернулся, глянул исподлобья, но ответил:

– Работы ждем.

– Какой?

– Какая будет, такой и ждем.

Оказалось, что это место, где собирались в надежде на удачу все, кто искал себе работу. Сюда же приходили те, кому работники были нужны. Саадар, немного подумав, присоединился к этим голодным людям, разделив с ними томительное, мрачное ожидание. Тут были крестьяне, каменотесы, рудокопы, бывшие подмастерья, странный люд с побережья… Оглядывали друг друга угрюмо, ревниво. Мимо проходили люди, иногда кто-нибудь останавливался – короткий разговор, и один из мужиков шел следом. Их забирали на день или два: в дубильни, или на рыбный рынок, или в чей-нибудь дом помогать по хозяйству.

– Эй, вы! Каменщики тут есть? – выкрикнул появившийся из тумана человек в темной одежде. Трое мужчин сразу же подняли руки.

– Всего трое? – Наниматель недовольно поморщился, оглядывая остальных. – Ладно, давайте, вам на площадь Семи Ветров. К храму Маллара.

Те пошептались меж собой, явно споря, но потом – согласно закивали и пошли за человеком в темном.

Где-то высоко над головой глухо пробил колокол. Почти вечер. Ждать? Уйдешь – и, может, пропадет шанс, а будешь стоять – шанс и не появится вовсе. Саадар поскреб заросший подбородок, потом обернулся к какому-то старикашке:

– Где это – площадь Семи Ветров?

Старик неопределенно махнул в сторону одной из улиц.

Саадар прошел мимо лавок, где продавали бумагу и перья, мимо лавок с оружием – туда бы он заглянул с удовольствием, да толку от того, что заглянет, денег-то все равно нет, мимо лотков с овощами и фруктами, свернул в какой-то узкий и извилистый, как кишка, проулок и выбрался на широкую улицу, по которой неспешно текла толпа. Она разбивалась, редела у огромных кованых ворот, а за ними – зелень, белые стены, позолота шпилей, флаги… А перед воротами открывалась площадь, и огромный недостроенный храм торчал там, как кусок сахара.

Саадар видел такие в порту, но там они были меньше и проще.

Крики, разговоры, стук молотков и визг пил. Пахнет свежим деревом и известью. Рабочие суетятся возле чанов с раствором, тащат вверх по наклонному настилу глыбы камня, укладывают ровно и аккуратно на стены… Сколько же здесь людей!.. И ведь охрана наверняка нужна! Саадар усмехнулся про себя.

– Скажи, приятель, где тут главный? – остановил он какого-то паренька. Тот мотнул головой в сторону:

– Мастер Элберт там. – Хихикнул и пошел прочь, продолжая давиться непонятным смешком. Все же странные они, эти столичные, что ни говори. Саадар пожал плечами и зашагал куда указали.

– Мастер Каффи, это ваши обязанности, – издали услышал он низкий, перекрывающий шум вокруг голос. – А если вы не способны исполнять их сами, то найдите того, кто способен. Третий раз за пятидневье! Возможно, мне стоит взыскать с вас ту сумму, которую потребует братство каменщиков. Как вы считаете?

Другой голос ответил что-то неразборчиво и резко.

Саадар подался на эти голоса, обошел сложенные штабелем доски. У стены стояли двое – мужчина и высокая женщина – и спорили. Угораздило же его так не вовремя сунуться! С кем теперь говорить – всем не до того: наверху болтались обрывки тросов, а на земле, наполовину впечатавшись в жидкую грязь, лежала здоровенная балка.

Саадар стоял и слушал, как они обсуждают чьи-то раздробленные пальцы, сломанную руку и ненадежные блоки и тросы.

– Тебе тут чего? – наконец заметил его важный с виду здоровяк.

– Главный нужен.

– Катись отсюдова, не до тебя сейчас…

– Мастер Каффи, – осадила его женщина, – пусть скажет, чего хотел. – Ну? – Она обернулась к Саадару. – Говори. Я здесь мастер-архитектор.

Знал, конечно, Саадар, что в столице чего только не увидишь, но чтоб огромной стройкой женщина заправляла – такого он не встречал. Но виду, что удивился, не подал – тут у людей свои порядки, чего пришлому в эти порядки лезть?.. Да и лицо у госпожи было такое, словно она пошлет далеко и прямой дорогой, – наглухо застегнутое, неприветливое.

Саадар откашлялся.

– Звать меня Саадар, госпожа. Работу ищу.

– И что же ты умеешь делать, Саадар? – Женщина сощурилась, и морщинки собрались вокруг темных глаз.

– Я с оружием управляться умею. И еще я в шахтах Домара работал, видишь? Клеймо. – Саадар задрал рукав и показал татуировку на предплечье: кирку. – Крепеж ставил. Стройка добрая, дай, думаю, попытаю счастья, авось, пригожусь.

– И зачем ты мне? У меня своих людей много, – резонно заметила госпожа, но взгляд на нем все же задержала – будто оценивала, сможет ли ей пригодиться немолодой, но высокий и крепкий мужчина с военной выправкой.

– Так еще одни руки разве будут лишними?..

Женщина не ответила. Обернулась к здоровяку:

– Мастер Каффи, идите уже. И давайте сюда людей, чтобы они эту балку вытащили.

Мастер кисло улыбнулся, кивнул и пошел прочь.

На раздумья у Саадара времени не было – он кинул в сторону мешок с пожитками, взялся за балку с одного края, и чмокнула липкая жижа, выпуская добычу. Саадар поднял ее, будто не было веса в этом куске дерева, будто это обычное полено.

– Ну неси уж, раз взялся. – Женщина смотрела невозмутимо, не меняя выражения лица. – Вон туда, – она указала куда-то в сторону.

В этот миг к нему подскочили двое крепких парней, попытались подхватить балку с другого конца, и Саадар не удержал ее – руки соскользнули. Балка одним концом плюхнулась обратно в мягкую грязь, и брызги окатили всех, кто стоял рядом.

– Твою!.. – Саадар проглотил ругательство. – Чего под руку полезли? Сам бы и справился.

Мельком взглянул в сторону госпожи. Она все с тем же выражением лица смотрела прямо на него. Ее куртка, штаны, шляпа и лицо – все стало бурым.

– Я… э… ты прости, госпожа, что одежку попачкал, – проговорил он сдавленно, воображая, каких слов сейчас наслушается. Это только наемницам плевать, в какое дерьмо лезть – лишь бы платили исправно, а городские – дело иное.

– Извинился? Отлично. – Женщина достала откуда-то платок. – Ну и чего встали? Несите эту катропову балку куда следует, нечего по сторонам глазеть.

Она стала оттирать – не особенно удачно – грязь с лица. И Саадару ужасно захотелось в этой луже взять да и потопнуть.

Двое попытались поднять балку.

– А ты чего стоишь? Иди, помогай.

– А я…

– А ты вроде работу искал? Ну так иди работай.

Саадар ушам не поверил. Его взяли? Вот так просто? Да еще и после того, как…

Но госпожа злой или раздраженной не выглядела. Скорее – усталой.

– Видел высокого мужчину, с которым я говорила? Это мастер Каффи. Спросишь у него потом, что дальше делать. Пусть определит тебя, куда посчитает нужным. Плата небольшая, зато обед и пиво за счет казны. Надеюсь, впредь обойдешься без детских выходок? – с этими словами женщина повернулась и пошла прочь широким шагом.

Саадар видел, как она останавливается по дороге, разговаривает с каменотесами, отдает какие-то указания, вот они склоняются над необработанной глыбой камня, и госпожа недовольно качает головой. Потом выпрямляется, замирает, словно почувствовав, что он смотрит, но не оборачивается и идет к своему навесу, где ее ждут какие-то люди.

– Это еще че, – похлопал Саадара кто-то по плечу. – И не такое тут увидишь. Будем знакомы – Барт!

Саадар улыбнулся подошедшему парню.

– Саадар.

Обстоятельства складывались весьма удачно.

Даррея приняла его.

6

В тот день Тильда возвращалась домой позже обыкновенного.

Она по привычке обернулась на внушительные стены храма, серые в сумерках, на его мощный гранитный хребет с выступающими ребрами колонн. Храм Маллара Многоликого дремал под моросящим дождем, и суетная рабочая жизнь медленно затихала в нем до следующего утра.

Тильда поджала губы. Строгие сдержанные линии ее рисунков стали зданием громоздким, неуклюжим и больше походящим на Канцелярию, чем на место, где каждый человек сможет почувствовать себя ближе к богу. Несомненно, храм будет красив, ведь она и другие мастера так стараются ради этого!.. Он будет белым цветком – среди шума и грязи столицы.

Но это – потом. Через десять, двадцать лет. Сейчас же заботиться стоит о том, чтобы вовремя поставляли камень для строительства, а каменщики и резчики правильно его обрабатывали, чтобы соблюдалась нужная толщина стен, не было никаких расхождений с расчетами – иначе арки рухнут, стены не выдержат нагрузки.

Эти заботы поглощали Тильду уже семь лет. И даже сейчас, когда кипучая суетная жизнь Дарреи подхватила ее и понесла вперед, она мыслями возвращалась к храму Многоликого. И если бы Тильда не знала город так хорошо, то непременно бы заблудилась в узких и широких улицах Жемчужного и Бронзового колец и оказалась бы в путаных, кривых переулках Застенья.

Но это был ее город.

Он скромно прятался в планах и чертежах на ее столе, но обретал плоть, стоило лишь выйти за дверь кабинета. Линии, нарисованные тушью, становились изломами крыш, карандашные штрихи превращались в камень и штукатурку.

Любила ли она этот город?..

На перекрестке Шпалерной и Ткацкой улиц, у самого моста через канал Ткачей, опрокинулась телега, и народ бестолково толпился вокруг, сминая раскатившиеся желтые яблоки. Босоногие ребятишки уже полезли под колеса и копыта, рискуя головами, хохотали и дрались в грязи за добычу, устроив шумную веселую возню. Повозку обходили стороной, хозяин кричал на все лады, откуда-то из переулка уже спешили солдаты городского охранения.

Сдерживая раздражение, Тильда медленно шла вместе с толпой, вливающейся узким ручейком на мост. Глядела в чужие затылки, надеясь поскорее высвободиться из этих тисков. Но то и дело кто-нибудь, как нарочно, останавливался, и казалось – конца не будет вялому движению куда-то в неизвестное.

– Фьялки, госпожа! Всего-то полмедяка!.. Госпожа, фьялки, глянь, каки красивые!.. – неожиданный, резкий крик, как ножом, полоснул воздух.

Откуда-то сбоку к Тильде подскочило жалкое дрожащее существо, обернутое в многослойные тряпки: не то девочка, не то старуха.

– Госпожа, купите… – просипело оно, протягивая ей что-то среди уличной толкотни. – Всего полмедяка. Нигде таких не найдете!

Букетик цветов. Где она его взяла, эта бродяжка?.. В чьем саду?

– Бла-ародная госпожа захочет купить цвяточки… Украсить себя… – бормотала одни и те же слова уличная торговка. И как она безошибочно поняла, кто перед ней? В грязной одежде, с тяжелой сумкой Тильда не сошла бы и за найрэ.

– Госпожа! – в голосе торговки было что-то уверенное, будто она точно знала, с кем именно говорит.

Отчего-то Тильда не могла отвести взгляд, хотя нищих в Даррее тысячи, куда ни пойди – везде наткнешься на калеку или безобразную, беззубую, как вот эта, старуху… Что-то неправильное, странное раздирало коготочками душу. Вспыхнул страх – на миг Тильда представила, что бродит по зимним улицам одна, замерзает и умирает от голода, привалившись к какой-то стене…

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, проверила часы за пазухой на цепочке – при ней ли.

– Отдам даром ради такой-то красоты, – вдруг переменилась торговка. Она схватила Тильду за рукав, неожиданно сильно и резко дернула к себе, так что сумка с чертежными инструментами слетела с плеча и больно врезалась ремнем в сгиб локтя. – Это от господина Коро. Привет.

«Торговка» смотрела на нее прозрачными как лед глазами ребенка на лице старухи, не мигая. Ждала ответа. Потом слабо улыбнулась, растянув в ниточку тонкие морщинистые губы, и отдала цветы.

– Что мне сказать моему господину?

Сегодня тринадцатый день месяца урожая – а долг господину Коро Тильда обещала вернуть после Долгой ночи. С чего бы ему напоминать о сроке?

Решил припугнуть, показать, что никуда она не денется.

– Скажи, что все в порядке. – Тильда улыбнулась. – И господину Коро не о чем беспокоиться.

«Торговка» понятливо кивнула – и пропала в толпе, мгновенно растворилась среди прохожих, будто и не было ее вовсе.

В руках дрожали на ветру фиалки – любимые цветы. Кто-то шел мимо, толкался и что-то недовольно говорил, даже – кричал, и только сейчас Тильда поняла, что стоит перед самым мостом и мешает людям пройти.

Ее покойный муж Гарольд был игроком. Свою страсть он и не скрывал, пропадая вечерами в самых сомнительных заведениях столицы, и постепенно богатое приданое, полученное от отца Тильды, утекало – на долги, на любовниц, на дурманящие разум зелья. И погиб муж как-то внезапно. Проигрался или просто ввязался в авантюру и стал неудобен как свидетель – Тильда не знала. А когда Гарольд умер, оказалось, что он был должен огромную сумму господину Коро, и этот долг лег на плечи Тильды как наследницы изрядно потрепанного состояния.

Десять лет Тильда всеми правдами и неправдами искала деньги, чтобы избавиться от этого долга. Сердце Родерика Коро не знало сомнений и боли, а власть была сильнее власти Сената.

Тильда знала, что двери и решетки на окнах не защитят ни ее, ни сына, как не защитят брата стены отцовского дома в Ларте.

Она поправила ремень тяжелой сумки и решительно зашагала в сторону Жемчужного кольца.

Всю дорогу ей казалось, что за ней кто-то идет, прячась за спинами прохожих. Один раз, обернувшись, она увидела, как какой-то мужчина скользнул в боковой переулок, а потом все та же полусогнутая тень, прижимаясь к стенам, последовала за ней дальше. Тильда усмехнулась про себя. Следят. Ну и хорошо – пусть Родерик Коро знает, что она не боится его.

У ворот дома Тильду встречал Эрин. Он поклонился и доложил, что дома все в порядке.

– Что-то вы поздно, госпожа, я боялся за вас… – начал он ворчливо-доброжелательной скороговоркой, к которой Тильда привыкла с детства. – Сбегал на площадь, поспрашивал. А мне и говорят, мол, ушли вы… Ох, заставили вы меня поволноваться-то… Одна ходите, а сейчас вон, говорят, в переулке Красильщиков двух женщин убили, вывернули наружу все внутренности и… Сумку-то давайте сюда, что же вы… Тяжело же. Воду вот приготовил, она еще теплая, а ужин наверняка уже остыл… Ой, одежда ваша…

– Прости за беспокойство, Эрин. – Тильда ласково улыбнулась, отдавая ему сумку. – Меня задержали дела.

По улыбчивому, в морщинах, лицу мужчины пробежала тень, серые глаза потемнели, словно их накрыли грозовые тучи. Но он лишь поднял фонарь повыше, чтобы осветить Тильде дорожку через сад.

– Все-то вы в заботах, госпожа! Сердце кровью обливается, глядя… Вы бы нашли толкового парня, вот хотя бы… как его зовут? Кажется, Матиас… Или Морис?.. Такой высоченный – вот его бы да пристроить в охрану…

– Эрин, – Тильда прервала его причитания, – с Ароном все хорошо?

Получив утвердительный ответ, Тильда снова улыбнулась:

– Хорошо! Распорядись подать ужин в столовую. Я скоро буду.

Дом встретил ее темнотой и тишиной – давящей и вязкой, как смола.

Дом Элбертов был стар, его кости из крепкого дуба скрипели по ночам, его каменные зубы крошились, он лысел, теряя то одну, то две черепицы. Угрюмый и тихий, он дряхлел медленно, с достоинством. Тильда же, несмотря на все выгоды своего положения мастера-архитектора, могла лишь содержать в относительном порядке одно, жилое, крыло. Слишком много места в ее жизни занимал долг Родерику Коро.

Она привыкла так жить, и многого – за давностью впитавшейся в кожу привычки – уже не замечала. Не замечала, как смотрят со стен молчаливые предки Элбертов, провожая странными, потусторонними взглядами всех, кто жил в доме, словно взвешивают, оценивают и ставят пробу. Не замечала многолетней слежавшейся серости. Или не хотела замечать.

Тильда поднялась на второй этаж. Прошла узким коротким коридором, и вытертый плетеный коврик приглушил ее шаги. У двери в самом конце остановилась, глубоко вздохнула и, беззвучно распахнув ее, заглянула в неосвещенную спальню.

Темнота внутри пахла дождем и мокрым деревом.

Огонек свечи сразу же заколебался, готовый погаснуть – Арон оставил открытым окно.

На подоконник натекла целая лужа.

Свечу Тильда оставила у входа на сундуке. Закрыла окно и ставни, вытерла воду, мимоходом подобрала и поставила на полку двух деревянных рыцарей, валяющихся на полу – ее подарок сыну. Она работала над ними несколько месяцев – вырезала, раскрашивала так, что рыцари в локоть высотой казались живыми.

Арон спал, раскинув руки, скомкав во сне одеяло. Тильда почти не видела его лица, но достаточно было того, что сын здесь, мирно спит. Ей хотелось пригладить торчащие волосы Арона – рыжие, такие же, как и у отца. Но она лишь постояла несколько мгновений над кроватью, потом поправила одеяло.

Над кроватью висели сложные конструкции из перьев, бусин, палочек и ниток, они покачивались от легкого сквозняка, дотрагиваясь до лица. Арон тащил в свою комнату всякий хлам: обкатанные морской водой камешки, ракушки, кривые коряги, перья, какие-то металлические скобы, поломанные ключи, кости птиц… Из всего этого он постоянно сооружал «магические» приспособления. Мэй ворчала, что в комнате Арона невозможно прибраться, потому что все углы завалены чем попало, и иногда Тильде приходилось брать – и выкидывать в мусорную кучу всю эту никому не нужную рухлядь.

Арон потом не разговаривал с ней – иногда целое пятидневье…

Усталость давила на плечи, отдавалась тупой болью в затылке. Но Тильда взяла свечу и подошла к столу, за которым Арон делал уроки. Там лежала раскрытая тетрадь, и Тильда стала вчитываться в неровные буквы и цифры, написанные карандашом. Это был домашний урок, и Арон справился с ним кое-как, записи пестрели ужасающими ошибками.

Горький ком подступил к горлу.

Она могла бы взять и решить эти примеры за сына – исправить неправильные ответы, ведь для нее это так легко! Не то что для Арона, у которого никакой склонности к арифметике, которого учителя никогда не хвалили за прилежание в каких бы то ни было науках, кроме гимнастических упражнений и фехтования.

Несколько мгновений Тильда колебалась. Потом закрыла тетрадь и положила ее обратно. Так она сделает только хуже – если решит задания за сына. Как бы она ни хотела помочь ему – не сейчас и не таким образом.

– Спи, – прошептала она неслышно. И некоторое время стояла, прислушиваясь к стуку дождя за окнами, к тому, как скребут по стеклу ветви кленов.

Нужно было возвращаться к делам: к конторским книгам и сметам.

В просторной купальне, оборудованной кранами с холодной водой, она смыла с себя грязь и пыль, переоделась в домашнее платье и поднялась наверх к позднему – слишком позднему – ужину.

Сидела в темной столовой за огромным, до блеска отполированным столом на двенадцать персон. В его поверхности отражались блики свечи, дробились в круглых оконных стеклах, мерцали на олове стаканов и тарелок.

Из темноты выступали массивные, богато украшенные – но пустые буфеты. Ни яркого блеска серебра, ни мягкого сияния стекла. А ведь когда-то здесь стояло блюдо из фарфора, подарок отца.

Эрин принес теплые лепешки с сыром, фаршем и специями – такие, как готовят на юге, в ее родных местах. Тильда только сейчас поняла, что зверски голодна: с утра даже поесть времени не было. А лепешки – тонкие, хрустящие, пахли так вкусно, что рука сама собой потянулась к ним. Это была память о Файоссе, о его пряных острых кушаньях, которые подают в саду, в увитых виноградом беседках. Один такой семейный ужин она помнила отчетливо и ясно, как будто это было вчера…

…За столом собралась вся семья. Обедали не в парадной столовой и не в малой, а на воздухе, в беседке с голубым куполом и цветными стеклышками, так что свет солнца дробился на множество лиловых и желтых ромбиков на полу.

Во главе стола сидел отец. Он только что вернулся из удачной поездки – веселый, загорелый и огромный, кажется – еще больше обычного. Мама – подле него, тонкая и стройная, она звонко смеялась каким-то шуткам, то и дело касалась руки отца своей легкой золотистой ладонью. Братья отца и их жены, обе – северянки с голубыми прозрачными глазами и волосами желтыми, как масло – вот уж диковинка в их жарких краях! – сидели степенно, важно, неторопливо что-то обсуждая между собой. Бабушка и дед, все еще крепкие, жизнерадостные, спорили. Дед ругал порядки в столице, а бабушка смеялась: «Угомонись уже, старый ты пень, давно в отставке, а все туда же»

Над беседкой – две огромные магнолии, их резные тени причудливо падают на дорожку, где маленькая Тильда и ее братья затеяли шумную игру в салочки. «Тильда! Юджи! Рин!» – зовет их мама, и они бегут к беседке, Тильда падает, ушибает коленку, но смеется, глядя на дырку в новом платье. «Ах, негодница, ты только посмотри!» – качает головой отец.

Оглушительно стрекочут кузнечики в траве, и солнце – большое и ласковое. Из кухни Миртл несет восхитительно пахнущее блюдо с копченым угрем, и мама сама накладывает его всем, а потом они едят пироги с вишней, лепешки с сыром и фрукты. Все весело болтают о пустяках и о серьезном. Постоянно кто-то шутит, братья Тильды под шумок норовят стянуть побольше сахару. И день как будто застыл, замер одним золотым сияющим мгновением…

Замер, став хрупче и тоньше хрусталя – и разбился. Осколками стекла разлетелся по столовой, и Тильда вскочила из-за стола, так, что опрокинулся с грохотом массивный стул, разлилось вино. В окне напротив билось что-то черное, билось и кричало, громко, надрывно и страшно.

Только мгновение спустя Тильда поняла, что это ворон. Он пробил клювом стекло и теперь отчаянно рвался в дом сквозь осколки, которые все больше впивались в тело.

Тильда бросилась к окну. Птица истошно вопила. Позади, в доме, захлопали двери – дом проснулся.

Она выталкивала ворона, но битое стекло резало руки, ворон пытался ухватить ее за одежду, нацелясь острым твердым и сильным клювом прямо в лицо, и глаз его блестел бешено и злобно.

Но вдруг ворон резко дернулся вперед, крикнул хрипло, громко и пророчески – и упал на пол столовой, затих окровавленной грудой перьев. Перья и битое стекло усыпали пол, а Тильда стояла над птицей, и руки ее были в крови.

Порезы сильно саднило.

Эрин, подоспевший только сейчас, смотрел на нее с немым ужасом, его губы дрожали.

– Госпожа Тильда… – только и смог выдавить он. – Что же это…

– Это птица, Эрин. – Тильда обернулась: за дворецким маячила растерянная горничная. – Мэй, будь добра, убери это безобразие. Только осторожно. Эрин, принеси мне воду промыть порезы.

– Это Э-э-э-рме-Во-орон, – запинаясь, пролепетала девушка. – Т-т-точно. Он!

– Это просто птица, – с едва сдерживаемой тихой яростью ответила Тильда. – Или давай тряпку, и я сама это все уберу!

– Н-нет, госпожа, я все сделаю! – Горничная справилась с испугом и побежала за водой.

Тильда устало опустилась на стул. Ковер был безнадежно испорчен – но ковер не жаль, он все равно был протерт едва ли не до дыр. А вот стекло в окне заменить на новое стоит немалых денег…

Дурная птица.

Эрме-Ворон. Безумец, служитель Маллара, который сжег свой храм – вместе с другими служителями, уверенный, что Безликий спасет его город от чумы. Но за то, что он внял голосу Безликого, Маллар превратил Эрме в черного как сажа ворона, обреченного вечно приносить вести о бедах и горе, обреченного на ненависть людей.

Нет, глупости, россказни, как болтовня о проклятии, быть такого не может! Хватит с нее на сегодня. Лучше вернуться к привычным заботам. У нее нет ни права, ни времени на тягостные мысли о странных совпадениях и безумных птицах. Ей нужно написать письмо брату, просмотреть конторские книги, убедиться, что денег для господина Коро хватит. А еще написать отцу Грегору – попросить зайти и взглянуть на Арона.

Поэтому сейчас она пойдет работать.

7

– Эй, эй, прекрати! Меня стошнит! Аро-о-он!

Крики Людо Арона только раззадоривали – и он все сильнее тряс дерево, так, что Людо повизгивал от страха, вцепившись в ветку. Бум! Сверху шмякнулась перезрелая груша – чуть по темечку не попала, за ней – еще одна. И Людо висел на этом дереве точь-в-точь как груша, и такой же желтый от страха.

– Как ты будешь драться с рутенцами, а? – веселился Арон. – Они тебя на фарш порежут, если станешь так визжать!

– А дерево тут при чем?!

Себе, разумеется, Арон в военной кампании в Рутене отводил роль адмирала: он будет командовать армадой с моря, и ни один корабль рутенцев мимо не пройдет! По взмаху его руки будут стрелять пушки, ядра будут лететь в крепость на холме, а потом солдаты пойдут в атаку – и враг сдастся, и тогда он сам возьмет в руки вражеское знамя и скинет его в море на глазах у всех!

– Арон! – взмолился Людо, и Арон, очнувшись, решил, что на сегодня хватит.

На дереве у них было «гнездо» – почти как у моряков. Можно было влезть по веревочной лестнице, но Арон презирал простые пути. Он споро забрался по веткам к Людо, достал из кармана пирожок.

– На!

Людо, слегка зеленоватый под цвет своей школьной куртки, посмотрел на него так, будто Арон предложил яд.

– Сам ешь свои пирожки, – буркнул. – Я тебя чего, просил дерево трясти?

Арон пожал плечами, в один укус сжевал пирожок, потом, уцепившись ногами за ветку, свесился вниз головой, покачался.

– Скучно, – объявил он. Перевернутый мир ходил маятником туда-сюда, перевернутые птицы плыли в море, превращались в китов и акул, а дым из трубы шел вниз и врастал в водную гладь. Деревья опирались листьями на небо, а сквозь листья лезло солнце, щекотало лицо. Остаться бы вот так висеть, как летучая мышь – да только в голове шуметь начинает от крови – не провисеть долго.

– Пошли сыграем в «квадраты», – услышал он то ли сверху, то ли снизу – как теперь разобрать?..

– Скучно! – Арон подтянулся и сел на ветку верхом. Кровь от головы полилась обратно, и в ней стало звонко, как в барабане.

– А в мяч?

– Скучно!

– Мне попугая подарили. Его можно говорить научить! Пойдем посмотрим?

– Выдумал! Пусть твоя сестра с ним и нянчится! Это для девчонок, – Арон сказал это так, будто никакие попугаи его не волнуют, но, конечно, сразу же засвербело в животе от любопытства – но не показывать же это! И почему этому толстяку достаются такие роскошные подарки!.. Ему-то мама никогда попугая не подарит, как ни проси: нет у них денег на такие глупости – так и скажет.

Но у Арона тоже было чем похвастаться и без попугая:

– Мне тут Эрин знаешь что сказал? – зашептал он. – Что у нас в подвале старик Элберт, который Красная Борода, зарыл клад. Где-то в стене, то есть, спрятал. Там наверняка золото есть, а даже если только серебро – ты представь, какими мы станем богатыми!

Арон знал, на какую наживку ловить друга: тот страсть как любил истории о кладах и призраках. Глаза у Людо так и засверкали. Арон скармливал ему всякие Эриновы и собственные небылицы: про живые отрубленные руки в сундуках, про летающий стол, про древние кости, что стучат в новолуние и жаждут мести.

– А если нас застукают?

– Куда им! – Арон отмахнулся. – Я ведь колдун!

Людо уважительно вздохнул, а Арон улыбнулся победно: хоть в чем-то он первый! Людо учился гораздо лучше Арона, ему дарили попугаев и лошадей, красивые маленькие кинжалы и шпаги и толстые книги. Но у Арона была настоящая сила Многоликого.

– А…

– Шшш. – Арон зажал Людо рот: кто-то шел по тропинке к беседке.

Взрослые шаги и голоса приближались.

– Арон должен быть дома, отец Грегор. – Маму он не видел за разросшимися кустами, но ее голос слышал хорошо. – Но сначала я бы хотела с вами поговорить наедине.

Другой голос, тихий, мужской, ответил что-то неразборчиво. Отец Грегор? Тот высокий лысый старик, который иногда навещал маму, и они длинно обсуждали строительство и всяческие скучные книги?.. Арон помнил его: однажды отец Грегор даже угостил его жженым сахаром. У него не хватало переднего зуба, и весь он был слеплен из пыли, старых пергаментов, засохшей лозы.

О Людо Арон и вовсе забыл, вытянул шею, слушал. Значит, мама отца Грегора позвала – к нему. Хотел уже слезать – и вдруг услышал:

– В роду Варрен не было ни одного человека, наделенного даром. – Мамин голос, ровный, гладкий и блестящий, как изразец.

– А в семье вашего покойного мужа? – Голос шершавый, как кора, нагретая солнцем.

– Нет. Я подняла записи… Элберты тоже никогда не были наделены силой Многоликого.

Арон превратился весь в одно большое ухо, раскрывшее раковину в сторону скамьи под старым дубом, куда прошуршали шаги. Про отца мама говорила редко, неохотно, да и про его семью тоже – Арон знал лишь, что он последний из рода Элбертов, а все остальные умерли.

– Редко, но такое случается.

– Отец Грегор… Мне кажется…

– Беспокойство за судьбу ребенка естественно для матери. Вы не желаете отдавать его в орден на обучение, и я понимаю вас. Но влияние Агората сейчас не так сильно, как прежде. Вы наверняка знаете, что Сенат готовит законопроект, в котором обучение магии сделают светским. Возможно, вашему сыну не приведется уезжать из дома.

– Меня беспокоит не сила Арона, а то… что появилось вместе с этой силой. Это ведь то, о чем я думаю?..

Голоса ненадолго умолкли. Что, что там происходит?! Вот бы увидеть сквозь листву, прожечь ее взглядом! Но такого Арон еще не умел.

– Черные деревья не редкость ныне, – проскрипел голос священника.

Арон с Людо переглянулись. Черные деревья – и как он это прохлопал в собственном саду! Арон припомнил, что вчера видел черные стебли у заднего крыльца, и они пахли порохом и темнотой.

– Это может быть связано с?..

– О нет! Не думаю. Они обыкновенно растут на местах, где проливали кровь. Предки вашего мужа были людьми вздорными, и, насколько мне известно, кровавые стычки случались часто…

– Тогда черными деревьями должен был порасти весь город, – ответила мама сухо, резко.

Внутри зрело что-то, чему названия не было – темное и густое.

– Скоро мы слезем? – Рядом завозился Людо, шумно засопел.

– Сиди, сейчас приду!

Людо только пошлепал губами:

– Убью, если долго будешь.

– Хочешь, чтобы мама узнала, что мы подслушивали?

Людо отчаянно замотал головой.

Нужно было незаметно слезть с дерева и подойти к скамье с другой стороны так, чтобы его услышали и позвали, и Арон с успехом все это проделал. По дороге дугой обошел черные ростки, которые торчали из земли куриными лапами. Воздух над ними чуть дрожал, как над огнем.

– Рад вас видеть, молодой человек, – улыбнулся щербато отец Грегор, увидев его; стекла очков весело блеснули. Арон взглянул на маму: она сидела очень спокойно, сложив руки на столе, как какая-нибудь древняя статуя Лиины или еще кого, Арон точно не помнил. Только бровь подняла на растрепанный Аронов вид.

Арон поздоровался и тайком попытался пригладить волосы и поправить воротник.

– Отец Грегор обещал посмотреть, настолько ли твой дар сильный, – сказала мама.

– Да-да, садитесь с нами, молодой человек, – священник похлопал ладонью по скамье рядом с собой.

Арон неловко потоптался перед ним, сел. Что с ним будут делать? Какое испытание устроит этот Грегор? Заставит глотать огонь или изрыгать его? Или во что-нибудь превратит? Арон читал про Шеймо из Саттории, которого учитель превратил в камень, и тому надо было найти нужное слово, чтобы расколдоваться. А может ему нужно будет наслать дождь? Или заставить двигаться что-то неживое?..

– Дайте мне руку, – просто и мягко попросил отец Грегор. На миг задержал его руку в длинных холодных пальцах.

– Я вас обрадую, моя госпожа… – Он улыбнулся маме.

У Арона сердце скакнуло, и его так и подбросило на скамейке! Он владеет силой! Он станет учиться настоящей магии!

– …вам не придется расставаться с сыном. У него нет силы Многоликого.

До Арона его слова дошли не сразу. А когда дошли – внутри будто разорвало все на маленькие кусочки. Он оглох и ослеп, и руку отдернул, как из капкана, только железные челюсти уже раздробили кости.

– Я… Вот, постойте, поглядите! – Арон поднял калечную руку: ничего не случилось. – Я… и свет зажигать могу, и сдвинуть камень, и воду заморозить! Я…

– Это вспышка силы, молодой человек, это встречается, – начал ласково священник, и от этого тона только сильнее грызла обида. – Не расстраивайтесь так горько, вы забудете об этом, как и свойственно вашему юному возрасту. И станете…

– Я не маленький! – Арон вскочил. – Идите вы… в бездну!

За спиной ахнула мама, но сказать ничего не успела: Арон ураганом пронесся мимо, ввинтился в кусты, продрался через них, словно за ним гналось пушечное ядро. Убежать от мамы дело плевое, особенно если залезть на дерево и сидеть там. Мама никогда за ним не полезет, и Эрин не полезет.

– Вы сговорились! Обманщики! – кинул он не оборачиваясь, неясно кому. И вдруг с ужасом вспомнил про Людо, который и позор его видел, и слезть не может: боится. Мгновение он разрывался – прятаться или идти выручать приятеля, но Людо точно просидит тут до вечера, трясясь, как студень. Пока он размышлял, как быть – его нагнали.

– Арон, пожалуйста, извинись. – Жесткие пальцы схватили за плечо. Он поднял голову и увидел маму с лицом таким твердым и оттого страшным, что тут же захотелось вывернуться и сбежать. Он пробормотал слова извинения, не глядя на предавшего его отца Грегора.

Теперь точно накажут, подумал уныло. А самое главное – ни за что! Ему просто не повезло, не получилось вызвать огонь, да ведь и раньше не всегда сразу получалось… А все они решили, что он тупица и врун.

Обида была такой горькой, что сбивала с ног. Но Арон нашел в себе силы посмотреть на маму.

– Там Людо сидит… На груше. Ты его не ругай только, ладно, он не виноват, мы просто…

Мама даже вида не подала, что удивилась. Сказала только:

– Иди в комнату. Останешься сегодня без ужина. И выучишь к утру наизусть всю вторую главу «Деяний Гедеона Нойберта».

Арон завыл, но сильные мамины пальцы уже тащили его за ухо в дом, на заклание древним старикашкам из учебников и к голодной смерти во славу несправедливости.

8

Зрелище, представшее перед Тильдой следующим утром, приятным назвать было сложно. В ближайшем к стройке трактире пьяным беспробудным сном спали люди мастера Уильяма, второго мастера-каменщика, – кто за столами, кто на скамьях, а кто и вовсе вповалку на полу. Гулянка накануне, похоже, вышла славная. Служка лениво сгребал к середине зала грязную солому и мусор с пола монотонными движениями – шурх, шурх.

От отвращения Тильду передернуло. Кто-то лежал в луже собственной блевотины, кто-то храпел на весь зал, и вонь стояла такая крепкая, что все же пришлось прижать к носу платок.

Тильда носком башмака приподняла чью-то изгвазданную шляпу.

– Как их тут не обчистили?

Мартин Каффи, стоящий рядом, развел руками:

– Может, брать уже нечего с них было.

– Дык они сняли весь кабак! Не знаю, чего уж они тут праздновали… Орали песни, но без девочек. Без девочек, – оправдывалась хозяйка, отводя взгляд и пряча руки под передником.

Тильда вздохнула:

– Ясно.

Перешагнув остатки глиняного кувшина, она направилась к двери. Хотелось выйти на воздух и грязно выругаться. Мало того что мастер Уилл не появился утром, так еще и Мартин Каффи об этом ничего не знал. Замену каменщикам едва нашли!.. А эти валяются тут, вдрызг пьяные!

В зал, пригнувшись, вошли двое городских стражников, и Тильда повернулась к ним, указывая на мужчин за столами:

– Делайте с ними все, что требует закон в таких случаях.

Закон требовал прилюдного наказания на площади: заключения в железный короб с отверстием для головы и нравоучительными картинками на стенках. Каждый, кто проходил мимо, мог вдоволь насмеяться и кинуть в пьяницу гнилую репу или тухлое яйцо.

Стражники понимающе усмехнулись:

– Сделаем, госпожа.

Тот, что повыше, широкоплечий парень в новом мундире с блестящими пуговицами, картинным жестом героя из любовной пьесы оперся о мушкет. Тильда сделала вид, что этого не заметила. Стражник сделал вид, что ему совершенно все равно.

Ему хотя бы хватило соображения не предлагать «проводить госпожу, ведь город – место опасное»…

Второй мужчина приказал служке принести воды, и испуганный служка, бросив уборку, по стенке добрался до двери и шмыгнул во двор.

Оставаться в кабаке было уже незачем – стража сама все сделает как положено, расстарается за щедрое вознаграждение. Тильда подошла к Мартину Каффи – тот стоял, мрачно скрестив на груди руки.

– Мастер Каффи, прошу вас проследить, чтобы Уильям и его люди получили свой заработок и больше никогда не появлялись на стройке.

– У них же дети! Жены! – оторопел мужчина.

– Видимо, о детях и женах они думали в последнюю очередь, когда устраивали гулянку в рабочий день. Второй раз за месяц.

– Так же не делается! – Мастер Каффи был одного с ней роста и смотрел прямо в глаза. И взгляд этот Тильде очень не понравился – в нем было неповиновение. Вызов.

– А как – делается? Попускается пьяницам и ворам? Вы слишком часто закрываете глаза на мелочи. Но это – не мелочь. Работа стоит.

– Я…

– Я подам докладную записку в министерство.

Разговор был окончен, и Тильда наконец вышла из душного зала на улицу. Она немного постояла, глубоко вдыхая кажущийся свежим после кабака воздух. Дети гоняли обруч, кто-то неспешно прогуливался вдоль витрин, кто-то, наоборот, спешил по делам. Деловитость, кипучая неугомонная энергия Бронзового кольца придавали сил. Жизнь шла своим чередом.

Сегодня предстояло много работы, и Тильда быстрым шагом направилась в сторону стройки.

Вместе с мастером-каменщиком Руфусом она отправилась в долгий путь по узким и шатким лестницам, поднималась на леса и спускалась вниз, осматривала буквально каждый дюйм стен, сложной системы опор, арок и колонн. Этот обычный обход стройки занял достаточное время, но нужно было удостовериться, что все в порядке, и она заглянула в каждый уголок, перекинувшись парой слов с каждым мастером.

– А это что такое? – Тильда остановилась посреди второго яруса лесов. Здесь проходила арка портала, и замко́вый камень пошел трещинами, что могло грозить обрушением не только портала, но и будущего свода, что опирался на эту стену.

Желание устроить выволочку Мартину Каффи все усиливалось: слишком много ошибок он допускал в последнее время. Это желание пульсировало в груди и на кончиках пальцев.

После осмотра стен Тильда позвала помощника. Они стояли под арками входа, и солнечные лучи едва пробивались сквозь взвесь пыли и каменной крошки.

– Госпожа Элберт, мы не укладываемся в сроки… – Мартин Каффи развел руками. Он выглядел растрепанным и каким-то нахохлившимся. После утренней истории с мастером Уильямом мастер-строитель, казалось, не горел желанием разговаривать с Тильдой.

– Вопрос о сроках решаю я и Агорат, уважаемый мастер Каффи. А не ведомство, как бы вам того ни хотелось.

– Но вы требуете от меня невозможного, госпожа Элберт!

– Не невозможного – всего лишь необходимого, – сухо ответила Тильда. – Вы прекрасно понимали, что еще нельзя снимать кружала, раствор не затвердел, но почему-то отдали вчера приказ их снять. Вы хотите, чтобы эта арка рухнула вам на голову? Мастер Каффи, – в ее голосе зазвучали жесткие интонации, – ответственность за произошедшее полностью ложится на вас. Займитесь подпорками для арки и молитесь Многоликому, чтобы она не развалилась.

– А может, это проклятье, – тихо, но зло проговорил сквозь зубы Каффи. Он сжал кулаки. – Проклятье Маллара!

Эти разговоры – что храм Маллара Многоликого проклят – ходили с самой закладки фундамента и неизменно раздражали Тильду. Она не верила в них, как и в те предрассудки, что были так сильны среди людей ее ремесла: что нельзя закладывать краеугольный камень дома в дни убывающей луны, что полынь, смешанная с раствором, спасет от пожара, что ступенек всегда должно быть нечетное количество…

Тильда же всегда надеялась на науку, находя в цифрах и формулах гармонию и постоянство, ибо нет ничего постояннее цифр и правильнее формул!..

Она хотела резко ответить мастеру Каффи, но громкий окрик заставил их обоих обернуться:

– Эй! Кто здесь главный?

На строительную площадку въезжали запряженные быками подводы, а к Тильде шел рыжебородый мужчина, размахивающий какими-то бумагами.

– Камень из Домара, – объяснил он, показывая на подводы. – Мне нужна госпожа Элберт, отпись бы подписать.

Его взгляд остановился на Тильде. Рыжебородый легонько поклонился, пряча улыбку – или усмешку – в бороде.

– Восемь? – Тильда окинула взглядом груз. – Обычно мы получаем дюжину.

– В этот раз, госпожа, меньше. Я только слежу, чтобы камень в целости доставили. И сопроводительные письма вот.

Он отдал Тильде смятые, истертые на краях листы, скрепленные печатью.

Пока она читала, к ним подошел Руфус, мастер над каменщиками.

– Госпожа, постойте-ка, позволите сказать? – Он недобро глянул в сторону рыжебородого, терпеливо ожидавшего, когда Тильда подпишет бумаги.

– Ну, говорите. – Она отвечала, не поднимая головы от бумаг.

– Камень не из Домара. Айласский.

Пару мгновений Тильда непонимающе смотрела на главного каменщика и не могла понять – он шутит? Или говорит серьезно? Она еще раз взглянула на строчки, написанные ровным почерком неизвестного писца.

– Руфус, но по документам все в порядке. Взгляните, здесь все печати и подписи стоят как положено.

– А я у этого сучьего потроха сам сейчас спрошу. – Лицо Руфуса налилось красным, и он схватил человека, приехавшего с подводами, за грудки. – Про печати да подписи. Откуда это дерьмо собачье, а?

– Д…д-домар! – выплюнул тот.

– Сейчас увидите, какой это Домар! – Руфус потащил рыжебородого к подводам, хотя тот яростно упирался, цеплялся за доски и какой-то мусор.

– Прекратить!.. – только и успела крикнуть Тильда, как Руфус оказался у подвод. Камень немного отличался цветом, но был похож во всем на тот, что добывали в каменоломнях Домара.

– Посмотрите! – Главный каменщик ткнул пальцем в один из блоков. – Цвет другой и прожилки! Железные! Расколется – и все тут. И вес не выдержит как положено при нынешних расчетах!

– Руфус, вы уверены?

Если главный каменщик прав, то основные работы встанут самое меньшее – на три пятидневья. Тильда теперь и сама видела, что камень не из Домара.

– Да.

– Но документы на домарский камень. Как же так?

Домар и Айласс находились в разных провинциях, на расстоянии, равном нескольким дням пути верхом. Это не могло быть ошибкой.

– Договорами и поставками занимался господин Каффи. – Руфус все еще держал рыжебородого. – Небось с этим хмырем сговорились.

Краем глаза Тильда увидела, что Каффи медленно, стараясь казаться незаметным, отходит в сторону, за колонны.

Но убежать мастеру-строителю не дали. Его схватили, скрутили за спиной руки, и вот он стоит напротив Тильды – взгляд обжигает ненавистью, такой страшной, черной, дикой, что от этого взгляда становится не по себе. Ноздри мужчины раздувались, борода топорщилась вверх, волосы торчали во все стороны.

– Мастер Каффи. Как это понимать? – Тильда не сдерживала угрозу в голосе. – Мне придется позвать городскую стражу. Вы пытались сбежать! Объяснитесь.

Каффи молчал. Только напряглась мощная шея, вздулись желваки.

– Я. Жду. Ваших. Объяснений, – повторила Тильда – тихо и спокойно.

– Храм все равно проклят! – выдавил Каффи. – Так что какая разница! Я давно это понял, как только проект увидел! Что Маллар будет недоволен! Что он обязательно нас всех тут угробит!

– Вы не ответили на вопрос. Я хочу знать, почему я, выделяя вам деньги, доверяя вам договоры с поставщиками, получаю камень ненадлежащего качества, который стоит, к тому же, в три раза дешевле домарского. Куда вы дели выделенные деньги?

Мужчина вздернул подбородок. Самодовольная, раздражающая ухмылка искривила его губы.

Видя, что отвечать Мартин Каффи не намерен, Тильда продолжила:

– Прекрасно. Думаю, мне стоит провести тщательнейшую проверку и привлечь людей из Казначейского и Судейского ведомств.

Лицо Каффи перекосила ярость, и Тильда отступила на шаг, несмотря на то что его держали двое мужчин. Каффи никогда не отличался смирным нравом, и кулаки у него – что две дыни, такие и стену пробить могут.

– Во всяком случае, это место я получил сам! В постель к министрам мне ложиться не пришлось!

– Мне кажется, что дела, которыми вы занимаетесь с министром Айхавеном, именно так и называются – «ложиться в постель». Уведите его. – Тильда кивнула подоспевшей городской страже.

Мартин Каффи подозрительно спокойно позволил себя увести. За ним была сила, и Тильда понимала – какая. Затылок обдавало теплым ветром, но чудилось, что это дыхание чудовища, которое сидит, ожиревшее, в стенах Канцелярии, и смеется – над ней.

9

У кабинетов Канцелярии – особый запах. Навощенного дерева, старого сукна, пыли, слежавшихся за долгие годы бумаг и пергаментов и свечного сала. Запах душных каморок, в которых сидят душные люди.

Сегодня этот запах казался особо настойчивым, застоявшимся, несвежим.

Окна приемной министра Дорана Айхавена выходили во внутренний дворик, тихий и спокойный, и бурная жизнь города будто отодвигалась, оставаясь за толстыми стенами и узкими кабинетами, переходами, галереями, коридорами и залами. Уныло бормотал дождь, оплакивая уходящее летнее тепло, и Тильда смотрела, как в лужах вздуваются пузыри – дождь будет долгим.

Время измерялось стуком каблуков по мраморному полу и глухим, далеким звоном гонга.

Слушая обрывки разговоров, Тильда нервничала все сильнее. Она не ждала приятной беседы – слишком хорошо ей была известна манера нового главы Градостроительного ведомства избегать прямых ответов, увиливать, юлить.

Скрип пера в углу вдруг прекратился, и Тильда ощутила, как обшаривает ее жадным взглядом невзрачный человечек, что сидел там за конторкой. Она обернулась, сильнее сжимая папку бумаг в руках, но тут из двери напротив вышел высокий мужчина в мундире и с поклоном произнес:

– Госпожа Элберт, господин Айхавен ждет вас.

Тильда кивнула и вошла в душный сумрак кабинета.

Оттуда, из сумрака, сгустившегося позади массивного резного стола, поднялась ей навстречу тень, которая почти сразу приобрела знакомые черты невысокого тучного Дорана Айхавена. Тускло блеснуло золотое шитье на черном бархате сюртука, ловя пыльные лучи света.

– Простите, что заставил вас ждать, госпожа Элберт. – Господин Айхавен легко прикоснулся полными губами к ее руке. – Вы, как и всегда, очаровательны!

– Благодарю. – Тильда сдержанно кивнула в ответ, хотя ничего очаровательного в своем облике не находила.

Любезности, которые говорил министр, прогорклым крошевом скрипели на зубах. Сухие, как старые галеты, они раздирали горло.

– Я всегда с нетерпением жду вашего визита, ибо разговор с вами доставляет мне великое удовольствие, – продолжил Доран Айхавен, приглашая ее сесть в удобное кресло у окна. – Ум и красота редко сочетаются в женщинах, а вы, к тому же, еще и творец… Отчасти я вам завидую – вы созидаете, и имя Тильды Элберт будет вписано в историю как имя великого зодчего. Чего не скажешь о ничтожном слуге Республики.

Он с деланой скромностью склонил голову.

Разговор был, конечно, не новым, а высокопарность министра была очередной утомительной игрой.

– Может статься, я никогда не увижу храм достроенным. Мы еще не закончили стены, а сколько лет уйдет на внутреннюю отделку…. – Она немного помолчала. – Впрочем, это глупости. Важны политика и люди, а не куски камня. Пусть и прекрасные. Позвольте поговорить с вами о деле?

Крупное породистое лицо Дорана Айхавена поскучнело, а улыбка завяла.

– О, вы, южане, так нетерпеливы, – заметил он. – Это, верно, потому что солнце юга такое горячее – будоражит кровь и вселяет беспокойные мысли. Мы же здесь привыкли к медленному течению жизни…

Он откинулся на спинку кресла, сцепив перед собой руки и глядя не на Тильду, а мимо, на собственный портрет за ее спиной.

Но Тильда не обманывалась его мнимой расслабленностью. Этот человек не прощал просчетов, и он следил за ней внимательно, цепким взглядом чиновника высокого ранга.

– Как я понимаю, допущена ошибка. Сегодня нам привезли камень, по документам – из Домара, но мастер Руфус и другие мастера подтвердили, что камень айласский, – мягко, но решительно начала Тильда. – Но айласский камень мало того, что отличается цветом, он имеет меньшую плотность и, следовательно, меньше подходит для строительства – легче крошится и хуже выдерживает нагрузку.

Тильда понимала, что министр Айхавен не нуждается в ее объяснениях, но все же говорила, потому что терпеть тишину, наполненную его многозначительным молчанием, не было сил.

– Вот. – Она протянула Дорану Айхавену бумаги, скрепленные печатью. – От меня и моих мастеров. Здесь докладные записки и прошение о предоставлении именно домарского камня. И еще нам необходимы дуб, мрамор для колонн… Там все перечислено.

Нахмурившись, Доран Айхавен читал строки, написанные ее ровным строгим почерком.

Три удара сердца – невыносимо долгих и болезненных – и, наконец, бесцветный, деловитый голос министра:

– Это немалая просьба, госпожа Элберт. Вы же понимаете, что решение будет не за мной. Мне очень жаль, что вам придется ждать…

– Простите, господин Айхавен, но как долго мне придется ждать вашего решения?

Вкрадчиво, по-кошачьи, зазвучал голос министра:

– Домар отказался от своих обязательств перед нашим ведомством, и теперь мы заключили договор с семьей Рейст, что для нас гораздо более выгодно, особенно в такое сложное время… Вы же понимаете.

Она понимала, о, она понимала! Айласский камень так дешев, потому что в их каменоломнях используют рабов. Наживаются на тех, кто попал в долги – что ж, это почти ничего не стоит. И даже не противоречит законам. Доран Айхавен навязал и ей в рабочие осужденных, и Тильде пришлось принять ту бригаду. Те люди не были убийцами или разбойниками, но их участь была незавидной. Простить это господину Айхавену Тильда не смогла.

А Доран Айхавен продолжал:

– …сие не вызывает у меня беспокойства, не должно беспокоить и вас. Объясните мастерам…

Тильда с силой сжала подлокотник кресла, так, что перстень больно врезался в палец. Спокойствие и выдержка, напомнила она себе.

– Разумеется, семья Рейст – одна из самых влиятельных в стране, сам наместник Дарреи принадлежит к ней, но, мне казалось, Рейсты знамениты серебряными копями, а вовсе не каменоломнями, – непринужденно заметила Тильда, делая вид, что не понимает, к чему клонит министр. – И я не понимаю, почему, раз мы разорвали договор с Домаром, меня не известили, более того, по документам мы все еще получаем домарский камень.

– Госпожа Элберт, вам известно, что у моего ведомства забот всегда по горло: нужно что-то решать с мостами в Бронзовом кольце, потом дороги, снос этих несчастных стен, канализация, в конце-то концов… И главные улицы в Даррее давно уже пора расширить… Неудивительно, что какой-то из моих подчиненных что-то перепутал в бумагах.

Лживый ублюдок! Сказать бы ему все, что она думает, стереть это кичливое выражение с его лица!..

– Возможно, вы посчитаете, что я сгущаю краски… Но вчера едва не погибли трое. Несколько блоков оказались неисправны, веревки не выдерживают даже небольшого веса. И это не говоря о камне. Дерево, что вы прислали нам, поражено древоточцем. Инструменты слишком быстро ломаются, кузнецы жалуются на плохое железо. Поймите, господин Айхавен, – Тильда постаралась придать голосу всю возможную убедительность, – я хочу построить храм Многоликого так, чтобы он стоял века. Только и всего.

Но Доран Айхавен был иного мнения. Его не интересовало, будет ли храм надежным, простоит ли он, служа людям, долгие годы. Возможно, делал он это еще и в пику Агорату, с которым у него были не самые дружественные отношения.

– Я понимаю, госпожа Элберт, – откликнулся, вставая, министр. – Разве способен я отказать вам в просьбе?.. Женщине, которая при желании могла бы подчинить себе любого сенатора одной улыбкой? Но увы, вам милее находиться в обществе грубых работяг. Разве они ведут себя честно? Ваш мастер-строитель, например? Он крал у ведомства деньги. А у вас, моя госпожа, при этом, огромные долги.

Тон господина Айхавена казался сочувствующим, даже – восхищенным. Он играл. Это были замысловатые игры Ретты, хитрой лисы, что путает ниточки, жонглирует судьбами, как клубками шерсти. Темные, жестокие игры.

Доран Айхавен стал главой ведомства два года назад – явился из своей провинции, словно выскочил на пружине из-под крышки шкатулки с секретом. Они даже танцевали на приеме в ведомстве – Тильда хорошо запомнила его взгляд, полный превосходства и торжества: министерское кресло, которое он занял, сначала прочили ей.

Первая их стычка произошла почти сразу же после того, как Доран обжил кабинет Якова Литта – из-за расширения улиц в Железном кольце. Тильда тогда вытребовала у Сената личный контроль над ходом работ. Этого поражения господин Айхавен простить ей так и не смог.

Он ленивыми степенными движениями наливал вино в бокалы темного стекла.

– Трейское. Не такое хорошее, как то, что делают в ваших родных местах, конечно. – Он передал Тильде бокал.

Доран Айхавен с улыбкой пригубил вино. Тильда тоже отпила глоток, не чувствуя ни вкуса, ни аромата.

– Благодарю. Но мне хотелось бы знать ваш ответ.

Броня Дорана Айхавена была непрошибаемой, крепкой, как металлический панцирь. Он говорил что-то отвлеченно-вежливое, но истинный ответ читался на его губах, невысказанный, но такой ясный.

Ему было все равно.

Злость разом схлынула, оставив разочарование – едкое и густое, как смола. И тогда Тильда решилась.

– Возможно, Сенат проявит большую заинтересованность в делах Градостроительного ведомства, чем его глава, – с холодным достоинством произнесла она. – И возможно, кому-нибудь из сенаторов захочется проверить документы, касающиеся строительства, особенно если вдруг что-то случится.

Доран Айхавен сладко улыбнулся.

– Да, будет прискорбно, если что-то случится, и виноватым посчитают мастера-архитектора, в чье ведение поступают деньги, выделенные на строительство, и чьи подписи стоят на всех документах, – уточнил министр. – Мне придется приехать к вам с проверкой… Ведь мы не хотим, чтобы что-то случилось, не так ли, госпожа Элберт?..

10

С последнего урока Людо и Арон удрали.

Еще не прозвенел школьный колокол. Еще скрипели перья, старательно выводившие арифметические примеры. Еще не слышны были голоса старших и смех младших учеников в широких коридорах. Но Арон уже нетерпеливо ерзал на скамье, будто под ним – раскаленное железо.

Бежать! Скорее! Вон из душного класса, вниз по высоким ступеням и – еще дальше, дальше, по широкой Липовой улице, вдоль канала, вперед – и вверх!..

В кончиках пальцев, в ногах обосновался какой-то веселый зуд, жжение, не дающее покоя.

Людо пихнул Арона локтем в бок. Они переглянулись.

– Готов? – едва слышно шепнул Людо.

– Готов, – одними губами ответил Арон.

И они удрали. От скучных пыльных историй, от спряжений глаголов, от задачек, строчек и зубрежки. Чувство опасности щекотало им пятки, заставляя прыгать, подтягиваться, бежать и таиться, ловко перелезать кованую ограду, пока здание школы – массивное, кирпично-красное, не осталось совсем далеко.

Арон бежал быстро. Позади кричал что-то Людо, но не мог догнать.

– Стой! Подожди! – Где-то на середине сонной Липовой улицы Людо все же докричался до Арона, и Арон остановился, чтобы перевести дух. Посмотрел на Людо. Тот наклонился и дышал тяжело, опираясь на колени, сумка болталась возле живота, и лицо раскраснелось, а волосы стали совсем мокрые.

– Мы… куда?

Арон огляделся. Жемчужное кольцо было известно ему так же хорошо, как собственный двор. Ничего интересного: высокие заборы и злые собаки.

– Айда в Бронзовое!

Широкий рот Людо расплылся в улыбке.

– А ты там был?

– Один – нет. И что?

– А нас там не побьют?

Арон засмеялся:

– Мы сами кого угодно побьем!

И они побежали. Понеслись по улице, исполосованной светом и тенью, разбивая в многочисленных лужицах отражение неба. Как будто что-то огромное подталкивает в спину, тянет вперед что-то грандиозное, великолепное и – самую чуточку – страшное.

Улицы за Северными воротами не сразу делались у́же и темнее, не сразу начинали плутать, изгибаясь во всевозможных направлениях. Арон и Людо оказались среди уличных торговцев, вышедших за покупками служанок из богатых домов, спешащих на рынок горожан, попрошаек, ремесленников.

Арон только и успевал головой вертеть – сколько тут всего! На углу продавали какие-то волшебные шары – торговец уверял, что они из Алмарры. Шары в руках торговца меняли цвет – с красного на желтый и к зеленому, потом – на синий, некоторые становились совсем черными.

– Предсказатели судьбы! Новейшие образчики, красный цвет – опасность, желтый – свидание, синий – деньги, черный – погибель! Берите! Не стесняйтесь! Три серебряка!

– Что-то дешево для шаров-предсказаний из Алмарры, – буркнул Арон, хотя поглазеть было интересно, и они некоторое время смотрели, как подходят прохожие, интересуются, берут в руки шары… Почти всем шар предсказывал деньги. Интересно, он сам – может предсказывать судьбу? Арон представил себя в ярком восточном тюрбане с огромным рубином и усмехнулся.

– Есть хочется, – пожаловался, оглядываясь по сторонам, Людо.

Мимо прошел лоточник, и от его лотка так сладко пахнуло свежими булочками, что желудок у Арона едва не скрутился в жгут. А рядом продавали жареных кальмаров, пирожки, печеные яблоки, луковые кольца. Арон порылся в карманах – но безрезультатно: ни монетки.

– У меня ничего, – уныло сказал он.

– И у меня, – так же кисло кивнул Людо.

– Тогда?..

Арон посмотрел на удаляющегося лоточника, время от времени выкрикивающего: «Пирожки, булочки, рогалики! Пирожки, булочки, рогалики!» В пальцах закололо от сладкого и страшного предчувствия. Решаться надо быстро – булочки неспешной походкой уходили все дальше.

Главное – подойти осторожно, спокойно. Быстро схватить булку. Не бежать! Тихо отойти в сторону…

Спрятать булку в сумку. Изобразить скучающий вид.

Конечно, ничего им не будет за кражу, ну, за уши оттаскают – велика беда! Но уши тоже жаль. Поэтому, как бы ни хотелось сорваться и броситься прочь, выдавать себя нельзя. Арон и Людо шли медленно, делая вид, что разглядывают витрины лавок, и только когда отошли достаточно далеко – расхохотались:

– А я и не знал, что ты так умеешь! – восхищенно заявил Людо. – Ловко! Где научился?

– Если тебе денег не дают, то не такому научишься, – смеясь, ответил Арон.

У мамы Арон деньги воровать опасался, она считала каждый медяк, и у нее всегда все было аккуратно записано. А вот у слуг – пожалуйста, тем более что слуги вечно думали друг на друга, и им в голову не приходило, что это сын их госпожи таскает монеты. А кладовая? Там всегда есть чем поживиться – яблоки, пастила, изюм… Всего-то и надо – ночью вытащить из маминого стола ключ. Арон наловчился делать это все тихо, так что его ни разу не поймали.

Он с гордостью пересказывал Людо свои ночные вылазки, пока они шли по узкому переулку, с одной стороны которого тянулась высокая кирпичная стена без окон. Булка приятной тяжестью осела в желудке, выглянувшее солнце припекало затылок, и жизнь была прекрасна.

– Киньте монетку калеке…

Арон даже подпрыгнул от неожиданности. Поморгал: тонкий голосок доносился от кучи ветоши, набросанной у стены. Но оказалось, что это не ветошь, а какой-то бродяга, сидящий там, укрывшийся лохмотьями с вшитыми яркими лоскутами. В этой странной «одежде» он был похож на шута.

– Нет ничего, – бросил Людо, и они пошли дальше, но в спину им ударило:

– Воры! Думаете, не знаю? Думаете, не вижу? Обмануть хотели Эрме-Ворона, а?

Арон остановился. Оглянулся. Бесформенная куча тряпья медленно принимала очертания: из нее выросли две покрасневшие руки – точно лапы, появилось бледное, заросшее бородой лицо с носом огромным и красным, как гриб, рот искривился в усмешке.

– Эй, он дразнит. – Людо дернул Арона за рукав.

– Ничего ты не знаешь, старикан, – буркнул Арон, резко отталкивая руку друга. От старика остро пахло лисьей норой: кровью, зверем. В Файоссе, в доме дяди, он часто ходил искать эти норы, выкуривал оттуда лисиц и вытаскивал лисят.

– Я знаю, что ты сдохнешь в море. – Растрескавшиеся губы старика растянулись в жутковатой улыбке, обнажая желтые, но крепкие зубы. Глаза у него тоже были желтые, янтарные, птичьи. Борода топорщилась вперед и шевелилась от вшей.

Людо тянул друга прочь, но Арон не двигался. Потом медленно наклонился к земле, взял камень.

– Если кто сдохнет, так это ты.

Камень ударился о стену, и старик захохотал.

– Да что ты творишь! Пошли! – голос Людо звучал как будто в отдалении.

Горячая волна гнева разлилась от затылка до пят. Арон сжал кулаки.

Еще один камень пролетел мимо цели, и смех старика стал еще громче, как будто кто-то выбивал дробь на барабанах.

– Ну! Сопляк! Кинь еще! – глумился сумасшедший, и его желтые глаза сверкали. – Мазила!

Камень. Еще один. Еще.

Последний попал старику в живот. Тот согнулся, выкрикнул что-то резкое и тут же выпрямился.

Но у Арона уже были полные руки камней, и он бросал их, бросал, пока старик сперва просто пытался увернуться, потом – защититься руками, потом – убежать, уползти, цепляясь за стену. Арон бежал за ним, и камни летели в цель.

– Что, ворон, улететь-то не можешь? – кричал ему вдогонку Арон.

Но старик хохотал в ответ, вопил, что он Эрме-Ворон, что Арон умрет. И вся его семья умрет. И весь этот вонючий мерзкий город передохнет от чумы и проказы. Запах лисьего логова кружил голову и делал мысли смутными, нечеткими.

– Перестань! – Людо хоть и был слабее него, но с такой силой рванул Арона к себе, что тот чуть не упал. Это дало пару мгновений Эрме, и тот скрылся в темноте одного из проулков, откуда навстречу мальчишкам выскочила огромная – с собаку – крыса. Она встала на задние лапы, понюхала воздух и побежала прочь.

– Ты знаешь, что будет, если убить Эрме-Ворона? – Арон не говорил – злобно шипел. – Его силу получишь, вот что! А теперь – что? Теперь мы с носом, он сбежал, превратится в птицу – и поминай как звали.

– Может, его силу нам даст это? – Людо протянул Арону что-то небольшое, прямоугольное. Книга. Она ухмылялась кожаным переплетом, поблескивала бронзой, как воин – доспехами. Видно, старикашка потерял ее, когда улепетывал.

Эта книга долго ждала, когда ее возьмут в руки.

Когда ее прочтут.

11

– Всего три медяка! Три медяка – и вы сможете увидеть прекраснейшие и знаменитейшие башни Дарреи! Узреть Поющий фонтан и загадать желание в Древоликом лесу! Три медяка! Мост Тинно и площадь Сорока Повешенных! Три…

Пронзительные вопли уличного зазывалы липли, как грязь: хочешь отодрать, а не получается. Саадар даже головой потряс – до чего же мерзко кричал этот пройдоха! Будто по металлу скреб ногтями. Зачем платить ему деньги, Саадар не понимал: посмотреть на башни можно было и бесплатно, а в Жемчужное кольцо, где жили богатеи, без нужной бумаги не пускали. Вряд ли такая бумага имелась у этого горлопана.

Но чем ближе Саадар подходил к Застенью, где обитал, тем реже встречались такие зазывалы.

Здесь, на кривых улицах без названий, куда больше было нищих и бродяг. Они сидели у обшарпанных стен домов, завернувшись в свои лохмотья, и просили подаяние у сердобольных горожан. Некоторые выставляли напоказ язвы и нарывы, страшные гнойные раны, изжелта-красные, с запекшейся сукровицей, на которых гроздьями висели жирные мухи. Одни простирали руки и хрипели что-то неразборчивое, другие грозились концом света, третьи выли и жаловались на свою судьбу. Калеки, юродивые, бродяги – тут всем им было раздолье.

Именно здесь и начиналось Застенье: грязь, помои, уличные мальчишки с голодными и злыми глазами, старухи с отвратительными лицами, женщины в ярких обносках, выставляющие напоказ свое тело. И – могучий смрад от реки, от дубилен, от порта.

Саадар оглянулся на оставленные позади светлые улицы Бронзового и Железного колец. Не очень-то беспокоятся сановные господа о таких вот выгребных ямах, тут и стража-то лишний раз не пройдет. А вот ему выбирать не приходится – на хорошую комнату деньги еще заработать надо.

Он остановился напротив дома, где снимал угол под самой дырявой крышей.

Из полуподвального оконца кабака скудный свет падал на подгнивший деревянный настил. Внутри, в слоистом табачном дыму, пили и дрались, играли в кости и снова пили. Пьяные выкрики долетали до него, приглушенные звонким стуком дождя.

В низкий зал набилось множество разного люда, было шумно, дым стлался под потолком. В огромном очаге жарился на вертеле поросенок, истекая жиром. Могучая смесь запахов жарящегося мяса, чада, пота и немытых тел оседала сальным послевкусием на языке.

Саадар протиснулся в самый конец, где было чуть свободнее, нашел себе местечко за столом. С сожалением расстался с несколькими монетами. Хорошо хоть, еда оказалась вполне сносной, не подгорелой и не жесткой, щедро залитой чесночной подливкой – видать, мясо несвежее или вовсе не свинина, а собачатина – и то в лучшем случае…

Он ел, но краем глаза следил за тем, что творится вокруг. Слушал разговоры. Возможно, узнает чего интересное: задерживаться на стройке он не собирался. Платили там действительно скудно, и все деньги уходили на оплату комнатушки да на немудрящую еду. Саадар же надеялся на занятие более привычное – наняться в охрану или, может, вместо какого-нибудь мальчишки ввязаться в драку на шпагах или пистолетах. Но двое соседей, что орали громче остальных, обсуждали какие-то другие дела.

– Мерзкая работенка, я тебе скажу. Целый день говно это за собаками собирать. Зато платят в дубильнях хорошо. Не жалуюсь! Раз в каждое пятидневье хожу Маллару молитву вознести. И новый сюртук купил себе!

– Это чего. Работка как работка. А мне приходится трупы вылавливать из каналов. Слышал? Вчера троих туда… Важные шишки были. А все – того!

Оба захохотали, едва ли не согнувшись пополам.

– А что, не боишься, что «Рука» тебя словит и тоже – того? Говорят, в прошлое пятидневье эти ребята резню устроили. Из сточных труб дерьмо текло пополам с кровищей.

– Я их не видал, – протянул тот, что рассказывал про трупы. – Байки это.

– И город? Который в катакомбах? Тож не видал?

Его собеседник разочарованно что-то промычал в ответ.

Но Саадару стало интересно. Про катакомбы и на стройке болтали: что, мол, в этих катакомбах люди живут. Беглые преступники, каторжники. В это Саадар верил охотно – где-то ведь надо всем им обитать? А Застенье и так кишело ворами да попрошайками, как плащ бродяги – блохами.

Еще говорили – и уж на это он только смеялся, – что живут там оборотни. И другая нечисть. И вся она под городом, под этими красивыми дворцами и виллами сенаторов, только и ждет случая, когда можно будет полезть отовсюду, из каждой дыры.

– Эй, приятель, сыграть с нами не хочешь? – К нему обернулся один из тех двоих. Наверное, увидел, что он слушает. Или просто совпадение…

– Во что? – без особого интереса спросил Саадар.

– В кости.

Не успел он оглянуться, как младший из них – рыжий с перебитым носом – уже доставал затертые кости и карты. Второй – лысый – ухмылялся.

Удача сама шла в руки. Саадар чуял это. Еще пятидневье назад он неприкаянно шатался по городу, а теперь – и работу нашел, и лишняя монетка имелась.

А удачу – хитрую Ретту – надо было ловить за хвост.

– Давайте, чего б не сыграть! Дело!

Саадар нарочно говорил, как будто уже захмелел, хотя зорко следил за тем, что делают те двое.

– А ты, никак, ветеран? – спросил лысый. – Что, небось, хорошо вам сейчас? На казенных харчах? Сенат вам пенсию немалую положил, а?

– Угу, – кивнул Саадар. Пенсия! Он усмехнулся про себя. Если жалкую выплату, которую он получил, уходя из армии, можно назвать пенсией…

Сенат врал. И самое худшее, что ему верили. Разумеется, верили, ведь Рутен слишком далеко, а возвращались оттуда слишком немногие… Сенату удобно называть ту войну освободительной и праведной, хотя не было ни того ни другого. Врал Сенат о том, что заставило командармов отозвать солдат с полей сражений. Врал о рутенских мятежниках, за которыми встал призрак далекой, но почти всесильной Алмарры с ее воинами-магами. Об оружии, которое этот призрак им дал.

Не было у рутенцев никакого иного оружия кроме собственной храбрости и умелых командиров, и родной земли под ногами.

– Ну вы и храбрецы! Баба твоя гордится, небось? Что ты Рутен прошел? – Лысый хлопнул его по спине, выражая одобрение.

– Угу, – кивнул Саадар. И сжал кулак. Но лысый то ли не заметил, то ли решил, что это ничего не значит. И продолжил:

– И я бы пошел, но туда кого попало не брали! А ты, я смотрю, шишкой был?

Саадар запоздало вспомнил, что не подумал снять медные бляхи с ремня.

– Угу. Мой ход.

– Чой-то ты неразговорчивый! – хохотнул лысый.

– Я не любитель болтать. – Саадар кинул кости. – Тем более о Рутене. Так что извиняйте.

Ему не везло – три медяка уже ушли лысому. А тот, опьяненный вином и удачей, не хотел молчать.

– А давай-ка это… Споем! А? Ты же знаешь песню солдатскую! Как там – «и порастут поля сраже-ений желтоцвето-о-ом! И солнце будет греть, как со-о-отни лет наза-ад…»

Саадара как будто ударило в самое солнечное сплетение. Не думал он, что и здесь, в Даррее, поют эту песню. Случайность?

…Дымок костра, сухой и горьковатый запах трав, искры летят высоко в темное небо. За спиной – разговоры, песни, смех. Варится похлебка в походном котле у полевой кухни, хлопает полотнище палатки.

А рядом – лица друзей: Аме Риата, Корина Мако, Закари Медведя. Хмурые, веселые, усталые – сидят они вокруг походного костра. Аме Риат поет – сначала, как обычно, веселые и неприличные песенки из городских предместий, на которые все отзываются взрывами хохота, затем – их любимую.

Сердце каждого из них бередят эти слова, в каждой душе прорастают они. Каждый вспоминает под них свою нехитрую историю: полуголодное детство, тяжелую работу в каменоломнях или на рудниках, армию… Первую кровь и глаза врагов, когда всаживали им штык в грудь или подрубали мушкетными пулями, как снопы сена – серпом. Глаза женщин, с которыми спали, греясь холодными ночами в объятиях тех, чьи имена не спрашивали. Переходы под дождем и в зной, битвы и вот такие же походные костры.

– Когда-нибудь все войны отгремят, и порастут поля сражений желтоцветом…

Все погибли. И Аме, и Корин, и Закари, и множество других, тех, кого он знал, с кем делил хлеб, с кем шел в бой, праздновал победы и смеялся над поражениями. Только ему одному – глупому – повезло.

– А что, много ты этих алмаррцев вшивых порешал? – Лысый как будто понял, о чем Саадар думает.

– Много.

Саадар молча кинул кости – и в этот раз Ретта взмахом хвоста принесла ему удачу. Но лысый не расстроился:

– Уважаю! Жарить их, как собак! Чтоб кишки наружу, и чтобы они в собственном дерьме захлебнулись!

Тяжелый кулак врезался в грязную столешницу – со стуком подскочили кружки. Саадар поднялся. Гнев закипал в нем медленно, но неотвратимо.

– Любой алмаррский мальчишка выпустил бы из тебя кишки, даже не подходя на десять шагов. А мы… Трусы! Сунулись рылом куда не следует. И получили. Ха! Хорошо получили, крепко нам под зад дали! Трусливые задницы, вот мы кто!

Только сейчас лысый понял, что сболтнул лишнего. Побледнел, и губы его задрожали.

– Эй-эй, солдатик, я ж того… не хотел. Прости дурака!

Но рыжий, уже изрядно пьяный, выкрикнул невпопад:

– Слава Республике!

Саадар сгреб со стола выигранные деньги. Сунул их за пазуху. И схватил рыжего за грудки.

– Все, – твердо сказал он.

Лицо рыжего вытянулось еще больше, приобретя сходство с лошадиной мордой.

– Эй-эй, я свое не отыграл еще!..

– Не нарывайся. Я сказал – значит, все.

– Это ты нарываешься, солдатик! – завопил рыжий, пока его дружок пытался убраться подальше. Видя, что от драки не уйти, Саадар криво ухмыльнулся.

– Эй, мужики, машите кулаками на улице! – Хозяин трактира встал рядом, за его спиной топтался здоровенный вышибала. Надо было уходить.

– Поговорим? – Рыжий глянул зло.

– Поговорим.

Они вышли под дождь. И там весь боевой задор приятелей сразу как-то протух.

Оставалось только смотреть, как они пробормотали что-то вроде: «Ах ты, сукин сын, вояка рехнувшийся», – и бросились наутек.

12

Часы на башне Канцелярии пробили час пополуночи, и Арон вздрогнул, хоть и ждал ударов колокола. Он стоял за поворотом коридора, прислушиваясь к дому. На глухие удары дом отзывался тишиной.

Там, за поворотом – кабинет, в котором мама хранит ключи ото всех комнат. И, разумеется, ему туда входить запрещено. Но ему очень нужен ключ от чердака, и поэтому – стоит рискнуть!

В десять мама заходила пожелать ему спокойной ночи, и Арон нетерпеливо наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц, мечтая, чтобы она скорее ушла и оставила его наедине с книгой, что лежит под кроватью.

Книга жгла его, и пальцы ныли от желания наконец раскрыть ее и прочесть.

Еще немного, шептал одними губами Арон. Совсем чуть-чуть. Осталось лишь пробраться в кабинет и вытащить ключ из стола. Как он делал не раз.

Из-под двери не видно было света, значит, мама давно ушла спать. Арон подобрался поближе, рывком, чтобы не шуметь, открыл створку – и обмер.

Свечи не горели, но лунного света было достаточно, чтобы рассмотреть, что мама уснула прямо здесь, за своим столом, уронив голову на скрещенные руки.

Арона прошиб пот, и рубашка прилипла к спине. Почему мама здесь?! Если она проснется и увидит…

Раз. Два. Три. Арон считал удары сердца, выстукивающего дикий танец. Десять. Одиннадцать. Мама не просыпалась.

Арон досчитал до тридцати – и все-таки решился подойти ближе. Во всяком случае, он всегда сможет сделать вид, что зашел случайно. Он шел на цыпочках, стараясь не наступить на скрипучие паркетины. Каждый шаг был прыжком через лаву.

Связка ключей лежала на столе, слабо поблескивая в лунном сиянии. Может, ну его, этот чердак? Но Арон сразу же сказал себе: если хочешь колдовать по-настоящему – колдуй в самом подходящем месте. В подвал мог заявиться Эрин за вином, или сыром, или еще чем, так что лучше чердака не было ничего.

Тихо, чтобы не выдать себя, он потянулся к столу. Несколько страшных мгновений он боялся, что заденет письменный прибор или поднос с чашкой, тот упадет с невероятным грохотом… Но обошлось. И связка ключей оказалась в ладони.

Арон облегченно выдохнул. Теперь нужно было найти ключ от чердака – грубый, потемневший от времени, с двумя зубцами, и снять его с кольца. Арон так же тихо занялся этим, от напряжения прикусив язык.

И вдруг – мама вздохнула во сне, пошевельнувшись, и что-то упало со стола, линейка или грифель. Арон попятился и чуть не уронил всю связку. Но мама спала очень крепко, и во сне ее лицо казалось не таким строгим, как обычно. Сердце колотилось как безумное. А вдруг войдет Эрин или Мэй? От этой мысли руки совсем ослабели и вспотели, а коленки подкашивались. Но наконец – удача! Арон снял ключ и, выйдя за дверь, понесся по коридору в свою комнату так, будто за ним гнался сам Безликий.

У себя он сразу же бросился к кровати. Книга звала его. Она была надежно спрятана, и Арон стал шарить под кроватью рукой, но пальцы его ловили густую паутину и воздух.

Пропала! А может, мама уже нашла ее и выкинула? Или еще хуже – сожгла! Она ничего не понимает в магии, так что могла и сжечь! И тогда сила Эрме-Ворона станет пеплом… А ему так нужна эта сила!.. Испробовать, узнать, понять!

Он полез под кровать. Где-то далеко, на башне Канцелярии, часы пробили четверть второго. Арон дернулся и больно ударился макушкой о перекладины. Но вот она, книга – в самом углу, зажата между матрацем и стеной. Арон нащупал ее и схватил, вцепился так, будто тонул.

И почти сразу же под окном ухнула сова – целых три раза.

Чихая от пыли и стряхивая с волос паутину, Арон подошел к окну и раскрыл створки пошире.

– Людо?

– Я думал, ваша псина меня сожрет, но потом я дал ей мяса, и она убралась, – ворчливо ответила ему темнота. – Чего так долго? Уговорились же в час!

– Скорее лезь! – зашипел Арон. – Потом расскажу.

Зашуршало снаружи, Людо пару раз ойкнул, но наконец его макушка показалась над подоконником, и Арон протянул ему руку.

Людо ввалился в комнату – перебудил весь дом, наверное!..

– Принес? – Арон уже забыл обо всех своих страхах, и ему не терпелось поскорее начать читать заклинания Эрме-Ворона.

– Угу, еле стащил. – Людо раскрыл сумку и вынул маленький фонарь со свечой.

– Не боишься?

– Немного.

– И я. Идем! – И Арон потянул его в коридор.

– А слуги? – опасливо шепнул Людо, как будто боялся спугнуть чью-то тень.

Арон оглянулся, прислушался к дому – дом мирно дремал, обманчиво-тихий, но где-то в глубине дышат огнем печи, булькает вода в котлах, поскрипывают половицы, под которыми – мыши и сверчки, где-то бьется неугомонное сердце, замирающее лишь глубокой ночью.

– Спят! – таким же шепотом ответил Арон. – Не бойся. Они все старые. Ну, кроме Мэй, но она любит спать и вообще трусиха жуткая. Нас никто не увидит!

Он подумал, что может проснуться мама, и вдруг ей придет в голову зайти к нему в комнату… От этой мысли Арону стало не по себе, но идти назад было поздно.

Лестница на чердак нашлась не сразу – Арон долго не мог вспомнить, за какой из деревянных панелей скрывается неприметная дверца.

Замок, похоже, приржавел, и скрежет по металлу, казалось, раздается на весь дом. Но наконец Арон справился с затвором.

– Смотри, – торжественно произнес он и создал из воздуха крохотный огонек, которым поджег свечу.

– Ого. Сила.

Арон усмехнулся ноткам зависти в голосе друга – весь вечер тренировался создавать огонь!

Они прикрыли дверь и полезли вверх, по узким скрипучим лестницам, туда, где никто их не достанет, где никого нет, кроме пауков и летучих мышей.

И очень скоро они стояли посреди чердака во весь рост, скрестив на груди руки и вдыхая сухие и тонкие запахи пыли, старого дерева, слежавшегося полотна. Тысячи прошедших дней хранились тут, спрятанные в рассохшиеся древние сундуки, ящики и мешки. Этот уголок дома был полон временем и воспоминаниями.

– Здесь? – спросил Людо. Пыль украла его звонкий голос, сделала глуше, взрослее.

Чердак тянулся через весь дом, уходил в темноту, огромный, похожий на извилистую пещеру, наполненную драконьими сокровищами. Только сокровища эти были никому не нужны.

Но как ни силен был соблазн броситься в этот тоннель с криками и смехом, и чтобы во все стороны – пыль, чтобы пауки спасались бегством, а летучие мыши носились под самой крышей, Арон помнил про книгу. И про то, зачем они сюда пришли – доказать, что он, Арон Элберт, настоящий маг и умеет не только свечи поджигать.

– Перестань! – Он дернул Людо за руку, когда тот стал рыться в сундуке, копаясь в каких-то почти истлевших тряпках. – Это потом!

– Смотри-ка! – Не обращая на Арона внимания, Людо выудил из сундука старый холст без рамы. – Этот на тебя похож!

Он хотел было сразу же подрисовать кусочком угля роскошные, залихватски загибающиеся кверху усы и повязку через глаз, но Арон отобрал у него портрет.

Мужчина в доспехах глянул пристально и тяжело, будто знал Арона. Этот взгляд Арону не понравился, и он забросил портрет подальше в сторону.

– Ну. Какое заклинание попробуем?

Людо пожал плечами. И по его испуганному лицу стало ясно: боится.

– Знаешь, что? Если страшно – иди домой!

– Еще чего! – Людо немного помялся. – Только у тебя не выйдет! Эрме был сильным, очень сильным! У тебя такой силы нет! Ты не сможешь! Тебя вон даже в школу Служения не взяли!

В самое сердце Арона – огненным копьем – попали его слова. Вывернули все внутри.

Не взяли! А он и рад! Зачем ему эта школа? Молиться весь день и помирать от скуки?.. Никакая школа ему не нужна, потому что он сам возьмет силу Эрме-Ворона. Сам!

Молча Арон открыл книгу на нужной странице – даже не перелистывая, книга легла так, как надо, как верный пес, подставляющий бок, чтобы его погладили.

Это было заклинание призыва чужой души.

Что-то неуловимо изменилось вокруг: вроде тот же отблеск фонаря лежит на странице в мелких крючках-буковках, но более тусклый, чем рядом, на полу. Пылинки в луче света над ней как будто мерцают. А тень от книги темнее и гуще, чем от других предметов.

Кончики пальцев холодеют, их начинает будто иголками покалывать.

Старинный доспех скалится из угла. Это доспех из кожи и металлических пластин, его носил какой-то прадед, надевал в бой, и доспех выглядит старым и истрепанным.

Доспех отлично подходит для того, чтобы призвать душу прадеда.

Арон берет кусок угля – специально запрятал для этого дела – и начинает рисовать прямо поверх металла знаки, которые изображены в книге. Перерисовывает их старательно, каждую черточку, каждую точку. И под пальцами они становятся красные, набухшие, толстые, как дождевые черви.

Последняя линия. Людо за спиной притаился, не дышит, и они ждут, считая: один, два, три… десять. Двадцать. Ничего не происходит, все тихо, только где-то шебуршатся мыши.

Разочарование льется за шиворот холодной липкой струйкой, бьет в живот, душит. Но Арон не показывает, что задет, только вскидывает подбородок и усмехается:

– Наверное, это какой-то не такой ритуал!

– А ты уверен?.. – насмешливо откликается Людо.

Линии все еще светятся красным, но тускло, как угасающие угли. Пахнет чем-то пригоревшим, горьковатым и душным, запах лезет в нос, становится гуще и гуще. Откуда-то тянет сырой землей.

Все до одного волоски на коже встают дыбом.

Арон пятится за какой-то сундук, и вдруг пустой доспех с грохотом оседает на пол, пытается подняться, но падает – плохо закрепленные наручи и кираса отваливаются, и шлем катится, подскакивая, по доскам.

От шлема ползет тень, она ширится, заключая в себя пыльное пространство, лезет, как мерзкое варево из котла – темными пузырчатыми потеками.

Арон пытается бежать, но спотыкается обо что-то и падает. Резкая боль втыкается в голову, и перед глазами пляшут золотые искры, пробивающие темноту. Он поднимается с грязного пола, слизывая с губ пыль пополам с кровью.

Людо тихо стонет рядом, пятясь с фонарем к двери, как рак. У него разбит нос. Не раздумывая, Арон хватает его за руку, рывок – и в несколько прыжков они оказываются на лестнице, скатываются с нее кубарем – фонарь гаснет – и истошно вопят.

Дом сразу же просыпается, как растревоженный улей. В комнатах второго этажа звучат шаги и голоса.

Арон и Людо несутся в темноте, не разбирая дороги, и вдруг – вспышка света и кто-то преграждает им путь.

– Так. Меньше всего я ожидала увидеть здесь посреди ночи сына господина Хогга. Арон, изволь объяснить, что тут происходит.

Арон поднимает голову и видит над собой суровое лицо матери.

Часть вторая

Фундамент

1

Прошло пять или шесть дней с тех пор, как Саадар начал работать на стройке, и за это время он совсем привык и к работе, и к людям, что его окружали. Работа была тяжелой, но несложной: поднимать вверх, на стены, каменные блоки, а там каменщики укладывали их в ряд и скрепляли между собой раствором и железными скобами.

Люди же были разными, но все они – кузнецы, резчики, плотники, землекопы – напоминали Саадару военных: с первого взгляда жизнь большой стройки казалась суетной и беспорядочной, но это была четко выстроенная жизнь, подчиненная точному, выверенному плану.

Совсем как в армии, усмехался про себя Саадар.

И, как в армии, были здесь самоуверенные и излишне требовательные мастера, готовые загнобить за любую провинность. Были дерзкие и заносчивые подмастерья-лизоблюды, старающиеся насолить друг другу и выслужиться перед теми, кто выше их. Были простые работяги, такие, как он сам, стремящиеся лишь заработать на хлеб.

И Саадар диву давался, как умудряется госпожа Элберт всем этим заправлять, да так, что после той истории с мастером Каффи никто и пикнуть не смел в ее присутствии, хотя на генерала Томмена Айво она похожа и не была.

Но вот в отсутствие госпожи Элберт говорили всякое.

Саадар как раз шел на обед вдоль восточной стены, когда наткнулся на группку молодых подмастерьев, ржущих что кони. Один парень так и вовсе сгибался пополам.

– Эй, Саадар, глянь-ка, – подозвал его один из них. – Видал, что намалевали?

Саадар прищурился, рассматривая пятно на стене. Издалека показалось, что нарисованы две собаки, но, как только он подошел ближе, пятно превратилось в непотребное изображение женщины и мужчины. В женщине легко узнавалась госпожа Элберт. Нарисовано было со знанием дела, почти как на тех картинках, что продают в Застенье за несколько медяков.

– Министр Айхавен и его подстилка, – с готовностью пояснил подмастерье и снова согнулся в три погибели. – Согревает его вместо женушки зимними ночами!

– Эх, меня б согрела! Вот это сиськи, а? – поддержал его приятель, с хохотом показывая на себе, какого размера, по его мнению, грудь госпожи Элберт. – Все бы отдал, чтобы такие пощупать!

– Ты их пощупаешь, а она тебя за это зарежет, – усмехнулся третий. – Как муженька своего зарезала. Не про тебя такая баба.

К ним подошли еще двое строителей. Один, постарше, из резчиков, неодобрительно покачал головой:

– Чего зубы скалите? Похабных картинок не видели?

– Таких – не видели! – смеялись в ответ подмастерья. – Эк Айхавен ее… Хорош он – сваи-то вбивать!

– И молотом по наковальне!..

– А вы хороши трепаться попусту! – осадил их резчик, но подмастерья не унимались, и Саадар узнал, что Тильда Элберт страшная ведьма, продажная шлюха и воплощение самого Безликого. Кто-то говорил, что она задушила мужа, кто-то – что пырнула его кинжалом, а может, отравила или наслала проклятие. А потом прикарманила себе все его денежки и живет припеваючи. Крутит шашни с министрами и спит чуть ли не с каждым сенатором. Ну, и понятно, ест на золоте. Ни чести, ни совести, ни порядочности у нее, разумеется, не было и в помине.

– Вы бы свои рты вонючие закрыли, а то говно валится! – не вытерпел Саадар. – Что вы как бабы базарные!

– А то что?

– А то я не в ответе за свой кулак.

Саадар не терпел такой вот болтовни за спиной: если хочешь что-то сказать – говори в лицо.

– Что, понравилась тебе госпожа подстилка? – насмешливо глянул на него один из парней.

– Тебе сейчас зубы свои жрать понравится.

Подмастерье осекся, лицо его резко изменилось. Саадар был крупнее и сильнее, и вряд ли кто-то сомневался в его умении обращаться с ножом.

– Чего вы тут бездельем маетесь? Работы нет? – Позади возник мастер Руфус, старший по должности после арестованного Мартина Каффи. Посмотрел на стену и сказал только: – Стереть. А ты, – он указал на Саадара, – пойдешь сейчас к госпоже Элберт и заберешь у нее ящик с заготовками и бумаги.

Подмастерья загоготали, как стая гусаков. А Саадар только пожал плечами. Надо – так заберет.

Мастер Руфус вручил ему записку и пропуск в Жемчужное кольцо, объяснил, как найти дом госпожи Элберт, и ушел – его позвали куда-то на другой конец строительной площадки.

– Ну что, сам напросился! – ядовито хихикнул за его спиной кто-то из подмастерьев. – Смотри, как бы она тебе чего не откусила!

– Чего пониже пупка!

– А может, тебе повезет, и она тебе не откусит, а даст чего…

– Скажи ей, чтобы и мне дала!..

– Заткнись! – рявкнул Саадар и схватил за грудки того самого подмастерья, что зубоскалил больше всех, и встряхнул – как мешок картошки.

– Мр-разь!.. – заорал парень, пытаясь вырваться.

Вокруг них собралась небольшая толпа, строители вовсю глазели на Саадара. Но он не смутился – оглядел собравшихся и еще раз встряхнул парня, уже и не сопротивлявшегося.

– Смотри, мальчишка, как бы голову не открутили, пока ты о людях дурное болтаешь! Ну-ка, повтори. Что ты там такое говорил?.. Язык проглотил? Ну-ну. Словами бросаться каждый из вас горазд. – Саадар сплюнул, показывая свое отношение к ним. – Сопляки!

Тем же мешком картошки подмастерье упал на землю.

А Саадар, не оглядываясь, широким шагом направился в сторону улицы, что вела к воротам в Жемчужное кольцо.

Он шел быстро, чтобы успокоиться, чтобы прохладный ветер остудил разгоряченное лицо. И думал об услышанном – правда ли то, что наплели эти мальчишки. Слишком уж страшной они рисовали госпожу Элберт в своих россказнях, хотя слухи всегда делают чудовищ из людей. Могла ли быть чудовищем госпожа Элберт, Саадар не знал, но знал, какими бывают ниархи – чересчур гордыми и высокомерными, не знающими жалости и не способными на крошку доброты.

Стража у ворот Грифона посмотрела на него косо, но пропустила, несколько раз проверив пропуск. Они бы его и на зуб попробовали, будь пропуск на деревянной или металлической пластинке, а не на бумаге.

И как-то сразу объяснение мастера Руфуса вылетело из головы, только Саадар оказался за воротами – слишком много зелени и цветов, каких-то статуй, фонтанов, высоких кованых оград… Захотелось поскорее убраться отсюда, да хоть назад в Застенье, к закопченным домишкам, лезущим друг на друга, как опята на пне, к отбросам и сточным канавам. Лишь бы подальше ото всей этой чистоты и роскоши.

Широкие улицы подавляли и запутывали. Саадар никак не мог вспомнить – два поворота налево после ворот? Или один – налево, а другой – направо?

Все казалось одинаковым. Заборы, заборы – высокие, в два, три человеческих роста, кипарисы и буйная зелень, ряды сверкающих стеклами особняков, а на улицах – почти никого.

Несколько раз Саадар стучался в задние калитки – но с ним даже говорить не стали. А важные господа, у которых он пытался спросить дорогу, смотрели на него презрительно и надменно.

Когда он в третий раз вышел к фонтану на небольшой площади, от досады на себя Саадар готов был плюнуть на все и вернуться на стройку. Он опустился на мраморный бортик, чтобы передохнуть – пока он тут бродил, прошло немало времени. Да еще и дождь начался. И вдруг Саадар увидел проходящего мимо человека, что катил перед собой тележку со всевозможными щетками. Саадар обрадовался ему, как старому знакомому.

– Особняк Элбертов? – почесал тот в затылке на заданный Саадаром вопрос. – Вон туда, прямо, и третий дом по правой стороне. Видишь, красная крыша с тремя трубами? Во-от за ней. Там еще ворота такие, зеленые, с птицей.

Саадар поблагодарил дворника и зашагал в указанном направлении.

Он попытался представить, каким окажется дом госпожи Элберт – в конце концов, она мастер-архитектор, дом у нее наверняка самый красивый в округе. Или самый необычный. Или то и другое разом.

Задумавшись, он прошел мимо ворот с птицей. Вернулся. Вот особняк с красной крышей, вот зеленые ворота, за которыми – темные стены и сад в глубине.

Перед ним был вовсе не роскошный дворец, который Саадар себе представлял, а мрачный кирпичный дом, потемневший от времени.

Его впустил во двор старый слуга и приказал ждать у заднего входа. Саадар оглядывался: часть дома явно была нежилой – на окнах заколочены ставни. Мох разросся в стыках между кирпичами. Каретный сарай в глубине двора явно пустует. Но крыльцо крепкое, видно, по мере сил за домом следят. Вон и цветы у крыльца, и апельсиновое деревце в кадке.

И все же – слишком тут мрачно, особенно сейчас, когда идет дождь.

– Вот дела… – протянул Саадар под нос, стягивая старую шляпу и привычно ероша короткие волосы.

– Ну, чего столбом встал? Пошли, госпожа тебя ждет! – окликнул его тот же привратник. – Вон, по дорожке прямо, мастерская там.

Он что-то проворчал себе под нос и, едва переставляя ноги, побрел через двор в другую сторону.

– Вот дела… – растерянно повторил Саадар. Он обогнул дом, идя куда указали.

Наконец за мокрыми кустами самшита и лавра он увидел кирпичную пристройку с высокими окнами, раскрытыми в сад, и распахнутой настежь дверью.

Там, склонившись над столом, стояла госпожа Элберт и что-то сосредоточенно вырезала из дерева. Саадар остановился, пораженный этим: он ожидал увидеть ее с книгой или бумагами, с вышиванием, на худой конец! В наряде из тех, что носят тут, в столице, в окружении слуг, но вовсе не в одиночестве и за работой.

Разное болтали о госпоже Элберт на стройке, но единственное, что было правдой – никто этой правды не знал. А женщина в коричневом платье и переднике совсем не походила ни на страшную ведьму, ни на ниарха, имеющего дом в Жемчужном кольце и голос в Сенате.

Но она так увлеченно работала, что Саадар замер, засмотревшись.

2

– Эй ты, трусливый таракан!

Слова летели вслед, как камни, больно ударялись в затылок, били в виски. От каждого слова Арон дергался, стискивал зубы, но старался не оборачиваться, не смотреть назад. Он знал, что сзади идет Рори, что он всего лишь дразнит его, смеется. Но чувствовал, как горят уши и кровь приливает к щекам, и становится жарко.

– Видите? Таракан хочет спрятаться! – голос Рори стал резче и громче.

Они шли следом, но не очень-то и спешили, уверенные, что Арон не сможет от них ускользнуть. Улица никуда не сворачивала, а до дома идти еще далеко. Может, они отстанут?..

Но Арон чуял – не отстанут. Он слышал смех за спиной и кусал губу. Надо решаться. Их там человек пять, не меньше, и все, кроме Людо, – старше него на два года. Высокие и крепкие.

Их взгляды, их насмешки будто прожигали в спине дыру, и спина невыносимо чесалась оттого, что они смотрят.

Была бы с ним книга Эрме-Ворона! Но книга осталась на чердаке, и Арон так и не решился полезть туда снова. А то он бы показал им, на что способен! У них-то никакой силы нет! Обычные мальчишки. А он, если захочет, станет таким же сильным, как Эрме!

– Эй!

Арон не оборачивался. Делал вид, что ему все равно.

– Что, бежать надумал? Трус, – Рори выплюнул это слово, как плюют косточками от вишни. – И вор.

– Отстань, – зло бросил Арон.

С двух сторон улицы тянулись глухие заборы – не убежать, не перелезть. Рори и его дружки настигали Арона.

Краем глаза Арон увидел, что Людо смотрит в сторону и медлит. Предатель! Испугался после той истории на чердаке! Арон развернулся к ним, решительно шагнул навстречу.

– Ну-ка, расскажи, как в твоем навозном хлеву живется? – Рори засмеялся.

– Хорошо живется, – буркнул Арон. – Не хуже, чем в твоем!

– То-то от тебя воняет, – тон Рори стал насмешливым. – Что, нравится дерьмо? Шлюхин сын.

Арон видел его злые глаза и тяжелый вздернутый подбородок. В ушах шумела кровь. «Убей», – шепнуло ему что-то темное за спиной и подтолкнуло вперед.

Арон бросился на Рори, и тот не успел отскочить.

– Только скажи еще что-нибудь! – кричал Арон. – И будешь ползать в своей блевотине и кровище!

Рори шлепнулся прямо в лужу, и Арон злорадно захохотал, глядя на то, как он пытается встать, но скользит и падает на мокрых камнях. Наконец он смог подняться. Даже сквозь облепившую его лицо грязь было видно, как он покраснел, он силился сказать что-то – и не мог. Словно растерял все свои колкие, острые слова, обидные и жалящие.

– Ты. – Рори презрительно скривил губы. – Таракан.

И ударил Арона в лицо.

Острая боль обожгла, что-то хрустнуло. Во рту стало солоно, и Арон сплюнул кровь.

Прыгнул вперед, схватил, дернул, укусил в плечо, Рори взвыл – и они покатились клубком по земле, безжалостно лупя друг друга.

Удар в живот, в солнечное сплетение. Пинок под ребра. Арон согнулся пополам от острой боли, вонзившейся в тело.

– Чтоб ты сдох, Рори!.. – Арон захлебывается криком. Его бьют дружки Рори – со всех сторон сразу: по носу, по голове, по спине… Арон крутится, как ужаленный пес, пытается ударить в ответ – но мимо. Хватает чьи-то руки и ноги, встает, падает… Дерется отчаянно, но сил уже почти нет.

И слышит, как издалека, смех мальчишек и сдавленные вскрики Людо. Предатель…

Еще один удар в грудь. Перед глазами пляшут дикие огненные круги, мир вокруг темнеет. И вдруг эту темноту прорезает вспышка. Слова сами возникают и срываются с губ, и только прохрипев их, Арон понимает, что это были слова заклинания.

Это Эрме! Эрме-Ворон помогает ему!

– Чтоб вы все сдохли! – торжествующе кричит Арон, за что получает удар куда-то в бок.

Он не видит мальчишек, но слышит, как они ругаются, вопят и стонут. А потом – топот ног и тишина.

Тишина заложила уши, камнем упав на сонную улицу.

Только через некоторое время Арон понял, что начался дождь. Он лежал, скрючившись, и боль пульсировала в руке барабанным ритмом. В голове шумело. И слабость не давала подняться.

Веки слиплись и опухли – кто-то здорово засадил ему в глаз. Арон мстительно подумал, что Рори тоже хорошо досталось, а может, тот и в штаны от страха наложил, когда увидел настоящую магию.

Настоящую… Значит – он все-таки обладает силой! Значит, ошибся старик Грегор!

С трудом Арон встал. Сколько идти до дома? Сто, двести шагов?.. Дождь стоял стеной, и ничего не видно вокруг, кроме серо-зеленых пятен.

Мимо прогрохотал экипаж, обдав Арона грязными брызгами.

– С дороги! – крикнул возница, но из темноты кареты кто-то приказал ему придержать коней.

– Господин Элберт! – окликнули его, и Арон медленно повернул голову. Узнали! Сейчас потащат домой, а может, и драку видели… И тогда мама точно запрет его на всю жизнь под замком, чтобы мучился в компании задачек. Рассердится – и запрет! А если узнает еще, что колдовал, – отправит в Отречение, тут и думать не надо.

Он попробовал пойти быстрее, но ступать было больно.

Из кареты выглянуло остренькое личико Унны Моор, их соседки, очень-очень старой соседки… Она щурила подслеповатые глаза, вглядываясь в Арона. Про Унну Моор говорили, что она безумная.

– Как твоя матушка? – словно не замечая ни крови, ни разодранной грязной одежды, как ни в чем не бывало спросила госпожа Моор. – А брат? Он здоров? Слышала, сестра твоя уже вышла замуж…

Арон попятился. Шаг назад, еще и еще. От взгляда госпожи Моор сердце замерло, и Арон забыл, как дышать. Старуха смотрела на него, но видела сейчас кого-то другого, кого знала очень много лет назад, ведь у него не было ни сестер, ни братьев.

– Вы ошиблись, – пробормотал Арон.

– Гарольд, будь добр, передай матушке, что я загляну к ней на днях. – Унна Моор смотрела сквозь него. – Она обещала показать мне кружева из Мирита…

– Угу. – Арон кивнул, соглашаясь, чтобы поскорее от нее отелаться, и заковылял быстрее.

На этом Унна Моор потеряла к нему всякий интерес и приказала кучеру ехать дальше. Арон облегченно вздохнул. Повезло! Матери она ничего не расскажет. И если повезет еще раз, то он проберется домой незамеченным.

Вот и ворота с фениксом. И калитка сбоку, главное – незаметно пройти через двор и сад к заднему крыльцу…

И вдруг что-то потянулось к нему, что-то темное, похожее на щупальца. Оно пробовало на вкус его кровь, трогало руки и лицо. Эти прикосновения делали боль слабее. Сладкий до тошноты запах шибанул в нос.

Темнота сгустилась под ногами, липкая и холодная. Она приставала к голым лодыжкам – почему-то на левой ноге не было башмака. Темнота что-то шептала ему. Арон пытался вырваться из ее лап, но тень крепко держала его. Арон побежал – так быстро, как мог.

Колени подкашивались, дыхание сбилось, но позади сверкали чьи-то глаза-угли, рычание неслось вслед, и Арон влетел во двор, как будто сам Безликий преследовал его. Не разбирая дороги, он мчался к крыльцу и совсем забыл о боли.

И не заметил, как врезался в человека, стоящего на веранде. Тот посмотрел на него грозно – огромный и страшный. И Арон окаменел, облитый ужасом.

3

– Здравствуй, госпожа.

Саадар сказал это тихо, но Тильда Элберт все же услышала. Она подняла голову, выпрямилась и посмотрела на него хмуро и сосредоточенно и как будто с молчаливым осуждением за то, что отвлек ее от работы.

– Здравствуй, – коротко и сухо ответила она и поправила шаль, к которой прицепились стружки. – Что у тебя?

– У меня – письмо. От мастера Руфуса. – Саадар решительно шагнул вперед, улыбаясь широко и дружелюбно, хотя прекрасно знал, что люди пугаются даже его улыбки – еще бы, вся рожа в шрамах.

Госпожа Элберт невозмутимо взяла у него сложенный вчетверо лист, чуть намокший с одного края, и вскрыла печать ножом. Пока она читала, Саадар с любопытством рассматривал мастерскую: деревянные заготовки, инструменты, полки с гипсовыми головами, верстак в углу, макеты, резьбу по дереву, которую выполняла госпожа. Узоры на ней сплетались, перехлестывались, волнами набегали на края и разбивались. Но, приглядевшись, Саадар вдруг понял, что это вовсе не узоры.

В облаках пыли вставали на дыбы кони, армии сходились в страшной сече, наступали друг на друга, и Саадар забыл обо всем, разглядывая человечков ростом в полпальца, а то и меньше – но таких настоящих! Они кричали от боли и горланили победные песни, падали и умирали, и копья протыкали тучи, а над далекими холмами стлался пороховой дым.

Саадар хотел протянуть руку и потрогать, но не решился.

– Битва при Тар-Эмисе в Рутене, – голос женщины, глубокий, с ноткой гордости, резко выдернул его назад. – Командарм Торген заказал мне это панно.

– Я… я был там, – пробормотал Саадар внезапно севшим голосом.

– О. – Взгляд госпожи Элберт стал внимательным и серьезным. – Все было так? Мне пришлось восстанавливать события по чужим рисункам и гравюрам.

– Все было так. – Саадар опустил голову, чтобы не смотреть в ее темные глаза, не видеть это жгучее любопытство в человеке, которому должно быть все равно.

И хотя он понятия не имел, что такое гравюра, он помнил эту долину в распадке между горными хребтами. Он помнил бесконечные дожди, грязь по колено, в которой ели и спали – урывками, помнил непрекращающиеся атаки и отступления, атаки и отступления… Холод, болезни, скудную пищу, ожидание, которое страшнее самой битвы. Ожидание, что именно сегодня смерть не пройдет мимо, но всякий раз она проходила – день, два и все последующие дни…

Саадар сжал кулаки. И вдруг понял, что госпожа Элберт смотрит на него вопросительно, будто ждет пояснения.

– Слишком хорошо я это помню, – тихо произнес он. Память не обжигала, но и время не дарило забвения.

Строгое выражение лица госпожи Элберт чуть смягчилось.

Как она смогла изобразить это, ни разу не увидев? Как сумела показать весь ужас, выразить всю боль, она, женщина, которая вряд ли видела войну?..

Саадар невольно провел ладонью по своим коротким, колким, как иглы, волосам – когда-то темно-русым, а теперь почти полностью седым. Поседел он после той самой ночи, когда рутенцы положили весь его отряд.

– Тебе придется подождать. Бумаги в доме. – Тильда отряхнула с передника стружки и стала аккуратно собирать инструменты в ящик с ручкой.

Саадар немного помедлил, глядя на ее руки в ссадинах и порезах, на то, как она двигается – как-то скованно, несвободно, потом взглянул ей в лицо и выпалил:

– Там же дождь, госпожа! Промокнешь ведь!

Тильда Элберт на миг замерла. Ее губы дрогнули в полуулыбке:

– Спасибо за заботу. Но я – не сахар, не растаю.

Саадар по-доброму усмехнулся:

– Да уж, верно, не сахар!

Госпожа Элберт неожиданно улыбнулась – очень сдержанно, одними губами, но искренне. Сделала знак следовать за ней и вышла под дождь.

Но когда она спускалась по ступенькам, вдруг замерла, вцепилась в перила до побелевших костяшек пальцев. Закрыла на мгновение глаза. Потом выпрямилась – как будто проглотила одну из своих линеек, и зашагала впереди странным неровным шагом – медленно, с трудом.

– Эй, госпожа, что с тобой? – Саадар нагнал ее и заглянул в лицо.

– Все в порядке. Не стоит беспокоиться.

Саадар разочарованно пожал плечами и пошел следом, чуть отстав. Ему хотелось помочь, но он знал, что это невозможно. Вряд ли ниарх примет от него помощь, даже если нуждается в ней.

Чем ближе Тильда Элберт подходила к дому, тем напряженнее делался ее шаг. Как будто что-то тяжелое давило ей на плечи.

– Обожди здесь, – поднявшись на широкую веранду, куда выходила задняя дверь, женщина обернулась к нему, потом, подумав, прибавила: – Если голоден, то на кухне есть похлебка и лепешки.

И хотя от голода крутило желудок, а из полуподвала тянуло вкусным запахом мясной похлебки и хлеба с тмином, Саадар замотал головой так, что брызги полетели во все стороны:

– Не стоит беспокоиться, моя госпожа.

Он вернул ей ее слова, но она ничего не ответила и просто вошла в темноту дома. А Саадар остался стоять на веранде, крыша которой протекала в двух местах, и там под текущие струйки воды были подставлены ведра. На веранде пахло мокрым деревом, и землей, и дымом из печной трубы, и свежим хлебом. И едва уловимо – теплым, как летний вечер, ароматом женских духов.

Удивительно – такой большой дом, а слуг почти нет. На стройке болтали о сундуках с золотом, которые госпожа Элберт прячет в подвалах, но сейчас верилось в это с трудом. Если что-то и есть в подвалах этого дома – то только темнота, мыши и пауки. Хотелось бы ему хоть глазком одним взглянуть, как госпожа живет, какой у неё дом – красивый?..

Саадар оперся о перила веранды, которые жалобно скрипнули под его весом. И вдруг заметил, что кто-то крадется через сад. Он тронул пояс и сплюнул от досады: шпагу-то уже не носил!.. Потянулся за ножом.

За деревьями мелькала тень. Ближе, ближе… Саадар вгляделся: мальчишка. Уличный оборванец – интересно, как он оказался здесь? Перелез через стену воровать яблоки?

Но не похоже – он шел, опасливо оглядываясь, подволакивая ногу, но куда идти – знал. А за ним волочилось что-то темное, похожее на зверя, цеплялось к ногам, как липкая черная грязь. Какое-то колдовство, будь оно неладно! Зачесались ладони, и мороз пополз от мокрых досок, вцепился крючьями в руки и ноги.

Еще и малолетнего колдуна на его голову не хватало!

Мальчишка шел неровным хромающим шагом, прижимаясь к стене каретного сарая, перебегая от одного куста самшита к другому, прятался, но неумело. И вдруг – сорвался с места и понесся в сторону крыльца, спотыкаясь, чуть ли не падая, влетел на веранду… и остановился перед Саадаром, почти врезавшись в него.

– Эй, с дороги, – прошипел он.

– И кто же ты такой, чтобы мне приказывать? – Саадар усмехнулся. Но напряженно следил за мальчишкой, за тем, как у его ног шевелится тень.

– Дурак! Я Арон Элберт!

– А я сенатор, – рассмеялся Саадар.

– Да хоть Многоликий! Вали отсюда! Дай пройти!

– Интересно, что же скажет госпожа. – Саадар схватил мальчишку за руку, тот дернулся, но силенок вырваться у него явно не хватало. Только смотрел – как дикий зверек, пойманный в капкан – огромными округлившимися глазами. Он не мог быть сыном госпожи Элберт – не походил на нее совершенно: рыжий, зеленоглазый. Наверное, и веснушки есть, но все лицо в грязи и царапинах, так что не разобрать.

Видно, недавно он хорошо подрался – волосы слиплись от грязи и крови, мокрая одежда – изорвана почти в клочья, несколько пуговиц держатся на честном слове. На одной ноге нет башмака. Но, кажется, одежки на нем все же не бедняцкие.

– Отпусти! – прорычал мальчишка. – Ты!.. – он задохнулся, не придумав ничего крепче «вонючего козла».

Саадар спокойно ответил:

– Если ты сын госпожи Элберт, то я как раз тут твою матушку жду. Подождем вместе?

Мальчишка снова дернулся, лицо скривилось от боли пополам с яростью. Он крикнул что-то: резкое и грубое слово на чужом языке. Тень тотчас поднялась с пола и метнулась к Саадару, и вдруг что-то ударило его прямо по темечку – как будто яйцо на голове кокнули. Что-то холодное и склизкое потекло за шиворот, засочилось по спине. Мигом онемели руки и ноги, тяжелое оцепенение не давало даже пальцем пошевелить. Как будто вогнали по самую шею в сырую холодную землю, закопали, да так и оставили там. Как в шахтах Домара – когда Саадар вгрызался киркой в твердую породу, вырубал железную руду в узкой штольне, где лишнее движение – и ляжет на тебя огромная толща земли, камня, глины…

Мысли стали неповоротливыми, тяжелыми.

Мальчишка вырвался и дернул куда-то в сторону, но гневный окрик остановил его:

– Арон!

Краем глаза он ухватил движение рядом и смог узнать в смутных очертаниях госпожу Элберт.

– Что… ты натворил?! – в ее голосе, жестком до отчаяния, звенел металл.

– Этот… он… – мальчишка мямлил в ответ, как-то сразу растеряв весь свой боевой пыл. – Он меня схватил!

Лицо Тильды Элберт вдруг стало страшным. Она то ли не верила, то ли просто не понимала, что случилось. Саадар попытался объяснить, но язык ворочался с трудом.

– Маллар всемилостивый, – пробормотала госпожа Элберт, подходя к нему. Теплый запах духов стал сильнее. – Что… что он сделал?

Заклинание стало понемногу отпускать – не такой уж и сильный, значит, мальчишка, чтобы надолго обездвижить взрослого мужчину.

– Ерунда. – Саадар попытался улыбнуться, но получилось кривовато.

– Я так не думаю. Что сделал мой сын?

Женщина смотрела на него грозно, но очертания лица почему-то плыли, как в волнах раскаленного воздуха.

– А я не понял, госпожа Элберт. Заклинанием каким-то хватил, что ли…

Тильда Элберт побледнела. И Саадар вдруг понял, что сболтнул лишнее. Он поторопился уверить ее:

– Да не боись, я привычный. А мальчонке рож… лицо кто-то расквасил хорошо. Вот он и испугался.

Рассказывать о том, как мальчишка бранился, Саадар не хотел. Он продолжал улыбаться – неловко, хотя внутри все переворачивалось при взгляде в потемневшие до черноты глаза Тильды Элберт. Глаза матери, которой невыносимо стыдно за сына. Невыносимо страшно и горько.

– Я не понимаю… Арон не имеет способности к колдовству, – тихо сказала женщина.

Саадар пожал плечами. Конечно, будь это ольмедийский колдун, так легко бы он не отделался, даже малолетние – они опасны, как сам Безликий. Хвала Маллару, мальчишка не знал своей силы, да и вряд ли хотел по-настоящему ударить. Саадар помнил, что бывает, когда колдун хочет убить. Даже слова, жеста не надо. Безо всяких красивых искорок и огня – все просто и страшно.

– Может, случайность, – заключил он.

Заклинание совсем отпустило – и Саадар прошел по веранде, разминая одеревеневшие ноги и руки.

Женщина наклонилась к мальчишке, которого крепко держала за плечо, твердо, не терпящим возражений тоном, сказала:

– Арон, извинись и иди в дом.

Мальчишка глянул на Саадара исподлобья, пробурчал что-то вроде «извини» и, отпущенный матерью, мгновенно скрылся за дверью.

– Мне очень жаль, что мой сын ведет себя как невоспитанный и грубый дикарь. Ты в порядке? – Голос Тильды Элберт бередил душу. Пытаясь отвязаться от едкого чувства, что все идет наперекосяк, Саадар махнул рукой:

– Видишь, живой я. Что там забрать-то надо? Показывай.

Госпожа Элберт протянула ему плотную папку с бумагами, потом указала на длинный ящик, стоящий у двери. Саадар запихал бумаги за пазуху.

Она ни слова не сказала о том, что он должен молчать об увиденном. Но по выражению лица, по тому, как она держалась, было ясно: лучше языком лишний раз не чесать. Хотя он и так не собирался. Какое удовольствие в том, чтобы болтать о чужих горестях? Себе он лучше этим не сделает. А Тильда Элберт не походила на человека, прощающего подобные разговоры.

Она взялась за ручку двери. Собранная и как будто готовая к бою. Она была как большое дерево в тихую погоду. Непоколебимое. Крепкое. Такие деревья могут стоять сотни лет, а потом их вдруг валит обычный осенний ураган…

– Знаешь, дома люди выглядят иначе, – чуть смущенно произнес Саадар, высказав мучившую его мысль.

– Как же? – Госпожа Элберт изумленно подняла бровь, но выражение ее лица не изменилось.

– Беззащитными. Они думают, что стены их защитят, и не боятся. Но ты, госпожа, – Саадар подошел и придержал перед ней массивную дверь, – выглядишь так, будто тебе приходится защищаться от этих стен.

Он чуть наклонил голову – в знак уважения, не задерживаясь больше, подхватил тяжелый ящик и шагнул во двор, в сырой мрак, стоящий между стенами и деревьями, в дождливую тишину, которая – как кость в горле. Ноги сами несли его прочь от этого угрюмого дома. Что-то застарелое, темное гнездилось тут, и как не поверить словам подмастерьев о той жути, что таскается следом за госпожой Элберт?.. Может, виной тому мальчишка, так непохожий на свою мать, может – сама эта мрачная громада, этот домище – Саадару не хотелось об этом думать.

И он был рад оказаться отсюда подальше.

4

Тильда вошла в комнату сына и остановилась: Арон сидел на широкой скамье у открытого окна, а Мэй стояла перед ним на коленях, промывая ссадины. Остро и резко пахло рутой, нагретым салом и растертой петрушкой.

– Спасибо, я закончу сама. – Тильда подошла к ней и взяла у девушки смоченную водой тряпочку. – Сходи к отцу Терку, попроси его прийти осмотреть Арона.

– Да, госпожа.

Горничная коротко кивнула и вышла, мягко прикрыв дверь. Тильда присела перед сыном, налила в тазик чистую воду.

– Не дергайся.

Арон скривил недовольное лицо. Он усиленно делал вид, что ему страшно больно, наверное, перед Мэй разыграл целую драму в нескольких действиях, рассказав о том, какие ужасные монстры за ним гонялись и как храбро он от них отбивался.

Тильда промывала ссадины от запекшейся крови, – сколько раз она делала это за последние годы? Привычно-осторожные движения – слишком горько смотреть в лицо сына – расцарапанное, с огромным синяком под глазом, с разбитой губой и сломанным носом. Казалось, каждое ее движение должно причинять ему нестерпимую боль. На руках, на ногах, на теле – синяки, как будто его били несколько человек, не жалея сил.

Руки дрожали и не слушались, заледенев, как от родниковой воды.

Ссадина на лбу у Арона была слишком глубокой.

– Придется зашивать, – сказала Тильда ровно. – Надеюсь, ребра ты себе не переломал. Позже отец Терк осмотрит тебя.

Арон дернулся, побледнел и закусил губу, но ничего не ответил. И молчал – упрямо, зло, болтая в воздухе ногой, делая вид, что ему все равно, следил за какой-то мухой, которая билась о стекло с нудным жужжанием. В глаза Тильде он не смотрел. Только шмыгал носом и крепче стискивал зубы.

Наконец Тильда закончила промывать царапины и бросила грязные тряпки в тазик.

Поднялась и села рядом с Ароном на скамью.

– Что случилось? – Она была уверена, что Арон начнет рассказывать небылицы: так было почти всегда.

– Ничего, – буркнул Арон под нос, – не случилось.

– И ты не дрался?

– Дрался.

– С кем?

Арон молчал.

Тильда сжала губы: злость разгоралась в ней все сильнее и сильнее. Давно так сильно не злилась она, с тех пор, как…

Гарольд мертв, напомнила она себе. Мертв давно, накурился дурманящих разум трав и не проснулся наутро, не очнулся от своих страшных видений. И Арон – вовсе не ее покойный муж.

Но поверить в то, что Арона просто подкараулили и побили, было сложно. Скорее, он сам затеял драку, сам полез к другим мальчишкам, за что и получил!.. А магия – откуда такая сила?.. Неужели…

– Арон! С кем ты дрался? – повторила Тильда вопрос. – Ты пришел весь в синяках! Пытался колдовать! Что я должна думать?

– А не все равно? – выпалил вдруг сын, не поворачиваясь к ней. – Тебе же плевать на меня! Тебе на все плевать, кроме своих бумажек! Ты даже спишь в своем кабинете!

Арон вколачивал злые слова в нее, может, не понимая, что говорит, а может – делая это нарочно. Но слова ранили – больно и жестоко. Ранили до кости.

Тильда поднялась со скамьи, отступила на несколько шагов, пока не наткнулась на стул. Деревья за окном уже погрузили спальню в полумрак, и острый профиль Арона почти слился с этой темнотой.

– Не советую грубить мне, Арон. – Самообладание стремительно покидало ее. – Мало того что я тебя нахожу ночью в коридоре вместе с Людо, так еще и сегодня эта драка!..

На лице Арона пятнами проступила краска, светлые – отцовские – глаза превратились в щелочки. Он вдруг стал до того похож на ее покойного мужа, что рука дернулась к воротнику – дышать стало трудно. Перед ней словно возник из небытия Гарольд – такой же рыжий, крепкий, так же вздернут подбородок, и взгляд такой же – ненавидящий и надменный.

Арон выдвинулся вперед, как будто собирался напасть. Сжал кулаки.

– Ну? Ты и на мне свои заклятия попробуешь? – тихо, со страшной угрозой в голосе, произнесла Тильда.

Ноздри Арона раздувались от гнева.

– Могу и попробовать!

Решение вспыхнуло мгновенно.

– Прекрасно! Сегодня же напишу дядюшке Рейнарту в Оррими и отправлю тебя в орден Смирения. Поедешь туда! И будешь пробовать свои заклинания там!

Она сама не верила, что говорит это – даже если бы сын имел силу, она бы не отправила его в монастырь. Арон округлил глаза – и задохнулся, не смог ничего ответить.

– Я никуда не поеду! – Арон вскочил на ноги. От возбуждения он кричал так, что слышно, наверное, было во всем доме. – Еще чего! Я не собираюсь становиться монахом! Это же… Это же на всю жизнь!.. Я не хочу!

– Не обсуждается, – отрезала Тильда. – Поедешь. Никто тебя спрашивать не будет. Мне не нужно, чтобы ты распугивал людей своим колдовством! Отец Грегор говорил, что у тебя пройдет вспышка силы, что ты не можешь быть служителем Многоликого… А вот как оказалось! Каково – взрослого мужчину оглушить! Просто так!

– Он не хотел меня пускать домой!

– И правильно! Посмотри на себя! Одежду уже не починить! Башмак где-то потерял!

– Подумаешь!..

– Подумать тебе бы не мешало! – оборвала его Тильда. – Хоть раз!

Вид у Арона был непонимающий, кислый и злой одновременно. Он словно пылал, таким красным было его лицо, так неистово рыжели его короткие, торчащие во все стороны волосы.

– Ненавижу. Ненавижу тебя. – В глазах его стояли слезы, а голос звенел. – И храм твой ненавижу. Пусть он обвалится!

На миг Тильда замерла.

– Что ж, в Оррими ты избавишься от моего общества, – слова горчили, как подгоревшая хлебная корка, но Тильда говорила. – И может, там тебя наконец научат манерам.

Они стояли друг напротив друга, и Арон тяжело дышал.

Глядя на сына, Тильда ужаснулась всему сказанному в сердцах. Но было поздно. Несправедливые, неправильные слова – как кирпичи, из которых можно выстроить высокую и крепкую стену.

Арон порывисто бросился к сундуку, сдернул с него деревянного генерала Тоймара, и Тильда не успела ничего сделать, как сын подошел к окну, что-то хрустнуло, и обломки полетели в сад.

Обернулся к ней, выпучив глаза цвета недозрелого крыжовника, глядя так, будто пригвождал навсегда к полу.

Успокоиться. Мыслить холодно. Вздохнуть.

– Ложись в постель, – ледяным тоном произнесла Тильда. – Сейчас придет лекарь. Ты наказан.

Но Арон продолжал стоять посреди комнаты, упрямо подняв исцарапанный подбородок.

– Я убегу, если ты меня в Оррими отправишь, – прошипел он.

И, глядя в его решительное лицо, Тильда поняла: убежит. И ничто его не удержит – ни заборы, ни запертые двери, ни она сама.

…Слова загораются и гаснут, не находя выхода, застывают льдинками на языке. Превращаются в неподъемные камни, в тяжеленные гранитные глыбы.

Все замирает, словно попав под оглушающее заклятие. И Тильда видит, как медленно, будто во сне, распахивается дверь и возникает темный силуэт, худой и сутулый на фоне янтарного прямоугольника.

Оцепенение резко разбивается, и оба они вздрагивают.

– Простите, госпожа, я стучал, но мне не ответили… – Тильда узнает в человеке, стоящем на пороге комнаты, лекаря Дариона Терка. За его спиной маячит Мэй, заглядывая в спальню через плечо мужчины.

– Госпожа, я сказала мастеру Терку заходить… – начала было девушка и вдруг попятилась назад, словно увидела призрака. Но Тильда ответила спокойно, хотя лицо горело:

– Спасибо. Отец Терк, прошу вас.

Пока лекарь здоровался, вынимал из сумки инструменты и склянки, пока мягко, но настойчиво уговаривал Арона сесть, Мэй прошептала:

– И еще, госпожа… К вам дама. Ожидает в парадных покоях.

Тильда сдвинула брови, глядя краем глаза на сына, который что-то тихо отвечал целителю.

– Кто? – все же поинтересовалась она.

– Госпожа Корнелия Райнер.

* * *

Выйдя из комнаты сына, Тильда прислонилась к стене и закрыла глаза. Глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но чувство было такое, будто внутри волнуется темная тяжелая вода, и никак ее не унять. Она постояла немного, глядя перед собой.

Обжигающая темнота внутри постепенно остывала.

Негнущимися пальцами Тильда сняла передник, перепачканный кровью, и усилием воли заставила себя спуститься по лестнице на первый этаж. Меньше всего ей хотелось сейчас видеться с чужими людьми, плести из незначительных пустых фраз рваное полотно разговора.

В мутном зеркале, что висело на лестничной площадке напротив парадных дверей, она столкнулась со своим отражением – угрюмым и суровым. Сведенные к переносице брови и тяжелый взгляд не красили ее, и казалось, что тревоги и заботы лежат на ней старинным оплечьем, давят, пригибая к земле.

Корнелия Райнер ждала ее в полутемной зале, разглядывая картины и медные стенные подсвечники с круглыми отражателями, и обернулась, когда Тильда вошла в комнату.

– У вас весьма необычный дом, госпожа Элберт. Позднеимперский стиль, полагаю. В закатные дни Империи настроения в обществе царили упаднические, и это, разумеется, отразилось на искусстве. Все это черное дерево и медь… Пожалуй, ваш дом – одно из последних мрачных свидетельств той эпохи, – заключила женщина.

– Что-то же должно напоминать людям, что империи рушатся – время от времени, – вежливо-холодным тоном ответила Тильда. – Прошу, садитесь, – она указала на кресло.

Корнелия Райнер улыбнулась на это – насквозь неискренне – и приняла предложение.

По долгу службы Тильде приходилось иметь дело с ниархами, министрами и сенаторами, но в дома знати она вхожа не была. Поэтому с Корнелией Райнер знакомство ограничивалось редкими встречами в Канцелярии и соседством: дом, а вернее, дворец Райнеров располагался через квартал от дома Тильды.

И что понадобилось от нее сенатору, Тильда не понимала. Мысли по кругу возвращались к Арону, к тому, что нужно написать письмо в монастырь Отречения в Оррими, двоюродному дядюшке, его настоятелю – к будничным и привычным заботам. Но, по крайней мере, ее гнев немного утих, остуженный светским ледком госпожи Райнер.

– Надеюсь, я не отвлекла вас от работы? – Кажется, Корнелия Райнер заметила ее рассеянность. В голосе сенатора звучали тщательно выверенные нотки сожаления.

– Я бы сказала, что сегодня вам повезло. Обычно я не бываю дома в это время, госпожа сенатор. – Учтивость давалась Тильде как никогда тяжело. – Но и дома у меня всегда много дел.

– Не сомневаюсь, что так и есть. – И, несмотря на то что сказано это было ровно, Тильда почуяла за словами что-то подспудное.

Ледяное презрение сквозило в красивом тонком лице женщины, в обманчиво-расслабленной позе. Тильда отметила ее безупречный наряд: прекрасно пошитое зеленое платье, отделанное широкой серебряной тесьмой, тончайший кружевной воротник, со вкусом подобранные украшения, явно очень дорогие, но неброские. Корнелия Райнер умела произвести впечатление, а сейчас она явно надеялась смутить Тильду.

Дамы из света так предсказуемы.

– Тогда предлагаю не тратить время на любезности. – Тильда постаралась, чтобы это не звучало слишком резко, но по тому, каким застывшим взглядом Корнелия Райнер одарила ее, поняла, что женщина молчаливо ее осуждает.

– Хорошо. Предмет нашего разговора крайне неприятен мне, и я надеюсь на полное понимание с вашей стороны. На полное понимание, как матери. Думаю, вы догадались, что речь пойдет о моем сыне, – начала госпожа Райнер мягко и вкрадчиво.

– Простите, но я не понимаю, о чем вы, – так вежливо, как могла, ответила Тильда. Но больно резануло в груди: значит, Арон все-таки подрался с сыном госпожи Райнер!..

Тильда вспомнила, что слышала что-то о Рори Райнере от Арона. Но что именно? Да, несколько месяцев назад он кого-то побил. Тильда не была склонна осуждать незнакомых людей, тем более – верить Арону с его постоянной ненавистью к кому-нибудь из сокурсников. Но тревожный звоночек все-таки прозвучал.

– Ваш сын уже вернулся? – Корнелия Райнер изящно приподняла бровь. В наблюдательности ей отказать было трудно, и улыбка скользнула в уголках губ при взгляде на платье Тильды, на манжетах которого засохли бурые пятна крови. – Я бы хотела с ним поговорить.

– Объясните, что произошло.

– Полноте, госпожа Элберт, вы прекрасно все знаете, – голос Корнелии Райнер стал жестче. – Речь идет о том, что ваш сын избил Рори. Причем очень жестоко. Я ожидаю публичных извинений от вас и от вашего сына, возмещения расходов на лекаря, а также хочу, чтобы вы забрали сына из школы.

Тильда с досадой подумала о том, что так и не выяснила у Арона обстоятельств драки.

– Мне хотелось бы думать, что вы понимаете вину вашего сына в произошедшем, – продолжила Корнелия Райнер. На ее холодно-надменное лицо смотреть было невозможно: такое превосходство читалось в нем!

– Я не могу судить о том, чего не видела своими глазами. А вы видели драку? Или знаете обо всем лишь со слов вашего сына?

Корнелия Райнер не изменилась в лице, но от неосторожно-резкого движения качнулись тяжелые золотые серьги.

– Я надеялась на ваше здравомыслие и понятия чести… Что ж. Видимо, таковых понятий для вас не существует. Тогда мне придется принять иные меры, – отбросив привычную ей дипломатию, заявила госпожа сенатор. – Вы понимаете, чем это грозит вашей семье?

Тильда устало вздохнула.

– Я не потерплю угроз в мой адрес или в адрес моего сына, тем более – необоснованных. Или вы называете здравомыслием подчинение лишь по тому только праву, что вы ниарх? Позвольте напомнить в таком случае, что перед законом Республики мы равны.

– Ваш сын использовал магию. Вы полагаете, это необоснованные угрозы? Он не контролирует себя. Он опасен.

И Тильда с ужасом поняла, что Корнелия Райнер права. Из-за чего бы ни возникла драка, Арон не может себя сдерживать.

– Я знаю лишь одно: вы пришли в мой дом и угрожаете мне бездоказательно! Те же самые обвинения могу выдвинуть и я, учитывая, в каком состоянии вернулся мой сын, – резко ответила Тильда. И снова горячее и злое чувство поднималось внутри, билось в такт сердцу, и еще быстрее, быстрее… Захлестывало ее.

– Я жду извинений, – требовательно сказала Корнелия Райнер, вставая. Она была ниже ростом, но даже поднимая голову, чтобы видеть лицо Тильды, смотрела сверху вниз. – И требую, чтобы ваш сын отправился туда, где таким, как он, самое место. В Отречение.

– Извинений вы не получите, пока не станут ясны обстоятельства драки, – отрезала Тильда. – И никакого права требовать от меня чего-либо у вас нет. Напомню вам, что Маллар Судящий слеп, и ему нет дела до того, ниарх стоит перед ним или найрэ! Как, собственно, и мне!

Лицо Корнелии Райнер стало таким, будто она унюхала какой-то мерзкий запах. Голубые глаза сверкали льдом.

– О, видимо, все же ваш сын унаследовал дурные наклонности своего отца. Я помню господина Элберта – пренеприятнейший был человек. Так что я не удивлена.

– Может, прямо скажете, что он пошел в своего папашу – редкостного мерзавца? Не умеющего держать себя в руках? – голос Тильды зазвенел, ударяясь в стены комнаты. – Пьяницу и транжиру, известного по всем притонам города? И в мать – шлюху, которая спит с сенаторами?

Лицо Корнелии Райнер сначала побледнело, а потом – лихорадочный румянец проступил сквозь слой пудры. Ее губы искривились.

– Вы… непозволительно грубы.

– Пожалуй, это не самое худшее, что можно сказать обо мне и о моем сыне, – очень четко и ясно ответила Тильда. Ее трясло от одного вида этой женщины, которая бесцеремонно пыталась влезть в дела ее семьи. – И указывать мне, как поступать с моим ребенком, вы не имеете права.

Они замолчали, глядя друг на друга. Тишина поглотила их, напряженная, колющая, больная. И Тильда стояла, упрямо глядя в глаза Корнелии Райнер, ведь иного оружия у нее не было. Спина болела от напряженной позы, боль дробила на куски колено, но Тильда не показывала этого.

Ничего не ответив, Корнелия Райнер повернулась и медленно и грациозно двинулась к выходу.

– Всего хорошего, – бросила она через плечо, и слова, скомканные и не поднятые, так и остались лежать между ними.

Хлопнула дверь, потом еще одна, всхрапнули кони, застучали по кирпичной плитке колеса экипажа, и все стихло. Сонно бормотал дождь за окном.

Тильда взглянула на портрет, что пялился со стены, сжала зубы от злости, в бессильной ярости ударила кулаком по резной спинке стула и устало опустилась на него.

Время шло, и ничего не происходило, и постепенно она начала успокаиваться. Душившая ее ярость сменилась пустотой. Арон, и эта женщина, и господин Коро, и стройка – все мешалось в мыслях, прежде – таких ясных.

Осторожные шаги заставили ее поднять голову. Это был отец Терк.

– У Арона сломан нос, и мне пришлось зашивать рану на лбу, – деловито доложил лекарь. – Но он крепкий малый, на нем все как на кошке заживает. Стараниями Многоликого все будет хорошо.

– Спасибо, мастер Терк, – тусклым голосом ответила Тильда. Слишком много сил она сегодня отдала…

Лекарь ощутил это и обеспокоенно спросил:

– А вы, госпожа? Как ваше колено?

– Все так же.

– Позволите?..

Тильда кивнула. Лекарь нагнулся к ней и начал осторожно ощупывать ногу, почти невесомо прикасаясь горячими и сухими ладонями к коже. От него неприятно пахло лекарственными порошками – как-то едко, но он прекрасно знал свое дело, к тому же – был из ордена Отрекшихся и практиковал целительство не только травами, но и с помощью сил Многоликого.

Многоликий… Сердце стукнуло слишком сильно и быстро.

– Мастер Терк… Вы полагаете, Арон может учиться вашему ремеслу?

Мужчина отвлекся от осмотра и глядел долго, не мигая. Потом ответил:

– Я полагаю, моя госпожа, что ему следует учиться. Но не в Отречении и не в Смирении. Его натура не сможет отказаться от земных благ и земных забот. – Мужчина помолчал, но, не получив ответа, продолжил: – А что касается ваших болей, то вот средство – должно их облегчить… – Он долго рылся в сумке, но наконец выудил на свет небольшой пузырек с мутным белесым настоем. – По ложке в день, госпожа, вместе с теми растираниями, что я вам дал.

– Спасибо. – И в этом слове было чуть больше, чем простая благодарность за проделанную работу.

Мастера Терка она проводила до порога, глядя на его коричневый балахон, на выбритые виски, на знак служителя Многоликого – особенным образом повязанный пояс. Неужели Арон станет таким же? Будет лечить других или молиться о заблудших душах, а может – путешествовать, помогая страждущим… Он научится – обязательно – обуздывать свою силу.

Но в это верилось слабо.

Несколько мгновений Тильда смотрела вслед целителю. Потом глубоко, с наслаждением вздохнула – лица коснулся сырой воздух, который принес сладкие, терпкие ароматы самшита и сырого камня.

И нехотя побрела назад, к дверям, раскрытым настежь в темные покои дома, где жила уже пятнадцать лет.

У двери на столике стояла лампа, и Тильда увидела письма, пришедшие на ее имя. Их было несколько: пузатые коричневые пакеты – из Градостроительного ведомства, одно письмо на белой и одно – на голубой бумаге. Чтобы отвлечься от горестных, темных мыслей, Тильда взяла их все и тут же вскрыла печать сначала на голубом.

Это было приглашение на ежегодное празднество торгового дома «Солейн», объединяющего виноделов, подписанное старинным другом ее отца. Тильда отложила его – на празднество в этом году она не собиралась. Нужно будет сочинить вежливый ответ с отказом…

Письма из министерства не содержали ничего необычного, это были бумаги на подпись и сметы.

Белый же конверт и печать на нем принадлежали брату. Тильда взломала сургуч. Быстрые, неаккуратные буквы складывались в три предложения: «В вино попал жук тукки. Все бочки «Западного Арха» пропали. В этом сезоне выслать денег не смогу».

Не веря, Тильда смотрела на лист бумаги в руке. Смотрела, а буквы то вспыхивали синим, лезли в глаза, то искривлялись, расплывались в каком-то тумане. Ее обступила липкая морось, и ощущение было такое, будто идешь наощупь в темном погребе, а к лицу пристала паутина.

Она выругалась – бессвязно и зло, выражая всю боль, все отчаяние в словах. Четыре пятидневья до Долгой ночи! Без денег, вырученных за вино, она не сможет собрать оставшуюся сумму для господина Коро, а недоимки в этот раз он не потерпит – в прошлом году она и так не смогла заплатить десять золотых.

Тильда вышла на крыльцо и села на мокрые ступени, и от резкого движения боль вонзилась в колено раскаленным гвоздем. Тильда хотела завыть – в голос.

Но у нее больше не было ни слез, ни слов.

5

Предутренние серые сумерки застали Тильду в напряженной позе за письменным столом – среди вороха конторских книг и расписок.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя затылком холодное твердое дерево. Глаза болели, а плечи сводила судорога. Тильда провела ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, заставить себя сосредоточиться на цифрах.

Длинные столбцы их чудились, едва она закрывала глаза, эти цифры наливались красным и распухали, будто напившиеся крови пиявки, и никак не отодрать, никак от них не избавиться, и в голове – только бесконечные ряды чисел, что получено и что израсходовано, описи имущества, общая сумма, остаток и долги…

Тильда встала, чтобы размять затекшую спину. Прошлась по кабинету: от бюро к окну, от окна – к пустому камину, от камина – к шкафу.

Чтобы выплатить долг господину Коро, ей не хватало семидесяти золотых монет. Тильда смотрела на перстень с геммой и серебряные часы-луковицу, лежащие на столе – единственные ценные вещи в этом доме. И то и другое – подарки отца. Даже если продать их, а заодно и оставшиеся картины, и добавить еще то, что было отложено на черный день, можно выручить в лучшем случае две трети суммы.

Взгляд наткнулся на громоздкий шкаф в углу. В его ящике, запертом на ключ, хранилось пятьдесят тионов серебром, приготовленных для уплаты рабочим и подрядчикам.

Это неправильно, сказала Тильда себе, но рука сама потянулась за ключом к цепочке на поясе. Я не имею права лишать рабочих их жалованья, – пробубнила из своего угла совесть, но ключ повернулся в замке. Я не смогу вовремя вернуть эти деньги, – доказывал разум, но ладонь ощупывала тяжелые холодные кругляши.

А перед глазами вставало узкое бесцветное лицо господина Коро с хищной, острой улыбкой и взглядом дознавателя.

В ее ремесле честность – не добродетель. И стоит ли бороться, чтобы эту добродетель сохранить?..

Она подошла к макету храма, стоящему у окна, провела рукой по искусно вырезанному из дерева куполу и двойной колоннаде, по скатам крыш над порталами, по аркам окон…

Был еще один выход. Зыбкий и ненадежный.

Тильда знала, что у нее есть право обратиться к торговому дому «Солейн» за помощью – ведь в нем помогали всем своим членам, оказавшимся в затруднительном положении.

Так что приглашение на прием оказалось кстати – праздник должен был состояться через два дня. Но Тильда не полагалась только на помощь торгового дома, в крайнем случае она готова была расстаться с частью родовых земель. Она без колебаний продала бы и опостылевший особняк в столице и переселилась в Бронзовое кольцо, но дом был завещан Арону, и распоряжаться им Тильда не могла.

– Проклятье!.. – Она в бессильной ярости сжала кулаки.

«Ты все равно утонешь», – подсказала ей темнота.

Взгляд заметался по кабинету: стены, выплывавшие из темноты, клонились из стороны в сторону, словно пьяные. Предметы не хотели принимать привычные очертания.

«Горы горя пройдешь? Горы огнем горят, как уголья».

Взгляд остановился на распахнутых дверцах шкафа – изнутри тускло блеснули выстроенные в строгий ряд, как солдаты на плацу, корешки томов «Истории Республики». А голос все шептал – то едва различимо, то громче, он твердил об огне и горе, о темноте и забвении, принося откуда-то дыхание тлена и времени. Тильда ухватилась за край стола, но дерево под пальцами вдруг стало невыносимо скользким.

– Кто ты? Что ты? – шепнула Тильда.

Темнота расхохоталась в ответ.

– О, милая, ты меня знаешь, знаешь…

Ветерок тронул тяжелые пыльные шторы. Скрипнула половица. А с портрета над камином глянуло знакомое лицо. Гарольд Элберт – вместо портрета отца.

– Вот и свиделись, любовь моя.

Тильда вздрогнула от голоса, властного и сильного, скрипучего, как рассохшееся дерево.

Мужчина шагнул ей навстречу с портрета – такой, каким она его помнила. Высокий, крепкий, с тонкими усами и бородкой. Тильда отшатнулась, попятилась, натыкаясь на стулья и кресла. Покатился упавший с подставки глобус.

Гарольд Элберт надвигался, растягивая в улыбке узкие губы. Тильда пыталась схватиться за что-нибудь, но под пальцами был лишь воздух.

В лицо дохнуло холодом и сыростью, землей – такой знакомый запах, запах акации и дождя… Мокрые, потные ладони на лице, на шее, и вниз, к вырезу платья, поползли по спине, что-то коснулось губ – как в поцелуе… Тильда резко дернулась, чуть не потеряв равновесие, сделала шаг, второй – к двери.

– Убирайся! Мразь!

– А ты изменилась, – глумливо шепнул ей в ухо Гарольд. – Что это? Седина? А на руках – мозоли? Где же моя нежная женушка?.. Зато Арон стал так похож на меня…

Тильда попыталась вырваться, но что-то резко отбросило ее к стене, и дыхание перешибло, потолок и стены завертелись, меняясь местами. Перед глазами поплыли цветные круги.

– Твоя семейка… надменные богатеи, туда им и дорога, всегда на меня смотрели, ты смотрела… как на дерьмо… Под корень срубить, сжечь, чтобы только зола, ненавижу, ненавижу, – бормотал Гарольд, и его голос то звучал рокотом барабанов, то затихал до едва слышного шепота.

Тильда вскочила, рванулась из зыбких объятий, хотя ноги подкашивались и дрожали колени, и бросилась прочь – из кабинета, в коридор, вниз, вон из дома!..

На лестнице она столкнулась с Мэй. Девушка с грохотом уронила совок и чуть не опрокинула ведро с углем. Она вскрикнула – и этот исковерканный жуткий крик замер в воздухе.

– Прочь, – приказала Тильда, оттолкнув оцепеневшую девушку.

Округлив от ужаса глаза, та ринулась по коридору и пропала за одной из дверей.

И словно кто-то резко сдернул темное пыльное покрывало с лица, и Тильда увидела, что все вокруг – обыкновенное, привычное: дубовые панели на стенах, белая штукатурка, скамьи и сундуки, старинная мебель черного дерева.

Темнота уползала, сворачиваясь в углах, чужая хватка ослабла и вот пропала вовсе. Мысли стали ясными.

– Госпожа…

Внизу, у подножия лестницы, стоял Эрин с подносом.

– С вами в порядке все?..

Вернулась боль в колене, а сердце все еще колотилось, и дышать было трудно, как будто она долго бежала. Тильда добрела до скамьи и опустилась на нее, невидяще глядя сквозь стену. Руки тряслись.

Вдруг ее запястья коснулась сухая и горячая ладонь – и на плечи лег теплый платок. Эрин словно выводил ее из темноты – к ясному дню, к теплу, к свету, к людям.

– Хотите чаю? Я мигом! – его голос, живой, настоящий, знакомый с детства, успокаивал.

– Спасибо, Эрин, лучше подогрей вина.

– В кабинет принести, госпожа?

Тильда кивнула.

Вопросы. Вопросы жгли ее. Возможно, то был всего лишь сон, морок… или?..

…или это злое колдовство сына?..

Эта мысль, больная и страшная, ударила мощно, как морской вал, и заставила Тильду подняться и, хромая, дойти до комнаты Арона.

Плотные шторы и закрытые нижние ставни погрузили ее в полумрак. На столе стояла курильница с травами, которые слабо тлели. Тильда не помнила, чтобы отец Терк оставлял здесь эту курильницу… Сын лежал на кровати неподвижно, его голова тонула в мягкой подушке.

Тильда глубоко, прерывисто вздохнула. Все спокойно… пока.

В комнате пахло как-то странно. Чем-то жженым, как будто горелыми грязными тряпками, душно и мерзко, от этого запаха невозможно было отвязаться.

– Что же… – Тильда наклонилась к сыну. Он лежал, повернувшись к стене, и дыхание у него было размеренным и глубоким, как у спящего. Но сердце колотилось в предчувствии – смутном и диком.

Ей хотелось разбудить Арона, заставить сейчас же собрать вещи и ехать в Оррими, но нужно было дождаться ответа от настоятеля.

Тильда молча вернулась в кабинет. Подняла глобус, с подозрением покосилась на портрет отца – его лицо казалось добродушно-обыкновенным.

Вдруг что-то стукнуло в окно. Тильда резко обернулась – никого. Она распахнула створки – и ей показалось, что кто-то прячется за деревьями. Тильда замерла – замерла и фигура. Чужак! На фоне синеватых в утренних сумерках каштанов явственно различался некто, стоящий внизу на дорожке и глядящий вверх, прямо на нее.

Тильда не помнила, как схватила с подставки тяжелый отцовский пистоль, который Эрин всегда держал в порядке, как взвела курок.

– Убирайся.

Человек склонился, будто снимал шляпу в приветствии.

– Кто бы ты ни был – убирайся.

Выстрел оглушил ее, ослепил пороховой вспышкой, но Тильда удержала оружие, хотя отдача оказалась сильнее, чем она помнила. Фигура за окном проступала сквозь пороховой дымок, приобретая странные вытянутые очертания, и вдруг пропала, словно ее сдул ветер.

– Госпожа? – В комнату почти влетел Эрин. – Что…

– Будь ты проклят, – зло пожелала Тильда, правда, она сама не знала, кому. Обернулась к Эрину с бесполезным уже пистолем в руках.

Эрин забрал его, помог собрать разлетевшиеся со стола бумаги. И ни о чем не спрашивал, ничего не говорил.

– Я думала, к нам полезли воры, – наконец смогла произнести Тильда, когда больше не осталось дел, которыми можно было занять руки. – Кто-то ходил там…

Эрин без слов кивнул, и Тильда отпустила его.

Она еще раз заглянула в ящик, в котором хранились деньги. Решение пришло само, отчаянное, неправильное, но неизбежное.

И когда Тильда вернулась в спальню – она кивнула своему бледному, растрепанному отражению в мутном старом зеркале. И увидела, что в волосах как будто прибавилось седины, а глубокая морщинка пролегла между бровей.

Закутавшись в платок, Тильда стояла у окна, и вино так и осталось не выпитым. Она стояла, пока горизонт на востоке не окрасился розовым, переходящим в алый, и на фоне этого фантастического, страшного в своей красоте рассвета не встали высокие иглы тысячи башен, дырявя шелк неба.

6

– Эй, Рем, слыхал? Да стой, оставь это!

Саадар нес доски и не видел того, кто его окликнул. Чья-то светлая макушка мелькнула рядом, потом пропала, а затем перед ним выскочил, как крыса из норы, смуглый паренек с выцветшими волосами и жидкой бородкой, действительно смахивающий на крысу. Кожаный передник съехал набекрень, одежда чем-то заляпана.

– Ну? Некогда мне лясы точить, Берт, – недовольно ответил Саадар и выдвинулся вперед, но проход был слишком узким, чтобы разойтись двоим, а паренек загородил его.

– Да ты послушай! – Лицо Берта раскраснелось, а глаза лихорадочно блестели.

– Зашибу, если не уйдешь, – предупредил Саадар, но парень не испугался. Он был из тех, что таскались за ним – Саадар и сам не понимал, откуда они такие берутся. После той истории с подмастерьями одни его остерегались, другие же наоборот – пытались с ним сойтись во что бы то ни стало.

– Знаешь, что болтают? Говорят, будто бы сюда сам господин Айхавен явится. А может, даже сам отец Идринн! Провинилась чем-то наша госпожа, что ли? Как думаешь? Таких шишек увидим, а можа, чего интересное выйдет.

– Мне-то что? Я знай свое дело делаю, до шишек этих мне как до звезд.

Но огонек любопытства в нем все же затеплился. Ему хотелось посмотреть, какие блестящие господа заявятся на стройку, а пуще того – как им понравится месить ногами здешнюю грязь.

– Госпожа сейчас всем сполна отвесила, – усмехнулся паренек. – Мастерам особенно. Ты ж знаешь, да? Мастер Руфус не уследил за тем, чтобы бревна вовремя привезли. А у нас гашеная известь кончается. И мастер Элберт ему как давай высказывать все! Пропесочила знатно. Ох и злая она! И знаешь, такая спокойная, но злющая! Ратто – того вообще высекли, хоть и было за что! Но не помню, чтобы она так лютовала! Как бы не полететь отсюда!

– Да с чего ты взял, что полететь можем?

Лицо парня аж перекосило – выцветшие брови поплыли вверх, а широкий рот разевался, как у рыбы. Берт быстро-быстро заморгал.

– А вспомни, как она с мастером Каффи обошлась! – начал он невообразимой городской скороговоркой, глотая окончания слов. – Он, конечн’, вор и порядочная свинья, ну так оно и понятн’ – кто к деньгам близк’, всяк вор, а у г’спожи голова не в порядке, она, понимаешь ли, на честности свернутая, да и вообще – я б на ее месте тож не рад был. Работа у каменщиков стоит. А скор’ зима, смекаешь? Ты с юга, кажись, а зимой-то у нас строить несподручн’, раствор не возьмется, у нас тут снег может выпасть очень даже нич’го! А теперь и мастеру Руфусу влетело. Она его обратно к каменщикам отправила, и нет у нас теперь мастера-строителя, а госпожа за двоих отдувается…

– Все-то ты знаешь. – Тяжелые доски неудобно оттягивали руки, а положить их было некуда. – Знаешь, что? Кончай болтать, мне отнести надо.

– А я бы на место Каффи встал! – мечтательно улыбнулся паренек, показывая заметную щербинку между передними зубами – говорят, к богатству такое. – А что? Я грамоте учен, математику знаю и не зеваю, если что.

– Так иди и скажи это госпоже Элберт. Или кишка тонка? Давай, вали с дороги.

Улыбку паренька как смыло, когда он увидел, что Саадар и не думает шутить – а просто идет вперед. В узком проходе под лесами Саадар бы задавил этого малого, и парень попятился, что-то невнятное крикнул, потом развернулся и скрылся за поворотом.

Саадар отнес доски и, пока шел обратно, слушал, осматривался. Действительно, стройка походила на растревоженный улей, только и болтали, что о министерской проверке. Пару раз он увидел мельком и госпожу Элберт – в сопровождении мастера Руфуса она обходила тут все. Он видел, как женщина остановилась, ощупывая кладку. Саадар приметил, что шаг у нее тот же, хромающий.

И… вот ведь! – продрало ему это душу. Как продрала душу та ее работа по дереву, неожиданно, негаданно.

Саадар поморщился от этих мыслей – глупые, никчемные они. Что, мало он знал женщин? Сколько их было – и красивых, ярких, и рябых на лицо, и даже из наемниц попадались ему любовницы – те были в шрамах, одеты в кожу, с оружием не расставались.

Не сразу он услышал, что его окликнули.

– Эй! Рем! Ну сколько звать тебя можно?! Тебя госпожа требует! – крикнул ему снизу один из каменщиков. – И кинь-ка мне во-он то ведро!

Ведро с глухим стуком ударилось о деревянный настил и покатилось по нему, а Саадар полез вниз по шаткой лестнице, гадая, для чего понадобился госпоже. В голову лезли только дурные мысли, к тому же, сегодня кончалось пятидневье, должны были выдать заработок, и Тильда Элберт вполне могла выгнать его.

Саадар отыскал госпожу Элберт внутри храма – рядом с какими-то ящиками.

Она разговаривала с мастером Руфусом, и ее голос звучал очень четко и даже резко.

– …в следующее пятидневье.

– Но, госпожа, у нас запасы камня… и железо…

– Мастер Руфус, все поставки обещаны в срок. Об этом не беспокойтесь, нам всегда готовы предоставить кредит. А что касается жалованья, то это – следующим пятидневьем.

– Людям семьи кормить.

– Напомню, что жалованье не получают не только рабочие. И не только у них есть семьи. Главная наша забота – чтобы господин Айхавен не урезал нам средства, о чем должен побеспокоиться господин казначей. – Женщина кивнула казначею, который кисло улыбнулся в ответ. – Если у вас все, то не смею вас задерживать, – произнесла она, завидев, что Саадар стоит напротив. На лице казначея мелькнула глумливая ухмылочка, но тут же пропала под взглядом Тильды. Он поспешно откланялся, рассыпаясь в липких любезностях, и убрался восвояси.

Тильда Элберт обернулась к Саадару.

Лицо женщины было почти серым – может, от пыли, а может – от усталости. Похоже, она не спала – под глазами залегли глубокие тени. И дела, похоже, идут не гладко…

– Ты умеешь читать?

– Нет, госпожа. Учиться-то времени не было. Считать вот только умею.

Кажется, она не собиралась выкидывать его со стройки. От сердца если и не отлегло совсем, то стало поспокойнее.

Госпожа Элберт вынула из сумки какие-то бумаги, развернула сложенный лист и прочла:

– «Предоставить Рему Саадару Мариди, десятнику шестнадцатой армии, звание лейтенанта за военные заслуги перед Республикой и народом. Также наградить медалью за храбрость третьей степени». Тут стоит дата – это было почти десять лет назад. В отчете написано, что ты получил медаль «за взятие Тар-Эмиса в Рутене и за умелое командование, спасшее жизни сотням человек». А вот другой отчет. – Она достала еще один лист. – Тут снова говорится о наградах. Тебе даже положено довольство в десять серебряных и земли в Домаре. Что же ты не получил их?

Саадар нахмурился:

– Я подал прошение. Только вот оно где-то затерялось – небось сберегли десятку канцелярские крысы, а? А земли те – у меня ни денег нет, ни знаний их обрабатывать. Да и там камни голые, ничего не растет толком. Я там был.

Вот, значит, как – госпожа решила докопаться, кто он. Только зачем?..

Женщина вынула новый листок – весь в мелких буковках.

– Тебе дана прекрасная характеристика. С ней бы ты смог пойти в личную охрану к любому сенатору. Я не могу понять, почему…

Саадар покачал головой.

– Можно, я спрошу тебя, госпожа? Вот ты – ты чем бы смогла доказать, что умеешь строить дома? Если бы пришла в чужом городе к чужим людям? Которые не знали бы, кто такая госпожа Элберт, а то и считали бы, что женщине – место у люльки и на кухне? – Тильда Элберт удивленно промолчала. – То-то. На это время надо. Людей знать, места. Кто поручится за меня, что я двадцать пять лет служил Республике? Бумажки – хорошо, только не все их достать могут. И не все двери они откроют. А в городе таких, как я – прорва, думаешь, Сенату нас кормить задарма хочется? А рожу мою видишь? – Он ткнул пальцем в шрамы на подбородке и на щеке. – Такому, как я, место либо на Арене, либо в наемных убийцах. Но, знаешь ли, жить, пусть и в канаве, лучше, чем сдохнуть на потеху богачам.

Они молча смотрели друг на друга. Женщина явно ожидала от него какого-то другого ответа, и Саадар смутился – кажется, у него даже горели уши. Смущенно потер подбородок, случайно задев шнурок со «слепым богом».

Госпожа Элберт вдруг заинтересованно глянула на этот неприметный камешек с дыркой. Такие носят дети, веря, что «слепой бог» исполняет желания.

– Амулет?

– Нет, напоминание. – И опять это странное любопытство, и Саадар видел, что оно не пустопорожнее, но понять, чем оно вызвано, не мог. Поэтому спросил:

– Госпожа, объясни толком, чего ты от меня хочешь-то? Не почесать же со мной языком?..

– Мне нужен человек для охраны… У меня нет причин сомневаться в твоей честности и исполнительности, и… – Тильда замялась, – и умениях. Платить тебе буду больше, чем ты получаешь здесь. Получишь каморку привратника в моем доме.

Саадар опешил, услышав это. И не мог поверить, что госпожа Элберт действительно предложила ему такое неслыханное дело! Он вспомнил ее сына – рыжего мальчишку, который, судя по всему, любит искать приключения на свою голову. Саадар усмехнулся про себя. А сам-то он разве не искал приключения на свою… голову все эти годы? Плохо лишь то, что мальчишка колдун, но, видимо, в том и подвох.

– Слушай, госпожа Элберт, мальчишке-то учитель по магическим делам нужон, а не охранник. Сдюжу ли?

Она немного помолчала. Потом произнесла тихо и как будто раздумчиво:

– Я пойму, если ты не захочешь связываться с магией. Но Арон через несколько дней должен отправиться в Оррими, тебе всего лишь нужно будет проследить… чтобы ничего не случилось.

Какое-то страшное отчаяние было в ее голосе, таком ровном, тихом и спокойном, что Саадару вдруг стало неловко – будто он взглянул в замочную скважину на что-то тайное, больное.

– Времени помозговать твое предложение, конечно, не дашь?

– У тебя есть время до вечера. Я пойду домой, когда часы на Канцелярии пробьют семь. До того подойди ко мне с любым ответом.

– Ну а ежели соглашусь – кто ж меня в Жемчужное кольцо-то пустит? – вздохнул Саадар. Отказываться резона не было – подумаешь, мальчишка-колдун!

– Выпишу тебе пропуск. Жду к вечеру, – ее голос оставался таким же ровным, но в лице что-то изменилось, будто его на миг осветило солнце. – И вот еще, возьми. – Она протянула Саадару бумаги из Военного ведомства. – Думаю, это не будет лишним.

Часть третья

Стены

1

Парадная двусветная зала особняка Гатри сияла огнями, и огни эти множились в зеркалах и темных стеклах, полированных поверхностях и начищенном паркете.

Веселье, царящее вокруг, выплескивалось на лестницы и балконы, золотыми нитями тянулось сквозь настежь распахнутые двери в парк.

Тильда бродила по залам, надеясь увидеть голубой с серебром сюртук Дамиана Гатри среди муслина, тафты, переливчатого шелка всех оттенков, тяжелого атласа и сверкающей парчи. Среди этой пестроты ее единственное нарядное лимонно-желтое платье выглядело старомодным и блеклым. Впрочем, прическа с локонами должна была несколько скрасить это унылое впечатление.

– Госпожа Элберт! – К ней подошел мужчина, в котором Тильда узнала одного из членов торгового дома. – Как вы находите убранство зала? Не правда ли, прекрасно? Новая мода, возможно, вы слышали, после экспедиции, предпринятой Эско к Золотому городу…

Зал подражал интерьерам сенаторских вилл – только-только в моду стала входить обильно золоченая мебель, а в этом зале золото и янтарь были повсюду и сочетались так неумело, что Тильда чувствовала себя оказавшейся в шкатулке с драгоценностями. Или – мухой, что попала в каплю смолы и застыла там.

– Я нахожу убранство современным, – учтиво, но холодно ответила она. Собеседник не понял ее слов и продолжал восторженные восклицания, потом пригласил Тильду на танец.

– Простите, господин Аллисер, я не танцую.

Новый словесный поток – на этот раз выражающий сожаления, и мужчина откланялся.

Тильда прикрыла глаза. Музыка, разговоры и смех, звон серебряных и хрустальных кубков наплывали волнами, то громче, то тише. А если открыть глаза, то ослепляет блеск драгоценностей и яркость нарядов, розовые, золотистые, бежевые и голубые пятна мешаются между собой, их узор меняется каждый миг.

Опять ей захотелось позорно сбежать.

Избавиться от навязчивых собеседников, которые после пары бокалов вина очень хотели поговорить с кем-нибудь, или от тех «ценителей искусства», которых так много среди богатых найрэ и ниархов – в искусстве они совершенно не разбираются, но считают себя знатоками, и приходится выслушивать их напыщенные речи и даже советы с самым доброжелательным выражением лица. Избавиться от духоты, тяжелого аромата лилий и роз, от взглядов и шепотков.

Сердце билось все сильнее, а туго затянутый лиф платья сдавливал ребра. Тильда шла на прием с решимостью, желая поговорить с Дамианом Гатри, но, похоже, он слишком занят другими, более важными гостями.

Но наконец Тильда заметила невысокого стройного мужчину, которого искала, и, отказавшись от еще одного приглашения на танец, направилась в сторону балконной двери.

Дамиан Гатри казался моложе своих лет – но Тильда знала, что они ровесники с отцом.

– Весьма, весьма польщен, – улыбнулся господин Гатри, чуть склонив голову. – Ты, моя уважаемая госпожа, редкая гостья в этом скромном доме.

– Увы, у меня слишком много дел.

– Но какая же отрада – лицезреть тебя здесь!..

Дамиан Гатри выражался несколько витиевато, как было принято лет тридцать-сорок назад.

– Всегда-то ты в заботах! Но в иное время стоит сбросить эту тяжкую ношу и предаться земным радостям… Доставь мне удовольствие потанцевать с тобой.

Старому другу отца Тильда отказать не смогла. Она медленно кивнула, подав ему руку. Улыбнулась – самой ослепительной улыбкой, на какую была способна. И ромбики оконных стекол многократно отразили эту горькую улыбку, дробя и повторяя ее.

Музыканты, приглашенные на вечер, заиграли новую мелодию – менуэт. Тильда слушала музыку, двигаясь так, как требовал танец, но думала о Файоссе, и оживление, царившее вокруг, отодвигалось куда-то, его словно уносило волной прибоя.

Начинать пустую беседу о родне и погоде она не хотела. Поэтому молчала, и танец выходил несвободным, по-школьному заученным, будто она танцевала в первый раз.

Дамиан Гатри или не заметил этого, или решил ничего не спрашивать.

Грянул последний аккорд и рассыпался, тая в высоких сводах.

– Перед Долгой Ночью пропадают сон и покой, и я тоже в хлопотах денно и нощно. Представь, моя госпожа, даже малышка Шенна, аки взрослая девица, требует себе платье – непременно золотой парчи! – Дамиан рассмеялся, приглашая Тильду к удобным диванам. – В доме сейчас творится невообразимый переполох, домочадцы мои как будто бы сговорились лишить старого деда сна. А как твой сын? Учится?

– Да. Правда, особенными успехами похвастаться не может.

– Мальчики его возраста не любят скучных наук, – улыбнулся господин Гатри, – но, разумеется, ты ему объясняешь всю эту сложную премудрость?.. Вспоминаю тебя маленькой – твои братья уходили на лодке в море, а ты корпела над квадратными уравнениями. А твой сын – сколько ему уже лет? Семь?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать! Как моему младшему внуку. Мы полагаем, что время ползет медленной улиткой, а оно несется вскачь, как дикий конь по степи. И мы не замечаем, как растут наши дети, как они мужают, и нам остается лишь с горечью смотреть им вослед, когда они покидают нас… Но расставания и утраты – часть нашей бренной жизни, – философски рассудил Дамиан. – И приходится с ними смиряться. И идти дальше, так?

Тильда кивнула, вежливо соглашаясь с собеседником.

– Я полагал, что после смерти Катберта и для вашей семьи настали тяжкие времена, тлен упадка коснулся ее. И поэтому стократ отрадно видеть мне, что упорством ты пошла в своего родителя. Я искренне восхищен этим. Но… Как долго ты сможешь все это делать в одиночку?

Сильный, холодный ветер дунул ей в лицо.

– Что ты имеешь в виду? – Тильда напряглась, забыв о том, что нужно дышать.

– Я имею в виду лишь то, что мне известна грустная причина, которая вынудила тебя принять приглашение и прийти сюда. За все тридцать два года, которые я знаю тебя, я не заметил в тебе склонности к танцам, в юности, насколько помню, ты и вовсе сбегала с отцовских приемов под любым благовидным предлогом….

Она не выдала себя – ни голосом, ни дрогнувшими губами, ни порывистым жестом.

– Давай прогуляемся – вдали от всей этой суеты. – Тон Дамиана вдруг стал требовательным. – Не забудь накидку, моя госпожа, вечера нынче уже не столь теплые, как летом.

Они вышли в сырую прохладу почти уже осенней ночи. Сад был украшен гирляндами фонариков, по дорожкам бродили уставшие от танцев гости, и музыка, что доносилась из раскрытых окон, казалась далекой и чарующей, словно из сна.

Полосы света рассекали черноту лужайки, как лезвия. Трава – мокрая от росы, и Тильде пришлось придерживать подол, чтобы не замочить юбки. Не стоит доставлять Мэй лишние хлопоты.

Они молчаливо шли вглубь сада, туда, где под каштаном стояла гранитная скамья. Дамиан грузно опустился на нее, жестом приглашая Тильду сесть рядом.

Подбитая мехом накидка на плечах вдруг стала невероятно тяжелой. А голос Дамиана Гатри, разорвавший тишину, заставил вздрогнуть.

– Ты пришла просить в долг, как мне доподлинно известно. Но увы, с великой скорбью я отвечу тебе, что торговый дом ничем не сможет тебе вспомоществовать. Ты должна сама понимать, почему.

Тильда поморгала, невидяще глядя в сад. Пустота образовалась в голове, черная, тупая пустота. И ей стоило большого труда сказать:

– Не понимаю.

Она услышала, как тяжело вздохнул рядом Дамиан.

– Первое, и наиболее важное: я не хочу быть вмешан в дела с господином Коро никоим образом. А я буду вмешан, если помогу тебе.

Тильда не сдержала удивленный вздох, а Дамиан продолжил, как ни в чем не бывало:

– Далее меня эти сведения не пойдут, я в достаточной мере уважаю тебя, чтобы не разглашать их. Второе. В доме «Солейн» уже долгие годы существуют строгие правила взаимовыручки, установленные для каждого члена дома без исключений. Как ни прискорбно, случай с твоим братом под эти правила никоим образом не подпадает – его никто не обманывал, не грабил, и никто ему не угрожал, он сам оказался столь беспечен, что не смог сохранить урожай. Третье. Семьдесят тионов – огромная сумма, и ты не смогла бы ее собрать, даже продав вино. Ныне цены на файосское идут вниз, ибо Диония стоит за нашими спинами и дышит нам в затылки, их торговые дома наводняют рынки дешевым товаром, при этом качество его терпимо, и найрэ предпочитают брать дионийское. Если бы ты не была настолько увлечена строительством храма, несомненно, угодным Многоликому, то обратила бы на это внимание.

Слова Дамиана продолжали звучать, даже когда он замолк. Качались перед глазами светлые пятна, наверное, фонари.

– Значит, ты тоже не сможешь помочь? – наконец спросила Тильда.

– Увы, вынужден отказать.

– Даже если я помогу тебе с решением вопроса по Орте? Тебе же нужен голос в Сенате.

Дамиан Гатри давно лелеял мечту построить в сопредельной Орте торговые колонии, но рассмотрение этого вопроса все оттягивалось, Сенат сомневался, принесут ли колонии хороший доход, к тому же, не всех сенаторов удавалось запугать или задобрить взяткой.

– Моя госпожа, – она поняла, что Дамиан улыбается, хотя не видела его лица, – я буду с тобой откровенным. Прости, если это будет сказано излишне грубо, но я не решился бы, если бы не был уверен, что ты сама не терпишь лицемерия. Вот что я хочу сказать: у тебя нет ни власти, ни влияния в Сенате, твое положение очень шатко, и ты была бы глупа, если бы не понимала этого. Голос ниарха, который стал им не по рождению, а в супружестве – это не тот голос, который мне нужен. Тем более, это всего лишь один голос. С точки зрения дельца твое предложение крайне невыгодно.

Снова игры Ретты! И вновь рыжая плутовка отворачивается от нее.

– Тогда могу ли я предложить выкупить виноградники в западном Архе?

– Те, что уже перезаложены твоим братом три раза? Рано или поздно он их потеряет. И я не хочу зависеть от капризов вашей природы, мне не хочется тратить немалую часть денег на то, чтобы спасать виноградники от землетрясений.

Тильда ощутила, как опасно качнулась под ней скамья. И держаться ей не за что – и не за кого.

– Я не собираюсь вкладывать деньги в то, что не принесет прибыли. Позволь совет от старого друга семьи. Ты женщина видная, а господин Элберт давно в стране старухи Нааг. Найди себе хорошего, доброго мужа с хорошими деньгами и связями. И пусть он будет из найрэ, тебе и твоему мальчику нужна стабильность.

Если бы все на свете можно было решить выгодным замужеством! Ее брак с Гарольдом тоже называли удачным: богатство одной семьи объединялось с высоким положением второй, и все сулило процветание и достаток. А теперь она хозяйка ветшающего дома, который глотает деньги, как ненасытный зверь, и обладательница сомнительного состояния из одних долгов. «И шелк моих рукавов потускнел и протерся», – так писали поэты Империи О.

– Но я же не чудовище! – вдруг смягчившимся тоном произнес Дамиан. – Двадцать тионов я смогу тебе дать. Но больше – ничем не помогу.

– Спасибо и за это. – Она склонила голову и, хотя в глазах щипало, улыбнулась человеку, что грубо бросил ее на землю, сам того не заметив. – Просители не выбирают, так ведь?

Дамиан Гатри кивнул и с оханьем поднялся. Обернулся к ней:

– Достаточно будет простой расписки. И если ты найдешь возможность продать дом в Жемчужном кольце, я его с великим удовольствием приобрету за хорошие деньги. Мне нужна городская резиденция, а место очень уж славное. Правда, эту позднеимперскую безвкусицу я бы сровнял с землей и построил бы что-нибудь в новом духе, как здесь. А теперь не хочешь ли вернуться к гостям и еще немного потанцевать? И не забудь, ужин сегодня ожидается прекраснейший.

Тильда, сославшись на больное колено, осталась в саду.

Мимо беседки кто-то ходил, или так казалось из-за ветерка, из-за подрагивающих колокольчиков на деревьях, из-за огоньков, что мелькали тут и там, то вспыхивая, то исчезая.

Холод полз к ней, несмотря на накидку.

Значит, ей придется отдать господину Коро министерские деньги. Иного выхода нет.

Тильда подняла голову к беззвездному небу, и на лицо упала капля дождя.

Кажется, над Дарреей собиралась гроза.

2

Саадар сидел на заднем крыльце, на котором не так давно привелось ему ждать госпожу Элберт. Он склонился над шпагой, которую старательно протирал мягкой тряпочкой. Это дело ему нравилось: руки заняты, а голова свободна.

Шпагу Саадар отыскал среди оружия, принадлежавшего, вероятно, мужу госпожи. Ни ножны, ни рукоять ничем не украшены, но сталь клинка – самая лучшая, ольмедийская. Такое оружие будет служить своему хозяину долго и преданно.

Еще он нашел два пистоля, устаревших, но пригодных к делу, если их хорошенько прочистить.

Видимо, госпожа Элберт совсем не разбиралась в оружии, а может – и не хотела разбираться, иначе вряд ли бы отдала ему такой ценный клинок вместе с разрешением магистрата его носить. Непрошенная мысль кольнула – а может, взять эту штуку да смыться? Продать и жить безбедно несколько месяцев… А там все равно старуха Нааг прихватит в свои хоромы, чего уж – с такими бродягами, как Саадар, она не церемонится.

Саадар коротко рассмеялся. Нет уж, раз дал слово – держи его крепко. А там будет видно. Он знал, что надолго не задержится в доме у госпожи Элберт, тем более что этот дом ему не нравился до того, что лишний раз Саадар и не заходил внутрь. А там, может, повезет попасть к какому-нибудь ниарху в личную охрану, раз уж госпожа считает, что это возможно. Бумаги-то он носил при себе, за пазухой.

Он поднял голову и покосился на растянутую между резными перилами паутину: паук жался в северный угол. Значит, будет дождь. Сколько же можно – на конец лета – одни дожди… Но уж лучше пусть столицу поливает.

Дверь за спиной тихо скрипнула. Саадар обернулся: на пороге стоял Арон. Хотя вид он имел неважный – синяк под глазом стал фиолетовым, огромным, – все равно глядел на Саадара с какой-то нехорошей усмешкой. Ничего не говоря, он пошел в сад позади дома, туда, где на высокой ветке дуба были привязаны качели.

Саадар отложил оружие и стал наблюдать.

Сначала Арон просто качался, потом начал выть песню. И все посматривал на Саадара, как будто примеривался, достанет ли его заклинание.

От этого взгляда мороз по коже продирал.

А ведь мальчишка очень сильный. Чересчур, если вспомнить, что похожие трюки вытворяли рутенцы. Интересно, госпожа Элберт понимает, что у ее сына не может быть таких сил?.. Откуда они тогда? Саадар бы дал руку на отсечение, что мальчишка сейчас едва ли не сильнее самого отца Идринна.

Чтобы не думать о разных гадостях, на которые способен мальчишка, Саадар вернулся к своему занятию, впрочем, чутко прислушиваясь к тому, что делается вокруг.

Бум. Бум. Бум. Он поднял голову – и увидел, что Арон достал где-то толстую палку и теперь колотит ею по столбикам перил. Бум. Бум. Бум!

Сыпалась труха, и перила раскачивались. Паук, сидевший в паутине, в ужасе забился в какую-то щель.

– Чинить магией будешь? – как ни в чем не бывало спросил Саадар. – Или это за тебя мать сделает?

Арон промолчал, но удары стали сильнее и злее.

– Так не пойдет. – Саадар со вздохом встал. – Может, потренируешься со мной?

На последнем ударе ветхие перила все же проломились, и Арон остался стоять с палкой в руках. У Саадара рука зачесалась дать мальчишке подзатыльник. Жаль, что госпожа Элберт запретила его хоть пальцем трогать. А то узнал бы, как в армии уму-разуму учат!

– Ломать всегда проще, – раздумчиво заметил он. – Попробуй-ка починить, что сломал.

– Чего ты меня учишь? – буркнул Арон. – Ты мне в учителя не нанимался.

Он бросил палку, но прочь не пошел, оставшись стоять на веранде. Пнул ногой – чтобы окончательно доломать – перила. От этого стало как-то неприятно.

– По-хорошему, это я должен обидеться, – сказал Саадар. – Скажи-ка, отчего ты так на меня взъелся?

– Не знаю, – честно признался Арон. И громко засопел.

Похоже, мальчишка вспыхивал быстро, да так же быстро и остывал.

Саадар вынул из кармана спелое красное яблоко – наверняка сочное и сладкое. У Арона округлились глаза, стало видно, что съесть яблоко он не прочь.

– Мой сад! Мои яблони! А ты мое яблоко украл! – выпалил он.

Саадар опомниться не успел, как Арон схватил яблоко и убежал по тропинке в заросли акации.

Вздохнув, Саадар вернулся к прерванному занятию. Но почти сразу же снова отложил клинок и пошел искать Арона – мало ли что мальчишка со злости еще натворит…

Тот нашелся в глубине сада, под грушей – сидел на резной скамье, подтянув колени к подбородку.

Услышав шаги, Арон встрепенулся, как-то странно дернулся, но потом снова застыл в неудобной скрюченной позе – точь-в-точь большая угрюмая птица. Ворон.

– Не держи зла, малой, – примирительно двинулся к нему Саадар, поднимая ладони. – И я держать не буду за твою выходку с магией.

Лицо Арона скривилось, будто яблоко было совсем кислым.

– Валил бы ты, – пробубнил он. – Подальше. Откуда ты там? Вот туда бы и валил.

– Когда-нибудь, – улыбнулся Саадар. – Всему свое время.

Он сел на скамью, разглядывая подлокотники – странной, диковинной формы. Хотя краска и слезла, было видно, что резала их искусная рука.

– Матушка твоя вырезала?

Арон сидел к нему спиной. Дублет на спине мальчишки как-то напряженно натянулся.

– Не знаю. Наверное. Тебе-то какое дело? – прежним недружелюбным тоном пробурчал он.

– Никакого. Любопытно просто.

– Да что ты ко мне привязался! Иди к Эрину вяжись! Или к другим! Они тебе с удовольствием выболтают все! – Арон соскочил со скамьи и встал напротив – волосы у него от ярости торчали дыбом, а глаза влажно блестели. Губы превратились в тонкую ниточку. – Меня из-за тебя и так посылают в монастырь! А я… – он осекся.

– Правда? – Саадар не сдержал удивленно-недоверчивый смешок. – Как думаешь, может, матери-то оно виднее? Вряд ли она хочет, чтобы…

Лицо Арона стало багроветь.

– А ты знаешь, что там со мной сделают?! В Оррими? Заставят молиться целыми днями, всяких больных проказой лечить и не спать по ночам. И милостыню для храма просить! А потом я сам стану уродливым старикашкой!

– Все мы постареем, а монахов народ уважает…

– Плевать мне на это!..

Саадар пожал плечами. Раз призвал Многоликий служить ему, дал силу – иди, служи. Как сам Саадар служил Республике на полях сражений. Разница невелика, если подумать. А кто не хочет обладать силой Многоликого, его благословением?..

– Говорят, в Рутене магов учат разному. – Арон зло шлепнул ладонью по скамье. – И не заставляют всю жизнь молиться и в монастыре жить. А-а-а, и все равно! Мама этого не понимает!

Они выжидающе смотрели друг на друга.

– В Рутене учат магов убивать тех, у кого дара нет, – жестко сказал Саадар. – И в Инвире, и в Амидане учат. По всей Алмарре!

Но Арон его не слышал, поглощенный собой.

– У нее в голове одни цифры! – его голос звенел. – Она думает, что и у меня тоже должны быть!.. Что я должен это изучать. А я терпеть не могу математику!

– Она тебя бережет, мальчик, – едва слышно произнес Саадар. – Всех вас она бережет. А ты бы вместо того, чтобы ругаться да пенять почем зря, помог бы ей. Раз себя таким взрослым считаешь.

Арон непонимающе смотрел на Саадара. Кажется, такая мысль даже не приходила ему в голову, она оглушила его, будто камнем.

Мальчишка. Ничего-то не знает о мире, о том, что происходит за крепкими стенами его дома… И госпожа Элберт хороша – ограждает сына от всего вокруг. А ему всего-то нужна твердая мужская рука и тот, кто объяснит ему, что к чему.

– Отец-то давно умер?

Арон вздрогнул. Сжал кулаки.

– Какая разница! И хорошо, что умер! Это из-за отца все! Я знаю! Мама его ненавидела! А я на него похож! И меня она ненавидит! – В глазах Арона вдруг блеснули слезы. Он замолчал, будто сболтнул лишнее, и не мигая несколько мгновений смотрел на Саадара, а потом – дернул через сад, как ужаленный.

Вот дела, подумал Саадар. Странные дела, ничего не скажешь. Всколыхнулось что-то внутри от резких слов мальчишки, и долго не могло успокоиться, как бы тщательно Саадар ни чистил шпагу и ни смазывал салом портупею, стараясь выкинуть из головы лишние мысли. Мысли о мальчишке и его матери, и об этом доме, который давит своей громадиной. О том, что его действительно никак не касается.

Кто они ему? Чужие люди.

Но тянуще ныло в груди, и Саадар чуял в этом знак, а знакам он привык верить. Знаки вели его на войне, и вот – до сих пор он жив. Понять бы только, что этот знак означает…

3

– Третьего дня закупали лес, а цены-то так поднялись! Слышали, может, на восточном берегу жуткий ураган разгулялся! Восемнадцать деревень и город Хорт. Теперь все строятся, лес в цене, – этими словами встретил Тильду казначей, едва завидев ранним утром на стройке. Тильда и сама уже знала – она тоже читала «Даррейский листок». Неизвестный газетчик живописал ужасы, сотворенные ураганом, никак не менее чем на целой странице.

– Сенатор Хорн хорошо на этом наживется, а с ним и господин Айхавен, – заключил казначей со значительным видом. Затем приглушил голос до полушепота: – Кстати, мой приятель в Канцелярии намекнул, что министр прибудет сегодня лично.

Неожиданностью новость не была. К тому же, сведениям казначея можно было верить: он, хоть и толкался постоянно возле храма Маллара Знающего, к чьим крытым портикам стекались все городские сплетни, выуживал из них исключительно проверенные и полезные для себя.

Тильда кивком поблагодарила мужчину, который продолжал говорить что-то о недостатке средств, пообещала обсудить это с людьми из Агората. Наконец казначей ушел, унося под мышками конторские книги, и дышать стало чуть легче.

На стройке в этот ранний час царило невероятное оживление. Как будто даже и людей прибавилось, и всем им нашлась работа. Тильда отметила, как ладно каменщики трудятся над обработкой плит, и дело спорится в их умелых руках.

Она подняла голову и глубоко вздохнула – запахи каменной крошки, пыли, дерева, дегтя, извести – резкие, но привычные и обыденные, возвращали к жизни.

Ей хотелось забраться как можно выше – на самый верх лесов, выше каштанов, печных труб, черепичных крыш и шпилей… Туда, где звуки становятся едва различимыми, похожими на рокот моря, где есть только ветер и небо. Выше отчаяния и молитв, выше печалей и горестей.

Туда, куда стремятся эти светлые стены.

По мостовой загрохотали колеса кареты, заставили опомниться. Тильда вгляделась: с герба на дверце хищно скалилась щука, а зеленые шторки уже отодвинула знакомая рука, сверкавшая дорогими перстнями.

– Рад видеть вас в добром здравии, госпожа. – Выбравшись из кареты, министр кивнул ей с любезной улыбкой. – Ранее утро, а работа уже спорится.

Тильда ответила вежливым приветствием, отмечая, что даже для инспекции господин Айхавен разоделся как на бал, в мирунезские кружева и атлас.

– Вы хотите сначала взглянуть на бумаги или пройдем сразу в храм?

– Я намерен взглянуть на документы.

– Извольте следовать за мной, – сказала она мягко. Министр Айхавен дал знак своей охране идти за ним. При взгляде на этих мрачных крепких людей, вооруженных пистолетами и шпагами, Тильду передернуло, и она сжала в руках папку с бумагами так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Они прошли под навес, где стоял ее стол, и пока Доран Айхавен лениво перебирал чертежи и отчеты, изредка отпуская короткие замечания, она лихорадочно думала – заметит? Поймет ли, что тридцать золотых тионов – пустяки для того, кто тратит подобные деньги на наряды! – пропало?..

– Вы нездоровы, госпожа Элберт? – Доран Айхавен поднял на нее взгляд. – Вы горите. У вас жар?

– Все в порядке. Всего лишь легкая простуда.

– Даже этот лихорадочный румянец красит вас, – любезно-сладким тоном произнес господин Айхавен, все не отрывая взгляда от ее лица. – Но боюсь, вы совсем захвораете, – голос главы Градостроительного ведомства стал липким до отвращения. – Вы хотя бы иногда спите?

– Стараниями нашего дорогого ведомства сон давно стал для меня роскошью. Во всяком случае, спокойный сон.

– Неспокойный сон есть признак неспокойной совести. – Доран Айхавен искривил в улыбке пухлые губы.

Волна жара ударила в лицо, как из открытой печной дверцы.

– Охотно поверю: ведь именно об этом говорится чуть ли не в каждой пьесе Эбии.

– Не думал, что вы – поклонница моралистических наставлений. – Доран Айхавен вперил в нее цепкий насмешливый взгляд, и Тильда мысленно пожелала, чтобы на его голову упала самая большая и тяжелая балка.

– Самум, пустынный ветер! – Министр потер бородку. – Боюсь, вы меня обожжете.

От продолжения разговора ее спас подошедший незаметно казначей.

– Взглянем изнутри, – сказал после недолгой беседы с ним господин Айхавен. – Хочу увидеть работу, которую проделали ваши люди.

Тильда вдруг отчетливо поняла, что Дорану Айхавену все известно. Возможно, известил его сам казначей – разумеется, не указывая прямо, но каким-то хитрым способом, намеками давая понять, чью вину он видит в том, что деньги не выданы в срок. Усмешка министра казалась многозначительно-издевательской, ждущей чего-то.

Не давая себе времени думать об этом, Тильда повела его через портал, где они остановились, и министр долго рассматривал барельефы, украшающие вход. Потом одобряюще кивнул, и они двинулись дальше.

– Здесь трудятся лучшие мастера своего дела, – промолвила Тильда, почти не глядя на Дорана Айхавена.

– Это прекрасно. Но вы, насколько я знаю, так и не отыскали замену мастеру-строителю.

– Мастер Руфус согласился…

– Мастер Руфус – каменщик, опытный, но не в управлении. Вам нужен человек, который не путает бумаги, следит, чтобы все доставлялось в срок… Больше внимания уделяет выделенным средствам… Я вынужден сам найти такого человека.

Доран Айхавен встал посреди будущего молитвенного зала, на том месте, куда установят статуи Многоликого. Он смотрел вверх, в небо, которое скоро закроет купол.

– «И молвил Созидающий: лишь тот, кто создает, живет многие лета, ибо дух создающего обрящется в том, чего касались его руки».

Тильда не успела ответить.

– А это что такое?

Доран Айхавен стоял, указывая на арку северо-восточного входа с временными подпорками. По стене над аркой ползла трещина.

На почтительном расстоянии от арки собрались мастера и подмастерья, они переглядывались и пересмеивались, для вида почтительно стянув шапки.

– Мастер Каффи приказал снять опалубку, – пояснила Тильда. – Хотя делать этого было нельзя.

– Я надеюсь, что вы решили, как поступить с трещинами? – сухо произнес Доран. – Хотя я не понимаю, как вы могли допустить подобное пренебрежение. Впрочем, я в целом недоволен обходом.

Тильда промолчала. Резкая смена настроения господина министра ее не удивила.

Всякий раз, когда господин Айхавен приезжал с проверкой, он был чем-то недоволен и всегда находил огрехи в работе, даже если изначально растекался медом.

– Я возражу вам, господин Айхавен…

И никто так и не понял, откуда – сверху, сбоку ли – грянула об пол каменная глыба. Тильда успела взглянуть вверх и увидела, что стена, такая, казалось бы, надежная, вдруг заходила ходуном, прогнулась вовнутрь храма, и вот верхние блоки начали падать вниз. Все стояли как вкопанные, не понимая, что происходит, и вдруг кто-то отчаянно прокричал «Берегись!» и схватил ее за руку.

Краем глаза она заметила, что Руфус с проворностью бросается к Дорану.

* * *

Тильда приподнялась, кашляя, задыхаясь от висевшей в воздухе пыли. Она почти ничего не видела, но пыль постепенно оседала, и сквозь эту пыль, через ее мутную пелену пробивались крики, будто заглушенные ранее, становились все сильнее, теперь они слышались со всех сторон: стоны, вопли, хрип, голоса тех, кто сумел избежать беды. Тильда, пошатнувшись, встала.

Месиво каменных обломков и дерева, кое-где окрашенное кровью. Из-под обломков торчала гипсовая рука. Надо же, как искусно изваяли, – подумала Тильда. Рука шевельнулась. Пятна бурого, какие-то коричневые и желтые круги пляшут в глазах… Что это у нее на пальцах?

Но думать об этом нет времени. Тильда огляделась: рухнула северо-восточная стена, прихватив часть восточной, внутренняя колоннада, которая должна в будущем поддерживать свод, тоже не устояла во многих местах. Семь лет работы… Семь лет!

– Маллар всемилостивый, вы живы! – Тильда обернулась на этот голос и увидела плотника Мориса. Струйка крови пересекала его лоб, и одежда была разорвана.

– Да. Спасибо… вы…

– Я выполнял то, что должно, – ответил Морис. – И сейчас буду делать то же.

Он наклонился над человеком, чью руку заметила Тильда, простер ладонь над ним и что-то прошептал. Человек перестал стонать, и выражение муки сошло с его лица.

Тильда совсем не удивилась, что среди ее людей есть тот, кто наделен силой Маллара.

– Ищите… раненых… – Она поймала кого-то за рукав, это оказался старший каменщик, перепуганный до дрожи, но целый и невредимый. Тильда указала на арки, которые должны были поддерживать свод.

– Там опаснее всего. Ищите там… Быстрее…

Каменщик смотрел на нее ошарашенно и непонимающе.

– У вас там… – он дотронулся до лба. Тильда повторила его жест и ощутила что-то горячее и мокрое. Но почему-то боли не было, или ей так казалось. Может, это вовсе не ее кровь?

– Я что вам сказала? Вытаскивайте раненых! – Голова гудела, но соображала она хорошо. А еще прекрасно помнила землетрясение в Ларте, которое видела пятнадцатилетней девочкой. Мужчина кивнул, подошли еще несколько человек, и Тильда стала давать им указания своим обычным голосом, показывая, что все обязательно будет хорошо. Наконец-то они поняли, что от них требовалось, и работа по спасению закипела.

Она словно шла по полю страшной сечи. Те, кто смог самостоятельно выбраться, отползали, отходили в разные стороны, как белые призраки, покрытые каменной крошкой, в разодранной или почти целой одежде. Строители споро растаскивали завалы, и Тильда стала помогать им, насколько хватало сил, отвергая все попытки увести ее подальше от разрушений. Кровоточили порезы, но Тильда понимала – она нужна людям, нельзя поддаваться усталости, нельзя просто сесть на землю и закрыть глаза и уши. Тильда объясняла, как не навредить лежащим под камнями людям, как правильно поднять блоки, чтобы не вызвать падение других. Наравне со всеми таскала битый камень. И не сразу вспомнила про Дорана Айхавена.

Недалеко, там, где торчало несколько уцелевших колонн, маячили одетые в темное люди. Тильда подошла к ним и увидела министра, который лежал без сознания. Рука его была неестественно вывернута, дублет в крови и пыли, лицо превратилось в сплошной кровоподтек. А рядом… Тильда содрогнулась всем телом и порывисто опустилась на колени. Мастер Руфус лежал рядом, бледный и как будто мертвый.

Ужасающая несправедливость жизни пронзила ее. Она смотрела с ненавистью в лицо Дорана Айхавена, но не могла ни плакать, ни злиться – все ушло, как будто смытое волной, оставляя только пульсирующие сгустки боли.

Кто-то резко поднял ее за плечи, она ощутила прикосновение холодных пальцев. Стражник стоял перед ней, неумолимый и непоколебимый, как черная скала.

– Госпожа Тильда Элберт, вы арестованы до выяснения обстоятельств.

– Каких обстоятельств? Арестована? – Тильда убрала с лица мокрые волосы, отерла заливающий глаза пот. – Я требую официальных бумаг от Судейского ведомства.

– Извольте. – Мужчина протянул ей какой-то документ. – Разрешение на ваш арест подписано господином Нарро.

Тильда не стала спорить дальше – в конце концов, она страшно устала и валилась с ног, и покорно дала себя увести, но когда в последний раз оглянулась на разрушенный храм, то увидела, как в лучах солнца тускло и голодно блестит над обрушившимися стенами купол Канцелярии, похожий на жирную самодовольную жабу.

4

Никто не посмел связать Тильде руки, не заставил идти пешком до Жемчужного кольца. С ней были предельно вежливы и обходительны и даже выделили закрытую карету без гербов.

В экипаже она откинулась на неудобную спинку сиденья и закрыла глаза. Пару раз пришлось останавливаться – ее мутило от тряски, мерзкий ком застрял в горле. И тогда из душного мрака выплывали лица конвоиров – молодых, совсем еще юнцов.

Они смотрели с молчаливым сочувствием и любопытством.

Тильда отвернулась, чтобы не видеть эти внимательные лица, сжала зубы, глядя в окошко на высокие стены богатейших домов столицы, но все это искривлялось, плыло перед глазами. Тонуло в какой-то страшной темноте, в которой только – горячая пульсирующая боль.

Казалось, вот-вот наступит пробуждение, но его все не было. Не было целительного света утреннего солнца, и впереди – лишь мрак, ничем не озаренный. Люди мертвы, ее люди, те, кого она знала, с кем разговаривала изо дня в день, с кем делила свою жизнь!.. Мертвы по ее вине. А остальные – покалечены, лишены работы…

О Созидающий и Разрушающий, как же верить, когда верить невозможно, когда собственное детище становится обломками камня, когда то, во что вкладываешь силы и душу – не существует более?..

Мрачными застенками показался ей собственный дом, когда карета остановилась напротив главного входа. Огромный и тяжелый, как могильная гранитная плита. А был ли он когда-нибудь чем-то иным?..

Тильда горько усмехнулась, идя к крыльцу.

Охрану поставили у парадной и у черной двери, окна первого этажа было велено закрыть ставнями снаружи.

«Серые» собрали домочадцев в передней и объявили им о том, что все они находятся под домашним арестом «до выяснения обстоятельств». Эрин принял известие молча, ни один мускул в его лице не дрогнул, Мэй начала заламывать руки, кухарка Энн стояла с каменным лицом, Саадар посмотрел на «серых» угрюмо, а Арон явно не понимал, что случилось, с ужасом глядя на Тильду. Как ему все это объяснить? И поймет ли, что за страшная беда без стука выбила двери этого дома?

Сил на объяснения у Тильды совсем не осталось.

– Все… это ненадолго, – только и смогла она выдавить, глядя на сына. Сделала знак Мэй – пусть уведет его, пусть даст ему теплого молока с медом, которое он так любит…

– Будет позволено мне немного побыть на воздухе? – спросила Тильда молодого солдата, стоящего у двери.

Тот, посомневавшись, кивнул, предупредив, что с крыльца сходить нельзя.

Поднимался ветер. Земля тяжело вздохнула – и по вершинам деревьев прошлась серебристая зыбь, а вдалеке по крышам столицы загремело ржавое железо грома. Он быстро набирал силу, и аспидно-синее небо налилось влагой до краев, и вот уже первые крупные капли упали на каменные плиты крыльца, а за ними – еще и еще.

Тильда застыла на верхней ступени лестницы, не в силах и пошевельнуться. Подставила лицо жестким ладоням ветра и дождя, запрокинув голову к небу. Пропитанная кровью, потом и пылью одежда облепила тело, сковала движения мокрыми ледяными кандалами.

От усталости едва можно было пошевелиться, саднили ушибы и порезы, но голова работала удивительно ясно, и мысли ее были на площади Семи Ветров. Всех ли вытащили из-под завалов? Сколько человек пострадало? Насколько силен ущерб?.. Как скоро можно начать заново?..

Она не могла не думать об этом – привыкла. Лишь бы не о том, что арест никак не связан с обрушением.

Тильда помнила дату на постановлении, которое показывал ей «серый» – два дня назад. Люди из ведомства господина Нарро перероют все бумаги, но найдут, в чем обвинить… Не будет пощады. Еще и брата в это вмешают.

И тогда ей придется надеть венок из чертополоха и – конец, вот он, так близко, так ужасающе близко, и меч в руках Маллара Воздающего, что будет занесен, и пустое небо, и вкус меда на губах. Казнь. Или ссылка. Нет у нее ни друзей, ни влиятельных покровителей, и хорошо бы, если бы молва не врала – будь она ведьмой, смогла бы что-то придумать, добиться справедливости.

Дать взятку? Нечем. Бежать и скрываться?..

Ни один путь не казался надежным и правильным. А надеяться она могла только на себя.

И Арон. Что с ним будет?.. Тильда содрогнулась, закрыла лицо ладонями. Было так холодно, невыносимо холодно… И что-то липкое, злое тянулось к ней, стараясь утащить в пучину горя и страха.

И вдруг – чьи-то руки резко встряхнули ее, и реальность вернулась.

Тильда подняла голову и увидела лицо Саадара, обеспокоенное, но решительное. В глаза бросилось отчего-то, что на гладко выбритом подбородке у него ямочка – будто кто-то прижал палец.

Так Ретта отмечает своих любимчиков.

Саадар кашлянул и глухо произнес:

– Госпожа Элберт, идем-ка в дом. Смотри-ка, совсем промокла, одежду сменить бы.

Он очень осторожно, но уверенно взял ее под руку и потянул к двери. Ладонь у него была горячая и твердая.

– Погибли люди, – отстраненно, не своим голосом, произнесла Тильда.

– Но ты-то жива.

– Жива. – Тильда медленно высвободила ладонь из его руки. – Видимо, теперь ненадолго.

– Руки-ноги целы, голова цела, так чего еще? Тем ты уже не поможешь, а вот сынишке ты нужна, – рассудил он со спокойствием солдата, и Тильда вспомнила, что ему не раз приходилось видеть смерть. Горевал ли он по погибшим друзьям? Приносил ли жертвы своим богам, чтобы дороги мертвых были легки?..

Ноги подвели, став как у тряпочной куклы: резкая боль впилась в колено, ее корни тянулись вверх, к сердцу, она вгрызлась в спину, как собака в кость, скребла когтями…

Слабо охнув, Тильда осела на каменные ступени.

– Ну-ка, госпожа, подымайся, не добро – на камнях сидеть, – голос Саадара пробился сквозь снова накрывшую ее пелену темноты.

– Прошу, уйди, – безразлично сказала Тильда.

– Ну уж нет! – выпалил Саадар. – Если не встанешь, госпожа, мне придется тебя на руках в дом отнести!.. – И осекся.

Тильда медленно подняла голову.

Дождь почти прекратился. Сверкнуло где-то высоко солнце, скользнуло по мокрым растрепанным кронам, последними ласковыми лучами пригладило листья и травы. Свежо и остро запахло цветами.

Но на террасе стало темно, как в сумерках. Чья-то тень перечеркнула светлые плиты пола. Невысокий человек поднимался по ступеням, и все вокруг меркло, тускнело, покрывалось пылью, трещинами и плесенью. Тильда поморгала. Зыбятся листья под легким ветерком, свистят высоко в небе стрижи, солнечные блики переплетаются на усыпанной песком дорожке. Синебрюхие тучи отползают к морю.

Человек подошел ближе, и Тильда увидела, что это – женщина, одетая по форме «серых», с оружием на поясе. Она протянула бумагу с печатью Судейского ведомства.

– Госпожа Элберт, вот предписание. – У нее был низкий грудной голос, удивительно глубокий, бархатистый, не вяжущийся со всем строгим обликом. – Прошу вас проводить меня в дом, я хочу осмотреть бумаги, касающиеся храма Многоликого.

Ее голубые глаза смотрели бесстрастно, а лицо с твердым подбородком скорее походило на лицо мраморной статуи.

– Разумеется. – Тильда кивнула дознавательнице. Приглашение, конечно же, было ненужной формальностью.

Ей пришлось опереться на руку Саадара, чтобы встать. Он стоял напряженно, и весь был как сухое дерево, скрученное горячими ветрами в тугой жгут.

Тильда проводила «серую» в кабинет, позволила ей копаться в документах, перекладывать с места на место книги и макеты, трогать чертежи и рисунки, рассматривать, вынюхивать. Чужие руки прикасались к тому, что было ее душой и сердцем. Невыносимо стало на это смотреть, и она ушла, не в силах оставаться рядом с дознавателем. Переоделась в сухое платье и долго сидела перед зеркалом, не видя в нем собственного отражения.

Пришел Эрин с подносом еды. Он взялся осмотреть ее ушибы, синяки и ссадины вместо отца Терка, и осматривал так спокойно, уверенно, без суеты и спешки, осторожно накладывая мази и повязки, что Тильда стала успокаиваться – если это вообще было возможно.

– Вам повезло, госпожа. Многоликий хранит вас, не иначе. – Эрин закончил и стал складывать в ящик комода порошки и мази. – Иной на вашем месте не отделался бы просто ушибами и синяками.

– Все к лучшему в этом мире, – с горечью ответила Тильда.

– На все воля Знающего, – мягко произнес старый слуга, и обычная фраза вдруг хлестнула, но боль вспыхнула лишь на миг.

Все повторялось, словно по кругу, и змея поедала свой хвост.

– Как жаль, что ты тоже попал в этот переплет… Лучше бы я тебя отпустила.

– Куда мне идти, госпожа? – горестно вздохнул он. – Вот уже сорок три года служу, и отцу вашему, и вам, своего-то ничего не нажил. Всяко бывало. Ветер-то крепчает, так моряки говорят, а?

На миг его рука коснулась ее ладоней.

Ветер крепчает. Как выстоять против него, как спастись? Как укрыть от него тех, кого любишь, то, что дорого?..

Ветер крепчает. А она всего лишь утлое суденышко, вышедшее в море против шквала. Но разве не бывает так, что рыбачья лодка возвращается невредимой к берегу, а быстрая каравелла с большой командой идет ко дну?..

* * *

– Любите море?

Этим вопросом ее встретила дознавательница, и Тильда остановилась на пороге собственного кабинета – полностью разгромленного. Женщина смотрела на нее не отрываясь, потом сделала кому-то едва заметный знак, и из темноты выступил мужчина, по одежде которого было видно, что он ниже чином. Секретарь.

– Простите?

– Картины, госпожа Элберт, как я заметила, изображают море.

Она ткнула пальцем в ту, что висела над камином – подарок мастера Тиама.

Это был океан, беснующийся за волнорезами. Маяк на скале и город за ним. И стройная фигурка мальчика-подростка, балансирующего на ветхой опоре причала. Тиаму позировал ее брат… Он стоял, раскинув в стороны худые руки, вглядываясь в горизонт, а рядом парили чайки.

– Это мой родной город. – Тильда сглотнула. – Ларт.

– Что находится в провинции Файосс, – женщина из Судейского ведомства не спрашивала, а утверждала. – Будьте любезны, сядьте.

Тильду будто что-то подтолкнуло к жесткому стулу.

– Я обязана осведомиться, как обстоит ваше самочувствие. – Светлые глаза следовательницы чуть сузились.

– Я могу отвечать на ваши вопросы.

– Благодарение Маллару. Извольте ответить, по какой причине вы уехали из Ларта?

– Вышла замуж.

Ее вопросы падали, как сухие горошины, может, так казалось из-за безучастного скучного тона, которым она говорила.

Секретарь скрипел пером, Тильда глянула в его сторону, но увидела на бумаге лишь замысловатые крючки скорописи вместо привычных адрийских букв.

– В каком чине состоял ваш муж? – Следовательница заняла за столом место Тильды и сидела, сцепив перед собой пальцы, глядя не на нее, а куда-то в сторону. Но Тильда знала, что это обманчивое ощущение, и она не упускает из виду ни одну деталь.

– Он был сенатором.

– Как нам доподлинно известно, у него остался наследник.

– Да. Сын Арон.

Внезапно «серая» переменила тему разговора, сворачивая туда, куда нужно было ей.

– Как вам удалось получить должность мастера-архитектора?

Тильда нахмурилась, не понимая, куда она ведет. Ее раздражала манера говорить как канцелярская крыса. Допрос был утомительным, вялым – может, потому только, что был первым.

– После смерти мужа я поступила на службу в Градостроительное ведомство. Копировала чертежи. Потом следила за состоянием городских стен и мостов. В то время министром был Яков Литт… Я ему показывала свои работы, и он посоветовал участвовать в конкурсе на лучший проект храма.

– Что же вызвало обрушение стены означенного храма Маллара Многоликого, если вы имеете столь внушительный опыт? Вы мастер уже тринадцать лет, я права?

Тильда сжала губы.

– Возможно, в стене были трещины.

– И вы продолжали работать, имея подобные сведения?

Тильда отстраненно удивлялась собственному спокойствию.

– Госпожа дознаватель, позвольте вам объяснить. То, что в стене трещины, – вовсе не значит, что стена сразу же рухнет. В Оррими есть башня, которая более ста лет как стоит под наклоном – и не падает. Нагрузка на ту стену, где появились трещины, не была слишком большой, так что я не видела причин для беспокойства. Все, что было возможно, я сделала.

Женщина напротив слушала с тем же бесстрастным выражением лица, что и прежде. Ничего не говорило о ее заинтересованности беседой.

– Вы признаете свою вину в обрушении стены и гибели пяти человек?

Сухая цифра, ничего не значащая для нее, ужаснула Тильду. Это были обломки камня и тени, что двигались в клубах пыли, и вкус крови и каменной крошки, и распростертые тела, и красное на светлых камнях, и остатки стены, как зубья короны, и устоявшие арки, и крики, и боль, и страх.

Но люди для чиновников Канцелярии были безликими единицами, исправно выплачивающими налог, и следовательно – не вызывали к себе никаких чувств, кроме легкой жалости.

– Нет. Это не только моя вина.

– Тогда кто виновен в оном происшествии? – И вновь протокольный скучный вопрос без какой-либо заинтересованности.

– Мастер-строитель Мартин Каффи, господин Доран Айхавен. Я могу изложить свои доводы…

– Извольте, госпожа Элберт, я выслушаю их со всем подобающим вниманием.

Тильда во всех подробностях рассказала о разговоре с господином Айхавеном, о своих наблюдениях, о том, что мастер-строитель оказался нечист на руку.

– У вас есть доказательства сему?..

– Я могу заручиться поддержкой многих свидетелей.

Дознавательница тяжело вздохнула и поднялась со стула.

– Против вас собираются выдвинуть обвинение в растрате государственных средств, повлекшей халатность и гибель людей. Это все, что у меня имеется сказать вам.

Тильда с ужасом смотрела на нее и видела не человека – хорошо смазанную шестеренку часового механизма. Это было несправедливо, это было нечестно – но что она могла сделать? Лишь идти в бой – пусть даже без осадных орудий.

Да и разве она не хотела присвоить деньги министерства?.. Конечно, дело было не в тех тридцати тионах. Дело в сумме гораздо, гораздо большей… И в том, что господин Айхавен задумал арест загодя, и теперь всех ее домочадцев по очереди будут отвозить в Судейское ведомство… Заставят ждать в пугающей неизвестности и в конце концов добьются нужных признаний – да и кто настолько силен, чтобы выдержать допрос?

– Вот она, справедливость, – тихо сказала Тильда.

– Справедливость? – Дознавательница чуть усмехнулась. – Я действую в интересах Республики, и только.

«Интересы Республики и есть справедливость», – хотела едко ответить Тильда, но промолчала. Сердце колотилось в груди невыносимо, до боли, до невозможности дышать.

Но она держалась, хотя в душе было мучительно пусто, обжигающе холодно и слепяще темно.

5

К ночи в Даррею снова пришла гроза. Грянул северо-западный ветер – с моря, приволок за собой тучи и молнии. Арон сидел на подоконнике, свесив ноги, и ветер с дождем кусали коленки, лодыжки и босые ступни.

Полчаса назад, а может, больше, заходила мама. Сказала, что утром он уедет в Оррими, чтобы навсегда стать монахом в Смирении: надеть черное, сбрить с висков волосы, забыть об играх и сладостях, забыть о друзьях и школе, о битвах и приключениях… Она говорила об этом так твердо, что Арон не сомневался – так и будет. И все из-за «серых»!

Арон в кровь искусал губы, чувствуя вкус железа и соли.

Его жгли мысли. А в левом мизинце обосновался страх и пульсировал там – настойчивый, неутихающий, беспокойный.

Еще утром Арон решил, что непременно убежит. Он припас полбуханки хлеба, твердый сыр и котелок. Спрятал в мешок одежду. Украл на кухне огниво. Вытряс шкатулку, в которой хранил сбережения. Он решил: надо бежать к Большим озерам, а там – Сарра, север, леса, волчьи стаи, долгие зимы, охотники, привольная жизнь!

Но вместо остро-сладкого чувства близких приключений его мучил страх. А вдруг это его злые слова сбылись?! Многоликий видит, разве он хотел, чтобы рухнул этот глупый храм?..

Дом не спал. Он чутко вслушивался в чужие шаги, всматривался в незнакомые лица министерских ищеек. Дознаватели, «серые». По одному – у каждого входа, у ворот и у задней калитки. Как будто они охраняют самого опасного преступника Республики!..

Если бы начистить морду каждому из них! И смотреть, как они помирают!

Сердце стучало, как безумное – тук-тук-тук! – быстро-быстро, и страшно раскачивались каштаны в саду, и где-то за ними тревожно мигал огонек в соседнем доме – будто сам Эрме вперил в Арона свой дикий желтый глаз, прожигая насквозь.

И тогда Арон понял.

Два шага по карнизу вдоль стены – и можно схватиться за трубу, подтянуться, наступить в выемку – и лезть дальше вверх, держась за скобы. Прямо к слуховому окошку чердака. Главное – не бояться. А там – книга Эрме, а в книге точно есть нужное заклинание.

Щипало глаза от слез – злых, обидных слез. Арон быстро утер их кулаком, пару раз шмыгнув носом. Посмотрел на стол с запиской, которую оставил маме – с обещанием вернуться богатым и овеянным славой, в широкополой бархатной шляпе с пером и в высоченных ботфортах, и так, чтобы золота в карманах и сундуках – не перечесть! – и враз решился. Достал из-за пазухи моток толстых шерстяных ниток, который стянул сегодня у Мэй. Оторвал довольно приличный, длиной в ладонь, кусок, и начал обматывать вокруг пальца левой ноги – того, что называется на руке безымянным. Это – оберег, чтобы не упасть.

Желтая нитка быстро намокла. Арон встал на подоконнике и, прижимаясь плотно к стене, осторожно пошел по карнизу.

Не смотреть вниз. Не поворачивать головы. Скользко! Башмаки, привязанные к поясу за шнурки, стали тяжелыми и потянули вниз. Одно долгое и страшное мгновение Арону казалось, что он падает, и ничего под ногами нет.

Он будто прилип к стене, чувствуя щекой шершавые кирпичи.

Шаг. Правая нога, потом левая. Снова правая. Пальцы едва держатся за каменный выступ, соскальзывают. Рывок – и вот она, труба!

Арон прижался к водосточной трубе, не веря, что добрался. Обнял ее, переводя дух. Вся одежда промокла насквозь и неприятно облепила тело.

Ему уже совсем не хотелось лезть на чердак за книгой Эрме-Ворона. Совсем не хотелось колдовать, но что-то горячее и нетерпеливое уже разливалось в нем, и он знал, что все получится. Должно получиться.

Лезть надо было быстро – мало ли, труба оторвется от стены, и Арон, набрав побольше воздуха в легкие, начал карабкаться вверх.

Труба скрипела и раскачивалась, острые края скоб впивались в кожу, но добрался до окошка Арон благополучно. Распахнул ставенки и почти вкатился на чердак.

Только там, в густой пыльной темноте, он смог выдохнуть. И лежал, успокаиваясь, а рядом что-то шуршало, возилось и попискивало – не то насекомые, не то мыши.

В сумке лежала свеча. Повозившись с огнивом, Арон зажег ее, и слабый свет выхватил из темноты какой-то здоровенный сундук, в который Арон чуть не врезался. Спотыкаясь обо всякий хлам, Арон побрел искать те доспехи, которые они с Людо пытались оживить в прошлый раз – книга должна была валяться где-то рядом.

Отчего-то на чердаке было жутко холодно. Изо рта шел пар, и пальцы едва шевелились, так что Арон чуть не уронил свечу. Книга не находилась, но какое-то чутье вело его, и даже без света Арон пришел бы туда, куда нужно.

Вот, наконец, доспехи без шлема, вот – портрет рыжего с усами, все как в прошлый раз. И книга тут же, лежит на пыльном полу, как ни в чем не бывало.

Арон дотронулся до обложки – и вдруг проскочила голубоватая искорка, небольно ударила в пальцы. Как предупреждение: не раскрывай. Сосущий ужас пополз вниз живота.

Но отступать было поздно.

Сначала надо избавиться от «серых». Так, чтобы ни один из них больше не сунулся в дом, чтобы не смел ничего сделать маме, даже пальцем ее тронуть!.. Арон засопел и решительно раскрыл книгу.

Где-то близко гаркнул ворон, и в его крике звучало: «Крррах! Крррах!» Но Арон лишь отмахнулся. Он переворачивал страницы, и мелькали странные картинки и слова на незнакомом наречии. Радужные черви с отростками в виде бутонов, грибы, на шляпках которых росли башенки и деревца, звери о семи рогах, растения с зубами и языками, ноги без тела, петухи с хвостами скорпионов…

Но чем лучше приглядывался Арон к незнакомым словам, тем лучше понимал их смысл – будто вспоминал давно забытый язык.

Наконец он увидел изображение ворона с желтым глазом, а под ним короткий текст. Что-то подсказало: это то, что нужно! И слова сами сорвались с губ, стоило взглянуть на заклинание:

– Арх! Хор! Рагх! Хдан! Нир! Рам! Мор! Ркан!

Голос звучал как-то странно, будто издалека.

Арон вглядывался в темноту, пока перед глазами не появились какие-то блеклые пятна. И не сразу понял, на самом деле или нет видит Безликого, который согнулся в поклоне – и все равно был выше.

Холодные пальцы взяли Арона за подбородок.

– Что. Ты. Желаешшшь… – прошипела темнота. – Мальчик… Говори. Я возьму лишшь каплю крови… Маленькую каплю.

Власть кружила голову.

– Сделай так, чтобы эти ублюдки «серые» убрались отсюда, – приказал Арон.

– Огнем и мраком заклинаю, – отозвался Безликий. – Они уйдут.

Арона резко рвануло куда-то вперед. И вот он летит: черные вороньи крылья взрезают воздух. Внизу – океан, бескрайний, огромный, живой, он дышит во сне. Арон стал птицей, и ему ничего не нужно, осталось одно лишь желание: долететь до берега. Не упасть, не сгинуть в волнах. Северо-западный ветер гонит его вперед, все сильнее, сильнее, а на горизонте разгорается заря.

Берег все ближе, и Арон видит – не заря там, а огонь. Черная спина холма в рыжих пятнах, которые все ширятся, расползаются, и вот уже весь холм алый и золотой в темноте, до ужаса яркий. Приглядевшись, Арон понимает, что это город. Не Даррея, другой, у моря. И храм на вершине холма – Арон видит, как падают одна за другой колонны. Почему-то этот храм очень похож на тот, что строит мама.

Перья опаляет жар. Вокруг кружит горящий пепел, он летит навстречу, как снег, и Арон не может увернуться, спрятаться, и он падает, падает…

На губах вкус пепла и крови, и запах гари черной волной ударяет в лицо.

Из дымной темноты кто-то смеется:

– Твое желание исполнено, Ар-рон, сын Гар-р-рольда Элбер-рта.

Арон открывает глаза.

Он лежит на полу чердака, а по стропилам и по крыше ползут ленты огня.

6

Тильду разбудили голоса – чужие, незнакомые, требовательные. За дверью грохотали в коридорах тяжелые башмаки.

– Горим! Горим!

– Госпожа, где вы?

– Снимай картину, олух!

– Пожар!..

И так – десятки раз.

Спальня была залита оранжевым светом, неровным, пляшущим.

Тильда кинулась к окну – и замерла, не в силах двинуться от страха. Восточное крыло дома горело. Она ясно видела объятую огнем крышу, языки пламени вырывались из-под кровли, а из окон верхнего этажа валил дым. Но страх сковал ее настолько, что она не способна была думать. И только смотрела, и билась мысль – все погибло, все погибло…

Арон! Арон заперт в своей комнате, ему не выйти! Тильда вскрикнула в ужасе и зажала ладонью рот, оглянулась… А кабинет в другой части дома! А там… Чертежи, рисунки, планы – годы работы! Никто не подумает спасать бумаги, и бумага – о ненадежнейший материал! – станет пеплом, станет ничем! Не бумага, нет – ничем станут бессонные ночи, силы, вложенные во все это, время, отнятое у близких, мечты…

Мгновение она колебалась. Потом сгребла со столика часы и перстень, сунула за пазуху и кинулась вон из спальни.

В коридоре уже ясно чувствовался едкий запах дыма, и она пригнулась, чуть ли не ползком пробираясь по галерее. Да, кажется, кровля уже горела и над центральной частью дома, там сухие балки, пропитанные смолой, а на чердаке полно ветоши… Быстро огонь перекинется с крыши в комнаты. А дом хоть и выстроен из кирпича, но стены обшиты деревом – великолепная пища для пламени! И все это чудесное резное дерево вспыхнет легко и будет гореть, как свечка.

Мимо в дыму скользили тени. Слышались крики, кто-то звал ее, но она не откликнулась. Вот дверь в комнату Арона, но ключ! Где он? Тильда никак не могла найти его. Наконец дрожащими руками нащупала маленький медный ключик на столике рядом с дверью, уронила, нагнулась, и приступ тошноты ударил в грудь. Тильда заставила себя подняться, держась за нагревшуюся стену. Руки тряслись, и вставить ключ в замочную скважину не выходило… О чудо! Замок поддался. Пинком она открыла дверь.

В спальне Арона было много дыма, и она закашлялась, нашла платок, прижала к носу, задыхаясь и чувствуя, как колет в легких, нагнулась к полу, где было свежее.

– Арон! Арон! – надрываясь, звала она, но никто не отвечал.

Она снова закашлялась, в голове вдруг помутилось, и в глазах стало темнеть. Угрожающе трещали доски перекрытий, и Тильда поняла, что они вот-вот обрушатся в комнату. Она кинулась к кровати, заглянула под нее, за кровать, под стол, в сундук с одеждой и игрушками.

Не может быть! Невозможно!

– Арон! Где ты?! Арон!.. – Ей было дурно, но она продолжала искать.

Хлопнула створка окна, и Тильда резко обернулась на этот звук. Окно открыто! Значит, Арон спасся!

В этот миг в коридоре что-то с грохотом упало.

Тильда бросилась к двери и ногой ударила по массивной створке. Дверь не поддалась. А потолок уже горел, струйки огня ползали там, как саламандры. Куски дерева падали в комнату, и огонь уже поедал коврик и занавески, постель. Тильда схватилась за стул. Откуда сила?.. Удар, второй, третий… Сломались ножки, но дверь – слишком крепкая, не выбить.

– Кто-нибудь! Эй! Я здесь! Спасите!.. Кто-нибудь!..

Ответа не было. Она умрет, сгорит, как всегда боялась – умереть в огне. Паника мешала думать. Сможет ли она прыгнуть из окна? Воздух раскалился, но она не замечала жара, подскочила к окну и выглянула – до земли очень высоко, но внизу кусты роз… возможно, ей повезет.

Огромный старый дом за ее спиной стонал, умирая. Тильда оглянулась: прямоугольник двери уже осветился красным.

Внезапно створки от удара распахнулись и, повисев немного на петлях, ввалились внутрь комнаты. Тильда увидела – ужасно близко – пламя, облизывающее стены, и кто-то метнулся в комнату в снопе летящих искр, мгновенно оказался с ней рядом, схватил за трясущиеся руки и стащил с подоконника. В красноватом свете лицо этого человека показалось ужасным: дико выпученные глаза, перекошенный рот.

– Дура! Так ты ноги переломаешь!

– Нет! Нет! Мой сын! Он тоже… Он…

Тильда попыталась вырваться, но настойчивая рука тянула ее прочь, больно, с силой.

– Мальчишка на улице! – вдруг гаркнул ей в ухо мужчина. – Бежим!

Но Тильда остановилась, а вокруг рычало, билось, безумствовало пламя.

Мужчина резко встряхнул ее, развернув к себе, и Тильда поняла, что видит Саадара.

– Где остальные? Эрин? Мэй?..

– Не знаю! – снова рявкнул Саадар. – О себе подумай!

– Я должна…

– Ты должна о себе думать и о мальчишке! Пригнись – и вперед!

Саадар сунул ей в руки мокрую тряпку и велел завязать на лице.

Прямо перед ними посреди коридора рухнула часть потолка, осыпав их искрами. Всюду были островки огня, и уже подол юбки дымился, хорошо, что ткань плотная… Мужчина быстро затоптал начавшую тлеть юбку, рванул Тильду за руку, и они побежали по коридору – она только успевала перепрыгивать горящие обломки перекрытий. Гудело пламя, и треск становился сильнее, и она поняла – крыша не выдержит, рухнет, а они все еще на втором этаже. Черное и красное мешались друг с другом, образуя спирали, завихрения и круги.

Они ломились через тлеющие, разгорающиеся двери, иссохшиеся от жара, и Тильде только и оставалось, что успевать закрывать голову руками от искр и летящих щеп.

Дом стонал, как огромный раненный зверь. Смыкал постепенно свои кровоточащие смолой челюсти. От жара расходились доски, чернели, обугливаясь, портреты на стенах.

На миг перед Тильдой встало лицо прадеда, объятое пламенем – страшное лицо с дикими глазами, но тут же краска ярко вспыхнула, и лицо пропало.

Черная лестница. Пролет, второй, третий… Длинный сводчатый коридор. А посреди коридора стоит человек со шпагой, заступая им путь к спасению.

– Госпожа Элберт, вы находитесь под домашним арестом, и я сам лично должен вывести вас, – начал он.

– Вали отсюдова! – прорычал Саадар.

Мужчина что-то говорил, угрожающе и зло. Надвигался на них, встал в позицию, и в его речи несколько раз повторялось: приказ, убить. Приказ… убить. И Тильда не поняла сразу, что сделал Саадар – поднятая рука, пороховая вспышка – и вот тот человек рухнул на пол, как мешок. Только сейчас Тильда увидела в руке Саадара пистоль, его дуло голодно чернело.

Она вывернулась и кинулась прочь, но Саадар быстро нагнал ее.

– Ты что, в тюрьму захотела? – заорал он над ухом. – Или сдохнуть здесь? Тебя посадят и не выпустят! Говори, где выход!

– Там! – Тильда протянула руку в сторону столовой. Столовая выходила дверьми в сад.

Дом содрогался от жара, и слышно было, как лопались стекла, как трещали доски, как кто-то где-то кричал.

В столовой, в дыму, возле огромного буфета, встала чья-то тень – похоже, слуги спасали хозяйское добро, а может – решили разворовать его. Саадар потянул Тильду мимо, и они выскочили через дверь в сад, побежали по дорожке, потом – направо, через кусты.

Возле дуба Тильда увидела Арона – грязного и растрепанного, испуганного, он прятался за кустами самшита, но выскочил, когда увидел Тильду, и бросился к ней.

– Ты жив. Хвала Многоликому! Ты жив…

Тильда прижала сына к себе так крепко, так отчаянно, будто в следующий миг им предстояло расстаться навеки. И так они стояли в невозможности разнять объятья, и вдруг Тильда поняла, что Арон плачет, всхлипывая, размазывая сажу по лицу; она уткнулась в серую от пепла макушку сына и могла только шептать:

– Ну же! Мы спаслись. Я с тобой. Все закончилось.

Или только начинается.

В чернильном небе вставал огромный столб дыма, а злые языки пламени облизывали, обгладывали стены, доедая то, что осталось от богатого особняка. Где-то недалеко тревожно гудел колокол, вызванивая набат. Прошлое превращалось за ее спиной в пепел. С ужасающим грохотом, выбросив в небо целую метель искр, обрушилась на второй этаж крыша. Дом снова содрогнулся, из окон, получив доступ к свежему воздуху, взметнулось вверх голодное пламя.

– Мои бумаги!.. – прошептала она, как завороженная.

Саадар силком заставил ее отвернуться от пожара.

– Пошли. – Он схватил Тильду за руку. – Тут нельзя оставаться, нас найдут.

– О нет, я…

– Ты преступница! А я только что отправил к старухе Нааг «серого». Нас с тобой за такое медовыми пирогами угощать не будут.

– Но Арон… он же…

– Подумай. – Лицо Саадара вдруг приблизилось, искривленное яростью, он все еще держал в одной руке пистоль. – Ни от тебя, ни от твоего сына просто так никто не отстанет. Ты веришь, что тебя оправдают? Тогда ты действительно… – Он махнул рукой. – Хотя, воля твоя, оставайся. Только вот все равно у тебя ничего нет уже, – бросил Саадар. – И терять тебе нечего.

Эти жестокие слова высветили правду: лучше бежать, скрываться, голодать – но жить.

Где-то за деревьями слышались голоса, встревоженные и срывающиеся на крик, плач и стоны, и в этом многоголосии толпы – холодные нотки речи «серых». Только не туда, не к ним!

Саадар застыл на месте, наполовину обернувшись к ней, и в отблесках огня Тильда увидела ужасающие шрамы на его лице. Потом протянул руку.

– Ну?..

– Хорошо! Я… знаю дорогу, – неуверенно произнесла Тильда. – Про нее не скоро вспомнят.

Она указала в сторону задней калитки.

– Пошли! – Саадар схватил за запястье Арона. – Показывай!

Про заднюю калитку среди кустов роз и самшита как будто совсем забыли, и они вышли на улочку, освещенную оранжевым, и все дальше отступали крики и стоны, плач, звон колокола, рев пламени. А впереди была темнота.

7

Впереди была темнота, и она встретила Арона, как старого друга. Схватила за руки и за ноги, заглянула в глаза, засмеялась в лицо. Арону хотелось кричать, просить, умолять, чтобы не туда, не в ночные улицы, но он сжимал зубы, он знал, что нельзя выдавать себя и остальных.

Перед глазами еще скакало и билось дикое пламя, как пламя храма Эрме, и Арон не сомневался, что это оно и было. Он спотыкался, падал, его рывком ставили на ноги и снова тащили вперед. Рука мамы была холодной и твердой, а лицо, когда она оборачивалась к нему – страшным.

Арон не оглядывался – он знал, что Безликий там, что он злобно воет, сжирая дом. Арон холодел, и тут же его словно кипятком обдавало – а вдруг мама узнает, что в пожаре он виноват? И еще подумает, что храм тоже он обрушил…

Мысли бились и метались в нем пополам с ужасом. Колени слабели и подкашивались, голова гудела, запах дыма не отставал ни на шаг. И лица – там, в огне, он видел лица, когда бежал по коридорам и комнатам, бежал и вопил, и Эрме хохотал в спину, получив свою плату.

– Ай! – Острый камень впился в ступню, и Арон чуть не упал. Башмаки он посеял еще тогда, когда лез на чердак.

Но его тянули незнакомыми в темноте задними проулками, не давая остановиться.

И, когда казалось, что он вот прямо тут, на дороге упадет и умрет, мама вдруг остановилась и обернулась к нему, указывая на что-то под ногами:

– Здесь.

Они стояли в глухом переулке, с двух сторон – высокие кирпичные стены, за стенами – черные деревья. Кажется, это были дома Торков и Дэйси, Арон хорошо помнил, как лазил в сад Дэйси поживиться черешней…

Он видел, как мама наклонилась над совершенно одинаковыми, грязными после дождя плитами, сунула руку в трещину… и плита медленно и тяжело, но совершенно бесшумно ушла вниз. Арон от удивления позабыл про то, что собирался бежать при первом удобном случае. Подземные лабиринты! Те самые, которыми пугают всех детей в Жемчужном. С головорезами и чудищами…

Безликий ухмылялся ему из темноты – почти дружески, будто приглашая к себе в гости.

Арон смотрел на маму, но она как будто совсем не боялась. Просто кивнула им с Саадаром:

– Сначала я, я знаю дорогу.

Она быстро подоткнула юбки и полезла вниз, пропав в дыре. Арона тут же ударила мысль: беги! Сейчас же!

Но Арон заколебался на мгновение – и упустил время. К нему наклонился Саадар:

– Ну, чего уставился? Лезь.

– Не полезу! – зашипел Арон.

Они стояли друг напротив друга в темном переулке, а слева небо отсвечивало красным.

Заклинания рвались с языка, и кололо от магии в боку, пульсировало и жгло что-то горячее, как будто сгусток огня, в животе.

Арон поднял руку, но Саадар перехватил ее. И наклонился к самому уху:

– Ну, беги. Чего стоишь? В лапы «серых» как раз и прибежишь. А может, свезет, сможешь спрятаться. Ты мелкий, сможешь уйти. Только вот… – голос Саадара стал жестким: – Тебя, мальчик, в покое не оставят. Вспомнят, что у госпожи Элберт сынок есть, а кто, как не сынок, к матери приведет вернее? Смекаешь?

Арон дернулся и чуть не упал: Саадар больше не держал его. В темноте не видно лица, но Саадар как будто ждал. И это ожидание было страшным.

«Ты трус, трусливый таракан», – вот что в этом ожидании. Арон засопел, слезы горькой правды обжигали, но он быстро отер их рукавом. Еще чего – реветь!

– Никуда я не побегу. – Арон вздернул подбородок. – Я тебя одного с мамой не оставлю!

Он наклонился над квадратной дырой, и в нос шибанула такая вонь, что разом перебила гарь. Арон закашлялся, и сердце закололо. Дыра как будто проглотила маму, распахнув беззубый квадратный рот.

– Ну же! – Требовательный голос раздался снизу. – Арон, скорее! Тут есть скобы, держись за них.

Под маминым руководством он миновал лестницу – скользкую и липкую. Ему все казалось, что скобы выйдут из пазов, и он упадет в темноту, в самое пекло, к Безликому…

Но лестница закончилась, и твердая рука схватила его за плечо.

– В сторону! – В темноте голос мамы был напряженным и очень усталым, Арон понял это по тону. Он посторонился, прижимаясь спиной к холодному камню. Сверху лез Саадар, слышно было, как он задевает плечами стены и ругается вполголоса. Потом заскрежетал камень – это на место встала плита.

– Не подхожу я для таких кротовых норок, – пожаловался Саадар, когда встал рядом. Мама ответила что-то, но Арон не слышал: пытался, вовсю тараща глаза, понять, где они находятся.

Но в темноте ничего не разглядеть. Только слышно, как внизу шумит вода, как откуда-то звонко капает, и воняет так, будто в кишках у кракена. И место узкое, мокрые камни, ледяные.

Арон переступил с ноги на ногу, и вдруг понял, что по ноге что-то поползло. Он подскочил, завопил, и тут же ему зажала рот огромная ручища, пахнущая потом и железом:

– Шшш. Тихо. Крыс испугался?

Арон от ужаса онемел, чувствовал только, как что-то живое возится там, у ног, принюхивается. Пнуть он боялся – а вдруг крыса прямо в ногу вцепится? Такая и башмак прокусит, а он-то совсем босиком.

Вдруг рядом запрыгали искры, потом затлел факел. Свет выхватил лицо мамы: сдвинутые брови, растрепанные волосы и черные от сажи щеки. Интересно, откуда здесь факелы?..

Арон увидел тоннель, который уходил вправо и влево, низкий для мамы и Саадара – им пришлось нагнуть головы. Они все стояли на выступе шириной не больше локтя, и стоять там было тесно. А под ногами… Арон до крови прикусил губу, чтобы не закричать: под ногами ползла огромная, в локоть длиной, многоножка. Проследив за его взглядом, мама пнула многоножку в воду, и та шлепнулась с жутким «бульк». Арона трясло.

– Ты в порядке?.. – спросила мама.

– Да! – выкрикнул зло Арон. – В полнейшем! – Эхо отразилось от стен и унеслось вперед.

Он оттолкнул ее протянутую руку.

– А ну-ка, утихни, смельчак, – пророкотал голос Саадара. – Спорить не дело сейчас. Где башмаки-то посеял?

Арон пробормотал в ответ пару грубых слов. И ему было все равно, что скажет мама. И тут же получил несильную, но чувствительную затрещину. Мама снова что-то ответила, раздраженно и резко – Саадару.

– Не боись, найдем мальцу обувку. – Саадар похлопал ее по плечу, отчего Арона аж передернуло. – А пока я ему смастерю обмотки.

Мама светила ему, а он доставал из карманов то кольцо от ключей, то гвоздь, то моток веревки, то нож. Наконец нашел кусок свернутой ткани, похожей на мешковину.

– Знал, что пригодится, – в его голосе звучало какое-то торжество. – Ну-ка, Арон, давай, двигай поближе.

Хоть и не собирался ничего от Саадара Арон брать, а пришлось. Угрюмо он смотрел на Саадара, который обсуждал с мамой подземелья, планы и то, как лучше добраться до Рэо ниже Застенья.

– Плохо, что тут обходчики бывают, – качал головой Саадар. – И как часто, ты, верно, не знаешь, госпожа?

– Один раз в день. Вечером.

– Но могут и сейчас полезть?..

Мама кивнула.

– Тогда двигаем отсюдова.

Горячая тяжелая ладонь схватила Арона за запястье и настойчиво потянула влево.

Вырываться и спорить Арон не стал. Не до того: вдруг действительно за ними полезут? Если мама знает про ход, то и другие догадаются.

– Нет, направо, – почти неслышно шепнула мама.

Они как могли быстро двинулись маленькими шагами в непроглядной темноте, рискуя каждый миг поскользнуться на мокрых камнях.

Где-то с диким писком возились крысы, и Арон все время боялся, что наступит на одну из них, и крыса вцепится острыми зубами в ногу. Навязчивая мысль не отставала, но Арон только крепче сжимал зубы. В конце концов, он не трус! И если вокруг враги, то уж огреть врага заклятием он точно сможет!

От этой мысли он мстительно ухмыльнулся в темноту.

* * *

Так они и шли – освещая путь только на один шаг, все остальное, появляясь из темноты, в эту темноту пропадало. Некоторое время все молчали. Только шаги и дыхание и по-военному скупые замечания Саадара, который вел себя уверенно и спокойно, словно ему не раз приходилось бывать в передрягах и похуже этой… Хотя почему – словно?..

Холод и сырость ползли снизу, туфли и чулки сразу промокли. Тильда все еще дрожала, от ужаса пережитого подкашивались ноги, и невозможно было поверить, что ничего нет больше – ничего, кроме запаха тины, тухлой воды и гниющих отходов, кроме непроглядной темени.

Она заставляла себя думать о плане канализации и катакомб, но видела лишь обезумевшее пламя, что заглотило ее прошлую жизнь и лишило всякой надежды на будущее.

План канализации, который она знала наизусть, путался, расплывался в голове. И внезапно Тильда поняла, что не помнит – ни единого поворота.

– Подождите… – шепнула она, остановившись на развилке. Саадар как будто все понял и тронул ее за руку.

– Другой путь, может, знаешь?

– Не знаю другого! – шепотом огрызнулась Тильда.

Глаза защипало, и она закрыла лицо свободной рукой – во второй держала факел.

– Эй, эй… Руки порезала, а? Сейчас. – Послышался треск разрываемой ткани, потом Саадар осторожно коснулся ее ладони. – Давай-ка перевяжу.

Он вынул факел из крепко стиснутых пальцев.

– Не трогай! – Тильда резко дернулась, отнимая ладонь от лица.

– Ну, значит, сама. – Саадар стоял, протягивая ей полоску ткани, которую явно только что отодрал от края рубахи. – Ты только это… не плачь, а то потонем же.

Его слова, сказанные ворчливым, но добродушным тоном, отрезвили Тильду не хуже пощечины. Она проговорила смущенно:

– Прости, Саадар. Спасибо.

Руки и правда были в порезах и ожогах. Саадар осторожно, словно боясь причинить лишнюю боль, но быстро и умело перевязал ей ладони. Беззвучные слезы все еще продолжали щекотать щеки.

– Ну-ка, надень. – Мужчина накинул ей на плечи старый мундир, не спрашивая разрешения.

Слова благодарности толпились, рвались наружу, но у нее вышло лишь сухое «спасибо». Саадар наклонил голову:

– Как иначе-то, моя госпожа?

Это его «госпожа» прозвучало так неуместно, что Тильда слабо улыбнулась. Какая она теперь госпожа?..

– Ты мог бы и не… – но, увидев его лицо, Тильда проглотила окончание фразы.

Саадар немного помолчал, потом сказал резко, сделав странное движение, будто кинул что-то:

– Я бы – не мог. Ну, госпожа Элберт, направо или налево?..

Тильда поморгала и ответила ему.

– Тогда идем. – Без колебаний Саадар двинулся вперед, уводя за собой Арона.

Тоннель шел под небольшим наклоном, и по скользким камням приходилось ступать с осторожностью, чтобы не запнуться и не упасть. Это было мрачное место: стены облепили склизкие черные лишайники и бледный мох, под ногами текла мутная грязная вода. Один раз Тильде за шиворот свалилась мокрица, и Тильда, вскрикнув от неожиданности, чуть не оступилась и не упала. Саадар, глухо рассмеявшись, поддержал ее за руку, ворчливо упрекнув в неосторожности.

– Куда мы пойдем? – спросил вдруг Арон. – К дяде Юджину?

Тильда вздрогнула от этого логичного, казалось бы, вопроса.

Остались ли люди в городе, способные ей помочь? Возможно, Тиам Онхал. Нет, подвергать опасности старого больного человека она не станет. Дамиан Гатри? Слишком боится за себя, он не рискнет ради нее положением и собственным благополучием, только сочувственно покачает головой и пойдет ужинать, бормоча: «Какой кошмар, госпожа Элберт…»

Брат? «Серые» к нему наведаются сразу же, как будет ясно, что под завалами нет трупа Тильды. Судейское ведомство может конфисковать землю в Файоссе, принадлежащую ей, и продать с торгов. Так же, как и землю в Жемчужном. Юджину в горло вопьются и власти, и господин Коро.

И все же не бежать ей позорно из страны!..

– Мы пойдем в священный Оррими. – Она не была уверена в решении, но это было лучшее, что можно сейчас придумать. В Оррими жил ее двоюродный дядюшка, настоятель небольшого монастыря. Если Арон станет монахом, как она и грозила ему в сердцах, его уже не тронут – Агорат защитит его.

Арон промолчал, но как-то раздраженно засопел.

Тильда остановилась и обернулась к сыну:

– Арон. Это единственное место, где тебя не тронут…

– Обожди, госпожа, – вдруг перебил ее Саадар. Потом едва слышно добавил: – Ночью решения принимать – днем о них пожалеть, так говорят. Давайте-ка выйдем, а потом и подумаем, куда и как. До Оррими два пятидневья пути – прилично топать.

И правда – так далеко! Тильда смотрела на Арона – осилит ли он дорогу? А сама она?

Сможет ли защитить сына…

– Верни пистоль, – попросила тихо. Она понимала – у этих слов мало силы: что стоит такому мужчине, как Саадар, ослушаться их? И что стоит ему вывести ее прямо к «серым»? Может, и от петли так избавится.

Рука, протянутая за оружием, дрогнула.

Саадар неожиданно рассмеялся.

– Ты что ж, подумала, что я тебя к «серым» отволоку? Коли хотел бы, сразу б тебя к ним и потащил. Или, вона, забрал бы твои побрякушки да скинул тебя с мальчонкой вниз – авось бы и не выбрались. Ты вроде умная баба, а глупостей в голове гора. Одни вы до Оррими не дойдете – вас сцапают первые же попавшиеся «серые». За бродяжничество. Не больно-то ты теперь на уважаемую госпожу похожа, а?

Разумеется, он был прав. Дорога пешком до Оррими трудна сама по себе, но особенно – если в глазах закона ты угрожаешь спокойствию уважаемых господ. Их с сыном могли поймать и приговорить к исправительным работам или вовсе к тюрьме, попадись рьяный судья – и там бы они и закончили свои дни. Перспектива ничуть не лучше той, что предстояла ей до пожара… И это не говоря о головорезах, что все еще во множестве встречались на дорогах.

– Что же, набиваешься в провожатые? И дорогу знаешь?

– Да дело-то немудреное, там спросить, тут поболтать. – Саадар пожал плечами. – Но ты уж сама решай. О себе-то я позабочусь. Я тебя спас, ты мне этот отстойник показала, вот мы и в расчете.

Тильда колебалась. Саадар не был похож на человека, нарушающего слово и живущего выгодой, но и верить ему до конца она не могла. Впрочем, идти до Оррими в одиночку она хотела еще меньше, чем в компании почти незнакомого ветерана.

Она наклонила голову к Саадару и прошептала:

– Я буду благодарна, если ты поможешь нам добраться до Оррими. Я заплачу. У меня есть часы… они дорогие.

Саадар остановился. Он явно хотел сказать что-то другое, но промолчал, только кивнул, дотрагиваясь до шпаги на поясе:

– Не надо платы. Возьму вот этот клинок, он, знаешь ли, тоже очень и очень недешевый. И пистоли. Как раз столько и стоит – спасти женщину и мальчишку из горящего дома. Ну и поцелуй, само собой.

Тильда от удивления ничего не ответила, не сообразив, шутит он или серьезен.

– Поцелуй можно и потом. – Саадар широко улыбнулся. – Когда разойдемся. Ты лучше подумай, хватит ли твоих деньжат, чтобы потом на корабле уплыть. Оставь на это свои побрякушки. Мне-то сережки да колечки без надобности, хорошая шпага как-то нужнее. Верно говорю? – Он подмигнул Арону.

– Ага, – ответил тот. И пробормотал: – Вмажу, только полезь целоваться.

Саадар засмеялся, и даже Тильда невольно улыбнулась на эти слова сына.

Тоннель петлял, извивался, кое-где его прорезали темные провалы в другие проходы.

И Тильда впервые порадовалась, что Сенат так долго не мог решиться заменить эту старую систему на более современную. Эти кротовые норы губили жизни во времена Империи, когда часть канализации соприкасалась с огромным подземным лабиринтом катакомб, и спасали – в первые годы Республики, когда тоннелями из осажденного города выводили жителей.

Вдруг Саадар остановился, прислушиваясь, повел головой в сторону. Тильда хотела спросить, но он красноречиво приложил к губам палец, велев молчать. И тогда она услышала в отдалении какие-то звуки, тонущие за рокотом воды.

Арон испуганно вздохнул рядом, и Тильда едва успела зажать ему рот.

– Наверх, – прочел ее мысли Саадар. – Знаешь, где ближайший выход?

Тильда кивнула, лихорадочно оглядываясь. Тоннель шел прямо, но чуть ниже, на другой стороне, из темноты влажно блеснули в тонком луче света скобы лестницы.

– Вон там!..

Бежать было тяжело – почти без света, пламя факела едва-едва освещало путь, его почти задуло. Мимо промелькнул и пропал черный вход в боковой тоннель. Наконец Тильда остановилась напротив лестницы, и Саадар чуть не сбил ее с ног.

– Ну, чего ж ты встала?!

Саадар подхватил Арона на руки и смело прыгнул прямо в бурный грязный поток.

Несколько страшных мгновений – и он с сыном на той стороне.

Тильда подоткнула юбки повыше, стянула чулки, лишь на миг подумав о том, что неприлично мужчине видеть женские голые ноги и тем более – панталоны, и подняла факел над головой.

– Руку! – одними губами проговорил Саадар.

Не раздумывая, Тильда прыгнула вниз, и холодная жижа сбила бы ее с ног, если бы не Саадар, который держал крепко. Ноги скользили в зловонной грязи, на той стороне Арон тихо охнул, но Саадар почти сразу сильным рывком вытянул ее наверх.

А там и лестница, и выход, и блеклый свет раннего утра.

Задвигая каменную плиту в полу каких-то развалин, Тильда в изнеможении опустилась прямо на груду битого камня, поросшего сорной травой. Но лишь на мгновение – Саадар поднял ее и потянул в сторону, к шуму, к толпе, к людям. К свету – из темноты.

Часть четвертая

Окна и двери

1

Они выбрались наружу в Застенье и быстро затерялись среди толкающихся на узеньких переулочках бедняков. Тут на грязных, растрепанных людей никто не обращал внимания. Вокруг – нищая, пьяная, срамная толпа: девки, продающие за гроши свое тело, старьевщики, попрошайки всех мастей.

– Надеюсь, спасать нас тебе надоест не скоро, – проговорила Тильда, когда они были уже далеко от выхода из канализации.

– Всегда к твоим услугам, моя госпожа. – Саадар остановился, посмотрел на них с Ароном и вдруг отвесил неуклюжий шутливый поклон, снимая воображаемую шляпу. Тильда, сама не зная почему, ответила ему грациозным реверансом. И оба расхохотались, глядя на усталые чумазые лица друг друга.

– Замечательно! Теперь меня вряд ли кто-то узнает.

– Особенно ежели ты не станешь болтать, как ученая, – заметил Саадар.

– А как? Так, шоль? – Тильда усмехнулась. – Получше твово умею, ты не боись. Справлюсь!

Саадар только покачал головой.

– И все-таки надо бы поостеречься. Серой заразы тут много. А ты баба заметная. Рано или поздно эти остолопы смекнут, что к чему, когда труп не найдут, и тогда мы отсюда не выберемся. Ну хоть одеты неприметно. – Он хмыкнул, оглядывая их с сыном. – Сойдет. А пока на-ка, прикрой голову. Извиняй, что грязный, другого нет.

Саадар выудил откуда-то кусок клетчатой ткани, засаленный до блеска, велел повязать вокруг головы, спрятав волосы. В иное время она бы побрезговала подобным, но сейчас, когда юбки пропитаны сажей и грязью, это не имело значения.

– И куда мы?

– К одному человеку. Переждем немного, чтобы не отсвечивать, и двинем ввечеру. Он нас выведет за город. Я ж это… заранее подготовился – ну, на всякий случай, всякое ведь бывает… Да ты его знаешь, это Бертрам со стройки. Никто там вас пальцем не тронет. Слово.

И столько силы было в этом его простом «слово», что Тильда поверила. Да и Берта вспомнила: неглупый работящий парень, честный и смекалистый – во всяком случае, казался таковым.

Держа ладонь на рукояти шпаги, Саадар пробирался по узким проходам, оглядываясь и проверяя, идут ли они с Ароном за ним. Потеряться здесь – удовольствие не самое приятное и, возможно, последнее в жизни.

Тильда редко бывала в Застенье. Когда-то давно здесь жили уважаемые, богатые люди, но постепенно из-за обилия мануфактур рядом район перестал быть модным, и его заселили сначала рабочие, потом, когда мануфактуры перенесли вниз по реке, бедняки. Красивые некогда дома ветшали и разрушались без надлежащего ухода. В кучах мусора, покрывающих древние плиты парадных залов, рылись отощавшие псы, среди мраморных колонн сушилось белье, а ничуть не потускневшая мозаика служила холстом для многочисленных поколений юных художников.

Это был район домишек, скроенных из чего попало, кривых, скособоченных лачуг, в которые кучно набивались бедняки. Вот дети смотрят из гнилых пастей жилищ, которые и домами назвать нельзя, сверкают голодными и злыми глазищами. От этих липких взглядов Тильда все сильнее сжимала руку Арона, а тот шел следом покорно и устало. Она думала, что надо отдохнуть, найти еду и хоть какой-то уголок, где Арон сможет поспать. Сын выглядел бледным и измотанным, и сердце у Тильды было не на месте.

– Вот ты такая шишка была, а занималась только своим храмом, – вдруг произнес Саадар, пнув задержавшуюся на его дороге крысу.

Тильда ответила не сразу:

– Что же я должна была делать со всем этим?..

Рассадник жутких болезней, преступное «дно», где люди – уже не люди, хуже. Застенье расползалось за пределы Дарреи, как вытекший из стухшего яйца желток. Будь она на месте Дорана Айхавена, то непременно бы расселила обитающий здесь народ – хотя бы потому, что город рос и ему нужны были эти земли. Но, кажется, у господина Айхавена были надежные друзья в Сенате, получающие с Застенья немалую выгоду.

– Не знаю. – Саадар пожал плечами. – Это тебе виднее. А я знаю, что людям тут хуже, чем в хлеву.

– Достаточно того, что я давала им работу, – резко ответила Тильда и осеклась. Оказаться на месте униженных просителей, что приходили, вымаливали, готовые на все… Могла ли она об этом думать?

И честно ответила себе: нет. Как бы ни прижимали ее долги, как бы ни строил козни Доран Айхавен, у нее в руках всегда было дело, которое может прокормить.

Саадар махнул рукой, не желая спорить.

Улицы становились все теснее и темнее – кривобокие домишки сходились вверху, скрывая солнечный свет. Несколько раз на них безо всякого предупреждения едва не опрокинули содержимое ночных горшков, хотя выливать нечистоты из окон строжайше запрещалось Сенатом. Потом на их пути вырос какой-то человек, собравшийся было затеять ссору, но у Саадара оказались убедительные доводы этого не делать: кинжал и шпага.

Наконец он привел их с сыном к руинам большого дома. Дом давным-давно выгорел, и в его каменном закопченном остове роились лачуги. Что же, «и на пепелище живут бездомные и бродяги», – так писал поэт Като. Сердце кольнуло: Бертрам получал достаточно, чтобы обеспечить себя хорошим жильем. Возможно ли, что ловушка?..

Саадар откинул тряпку, служащую дверью. За нею – темная и грязная комнатка. На входе Тильда больно ударилась лбом о притолоку.

Она поморгала, привыкая к темноте, и растерянно потерла ушибленный лоб.

– Тише, тише, так и убиться недалече, – донесся чей-то голос из глубины. – Давай-ка посвечу.

Тильда изумленно смотрела на неяркий волшебный свет, разгоревшийся между ладонями старухи, сидящей на грубо сколоченной скамье. Старуха свела сморщенные пальцы вместе – и сгусток света взмыл вверх. Он был похож на болотный огонек, от него шло шипение и странный запах.

Теперь Тильда могла рассмотреть темный закопченный потолок, полусгнившие балки над головой, связки кастрюль и сковородок, подвешенные на крючья. Неподалеку из темноты выступали некрашеный стол и пара табуретов – все ободранное и ветхое. На столе – куча бумаг, огрызки мела и грифельные доски с расчетами. А в углу, на ворохе соломы, кто-то ворочается.

– Верск! – радостно воскликнули оттуда. Старуха смотрела немигающим взглядом. Потом встала и подошла ближе.

– Ну-ка, неужто ты из господ будешь? – Пальцы старухи – сильные, ледяные – взяли ее за подбородок, а в лицо пахнуло крепким духом давно немытого тела. – А по виду не лучше нашего брата – много дерьма-то прилипло! – Она добродушно расхохоталась. – Ну ничего. Главное, чтоб не внутри, а? А снаружи-то все смоется. Кто ты, от сына знаю, а меня Токи звать. Мальчонка-то что зенки лупит? Садись, не гость, что ли? – Она поманила Арона к столу, смахнув с него бумаги.

– Стойте, – ошеломленная напором старухи, Тильда едва могла хоть слово вставить в ее быструю речь. – Я не понимаю…

– А с людьми всегда не поймешь сразу, девонька, – прошамкала старуха – будто мысли прочла. – Не разобрать, какие они.

– Госпожа Элберт?! – раздалось откуда-то из глубины каморки, и на свет вышел заспанный Берт. Потер глаза. – Это и в самом деле вы… – выдохнул он. – Не думал…

Выглядел он ошарашенным и каким-то потерянным.

– К сожалению, господин Эстин. Рада знать, что вы невредимы.

– А… – начал было Берт, снуло моргая.

Саадар вдруг сделал странный жест – поднял вверх правую руку, растопырив пальцы. Берт, помедлив, ответил тем же. Тильда рассмотрела какую-то белую метку на ладони – вроде звезды.

Понимать происходящее она перестала окончательно.

– Верск, – опять выкрикнули за спиной Токи, Тильда подскочила и снова ударилась лбом о дырявую кастрюлю.

Было отчего испугаться: из-за спины старухи выглядывала девушка такой впечатляющей внешности, какой Тильда и не видела раньше.

Пол-лица девушки обезображивал ожог. Другая половина была миловидной, хоть и донельзя грязной, в волосах торчали перья, в тонкие косицы вплетены глиняные бусины. Девушка недоверчиво смотрела на Тильду, боясь выйти из-за спины Токи. На руках она держала пеструю курицу.

– Ну что, оголодали? – Токи ощерилась беззубым ртом. – Тогда неча клювом щелкать – садись за стол. Как раз сготовила. Легкой дороги и мягкой травы под ногами.

Тильда, все еще недоумевая, села рядом с Ароном, а Саадар – напротив нее. Кисло запахло тушеной капустой и жареным луком.

– Хлебушек? – как ни в чем не бывало спросил Саадар. В его ладони оказался ржаной ломоть, и он протягивал ей этот кусок, а она смотрела на его черные от копоти руки, на измазанное лицо, и не могла сказать ни слова.

– Не стоит отвергать руку помощи, – усмехнулась Токи. – Нашу «Руку».

Она вложила в это слово какой-то новый, не совсем ясный Тильде смысл. И Тильда вдруг вспомнила, что слышала о «Руке»: о ней говорили среди строителей.

Говорили, что это – опаснейшие головорезы столицы. Говорили, что это колдуны. Говорили, что это огромная сеть попрошаек, нищих, воров, подчиненных кому-то из сенаторов.

А это были обычные люди, которым некуда было пойти. Такие же бездомные, как они с Ароном теперь.

Вряд ли еду, которой делились с ними Берт и Токи, можно было назвать вкусной, но Тильде показалось, что это был лучший обед в ее жизни.

Она все еще не могла поверить, что никто здесь не желает ей зла. Что в ней видят просто человека, а не госпожу или подчиненную. Это было ново – и странно.

– Как мне вас отблагодарить?..

– Не стоит благодарности, госпожа Элберт, – быстро ответил Берт. – Вы нам исправно платили всегда, да и по пустякам не придирались. И дело свое знаете лучше иных… И вчера вы, как все, камни носили… Знаете, вы многим помогли!

В его голосе звучало искреннее восхищение.

– Берт, ты ведь получаешь хорошие деньги, – заметила Тильда. – И живешь… тут?

Бертрам как-то сник.

– Отдаю все на лечение матери. Она в лечебнице Намани… А еще готовлюсь в братство зодчих… – Он покосился на бумаги, которые его бабка так небрежно смахнула со стола. Тильда, ничего не говоря, подняла один листок. Это был чертеж речного шлюза.

– Очень хорошо. – Она кивнула. – Почему ты никогда мне этого не показывал?

– Да разве к вам так просто подойдешь… – смущенно пробормотал он.

Тильда нахмурилась. Она смотрела на Арона, который весело болтал с Токи и показывал ей те магические фокусы, которые умел: зажигал на кончиках пальцев огонь и шевелил ими. Вереск хлопала в ладоши.

Все смеялись и шутили как ни в чем не бывало, даже Саадар ласково беседовал с Вереск, и она робко улыбалась ему в ответ. Только Тильда задыхалась, а мысли возвращались к сгоревшему дому и разрушенному храму, и от этих мыслей сердце обливалось холодным и липким ужасом.

Это была самая странная трапеза в ее жизни.

Вдруг Вереск сорвалась с места и кинулась куда-то в глубину лачуги. Вернулась она с каким-то ящиком и поманила Тильду к себе.

– Видно, много ты, госпожа моя, горя-то хлебнула, – сказала Токи, глядя на нее прозрачными и ясными, вовсе не старческими глазами. – Глубокие у тебя раны. Вереск, вон, целительница у нас, не хуже монашков из Исцеления… Иди, она свое дело знает.

От баночек и пузырьков пахло едко и резко – лекарствами, травами, а то и вовсе – кошачьей мочой или гнилой рыбой. Внутри некоторых плавали веточки и листья, лепестки цветов и ягоды. Вереск открывала их, принюхивалась, и тогда в воздухе плыли ароматы лаванды, душицы, хвои, обволакивающие и успокаивающие. Вереск молча, очень осторожно, дотронулась до ладоней Тильды – ей нужно было осмотреть раны, и Тильда протянула обожженные, расцарапанные руки.

– Я ее на улице подобрала, – поясняла шепотом Токи. – Выходила – заместо дочери мне теперь. Она все понимает, все. Только вот сказать не всегда умеет. И дар у нее – исцелять может. Слабый дар, но для нас настоящее благословение. Она – светлая душа. Всем помогает. Ее и бьют иногда, а она все равно… – Токи махнула рукой.

Вереск долго возилась с ожогами и ссадинами, кропотливо вытаскивала занозы и осколки, глубоко засевшие в мелких ранках. Ее руки были такими же исцеляющими, как у мастера Терка. Потом то же самое она повторила с синяками и ссадинами Арона и Саадара.

Постепенно Арон начал клевать носом, и Токи предложила ему поспать. Арон неожиданно согласился и уснул бы прямо за столом, если бы ему не показали на тюфяк.

– Берт, сходи-ка, набери воды, – сказала она. Тильда успела заметить хитроватую усмешку, спрятанную в сухих тонких губах старухи. – И вы бы отдохнули покамест.

– Отдохнем еще. – Саадар оперся ладонями о стол. Некоторое время он ждал, потом добавил шепотом: – Потолковать след, пока мальчишка спит.

Тильда напряглась, глядя на Токи, которая, насвистывая какую-то песенку, отошла и гремела в углу посудой.

– В Оррими двинешь, так? – начал он. – Сына в монастырь, а сама?.. Что надумала?

Тильда вскинула подбородок.

– Кажется, я не на допросе.

– Я знать хочу, что ты станешь делать. Вернешься?

– Не знаю, – ответила Тильда честно.

– По разумению-то тебе надо отсюдова делать ноги с концами. Что у тебя здесь? Дома нет, считай. Судейские крючки от тебя живого места не оставят. Подумай, моя госпожа. Хорошо, крепко подумай. Ты можешь двинуть в другую страну, заживешь там если уж не такой жизнью, как тут жила, так хоть иметь кусок хлеба будешь. И Арону там место найдется.

Слова царапали, скребли, как ногтем по металлу. Каждое слово – справедливо. Никого у нее здесь нет, и никто не поможет, и, как ни бейся – а чудовище государственного аппарата все же многоголово и многоруко.

– Это так неправильно… – попыталась она возразить скорее себе, чем Саадару. – Я должна бороться. Здесь остались мои люди… Эрин, Энн, Мэй. Разве честно – бросать их, да еще так?

Но, спрашивая, она уже знала ответ, страшный в своей неподкупной ясности: в Даррею она не вернется. От этого знания становилось до того тошно и пусто, что, если бы могла только – выгрызла, выдрала бы с корнем эту мысль, гнилую и неправильную. Но она помнила о застенках Судейского ведомства, о том, чего не упоминает никто, но о чем известно всем – такие вещи почему-то всегда становятся известны…

– Ничего, – с непонятным выражением произнес вдруг Саадар. – Дрянь эту, этого своего министра, ты вряд ли победила бы. Так что подумай о сынишке. Новое имя, новая жизнь.

Он был прав, но Тильда промолчала, чтобы не наговорить ненароком ненужного. Но и он молчал, молчал угрюмо и сосредоточенно, как будто вызревали в нем какие-то еще слова, которые вот-вот готовы были сорваться с губ.

Неожиданно широкая и жесткая ладонь накрыла ее руку.

– Трубы судьбы человек раз в жизни только слышит. Не прозевай. А я что обещал – сделаю, до Оррими вас с мальцом доведу. И Многоликому помолюсь, чтобы все у тебя хорошо стало. А там уж сама смотри, как поступать.

Тильда дернулась, отнимая руку, и Саадар забормотал извинения.

– Не нужно, – тихо сказала Тильда, но губы дрогнули.

От этого прикосновения, такого простого, такого обыденного, Тильда словно очнулась. И сама, к удивлению, смутилась от мысли, что Саадар спас ее не просто из огня. И что пусть, пусть сгорел этот ужасный дом, со всеми гобеленами, с книжными шкафами, с креслами, обитыми бархатом, с чердаками и подвалами, пусть обрушился, и пусть когда-нибудь полынь и осот вырастут среди его развалин! Пусть там будут лазить мальчишки и рвать яблоки и груши в саду.

Может, тогда он хоть кому-то принесет счастье.

– А что же ты? – спросила она, глядя в его светлые глаза.

– А я… да, видишь, с Дарреей не сложилось. Да и это, за убийство-то меня повесят. Может, подамся в колонии. Все равно я тут никому не нужен.

И, хотя сказано это было как будто между прочим, очень просто, невзначай, Тильде стало неловко. Это были горькие слова, много раз обдуманные.

Молчавшая до того Токи вдруг произнесла:

– Самый темный час – перед рассветом. «Рука» вам поможет, если вдруг что. Для того мы и нужны – чтобы друг дружке помогать.

– Разве такое бывает просто так, без платы?

– Бывает, – уверенно ответил подошедший Берт.

– Значит, давно не встречала ты хороших людей, девонька, коли забыла уже об этом. – К ним подошла Токи с ворохом какой-то обтрепанной разномастной обуви в руках. Свалила все на колени Тильде. – Выбирай, что по нраву, да не обессудь: тут старье, и одинаковых башмаков не найти. Но все крепкое.

Тильда сидела пораженная, не зная, чему дивиться больше: словам или поступкам.

Пожалуй, все же поступкам, которые говорят о человеке вернее и прямее слов. Ей будто дали в руки камешек или кусочек глины – самый простой, очень скромный, неприметный с виду дар, но она-то знала, что мастер способен придать и куску глины, и камню форму, сделать их живыми и вложить в них частичку своей души. И этот маленький и неприметный дар был доверием.

2

Воздух пах сладко. А слабый ветерок говорил, что где-то рядом, на расстоянии нескольких часов пути – море. Пахло пылью и водорослями, и штормами, и звездами, навигационными картами и перцем, смолой и потом, сетями и железом.

Арон облизнул сухие соленые губы.

Свобода!

Самая настоящая, всамделишная, такая огромная, что не помещается в груди, и такая остро-сладкая, что захватывает дух!..

Все позади! И Даррея, и дом, и школа, и правила! И Безликий наверняка там и остался, вместе с книгой Эрме-Ворона. Книгу, конечно, жаль, но уж лучше без нее.

И никакой Безликий ему не страшен! Безликий спрятался, стал тенью, а он, Арон – жив, невредим и задаст врагам трепку, как задал трепку мятежникам Ардоса непобедимый и могучий генерал Тоймар.

Закатное солнце разбивалось на тысячи осколков в лужах, ласково гладило спину, лилось за шиворот. В дурное не верилось, как и в возвращение назад. Все сейчас будет иначе. Настоящие приключения!

– Добрый знак, – сказал непонятно к чему идущий позади Саадар. Мама что-то ответила ему, но Арон не оборачивался. Ему было неловко глядеть на маму, которая совсем не походила на себя в этом дурацком платке.

Они вышли катакомбами к старой дороге – такой старой, что ее и не видать в траве было – еще времен Империи! И все, что он видел с борта баржи, как будто раскручивалось в обратную сторону: трактиры – как же вкусно оттуда тянуло жареным мясом! – мастерские и кузни, домишки, виселицы, сады, виллы ниархов и богатых найрэ. А потом – лишь кукурузные поля, редкие тяжело груженные повозки, быки, пасущиеся лошади…

Арон уже ненавидел холмы, на которые все время забиралась дорога. Как хорошо было бы сейчас ехать верхом! Дядя учил его, и Арон вспомнил, как весело было мчаться верхом по лугу или подниматься по горной тропе, и как однажды он опрокинул телегу с арбузами, и как прыгал через каменную изгородь и чуть не вылетел из седла…

Замечтавшись, он не сразу заметил, как из-за очередной горбатой спины холма встали друг за другом ворота-арки, у которых сумерки уже украли их красный цвет.

– Здесь проходят, чтобы получить прощение и помолиться Маллару, – прозвучал голос мамы.

Арон задрал голову, чтобы рассмотреть надписи на древнеадрийском, которые трудно было разобрать. Над ними уже висела большая щербатая с одного бока луна.

А под арками стояли люди – целая толпа. Кто-то задел Арона, и Арон пихнул в ответ.

– Осторожнее, малыш.

Это говорила маленькая, согнутая едва ли не пополам старушка. Она опиралась на клюку и была одета в коричневую хламиду, как и другие, кто шел вместе с ней.

Арон хотел ответить резко – какой он «малыш», глаза протри, старая выдра, но увидел, как недобро и предупреждающе смотрит на него Саадар.

Среди толпы Арон узнал монахов из Служения и Отречения. Они мало говорили – только шептали молитвы Многоликому и встряхивали связки колокольчиков в руках.

Арон оглянулся на маму. Мама кивнула – и Арону пришлось произнести молитву, слова которой он затвердил лучше таблицы умножения.

– Хорошая была бы компания, – услышал он голос Саадара. Его словно под дых кулаком ударило – и он навострил уши.

– Как-то мы на паломников не походим, – ответила мама. – Да и даже если достанем балахоны, то все равно паломники идут медленно. Они обогнут провинцию и пойдут длинной дорогой – по краю Харримского леса.

Сердце радостно забилось. Никаких паломников! Никаких монахов!

– Если и пойдем с паломниками, надо искать попутчиков подальше от Дарреи, – добавила мама. – Сейчас многие идут в Оррими. Ежегодные ад-Ринии, как-никак.

Взлетев к небу, сердце опало в самую темную и страшную пропасть.

– И о монастыре узнать можно, – тихо сказал Саадар.

Арону захотелось ударить его чем-нибудь по голове – вроде того, самого первого заклинания. Но не колдовать же на виду у всех!

Значит, мама не передумала – и его, как пленника, ведут под конвоем до Оррими! А уж если маме что в голову взбрело – ее ничто не переубедит. Вот так его жизнь и закончится, даже не начавшись!..

Поэтому он сбежит. Выждет – и сбежит.

Обидные и злые слезы вскипали в уголках глаз, щипали, будто он чистил луковицу. Но никто и никогда не увидит, как он плачет – уж этому-то его научили хорошо!

Ворота, как и паломники, остались далеко позади. Вокруг – одни кукурузные поля, освещенные луной, и вызревшие початки качаются от ветра. Если их сварить – такая вкуснотища! А еще на юге, где живет дядя Юджин, из кукурузной муки делают лепешки и начиняют их острым фаршем…

Голод заворочался в желудке, просыпался, как медведь. Они шли мимо чьих-то садов, в которых так много сочных яблок… И, улучив момент, Арон сорвал несколько из тех, что были поближе. Он-то думал, что мама не заметит…

Заметила. Она остановилась и потребовала, чтобы он отдал яблоки, и говорила о том, что крестьяне в поте лица выращивают их, и чтобы он не смел воровать, как уличный мальчишка. И Арону хотелось выкрикнуть – да, я негодный мальчишка, я вор, я колдун и сжег дом и все чертежи и рисунки, и поэтому мне положено гнить в монастыре!..

И что-то дрожало внутри – горячее и скользкое, как смола, и от этого хотелось смеяться.

– И он еще улыбается!.. – Мама умела так смотреть – прямо и очень жестко, – что от этого взгляда хотелось сбежать.

К ним подошел Саадар.

– Позволь ему быть мальчишкой. Пока ему еще можно.

Мама ответила резко:

– Я не позволю ему быть вором.

– Он не вор. Он просто мальчишка. Много ты видела мальчишек, которые смирно на месте сидят? Ему нужно бегать и обдирать коленки, понимаешь? И шишки набивать свои собственные.

И впервые, кажется, мама в ответ смолчала! Арон от удивления рот разинул: никогда раньше такого не было, чтобы мама позволила какому-то солдату себе указывать!.. А Саадар усмехнулся, одно яблоко отдал Арону, второе съел сам, а остальные затолкал в заплечный мешок.

Значит, Саадар – на его стороне?.. Об этом стоило поразмыслить. Может, он поймет?.. Тогда, в саду – ужасно давно! – он сказал, что нужно следовать велению Многоликого и не жаловаться на судьбу. Но Арон знал, как знал, что те красные арки – всего лишь дерево и краска: Многоликий не звал его. Татор был прав тогда, когда говорил, что не чувствует веления Многоликого.

Поля закончились, и дорога пошла под гору. Это значило, что они идут к морю.

Арон не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они выбрались из города, но устал он так, что начал разочаровываться в походной жизни. Остановок, даже кратких, они не делали, и поесть Арон смог только яблок и кукурузных початков. Он думал про монеты, которые зашил в куртку и про которые ничего не сказал маме. И не скажет: отберут, чего доброго – и тогда куда он денется?..

Монеты жгли его, и очень хотелось признаться, что у него есть деньги, что можно не тащиться в темноте и не ночевать под открытым небом, а пойти в какую-нибудь гостиницу, получить миску горячего супа и постель. И Арон даже согласен был вымыть с мылом шею, хотя обычно ненавидел, когда Эрин заставлял его купаться. Больше всего на свете Арону сейчас хотелось горячей еды, а ради этого можно вытерпеть и небольшую головомойку.

Мама и Саадар разговаривали мало и шли очень медленно, потому что мама не могла быстро ходить. Арон знал, почему: когда он был маленьким, он видел, как целитель лечил ее сломанную ногу. Слуги говорили, что она упала с лесов.

Когда луна зашла и стало совсем темно, Саадар наконец произнес заветное «Привал!». Пыльная дорога тянулась вдоль скошенного луга, и одну копну убрать забыли. Там и решили ночевать – все лучше, чем под кустом на холоде.

Саадар заставил Арона забраться в сено, и хотя внутри стога было колко и что-то возилось и шебуршало, там оказалось тепло, почти как у печки. Стало так хорошо, что вылезать наружу совсем не хотелось.

Мысли о побеге куда-то медленно уплывали. Возможно, завтра, – сказал себе Арон. Завтра улучу момент – и сбегу.

Костер разводить не стали – Саадар объяснил, что ночью не стоит привлекать ничье внимание. И они с мамой заспорили, кто будет на страже первым. В споре победила мама.

Потом они разделили хлеб, который дала им та женщина в Застенье – Токи. Арон внимательно прислушивался, как мама ломает пополам кусок хлеба, протягивает ему бо́льшую половину вместе с маленькой луковицей.

– Держи.

Арон разочарованно вздохнул. Он мог бы съесть хороший кусок мяса! Или даже овсяную похлебку, да что угодно!

– Это все?..

– Больше у нас ничего нет.

Желудок взвыл от голода, и Арон мгновенно сжевал и луковицу, от которой слезы лились ручьем, и хлеб. Мама же неспешно, как будто дома, ела свою долю, потом оглянулась на него и отломила половину. Саадар – было слышно – дернулся.

– Ешь.

Этот кусок хлеба, пахнущий дымом и потом, обжег пальцы. Но голод оказался сильнее – и Арон сам не заметил, как проглотил весь кусок.

Неприятно засосало под ложечкой, но Арон отогнал мысли о монетах, про которые так ничего и не сказал. В сене было так тепло, так мягко, что ноги сделались как из бумаги. И Арон мгновенно уснул, даже не дождавшись привычного пожелания доброй ночи от мамы.

3

Тильда сидела, напряженно всматриваясь в темноту. Плотная сырая ночь шепталась кронами деревьев на краю луга и шелестела травой, шуршала насекомыми, проскальзывала у ног мышкой-полевкой. Она давила собой, как грозовая туча давит крыши Города тысячи башен.

Из этой темноты было так трудно – почти невозможно! – вырваться.

Вот в такие глухие и непроглядные ночи и приходит беда. Тильда видела лица домашних, лица рабочих, и эти лица наплывали, и наплывал ужас, такой глубокий и больной, что она сжалась в комок. Тильде казалось, что она плывет морем в шторм, а могучие волны отбрасывают ее назад, играют телом, как щепкой, руки уже устали, невозможно шевельнуться, но остановиться – значит уйти на дно, где гранит и ил, где могилы тех несчастных, что не справились с горем и отчаянием.

Какой же бог заставляет ее сейчас бороться, плыть дальше? И бог ли.

…золотистые глаза Многоликого в храме ее родного Ларта смотрели мудро, всепрощающе, всепонимающе.

Ей было четырнадцать. Тоненькая девчушка, мечтательница, глядела на Многоликого, что стоял над миром, рождающимся из огня. Солнце гладило ее по растрепанным черным волосам, брало за смуглые запястья в браслетах, ветер играл с подолом вышитой юбки. Огромная высота лесов казалась пустячной, и не было страшно стоять под куполом храма, едва касаясь кончиками пальцев мозаики.

Глаза Созидающего, Прощающего, Исцеляющего, Милосердного, поблескивающие в сумраке, были почти живыми. Маленькие кусочки стекла, искусно раскрашенного – а чувство, будто стоят в полумраке великие боги.

– Это смальта, – объясняла ей Урсула Хеден. – Ее получают так же, как и стекло, но добавляют окись сурьмы, чтобы цвет стал насыщенным… Века пройдут, а такой мозаике ничего не грозит.

Тильда слушала, как завороженная. Секреты мастерства, которые открывались перед ней, казались не менее драгоценными, чем те изображения, что видела она перед собой. Словно широкая дверь в неведомый мир, дверь, раскрытая настежь – к небу и солнцу. Тильда улыбалась, потому что знала, хотя мысль эта пришла ей только сейчас – но знала она всегда: ей написано на роду строить. Храмы, дома и дворцы, а может – целы города. И, глядя на лица богов, она видела, будто боги прячут улыбки в плотно сжатых губах, а в глазах их горит ответ.

Сколько же солнечных и дождливых дней минуло с тех пор, что детство стало как будто одним – ясным, но далеким днем!..

…золотистые глаза Многоликого она подобрала – осколком в пыли разрушенного города.

Сквозь пыль вставали стены с пустыми проемами окон, а небо грозно и страшно дымилось, потому что Ларт горел. Ларт оседал в клубах пыли и дыма, и все улицы были засыпаны камнем и черепицей, а дома, те, что уцелели, как будто склонились друг к другу, чтобы не упасть.

Пожары уже никто не тушил, и огонь полз по склону холма, выедал дерево и обгладывал камень, и казалось – дрожь земли никогда, никогда не прекратится… Земля вздыхала натруженно, недовольно – как человек, что выполнял тяжкую, никому не нужную работу, но не мог ее избежать.

И снова обваливались стены храма, и белая пыль пополам с кровью – на руках, и что-то давит грудь… Давит, будто кулаком, сильно, жестко.

Вскрикнув, Тильда проснулась. Сердце так колотилось, что успокоиться было трудно. И запах гари лез в нос, едкий и злой. Запах сожженного Ларта, сожженного дома.

Не сразу она заметила движение. Где-то справа, едва уловимое. Кто? Она не видела – лишь слышала шорох, а потом – чья-то тень загородила небо. Высокая, худая, она двигалась медленно, осторожно и неуверенно, не так, как двигался бы Саадар.

Тильда замерла. Разбойники? Или…

Кто-то еще рылся в их вещах. У них и были-то всего лишь старый котелок да Саадаров мундир, который он носил поверх дублета, но воры не постеснялись покуситься даже на эту малость!..

И вдруг потная костлявая ладонь залепила ей рот.

– Ш-ш-ш, не ори. – В лицо ударила струя застарелой помойной вони, и чужая рука полезла в вырез платья, сминая ткань и нащупывая корсет.

На мгновение Тильда онемела.

– Ну-ка, деньгу, небось в сиськах прячешь, а? Давай, делись, красотка… Глянь-ка, Том, богатейка, что ли, ткань какая… А ты – не рыпайся!

Кто-то схватил ее за подбородок.

– Можа и зубы выдрать, – посоветовал кто-то рядом. – И волосы. Ежели ниче не найдем.

Тильда только сейчас сообразила, что эти двое думают, будто она путешествует одна. Саадар с Ароном спали наверху…

– Да ты это, не боись, не тронем мы тебя. Ну, как бабу. Деньжонки да еще кой-чего нам надо, – почти ласково сказал тот, первый.

Он приговаривал что-то еще, но Тильда едва могла понять его.

Вонь стала невыносимой, такой удушливой, что Тильду замутило, и закружилась голова. Лица мужчины Тильда не видела, но держал он крепко, наваливаясь всем весом, совсем как Гарольд, когда приходил пьяным и злым, когда ломился в ее дверь, тащил за собой в подвал…

Расслабиться. Пусть думает, что она послушна, тиха, пусть обманется, потеряет бдительность… И – резкий удар! Ногой в колено – она сильная, а этот выродок даже и помыслить не может, что женщина ударит, что не станет покорной жертвой.

Мужчина согнулся, выпучив глаза, а она кинулась прочь, едва ли не сбив его с ног.

– А ну, стой, сволочь! С-сука! – сдавленным голосом пропищал он, бросившись за ней.

Он успел схватить ее за косу и сильно дернул к себе, заставив Тильду вскрикнуть и упасть, поползти в сторону, но не удержал. В руке у него остался лишь соскользнувший с волос обрывок ленты.

Что-то длинное, металлическое попалось под ладони. Саадарова шпага! Тильда нащупала рукоять, встала. Легкий звон стали о ножны, отблеск в темноте.

– Даже не думайте подходить, мрази. – Она добавила еще несколько ругательств и неумело, но отчаянно взмахнула клинком.

И в этот миг наверху, над головой, что-то затрещало, заискрилось, и целый фонтан оранжевых и красных огней взметнулся вверх. И кто-то оттуда, с верхушки стога, дико и страшно загоготал. Прозвучал выстрел.

Грабители переглянулись, завопили и опрометью бросились прочь, теряя по пути котелок, сумки, какую-то мелочь.

Но далеко они не убежали – в три гигантских прыжка – Тильда ни за что бы не подумала, что он умеет так быстро бегать, – Саадар нагнал того, который обыскивал ее, и ударил, один, второй раз – она не разобрала, куда, но человек тот взвыл диким голосом.

Уже светало, и Тильда видела, как отчаянно и зло бьет бродягу Саадар, и как тот орет, извивается, царапается и грозит, а потом – потом только хрипит, и кровь пузырями на губах и клочковатой бороде…

Мгновение – целое мгновение! – она хотела, чтобы Саадар его убил.

А потом бросилась вперед.

– Стой! Стой! Пожалуйста!..

Удар – и бродяга, мотнув головой, обмяк.

– Не нужно. Не убивай!

Саадар остановился, медленно поднял голову. У него был дикий взгляд и кулаки – в крови. Но через миг взгляд прояснился.

– Ты… – Саадар смотрел на нее, и лицо у него было, наверное, такое, как во время битвы: как будто из камня высеченное и страшное.

– Прошу. Оставь. Он меня не тронул.

С усмешкой она подумала, что корсет – такой неудобный и жесткий – спас и ее, и драгоценности, которые она прятала, как догадался бродяга, за пазухой. Все эти шнуровки, тесемки, лен и китовый ус – не хуже кирасы…

А в руках она все еще держала шпагу.

Над лугом полз туман, и в этом тумане вставало солнце – красное, одряхлевшее осеннее солнце.

Клинок с глухим стуком ударился о землю. В глазах потемнело.

…Только увидев полосы перистых облаков и розовое просветлевшее небо, Тильда поняла, что едва не потеряла сознание, и что Саадар подхватил ее на руки, бережно усадил в сено. Над ней маячило лицо Арона – бледного, растрепанного, с грязными полосами на щеках и горящими глазами.

– Мама! Мама! Ты видела, да? Я смог сделать искры! Целый фейерверк! И эти…

Все кружилось: лицо Арона, лицо Саадара, небо, облака, птицы.

– Очень испугалась? – пробормотал Саадар. – Еще хорошо, что я почти не спал. А то увели бы они наши пожитки, только бы мы их и видели. Но, видишь, малец помог, мы их пугнуть хотели так, что они ни в жизнь больше не полезли бы… А потом… В общем, разозлился я.

Утро было студеным, и Тильда дрожала.

– Я не должна была спать, – произнесла она, ни к кому не обращаясь. – Так что сама виновата.

– Вовсе не…

– Ты его убил?.. – вмешался Арон, перебив Саадара. Он как-то недобро поглядывал в сторону избитого грабителя.

– Нет.

– А я бы – убил! – злорадно проговорил сын. И кровожадно ухмыльнулся.

– Арон, пожалуйста, – слова давались Тильде с трудом. Слишком много всего за эту ночь. Слишком она устала.

Саадар сел рядом с Тильдой и оперся о ножны. У него был виноватый вид, как у побитой собаки. И кровь на руках.

– Ты не ранен?

– Нет.

– Это хорошо… – тихо сказала Тильда, и добавила, повинуясь внезапному порыву: – Война уже закончилась. И ни к чему… убийство.

– Да. Закончилась.

Что в этих словах – вина ли, боль, сожаление, страх?

– Для меня – закончилась, – продолжил Саадар, – да и тебе, моя госпожа, не пристало махать оружием. Твои руки – не для клинка и не для пистолета. Они должны строить.

Вспомнился сон, и запах дыма, и каменная крошка на губах.

– А не разрушать, так? – Она не смогла сдержать резкость в голосе, чтобы прикрыть больно уколовшую обиду.

Нужно лишь допустить крохотную ошибку, незаметную: перепутать цифры, сместить линии на чертеже. Ни загадочных слов, ни таинственных пассов руками. И погибают люди, и все вдруг переворачивается, и прежний мир, казавшийся прочным, как гранит, рассыпается, оставляя после себя лишь обломки. Их не собрать, не склеить, и кто-то другой уже втаптывает эти обломки в землю. И все равно нужно идти дальше – по каменистой серой дороге, подниматься в горы горя, искать тропу, сбивать в кровь ступни.

– Я не… – растерянный голос.

– Я не обвиняю.

– Рад это слышать, моя госпожа. – Он встал, протягивая Тильде руку: – Ну, сможешь идти?..

4

Дорога предстояла долгая. И даже не приглядываясь к знакам, Саадар знал, что дорога будет нелегкой.

Везение – чистое везение, что выбрались из столицы, что нашлись те, кто помог, что никто не остановил их и не спросил подорожную, что ночью встретили всего лишь пару старых бродяг, а не настоящих разбойников.

А игры то Ретты, благоволение Маллара или происки Безликого – разбираться после будет.

Саадар вовсе не жалел, что не получилось у него ничего в Даррее. А о чем жалеть? О сестре, которая устроилась лучше него? О работе, которую он и так бы потерял и на которой, возможно, еще и прибило бы камнем по голове?.. Так что знаки, что вели его, определенно говорили доброе. Да и Долгая ночь уже скоро, а там, глядишь – может, и новая жизнь.

А загадывать да задумываться о том, что будет – дело неблагодарное. Ретта – хитрая лиса, подслушает – и перепутает клубки. Вот ведь загадывал он найти в столице дело себе по душе и по умениям, а найти вышло только неприятности на уже седую почти голову.

Саадар обернулся к Тильде… нет, к госпоже Элберт, ободряюще улыбнулся. И увидел слабую ответную улыбку на посеревшем от пыли лице.

Близился полдень, и солнце сегодня жгло, как летом. И маленькому его отряду из женщины и мальчишки нужен был отдых и еда. А еще Саадар надеялся, что им удастся постирать одежду и помыться.

Безлюдная, красноватая от пыли дорога медленно заползла на холм, и с холма все они увидели озеро с высокими берегами, что тянулось длинной полосой по правую руку.

– Сдается мне, надо делать привал. – Саадар поудобнее перехватил котелок. – Свернем к озеру, отдохнем. Помоемся заодно.

– Ты не думай, что мне это все трудно… – проговорила госпожа Элберт, но выдохнула все же с явным облегчением.

Озеро было безлюдным. Саадар огляделся – вокруг все хорошо просматривалось, а у нескольких плакучих ив, растущих на берегу, можно спрятаться от чужих глаз и одновременно следить за всем, что происходит вокруг. Улыбнулся: надо же, не избыть военных привычек!

Они сложили на берегу свои нехитрые пожитки – походный котелок, мешок с оставшимся хлебом. Кое-что Саадар всегда носил с собой на непредвиденный случай, кое-что дали Токи и Берт.

Саадар порылся в мешке и выудил оттуда небольшой кусок мыла, который отдал госпоже Элберт со словами:

– Пойду хворост для костра соберу. А ты иди вот, искупайся. Смотреть не буду. Это служанка твоя мне дала прямехонько перед пожаром, а я так и не сходил в купальни, – весело произнес он. – Держи.

Тильда с удивлением поблагодарила его, и Саадар спешно ушел, прихватив Арона с собой. Он видел только, как женщина присела у кромки воды и долго смотрела на свое отражение.

Они с Ароном отправились вдоль берега озера. Вода пахла тиной и рыбой. Шли молча, а Саадар думал, что можно наловить рыбы и изжарить ее на углях. И от души понадеялся, что никто за эту рыбу его не оштрафует – а бывало и такое, когда он добирался в столицу через всю страну.

Арон шел угрюмый и очень тихий, что было совсем на него не похоже. Тогда Саадар спросил:

– Ты плавать-то умеешь?

Арон скосил на Саадара зеленый – какой-то пиратский и хитрый – глаз.

– Умею.

– А я вот так и не научился. – Саадар улыбнулся. – Там, где я жил, нет рек.

Арон пожал плечами, и они молча пошли дальше. А глухое что-то все же ворошилось в душе. Поэтому слишком далеко от места, где оставили вещи, они отходить не стали, и Саадар все внимательно прислушивался и приглядывался – как бы не столкнуться с кем-нибудь.

– Думаю, тут и останемся.

Арон как-то безрадостно кивнул.

Пока Саадар мастерил садок из веток ивы, пока прилаживал садок в камышах, Арон сидел, все такой же молчаливый и угрюмый, на берегу.

– Э, давай-ка, помогай. Хотел вольной жизни – учись.

Мальчишка вздохнул невесело и поплелся помогать, но все у него из рук валилось, и он только мешал.

– Лучше помереть, – сказал вдруг Арон, шлепнув ладонью по мокрому песку. – Никому хуже не станет.

– А ложись и помирай. – Саадар оставил садок и вылез на берег. Босые ноги облепила черная грязь. – И я помру. Мне вот тоже есть от чего помереть.

Не глядя на мальчишку, он лег на траву и закрыл глаза. Закрыл – и почувствовал, как горячее солнце красным просвечивает сквозь веки и как обжигает загрубевшую кожу на лице.

И все сорок лет жизни разом прошли – темные, трудные и несчастливые. Стало тоскливо и муторно.

Сколько раз он смотрел вот так в небо – раненый, едва живой? Закрывал глаза, и солнце все равно выжигало веки, дождь заливал лицо, медленно падал снег…

А потом – победные тубы, их рев сводил с ума.

Вот растет трава, колется, пробивается сквозь землю, а он и не чувствует давно ее своими грубыми ручищами. Вся жизнь – с оружием. И ничего-то он не умеет больше, и, как ни старайся вспомнить – мало чего хорошего было. Семьи – и той давно нет.

Так он лежал – долго, пока не услышал, как бьется рыба в садке.

– Рано нам помирать. – Саадар поднялся, зажав меж зубами травинку, и оглянулся на Арона, молчаливо усевшегося на огромный толстый корень ивы. – Помрешь вот – и не сделают тебя Верховным магом в Алмарре, а? Да и потом, пожалеть надо тех, кто по нам плакать будет.

В садке плескался и бил хвостом большой карп.

– Знаешь… У меня деньги есть, – сказал вдруг Арон. – Я убежать хотел, – признался он. – Тогда, когда на маму напали.

– Да понял я, чего уж. – Саадар поднялся и протянул Арону ладонь. – Давай, вставай, пойдем рыбу глянем.

– Не расскажешь?.. – Арон покосился в сторону зарослей ив.

– Сам расскажешь, коли время придет. Это не мои дела.

Узкая улыбка вдруг озарила лицо мальчишки.

– А деньги маме отдай, ладно?..

Он отпорол подкладку и вытряхнул в ладонь Саадара несколько медяков и одну серебряную монетку.

Когда Саадар и Арон вернулись в свой маленький лагерь с потяжелевшим садком, Тильда уже выкупалась и стояла в одной тонкой сорочке по колено в воде. Она стирала, а солнце просвечивало через ткань. Черные волосы змеились по спине. Саадар невольно засмотрелся на то, как неумело, но настойчиво она пытается отстирать грязь с подола юбки. Или он любовался ее загорелыми руками, сильными и красивыми, несмотря на царапины и ссадины, ее ладной фигурой?..

– Холодная вода? Я слышал, в Сарре люди даже зимой, прямо на снегу, ледяной водой обливаются!.. Вот уж этого мне точно не понять! – Саадар засмеялся. – Давай-ка, подсоблю. – Он подошел к ней. – Поспи чуток, пока я постирушку устрою и сварю похлебку… Устала же.

Она резко выпрямилась и уставилась на него с таким лицом, что Саадар отпрянул.

– Испугал? Прости, – начал он. – Я не…

Тильда Элберт неподвижно стояла к нему вполоборота, как будто под заклятие попала. Сорочка сползла с плеча, открывая спину. И Саадар увидел, что по смуглой коже ползут белесые червячки шрамов, сползаются в какие-то буквы.

Но Саадару не нужно было знать сложную адрийскую грамоту, чтобы понять. Это слово, что белело на спине госпожи Элберт, малевали на стенах и заборах, в купальнях и уборных. Срамное, гадкое…

* * *

– Шлюха!

Окрик настиг ее ударом плети, и Тильда на миг застыла в потоке света, пролившегося из окна. Но тут же спохватилась и побежала, а в окнах мелькало грозовое небо цвета чернил и старого золота.

В конце коридора гремели нетвердые и тяжелые шаги Гарольда, билась его лающая ругань вперемежку с глумливым смехом. Тильда без раздумий кинулась к лестнице.

– Куда? Сюда иди, тварь!

Тильда дернулась, отступила назад. Мутный страх поднялся, сдавил горло. Она бросилась прочь, вниз по ступеням, но муж успел схватить ее за юбку. Тильда рванулась, выскользнула, оставив в руках обрывок тесьмы, и помчалась к главному входу.

У крыльца под навесом прятался от дождя садовник. Он смотрел молча, не мигая, но слов почему-то не было, а слова так нужны, просьба о помощи, крик – что угодно!

Позади хлопнула дверь.

Тильда сорвалась с места – в сад, к темным деревьям, густым зарослям акации и слив, но Гарольд ее догонял. Она продиралась через колючие кусты в надежде, что муж отстанет, не полезет за ней. Но он упрямо шел следом, и Тильда, обернувшись, увидела его безумные, налитые кровью глаза и перекошенный рот. Он кричал: «Остановись!», осыпал ее ругательствами и проклятиями. Он поносил ее мать и отца, весь ее род – презренных найрэ, дерьмовых мешков с деньгами.

Настиг, дернул за волосы – до боли, Тильда вскрикнула, хватаясь за мокрые ветки акации, и не удержалась на ногах.

Гарольд толкнул ее на сырую землю, придавил своим весом, так что не вырваться, не пошевельнуться, заломил назад руки, и продолжал бормотать, поминая каждый день, что она жила в его доме, каждый медяк, потраченный на ее ублюдка.

– Пусти! – Тильда извернулась, стараясь освободиться. Откуда взялась сила? Она кусалась и царапалась, но мокрые юбки только мешали, а Гарольд был больше и сильнее. Он рычал и ругался, пока не ткнул ее лицом в мокрую землю, тут же набившуюся в рот.

– Я беременна! – взмолилась она.

Снова жесткая рука сдавила затылок и пригнула голову вниз.

– Меня не волнуют твои выродки.

Он знал, что делал. Один точный, отработанный удар – и боль взметнулась по хребту, разрослась – и опала, хлынула вниз горячей красной струйкой. Тупо ударилась в живот, и Тильда согнулась, мыча, не в силах сдерживать крик.

– Орать не смей, – прохрипел он, вынимая нож и раздирая шнуровку платья.

Костлявые руки сжали бедра, казалось, Гарольд хочет сорвать с нее кожу. Он впился, вошел в нее, словно хищник, пальцы скользили по спине, размазывали кровь.

Вкус земли, горький и соленый. И слез почти нет, и голоса, и сил. Она лежит, скорчившись, сжимая грязные лохмотья, кусает их, чтобы не закричать.

5

Чтобы не закричать, Тильда закусила кулак – и выпустила из ослабевших рук одежду, которую стирала. Медленным движением поправила сорочку.

Сердце билось где-то в животе, или в боку, или в пятках, а может – в горле, кровь прилила к щекам.

А напротив стоял Саадар в одних исподних штанах, все его тело – сеть шрамов, говорящая о войне, боли, жестокости – и о силе, выносливости, жажде жизни. Тильда вспомнила, как легко он поднял тяжелую балку, и в глазах потемнело.

– Не тронь. Уйди! – Наклонилась, подняла с песка какую-то палку.

– Я не…

– Уйди. Немедленно. Прочь! – выкрикнула она, видя непонимающее, глупое выражение на его лице. – Что, неужели и ты? Захотел воспользоваться?.. Силой взять?! Ты этого все время хотел, да?

Саадар вздрогнул, как от удара, постоял немного напротив, потом склонил голову и положил что-то на песок. Быстро развернулся и пошлепал прочь по мелкой воде, не говоря ничего.

Способность мыслить ясно и разумно вернулась к Тильде не сразу. Постепенно, очень медленно густая и вязкая волна внезапного страха опадала, отпуская, оставляя за собой черные потеки беспокойства, смешанного с ужасающим, леденящим стыдом.

Будь ты проклят, шептала она. Пусть никогда, никогда тебе не найти покоя, Гарольд Элберт, пусть в Царстве-без-звезд тебе никогда не найти ни успокоения, ни прощения. Разом, тяжело навалились годы, проведенные в Даррее – замужество, жизнь вдовы, заботы и тяготы, вечный путь между отчаянием и зыбкой надеждой.

Отвратительные, ужасные рубцы под пальцами, грубые на ощупь. Она и в общественные купальни не ходила никогда, как делала бы любая женщина ее положения, и слугам не позволяла помогать ей во время купания, и одежду выбирала такую, чтобы можно было обойтись без чужих рук, и только маленькая верная Мэй знала…

Со злой и горькой усмешкой она подобрала выроненную юбку и стала стирать, хотя руки окоченели в холодной воде. Но ей нужно было успокоиться. Вдох, еще один, еще… Она терла ткань о выщербленный камень, и мутная вода растекалась вокруг нее темным пятном.

В озере весело плескался Арон. От его радостных криков птицы срывались с ветвей и взмывали в небо, кружа там, как будто собирался дождь.

Тильда заставила Арона вылезти, потому что вода была слишком холодной, а место – незнакомым. Потом привычно перебрала ему волосы, смазала синяки целебной мазью Вереск.

Саадар тем временем в молчании занимался готовкой на костре и делал это ловко и умело.

На песке остался его старый мундир. Зачем Саадар принес его?

Тильда подняла этот мундир неопределенного пыльно-сероватого цвета, который когда-то был, наверное, синим или темно-серым, хотела отдать – и тут заметила, что шов сбоку разошелся. Ничего не говоря, она отыскала в поясной сумке иглы и крепкие нитки, которыми поделилась с ней Токи, и ушла под тень деревьев. Знакомое дело постепенно принесло облегчение, и игла мелькала в пальцах так же привычно, как недавно – карандаш.

Саадар что-то весело рассказывал Арону, и сын громко хохотал и выкрикивал боевые кличи, танцуя вокруг костра.

Пересилить себя. Подойти. Извиниться за грубость. Как сложно, невыносимо трудно! Слабеют ноги и обрывается дыхание.

– Знаешь, Арону нравится путешествовать, – сказал Саадар, когда она подошла.

Лицо Арона все еще изукрашено царапинами и синяками, и он не стыдится этого – наоборот, с гордостью показывает, что он – боец.

– Держи. – Тильда прикусила конец нити и расправила мундир, разглядывая, что получилось. – Немного криво вышло.

– Вышло лучше некуда, – улыбнулся Саадар. – У меня ручищи – во! – мельчить не умею, а у тебя все как надо…

– Извини.

– И ты.

– Я не…

– …хотела. Я понял.

Он улыбнулся:

– Одежку-то накинь. Не жарко.

Недосказанные слова лежали между ними.

– Сбегай-ка за хворостом. – Саадар сразу сообразил, подмигнул Арону. Тот побежал прочь, довольный, что его отпустили.

Тильда подбросила в костер несколько длинных щепок, и их тут же охватило пламя, облизнулось, выстрелило вверх искрами. Она в задумчивости перебирала круглые пуговицы мундира, выдавая беспокойство, которое охватило ее – до кончиков пальцев.

– Знаешь, мой муж не был тем человеком, с которым я мечтала провести жизнь. Я вообще не собиралась выходить замуж. Но этот брак помог бы моей семье, и я решила, что он необходим. – Она невесело усмехнулась. – А Гарольд… Поначалу он казался даже милым. Такой предупредительный. Он был старше меня в два раза. Правильный на людях, безупречный. Все считали, что мне очень повезло – он из очень древней семьи, а мои предки – обычные найрэ. Только вот…

Она закусила губу. Непросто было говорить об этом даже сейчас, спустя годы. Но, увы, память нельзя запереть на ключ, нельзя запихнуть горькие воспоминания в самый дальний и темный уголок разума. Тильда думала о почти незнакомом человеке, которого когда-то назвала мужем, и его лицо выплыло из памяти – перекошенное от ненависти, красное, отвратительное в своей правильности. Лицо, которое она могла бы нарисовать даже с закрытыми глазами. Лицо, которое повторялось в чертах Арона.

– …Только вот… Я не ожидала любви, конечно, – тихо произнесла она. – Но Гарольд… – Голос ее дрогнул. Об этом не то что говорить – думать и то мерзко! Но, в конце концов, наступает момент, когда молчать уже невмоготу. А человек, который готов выслушать, которому можно просто рассказать то, что давно уже поросло быльем да бурьяном, не так уж и часто встречается на пути. – Он приходил пьяным и злым. Приводил в дом других женщин, и они жили у нас два, три дня… Маллар свидетель, я так старалась, чтобы все пошло на лад… – ее голос стал далеким и тихим, будто тропки воспоминаний уводили ее в темные, непроглядные места.

Саадар по-прежнему слушал внимательно и молчаливо, и Тильда была благодарна ему за это.

– У меня была дочь. Она умерла от тифа в три года… Гарольд ненавидел ее. Думал, что я ему изменяю, а мне бы и в голову такое не пришло, – она говорила отстраненно, и сама поражалась тому, как спокойно у нее это выходит, словно никогда в ее жизни не было маленькой ясноглазой Миры. Только вот слезы снова подступали к глазам, щекотали щеки, нос, подбородок. Она вся сжалась, словно ласковый ветерок дунул вдруг морозом.

– Как же… Отец не знал разве?

– Нет. И не узнал никогда. Ни он, ни мать. А я так хотела остаться в Даррее! Я боялась рассказать им. Отец вложился в торговлю чаем, и корабли разбил шторм. Мой старший брат погиб. Отец с тех пор не вставал с постели, понимаешь? Им было не до моих горестей.

Саадар серьезно кивнул.

– Ты жива, – сказал он. – А муженек твой помер. И тебя ему с ума не свести, не убить, не уничтожить. Только если ты сама позволишь.

Что-то укололо под ребра. Она смотрела, как толпой проплывают по небу облачные корабли из каких-то далеких, неведомых стран, легкие, почти невесомые, быстрые. Трава как будто звенела от сильного восточного ветра, маковки маргариток щекотали колени. Было ли важным сейчас сгоревшее благополучие?..

– Где твои крылья, прекрасная птица, где же твое гнездо?.. – неожиданно начал Саадар сильным, рокочущим голосом. – Где небо, которое примет тебя, где ветер, который вернет мне тебя, моя прекрасная птица без крыльев…

О ком он пел?..

Арон на берегу озера бросал в воду плоские камешки. В небе рвались облака. И ветер, и голос, и запахи земли и травы возвращали ее к жизни. Есть небо и солнце, и трава, и земля, приходит время дождей, а ветер колышет в поле хлеба. Люди строят, и разрушают, и снова строят. И все идет по кругу, но в самом этом круге и есть жизнь.

6

Дорога давалась Тильде тяжело. Все время приходилось быть начеку: не встретятся ли «серые», не донесут ли на них, не появятся ли снова желающие поживиться за чужой счет. От постоянного напряжения и беспокойства сил оставалось совсем мало, а больное колено не давало идти быстро, и на привалы приходилось останавливаться гораздо чаще, чем следовало. Саадар же ни разу – ни словом, ни жестом – не упрекнул ее.

И хотя в юности ей приходилось путешествовать с Урсулой, ночевать под открытым небом – то был теплый, щедрый, изобильный юг, ласковый к своим детям. Чем же дальше они уходили от Дарреи – тем беднее становились деревеньки, недовольнее – крестьяне, злее – собаки, дороже – хлеб.

За пятидневье одежда их обтрепалась, и без того не новая обувь износилась так, что отваливались подошвы, стирая в кровь ноги. А ночами сильно холодало, и ночевать в случайных неубранных стогах сена стало почти невозможно.

На шестой день пути Тильда увидела в распадке между двумя холмами островерхие крыши города Тормини и решила, что пора расстаться с перстнем. Через пару дней станет так холодно, что без крепкой обуви подхватить в дороге лихорадку будет немудрено.

Тормини – городок небольшой, но со своим университетом. А где университет – там и бойкая торговля: перьями, бумагой, чернилами, хитрыми астрономическими приборами, изделиями из стекла, вином. И, что важно, никто не обратит особого внимания на незнакомцев – университетские города что постоялые дворы: одни уехали, другие приехали. А еще студенты – народ нежадный, живущий на широкую ногу. Есть монета – они пируют и веселятся, нет денег – идут к скупщикам закладывать фамильное серебро или последние штаны.

Саадар разузнал в городе, что хозяин одной из лавок на задней улочке, выходящей к центральной площади, был ветераном рутенской кампании и даже мог служить в одном с ним отряде. Разумеется, рассчитывать на снисхождение не стоило, но скупщик мог и накинуть пару монет. К тому же, это был не слишком старый, но уже и не молодой человек.

Уже с раннего утра на следующий день они ждали, когда откроется лавчонка. Стрелки часов на башне местной Канцелярии подобрались к семи, отметили время хриплым боем курантов и медленно поползли дальше.

Мимо, распевая песни не очень скромного содержания, с хохотом и улюлюканьем прошли одетые в яркие дублеты студенты, одни несли на плечах изрядно потрепанный портшез, из которого высовывалась обезьяна, другие тащили палки, на которые зачем-то прицепили коровьи черепа и потешные лошадиные головы. Видно, возвращались с пирушки.

– Веселый народ, – усмехнулся Саадар, глядя им вслед.

На площади носились мальчишки, гоняли огромную, черную с подпалинами собаку. Собака выла и огрызалась, а когда мальчишки догоняли ее, то кто-то тыкал ей в бок тлеющей палкой. Арон ерзал и дергался – он бы и сам поучаствовал в таком веселье, наверняка уж.

– Кыш, стервецы! – прикрикнул на них Саадар. Мальчишек как ветром сдуло. Черная беззубая псина, ошалев от радости, тоже дернула куда-то в сторону и пропала.

Часы на башне Канцелярии пробили восемь. От напряжения Тильду стало мутить. Она тревожно смотрела на дверь лавки, ожидая – когда?

Наконец дверь отперли: на улицу вышел невысокий мужчина с залысинами открывать ставни. Он щурился на солнце и ежился от ветра.

– Ну, парень, пожелай нам удачи в бою, – подмигнул Арону Саадар. – Моя госпожа, – он протянул Тильде руку.

Тильда бережно взяла его под локоть, как сделала бы верная жена ветерана. Оглядела себя в последний раз: обычная горожанка в скромном платье – как раз таком, какое требует для их «представления»: сшитом некогда у хорошего портного, но видавшем лучшие дни. Одернула ниже подол, чтоб не видно было уродливых разномастных башмаков.

– Не переигрываем? – Саадар снова обернулся к Арону. – Как думаешь, поверят нам?

– Еще бы, – пробурчал Арон.

За дверь Саадар шагнул твердо, уверенно, как и всегда. Но вместе с этим в движениях появилась какая-то нехорошая удаль, которая могла бы и напугать стороннего человека.

Над входом вздрогнул колокольчик, и этот звук увяз в тишине лавки. Там пахло сыростью и пылью, как перед сильным дождем, когда идешь по дороге, и первые капли туго ударяются о землю.

Саадар занял собой чуть ли не все пространство, двигаясь нарочито неуклюже.

Ювелир аж подскочил за прилавком, с беспокойством глядя единственным глазом. Желтые руки – будто сухие листы на фоне темного дерева. Длинные подвижные пальцы вроде тех белесых паучков, что живут под корягами и старыми досками крыльца, слегка шевельнулись.

И тут же Тильда вспомнила о своей роли. Глаза – в пол, плечи опущены, руки нервно терзают складки юбки.

– Чем могу служить… господа? – безукоризненно вежливый тон стал скучным, едва ли не грубым. Удалось! А желудок крутило, и немного даже подташнивало.

– Ох, милый, даж не знаю, стоит ли… – Тильда стала утирать мнимые слезы. – Папаша мой подарил на нашу свадьбу, помнишь? Двенадцать лет как один годок…

За время работы на строительстве храма она неплохо научилась копировать захлебывающуюся просторечную скороговорку.

– Ну-ну. Будет. Вот разбогатеем – в золоте ходить станешь, – заверил Саадар и выложил на прилавок перстень. – Сколько дашь?

– Тринадцать рихам… – тусклым голосом сказал мужчина, выражая всем видом сомнение в словах Саадара. Он заставил сапфир в перстне поймать пыльный луч света. Сощурился, достал увеличительные стекла, долго рассматривал. – И то за камень.

– Один камень токмо двадцать пять стоит! – со слезой в голосе, тихо и надрывно проговорила Тильда. – А еще работа…

– А что работа? Все равно золото – на переплавку, – скучно ответил ювелир. Тильда всхлипнула и уткнулась в плечо Саадару. И почувствовала, как он гладит ее по волосам.

Специально ли, случайно – Саадар задел шпагу.

– Ты, добрый господин, тоже, смотрю, из наших? Никак, капитаном был?

– Младшим, – ответил ювелир с непонятным выражением.

– Уважаю, что не откупился.

Мужчина кисло улыбнулся:

– Но так и быть… Накину еще две рихамы.

– Двадцать три, – уперлась Тильда.

Ювелир досадливо крякнул, поймав ее взгляд.

– Шестнадцать. Но это край. На рынке, знаете ли, много дешевого золота.

Тильда видела, что он колеблется. Дешевое золото – низкого качества, а это кольцо – фамильное, дорогое, ольмедийской работы. Ювелир не пустит его в переплавку – продаст втридорога. Тильда уже слышала, как щелкают счеты в его голове. И порадовалась собственной предусмотрительности: ведь могла продать сразу все украшения, как только узнала о долгах Гарольда. Но не продала, хранила.

– Хорошо, милая, поищем другое место. – Саадар взял ее под локоть. Многозначительно глянул на ювелира.

Краем глаза Тильда уловила проблеск сомнения на его лице. Тот понял, видно, что выгодная покупка уплывает из рук.

– Хорошо, девятнадцать! – выдавил торговец. – И вы меня обокрали.

– Что вы, что вы, добрый господин, – стал заверять его Саадар. – Никоим образом!

Они вышли через время, необходимое для пересчета монет, и Саадар улыбнулся Тильде:

– Теперь ясно, как ты выколачивала деньги из своего жадного министра!..

– Это просто он проникся уважением к ветерану!

– Или засмотрелся на его жену?..

Сказано было полушутливым тоном, но Тильда все же вздрогнула.

Чтобы сгладить возникшую вдруг неловкость, она заговорила:

– Вам стоит поискать лавку сапожника. А я – на рынок. Встретимся здесь, когда часы пробьют двенадцать?

* * *

Когда Арон и Саадар не вернулись к назначенному времени, Тильда забеспокоилась. Она ждала их все там же, у высохшего фонтана, в который каждый, кому не лень, кидал мусор. Сначала она изучала горбатую улочку, поднимавшуюся к темным шпилям университета, затем – вывески над лавками.

Каждый проходящий мимо «серый» заставлял ее вздрагивать и прятать лицо – наверняка ее уже искали. Впрочем, никаких листков с объявлением ее в розыск она так и не обнаружила ни на специальных столбах, ни на стенах. Писали лишь о будущей казни какого-то фальшивомонетчика.

От невозможности сидеть без дела Тильда выводила на грифельной дощечке, купленной Арону, очертания башен и куполов. Постепенно это занятие захватило ее: строгие линии расходились из-под мелка. Вереница арок, галерея, контрфорсы и высокие окна, скаты крыш, шпили…

Быстрым движением Тильда стерла рисунок. И вместо университета возник маленький приморский городок, где крыши уступами поднимаются на холм, на высокую скалу над гаванью, к маяку. Руки помнили, помнили и глаза, и Тильде легко было воссоздать этот город, и этот маяк, и цветущие миндальные деревья, и кипарисы. Какие там свежие, чистые краски – в Файоссе!

Этот рисунок она тоже стерла, хотя и не сразу.

И начала третий: напротив Канцелярии строили дом. Плотники уже ладили стропила, суетились вокруг костров, над которыми в чанах кипела смола. Дом был некрасивым, но крепким, и Тильда решила, что ему не помешало бы чуть больше изящества: высчитать линию золотого сечения и расположить по ней ряд арочных окон. Или осторожно добавить резной балкон, тенистую веранду и фигурные коньки крыши…

– Хотел бы и я так уметь, – вдруг услышала она над ухом веселый голос и чуть не подскочила. Мелок выскользнул из пальцев.

Но это были Саадар и Арон. Тильда выдохнула: наконец-то!..

Арон заглядывал в окна выходящих на площадь лавок, насвистывал какую-то песенку, довольный обновкой – грубыми, тупоносыми крестьянскими башмаками, некрасивыми, но крепкими.

Саадар посмотрел на нее – как-то хитро, загадочно. Потом наклонился, поднял мелок и отдал ей.

– И что бы ты нарисовал?..

Саадар положил на бортик фонтана большой сверток и ответил:

– Твою улыбку.

Пальцы стали деревянными и слушались плохо. Чтобы избежать неловкости, Тильда развернула ткань свертка.

Внутри лежали башмаки из толстой кожи и теплый шерстяной платок.

…не сразу Тильда заметила, что Саадар расстался со старым пистолем отца.

7

Арон закрыл глаза и представил, что мертв. Его тело кладут на резные носилки, и священник читает молитву, встряхивая связками колокольчиков, и стелется вокруг красный дым от особого порошка, который жгут, когда кто-то умирает, и все плачут, плачут… Даже мама будет плакать над ним – но куда уж там! Он уже ничего не услышит. А потом его сожгут вместе с верным конем, и над водами Рэо развеют прах… И семь яблок…

– …и семь яблок. Сколько яблок было на дереве?

– Сколько? – Арон зажмурился от яркого света, ударившего в глаза сквозь ветви дуба, у которого они остановились на привал. Яблоки? От яблок, хотя бы от пары-тройки, он бы не отказался…

– Арон, сосредоточься. Пятую часть яблок взяла Энн, четвертую часть – Офелия, Филис взяла восьмую часть…

Мама сидит на земле напротив него. У нее обычное строгое лицо. Непробиваемое, как панцирь, как доспех, как сверкающая на солнце кираса. Теперь она заставляет его каждое утро решать задачи и заниматься спряжением глаголов древнеадрийского и шаддари.

Поганые глаголы!

Арон возвел глаза к небу.

Видит Многоликий, мама будет похуже мастера Дориана! Мастер Дориан, конечно, мог и по пальцам линейкой хватить, но он не смотрел вот так, как мама – выжидающе. Так, будто ты ничего-ничего не понимаешь, и тебе, как маленькому, приходится объяснять простые вещи.

– Ну же. Это легко.

– Для тебя – может быть, – одними губами произнес Арон.

Время ползло, а в голове было пусто, уныло, совсем безнадежно. Арон с тоской смотрел на примеры, аккуратно написанные мамой. Улитки в траве – и то интереснее!

Семь дней они уже в пути, а дорога все не заканчивается. И идут пешком, как бродяги, и даже не по тракту, а в обход! Надоело ужасно – особенно то, что теперь и не поесть вдоволь, даже молока не выпить! Сколько им еще тащиться?.. А ведь завтра канун Долгой ночи… Какая уж тут арифметика… В школе – и то на праздничное пятидневье давали выходной.

Арон со вздохом вернулся к задачке, простой, но думать совсем не хотелось. Вернее – думалось о чем угодно, но не о цифрах. А, например, о том, что будет с ним в Оррими.

Он вспоминал карту в мамином кабинете. Карта висела над столом, она была ярко раскрашена, и Арон любил ее изучать. И знал, что идут они через префектуру Тормини на восток, в провинцию Оррими, вовсе не к морю.

– О чем думаешь? – голос мамы, строгий и серьезный, разорвал тишину.

Арон мгновение помедлил, а потом выпалил:

– Я буду в Смирении?..

– Вовсе нет. – Мама посмотрела на него, выгнув бровь. От этого ее взгляда сразу хотелось зарыться в землю. – Ты станешь управлять погодой. Орден Служения примет тебя. Представляешь – ты сможешь помогать морякам и крестьянам…

Она помолчала, потом продолжила:

– Ты достаточно взрослый, чтобы понимать. У нас нет выбора, а дядюшка Рейнарт… Ведь он твой дядя! Он не сделает тебе плохо.

Арон шлепнул ладонью по земле. Под ладонь попал камешек.

– Я сбегу. Из монастыря. Если мне там будет плохо. Ты знаешь.

Мама глубоко вздохнула. Непонятно – злилась ли она, по ее лицу никогда не скажешь. А может, ей уже просто надоело слушать одно и то же… Тем лучше!

– Хорошо! Тогда ты станешь сам отвечать за свою жизнь!

– Я хотя бы правду говорю! А ты врешь!

– О чем же.

– О том, что все будет как раньше! Ничего не будет! Ни-че-го! Ты – преступница! Тебя поймают и посадят и… Ты думаешь, что я дурак? Я не понимаю, от чего и от кого мы бежим?.. Спрячешь меня в монастыре, да?

Арон так сильно ударил кулаком о ствол дерева, что сбил костяшки пальцев.

И увидел, как мама побледнела. А глаза стали совсем круглыми и такими черными, какими не были никогда.

И тогда он быстро заговорил о колониях, о которых рассказывал Саадар, и о реках, откуда золотодобытчики вымывают огромные слитки, и о землях, где нет закона Республики, и где не придется бояться «серых», и где можно разбогатеть и жить в доме гораздо большем, чем их дом в столице, и где никто не станет указывать, как жить, и…

– Хватит. Это – сказки.

Арон хотел возразить, но вдруг тяжелая ладонь легла на плечо.

– Почем тебе знать, моя госпожа?..

Рядом упала вязанка хвороста.

– На мальчишке все заживает как на собаке, – весело пророкотал голос Саадара сверху, с высоты огромного роста. – Смотри-ка, и не видно, что били!

– Зачем ты дразнишь его этими историями?.. – Мама резко встала, задев головой низкую ветку. – Когда знаешь…

– Что? Что он станет монахом?

Арон только глазами хлопал, глядя на то, как они спорят. Саадар совершенно не боялся маминого гнева.

– Я хочу, чтобы твой сын знал этот мир. Людей. Книжки и грамота – это одно. Это хорошо. Но он и сдачи дать не может правильно. При всем уважении, госпожа Элберт. – Он поклонился, обернулся к Арону и подмигнул.

Потом с улыбкой поднял грифельную дощечку и подал ее Арону.

– Заканчивайте урок.

И Саадар, усмехнувшись, сел у костра с двумя прямыми длинными палками и стал обстругивать их ножом. И Арон смотрел, как он спокойно делает это, напевая какую-то песенку, и в груди что-то странно зашевелилось, как будто бы он с Людо, только Людо теперь старше и может рассказать сто тысяч разных историй.

8

– Расскажи про Рутен, а?

Они остановились на привал у небольшого ручья, и Саадар показывал Арону, как свежевать кролика. Зверюга была тощая, не нагулявшая жиру к зиме, но Арон раздувался от гордости: его первая настоящая добыча.

– Вот так его держишь, кожа у них тонкая, видишь? И режешь вот тут, на хребте.

Он взялся за нож, надрезал шкурку. И наткнулся на Аронов взгляд, любопытный и выжидающий. Видно, вопрос свой мальчишка выдерживал в себе долго, долго думал, как бы с ним подступиться.

– Саадар?..

Сколько раз его спрашивали о войне безусые мальчишки, едва поступившие на службу великой Адрийской Республике! Спрашивали, глядя с уважением на шрамы, на до блеска начищенные мушкет и шпагу, на знаки отличия – желтые нашивки на рукаве. И сам он когда-то задавал тот же вопрос, а ему отвечали – увидишь, погоди.

Увидел. И рассказывать стало нечего – разве о таком можно рассказать?..

Он закончил сдирать шкуру, стал показывать, как аккуратно, чтобы не задеть желчный пузырь, избавиться от потрохов. Арон все ждал.

– Да что рассказывать? Война – это война, – ответил, не глядя на мальчишку. – Думаешь, красоты в ней много? Ну, если и есть какая, то я такой не видал. Все больше траншеи да грязищу. Знаешь, какая в Рутене погодка? Одни дожди, чтоб их пополам – никакие тебе колдунишки не помогут. Окопаешься вокруг крепости, ждешь, когда говнюки сдадутся. Жрать нечего. Фураж вовремя не подвозят, еды никакой. Оттого шастаешь по окрестностям, чего пожрать ищешь. А местные и так уже все отдали. Поля все перекопаны. Сами с голодухи пухнут. Ну, бывало, и конину ели, и… – Саадар махнул рукой. – Не платили, бывало, и по полгода, и по году. Нищие в столице лучше одеваются, чем мы тогда. Что, на ваших уроках о таком не рассказывали? Небось о победах только талдычат. Во славу Республики и народа ее!..

Какая была слава в том, чтобы грабить и убивать, жечь города и деревни и снова убивать?..

Арон как-то сник, ничего не ответил.

– Мне повезло, – заключил Саадар. – А отряд весь мой так под Тар-Эмисом и кормит червей. Да дело прошлое. Только вот ты меньше слушай, как другие похваляются. И вполовину того нет, о чем врут. – Саадар указал острием ножа на печень кролика. – Смотри, видишь, какая печенка красная? Значит, можно кроля есть. Главное, на печенку смотри.

Арон молча кивнул, что-то обдумывая.

Вот же – хотел бы и позабыть те дни в шестнадцатом пехотном, а любопытный мальчишка взбередил душу своими вопросами да глазищами, голодными что до еды, что до историй. Вспомнилось отчего-то, как новобранцев натаскивал: маршировать в строю, из мушкетов стрелять. Они, эти мальчишки, едва ли сильно старше Арона были и настоящего оружия никогда не видали – куда им, в их лесных деревушках! Все их оружие – вилы да мотыга.

«Когда-нибудь все войны отгремят»…

На том они тогда и закончили разговор. Арон оказался смекалистым малым – не лез больше с расспросами, но учился драться на палках и готовить на костре, свежевать добычу и управляться с ножом не в пример старательнее, чем книжной премудрости. Ершистый, упертый как баран – весь в мать. Саадар этому только улыбался: ему неожиданно понравилось возиться с мальчишкой. Госпожа Элберт как будто не возражала против их занятий, хоть и скупилась на похвалу, а все же иногда как улыбнется сыну, так Саадару и кажется, будто эта улыбка – и для него тоже.

Но в дороге они с госпожой Элберт разговаривали мало. Да разве поговоришь в пути? Шагай да шагай себе, не зевай. Можно еще песню запеть – походную, веселую – чтобы улыбнулись солдаты его маленького отряда.

Саадар шагал ходко, привычно – сколько лет в пехоте служил! – но понимал, что остальные за ним не поспевают. Поэтому ждал – терпеливо. Да и куда торопиться – все равно дойдут до Оррими рано или поздно. Да там и расстанутся.

Если они правильно рассчитали, то пути им осталось ровно половина. Хотели добраться до Оррими за два пятидневья, но по всему выходило, что не дойдут и за три, если не найдут какую-нибудь повозку.

Дорога на Оррими огибала широкий край болот в низовьях Рэо и вела на север, к диким пустошам, где кочуют только таборы зингаро. Жилье попадалось редко, от одной фермы до другой иногда приходилось целый день идти.

Под вечер на восьмой день пути впереди показался небольшой дом под крутой соломенной крышей, с многочисленными амбарами и сараями, лепившимися вокруг.

Последние мили до него всем дались трудно, но госпоже Элберт – особенно.

– Э-э, так не пойдет, – ворчливо сказал Саадар глядя на то, как она хромает – все сильнее день ото дня. – Ты так не то что до Оррими не дойдешь, а до ближайшей деревни не доковыляешь. Ну-ка, обопрись. Во-он дом стоит… Пустят, можа.

Тильда вздохнула и повиновалась, и Саадар нутром почуял, что такое вот нежелание спорить добром не кончится.

Хороша же их компания, подумал он, оглядываясь на Арона. Грязные и усталые – кто таких пустит? Настоящие бродяги по виду, да еще и с оружием.

Но в Старой Адрии сильны законы гостеприимства, а еще сильнее – блеск монеток.

Хозяйка фермы – женщина в летах, но крепкая, жилистая, загорелая чуть не до черноты, радушно приняла гостей и даже оставила ночевать в доме. Правда, за это Саадар пообещал ей помочь починить крышу.

Вряд ли бы в деревне их пустили ночевать в дом, в лучшем случае они спали бы в сарае, но на многие мили вокруг не было другого жилья. А у хозяйки над очагом в общей комнате висели сабля и хорошо начищенное ружье, и Саадар не сомневался, что женщина умеет с ними управляться не хуже, чем с кочергой.

– От мужа остались, – пояснила она. – Ему на войне глаз выбили, гноился потом ужасно. Так и помер муженек год назад, здорово мучился, благослови Нааг его душу. – А вы – из столицы будете?

Саадар осторожно кивнул.

– Далеко же вас занесло! – Хозяйка поставила перед ними миску горячей, исходящей паром фасоли с потрохами, в улыбке показывая крупные желтые зубы. Эта женщина держала овец и делала сыры из овечьего молока. Сыновья ее отвозили сыры в городок Одалит – тем и кормились. – Вы расскажите, что там, в столице, деется, а то в наших краях новых людей и нет совсем. Разве что зингаро. Ходит тут один табор, они всегда в это время тут бывают. Становятся на поляне, пляшут, веселятся каждую Долгую ночь – один срам.

Почтенная хозяйка покачала головой, выражая крайнее неодобрение.

Пара монет сделала свое дело – им даже разрешили помыться в бане. Саадар долго, с удовольствием парился. Нечасто выпадала ему такая возможность – грех упустить. Заботы, тревоги, усталость – все это смывалось вместе с дорожной пылью и грязью.

Когда Саадар вышел на свежий воздух, было холодно. Но холод – лучшее средство прояснить разум.

Он стоял перед домом, втягивая в себя стылую сырость ночи, запрокинув голову вверх – к быстро бегущим облакам, за которыми виднелось просветлевшее после дождя звездное небо. Спокойствие входило в его душу – может, потому что светилось окошко, и на мгновение представилось, что вот войдет он, и его встретит жена, и он сядет за стол с сыновьями, и они будут говорить, смеяться, шутить, петь песни. А утром – пойдут возделывать хлеб. И никто не станет никуда спешить.

Саадар глубоко вздохнул и вернулся в дом. Поблагодарил хозяйку за оказанное гостеприимство и поднялся по приставной лестнице наверх, в крохотную комнатушку под скатом крыши. Им с Тильдой снова пришлось соврать, что они муж и жена, и спать, конечно, хозяйка отправила их вместе.

Когда он залез, Тильда сидела на соломенном тюфяке и расчесывала волосы, чтобы заплести в косу. Арон уже спал внизу, на скамье у очага. От очага наверх доставало немного света.

– Это не сказки. Про земли за морем, – сказал Саадар убежденно. – Мир-то вон какой огромный! Разумом не понять, малой доли за сто жизней – не узнать!

Движения ее вдруг стали более беспорядочными и неуверенными, и пальцы никак не могли справиться с простым делом. Но ответа не последовало – только едва слышный вздох.

– Хозяйка сказала, что рядом кочуют зингаро, – продолжил Саадар невпопад, совсем не о том, о чем хотел. – Боится, что овец украдут. Жаль, что Арон сам не знает, как колдует – может, помогли бы. Говорят, если начертить знаки…

И смутился, замолчал оттого, что молчала и она – угрюмо, печально.

– Я… я, ну, спать, что ли, – глухо сказал Саадар, чтобы не слышать этого горького молчания, не думать, обидел ли он госпожу Элберт словом или делом. Все равно не скажет!..

Он взял одно из толстых шерстяных одеял, постелил себе в углу и укрылся до самой макушки дублетом.

Над головой верещали летучие мыши, и под их писк Саадар задремал, успев лишь подумать, что надо будет найти завтра повозку до Оррими.

…бредут они по бездорожью в Ре Тольдо. Снег сыпется – мелкий, сухой. А впереди – овраг, и через этот овраг не перетащить единственную пушку их небольшого отряда. И тогда капитан Аннери командует, чтобы они, солдаты, ложились на дно оврага, и никто не смеет ослушаться. Кому-то – колесом по голове, и кто-то вскрикивает рядом, а потом – на него давит, давит что-то сверху, и Саадар не может взглянуть в небо, не может поднять голову, потому что его впечатывает в липкую грязь. Мычит, задыхаясь, хватая губами воздух.

– Саадар. Саадар! Очнись!..

Голос выдернул его из черноты сна.

Чьи-то ладони держали его лицо, и Саадар вцепился в них, будто тонул. А потом – открыл глаза.

В темноте – хоть глаз выколи, ничего не разглядеть, но почувствовать – душное, кислое и дымное тепло чужого дома, запах дерева и пыли, душицы и зверобоя, ощутить прикосновения рук.

– Ты кричал во сне и перебудил всех, наверное. – Он услышал ровный голос Тильды. – И отпусти меня.

Саадар только сейчас понял, что слишком сильно сдавил ее запястья, и разжал скрюченные судорогой пальцы.

– Я не хотел… Прости!

Спина затекла от неудобной позы, голова гудела. Он отер со лба испарину. Всего лишь сон. Его не похоронят ни в рудной норе Домара, ни в овраге под телами других солдат, ни под стенами Тар-Эмиса в заваленной трупами траншее. Он жив.

Саадар лежал, опрокинувшись на спину, и все возвращалось к нему – комнатушка под крышей, и тихий, уснувший дом, и шуршание летучих мышей под балками. Жизнь принимала верное течение, возвращаясь в свои берега.

– Что у вас тут стряслось? – Маленький огонек зажегся и приблизился – это поднялась к ним заспанная хозяйка. – Поругались, что ль? Чего кричать?..

– После войны его сны мучают, он там видел всякое… – Тильда обернулась к ней и отвечала спокойно, уверенно. – Вы ж понимаете, почтенная госпожа?

Хозяйка кивнула и больше ничего не спрашивала. Но принесла по просьбе Тильды кружку с водой.

Саадар жадно пил эту студеную колодезную воду, от которой аж зубы сводило – до чего холодна!

Тильда сидела, отвернувшись, глядя в сторону – он чувствовал, хоть и не видел. И как будто слышал, о чем она думает – об этом мерзком городе, и о сыне, возможно – жалеет о том, чего не стало. Как знать. Он-то привык получать от жизни под зад в самый неподходящий момент.

Он смотрел в темноту, а потом задремал. И ему снился ражад и степи – бескрайние, выгоревшие от солнца, снилось, что он, мальчишка, скачет в этой степи на спине огромного рыжего коня без седла, и не может остановить, и не хочет останавливать, потому что впереди – встает за холмами огромное и такое же, как его конь, рыжее солнце.

9

– Недобрая примета – в Долгую ночь в пути оказаться, – строго сказала хозяйка наутро. – Иначе семь лет землю топтать без сна и покоя.

Тильда посмотрела на нее – спокойную и деловитую, в чистом переднике, с закатанными рукавами, открывающими сильные натруженные руки. Произнесла без улыбки, твердо:

– Мы торопимся, почтенная госпожа. А в приметы я не верю.

Хозяйка всплеснула руками, а Саадар тяжело вздохнул, но спорить не стал. Может, считал себя виноватым за те синяки, что оставил на ее руке, так неожиданно и сильно вцепившись в нее, будто тонул. Тильде говорить с ним об этом не хотелось, да и не хотелось говорить вообще.

В последний день года с самого утра зарядил мелкий холодный дождь.

Сырой осенний воздух пробирался под одежду, как бы плотно ни куталась Тильда в плащ и платок, руки мерзли без перчаток. Арон шмыгал носом, и Тильде это нравилось меньше всего. Он почти не болел, но и никогда ему не приходилось так долго находиться в дороге, ночуя где придется и питаясь одной кашей и хлебом.

Сегодня дорога была какой-то особенно утомительной, тяжелой. Несколько раз им попадались повозки, но всем было не по пути. Крестьяне спешили домой, к семьям.

Только к вечеру впереди показались очертания большого дома.

Глядя на поднимающуюся над холмом крышу, Тильда сначала обрадовалась: ей страшно хотелось в тепло, пусть даже в тепло какого-нибудь коровника.

Но чем ближе подходили они к темному дому, тем яснее становилось, что он давно заброшен: ни лая собак, ни переклички голосов. Сарай обвалился, сквозь него рос молодой ясень, пристройки превратились в груду трухлявых досок, поля вокруг – неухоженные, заросшие.

Только дом еще держался – из последних сил.

Ночевать в этом угрюмом месте никому не хотелось, но дождь пошел сильнее, и иного выбора у них не оставалось. Саадар, перекрывая шум воды, закричал:

– До деревни мы уже не дойдем!..

Тильда и сама это знала – они все слишком устали. А идти в полной темноте под гору и под дождем было небезопасно.

– Ничего. Переночуем тут. Лишь бы было немного посуше, чем на улице…

– А если там злые духи? – усмехнулся Саадар.

Многие люди верили в то, что покинутые дома населяют духи умерших.

– Хуже уже не будет!

Они с Саадаром поспешили к дому, прикрываясь его курткой, Арон же водрузил на голову походный котелок и весело понесся вперед по лужам, разбрызгивая во все стороны грязь. Будто не тащился с этим котелком всю дорогу, жалуясь на то, что его несправедливо угнетают!..

Тильда подумала, что вряд ли Саадар хоть раз за последние пару десятков лет встречал Долгую ночь за столом с семьей. От этой ли мысли стало неуютно или от надвигающихся сумерек, но все темное, жуткое, упрятанное вовнутрь, снова всколыхнулось в ней.

Когда они добежали до дома, навстречу им бросилась откуда-то сбоку собака и зашлась в громком, срывающемся лае. Она сбила с ног Арона, и Саадар кинулся отгонять ее, а Тильда краем глаза заметила мелькнувший за окном огонек…

И вдруг огни полились из распахнутой пасти двери во двор, и зазвенели голоса.

Тильда дернулась, порываясь повернуть обратно, но их уже заметили и окликнули.

На пороге стояли мужчины и женщины в разноцветных ярких одеждах. В свете факелов блестели мониста и браслеты, и быстрая незнакомая речь мешалась с шумом дождя.

– Зингаро… – выдохнула Тильда.

Бродяги, перекати-поле, конокрады, воры и шуты – так о них говорили почтенные найрэ, а Сенат строго-настрого запретил зингаро появляться в городах. Только все равно появлялись, не табором, а по двое-трое, и все равно воровали, смущали народ предсказаниями и обещаниями удачи.

– Никак гости к нам. – Вперед выступил высокий широкоплечий мужчина с черной острой бородкой. В носу у него болталась медная серьга. Взгляд мужчины, хмурый, настороженный, так и сверлил Тильду, но губы при этом растянулись в улыбку:

– Откуда будете?

– Из столицы.

– А по манере и говору – с юга как будто. Из Файосса откуда-нибудь.

Догадливый!.. Впрочем, не удивительно – сколько дорог прошли, скольких людей встречали зингаро за свою жизнь?

Но дождь, который уже насквозь промочил одежду, к долгим спорам не располагал.

– Пойдем. Может, успеем еще до деревни дойти. – Тильда обернулась к Саадару.

– А у меня башмак порвался! – вдруг довольно выкрикнул Арон. И пошевелил пальцами, высунувшимися из разошедшегося башмака.

Чернобородый ухмыльнулся:

– Ну что, в Долгую ночь здесь места всем хватит. – Он показал на вход в дом. – Хотите – оставайтесь. Обогреетесь.

Тильда не знала, как вести себя с зингаро – в Даррее их нечасто встретишь, но о жестоких нравах, об их любви к мести, о том, как стоят они за свой клан, говорили много. Перейти дорогу одному из них – навлечь на себя гнев всей семьи. Зингаро не зря славились как люди отчаянные, безбашенные, ловкие на выдумки и ложь, умеющие так завлечь в свои сети, что несчастный даже и не заметил бы обмана.

– Стоит ли? – шепнула Тильда Саадару.

– А откажемся – неуважение выкажем, – здраво рассудил он. – Ты не думай, я с зингаро знаком чутка, ребята они не добрые, но почем зря зла не сделают.

Чернобородый внимательным, вороньим взглядом следил за ними. И вдруг спросил:

– Звать-то вас как?

Вопрос был проявлением если не доверия, то, по крайней мере, уважения.

И все равно Тильда беспокойно поглядывала на сына, которому, казалось, все нипочем.

В большой общей комнате горел очаг. Откуда-то сверху свисали многочисленные яркие тряпки, пахло землей и сырой одеждой, сушащейся у огня. Зингаро оказалось немного – человек двадцать.

Люди встречали их не то чтобы неприветливо… Настороженно. С подозрением косились на них женщины, поднимая прозрачно-голубые, карие, серые глаза из-под ярких платков, детишки сбились в кучу и стояли не шевелясь. Тильда увидела, что Арон сжал кулаки, готовый драться с мальчишками.

Что же, чужакам нигде не рады.

– Али не умеем мы гостеприимство показывать? – весело крикнул чернобородый, оглядывая своих людей. – Сегодня ночь такая – все друг друга любить должны. Али не братья мы, не сестры?..

Зингаро засмеялись, переглядываясь. Но смех этот был вовсе не оскорбительным – веселым и легким, он разбивал черную тревогу.

И Тильда сама не поняла, как в ее руках оказался венок из маргариток, а на запястье – браслет из душистых трав.

– На удачу, – шепнула ей девушка, отдавшая венок.

В прошлую Долгую ночь Тильда украсила сад гирляндами из цветов, развесила на деревьях фонарики из желтой и красной бумаги, которые сделала сама. Погода была хорошая, и они с Ароном и мастером Тиамом Онхалом ужинали в саду. Она надела лучшее платье, накинула расшитую шаль, какую носят найрэ, и всю ночь рассказывала истории о таинственном и волшебном. Так повелось, так делали все и всегда в праздник Долгой ночи. И утром, на рассвете, Тиам Онхал заставил ее собрать девять разных трав и цветов и положить под подушку, чтобы обязательно приснилось желаемое.

Но тот сон она не запомнила.

А вокруг наливалось, вскипало веселье: голосами, что пели на чужом наречии, радостным смехом, дробным стуком кастаньет, ритмом барабанов и бубнов. Мелькали ленты в волосах и вышитые подолы, и было тесно и шумно, но так…

…необыкновенно.

Кто-то потянул Тильду за рукав, и она подняла голову. Это был молодой зингаро в яркой расшитой жилетке, он белозубо улыбался, протягивая ей ладонь.

– Вставай в круг. Мы танцуем по Тропам звезд.

И неожиданно для себя Тильда повиновалась. Этот танец знал каждый в Республике: купец и вор, сенатор и бродяга, монах и воин. Все танцевали его немного по-разному, но обязательно – в круге, соединив ладони.

С одной стороны ее взял за руку Саадар, с другой – Арон, и Тильда улыбнулась, поднимая руки, как все.

В свете огня она видела лицо Саадара – простое, грубоватое, в шрамах, некрасивое, но добродушное и мужественное лицо. И впервые, наверное, со дня пожара не думала ни о сгоревшем доме, ни о рухнувшем храме, ни о смертях, что тяготили ее, ни о зыбкой будущности. Она танцевала, как не танцевала давно, и пела, хотя никогда не умела хорошо петь. Такая уж это ночь – Долгая ночь, время сказок, время прощения, время, когда не разрушают, а строят новое.

Пахло травами и дымом, туманной прохладой, близкой осенью, разгоряченными телами, подогретым вином и жареным хлебом.

…А потом дождь кончился – будто кто-то сверху взял и оборвал его нити за раз. Рассыпались по пригорку костры – вниз, к недалекой речушке. Ночь стояла вокруг – полная до краев тайны и волшебства, и сердце вдруг ухнуло вниз от огромности, безбрежности этой ночи, синей, как сапфир.

Они сидели у костра вместе с зингаро и пили пряное вино из деревянной братины. И Тильда уже ничему не удивлялась. Временами она поднимала руку, чтобы мысленно провести линию от одной звезды к другой, соединить их в созвездия, которые помнила с детства.

– Ворон, Ковш, Крылатый, – перечисляла она вслух, и вместе с этим оживали древние сказания, в которых воскресали герои давно ушедших времен, герои с золотыми щитами, копьями из сверкающей бронзы, герои, увенчанные коронами из цветов. – У твоего народа ведь есть похожие истории?..

– А я плохо помню свою родину, – тихо ответил Саадар. – Да и жизнь в становище. Я дарнит только по рождению. Моя семья… – Он задумался. – Нет ее больше.

Слова как ножом полоснули. Тильда поежилась, но не стала расспрашивать дальше. И заговорила о первом, что пришло в голову:

– Когда я училась, мне объясняли, что звезды похожи на солнце. Просто они так далеко, что кажутся маленькими-маленькими. А мне всегда казалось, что звезды – это гвозди, которыми небо приколочено, чтобы не упасть нам на головы, и каждую ночь я боялась – представляешь? – что если один гвоздь вдруг отвалится, то небо рухнет на землю. – Она улыбнулась. – Сидела на балконе, пока меня не загоняли в дом, считала падающие звезды. И даже желания никогда не загадывала.

Саадар ничего не ответил. Он смотрел на нее через пламя костра, и взгляд его сверкал. Тильду вдруг бросило в жар.

– Позволь мне остаться в блаженном тепле… – начал он своим глубоким, сильным голосом.

А раньше она и не замечала этого вовсе. Впрочем, она многого не замечала – или старалась не замечать.

– Где светит очаг, согревает мне руки…

О ком, для кого он пел?.. Казалось – для кого-то далекого, ушедшего. Пел тихо, с надрывом. Было светло и тоскливо от этой песни, от слов о дороге и возвращении, о любви к жизни и… любви?

Но вдруг, прервав песню, наклонился и спросил:

– Не холодно?

Холод действительно полз от воды, от недалекого леса, от мокрой после дождя травы.

Тогда Саадар снял и протянул ей мундир, еще хранящий его тепло.

Тильда вдруг вспомнила, как в детстве забиралась под отцовскую охотничью куртку, прячась под ней от брата и нянек. Тильда закрыла глаза, думая об отце, о том, каким огромным, веселым и добродушным он был, как легко мог посадить ее себе на плечо или на высокий шкаф, как кружил ее, и она не боялась, что отец отпустит руки, чувствовала за собой его силу, не страшилась довериться. Как и в Саадаре, в Катберте Варрене было что-то от огромного неповоротливого медведя, и Тильда вдруг замерла от мысли, что Саадар так странно похож на ее отца.

Она стала выискивать взглядом Арона. И увидела, что он сидит на крыше кибитки, и, чтобы не говорить ничего, не отвечать и не терпеть неловкое молчание, встала и пошла к сыну.

Арон болтал ногами, уплетая жареные каштаны, рядом с ним сидели еще мальчишки, и Арон показывал им, как по его ладони скачут серебристые искорки.

Тильда некоторое время смотрела на них, а потом развернулась и стала спускаться к воде. В реке купались обнаженные девицы и смехом зазывали залезть в холодную воду.

Ее нагнал Саадар.

– Тебя просят начать Бесконечную историю, – просто сказал он. – Пойдем. Нельзя же отказывать зингаро.

Тильда медленно кивнула. Бесконечная история – давняя традиция, которая всегда нравилась ей: рассказывать по кругу, сплетая в одну длинную историю множество других.

– Хорошо.

От росной травы насквозь промок подол, закоченели пальцы.

Они вернулись к костру. Ей дали свечу и ракушку; их нужно было передавать от рассказчика к рассказчику.

Недалеко топтались и фыркали стреноженные лошади, и Тильда начала рассказ, медленный и сбивчивый, но постепенно обретающий силу. На нее смотрели внимательно, внимательно слушали.

– Жила в городе Хорте девушка по имени Лара, и однажды встретила она бродягу, которого пожалела, – кинула монетку и дальше пошла по улице. А был тот бродяга сатрапом, и душу свою и удачу он проиграл хитрой Ретте. И дала ему тогда Ретта клубок ниток, и сказала, что как только нитки кончатся в клубке, так и найдет он свой дом… И подняла Лара тот клубок…

И каждый зингаро, что садился в круг, добавлял в здание ее истории свой кирпичик, и история вилась бесконечно, от одного к другому, как лента. А закончил историю Саадар:

– …И тогда Лара поцеловала слепца, и он прозрел. И увидел он, что девушка страшна как смерть, но ничего не сказал и только поклонился ей до земли, ибо спасла она его от лютой голодной смерти, починила то, что было сломано. И они взяли друг друга за руки и вошли в покинутый дом.

Саадар придвинулся поближе к огню и теперь сидел совсем рядом.

– Моя госпожа, – начал он, – в Долгую ночь люди правду-истину друг другу говорят… Скажи вот, – его улыбка стала лукавой, – как тебя матушка в детстве называла?..

Тильда опешила от неожиданности вопроса. И ответила не сразу, помолчав:

– Бусинкой.

– Бусинка, – Саадар повторил это с какой-то особенной нежностью, – не я тебя из огня вытащил. Ты и сама смогла бы.

– Это твоя правда-истина?.. – всегда выверенный ровный тон голоса стал выше и звонче.

– Нет, не совсем… Моя – в том, что, если бы не тот пожар, я бы сам твой дом спалил. Иначе… понимаешь, иначе бы ты все равно там пропала.

Тильда промолчала. И, отвернувшись, смотрела на звезды, на Крылатого – дракона, который раскинул крылья через все небо, глядя на людей с огромной высоты мудрыми, проницательными глазами. И он улыбался, этот лукавец, хитро и понимающе, улыбался каждой звездочкой, каждой травинкой, облитой серебром лунного света, каждым легким прикосновением ветерка. Он словно говорил им: будут еще и цветы, и звезды, и люди, и дороги, и дожди, и солнце. Только идите, неустанно, покуда хватит сил. Только идите.

10

Арон лежал на узком сундуке в душной, пропахшей насквозь старыми тряпками и пылью кибитке и смотрел на потолок в стертых сине-желтых узорах. Круглые завитушки были похожи на рога. Мама говорила, что такие завитки обозначают разных домашних животных: быка, овцу, козу, корову. Но зингаро – бродяги, откуда у них овцы и коровы?.. Значит, это что-то другое. Может, там – истории о богах и героях, о темных силах земли?..

О Безликом?..

Праздничное пятидневье почти закончилось. Арон краем уха слышал разговор мамы с Саадаром: уже завтра днем они будут в Талли, а оттуда несколько часов пути до Оррими пешком. Зингаро сворачивают к морю, а Оррими стоит на берегу озера Тар.

Им повезло, что зингаро ехали в ту же сторону. Или не слишком повезло – как посмотреть, пешком бы они добирались дольше, и…

Арон засопел и отвернулся к стене, завешенной разукрашенной тряпкой. Стал водить пальцем по узору – опять какие-то рогатые существа, похожие на оленей. Вот они скачут вокруг дерева, вот несутся по гребням холмов, вот прыгают друг через друга…

Колени уперлись в стену, и Арон скрючился, отворачиваясь от мира.

Кибитка остановилась.

– Привал, – сказала за спиной мама.

– Угу. – Арон хотел превратиться в камень. Твердый холодный камень. Чтобы никто его не трогал. Он слышал, что камни, которых не касался человек, могут читать мысли. Хорошо лежать – и читать мысли других камней.

– Каши не останется.

– Я не голоден.

– Как знаешь, – мама подозрительно быстро сдалась. А может, просто устала. Арон не стал поворачиваться, только слышал, как она разговаривает с Саадаром и кем-то из зингаро, и как они уходят.

Хлопнула циновка на двери, и звуки все – как отрезало.

Арон и сам не знал, как долго он лежал в тишине под унылое ворчание желудка. И чего не пошел?.. Сам не понял.

– Хошь, погадаю? – прозвучало рядом чуть хрипловатое, девчоночье. Арон, наполовину обернувшись, скосил глаза: в кибитку заглянула встрепанная голова с множеством косичек. Потом появилась тонкая шея и вылинявшая рубаха. И красные, как рябина, бусы.

– Валяй, – вяло согласился Арон и сел.

Девчонку звали Веснушкой, она была дочерью главного зингаро, бородатого, с золотой серьгой в ухе и черными глазами. Может, на пару лет младше. Смуглая, как мама. Они познакомились в Долгую ночь и неожиданно сдружились. Арону нравилось, что Веснушка слушает его, раскрыв рот: про Даррею, и про большие корабли, и про апельсиновые сады, и про море. А уж страшные истории она всегда слушала, так округлив глаза, что они были похожи на серебряные монетки.

Веснушка залезла в кибитку, подобрала яркие юбки и уселась рядом прямо на пол.

По-адрийски она говорила плохо, с запинками. Но Арон на удивление терпеливо ждал, когда она закончит фразу. Может, потому что никогда раньше не говорил с девчонками вот так запросто – да и о чем с ними говорить? Девчонки простых вещей не понимают. А Веснушка знала, как ставить силки на зайцев и как удить рыбу, и умела из травы сплести хитрую косичку – чтобы ее другие зингаро поняли. В Даррее же девчонки Арона всегда сторонились, потому что они все – дуры и задавалы. Поэтому раньше он не пропускал случая хорошенечко обрызгать их грязью из лужи, как только отвернется нянюшка.

Арон ухмыльнулся, вспоминая, как Лианна Деверн бежала по улице и вопила так, как вопят не дочки сенаторов, а поросята. И все из-за дурацкого шелкового платья, которое он немного порвал. Ну и немножко из-за дохлой кошки, которую подбросил Лианне прямо на колени.

Арону внезапно захотелось чем-нибудь удивить Веснушку. Показать что-нибудь эдакое, чтобы она засмеялась. Или испугалась. Или то и другое…

И, пока она раскладывала перед собой карты, невесть откуда взявшиеся, Арон соображал, какое заклинание можно испробовать. В голове сразу стало пусто и темно, как на уроке математики. Только какие-то яркие круги плыли в этой темноте, вспыхивали и погасали. Без книги колдовать получается не так здорово… И вдруг – слова сами пришли на ум, ослепительные, как молнии, кажется, те самые, что ночью на чердаке перед пожаром. И Арон начал говорить их. Язык еле ворочался, ставший вдруг огромным и тяжелым, и по углам тревожно зашевелились тени, потянулись к нему, стали щупать, искать, они пахли серой, и морозом, и дымом, и Арона чуть не опрокинул целый вихрь…

…маленькая влажная ладошка зажала ему рот. Прозвучало властное:

– Нельзя! Нельзя! Грех!

Из темноты выплыло узкое личико. Глаза огромные, нос покраснел, а мелкие косички дыбом стоят. У Веснушки был решительный вид.

– Охраняющий, Знающий, сними морок, как росу с травы, как лист с дерева, как кожу со змея, пусть морок сгорит в огне твоем, пусть прояснятся очи, пусть услышат уши, пусть уста отомкнутся…

Арона тряхнуло, как будто чья-то огромная рука схватила за шкирку, и морок вдруг пропал.

Оба они вздохнули свободно, и вот Веснушка снова улыбается, показывает дырку вместо выпавшего переднего зуба.

– Не говорить. Нельзя. Грех.

Арон кивнул, соглашаясь, и ему вдруг стало мучительно стыдно, как будто кто-то строго выговаривал ему за все его проступки. Испугать хотел! Девчонку, мелкую. Покрасоваться. Докрасовался уже!..

И вдруг увидел, какие ему выпали карты: дурак, повешенный, башня.

Веснушка накрыла их смуглыми руками.

– Долго ходить по миру будешь, правду-истину искать, да не найдешь там, где ищешь. Выбирать будешь: коли в море пойдешь – голову потеряешь, коли в башне останешься – себя потеряешь, коли в белый город войдешь – власть обретешь. Так карты говорят.

– Правду-истину?

– Правду-истину.

Веснушка поплевала на ладонь и протянула ему руку, и Арон тоже поплевал на ладонь и пожал Веснушкину.

И стало ему страшно и весело, потому что нутром чуял, что впереди его ждут большие перемены.

* * *

– Ты вернешься?.. – спросила Веснушка.

Они прощались на перекрестке трех дорог – на Оррими, в Талли и к городу Гритту. Кибитки зингаро медленно ползли прочь, а Арона ждали мама и Саадар.

– Когда-нибудь, – уверенно пообещал Арон. – Когда у меня будет огромная шляпа с пером и с вот такущим рубином, – он показал кулак. – Тогда я тебе накуплю платьев и сережек. И коня. И новую кибитку… И…

– Отец отдаст меня за Марика, – сказала Веснушка.

Арон сжал ее заледеневшую на ветру ладонь. Она отвернулась. Дышала, сдерживая всхлипы, и печально позвякивало серебряное монисто на ее груди, ветер раздувал подол вышитой красной юбки.

В воздухе остро пахло дымом и снегом, но листья только начали ржаветь.

Арон внезапно для себя потянулся – и обнял ее, прижал крепко-крепко. Она докрасна растерла глаза и щеки, но молчала и только иногда вздыхала глубоко, комкая в покрасневших пальцах подол передника.

Туман поднимался от реки, и мама уже махала ему, чтобы он шел скорее.

– Прощай! – крикнул Арон на бегу, оборачиваясь.

– Легкой дороги!

Навсегда Арон запомнил ее черные-черные глаза, прямо глядящие ему вслед.

* * *

Праздничный день нового, двести пятнадцатого года от основания Республики, начинался препогано.

Это был последний день с мамой, и Арон понять не мог, что за жуткий скользкий клубок ворочался внутри: будто сотня угрей сплелась, и теперь их никак не распутать. Даже есть не хотелось. Он думал о Веснушке, и его злило то, что Веснушка похожа на маму, его злил большой красивый город на холме, белый на голубом и зеленом. В город идти тоже не хотелось.

Но потом Арон вспомнил предсказание Веснушки: может, не очень-то он и верил, что она по-настоящему предсказывать умеет, но слова покоя не давали. Тревожили. Манкие были слова, не хочешь – а думаешь.

Издалека казалось, что на Оррими опустилось облако, но, когда ближе подошли, увидел Арон, что это туман. Стены домов как будто вынырнули из тумана и потянулись к небу и солнцу.

– Здесь много горячих источников, – пояснила мама. – Это святое место. Сюда ездят, чтобы излечиться от болезней тела и духа.

Арон не совсем понял ее слова, но зато он прекрасно видел купола многочисленных храмов, эти купола вставали друг над другом, словно соревновались, кто выше прыгнет. Толстый большой купол – самый тяжелый, ему не прыгнуть высоко. Купола поменьше, со шпилями, позолоченные и сверкающие до боли в глазах – легче, резвее. И самые быстрые – тонкие, как стрелы, башни с красными куполами-шапками – почти тонули в облаках.

Изнутри город понравился Арону еще меньше.

Все путано, все непонятно, непривычно после такой ясной и правильной Дарреи – его как будто взяли и засунули в старую одежду, из которой он вырос, в которой ни рукой двинуть, ни шагнуть широко: там жмет, тут узко, воротник впивается в шею… Вот и улицы здесь такие же: петляют, кружат, лестницы то вверх, то вниз, мостики какие-то, закоулки… Мама крепко держала его за руку, не давая рассматривать флажки и цветные ткани над домами, а иногда приходилось почти вжиматься в стену, когда мимо ехал всадник или несли паланкин с важной шишкой. А еще почти сразу заболела голова от резкого запаха благовоний.

– А если меня все-таки сделают монахом? – тихо спросил Арон, когда они остановились на каком-то перекрестке. Клубок угрей внутри разросся, живот стало крутить – не то от голода, не то от страха. – И придется…

– Не сделают, – мама ответила, не глядя на него.

Она остановила какую-то женщину, спросила дорогу, женщина долго и сбивчиво объясняла, как добраться до монастыря Маллара Укрывающего.

– Там тебя будут учить разным… вещам, – сказала она чуть погодя. – Как ты хотел.

Саадар рядом проворчал что-то неодобрительное.

– Ты давал обещание, – напомнила ему мама.

– Давал. Только не думал, что ты… – последние слова он сказал как-то хрипло.

– Я не отступаюсь от своих решений.

Арону показалось, что Саадар уйдет прямо сейчас. Но он промолчал.

Арон не знал, хотел ли он в монастырь. Да, в монастыре он будет в безопасности, у «серых» там нет власти. Тем более, там – родня, хотя дядюшку Рейнарта он в глаза не видал. Но «быть в безопасности» он и не хотел! Ему нравилось колдовать, ему нравилось, что сила подчиняется его воле, он нутром чуял, как делать правильно. Но огромный мир так тянул к себе! Можно ли будет потом, после того, как он закончит обучение, путешествовать?..

Что-то внутри отрицательно качало головой.

Скоро толпа на улицах поредела – они вышли на окраину и стали подниматься на холм извилистой каменистой дорогой, потом – бесконечно длинной лестницей. И чем выше они поднимались, тем острее Арон ощущал, что сегодня – действительно последний день, когда он видит маму и Саадара, и все это взаправду, не воображение, не игра. И ничего хорошего нет впереди. Совсем ничего – только вот эти бесчисленные ступени, о которые он спотыкался, цепляя башмаками выступы. Что с того, что его будут учить? Мысль, которая спряталась во время бегства через канализацию, вылезла, как чудище из зловонной дыры: что будет с мамой? А вдруг ее найдут и повесят?.. И Саадара…

Ширилась внутри липкая и холодная темнота.

Но лестница кончилась. Они оказались у запертых ворот, выкрашенных в красное.

А потом было долгое, ужасно долгое ожидание, и Арон уже думал, что так и помрет там, перед этими воротами, на жестких камнях, похожих на окаменевших драконов, и злость внутри подогревалась на медленном огне этого ожидания, которое все длилось и длилось. Отходить ему запретили, и он мог только рассматривать стены храма, оглядываться на маму и жалеть о том, что не остался с зингаро. Он бы делал какую угодно работу! Дядюшка Юджин учил его ходить за лошадьми, он бы мог…

Один раз из дверей вышло человек десять монахов с мисками для подаяний, они гуськом стали спускаться в город, но больше ничего интересного не происходило. Может, все же улучить момент – и сбежать?.. Но обещание держало его.

Несколько раз мама отходила, долго о чем-то разговаривала с человеком в красном, который появлялся из ворот. И когда она вернулась в очередной раз, то сказала коротко:

– Идем.

Ее рука была жесткой, а глаза влажно блестели.

– Ты дура! – сказал вдруг зло Саадар. – Пойдем в порт! Найдем корабль! Уплывем из этой сраной страны!

– Я должна. – Арон видел, как злится мама. Она дернула его за руку – пойдем, пойдем скорее! Но Арона что-то будто к земле прилепило. Вряд ли в монастыре он сыщет такого друга, как Саадар!..

Он вдруг наклонился, похлопал Арона по плечу, вручил ему нож, а потом так крепко стиснул в медвежьей хватке, что Арон чуть не задохнулся.

– Делай, делай, что должна! Давай, наплюй на всех, кому не все равно!.. – Он резко склонил голову, как делали раньше другие мужчины, приходившие к ней по делам. И вдруг пропал – Арон и не заметил, как он скрылся из виду.

– Мы больше не увидимся?.. – Арон обернулся к маме.

– Может быть, увидимся. Когда-нибудь.

Он никогда не слышал у мамы такого голоса, даже после того, как в их дом пришли «серые», даже после катакомб.

Их проводил еще один человек в красном, они прошли через сад, весь сухой и солнечный, через несколько двориков – с фонтанами и без, через арки, по галереям, по каким-то большим низким залам, и вдруг оказались в круглой комнате, где стояла лишь мраморная белая скамья. Со всех сторон на стенах были выложены мозаики – драконы скалили огромные жуткие зубастые пасти, били хвостами и крыльями и готовы были сожрать каждого, кто подойдет.

– Так это и есть эн-Арон? – тихий голос прошелся по комнате, как ветер. Арон вздрогнул, обернулся: у неприметной двери стоял молодой мужчина в алом балахоне.

– Верно.

Арон смотрел на мужчину и ждал.

Потом взглянул на маму – она стояла в столбе льющегося откуда-то сверху света. Свет падал на руки и плечи. Над ее головой кружились яркие пылинки.

– Госпожа, я хочу поговорить с вами наедине, – холодный голос ударился о холодные стены.

Мама вдруг наклонилась и поцеловала Арона в щеку – так нежно, невесомо, осторожно и мучительно, что Арон вытянулся в струну, чтобы не заплакать.

– Прощай.

Ее пальцы были ледяными, когда она обнимала Арона, и Арон запомнил это. Запомнил ее лицо – не суровое и не усталое, а как тогда, когда она спала, а он воровал ключи – красивое и очень печальное.

Ее взгляд осветил всю душу, и Арон не выдержал, заплакал, отвернулся, уткнув лицо в грязный рукав. А мама повернулась и быстро пошла за человеком в красном, и дверь за ней захлопнулась так, будто грянуло над ухом из пушки.

11

Глупое вышло с госпожой Элберт прощание, быстрое, скомканное. Саадар и сам не понял, как так получилось, ведь заранее слова готовил, думал – скажет. И сказал совсем не то.

И она ничего не ответила, кроме «спасибо» да «прощай». А Саадар смотрел ей вслед – как в первый раз.

Но в первый раз он увидел бесконечно усталую женщину, которая – как незажженный фонарь. Тронешь – и руку отдернешь, до того холод железа обжигает, как на морозе.

А потом, когда шли до Оррими, она как будто стала отогреваться. Очень медленно, боясь подойти слишком близко к теплу.

Он увидел, как она улыбается – искренне, без налета былой отстраненности и строгости. Эта улыбка – человека, потерявшего все, кроме уверенности – пронзила Саадара. Она озаряла лицо Тильды, делая его таким прекрасным, что Саадар отводил взгляд. Он не верил, что эта улыбка – для него. Просто так.

И вот сам же все и испортил!

До зуда в ладонях хотелось сейчас пойти следом, остановить! Сказать.

Саадар сжал кулак – и сразу расслабил. Напридумывал, дурень – да и сам поверил, что все оно так и останется: дороги, костры, разговоры, молчание. Занятия с Ароном – как с собственным… сыном, да.

Чужие люди роднее иных близких стали – как? Маллар всемилостивый, за что ему такое – на старости-то лет?

Маллар только ухмыльнулся где-то рядом. И не такое, мол, бывает. Забыл разве?

Не забыл. И молитву обещал, чтобы все у них хорошо стало. Вот и пойдет, и помолится, раскрошит перед голубями ритуальное печенье, два раза ударит в колокол у статуи Хранящего. Чтобы легким был путь.

Саадар сам не заметил, как спустился по крутой лестнице в четыре сотни ступенек, каждую помянув недобрым словом. Протолкался через толпу паломников, которые шли, шли ему навстречу бесконечным потоком. Кто-то улыбался, кто-то недовольно хмурился, но никто и слова не сказал: праздник, не положены дурные слова.

А Саадар смотрел на всех этих нарядных и веселых людей, и такая тоска брала, хоть вой. От глупости всего, что с ним случилось за последние пятидневья. От глупости собственной – ну кто ж его тогда потянул-то наняться на стройку, какой такой бог заставил госпожу Элберт на него посмотреть и решить – кто знает, что решить!..

А делать-то теперь – что? Куда податься? Опять в Домар?

Может, и в Домар. Беглых там привечают. Или вот на север, в Сарру. Или в колонии уплыть – найти бы денег на корабль. А денег и так негусто, каждый грош на счету.

Подработать-то он сможет, крепкие руки везде нужны. Жил как-то сорок лет, землю топтал – и сейчас проживет. О себе и беспокоиться нечего – а от «серых» спрячется.

Кто бы о госпоже Элберт и сыне ее побеспокоился…

Подъемы и спуски, лестницы и мостики вконец утомили его. И когда казалось, что не найти уединенного местечка – он заметил вдруг вход в маленький храм, зажатый с двух сторон между беленых стен. Неприметный, скромный дом бога.

Саадар постоял перед входом, вглядываясь в туманный сумрак, пахнущий благовониями. Там трепетали огоньки и закручивался ароматный дым. Там кто-то играл на варгане, и от этого начинала кружиться голова.

Саадар осенил себя священным знаком: нарисовал в воздухе перечеркнутый линией круг, – и сделал шаг.

И как только шагнул он за выкрашенные в красное двери, задев плечом занавеску из деревянных бус, сразу ушла и боль в голове, и усталость.

Давно, ох, давно не был он в храме. Почти забыл, какими те бывают: круглый зал с нишами, в которых дремлют седые боги – воплощения Многоликого, посредине водоем, куда кидают монетки. Не такой богатый, конечно, как у госпожи Элберт. Интересно, восстановят ли тот?.. Да уж наверняка – Агорат немало денег вложил. Найдут другого мастера-архитектора. Может, Берту свезет? А может, явится снова Каффи. Говорили, они с министром дружбу водят. Как знать…

У стен горят свечи, и несколько служителей собрались в дальнем конце зала, в тенях. Старик-монах стоит на коленях перед Малларом Ведущим. Саадар тоже опускается на колени. Слова молитвы приходят не сразу, это исковерканные, полузабытые слова, те самые, что кричал, срывая голос, потом – мог только хрипеть, бормотать полушепотом, и – уже молча и безнадежно обращать к богу, который не слышал его в Рутене. А может – смеялся, не желая слышать.

«Услышишь сейчас?..»

Огонек свечи подмигивает, с треском выстреливает вверх длинной искрой.

«В трудах тяжких, во дни горя и во дни радости укрепи дух… Наполни светом твоим… Будь посохом в пути, будь парусом в океане… Уповаю на тебя и вручаю тебе жизнь мою, и сердце мое, и помыслы мои…»

Защити, прошу, защити их.

Огонек, как живой, трепещет, бьется, тени скрещиваются, как мечи.

Бабка говорила: хочешь совета у духов – спроси огонь. Огонь знает правильный путь, он подскажет.

– Прости, брат. – Саадар осторожно тронул за локоть старичка, молящегося рядом. Тот обернулся и посмотрел искоса. – Не откажи в добром деле. Напиши имена на табличках, а? Ты же грамотный?

– Чего? – Старик повернул к нему ухо, пошлепал губами.

– Грамотный ты?

Старик потряс лысеющей головой с тонкой коричневатой кожей в пятнах:

– Разумею грамоте. Ну?

– Напиши, прошу, отец. – Саадар протянул ему две тонкие деревянные дощечки, купленные по дороге. – Это для Многоликого. Чтобы он знал, понимаешь, за кого я молюсь.

Тот медленно кивнул. Тяжело встал, покачиваясь, отошел к возвышению, где стояли незажженные свечи, нашел там чернильницу и кисти.

– Ну и что писать? – прошамкал он, вернувшись.

– Тильда. Арон.

Старик оборачивается к нему ухом.

– Ну-ка, повтори, дружок, я не расслышал.

– Тильда и Арон.

Ее имя – звонкое и чистое, как весенняя капель. Саадар закрывает глаза – не думай, не надо, дурак!

– Жена и сын, что ли? – спрашивает вдруг тихо, с сочувствием, монах. Саадар смотрит на него – и видит хитринку в блеклых глазах. – Держи.

И в руке Саадара оказываются две таблички с аккуратно выписанными именами. Таблички надлежит поставить перед статуей Маллара Хранящего. И Саадар ставит – как во сне. И как во сне выходит из храма, прислоняется к стене. В груди растет, ширится пустота, и горько глотать, и горько смотреть в ясное осеннее небо. Паршиво на душе, черно.

«Друзей не бросают», – говорит Маллар. Саадар закрывает глаза, открывает – и видит знаки. Вот мазнула крылом вверху ласточка – спешит на юг. Вот сухие листья кружатся посреди улицы. Вот камень лежит, указывая направление к монастырю, где Саадар простился с Тильдой и Ароном.

– Друзей не бросают, – повторяет он.

Никогда.

12

Все повторялось.

Лицо отца Йоны не походило на лицо министра Айхавена, зал за дверьми – обширный и низкий – на кабинеты Канцелярии, но все повторялось. То, как падает свет из узких окон, и вязкая тишина, и человек, глядящий сверху вниз, но не по праву власти светской, а по праву власти над душами.

В тонких, разрезающих зал от пола до потолка солнечных лучах посверкивали на стенах искорки мозаики, но что изображено там – Тильда рассмотреть не могла. Рисунок размывался, делаясь нечетким. Она потерла усталые глаза, но все равно видела какую-то разноцветную рябь.

– Вы поразительно упорны, – сказал священник, не оборачиваясь к ней, все еще рассматривая мозаику.

– Если понадобится, я буду ночевать под стенами обители.

Они с Ароном прождали весь день – сейчас солнце уже клонило к вечеру, оранжевые полосы косо лежали на чисто вымытых плитах пола с полустертым орнаментом. В этом умирающем свете красное одеяние священника как будто светилось, как фонарик из тонкой бумаги, повешенный на дерево в Долгую ночь…

Молодой мужчина застыл напротив одной из мозаик, ничего не говоря. Нарушать его раздумья было недопустимо, но Тильда слишком измучилась ожиданием, бездействием.

Ее голос разорвал тишину:

– Как здоровье отца Рейнарта? Он мой старый знакомый… – Сразу говорить о том, что Рейнарт Варрен – ее родственник, не стоило.

Татор будто очнулся от задумчивости, медленно обернулся к ней и тягуче ответил:

– Его нет.

Тильда постаралась, чтобы голос не выражал ничего:

– Он уехал?

– Нет. Нааг забрала его в свои чертоги. Три дня назад. Он скончался от удара.

В который уже раз за последние дни – пятидневья – месяцы! – снова куда-то кренилось, заваливалось набок и рушилось то шаткое сооружение из надежд, которое она так тщательно возводила. Но у нее совсем не было сил поражаться, ужасаться или огорчаться этому.

Она смотрела на татора, чье лицо ярко высвечивал луч солнца. Обыкновенное лицо, ничем не примечательное, увидишь такое – и не вспомнишь.

– Да будет сон его спокоен, – ответила она по привычке. – Отец Рейнарт обещал, что возьмет моего сына в обитель.

– Отец Рейнарт щедро раздавал обещания и не спешил их выполнять, – сухо заметил татор. – Оттого наша обитель как никогда нуждается в средствах.

Ни взгляда, ни жеста, ни намека в голосе – ровный тон, такой обыденный и спокойный!

– Разве вы не обязаны брать всех детей с даром Многоликого?..

– Лично я не должен выполнять обязательства моего предшественника.

Развернуться и уйти? О, как хотелось это сделать, но из ниши в глубине зала на Тильду смотрели глаза Многоликого. Она чувствовала этот взгляд. Это не просто статуя, не просто полупрозрачный сияющий мьенский мрамор, самый лучший, какой только можно достать по эту сторону океана. Неизвестный скульптор вдохнул в статую жизнь – а теперь Видящий смотрит на нее, и взгляд его полон неизбывной печали и укора.

– Хорошо, я сделаю пожертвование. – На споры и торг не оставалось сил. Арон должен остаться в безопасности!

Она вынула из поясной сумки часы – последнее, что у нее было. Метнулась больная мысль, что у нее почти нет больше денет. Но это неважно. Неважно.

Почему-то вспомнилась старуха, подсунувшая ей на улице цветы от Коро – уродливая и пугающая. Сейчас она сама была той старухой – изящная серебряная вещица тонкой работы смотрелась в ее огрубевшей ладони неуместно. Подарок отца на шестнадцатилетие – «милой дочери, любящей точность во всем». Был праздник, пели скрипки, и она танцевала.

Пели скрипки…

Тильда видела, как исказилось лицо татора – всего на мгновение. Удивление, пренебрежение, алчность. Удивление оттого, что у нее есть нечто ценное, желание этой ценностью обладать, пренебрежение к таким, как она.

– Достойный дар обители, госпожа…

– Мариди, – выдохнула она первое, что пришло в голову.

– Мариди, – повторил он задумчиво. – Вы с востока?

– Да.

Святой отец указал на небольшой алтарь перед статуей Знающего. Тильда положила туда часы, сотворила ритуальный знак – и всей душой обратилась к Знающему, Видящему, Защищающему – так горячо, как не обращалась много лет.

Священник, подождав, когда она закончит молитву, снова задумчиво произнес:

– Кочевники верят в Великого Сунну… Разве вы…

– Я не кочевница.

– Разумеется. Но хотелось бы быть уверенным, что вашим мальчиком, – он сделал паузу, – не владеет нечто темное. Мой помощник, отец Иор, должен его проверить.

Тильда попыталась улыбнуться. Сердце стучало так сильно, что это наверняка было заметно даже под плащом.

Жадность победит в нем – Тильда это понимала. Всегда побеждает жадность. Он согласится.

Говорить им было не о чем – оба ждали.

Шаги за спиной раздались неожиданно – тихие и вкрадчивые, как у кота – Тильда резко обернулась, увидела высокого худощавого мужчину. Он поздоровался, кивнув, и быстро зашептался о чем-то с молодым священником. Потом оба посмотрели на нее.

– Нам потребуется еще некоторое время. Вам придется подождать.

– И долго?

Худощавый мужчина улыбнулся:

– Надеюсь, что нет.

Решение было верным. Но каким бы она ни считала это решение – ведь Арон – ее сын! Увидит ли она его снова?..

Тяжело стучало сердце, и невыносимая горечь подкатывала к горлу.

Последний луч солнца мазнул по стене, заставляя смальту искриться. И Тильда наконец смогла рассмотреть мозаику.

На нее скалился Безликий в образе страшного чудовища – рогатый, огромный, с ужасающей клыкастой мордой, попирающий груду черепов мощными лапами. Безликий, воплощенное зло, ухмылялся, а души грешников корчились в огне и дыму. Работа мастера Оделла, конечно, кто же еще с таким упоением пишет мрачные сюжеты, где много карминно-красного, а груды черепов так похожи на настоящие…

Тильда отступила на шаг. Дурные знаки и предзнаменования – о, как она презирала их! Страх перед слитными в одно стаями скворцов и солнечными затмениями, воронами, саранчой и хвостатыми кометами, тенями горящей бумаги и пустыми ведрами – и вот саму продирает холодом при взгляде на Безликого. Злое предупреждение было в его позе, напряженных мускулах спины.

Тревога вцепилась в грудь.

– Отец Йона, я забираю сына и мы уходим, – сказала она твердо. Двинулась к алтарю, но священник преградил путь.

– Вы – что?

– Забираю. Своего. Сына.

В его лице мелькнуло непонимание и растерянность, дернулась щека. Он явно не собирался расставаться с часами. Тильда понимала, что сделать она ничего не может. Она одна, она слаба, а здесь – стены и люди, которым все равно, и невозможно в одиночку сражаться, имея лишь совесть и честность в союзниках. Но Арон – он должен остаться с ней!

– Дар обители, конечно, останется в обители.

Лоб отца Йоны разгладился, губы сложились в улыбку:

– Мудро, моя госпожа. – И, обращаясь к кому-то за дверью, приказал: – Приведите мальчика.

Дверь за ними захлопнулась с гулким стуком. Все повторялось.

13

За стенами монастыря сумерки сгустились до глубокой бархатной синевы, и все паломники уже разошлись по постоялым дворам – площадь перед воротами была пустанной.

– Ты же сказала, меня возьмут! – Арон ерошил рыжие волосы, стоял напряженно, сжав кулак.

– Арон, я… Я решила, что не стоит…

– Ты решила? А тащились мы сюда зачем?! Я думал!.. Они меня!..

Сумерки украли у глаз сына их яркий цвет, превратили в черные провалы на бледном лице.

Его лицо исказила гримаса. Арон раскинул руки, и Тильду обдало жарким потоком силы, да так, что волосы на голове все до одного встали дыбом, и сделалось жутко, очень жутко… Между пальцами разведенных рук Арона разливался холодный синеватый свет. Губы его побелели, волосы искрили, и сам он как будто светился.

Трескучие искры заплясали по камням.

Тильду прошиб пот. Кого звать на помощь? Монахов?

Руки и ноги перестали слушаться, во рту жгло и зудело. Тильда не могла даже пальцем шевельнуть, даже голову повернуть – словно стала статуей.

И вдруг высокий человек бросился к Арону через площадь, споткнулся о выступающую плиту, грузно упал, ударился плечом о камень, перекатился набок и поднялся, ругаясь. Молния в руках Арона набухла и стала черной.

Тильда проглотила шершавый ком, вставший поперек горла.

– Ненавижу-у! – выл Арон. – Всех! Вас! Ненавижу!.. Обманщики!

Мужчина сбил его на землю и почти зарычал. Тильда даже зажмуриться не могла – она смотрела на эту страшную сцену, смотрела, завороженная жутью, невероятной, немыслимой. Не убежать, не закрыть глаза и уши. Даже не закричать.

Кто это?.. Монах? Что он хочет сделать с сыном?

Кровь, казалось, отхлынула от сердца.

Молния сорвалась с ладоней Арона и ушла в небо, чуть громыхнуло, запахло грозой. Земля дрогнула, посыпались мелкие камешки. Маллар всемогущий!

– Рехнулся?! Совсем башку потерял?..

Чужая сила щекотала кожу, покалывала, обдавала жаром и холодом. Запах паленой плоти и одежды лез в нос.

– Прекрати. Сейчас же!

Арон извивался, как уж, пытаясь вырваться, но его крепко держали.

А потом сила схлынула так же неожиданно, как и появилась, и Арон обмяк в руках мужчины, его трясла крупная дрожь. Что-то мазнуло по щеке огромным невидимым крылом, что-то ухнуло рядом – и наступила тишина.

Громадина монастыря надвигалась из темноты белеными стенами, словно угрожая.

– Ты в порядке?..

Человек подошел, наклонился над ней.

Саадар. Откуда он тут взялся?.. Значит, это он остановил Арона… От него пахло горелой одеждой и потом. А выглядел он так, будто пробежал много миль: взмокший, усталый, короткие волосы топорщатся иглами.

Тильда моргнула.

– Ну ничего, ничего… – забормотал Саадар. Обернулся: – Ну, встать можешь?

– Могу, кажется, – зло ответил из темноты Арон.

– Вот и отлично. Пошли. И расскажи-ка мне, что случилось.

Ее подхватили на руки и понесли.

Только когда крыш монастыря уже не было видно за деревьями, Саадар осторожно устроил Тильду под деревом. Вокруг – влажные от росы стволы, опавшие листья и клочья темноты. Саадар подстелил ей куртку, зашуршал чем-то. Резкая кислая вонь мази шибанула в нос.

– Тильда…

Тыльной стороной его ладонь коснулась щеки – но Тильда не почувствовала этого прикосновения. От запаха повело голову и замутило. Но в руках и ногах закололо, будто они занемели от долгой неудобной позы, а теперь отходили, и боль иголками впивалась под кожу.

– Какого… – Одеревеневший язык едва ворочался, но Саадар услышал. Наклонился к ней так близко, что теплое дыхание обдало лицо.

– Лежи. Пусть пройдет…

Но Тильда все равно приподнялась на локтях.

– Да как… Он чуть себя не угробил, чуть тебя не… и… Всемогущий Маллар! Если бы монахи все это увидели? Смерти своей захотел? – Гнев пополам со страхом выплескивался из нее. – Или моей? Знала ведь, что добра не жди от этой твоей силы! Лучше бы я оставила тебя в монастыре!

Арон рядом вытянулся от ее слов – и вдруг сорвался с места и почти мгновенно исчез за деревьями.

Тильда, с трудом держась за ствол дерева, встала. Мир все еще качался из стороны в сторону, голова гудела.

– Стой!.. Арон! Сейчас же!

Она кричала в темноту, но темнота молчала. Только ветер и шелест листьев были ей ответом. Тильда медленно, через боль в колене, побрела по склону вниз, туда, где скрылся Арон.

Ее нагнал Саадар.

– Остановись.

Слово упало, как кузнечный молот, тяжелое, сильное, грозное.

Горячая волна – в лицо, и злые слова – песком на зубах, вскинутый подбородок и сжатые кулаки.

– Он мне сын! И я…

– Он вернется.

Но Тильда не верила, и ей хотелось лицо Саадару расцарапать – даром что ногти отросли за время дороги! Убежит – и след простыл. С Арона станется придумать какую-нибудь пакость, а то и вовсе магию на ком-нибудь попробовать…

Ярость застила глаза. Тильда медленно обернулась к Саадару, продолжая идти:

– Тебе-то откуда знать? Чего тебе тут надо было? Получил свои деньги – и шел бы подальше, зачем тебе связываться с преступницей?

– Потянуло – и вернулся, – тихо ответил Саадар.

– Потянуло?..

От удивления Тильда даже остановилась. В глазах все вдруг поплыло. Блеклые пятна и цепочки огней отплясывали какой-то безумный танец внизу, у подножия холма.

Жаркая волна обдала затылок.

– Не нужна мне твоя жалость! И помощь не нужна! Сдохнуть я и сама смогу. Ясно?

Тильда сама не понимала, зачем говорит то, что говорила, она давилась словами, невнятными и жестокими, захлебывалась бессильными и бесполезными ругательствами, и ей было все равно. Сейчас – все равно. Утлое суденышко унесло в океан, она осталась за бортом, в темноте. В неизвестности. Одна.

А когда слова иссякли, и сил не осталось, Саадар вдруг резко и четко сказал:

– Знаешь, госпожа Элберт, я тоже – человек. Не кричи. Вы не чужие мне, ясно? Вот и вернулся. Но не хочешь меня видеть – скажи прямо. Вот сейчас скажи. Уйду. А гнать меня палками нечего – не пес я! По-человечески скажи. Или – не умеешь по-человечески?..

Слезы все же схватили за горло, придушивая. Тильда закрыла лицо ладонями. Маллар всемогущий, зачем она наговорила столько глупого и злого?.. Сыну наговорила, Саадару, который был единственным, кто помог ей. «Не чужие». Почему?.. Что ей слова? Следы на песке, их проглотит море.

Она шла, не видя дороги. Непоколебимая уверенность в собственной правоте таяла, как весенний снег, мутной водой уходя в землю.

Саадар позволил ей выплакаться – некрасиво, по-девчоночьи. А потом, когда слез не осталось, и только беззвучные рыдания трясли ее, дал напиться свежей воды из фляги, полил на руки, чтобы она умылась.

– Полегчало? – спросил сухо.

Тильда закусила губу. Помолчала. И вдруг – поток слов, горячих и горьких:

– Сама не знаю, зачем… наговорила это все… Ты Арона… остановил. Не оставил меня… Я испугалась… За Арона… Никто… никогда… Знаешь, я уже почти совсем забыла… Как это – когда кто-то тебе помогает. Надо его найти… – Тильда справилась с рыданиями, растерла распухший нос.

Ей никогда не прощали просчетов и ошибок, малейшего проявления слабости. Но Саадар не спрашивал, хочет ли она делиться с ним горестями, он просто протянул руку, чтобы она могла о нее опереться.

– Только ты его не ругай. Ему и так прилетело. Он считай с миром попрощаться успел. И магия – такая штука… – Саадар осекся и замолчал. Неловко отвел за спину руки. Неловко улыбнулся.

– Что… Тебе – больно?

– Ничего. Сказал же – привык.

Разговор рассыпа́лся, бусинки-слова скользили с нити и падали в жухлую осеннюю траву. Остро пахло мокрой землей.

Тильда нашла в сумке мазь и заставила Саадара показать ей обожженные ладони. Ожоги были сильные, вздувались пузыри. Но Саадар даже не поморщился, когда она осторожно, как могла, смазывала их.

– К утру будет легче.

– Спасибо.

Они шли молча. Тильда звала сына, вслушиваясь в сумрак осеннего ледяного вечера. Но слышала лишь шумное дыхание Саадара рядом. Нет, это всего лишь умопомрачение, ошибка, глупость. Они просто потянулись друг к другу – в поисках тепла, защиты и утешения. Бездомные и одинокие, уставшие брести своими путями, скитаться в потемках, искать что-то, чего не достичь – они просто нашли друг в друге того, кто не был равнодушен, кто не отвернулся, предложил помощь.

И все же… все же. Она должна думать о сыне, а думает о них обоих.

– Хорошо, что без монастыря обошлись, а? – Саадар заговорил первым. – Дойдешь до Гритта, наймешь корабль…

– Не найму. Потому что этот сукин сын забрал у меня часы. Потому что я не поплыву в неизвестность! У меня никого нет за океаном!

– У меня тоже никого. Значит, мы друг у друга одни, так? Так что нам только вместе вверх, а?

Тильда прислушалась к себе – что чувствует? Горячее пульсировало в разбитой губе, голова болела, но легче стало и дышать, и думать.

– Не боись, пара монеток на уголок под крышей у меня найдется. А там… будет день – будет пища – так моя бабка говаривала. Мудрая она была.

В темноте Тильда не видела лица Саадара, но в голосе звучала мягкая улыбка. А осенний воздух, неподвижный и пахнущий мокрым камнем и прелыми листьями, заключил в себя все несказанные слова, все улыбки и слезы, все то, что смутно и грозно вставало впереди.

– Я не силен в планах, не то что ты, госпожа. Но подумай-ка: тебе теперь все равно, куда идти? Где прятаться от «серых»? А за море они вряд ли сунутся, ты сама знаешь. Что, в других местах не нужны такие мастера, как ты? Ну не станешь сразу мастером-архитектором, подумаешь, у тебя в руках ремесло хорошее и ум вон какой! Это не клинком махать или из мушкетов врагов бить. А еще… много моих старых друзей по свету раскидало. Может, кто и за море подался. И поднялся, а?

– Это все равно что чертить знаки на воде, – ответила Тильда.

Она хорошо понимала правоту Саадара, но понимала и то, что Саадар говорил это все, чтобы успокоить. Нет у него никого за морем. Нет влиятельных друзей. Тильда отчаянно искала иные пути. Только вот пути обрывались в руках, как ветхие ленты, забытые на дереве граната в праздник.

– Я обязана… понимаешь, у меня сын, он должен выучиться, должен…

– Стать как ты?

Тильда замолчала. Нет. Нет!

– Спроси его сама, чего он хочет.

Только тут Тильда заметила, как за деревьями мелькнул синеватый огонек.

– Видишь?..

Но Тильда не ответила. Она сорвалась с места, побежала, спотыкаясь о корни.

– Арон! – кричала, задыхаясь, путаясь в юбке, которая цепляла каждый колючий куст.

Огонек дрогнул и погас. Темнота и тишина обступили со всех сторон, придавливая к земле. Тильда обернулась – еще и еще, пока не закружилась голова и снова не замутило. Огонек скакнул куда-то вправо.

– Арон!.. Пожалуйста! Во имя Прощающего!

Что-то зашуршало рядом, а потом обрушилось на нее. Руки обхватили талию, и под ладонями – выступающие лопатки, острые локти, щеки и вихрастый затылок. Родной… Любимый!

Душераздирающая нежность накрыла ее, и Тильда не могла разнять рук. Арон! Он дрожал.

– Не брошу. И не отдам – никому! Никто не достанет тебя. Я боюсь за тебя, знаешь?

Арон кивнул.

– А я подумал – все, ты меня там бросишь… Я разозлился!

Он всхлипнул и уткнулся Тильде в грудь.

Прости и проси прощения, подсказало ей сердце.

Они произнесли это короткое слово вместе и посмотрели друг на друга ошарашенно. Что-то царапнуло в душе и затихло, и вдруг стало спокойно, как бывает спокойно теплым летним вечером, когда выйдешь в сад, а вокруг – сиреневые сумерки, тени, цикады во всю мочь стрекочут. Пусть были обиды и разочарования, недопонимание, упреки, злые слова и тяжелые мысли, но есть время хранить в себе горечь и время отпускать ее. Время прощать и быть милосердным.

И Тильда и Арон улыбнулись друг другу.

14

– Моллюски! Свежие моллюски!

– Мидии, креветки! Мидии, креветки!

– Жареные луковые кольца!

– Кому соленой селедки? Слышь, селедка! Налетай-разбирай!

– Убери с моих глаз свою вонючую рыбину, э! Видали – тухлятину продает!

Порт Гритта кричал, ругался, торговался и вопил на десятке языков и наречий. Встречал путников сутолокой неутихающей жизни: по причалам сновали юркие грузчики, матросы, продавцы всего, что можно только представить. Разные лица в толпе: бледные адрийцы с севера и смуглые дарниты, медно-красные степняки и темнокожие жители Архипелага – все ложились в пестрый узор городских улиц.

Городок Гритт пропах рыбой – соленой, копченой и жареной, свежей и стухшей. Приходилось ступать по булыжникам осторожно, чтобы не поскользнуться на камнях, липких от рыбьих внутренностей и чешуи.

Но Тильда видела не просто обычный порт, неприютный, равнодушный ко всем, у кого нет пары медяков на ночлег и еду – она видела ворота в огромный океан. В огромный мир по ту сторону волн и штормов.

Гритт не походил на величественную и холодную Даррею. Его домишки пригибались к земле, цеплялись за нее, словно боялись гнева Маллара: зимних бурь и ветров, чудовищ из океана, что протягивали щупальца к кораблям и утаскивали на дно.

Но это было море! Родное, знакомое, хоть и не такое лазурно-ясное, как в Файоссе. Моряки опасались моря, жены моряков ненавидели его, а Тильда море любила.

Море дышало той свободой, о которой она забыла за годы столичной суетной жизни.

Кто-то толкнул Тильду в плечо, и время, остановившееся при взгляде на гавань, снова понеслось вперед.

Не затем они здесь, чтобы на море любоваться.

По дороге они обговорили самый лучший из возможных путей – в заокеанскую Хардийскую Империю. Хардия была богатой, процветающей страной, где ценились и умелые воины, и умелые мастера, и там, ко всему прочему, жило много адрийцев, а Республика не имела никакой власти. Но плыть туда – целых три месяца, если не больше, и никто не даст никаких гарантий, что доплыть приведется живым. Впрочем, то же самое можно было сказать даже про относительно безопасное плавание вдоль берегов – в таком погиб ее старший брат Риниан. И все же тяготы морского путешествия пугали гораздо меньше застенков Судейского ведомства.

В гавани Гритта было много разных судов с севера и юга. Они уходили в последние предзимние плаванья, и желающих отправиться к островам или в колонии было предостаточно даже здесь, в небольшом по столичным меркам порту – никто не хотел ждать до весны.

Они шли вдоль причалов, у которых были пришвартованы лодки и легкие баркасы. Дальше, на рейде, стояли суда побольше – ждали прилива.

Арон восхищенно крутил головой, разглядывая каждое суденышко – ему явно нравился порт, который был гораздо больше, чем в сонном Ларте, и интереснее, чем в Даррее: в столицу не заходили настоящие морские корабли – слишком далеко от побережья.

– Вон, смотрите, вон тот! – Арон указал на выкрашенный в синий цвет бриг, что важно, тяжело покачивался у причала. С него только что сгрузили здоровенные бочки, и над бортом виднелась чья-то голова в шкиперской шапке.

Тильда хотела возразить, что этот бриг не похож на судно, которое переплывает океан, но Саадар ее опередил:

– Эй! – окликнул он моряка. – Не подскажешь, кто плывет до Хардии?

Лохматая голова высунулась из-за борта. Шкипер был потрясающе рыж, небрит уже очень давно, брови сдвинул сурово.

– «Гордость Республики» вроде берет пассажиров, а у нас товаром трюм забит, ясно?

Он указал неопределенно в направлении другого причала, где покачивалось хлипкое облезлое суденышко. И проводил их недружелюбным вороньим взглядом – как опасных бродяг, которым нужно невесть что…

– «Гордость Республики», ха! Республике есть чем гордиться – похоже, плавала она еще при первых сенаторах, – усмехнулся Саадар. – Ладно, пошли, разузнаем. Может, капитан этого корыта не станет слишком уж цену задирать.

– У нас все равно нет денег!

– Ну не стоять же посреди причала, – развел руками Саадар.

Тильда согласно кивнула.

Вдруг где-то сбоку мелькнуло знакомое лицо. Миг – и пропало за чужими спинами, оставив ощущение выскользнувшей из пальцев ленты. Кто это был? А ведь у нее отменная память на лица!

Пытаясь понять, кого же увидела, Тильда не сразу заметила, что упустила из виду Саадара и Арона.

Скрипели и покачивались вверху мачты, расчерчивая пасмурное небо чернильными полосами, чайки сва́рились над головой, рокот волн бил в уши, а вокруг – только чужие лица, равнодушные или слегка заинтересованные предложенными товарами. Женщины, мужчины, ребятишки, и все идут мимо, и не видно плечистой фигуры Саадара, не видно рыжей макушки сына, как и не было их вовсе.

– Саадар! Арон!

Но крик захлебнулся в гомоне толпы.

– Броши, пряжки, заколки! Заморские, самые модные! Гляньте-ка, какие, не желаете брошь? Как раз для плаща! – прокричал над ее ухом торговец, показывая ей медную рыбку. Тильда отрицательно замахала руками – не надо.

Конечно, они заранее условились встретиться у храма Маллара на холме, если вдруг разделятся или кто-то из них заблудится. Ржаво-коричневый купол храма был виден отовсюду. Поэтому Тильда не испугалась, но все же недоброе предчувствие кольнуло острыми иголочками. Глупая – ну чего засмотрелась на какого-то знакомца, на человека из другой теперь жизни? А Саадар, видимо, тоже не заметив, что она отстала, ушел вперед. Ищет ли он ее?

Стоять на месте – глупость, и Тильда поспешила к храму. Она прошла сквозь арку и свернула на широкую длинную улицу, украшенную развешенными повсюду фонариками и флажками, как будто тут проходил какой-то праздник. Но это была всего лишь одна из торговых улиц, и отовсюду слышались пронзительные крики зазывал: кто продавал отпечатанные на листах стихи и песенки, кто пуговицы, кто – гребни или обереги.

От запаха жарящейся еды, от острых ароматов специй, дымного чада жаровен свело желудок. Есть хотелось страшно.

На подносе лоточницы лежали горкой шарики из тонкого нежного теста, только-только вынутые из кипящего масла, они пахли яблоком и корицей, и зубы сводило от того, как они были вкусны на вид. Обжигающе-горячие, свежие…

Тильда облизнула потрескавшиеся пересохшие губы. У нее было несколько монеток, последние деньги. И потратить их стоило на ночлег, а не на эти сладкие угощения…

А рядом предлагали исходящие жиром кусочки мяса на деревянных шпажках. Кольца кальмаров, вывалянные в муке. Румяные печеные яблоки. Половинки вареных картофелин с луком. Квадратные мягкие вафли.

Хоть закрывай глаза – но все равно видишь эти яблоки и картофелины, пучки зелени, артишоки, тыквенные семечки, булки и лепешки…

…Гарольд заставлял ее голодать – иногда по три дня. Запирал в пустом подвале, стены и потолок давили, темнота выедала глаза, тишина забивала уши…

Тильда замерла напротив лотка с булками.

Протянуть руку – и можно ухватить одну. Она наверняка свежая, с хрустящей корочкой, ее можно прижать к нёбу, чтобы вышел сок…

– Чего стоишь, раззява, прочь! – гаркнули над ухом, и Тильда отмерла, отпрянула в сторону, поскользнулась, попятилась – и уткнулась во что-то мягкое.

– Та что т'акое! – выдохнул кто-то и затараторил быстрой дионийской скороговоркой: – Лим маэ, все в этом пг’оклятом гог’оде так и ног’овят наступить на мой бедный ступня!

И прежде чем взглянуть мужчине в лицо, Тильда поняла, что столкнулась с Омаром Ушде, старым знакомцем. Это его круглое лицо она видела в толпе. Ни с чем не спутать этот голос, густой, как мед, это картавое произношение адрийских слов.

Мужчина близоруко сощурился.

– Госпожа Элбег'т?.. – тихо, потрясенно произнес он.

Тильду будто толкнуло что-то в грудь, дыхание перехватило.

Во взгляде, в дрогнувших губах мужчины она видела узнавание. И не могла отвернуться, будто то был не человек – змея с топких берегов Иссы, что усыпляет жертву, глядя ей в глаза.

Тильда призвала на помощь всю выдержку и спокойствие, на которые была сейчас способна. Заговорила быстро, глотая окончания слов:

– Прошу извинить, господин, я вас совсем не знаю, вы, господин, попутали что-то, простите неуклюжую…

Лицо Омара как-то странно дернулось. И почти сразу же сделалось безучастным и скучным, как будто он никогда не разговаривал с ней о поставках древесины и о политике Агората, не обсуждал с ней проект собственной резиденции.

– Пг'ости, маэ, – сказал он ровно. Но продолжал стоять, во все глаза глядя на нее. – Я… обознаться.

Наклонив голову, Омар быстро пошел прочь – лишь полы зеленого халата взметнулись следом, как крылья майского жука.

Тильда смотрела ему вслед – как он уходит, оживленно беседуя о чем-то с сопровождавшим его юношей. Донесет! От этой мысли Тильде стало совсем дурно, чуть не вывернуло наизнанку, закололо сердце. И она почти побежала – насколько позволяло больное колено, вверх по скользким от грязи мосткам, ее толкали, она спотыкалась и падала, торопилась, путаясь в юбках и улицах.

Перед храмом Маллара она попала в толпу ярко, нарядно одетых горожан, выходивших со службы.

– Хвала Многоликому! – пронзительно выкрикнул кто-то за ее спиной. – Да прольется его благодать на тебя!

Тильда резко обернулась: перед ней стоял старик с бельмами на глазах. Он смотрел на нее так, будто видел. Его узкое лицо, иссушенное старостью, несло печать какого-то тайного знания. Тильда хотела ответить, но слова вдруг стали пустыми и никчемными, ненужными. Слепой взгляд был направлен в душу, в самую глубь.

– Держи.

Что-то маленькое, круглое и нагретое теплом руки легло в ладонь.

Монетка. Медяк.

– Это на счастье! – Старик улыбнулся беззубым ртом – и пропал в толпе. Как не было его.

Тильда едва добрела до низкой, полуобвалившейся каменной оградки. Голова шла кругом от всего случившегося, от странных, необъяснимых встреч, и жгучий стыд поднимался в груди – неужели она действительно выглядит бродяжкой, просящей подаяние? Но старик-то был слеп…

Внутренности выкручивало. Она все еще зажимала монетку в руке, и ребро больно впивалось в ладонь.

– Тильда!..

Дзинь! Монетка выпала и покатилась, подскакивая и звеня, по камням.

– Как я испугался! Я думал, ты потерялась! Как увидел, что тебя нет – сразу сюда! Боялся…

Тильда подняла голову, и волна облегчения, благодарности – теплая, радостная – разлилась в груди. Это были Саадар и Арон.

Все хорошо.

А потом Саадар вдруг обнял ее. Смотрел прямо в глаза, будто… Всего лишь миг – а чувство такое, будто это отец, его руки, и взгляд, и улыбка – совершенно отцовская. Ни испугаться, ни изумиться этому она не успела – Саадар отпустил ее и улыбнулся смущенно.

– Прости!

Тильда пожала плечами. Ничего не сказала – не знала, что говорить. Не хотела ничего говорить.

– Я тут поболтал с одним капитаном… Он готов отвезти нас в Хардию за пятнадцать монет серебром. На каждого. И это самая низкая цена – я узнавал. «Синяя чайка» отправится через… шесть дней.

– Можно начинать просить подаяние, – горько усмехнулась Тильда. Она наклонилась поднять оброненную монетку.

– Нет. – Саадар присел на корточки рядом с ней, так, что их лица оказались друг напротив друга. – Не говори так. Даже в шутку, слышишь?

Сгусток тепла в груди стал чуть горячее, разгоняя серость, царящую вокруг. Будто не было голода и усталости, горя и темноты.

15

Скособоченный домишко, куда привел их Саадар, едва не падал, подпертый не самыми надежными на вид балками. Со всех сторон его стискивали такие же дома в мрачном позднеимперском вкусе, обветшалые и готовые вот-вот рухнуть под весом копошащихся внутри людей.

Дверь гостевого дома, к удивлению, оказалась заперта. Саадар ударил пару раз погромче по хлипкому облезлому дереву – в доме никто не отзывался. Тогда он постучал кулаком, так что дверь затряслась.

– Иду-иду, окаянные, нет на вас Безликого! – послышался старческий дребезжащий голос и шаркающие шаги. – Чаво явились? – На пороге возникла согнутая едва ли не пополам старуха, опирающаяся на клюку. В руке она держала свечу. Лицо ее, похожее на сморщенное печеное яблоко, выражало крайнее недовольство, один-единственный зуб во рту выдавался вперед, как у крысы.

– Комнат не имам. Пшли, пшли отседова, кыш… – замахала она рукой.

– Что, зенки подводят? – Саадар показал ей медяк. Старуха похлопала на монету глазами, покачала головой: мало.

Сторговались на пяти медяках, и старуха посторонилась, пропуская их внутрь.

По крутой узкой лестнице, провонявшей кислой капустой и кошками, они поднялись на второй этаж, в общую комнату.

Тильду замутило от тошнотворной вони, от липких на ощупь стен, заляпанных чем-то жирным. Это место было ничем не лучше подземелий Дарреи и отстойной ямой смердело точно так же. Под пальцами кишели тараканы, срывались откуда-то сверху и падали чуть ли не на голову.

В душной общей комнате все уже спали – или делали вид. Кто-то резко всхрапнул, кто-то ругнулся – и все затихло. Старуха молча кивнула на тюфяк у окна и убралась восвояси, унося с собой свечу – то ли боялась пожара, то ли просто была слишком жадной.

– Простите, что так… – шепнул в темноте Саадар. – Больше ничего за наши деньги…

– Здесь хотя бы есть крыша, – ответила Тильда, хотя сомневалась, что эта крыша не протекает.

Она со вздохом села на тюфяк, подобрав ноги, Саадар и Арон опустились рядом, и некоторое время все молчали. Потом Саадар завозился и достал что-то из мешка – оказалось, хлеб и луковицу.

Скудный ужин тоже был молчаливым и нерадостным.

– Не ходите никуда завтра, – начал Саадар после того, как с хлебом было покончено. – Я сам. Побудьте тут, отдохните, а?

Явная забота в его голосе раньше разозлила бы Тильду, но сегодня она уже слишком устала, чтобы придумывать резкий или колкий ответ.

– Я не умею отдыхать, – просто сказала она. – Никогда не умела.

Арон прыснул со смеху.

– Я знаю, – серьезно ответил Саадар. – Но тебе и сыну нужен отдых. Ты себя-то видела? В могилу краше кладут.

– Переписчиком я смогу получить гораздо больше тебя!.. – возразила Тильда.

– Больше. Только ты на ногах совсем не держишься, госпожа Элберт. Много перепишешь бумажек?

Тильда промолчала.

Ночь была полна шорохов и шепотов, скрипов, тяжелого сонного дыхания моря и свиста сквозняка в щелях между неплотно пригнанными досками стен. Город тревожно засыпал, но казалось, что любое неосторожное движение может разбудить что-то подспудное, темное, что прячется по подворотням. Шум пьяной гульбы внизу становился все тише, пока не превратился во что-то, похожее на шелест волн о песок.

Сырая холодная ночь бродила снаружи, слепо шарила по мокрым черным стенам щупальцами тумана.

Огня, чтобы согреться, не было.

– Давайте-ка ложиться, с утра голова свежее будет, – проговорил из темноты Саадар. Заворочался, усаживаясь поудобнее, так, чтобы занимать собой поменьше места.

– Ляг рядом, – Тильда сказала это раньше, чем в голову ударила мысль, что это безумство – говорить такое мужчине. – Так будет теплее.

– Пожалуй, – тихо ответил Саадар. Его голос как будто изменился, стал немного ниже, чем обычно.

Они положили между собой Арона, накрылись старым одеялом и Тильдиным платком, и Арон быстро заснул. Саадар тоже дышал ровно и глубоко и лежал как камень, но чутье подсказывало Тильде, что он не спит. От этой мысли бросило в жар. А потом она неожиданно для себя тихо рассмеялась.

Саадар чуть шевельнулся, поднял голову.

– Я впервые в постели с мужчиной. – Нелепость положения веселила ее все больше. И ответила шепотом – чтобы не разбудить сына – на невысказанный вопрос: – С Гарольдом мы никогда не спали в одной кровати. Он делал свое дело… и уходил. Или я убегала.

Саадар издал какой-то странный, похожий на злобное рычание, звук.

Но Тильда уже стала отогреваться и, обняв сына, уснула. А на грани сознания скользнула мысль… нет, воспоминание: как она ребенком пряталась в постели родителей, чтобы напугать их из темноты, а потом засыпала в кольце матушкиных рук, и никто ее не прогонял. И там же, на границе яви и сна, ей почудилось, что кто-то обнял ее, но она уже нырнула в светлое и теплое море и поплыла, распугивая стайки серебристых рыбок между величественными руинами какого-то древнего города.

* * *

Сон был темным и мутным, липким, как рыжая осенняя грязь. Саадар бежал, но не мог догнать кого-то очень важного, очень нужного, не мог ухватить край одежды, который все не давался в руки. Он увязал в сером песке, зыбучем песке пустыни Каш Имхар, а впереди мелькала чья-то темная высокая фигура, но песок уже забивал рот и уши, залеплял глаза…

– Остановись! Подожди! – срывал он голос.

Край синей одежды ускользал.

– Вернись!

Все крутилось и смазывалось, и так страшно было не успеть, не догнать!

Человек, скользивший впереди, вдруг остановился, медленно обернулся…

Безликий. Фигура и платье женские, но вместо лица – черный провал, воронка, живая, шевелящаяся тьма.

Саадар рванулся вперед – и сел, ошалело глядя в пространство. Опять эти поганые сны! Он хватал ртом спертый и душный воздух, который вонял свечным салом, грязной соломой, кошками, мочой и потом – хуже, чем в казарме.

Сердце колотилось так, будто он многие мили бежал с тяжеленной поклажей и без отдыха. Едкий пот заливал глаза, затылок неприятно взмок.

Густую темноту вокруг уже развела мутноватая водица утра – из щелей между ставнями сочился по капле слабенький свет.

Все вокруг еще спали – кто на лавках, кто вповалку прямо на полу. Кто-то чихал, кто-то кашлял и ворочался во сне, кто-то с надрывом храпел. Саадар спохватился: не умыкнули пожитки? Он, конечно, на мешок лег для верности, но воровское племя знал хорошо. Мешок за ночь никому не приглянулся, и Саадар немного успокоился.

Тильда спала рядом. У него аж сердце защемило от того, как она съежилась во сне, подтянув колени к подбородку, одной рукой обнимая сына. Будить ее, тревожить сон не хотелось.

Саадар смотрел на руки Тильды, на потрепанную одежду, на драный соломенный тюфяк… Она ведь и слова ни разу не сказала, ни разу не пожаловалась. Только Саадар понимал, что привыкла-то она к другому, к тому, чего он и не знал никогда – или забыл уже в бродячей неустроенной жизни: к чистой одежде, горячей еде, мягкой постели, огню очага по вечерам, купальням. К дому, где все разумно и ладно.

Так хотелось обнять ее… прижать к себе. Крепко-крепко. Чтобы ей наконец-то стало тепло и спокойно, чтобы была у нее надежда, но… Что, кроме собственного тепла, сможет дать ей он?

Не удержался, дотронулся до щеки. И руку тут же отнял, будто ударило – испугался. Проснется ведь. А он стоит над ней – страшный. Отвернулся. И тут же спохватился – что это он, раскис совсем? Время ждать никого не будет, и монеты в мешке не заведутся сами по себе.

Он укрыл Тильду и Арона своим одеялом и вышел в стылый утренний сумрак.

Сегодня будет длинный и очень тяжелый день.

Солнце вставало где-то далеко за городом, и уже поднялись мелкие лавочники, разносчики, торговцы всякой ерундой.

Из подворотни выбрела высокая тень. Саадар пригляделся: женщина. Вышла на свет – и оживилась, зазывно улыбнулась, зябко поводя оголенным плечом, с которого спала яркая накидка, качнула бедрами умело и соблазнительно…

Раньше он бы сказал: «Пойдем», – и она покорно пошла бы следом. Простодушно доверилась. Или же он взял бы ее силой – и такое раньше бывало. Как поется в песне, «всегда любили девушки военных»…

Раньше бы он развлекся с этой рыжей – отчего ж нет?.. Она молодая, с лица, правда, рябовата, но все зубы целы, грудь высокая…

– Добрый господин наверняка прозяб на таком холоде, – мурлыкнула рыжая. У нее был глуховатый, но глубокий, манящий голос и южный выговор. Как мед, как тягучая нуга – никакого сравнения с шершавым металлом голоса госпожи Элберт!

– У меня постелька теплая, да и я горяча. – Рыжая подмигнула заговорщицки. – Я люблю больших… сильных. Таких, как ты.

Пойти ли за рыжей? Мгновение Саадар колебался. Что она там плетет насчет постели? Наверняка снимает угол в какой-нибудь тесной дыре, клоповнике, кишащем тараканами и людьми.

Раньше его мало заботили такие вещи. Но сейчас на него вдруг накатило мутное вязкое отвращение. Не так. Не здесь. Не с этой женщиной.

– Иди своей дорогой, – буркнул Саадар.

А рыжая все продолжала идти следом, приговаривая нежные слова. Саадар не выдержал, обернулся.

– Сказал – ты мне не нужна.

Он знал мудрых женщин, желанных женщин, но ни одна из них не тронула его сердце, не восхищала его так откровенно, ни с одной из них он не говорил ночь напролет, просто держась за руки, просто глядя в небо, полное звезд. Ни одну из них не хотел он похитить, спасти, так, чтобы вытащить из сердца больную занозу прошлого.

– Неужто нехороша? – Рыжая вздернула подбородок, явно подражая найрэ. – Или господин слишком разборчив? Поверь, я-то смогу дать тебе все, что не…

– Оставь меня! – рыкнул Саадар.

Она остановилась в паре шагов. Продолжая улыбаться, медленно повернулась к нему спиной и вдруг – он не заметил, как так вышло, – задрала на самую голову единственную юбку и показала зад. И сложила пальцы в неприличный жест.

– Ну и катись в жопу, сукин сын!

Ничего не скажешь, день начался хорошо.

16

Арон сидел на камне, ждал отлива, который все не начинался, болтал ногой и напевал:

Под старым камнем жил старый краб,

Он жил там целый век.

Но его отыскал там старый рыбак

И на ужин с клешнями съел!

В песне было что-то про стаи жареных акул и чье-то ненасытное брюхо, но этих слов Арон уже не помнил.

Дядя Юджин очень любил эту песню. Арон вспоминал, как они ходили к морю в любую погоду, и дядя Юджин рассказывал о сезонах дождей в Великой Империи О, куда плавал с дедом, о древних храмах среди джунглей, о полных золота и самоцветов сокровищницах умерших царей, об обезьянках, о чудищах из глубины – длинных, голодных и злых морских змеях, что охотятся на торговые суда.

Дядя Юджин учил его искать устриц, ловить рыбу, плавать в лодке под парусом, он знал все про облака, птиц и виноград… а мама учит только скучной арифметике и геометрии, заставляет наизусть твердить отрывки из Книги наставлений Ансельма Торо, писать иероглифы шаддари без ошибок и запоминать даты никому уже не нужных сражений древности…

Интересно, вернутся ли они когда-нибудь в Ларт?..

Что-то подсказывало Арону, что нет. Они уплывут далеко, где никто не будет знать языка Республики, где живут люди с черной кожей и синими волосами, с татуировками на всем теле, люди с третьим глазом на лбу… Так писал великий путешественник Дориан Фин о землях на краю света.

Арон кормил море камнями, каждый раз стараясь зашвырнуть гальку подальше. Он, разумеется, знал, что нет никакого края света. Мир круглый, как яблоко, но ведь можно представить, что есть этот край? Может, там водятся каменные великаны?.. Вот бы переплыть все моря и увидеть!

Один великан сидел напротив, по самую макушку в воде. Наверное, ловит там рыб, а может – собирает сокровища со дна, шарит в песке огромными ручищами, а мимо плывут медузы…

И вдруг великан начал вставать из воды.

Сначала показались крутой высокий лоб и уши, обвитые водорослями, и широкие покатые плечи, и ухмылка. Великан вставал, распрямляясь… И только тут Арон сообразил, что это уходит море – быстро и тихо – совсем не так, как это бывало в Ларте. А великан – всего лишь небольшой островок, похожий очертаниями на человека.

На ровном берегу оставались черные камни, они блестели от солнца и соли. Под ними наверняка жили крабы, но Арон собирался накопать устриц и хорошо продать – эта счастливая мысль пришла ему в голову еще утром.

Он долго уговаривал маму, что с ним ничего не случится, если он пойдет на берег. Мама отпустила его с неохотой, но на прощание улыбнулась. От этого Арон приободрился: значит, он все делает правильно!

Ему очень хотелось показать, что и от него есть толк.

Арон шел за уходящим морем, скинув башмаки, и было так здорово шагать по мелкому песку, в котором ноги тонули, пугать маленьких полупрозрачных крабов одной только тенью! Его глубокие следы тут же заполняла вода.

Он выкапывал устриц из тяжелого, мокрого песка, и у него уже набралось достаточно, чтобы можно было вернуться в Гритт, но Арону нравилось тут: на берегу, кроме него, никого не было, а погода стояла расчудесная, солнечная и теплая, хотя с утра все лужи замерзли.

Далеко, на рейде за волноломами, он видел большое судно – никак не меньше галеона. Уплыть бы на таком! Чьи там флаги на мачтах? Не рассмотреть издалека…

Некоторое время Арон стоял, всматриваясь в горизонт. И только когда почуял, что песок становится тяжелым, а вода заполняет ямки и впадины, побрел к скалам на берегу.

К галеону подплыл лоцманский бриг, и, наполовину развернув паруса, галеон вошел в гавань Гритта.

Арон уселся на свой прежний камень, вскрыл ножом раковину и съел устрицу тут же, хотя на вкус без соли и лимона устрицы были как подметка. Оставшихся завязал в шейный платок. Теперь можно было продать их на дороге в Оррими – там всегда много народу.

* * *

Мальчишка смотрел на Арона, а Арон смотрел на мальчишку. Они стояли посреди пустынной улицы не двигаясь, напряженные и готовые к драке.

Ужасно чесались кулаки. И так хотелось врезать по этой наглой самодовольной роже!

– Че пыришься? Это мое место.

Чумазый бродяжка был мельче и ниже ростом, и напугать Арона этот недомерок точно не мог.

– Купил, что ли, место? – Арон презрительно ухмыльнулся, облизнул пересохшие губы. – Не слишком-то место хорошее, а? Натуральная помойная яма.

– А если и купил? – Чумазый выдвинул вперед челюсть. Вид у него был злой и голодный.

– И сколько заплатил?

– Иди ты лесом!

Арон показал мальчишке здоровый кулак. Зря его, что ли, Саадар учит драться? Но этого даже трогать не придется – сам сбежит.

– Дорогу сперва покажи.

– Крысья подмышка!

– От крысы слышу.

– Тикай отсюдва!

– Сначала только наваляю!

– Я те наваляю!.. Что, трусишь?

Мальчишка неожиданно оказался не из робких. Стоял, уперев тонкие ручонки в бока, одежда как у пугала – одно название, а не одежда. Зато глаза у него засветились как-то нехорошо.

– Дай пройти, не трону, – буркнул Арон.

– Заплати – и пройдешь. Вон у тебя и деньги, и куртка хорошая, мне нравится.

Только тут Арон понял, что в проулке есть кто-то еще, кроме него. Какой же он дурак!.. Вокруг сходились, загоняли со всех сторон другие мальчишки – постарше, помладше, высокие и совсем мелкие, скалились, как стая голодных псов. Хотели испробовать свою власть. Чуяли кровь.

Арон чуть не взвыл от досады. И ведь как все хорошо начиналось! Устриц он продал по дороге на Оррими, и деньги выручил – пять медяков! Мама взяла с него слово, что он не полезет в неприятности – да так и было, пока не примотались вот эти вот уличные!..

Это не Рори Райнер и его дружки. Рори – трус, который обделал штаны от страха перед настоящим колдовством, а эти… Эти просто так точно не сдадутся. И вид у них натурально разбойничий. Даже если он начнет колдовать…

Но магии не было. Ни капли. Пусто, гулко внутри – ни единой ниточки волшебства не вытянуть… Почему?!

Арон старался ничем не выдать свой страх, но страх цеплялся за ладони, за щиколотки, крючьями впивался в нутро, раздирал плоть.

И вдруг на всю улицу прогремело:

– Сраный мелкий ублюдок! Что ты тут забыл, а? Я ж те говорил, говнюк, только появись на моей земле!.. Говорил?! Щас твою поганую башку об камень-то и раскокошу!

– Грязный Тоби! Тикаем!

Мальчишки – врассыпную, как тараканы от яркого света – в щели, дыры, лазы. В мгновение улица опустела. И тогда Арон тоже припустился что было мочи. Вслед ему донеслось рычащее «А ну, стой, паршивец!», но Арон только быстрее несся, перескакивая кучки мусора и камни, доски, что-то еще, и в боку кололо, и главное было – не дышать ртом, не сбить дыхание, потому что тогда ему точно конец.

Кто бы там ни был – «серый» или такой же разбойник, он отстал давно, он был неповоротливым и уже не молодым, но Арон все еще слышал позади грохот сапог и одышливое дыхание.

Он вылетел в темный проулок, который заканчивался тупиком, обо что-то споткнулся и полетел, выставив вперед руки, в вонючую липкую грязь.

Монетки, тускло блеснув, полетели из-за пазухи туда же.

– Вот срань!..

Светлый кругляш утонул в жидкой грязи, смешанной с мочой, навозом и Безликий знает чем еще.

Арон шарил под ногами и чуял уже суровую расправу – мама не будет рада, что он заявится грязный по самые уши. За уши же и оттаскает.

– Экая удача, – прохрипел кто-то рядом. – Целый медяк.

Арон поднял голову – и его обдал ужас. Дикий, глухой. Из старых грязных тряпок, навернутых вокруг хилого тела, из драной мешковины, из-за спутанных жиденьких волос глядел на него желтыми немигающими глазищами Эрме-Ворон.

Арон стал отползать назад.

– Где край света? – глухо проговорил Эрме. Его голос – точно как в легенде! – околдовывал. Арон не мог сдвинуться с места. Эрме же, наоборот, поднялся, и вдруг сухая сильная рука схватила Арона за волосы, приподняла вверх. Арон взвыл.

– Чего-о-о?!

– Край света. Где он, а?

– Отстань! Не знаю!

– А много ты знаешь? Мальчишка!

Сейчас, толкнуло в грудь что-то. Колдуй сейчас!

Арон пошевелил пальцами. Но в тех словах, разрушительных, страшных, которые он хорошо помнил с ночи пожара, которые нужны ему были именно сейчас, здесь, ведь иначе Эрме-Ворона не одолеть – не было силы.

Арон извивался, загребал пальцами воздух, но освободиться не мог.

– Отвечай!

К нему тянулись из темноты вонючего проулка десятки рук, в ноздри лез странный запах горелых тряпок и плесени, чего-то сладковатого, как там, на чердаке…

Голова поплыла. Не хватало воздуха, ноги слабели, и подкашивались колени. Перед глазами разматывались яркие спирали, они вспыхивали и кружились, как фейерверки на празднестве в честь Многоликого. Потом Арона схватили за шиворот и встряхнули.

Это была мама. Она стояла в тех самых старинных доспехах, лицо у нее было каменное, как у статуи, и держала она огромный шестопер. Арон зажмурился. Нет, нет!

Но сил бороться не было.

– У тебя. Нет. Власти, – прохрипел он то, что говорила Веснушка. И тут же понял, что это нужные, правильные слова.

Рука, держащая его, ослабла.

Фигура Эрме пошла странными волнами, будто рябью. И вот на него глазеет обычный бродяга. Во рту у него не хватало нескольких зубов, а на правой руке – большого пальца. Лицо у бродяги бессмысленное, глаза покраснели, у рта струйка красноватой пены. Нюхальщик лаля?

Вокруг, в этом пустынном переулке, кроме них, никого не было. Тень прижалась к ногам бродяги, и на этой границе стоял Арон, а безумец все смотрел, смотрел на него так, словно видел что-то далекое, что было не здесь и не сейчас. Он почесал переносицу, несколько раз кашлянул и отвернулся, потеряв к Арону интерес. Облокотился на стену и словно врос в нее.

– Край света там, где начинается тень, – неизвестно кому сказал Арон. И вдруг увидел свою монетку – она лежала целехонькая у стены. Арон быстро подобрал ее и поспешил убраться подальше от этого места.

17

– Число к числу, монета к монете, – три раза повторил Саадар, три раза очертил круг противусолонь по ладони. Три рыжих куриных пера уже напитались Саадаровой кровью и лежали за пазухой. Ретта будет довольна подношением: не первый раз – да и вряд ли последний – играл Саадар с хитрой лисой-удачей. Сколько раз у костра сидели, кидали кости, сколько раз коротали время на ночном посту, сколько проигрывали в таких же игорных домах!..

Чадят, коптят низкий потолок лампы, где-то внизу жарится селедка, и вонь, смешанная с вонью тушеной капусты и жареного лука, шибает оттуда густо и резко, до тошноты.

Перебранка, смех, грубые выкрики, вздохи – за стенкой. Тут играли и нюхали лаль, любились, пили рисовую водку и снова играли.

Сегодня в игорном доме собралась целая прорва народу – моряки с «Зоркого», с «Госпожи Миноги». Одни обступали столы, следили за игрой, подбадривали бросающих кости и раскладывающих карты криками, кто-то читал заклинание на удачу, кто-то просто пил пиво и закусывал вяленой рыбой. Дышать было почти нечем.

– Хочешь купить счастливый клубок, а? – Под носом у Саадара оказался клубок рыжих, плохо прокрашенных шерстяных ниток. Саадар только отмахнулся: не до того. Но торговец был настойчивым, он противненько ухмылялся и на все лады расхваливал товар.

– Видишь? – Саадар показал кулак. – Смекаешь?

Торговец, к счастью, оказался из сметливых и убрался подальше.

Всего, что удалось заработать за день, хватило лишь на то, чтобы косоглазая старушенция при входе – наверняка ведьма – презрительно и насмешливо кивнула, впуская Саадара в игорный дом. А сначала-то и вообще пускать не хотела. Оно и понятно – хозяева боятся, что «серые» накроют. Потом еще откупайся от них…

Привычно Саадар осмотрел низкий зал. Само собой, тут торчала охрана, да не абы кто, а высоченный детина с двумя пистолетами и кинжалами. Детина закрывал какую-то низенькую дверку, наверняка черный ход. Народ – моряки, но и местных довольно, и наверняка обводилы затесались. Главное, самому бы на такого не наткнуться, сегодня он не играть пришел – выигрывать.

Но Ретта уже манко помахивала пушистым хвостом, хищно скалила полную зубов пасть. Монеты тяжело лежали в ладони, поблескивали изображением совы. «Мудрость Республики», ха! Если и была в этих кругляшах мудрость, то стерлась уже от количества рук, которые ее лапали, как непотребную девку в переулке.

И Саадар протолкался к одному из столов. Игра там уже подходила к концу. Двое неброско одетых мужчин сгребали с темной, липкой от пролитого пива столешницы медяки и редкие серебрушки. Вид у них был довольный. Один старше Саадара, второй – совсем еще юнец. Но, судя по внешности и повадке, младший был главнее товарища. Может, сынок какого зажиточного торгаша.

– Еще играете, добрые господа? – Глуповатая ухмылка, нарочито громкий голос – и двое, как по команде, уставились на Саадара. – Такой сегодня денек удачный, а?

– Нет, мы уже уходим. – Старший тронул за локоть товарища. – Нам нужно на корабль.

– Эх! А я-то понадеялся, – сокрушенно произнес Саадар. Покачал головой, вздохнул… – А на какой корабль-то? Не на «Миногу» ли? Дык она ж только в порт вошла…

Юнец со значением пихнул старшего в бок. Старший поморщился:

– Хватит уже, сыграли и будет!

– Да че будет? Время у нас еще есть! – У юнца был такой наглый самодовольный вид, что Саадар засомневался – не хитрый ли ход обводилы? Но те обычно простачками прикидывались, искали кого поденежнее, как сам он сейчас. – Ну, че ставишь?

Монет, конечно, было немного. Что еще? Саадар пошарил по карманам куртки. Нож только да… что-то укололо пальцы. Саадар осторожно вытянул небольшой предмет, уместил на ладони – и уставился удивленно. Гребень. Такой тонкий, будто сейчас надвое переломится. Чужой в грубой пятерне. Южные незнакомые цветы и листья хитро сплетаются меж собой. Удивительно! Наверное, Тильда забыла вчера, когда он давал ей куртку укрыться.

– Ого какая вещица! Моя краля порадуется, – усмехнулся юнец, и глаза у него жадно блеснули. – Ну че?

Саадар сглотнул. Это была единственная красивая, и наверняка ценная, вещь, оставшаяся у Тильды.

«Ставь», – шепнула уверенно рыжая Ретта за спиной. Этот шепот ни с чем не спутаешь – он как мед, как песни морских дев, послушаешь – и нет сил противиться. Да и что – гребень? Отыграет, и еще больше выиграет, и тогда…

– Хорошо! – Саадар подмигнул юнцу.

– А и ладно, – ухмыльнулся тот. – Пусть Ретта махнет хвостом!

Тут же они уселись за стол. Сначала кидали на первый ход – выпало Саадару.

– На семерку. – Он подвинул на середину стола две монеты.

– Восьмерка.

– Шестерка.

Бросали по два кубика за раз – у кого число сойдется.

– Ну и везучий же ты! – ухмыльнулся тот, что постарше и которого звали Ларсом. Кубики сложились – три и четыре. Саадар глуповато улыбнулся, руками развел:

– Ретта пособляет!

– Ну-ну.

Он приметил, как двое переглянулись – будто почуяли что-то неладное.

– Ну-ка, давай выпьем? – предложил бородатый.

Отказывать было нехорошо, и Саадар кивнул.

Пойло, которое принес бородатый, ему не понравилось сразу – на вид мерзкое, а на вкус хуже ослиной мочи. Он хлебал небольшими глотками, надеясь на крепость желудка и умение пить.

Снова бросили кости. Саадару выпала четверка против десятки. Взмах хвоста Ретты – и гребень Тильды оказывается в лапище юнца.

– Моей понравится, – довольно осклабился тот, провел грязным пальцем по гладкому дереву, цокнул языком. Было видно, как по душе ему вещица пришлась.

Саадар поморщился досадливо, махнул рукой:

– Забирай! Еще добуду! На что мне девчоночьи цацки! Сам недавно выиграл у одного…

Только переворачивалось все внутри – зачем чужое взял, да теперь еще и спустил?..

Но игра пошла бодрее – двое расслабились, поверили, обманулись, перестали следить, перестали держаться сторожко. Игра захватила их. Кости стучали все громче, языки развязывались все сильнее.

– Девять!

– Семь!

– Пять!

– Восемь!

– Есть!..

Юнец аж подскакивал на табурете, когда выигрывал, и рычал и скрежетал зубами, когда удача не шла.

Близился рассвет. От выпитого, от чада и шума у Саадара мутилось в голове, но соображал он все еще хорошо. Горка выигранных монет росла, и пора уже было заканчивать игру. Только вот отыграть бы гребень обратно, но юнец спрятал его в карман и больше не доставал.

Бородатый злился, глаза горели дико и страшно. Вот сейчас хороший момент – отвлечь их и убраться поскорее. Народу стало поменьше – кто ушел, а кто напился да завалился под лавку или под стол. Выбраться проще будет.

– Еще игра! – завопил юнец, когда Саадар стал подвигать к себе монеты.

– С меня хватит, наигрался, пора и по домам, а?

– Это что, значит, загреб выигрыш – и драпать? – Юнец взбеленился так, что едва глаза не повыскакивали из глазниц.

Драки не избежать, это было ясно. А раз не избежать – стоит ли торопиться? Саадар завязал выигранное в узел и сунул за пазуху.

– Жулишь! – рявкнул бородатый. – Обводила! Свинец в кости налил!

К ним повернулось несколько голов. Кто-то повскакивал с табуретов – и вдруг наступила резкая, опасная тишина.

– Врежь ему! – крикнули сбоку. – Врежь обводиле!

Об стену разбилась глиняная кружка с остатками пива.

И как будто все того и ждали. Все завертелось – быстро, сразу: чьи-то кулаки в нос, и ответные удары, и выбитые зубы, и хруст сломанных костей, и опрокинутый стол, и вопли, и снова удары – по спине, по плечам. Саадар получил хорошо по уху и в челюсть. В голове звенело. Надо было выбираться.

– Гони деньги!!!

Напротив возник юнец, лицо перекошено, нос в крови. Неожиданно в его руке блеснул нож, и Саадар только успел увернуться, чтобы не в живот, как в бок воткнулось лезвие.

Боли не было – лишь обожгло несильно, да набухло под пальцами кровью.

Юнца Саадар отправил под скамью ударом кулака по голове.

В потемках – кто-то потушил лампы – отполз к черной лестнице: детина разнимал остальных и орал как резаный, и до черного хода ему дела не было. Ссыпался по ступенькам, наткнулся на кого-то, оттолкнул с силой – и вот ветер ударил в лицо, и Саадар побежал, хотя в боку неприятно кололо, а желудок выкручивало, и тошнота комом стояла в горле. За поворотом его вырвало в смердящем мочой углу, стало легче.

Саадар не разбирал в темноте дороги, бежал куда глаза глядят. В боку жгло и кололо все сильнее, но это потом, главное – оказаться отсюда подальше. Навстречу брели люди-тени, которые глядели плотоядно, их взгляды липли, как грязь. А может, это ему только чудилось…

Он понял, что совсем на другом конце города, только тогда, когда бледный рассвет разогнал темноту. Обратно до гостевого дома, где осталась Тильда с Ароном, Саадар добрался, когда уже совсем рассвело и улицы заполнились рабочим людом. Он пробирался чьими-то дворами, закоулками, задними тесными улицами, чтобы не попасться на глаза городской страже.

И все же, хоть во рту словно кошки нассали, и бок болел, и рубашка под дублетом вся в крови, но Саадар торжествовал. Он победил! Выиграл целую кучу серебра! Тильда обязательно обрадуется, когда узнает, что им с Ароном хватит денег на корабль.

Вот и гостевой дом – выдвинулся, как старый трухлявый гриб, вперед. Саадар поднялся наверх, хватаясь за веревку, протянутую вместо перил. Откинул тряпку, которая висела вместо двери на входе в общую комнату – почти пустую в этот поздний утренний час.

И замер на пороге.

Тильда стояла у крохотного окошка, удивительно прямая, и смотрела прямо на него. И под этим черным, тяжелым взглядом он мгновенно протрезвел. Вдруг пропала вся сила, дощатый пол качнулся вперед… Саадар успел схватиться за косяк.

Он только и мог, что глядеть удивленно на женщину, которая не сомкнула глаз ночью, дожидаясь… беспокоясь?

А потом заметил, что нет больше длинной косы, и короткие черные с проседью волосы топорщатся в стороны, повязанные какой-то синей тряпкой.

18

Она не вскрикнула, не заломила рук, даже с места не двинулась, только спросила тихо:

– Во имя Многоликого, скажи мне, что… чем ты занимался?..

Спросила – и уже знала ответ. А он сначала улыбался, как будто вернулся из боя с победой, а потом улыбка – кривая, кособокая из-за разбитой губы – пропала.

– Ты пил.

Тильда слышала свой голос как будто со стороны – спокойный, ровный, глухой. Но внутри черной смолой кипела злость. Необъяснимая злость на человека, который и обещаний никаких не давал, и ничего должен не был…

– Пил, – виновато согласился Саадар.

– И… играл?

– Да.

Разум говорил, что это не ее дело. Разум был беспристрастен, холоден и трезв. Саадар напился пьян, подрался… Пришел весь в крови. Проигрался – наверняка. Разве ей не должно быть все равно?

Но все равно ей не было. Да и могло ли – после долгого утомительного дня, после бессонной ночи, когда казалось, что вот-вот грянет гром, и беда обрушится на них всех?.. Какие только картины не представлялись ей, когда она ждала тут, в темноте! Как Саадара хватают «серые», как его грабят и убивают, обманывают, дают нанюхаться лаля…

А он всего лишь напился!..

Мало ей того, что Арон явился вечером грязный с головы до ног, так не хватало еще и Саадара в таком же виде! Глупые, глупые мальчишки!

И тут Тильда не сдержалась. Она налетела на Саадара, колотила его кулаками по груди, по рукам, отчаянно, неумело, но сильно.

– Я думала, ты уже в канаве мертвый! Мертвый!.. А ты… Скотина! Пьяная скотина!

Слезы, и облегчение, и злость, и обида, и желание побольнее ударить – все мешалось, превращалось в беспорядочные выкрики и всхлипы. Она была механической сломанной игрушкой, которая повторяет одно и то же движение, одну и ту же фразу…

И вдруг Саадар перехватил ее руки. Сжал выше запястий без видимых усилий и заставил посмотреть ему в лицо. Под взглядом светлых серых глаз безжалостная пустота съежилась в комок, острый до боли. И страх – на миг – резанул под сердце, обездвижил, превратил в ледяную статую.

И не сразу Тильда услышала, поняла, что говорит ей Саадар:

– Я выиграл. Деньги на корабль. Это вам.

Тильду трясло – от напряжения, от усталости и внезапного облегчения – Саадар своими словами будто вынул огромный больной шип из груди. Он отпустил ее руки, и на рукаве остались грязные следы. Закусил губу, потом пошарил за пазухой и вынул оттуда мешочек, липкий от крови.

В подставленный подол передника посыпались медяки и серебро.

– Маллар всемогущий… – только и смогла проговорить Тильда. Все вокруг казалось не то дурным сном, не то глупой комедией, не то фарсом. Но вот перед ней стоит Саадар, и он совершенно реален: реальнее всего запах браги, и пота, и крови, и дыма. Это убедило Тильду: она не спит.

Но вытолкнуть, вытряхнуть из себя хоть слово благодарности она не смогла: мгновенно пересохло во рту. Она все еще не верила – боялась верить в такую удачу, в то, что все разрешилось благополучно.

– Я не стал говорить, знал, что ты будешь против. Но я очень хорошо играю. Зато теперь у тебя есть деньги на корабль, – на этот раз тон был не виноватым, а с ноткой гордости. Нежности. Заботы. Радости. – Если бы я не был уверен… Я бы ни за что… Прости, что заставил беспокоиться… Я не думал…

Тильда проглотила резкое «а стоило бы» – все равно уже все позади.

На свету стало видно, как плохо выглядит Саадар – бледный, под глазом синяк, лицо расцарапано, в крови. И рубашка вся пропитана алым.

– Ты что, подрался? – сонный голос Арона за ее спиной заставил Тильду обернуться: сын кутался в ее платок, потому что вся его одежда сохла на веревке во дворе.

– Подрался, с очень нехорошими людьми, – усмехнулся Саадар. – И… ну пусть тебе мама расскажет.

Узнав, что им теперь хватит денег на корабль, Арон издал какой-то радостный дикий клич, чем разбудил мужчину, спящего в самом углу. Тот заворчал недовольно и снова уснул.

А Тильду больше заботило состояние Саадара.

– Снимай рубаху. Я посмотрю, что у тебя там, – она попыталась придать голосу мягкость, но не получилось, и фраза вышла рваная, резкая. До смешного говорящая о ее обиде.

Пока Саадар стягивал осторожно рубаху через голову, она сходила за водой на хозяйскую кухню. Несколько монет – и у нее есть ведро теплой воды, губка, чистая ветошь, нитки и кривая игла.

– Ерунда, – бросил Саадар, когда Тильда появилась на пороге. – Ничего опасного.

В комнате стоял ужасный холод, но Саадара это как будто ничуть не беспокоило. Он сидел за столом, голый по пояс, вещи сложены рядом на скамье аккуратной стопкой. Напротив расположился Арон, и они над чем-то смеялись – наверное, Арон рассказывал о своих приключениях.

Но Тильда, разумеется, не поверила Саадару. Вся его грудь, спина, руки – в отметинах войны, шрамы – как карта его нелегких скитаний по свету. А он ведет себя как мальчишка, который боится, что его упрекнут за проявление слабости или страха. Ничем не лучше Арона!

Зрелище было неприятным, но не пугающим. Хвала Многоликому, рана неглубокая. Длинный порез, и только, зашить – и останется очередной некрасивый рубец…

Саадар сидел спокойно, не морщился, не дергался, как непременно сделал бы Арон, просто наблюдал за ее движениями. За тем, как она зашивает края раны и накладывает оставшуюся целебную мазь.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил вдруг.

Тильда пожала плечами:

– У меня сын.

– Сомневаюсь, что твой сын когда-нибудь дрался на ножах.

Арон что-то пробубнил рядом. Ничего, пусть смотрит, что случается с теми, кто не бережет себя!

– Отец хотел, чтобы мы знали все, что пригодится нам в жизни. – Тильда вздохнула. – Поэтому нас учили даже навигации. Правда, я совершенно ничего не помню, как и из философов эпохи императора Тайо не процитирую ни строчки. Зато мне пригодилось умение шить.

– Драться тебя тоже учили? – улыбнулся Саадар.

– Немного, – серьезно ответила Тильда. – Стрелять из пистолета.

– Оно и видно, рука у тебя тяжелая! Когда бьешь. А когда лечишь – что перо. Я не заслуживаю твоей доброты, моя госпожа, – сказал Саадар, когда Тильда закончила промывать рану и накладывать повязку. Искривленная улыбка лишь делала его лицо более свирепым.

– Раз так, то рубашку выстираешь сам.

Саадар только кивнул – как будто радостно.

– Пойду умоюсь! Не стану смущать тебя своим видом, – засмеялся он.

– Я художник, – напомнила ему Тильда и сама рассмеялась вдруг.

Эти его слова напомнили ей Адриана, сына Урсулы: как он стоит у рабочего стола, обнаженный по пояс, мнет глину и злится. А она – юная девушка, смотрит на него с порога удивленно. И шутит от неловкости: разве художника должна смущать обнаженная натура?..

Она смотрела из окна, как Саадар обтирается водой из бочки во дворе – на холоде, в одних штанах, движения аккуратны – старается не намочить повязку. Потом приносит воду в тазу и стирает свою рубаху – тщательно, со знанием дела. Тильда уже не злилась на него. И неожиданно для себя залюбовалась тем, как умело он все делает, как спорится в его руках даже такое совершенно не мужское занятие, как стирка.

Впервые за долгое время ей захотелось рисовать до зуда в кончиках пальцев.

Саадар вернулся мокрый и довольный, как пес. Запасная рубаха, извлеченная из мешка, была совсем старой, чиненой-перечиненой, словно из одних заплаток скроенной, непонятного вылинявшего цвета. После рубашки он извлек небольшой плотно завязанный мешочек и положил перед Тильдой на стол. Сел напротив.

В мешочке оказалась горсть изюма – редкое угощение!

Было видно, что Саадара мучает вопрос, но спросить он как будто боялся. Тогда Тильда ответила на этот невысказанный вопрос сама:

– Я продала волосы.

– Вот как.

– Не так уж это важно. – Тильда пожала плечами. – Я весь день пыталась найти хоть что-то, хоть какую-то работу… Но все говорили: «У нас ничего». А потом мне попалась на глаза эта лавка. Там делают парики.

…В тот же день она потратила последние медяки на купальни. Отмыла волосы до безупречной чистоты, расчесала, на всякий случай промыла специальным настоем от паразитов и шалфеем. И когда в лавке, где делали парики, расплела косу, волосы легли на спину блестящей черной волной до бедер.

Маленький человечек – хозяин – поцокал языком и вздохнул, но не спросил ни о чем. «Много седины, – сказал он. – Иначе я бы дал вам, госпожа, лучшую цену».

Тильда вынула деньги, которые достались ей от хозяина лавки. С Саадаровым выигрышем им хватало на три места на корабле.

– Ты знаешь, я твой гребень проиграл… Нашел в кармане… И мне нечего было поставить… – виновато начал Саадар. В его голосе – неподдельное сожаление.

Гребень она вырезала сама. Цветы магнолий и листья винограда переплетались между собой, и Тильде нравилось его носить, закалывая прическу.

Жалеть ли о том?..

– Теперь-то мне гребень не нужен. – Она провела рукой по непривычно коротким волосам. Голова казалась слишком легкой. – Все равно бы продала. Так что не стоит так…

Пока она говорила, Саадар опустил голову на скрещенные руки и задремал.

Тильда осторожно дотронулась до его плеча, ощутила пальцами уютное, спокойное тепло. Руку на плече она задержала на несколько мгновений дольше, чем следовало.

19

Тильда стояла, опершись на фальшборт, и смотрела в бесконечную морскую даль, серо-стальную до самого горизонта. За спиной остался Гритт: превратился в полупрозрачную синюю полоску – и пропал. За спиной осталась провинция Оррими, и вся Республика с ее храмами, канцеляриями, гостиницами, мощеными дорогами, садами и возделанными полями.

А в душе натянулась – и лопнула тугая бечева. С болью лопнула, щемящей и острой. Тильда закусила губу, зажала ладонью рот: нельзя кричать, нельзя плакать! Вот встает рассвет, и верхушки туч золотятся, и море играет золотыми искрами… А прошлое – там, за спиной.

Тяжелая рука легла на плечо, но Тильда не вздрогнула и не обернулась. И даже рада была, что Саадар подошел, и встал рядом, и молча смотрел вместе с ней в далекий горизонт.

Соленые брызги и пена летели в лицо, но ветер тут же осушал их. Прикрыв глаза, Тильда слушала судно: как хлопают вверху паруса, как скрипит рангоут, как стучат по шканцам башмаки матросов и как перекликаются с высоты, как будто на незнакомом наречии, чужие грубые голоса.

Потом она взглянула на Саадара, на его профиль рядом – широкий нос и тяжелый заросший подбородок, шрамы на всю щеку. Его обычно добродушное лицо сейчас казалось серым от усталости.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

Саадар пожал плечами:

– Бывало и получше.

Тильда вздохнула.

Старый галеон вторил ей жалобным скрипом, сетуя на свою судьбу скромного работяги.

Он походил на величественный некогда особняк, верой и правдой служивший многим поколениям, а потом превращенный в обыкновенную торговую контору или и вовсе в склад, где никому нет дела ни до наборного паркета, ни до лепных украшений, ни до витражей в окнах.

– Че встала, жопу отклячила? Дай людям пройтить! Набралось вас тут! – чей-то грубый окрик отвлек от мыслей, хлыстом рассек воздух. А потом кто-то схватил ее пониже спины.

От неожиданности Тильда охнула, резко обернулась и оказалась лицом к лицу с низким рыжим матросом, похабно ухмылявшимся ей. Она увидела краем глаза, как дернулся Саадар, но успела сделать предупреждающий жест: остановись.

– Проходи, – ответила матросу спокойно. – В следующий раз будет достаточно попросить.

Ветер подхватил слово и швырнул его в рыжего, как ошметок морской пены.

Матрос явно ожидал, что она будет визжать или браниться, или испуганно вожмется в фальшборт, оттого и замер напротив, смотрел непонимающе и злобно.

Тильда прищурилась, глядя прямо в выпуклые светлые глаза.

– Ну ты и сука, – выплюнул рыжий.

– Сочту за комплимент.

С ответом он не нашелся. Только зыркнул недобро, отчего Тильду пробил озноб – таким взглядом смотрел Гарольд – повернулся и пошел прочь. От него разило дешевым пойлом и застарелой, слежавшейся ненавистью.

– Глупая ты, – сказал глухо за спиной Саадар. – Не каждого можно взглядом да словом остановить. Некоторые понимают только кулак.

– Твой, может, и понимают, – ответила, обернувшись, Тильда. В словах прозвучал вызов. – А у меня нет кулаков.

– У меня зато имеются, – буркнул Саадар как-то обиженно. – Когда из Дарреи бежали, ты моих кулаков не гнушалась, поди.

– Я просила за сына. Не за себя! – резко ответила Тильда.

– Твой сын за себя постоит сам!

Тильда промолчала. Отвернулась снова к морю. Когда-то она могла часами стоять на берегу, душой, мыслями сливаясь с безбрежной синевой воды и неба. Но сейчас море было осенним, неспокойным, грозящим штормами.

Что там, за чертой, разделяющей горизонт?..

Но Саадар не уходил – стоял рядом, напряженный, будто готовился что-то сказать.

Мимо сновали матросы, и судно – суетливое большое торговое судно – жило своей жизнью. Чужой жизнью, которой рад лишь Арон, с восторгом наблюдавший за тем, что делают моряки.

– Я солдат. Я привык защищать Республику. Какая же в том моя вина, что Республике я больше не нужен?.. – сказал вдруг горько Саадар. – А ведь ради нее столько всего…

Тильда кивнула – ему не надо было рассказывать о том, что творилось в Рутене – об этом знали от беженцев оттуда.

– А семье своей?.. – осторожно спросила Тильда. Саадар почти никогда не говорил с ней о родных, да и редко рассказывал о себе.

– И семье не нужен.

Комок воздуха застрял в груди на вдохе, и Тильда замерла. Потом выдохнула:

– Ты… поэтому в армию ушел?

– И поэтому. А еще меня женить хотели на девчонке. Мне было четырнадцать. А я испугался, знаешь? Подумал – вот женят, и буду я до скончания дней таскаться по степи за лошадями, да ставить юрты, да детей плодить. Тогда-то мне другого хотелось. А получилось вона как. Ни дома, ни семьи.

– А я рада… Тому, что получилось именно так, – чуть улыбнулась Тильда. И хотя будущее представлялось ей не надежнее страшной морской бездны под ногами, она все же сказала: – В моем доме для тебя двери всегда будут открытыми.

* * *

В общей каюте было тесно, сыро и душно. Фонарь, подвешенный к крюку на потолке, раскачивался взад-вперед, освещал лица людей, захваченных рассказами о далеких неведомых землях.

– Грят знаете что? Что в Хардии золота – во! Что бычья башка, такой слиток можно найти! – говорил плешивый мужичок, которого, кажется, звали Кеннит. Глаза его блестели задорно и хитро.

– Врут, как пить дать, врут! А ты, пень старый, уши и развесил, а? – насмешливо ответила ему женщина по имени Айрин.

– Вот разбогатею – увидишь, – плешивый ухмыльнулся. – В мужья, небось, попросишь!

Айрин фыркнула.

– Чуйку надо иметь на золото, а у тебя если чуйка и есть, то только на пиво.

Тильда слушала веселую перебранку соседей по каюте вполуха, а вот Арон – с жадным, голодным любопытством. Ему только и подавай истории о далеких странах да приключениях!

«Синяя чайка» была хардийским судном, но истории о Хардии среди адрийцев ходили самые невероятные – никто не мог поверить, что страна за океаном не сильно отличается от привычных мест.

– А еще что грят – там псиглавцы и пигмеи ходят, и если идти да идти на восток – есть там такая страна – Террух, где люди по два крыла имеют и летают аки птицы…

– Да враки все! – перебил Кеннита другой мужчина. – Такие же там люди, как и у нас. Только вот у них кожа – черная, а глаза – как у птиц, белка нет.

Для пущей наглядности мужчина выпучил оба глаза так, что даже Арон захохотал.

В каюте, кроме них с Саадаром и Ароном, поселили еще пять семей. Места всем едва хватало, даже не получилось разделить каюту на мужскую и женскую половины. Зато Арону нашлась компания: мальчишки-погодки десяти и девяти лет из Тартены – сыновья Айрин.

С ними плыли разные люди – кто-то из найрэ, а один мужчина, угрюмый темнокожий южанин, скорее всего, был разорившимся ниархом. Кто-то рассказывал о себе с удовольствием, кто-то больше отмалчивался.

– А мне говорили, что король ихний всех привечает, кто ремеслом владеет. Будто бы город он великий построить хочет.

– Брешешь – что чешешь, – рассмеялся плешивый. – У них там не король, а им-пе-ра-три-ца! О как… То есть баба…

– Что, баба – не человек? – оскорбилась Айрин.

– А что баба построить может?

– Страну? – улыбнулась Тильда. – Например, Кайлин Мудрая?

Когда-то давно, после того, как закончилась эпоха Ушедших, Кайлин объединила разрозненные земли, которые потом стали Адрийской империей.

Их попутчики заспорили о том, была ли Кайлин настоящей, и скоро Тильда утратила нить спора – ей хотелось спать.

Рядом с Тильдой сел Саадар. Набросил ей на плечи платок:

– Ну-ка, замерзла небось. Вон как в комок съежилась. Ночи-то в море холодные.

Тильда плотнее закуталась в него, с благодарностью коснувшись ладони Саадара. Он улыбнулся – глазами, будто в пасмурном небе мелькнул и погас солнечный отблеск.

– Хотела бы я, чтобы все это было правдой, – тихо сказала Тильда. – Не псиглавцы, конечно, а то, что в Сорфадосе я смогу найти для себя дело.

Все, что она знала о цели пути, – это то, что Сорфадос – город новый, основанный пятьдесят лет назад как будущая великолепная столица. «Синяя чайка» и еще три галеона везли туда из Орты не только груз кофе и вина, намереваясь взять по пути на Архипелаге еще и красное дерево, но и ящики с измерительными приборами, медные слитки, редчайший полупрозрачный мрамор.

– Там, говорят, тепло, – тихо заметила Айрин, – как на нашем юге. Только вот зимой дожди постоянные, земля не просыхает. А еще про хардийцев правда – странные они, Многоликому не молятся, а двум бабам поклоняются, и богов у них…

– Счастья-то попытать можно.

– Я слышала, там злым колдунам да ведьмам несть числа. И нечисти всяческой…

– Ну, начали ужасти рассказывать! – рассмеялся Саадар. – Будет вам еще, наглядимся.

По кругу пошла фляга. Тильда принюхалась к содержимому, когда фляга оказалась в ее руках – не вино. Пахло можжевельником, лесом.

– Не боись, не траванешься, – усмехнулся хозяин фляги.

Горький напиток обжигал горло, но тепло от одного глотка сразу разлилось во всем теле – тепло и спокойствие.

Саадар порылся за пазухой и извлек пастушью флейту.

– Купил в порту по дешевке, – ответил он на вопросительный взгляд Тильды. Хитро сощурился: – Кажется, эту песню ты знать должна.

Переселенцы захлопали невпопад, тут же к Саадаровой флейте присоединились бубен, свирель и скрипка.

– Давай, сыграй! – выкрикнул кто-то. Саадар улыбнулся Тильде:

– Если только ты споешь.

– Ты что!.. Я не умею!

– Умеет! – широко ухмыльнулся Арон. И хитро посмотрел на нее. Разумеется, когда-то она пела сыну колыбельные, но… Как давно это было!

Саадар поднес флейту к губам, и тихая, одинокая мелодия осторожно вплелась в скрип дерева и плеск волн. Тильда действительно узнала песню с первых аккордов: она часто слышала ее в столице.

Сердце билось так сильно, звенело в ушах, и два раза она пропустила вступление, слушая игру Саадара.

Обещай мне, что будешь рядом,

Мне не нужно иных даров.

Будет солнце дремать за садом,

Будет мирным наш тихий кров…

Постепенно вступали и свирель, и скрипка, и бубен. И музыка, кажется, заворожила всех – и оцепенение, скованность таяли. Казалось, что раздвинулись стены каюты, и где-то впереди, вдалеке, встает в туманной рассветной дымке незнакомый остров, и солнце золотит пыльную дорогу, которая поднимается на высокий склон – к маленькому домику на краю утеса.

За друзей, что придут к нам в гости,

Выпьем чашу-другую мы,

Будет небо и будут звезды,

Но не будет уже войны…

Темнота брала маленькую каюту в кольцо, за бортами сонно вздыхал океан, а хор голосов – нестройно, невпопад подпевал ей, и каждому, наверное, виделась та далекая земля, к которой так долго и так трудно будет плыть. Тильда видела здания в лесах, бесконечные крыши, множество труб, деревья, купола, шпили, а дальше, за крышами и мостами – серебрилась река, и там открылся голубой глазок неба, чистый и светлый, как крохотная, но способная разгореться в большое пламя искорка надежды.

20

Дерево под ладонями было шелковистым, гладким и очень твердым. Выбеленная морем коряга удивительно походила на вставшего на дыбы коня, и воображение мгновенно дорисовало картину: рыцарь древности с копьем в руках убивает морского гада. Возможно, этот рыцарь придется по душе сыну… или Саадару.

Конечно, ни настоящего инструмента, ни возможности вымочить дерево у Тильды не было, и дело продвигалось тяжело. Но работа захватила ее.

Она сидела на каком-то ящике, прислонившись спиной к нагретому дереву борта, и вырезала из куска плавника фигурку. Иногда она вскидывала голову и смотрела, как хитро сплетаются вверху облака с парусами, путаются в тросах.

Нежаркое солнце по-осеннему ласково согревало лицо.

– По всему кораблю ищу, а ты вона где! – прозвучало над головой, и Тильда вздрогнула, невольно закрыв работу руками.

Но это был Саадар, он широко улыбался. Его огромная фигура заслонила свет.

– Я чего хотел-то… – Он немного помялся, отыскивая что-то в кармане куртки. – Сам-то я такие штуки не люблю, а тебе, можа, понравится…

На колени рядом с начатой фигуркой лег круглый сверток в промасленной бумаге размером с яблоко. Тильда с любопытством развернула его… Это и было яблоко. Карамельное.

– И как…

И как он угадал – с точностью астронома? Откуда мог знать, что незамысловатое ярмарочное угощение она любила за вкус лета, восхитительно пахнущего медовыми днями беззаботной юности?..

– Спасибо! Арону очень понравится…

– Это тебе. – Саадар присел рядом. – Вон, с лица спала, а ему что – он мальчишка, все как в бездонную яму.

– Он мальчишка, и он растет!..

Соблазн попробовать яблоко был велик. Тильда и не помнила уже, когда в последний раз они досыта ели, наверное – еще в Даррее, перед пожаром. Всю дорогу их скудные обеды и ужины – каша, хлеб, временами рыба, если удавалось купить, или дичь, если удавалось поймать. А тут – сладкое, сочное карамельное яблоко!

– Ну уж нет. Поделим поровну.

Тоненькая, но крепкая корочка ломалась под ножом с нежным хрустом – так ломаются дни лета, когда листва начинает ржаветь. Часть Тильда оставила Арону.

Они молча ели яблоко, и Саадар смотрел на нее хитро, как заговорщик. Этот его вид отчего-то развеселил Тильду.

– Почему ты так смотришь?

– Да… Подумалось вот… Не знал, что ты сладкое любишь! Надо же, грозный мастер, а до сладкого – что ребенок!

Тильда смущенно улыбнулась.

– А в детстве нам не особенно и позволялось такое. Матушка считала, что от этого зубы портятся и язву можно нажить. Я верила в это, когда была маленькой.

– В степи самое вкусное – плов, – ответил весело Саадар. – Вот приплывем в Хардию, я сготовлю вам с Ароном такой, как в ражаде.

Некоторое время они обсуждали сходства и различия степной и южной кухни, и Саадар рассказывал, как по большим праздникам они собирались всем ражадом и готовили главные угощения: плов с бараниной, золотистый от куркумы, с зирой и барбарисом, тонкие лепешки, начиненные мясом. В его рассказах степь, какую он помнил, оживала палевыми цветами трав и бледного неба, полосой запахов и звуков, что тянулась за становищем.

Тильда не выпускала из пальцев корягу, в которой уже смутно угадывались очертания лошади и человека. Нет, то будет не рыцарь, а кочевник на коне, вскачь несущийся по-над степью!..

Пальцы жгло от предвкушения интересной работы.

– А в то лето мне минуло семь, и отец взял меня в дозор, как взрослого… – Саадар вдруг прервался, хлопнул ладонью по колену: – Вот я старый дурень! У меня тут кой-чего еще есть. Думал еще в порту подарить, да позабыл, а сейчас увидел тебя с этой деревяшкой и припомнил. – Саадар достал из кармана небольшую книжицу и короткий карандаш. – Вот, купил в Гритте. Плыть-то, поди, скучно будет, а ты скучать не привыкла, а?

Тильда посмотрела на него растерянно и выдохнула:

– Это же… очень дорого! У нас и так денег в обрез…

Но не удержалась – провела рукой по чуть потертому переплету, который выдавал вещь пусть и бывшую в употреблении, но недешевую. На обложке – идиллическая сценка из сельской жизни: пастух отдыхает у озера, а по холмам рассыпаны овцы – как тоска мастера, который делал этот переплет, о мире без горестей и печалей.

Первые листы оказались исписаны мелким убористым почерком.

– Она уже немного… хм, – Саадар заговорил смущенно. – Досталась мне чуть ли не задаром. Может, умер кто, и слуги покрали да распродали добро? Как знать.

Тильда уловила в его голосе горькое сожаление. Как будто он досадовал на то, что на дорогие подарки ему не хватает – и вряд ли когда-нибудь хватит денег.

Но ведь это так неважно!..

– Спасибо.

Почему так сложно найти нужные, верные, правильные слова? У поэтов древности это получалось – одним словом выразить все.

Но она не поэт. И кажется, впервые пожалела об этом! Ведь Саадар так хорошо понимает силу слова – не то что она. Он умеет убеждать.

А для нее слова – шелуха, глупость, ведь важного словами не скажешь. Только делами.

Но ей так хотелось отблагодарить Саадара!..

Она не поэт – но художник. Тот самый, что когда-то в юности сбегал из дома, чтобы рисовать Ларт, крепость, холмы и море, и акацию, взломавшую корнями каменные плиты полуразрушенного внутреннего дворика, и солнечные горячие полосы, что ложатся на дорогу, и виноградники, и медленно бредущих по дороге быков…

Кажется, она так давно не рисовала в удовольствие, для себя! Может, несколько лет.

– Не двигайся и смотри в одну точку.

Саадар взглянул на нее сконфуженно, но с любопытством. Коротко кивнул и встал так, как она попросила.

Кажется, сегодня ее рукой водил Созидающий, и портрет получался легко, как легко выходили у нее рисунки зданий. Ни одной неверной линии, для которой понадобился бы хлебный мякиш. Впрочем, мякиша у нее все равно не было.

– Это… я, что ли?.. – растерянно спросил Саадар, когда она показала ему рисунок. Непривычно лохматый, с отросшей бородой, но глаза – те же, веселые и лукавые, и улыбка, на которую невозможно не улыбнуться в ответ. Саадар взял в руки вырванный из книжицы лист так, будто он сейчас рассыплется или исчезнет.

– Да. Ты… – Она вдруг смутилась, хотя говорила о вещах, казалось бы, обыкновенных. – У тебя лицо такое… Оно хорошо выходит.

Саадар удивленно моргнул.

– Так я же некрасивый! – выпалил он.

– Это не важно. Когда-то я считала, что красиво только правильное… А теперь… Знаешь, во дворце Сената есть галерея, и в ней стоят скульптуры… Бюсты – голова и плечи – разных людей – принцев, поэтов, героев. Однажды мы с мастером Тиамом шли там, рассматривали эти скульптуры, и все они тогда восхищали меня! Правильные, идеально гармоничные черты. Застывшие в бронзе чувства. И все они были похожи на людей эпохи Ушедших. Тогда мастер Тиам сказал, что они все неживые, и только одна – настоящая. И подвел меня к бюсту мужчины, какого-то древнего полководца, чье имя я не смогла прочесть, хотя знаю древние языки.

Она замолчала.

– И что же?

– И тот мужчина был похож на тебя. Без шрамов, конечно. Я тогда посмеялась над выбором мастера Тиама: лицо – квадрат квадратом! Ни красоты, ни изящества. А теперь понимаю, что… Оно действительно было самым настоящим среди всех этих идеальных героев.

Тильда вдруг испугалась, что Саадар не поймет ее. Он выглядел растерянным и смущенным, как школяр, пришедший на лекцию для магистров и не понимающий ни слова. Покраснел до ушей.

Неловкая пауза гремела в ушах.

– Я… наверное, плохо объясняю?

– Вовсе нет! Это я старый дурак! Вишь, грамоте не обучен, книжек вумных не читал никогда. Так, поднабрался знаний где придется.

– А ты хотел бы… научиться?

– Хотел бы? Еще бы не хотел! – Лицо Саадара просветлело.

– Надеюсь, грамматика дастся тебе лучше, чем Арону, – улыбнулась Тильда.

Остаток дня они сидели на палубе, и Тильда на Ароновой грифельной доске чертила одну за другой буквы и слоги.

– Аэ, ннэ, ра, ша…

Саадар старательно повторял названия букв, всматривался в картинки, которые Тильда рисовала для примеров. Вот бы ей настоящий букварь, как у Арона, когда он был маленьким!.. Непросто запомнить сорок одну букву алфавита. Но Саадар запоминал удивительно легко и уже к вечеру мог читать свое имя и с десяток слов по слогам. Но вот написать буквы он не смог – выходили кривоватые загогулины. Но не злился, не досадовал: только смеялся над тем, что руки не привыкли к такому. Очень старался.

– Это ничего! – попыталась приободрить его Тильда, когда стали сгущаться быстрые северные сумерки, а на носу и на корме засветили фонари, мерцающие дрожащими огоньками. – Может, учеба мне и давалась легко, зато представь – когда я в первый раз пришла на эту площадь, которую только-только расчистили от завалов, делать разметку, мало того что зацепилась подолом за какую-то щепку и юбку разорвала, так еще и рабочие на меня смотрели, как на богатенькую дочку ниархов, решившую поиграть в домики из песка. Думаешь, помогли? – Тильда протянула ему ладонь. – Смотри: вот этот шрам я получила в первый же день. Напоролась рукой на гвоздь. Потом я всему научилась: и с рабочими разговаривать, и с министрами, и со священниками, а еще – лазить по лесам, из дерева резать, в материалах разбираться и в бумажках, сил мне тогда хватало! Пока по лесам не допрыгалась – сорвалась, ногу сломала. Всякое бывало. Однажды прихожу на стройку, как обычно, делаем с мастером Айвори обход, я смотрю – какие-то коротенькие стены выступают прямо из западного фасада. Смотрю и понять не могу – откуда! Ведь на чертежах ничего не было. Спрашиваю Айвори – он пожимает плечами. Спрашиваю мастера Кето – он тогда был вместо мастера Руфуса. А Кето и говорит: «Госпожа, дык там это… стенки-то были на картинке». Это он решил, что линии для размеров – стены! Я так испугалась – думала, меня за такое с должности снимут! Стояла и не знала, что сказать.

Саадар расхохотался.

– А я-то думал, все у тебя по плану да по разумению.

– По плану у меня только неприятности, – рассмеялась Тильда.

– У меня, наверное, тоже, – поддержал ее Саадар. – Только приноровишься к своей судьбе, а она как извернется!..

– …и приходится тащиться неведомо куда с государственной преступницей и ее сыном – колдуном-недоучкой?

Саадар пожал плечами. Стал складывать подаренный портрет пополам, аккуратно сгибая лист, и Тильда заметила вдруг, что пальцы у него странно дрожат.

– Ты знаешь… – начал он задумчиво. Посмотрел на Тильду, улыбнулся: – Все сложится у вас с сыном. И дом, и…

Но закончить не успел: откуда ни возьмись рядом появился Арон.

– А вы тут чего делаете?.. – Глаза у сына горели зеленым, как у кошки, и вид – точь-в-точь хитрый рыжий кот.

– Разговариваем.

– А я морские узлы завязывать научился!.. – Арон показал Тильде хитро сплетенную веревку.

Впервые она видела сына таким увлеченным. Он рассказывал ей о пушках, морских узлах, штормах, о том, как плавать при встречном ветре, и какие земли ждут их впереди. И в его упорстве, жадной любознательности Тильда неожиданно узнала себя.

– Посидишь с нами? – улыбнулась она. – У нас осталось карамельное яблоко.

И они сидели втроем, слушали истории Саадара, а внутри все еще дрожал, искрился горячий и яркий кусочек солнца.

21

– Это грот-мачта, – объяснял Арону юнга Ник, показывая на толстенное основание мачты позади себя. – Ее всегда ставят посреди судна. А это фок. И вон там – бизань.

Арон задрал голову, рассматривая скрещения рей и мачт с синевой, сплетение вантов и тросов, и паруса, надутые и огромные. Там был совсем другой мир!..

– И тебе не страшно туда лазить?

– Да ни капли. Я высоты вообще не боюсь! – хвастливо заявил Ник.

– Да-а, здорово, – без восторга согласился Арон. Зависть голодно ворочалась внутри, щелкала пастью, вечно желающей одного – жрать.

Они сидели за клетками, в которых держали свиней и птицу, подальше от глаз помощника боцмана. Ветер гудел в снастях, а в чисто вымытой дождем синеве плыли маленькие круглые облака, похожие на сладкие рисовые булочки.

Ник был старше Арона на два года и два года же ходил в юнгах. Насчет своего возраста Арон приврал, иначе стал бы юнга разговаривать с мелким! А подружились они еще в первый день. Правда, сначала все-таки подрались.

«Синяя чайка» казалась Арону просто огромной в порту Гритта: шутка ли – триста человек команды! – и слишком маленькой и тесной пятидневье спустя. Он излазил все, до чего мог добраться: от бушприта до кормы, от верхней палубы до трюмов с грузом, сунулся на камбуз и попытался влезть в «гнездо» впередсмотрящего. Иногда ему удавалось затаиться, но чаще всего его ловили и выдворяли обратно в темную сырую каюту, где жили все переселенцы.

За пятидневье он узнал о «Чайке» почти все. Построили в сто девяностом году от основания Республики, на борту тридцать две пушки. Особенно Арона заинтересовали пушки, но вот беда – на оружейную палубу его не пустили, а когда он попытался ночью туда пролезь, получил здоровенную затрещину и обещание провести остаток недолгой жизни на ближайшем необитаемом острове.

А в каюте сидеть было невыносимо скучно! Там ужасно пахло, и иногда он видел крыс. Наверх можно было выйти, конечно – никто не запрещал, но только когда не было большой качки. А что ему качка! Вот если бы еще получше кормили, было бы хорошо.

Но на завтрак и ужин у них были лишь сухие галеты, морковь и каша, иногда с кусочком вяленой рыбы. Не то чтобы Арону хотелось сладостей…

Арон задумался, глядя на облака-булки. И пропустил сказанное Ником, услышал только:

– Вот было бы здорово сожрать одну, а? – Ник кивнул на клетку с курами.

– Суп сварить?

– Ага, такой, что пальчики оближешь!

Они посмотрели значительно друг на друга и засмеялись.

– Вот как так – ты колдун, а еды наколдовать себе не можешь?

– Так не бывает – наколдовать, – развел руками Арон. Потом вспомнил кое-что из маминых уроков: – Чтобы что-то создать, нужен материал. А магия – это… ну как свет. Поджарить курицу я смогу, но… вот щелкнуть пальцами, – Арон щелкнул пальцами – ничего не произошло, – чтобы тебе настоящая курица жареная из воздуха появилась… не, такого не получится. Только иллюзия. И может, она будет на вкус ничего, но ей не наешься. А думаешь что, я бы не хотел?..

Под ложечкой мучительно засосало от голода.

– А если со стола капитана украсть? – расхохотался Ник. – Представь его физиономию – только он нож в курицу воткнуть собирается, как ррраз! А курица наша!

Вдруг Ник сделался серьезным.

– А ты сможешь так сделать… Чтобы все спали, а мы забрались в каюту капитана?..

Мучительное посасывание в желудке от голода превратилось в предвкушение интересного приключения.

Наверное, за такое его не просто высадят на необитаемом острове, а сразу отправят гулять по рее. Но мысль о сокровищах была такой соблазнительной и сладкой, что Арон решил о рее не думать. А капитан, к тому же, всегда ходил надутый, как индюк, в своем бархатном сюртуке, больше похожем на халат, и в широченных штанах. Арону это не нравилось. И он представил себя пиратом с острова Удачный, где самая настоящая жизнь: приключения, золото, драки и бои!

– Ночью? – шепотом спросил Арон.

– Ночью. Когда две склянки пробьют.

Только они сговорились, как над ними навис помощник боцмана.

– Работы нет?! – заорал он с ходу на Ника. – Че ты тут растопырился? Хочешь воду из трюма качать? Я могу те устроить…

Арон смотрел, как вытянулся по струне Ник, и какое лицо у него вдруг сделалось – тупое и ничего не выражающее.

– А ты, скунс вонючий, хватит тут ошиваться… – моряк обернулся к Арону, но Арон уже успел отойти подальше, скорчил рыжему рожицу и умчался, сбив кого-то по пути. Вслед неслись ругательства и удары корабельного колокола. Раз, два… восемь ударов. Значит, четыре часа пополудни. Пора идти учить уроки.

Слоняться по палубе без дела не очень-то дозволялось – матросы всегда заняты и не любят, чтобы им попадались «сухопутные крысы». Это Арона злило.

Вот бы тоже попасть в юнги! Но у Ника отец моряк, и дед чуть ли не до боцмана дослужился, и живут они в городке Тье, что на языке Хардии означает «маленький порт». А ему самому повезло, что в монастырь не попал, да и то – мама точно придумает что-нибудь еще такое же скучное…

Когда он вернулся в каюту, мама как раз достала грифельную доску. Арон про себя тихо взвыл – опять математика!

Олин и Тори – соседи – только хихикнули. Хотя, вдруг подумал Арон, они просто завидуют. Их-то в жизни никто ничему такому не учил!

Но мама, кажется, не спешила задавать ему примеры. Она сложила руки на грифельной доске, и Арон ждал. Может, она придумывает особенно коварную задачку?

Мама взяла мел и… несколькими линиями нарисовала собаку. Пушистую, с хвостом-бубликом. Собака улыбалась ему.

– Попробуешь повторить?

Арон только слышал за спиной любопытное – и восторженное – пыхтение Олина и Тори. Но мелок в маминой руке вдруг показался скользким, как кусок мыла. Арон так и не взял его. Знал, что ничего не выйдет. Тем более в сравнении с маминым рисунком. Может, если бы она не смотрела так…

Неожиданно она улыбнулась:

– Когда мне было лет семь, твой дед – мой отец – часто уезжал на виноградники, или в соседние города на ярмарки, или заключать сделки с торговцами на островах. Я очень грустила. И тогда однажды отец привез мне целую стопку бумаги и карандаш. И сказал, чтобы я рисовала все, что вижу, чтобы потом рассказать ему об этом. Сначала я боялась, потом нарисовала что-то такое, – мама стерла контур собаки и изобразила кривую и непонятную загогулину. – Это была корова.

Мама вдруг дотронулась до его щеки, и Арона словно ударило искрами от магии.

– Я не заметила, как ты вырос, – у нее был странный, необычный и как будто совсем незнакомый голос. – Если я верно посчитала, в следующее пятидневье твои именины. Надеюсь, ты простишь, что у меня нет для тебя подарка?

Арон закусил губу. Вкус соли на языке и чего-то горького, как лекарство, вдруг придал ему сил.

– Учись магии. Если тебе этого так хочется. Мы плывем в Хардию, и я знаю… там обучают волшебников. Не так, как у нас.

Арон опешил. Он долго смотрел на маму и понял – ей было сложно это сказать. Решиться.

До ужаса захотелось обнять ее. И пообещать все, что угодно, что она захочет – красивые платья, бусы, рубины, сундуки с золотом, огромные виллы, как у сенаторов, собственный корабль и новый храм.

Но он сказал только:

– Можно, я тебе покажу… то, что умею?..

У него не было уверенности, что все выйдет, но он очень хотел, чтобы мама не думала, будто волшебство, его дар – это только для драк!

– Да.

Арон взял ее за руку, и что-то могущественное, древнее и великолепное вдруг обняло их мягкими крыльями, укутало и понесло. Темнота уходила – а они будто поднимались на высокую башню по ступеням, и ступени звенели и искрились под ногами, переливались, горели всеми цветами радуги.

А потом Арон увидел большой город на холме, который окутал туман. И вдруг – этот туман прорезала красная стрела… Одна, вторая… пять стрел-башен взметнулись в небо, протыкая белую пелену. А потом туман засветился изнутри, заиграл золотыми бликами, и его слоями сдуло в море.

Город со всеми дворцами, пристанями, стенами, башнями, мостами и храмами медленно превращался в смазанные пятна – красные, зеленые, белые, золотые. Потом стал исчезать, таять, но когда видение ушло и Арон открыл глаза, он замер пораженный: мама улыбнулась так красиво, нежно и светло, что дрогнуло, перевернулось внутри что-то от этой улыбки. А по всей тесной, холодной и сырой каюте рассыпались золотые блики, и люди смотрели на него молчаливо, удивленно, восхищенно.

Не испуганно.

Арону вдруг захотелось провалиться в самую глубокую морскую пучину – ну почему, почему они все так смотрят? Неужели он что-то настолько необычное сделал?..

– Спасибо.

Арон вскочил и кинулся прочь из каюты, что-то опрокинул по дороге, но возвращаться не стал. Внутри было горячо, радостно и одновременно – что-то огромное, незнакомое, неясное вставало в нем.

Он выбрался наверх, чуть не столкнулся по дороге с кем-то, отпрянул, пошел в другую сторону – и солнце слепило, не давая рассмотреть, что впереди. Палуба чуть кренилась, а мысли – разбегались, не уловить ни одной. Пахло смолой, деревом, дегтем, солью – целым миром, огромным океаном! Можно стоять и вдыхать весь этот мир.

И Арон стоял и глазел на мостик, на рулевого, пока кто-то не окликнул его недовольно:

– Эй! Арон!

В рукав вцепились Никовы пальцы.

– Чего тебе? – ворчливо ответил Арон.

– Ты это, не передумал идти?

Ник как будто почуял чего – вот зачем привязался? Арон мог бы соврать и успокоить его, но почему-то сказал:

– Передумал. Но если хочешь, можешь сам попробовать!

– Да катроп тебя дери, ты колдун или нет?! – зашептал, оглядываясь, Ник. – Без этого никак! Мы ж сговорились!..

Арон только отмахнулся. И заговорил громким шепотом:

– Иди ты!.. Сам лезь, если хочешь. Я по рее гулять не хочу. Что, не знаю, что ли, что поймают? Я что, на дурака похож?..

– На труса ты похож!

– Хочешь проверить? – Арон показал Нику кулак.

– Ну и катись к мамочке, тряпка.

Арону стоило огромных усилий ничего не ответить – а просто повернуться презрительно спиной. И медленно пойти прочь, чувствуя, как ветер надувает рубаху, словно парус.

Хотя, разумеется, мысль о том, что по его желанию из моря вылезет чудище и сожрет Ника, грела его.

22

Что путешествие не будет походить на увеселительную прогулку, было ясно сразу, но с первого же дня, когда судно вошло в полосу бурь и началась сильная качка, плавание превратилось в кошмар.

Снизу, из трюмов, поднимался волнами тяжелый удушливый смрад стоялой воды и испражнений, и тем, кто страдал от морской болезни, становилось от этого только хуже. Мало кто отваживался выбраться на исхлестанную дождем палубу, предпочитая в тесноте, духоте и темноте каюты извергать себе под ноги остатки более чем скромного завтрака или обеда.

– Два месяца, катроп его в бездну! – выругался Саадар между приступами морской болезни. Он стоял, склонившись над бортом, непривычно бледный.

Тильда могла только искренне ему посочувствовать: у нее не было трав, облегчающих этот недуг. Сама она и Арон им не страдали, чем Арон гордился, а Тильда с усмешкой думала, что такой крепкий желудок, несомненно, признак предков-пиратов.

– Кажется, я крупно влип, да? – рассмеялся невесело Саадар, когда очередной приступ отпустил его. – Не зря всегда боялся воды.

– А бок твой как? – Тильду больше беспокоило, хорошо ли заживает рана, полученная в порту.

– А за это ты не боись. Уже и не чую ничего совсем. Да и это дерьмо, может быть, скоро пройдет…

– Может быть, – не очень уверенно ответила Тильда. Утешать она всегда умела из рук вон плохо.

– Само по себе – не пр’йдет. Но если г’сподин разр’шит, то у м’ня тр’ва есть особ’нная… – раздалось позади.

Тильда и Саадар разом обернулись на незнакомый голос. Яркий свет неожиданно выглянувшего из-за туч солнца плеснул в глаза, а когда глаза привыкли – из этого света возникла фигура невысокой женщины с кожей черной, как эбеновое дерево. Женщина широко улыбалась, смотрела весело и доброжелательно.

– Я Эткен! – Она протянула руку Тильде. – Плыву на Орм!

Тильда не видела ее ни во время погрузки, ни потом. А ведь галеон, даже такой большой – всего лишь две палубы, носовые и кормовые надстройки, трюмы и камбуз. Сложно кому-то, особенно с приметной внешностью, ни разу не попасться на глаза.

И все же невольно Тильда залюбовалась ею, оценивая, как художник, необычное для северян лицо с крупными чертами, плавные изгибы шеи и рук, со вкусом подобранную одежду. Горделивое, уверенное спокойствие во взгляде и в движениях.

– Благодарю, добрая госпожа. – Саадар склонил голову. – Но у нас не так много денег.

Женщина передернула плечом:

– Я лекарь! Из Орма. Нич’во не нужно. На кор’бле вам и ярь-травы к’стоправ не даст! П'демте. – Эткен махнула рукой в браслетах и снова показала в улыбке белые ровные зубы – наверняка предмет особой гордости и заботы.

Саадар глупо улыбнулся в ответ.

– Я ненадолго, – обернулся к Тильде.

– А г’спожа?

– Госпожа хочет подышать воздухом, прежде чем вернется в компанию крыс, – язвительно ответила Тильда. И сама поразилась такой резкой, странной реакции.

Саадар усмехнулся, что разозлило Тильду еще больше. Она отвернулась к морю, нахмурилась, и как будто в ответ на ее невеселые мысли облако накрыло тенью «Чайку».

Слышала только, как уходят Саадар и Эткен.

А Саадар всегда хорошо сходится с людьми, подумала мрачно Тильда, и люди его любят. И на стройке, и потом, в дороге – даже Арон привязался к нему!

А эта чернокожая – обходительная, женственная, молодая и веселая. Никакого сравнения с ней самой: остриженной кое-как, одетой в старьё. Слишком жесткой и неуступчивой для женщины и матери.

Кто-то засмеялся рядом, и Тильда увидела двух матросов, скалящих зубы в усмешках. У них были нездоровые взгляды и, судя по всему, нездоровые мысли.

Держась за фальшборт, она добралась до трапа и спустилась вниз.

– Да на тебе лица нет, милочка, – сочувственно проговорила из угла Айрин. – Обидел кто? С мужем поругалась?

Тильда ответила что-то вежливо, но не помнила, что именно. И просто сидела, глядя в темноту, слушала скрип, плеск, шорохи – лишь бы не собственные горькие мысли. А женщина тормошила, расспрашивала, шутила, потом достала изюм и угостила Тильду. Тильда сжевала несколько ягод, не чувствуя вкуса, и снова замерла.

– Хороший он мужик, добрый, – тараторила соседка. – Только лицо уж больно жуткое, когда шрамы кажет. Где ж откопала такого? Сама-то красавица, да еще и учена.

– Он меня сам нашел, – ответила Тильда и поняла, что это чистая правда. Сам нашел, а она… Неправильно это все. Ненужно.

– Повезло. Он заради тебя и сына голыми руками волку башку свернет… Счастливая ты. Любовь нечасто творится с такими, как мы.

Дальше выдерживать этот разговор было невозможно. Благо Айрин отвлеклась на своих сыновей, и Тильда выскользнула из каюты.

Она выбралась на палубу и шла не глядя по сторонам.

Стоило признаться себе: ей приятны искреннее внимание и забота Саадара. Рядом с ним она забывала о необходимости контролировать каждый взгляд, вздох, жест, взвешивать каждое слово. Словно не было последних шестнадцати лет, словно она снова оказалась там, в Ларте, в храме Многоликого, который задавал вопросы – и она отвечала, отвечала сердцем, а не разумом!..

И Тильду озарила догадка – такая простая, логичная – и пугающая. Ей стало страшно – настолько, что морская бездна за бортом представилась ничем по сравнению с огромной, источающей смрад бездной внутри. Деревянные доски палубы вдруг оказались слишком близко, скакнули вперед – и Тильда едва успела уцепиться за фальшборт, чтобы не упасть. Медленно она осела на моток каната, закрыла глаза. Мир качался в темноте, схлопываясь, как раковина, лишь пронзительно вопила наверху какая-то морская птица.

И не сразу поняла, что рядом, за ящиками и бочками, кто-то разговаривает. Голоса сливались со свистом ветра, они словно отдалялись и приближались, как покачивающиеся круги света от фонарей. И Тильда замерла завороженно, потому что один голос – глубокий, низкий – был ей очень хорошо знаком.

– Знать бы, что не зря в Сорфадос плывем… – задумчиво протянул Саадар.

– С'рфадос – большой город, хороший город. Там нужны рабочие руки, – ответила Эткен.

Тильда прислушалась внимательнее – уходить и выдавать тем себя было глупо.

– Рабочие руки в любом городе нужны, моя госпожа. А ты оттуда, значит?

– Я? О нет! Я из Орма. Но в С'рфадосе я была. Там семья. Переехать на Орм, чтобы начать все сначала. Там мой дом.

– А мне ни Республика не дом, ни какое другое место домом не было никогда. И не будет, если… ай, да что говорить? Доплывем до Хардии – там и видно станет. Двину в Архенар, может. Простимся с госпожой Элберт, на что ей я? Только пугаю.

Он говорил это спокойно, без сожаления, его голос звучал точно так же, как и всегда. Ледяной волной окатывал этот голос, пронизывающим ветром был он, клекотом улетающей за предел облаков чайки.

Разбегались, расходились их с Саадаром пути: ее – вел в города, к башням, домам, мощеным улицам и храмам. Ее путь был широким и просторным, несмотря на оставленный позади пепел. Путь Саадара – крутая и узкая тропка – уводил его степями и пустынями, под глубокое звездное небо, к вечно изменяющимся и вечно неизменным пескам.

Их встреча – всего лишь остановка у костра, краткая передышка перед дальнейшим путем.

Тильда развернулась и медленно пошла прочь.

23

А ночью грянул настоящий шторм. Волны словно чья-то огромная ручища тащила вверх: хвать за гребень из пены – и к тучам, и волны так стонали и выли, будто это было зверски больно.

Саадар сам завыл бы – но завоешь разве, если рядом Арон и Тильда?

Страх подкатывал к горлу, но наружу выйти не мог. И выплюнуть его никак не выходило. Ведь захочет Маллар – и не будет «Синей чайки», пойдет она на корм кракенам и чудищам с той глубины, что и представить нельзя.

Судно скакало на волнах, и, наверное, только Арон был в восторге от этого. А у Саадара сердце замирало – хуже, чем в Рутене! – как только «Чайка» ухала вниз – будто падала.

Переселенцы жались друг к другу.

За бортом, в океане, что-то протяжно завыло нутряным воем.

– Слыхали? Это змей морской прямо за нами плывет, проглотит! – заорал плотник Грег.

– Разобьемся о скалы! – выкрикнул кто-то из темноты.

– Или явятся по наши души гигантские каракатицы!

– Чтоб тебе язык кракен откусил! – злобно ответила ему Айрин. Но эти слова уже успели отравить и без того смрадный воздух едкой и страшной паникой. Кто-то молился, кто-то тихо выл в углу, кого-то тошнило. Арон обнимал Тильду, и, видит Маллар, Саадар завидовал ему!.. Но Тильда весь вечер была угрюмой, на вопросы отвечала резко или молчала, и Саадар решил, что лезть к женщине, когда ей нездоровится – себе дороже.

Огонек в фонаре мигнул и погас, и в темноте некоторое время еще светилась красная точка дотлевающего фитиля. Удушающая и страшная чернота выдавливала глаза из глазниц – как ни всматривайся – ничего не увидишь. И словно бы стали сильнее биться о борта волны, и суденышко еще сильнее бросало из стороны в сторону.

На мгновение Саадару почудился отдаленный крик чайки. Чайка? В темной каюте? В старом поверье, которое он слушал когда-то, говорилось, что в открытом море, вдали от земли, кричат не птицы, а погибшие капитаны, отчаявшиеся найти дорогу домой.

Заблудшие моряки никогда не долетали до берега, и чайка все истошно вопила, как будто потеряла что-то, ее крик, безумно-человеческий, то приближался, то отдалялся. Ее белые крылья, высвеченные тревожными желтыми лучами, пробивающимися где-то очень высоко сквозь разрывы в тучах, мелькали танцующими над водой блестками.

* * *

Тильда лежала на воде, раскинув руки, и вода ласково поддерживала ее, волны качали ее в своей зыбкой колыбели, убаюкивая, нашептывая какие-то древние полузабытые сказания. Она закрывала глаза и видела высокое лазурное небо в легких кудрявых облаках, а за облаками башни, шпили, крыши какого-то города. Липы и цветущие каштаны, и флаги, которые полощет ветер. Но облака меняли свои очертания, и город пропадал, неуловимо-прекрасный, ускользал от нее, и вокруг оставался лишь океан да одинокий крик обезумевшей чайки.

Она видела эту птицу: та кружила над головой все ниже и ниже, словно тяжелела, наливалась свинцом. Изящный круг, легкий взмах крыльев, потом еще один беспорядочный, гортанный вопль – и птица полетела вниз, так быстро, что стала белой линией, протянувшейся от серого неба к серой воде.

Чайка упала совсем рядом, и Тильда поплыла к ней, и вдруг спокойная гладь вздулась пенными гребнями, заходила ходуном, отбрасывая ее назад, не давая добраться до птицы. Руки занемели от борьбы с волнами, но Тильда плыла, изо всех сил стремясь – зачем? Она не знала, но в груди горело: надо спасти эту чайку, пока та не погрузилась в пучину.

Белые перья на воде, грязно-серая пена. Захлестывают, беснуются волны. Нигде не видно маленькой чайки, так нежданно канувшей вниз. Тогда она вдохнула побольше воздуха и нырнула.

Внизу было спокойно, и сквозь муть, едва различимое, опускалось ко дну белое пятно. Тильда не знала, что это, это могла быть медуза, но она поплыла к пятну, схватила, отчаянно и крепко. Теперь – наверх, пока не утянула черная бездна.

Глоток свежего воздуха и ветер в лицо, мокрые волосы лезут в глаза, не дают разглядеть, что там, в руках. Сжимая в пальцах крыло чайки, Тильда убрала волосы назад, взглянула…

Это был Саадар. Она держала его, не давая снова погрузиться в воду, но он был словно мертв. Белое перо чайки прилипло к его плечу.

Очнись. Очнись. Очнись! Прошу тебя!

Зажмурившись, Тильда считала удары сердца – своего и Саадара.

И вот он вздрогнул и открыл глаза.

* * *

Шторм закончился неожиданно, разом, как будто кто-то взял – и сдернул с неба полотнище дождя, остановил ветер, приказал океану утихнуть. Матросы вздыхали облегченно: свирепая полоса бурь осталась позади.

Начинался рассвет.

Айрин окуривала каюту тлеющей палочкой можжевельника, за ней зорко наблюдал Грег – как бы где не упала искра.

Соседи вернулись к своим делам – вычерпывали воду, собирали разбросанные вещи, старались кое-как отмыть каюту.

– Мне снилось, что я тону, – прозвучало за спиной. Тильда медленно выжала в ведро губку и обернулась, вытирая о передник руки.

Саадар был как пришибленный. Шторм дался ему тяжело, тяжелее, чем многим другим, несмотря на то что он казался таким крепким и непоколебимым. Сейчас его лицо выглядело старше, может, в том виноваты были глубокие черные тени и заросший подбородок?

– А ты спасла меня, – попытался улыбнуться Саадар.

Тильда кинула губку в воду и стала ждать, когда губка вберет влагу. Соленая морская вода разъедала каждую маленькую ранку на пальцах и ладонях.

Слова Саадара не были случайны, и от этого становилось холодно и жарко одновременно.

– Едва ли, – бросила она, – ты хотел, чтобы тебя спасала я.

– Больше всего на свете, – тихо произнес Саадар. И прибавил одними губами: «Бусинка». Она разгадала это слово и замерла, а пол под ними покачивался, и плескались о борта волны, и Айрин пела своим детям:

– …весь мир обошел, но девушки той он нигде не нашел, и только вернулся бродяга домой…

Время текло сквозь пальцы, соскальзывало каплями соленой воды куда-то в темноту.

Это совпадение. Так не бывает – чтобы двум людям снился один сон.

Саадар медленно произнес, словно догадался о ее мыслях:

– И… А ты что видела?

– Я не знаю. – Она отвернулась, но Саадар поймал ее за руку.

– Пожалуйста! Скажи…

Тильда смотрела, не отводя взгляд. Сдвинула брови.

– Я видела чайку. Она кричала, а потом упала в море. А я достала ее из воды.

Она резко выдернула руку и бросилась к выходу, выскочила на палубу – и на миг ее ослепило солнце, оглушили крики матросов и свист ветра. Пахло солью и мокрым деревом, от чисто надраенной палубы шел пар.

Корабельный плотник с помощником ладили новые реи вместо поломанных бурей.

– Тильда!

Она обернулась. Замерла.

Саадар шагнул к ней.

– Это глупый сон, наверняка глупое колдовство! – выкрикнула она.

От ветра слезились глаза.

– Разве глупое? – в его голосе звучала улыбка.

– Ты уедешь в Архенар! – хрипло и невпопад проговорила Тильда.

– Кто такое тебе сказал?

– Услышала. – Она упрямо вздернула подбородок. – Зачем ты… эти слова, эти подарки – зачем? Посмеяться? Посмотреть… Как… как я мучиться стану? Как девчонка глупая – мучиться?

– Ра… разве я тебя мучаю? Разве смеюсь? – растерянно повторил Саадар. – Если я тебя пугаю, то лучше и взаправду нам разойтись в Сорфадосе. Я ведь не хочу… Не хочу, чтобы ты боялась.

Тильда отвернулась, подошла к борту. Вода после шторма была темная, неспокойная, но туча уже ушла к горизонту, и солнце косо освещало галеон.

В Оррими Саадар сказал ей, что сам уйдет, если она попросит. Она не попросила. Когда-то – кажется, так давно! – между ними протянулся шаткий мостик доверия, крепнущий с каждым днем. Но сейчас Тильда боялась на нем оступиться.

– Я не понимаю, зачем мы тебе с сыном. – Слезы подступали к горлу, душили, не давали вздохнуть.

Саадар подошел сзади, закрывая от ветра.

– Любить и беречь, – просто ответил он. – Почему ты постоянно ждешь от других только беды?

Она не ответила. Отвернулась. Закусила губу.

– Ты поэтому так несчастлива, – продолжил Саадар. – Хватит. Остановись.

Голова закружилась. Он стоял рядом, и его одежда пахла можжевеловым дымом. Укрывал руками от ветра, как укрывает родной дом, стал стенами и порогом, и очагом, что согревает в зимнюю стужу.

Саадар наклонился и шепнул ей тихо и просто – как будто попросил передать кусок хлеба, а потом коснулся губами темени:

– Ты меня починила.

Время стучало кровью в висках, и дыхание сбилось.

– Я…

Голос ослаб. Но что-то горячее, ясное и яркое растапливало страх, и страх уходил, съеживался от горячих солнечных лучей.

– «Вот рука моя, возьми ее в руку свою; вот сердце мое, положи на него печать свою…» – Тильда не успела договорить, как Саадар вдруг обнял ее и поцеловал.

В спину впилась какая-то деревяшка, и сначала она ничего не поняла. А потом ответила – неумело, несмело, неловко.

А когда этот долгий поцелуй закончился, они остались стоять пораженные, ошарашенные, будто их только что накрыло огромным валом воды, и они остались живы.

– Ну, теперь мы в расчете, – улыбнулся он. – За твое спасение.

Тильда рассмеялась – хрипловато и взволнованно.

Щеки горели от смущения, от неловкости, от неисправимой собственной глупости – и оттого, что Саадар на нее смотрел и улыбался, и видно было, что он счастлив – здесь, в этом трудном плаванье, среди неустроенности – счастлив, как влюбленный школяр.

Саадар провел ладонью по ее щеке, вытирая слезы. Его шершавые загрубевшие пальцы чуть царапали кожу.

Раньше Тильде казалось, что ей не дано познать никакой другой радости, кроме радости созидания, упоения работой. Бороться, идти до конца к цели, невзирая на преграды – это ли не казалось правильным, логичным? Но жизнь показала ей, что для всего есть свое время – разрушать и строить, ненавидеть и любить, и возделывать свой сад.

Она уткнулась лбом в широкую грудь Саадара и прошептала едва слышно:

– Спасибо.

24

– История была такая: однажды стою я на вахте, вечером уже, седьмую склянку после обеда бьют. Жрать охота до смерти. И вот стою я, смотрю в море – и парус вижу. Это у острова Далонга было…

Арон вдохнул поглубже и замер: что дальше?

Они сидели за столом в тесном кубрике – он, Ник и матрос по имени Нэйт. Нэйт был брит наголо, и весь череп у него разукрашен татуировками – неприличными. Татуировки Арон рассматривал украдкой и очень надеялся, что не краснеет при виде расставленных ног какой-то голой девчонки прямо над ухом Нэйта. В этом ухе покачивалась приметная серьга – то самое, что рисуют куском кирпича на стенах.

Арон решил, что обязательно купит себе такую же – разумеется, когда уплывет в море на остров Удачный к пиратам.

– Напомни-ка, эт когда было? – спросил кто-то из-за спины Нэйта. Тот поскреб затылок:

– Ну, лет двадцать, можа. Я тогда только из юнг вышел. Только нанялся на «Чайку».

К ним постепенно подтягивались не занятые работой матросы, которым тоже хотелось послушать, хотя Арон мог зуб дать, что Нэйт частенько эту историю повторяет.

– Как положено, говорю боцману – глянь, парус, можа, не наш. Можа, пиратский. Сигнал даем – никакого ответа. Ну с пиратами оно и ясно. А потом Рэй смотрит – и говорит: дрейфуют они, катроп разберет отчего. Капитаном у нас тогда Морти Хогг был. С пиратами связываться он не хотел. Мы тогда везли… уж и не припомню, что. Ну мы ждем – и ничего. Тогда Морти говорит: берите, ребята, шлюпку и плывите смотреть. Нас с Рэем, боцмана и еще троих ребят послал. Мы, значится, пистолеты взяли, палаши, ножи, вооружились, а нас пообещали прикрыть, если что. Мы плывем, а я Рэю говорю: «Неладно там». И видно, что те трое ссут еще похлеще моего. Слышу – молятся. Я им и сказал, чтобы заткнулись. Бесит же! Подплыли – тихо, как в могиле. Зацепились, полезли на борт. А там – краб меня за ногу! Никого! Вообще. Пустая, катроп ее дери, палуба! Люки все открыты, двери тож. В трюме вода мне по самую задницу. Мы там все обошли, во все трюмы залезли! Груз целехонек, эти ребята ром везли, значится. Но кубрики пустые! Кают-компания тоже, мостик – все! В каюте лекаря ихнего сумка с инструментами, в каюте штурмана карты, значится, на столе. И лампа непогашенная.

Нэйт замолчал. Криво ухмыльнулся, показывая сверкающий в полутьме серебряный зуб. И все замерли – ждали, когда он продолжит.

– Пошли мы смотреть камбуз. А там – мать моя женщина! – Нэйт сделал длинную паузу. – Котелок стоит на огне, и в нем суп варится! И миски на столе, как будто б обед вот щас будет. Ну только я хотел попробовать, че там у них кок наварил, как Рэй раз мне кулаком по морде! «Не ешь, – говорит, – тут место проклятое, сдохнешь и тут останешься». А сверху слышим – наши орут. Это они каюту капитана обыскали. Секстанта там, знамо, не было, компаса тоже. Зато сундук с деньгами на месте оказался! И цацки бабские, сережки-колечки. Ну я и захапал кольцо для моей Мэйбл. Рэй орет: не трожьте, суки, не ваше, если в могилу не хотите! И шары так выкатил, что здорово нас тогда пробрало. Положил я кольцо обратно, и знаете, как-то полегчало сразу. Мы весь корабль обыскали – никого не нашли. И шлюпки все на месте, вот в чем дело-то! Трубки в кубрике, вещи. Все так лежит, будто люди вернуться должны. Мы там долго проторчали. Вернулись с сундуком денег и судовым журналом. Но как только капитан раскрыл журнал, так записи – вот клянусь Бездной! – прямо на моих глазах пропадать стали. Потом мы над свечой бумагу держали и воском натирали – так и не прочли ничего.

– А деньги? – спросил насмешливо кто-то из матросов.

– Тоже испарились – раз! Как не было.

– Брешешь, – недоверчиво сказал Ник.

Нэйт обиделся – сразу видно, лицо покраснело.

– Не веришь – и катроп с тобой. Я побольше твоего всякого видел.

– И куда, по-твоему, команда делась?

– Ну кто знает? Можа, стала призраками. На том корабле жена капитана плыла. Или любовница. Можа, он ее задушил, и их Многоликий проклял. А еще слыхал, что они на помощь тонущему судну не пришли.

– А грят, в северных морях есть корабль, который сто лет назад померз там, со всей командой, застрял во льдах, и все. Они там с голоду друг друга начали жрать, – вставил невпопад другой матрос, имени которого Арон не помнил.

– Да уж не одни такие!

– И как ты там в штаны не наложил? – засмеялся Ник.

– А кто тебе сказал, что не наложил? – хохотнул Нэйт. – Сам бы тоже небось обосрался со страху побольше моего.

– Вот бы и мне такое увидеть, – мечтательно произнес Арон.

– Увидишь. – Нэйт подмигнул ему. – Ну-ка, тащите салаге… ну вы поняли что.

Кто-то усмехнулся.

– Ты вродь как в матросы хочешь, а? – Нэйт положил Арону на плечо свою огромную ручищу. – А шоб матросом стать, уметь кой-чего надо. Не струсишь?

За спиной заржали как кони. Но Арон и виду не подал, что его это задевает.

– Нет. – Он прямо взглянул в глаза Нэйту.

Кто-то передал Нэйту что-то маленькое, круглое, похожее на козий помет, да и пахнущее козами.

– Ну, – Нэйт протянул кругляш Арону, – засунь под язык.

Арон принюхался осторожно. Лаль? Но лаль курят, он это знал. Нэйт ухмылялся, и Арону вдруг стало по-настоящему страшно. Он не волшебник, не настоящий, во всяком случае, и не умеет поставить защиту, не знает молитв, не носит оберегов. Что будет с его душой, если она не вернется в тело?

Брать?

Рука сама протянулась к темному кругляшу. Что-то дохнуло в ухо, снова засмеялись, и грязный кубрик вдруг стал огромным до бесконечности. Арон закрыл глаза, набрал побольше воздуха, как перед нырком в воду, и быстро сунул кругляш под язык.

Ничего не произошло. Вкус был премерзкий, хуже, чем порошки отца Терка, да еще и язык жгло. Но и кубрик был на месте, и матросы, и Ник рядом с блаженным лицом посасывал точно такой же кругляш. Смотреть было совершенно не на что.

Тогда он закрыл глаза и стал смотреть не вокруг, а вглубь.

Под ногами – сосновые доски палубы. Под палубой – пустое пространство, там металл и порох, там стоят пушки – их видно лучше всего. Еще ниже, в темноте – бочки, тюки, ящики, доски, балласт, толстенные ребра шпангоутов, киль. И вода. Арон как будто трогал ее пальцами – ледяная! А в воде – косяк длинных серебристых рыб. Потом снова вода, плотнее и чернее, и где-то очень глубоко, куда он не мог еще достать внутренним взглядом, но знал – каменистое дно.

Огромная тень грузно проплыла мимо, мазнула хвостом, вслед за ней скользили другие – длинные, вытянутые, с цепочками тусклых огоньков.

Огоньки – не больше жемчужины, ушли влево, и открылось море под беззвездным небом. Темнота сгустилась там, уплотнилась, она пульсировала, как живая, и по ней пробегали белые вспышки-искры.

И вдруг из нее возникли очертания корабля. Он вынырнул из тумана стремительно, задрав к небу бушприт, выставив огромный, черный, с зияющими пастями орудийных люков бок.

Арон не понимал, где он стоит и как этот корабль возник рядом.

А черный парусник все приближался, и Арона что-то сковало по рукам и ногам, и только ныли зубы от страха, и жгло пальцы.

Сквозь туман летели голубые огни. Корабль медленно сходился с «Чайкой», идя против ветра и течения.

Тогда Арон закричал – и туман комьями набился в рот, в уши, залепил все вокруг, как мокрый рыхлый снег.

Нос черного парусника легко вошел в борт «Чайки», пронзил его, как рыцарь древности пронзает копьем врага, но галеон даже не качнулся. И Арон увидел рулевого, прикованного к штурвалу цепями, его изодранную робу, костлявые белые руки, лицо…

Арон отшатнулся – это было лицо Эрме. Поморгал. Лицо Эрме пропало, стало чьим-то чужим – кожей, натянутой на череп, без глаз, без носа. Лицо пронеслось мимо и пропало в тумане.

Вверху, прямо над ним, возникло еще одно лицо – черное. Чья-то рука схватила его ладонь. Чей-то громкий голос прозвучал над головой.

* * *

Внутренности крутило так, что Арон не мог разогнуться.

Туман и в самом деле висел на мачтах какими-то рваными клочьями. Сверху капало, и Арон сидел на ящике, подставив под капли язык. Пить хотелось страшно, но воды теперь всегда недоставало, и воняла она тухлятиной.

Саадар стоял рядом и ничего не говорил, просто смотрел куда-то в сторону. Арон плохо помнил, что там было, в кубрике, помнил только грязный пол и свет, упавший откуда-то сверху.

А сейчас был день, и ветер надувал паруса, и все было как всегда.

– Я теперь умру? – осторожно спросил он.

Саадар вдруг громко расхохотался.

– Что? Ну, когда-нибудь все умрут! В особенности если будут жевать листья эба!

Корабельный колокол отбил одну склянку.

– Но знаешь, парень, – Саадар повернулся к нему, – когда-нибудь меня рядом не окажется.

Его лицо было спокойным, и говорил он ровно. Просто говорил, не ругал, не кричал.

Сквозь плеск воды и скрип дерева слышался разговор – откуда, неясно. Да и разговаривали на хардийском – Арон этого языка не знал вовсе. Правда, по тону казалось, что эти двое друг друга зарезать готовы. Они спорили, перебивали друг друга, то повышали голос, то шептались, и часто повторяли словечко «мрих рат» – ругательство, наверняка. Это слово врезалось в мысли, и никак его оттуда было не прогнать.

Арон сжался в тугой комок.

– Я хочу пойти в юнги, – уверенно сказал он.

– Хорошо.

Хорошо? И больше Саадар ничего не скажет – просто «хорошо»?! Да и вообще – есть ли ему разница, что скажет Саадар!

– Придется потерпеть, правда. – Саадар не смотрел на него. – Пока у нас с твоей мамой денег достаточно не будет, чтобы отдать тебя на хорошее судно.

– Я что – маленький? Или сенаторский сыночек? – оскорбился Арон. – Если вы с мамой целовались, то что мне теперь… И вообще!

Саадар не ответил – просто пожал плечами.

– Не знаю, малец. За тебя думать не могу.

Арон задышал шумно. Откуда-то тянуло тухлятиной, и в горле ужасно свербило.

Он сел на ящике, скрестив ноги и посасывая палец, в который попала заноза. Этот ящик теперь был его приютом, домом, привычным, изученным до каждой щели и каждого гвоздя.

– Я сам себе деньги заработаю! Буду устриц выкапывать! Я сильный!

– Даже слишком.

У Саадара было такое лицо – словно из камня, очень неприятное лицо. Арона это взбесило.

– Знаешь что?! Мама тебя не любит! – выплюнул он. – И никого она не любит, только свой глупый храм, а теперь и его нет! Ей на тебя плевать, слышишь?

Он не мог ударить Саадара – ведь Саадар сильнее и больше. А ударить хотелось! Чтобы к маме не лез, никогда больше, никогда! Почему она позволила – этому дураку старому!

Арона тошнило, рвало словами. Он захлебывался, но говорил.

А потом слова иссякли.

Саадар смотрел на него прямо, не мигая. И Арон вдруг испугался – да так, что опять согнулся пополам от боли – что Саадар его ударит. Вот возьмет, размахнется… Арон зажмурился.

Чья-то рука мягко взъерошила волосы на затылке.

Когда Арон открыл глаза, Саадар уже шел прочь.

25

Айрин пела. Не было красоты в ее простом, грубоватом лице, и руки были разбиты тяжелой работой, но голос – сильный, уверенный, молодой – преображал и ее саму, и делал чуть веселее унылые стены каюты. Она пела песни поморов – истории о вечных скитаниях, о рыбных косяках, волшебных кораблях и чудны́х морских обитателях.

А на третий день попали они в грозу,

И страшна та гроза была, и как ночь черна…

Тильда штопала юбку вместе с Айрин – так работа спорилась быстрее, и песня вилась, как нить: стежок за стежком, куплет за куплетом. Правда, толку от такой работы почти не было: ткань от соленой воды истончилась и рвалась постоянно. Хоть Тильда и старалась выглядеть опрятно, но с каждым днем это становилось все труднее, и все меньше оставалось на это сил.

Невероятными казались воспоминания о Даррее, о солнечном свете, что замирал в стеклах, не решаясь проникнуть вглубь темного дома, о пламени свечей, о гладком дереве, бархате и шершавой плотной бумаге, о разожженном камине и теплых купальнях, о маленьком садике, таком уютном, когда идет дождь. Разве это все было с ней?..

И тогда они развязали узел себе на беду,

И явилось за ними чудовище с темного дна…

– Не слишком веселая песня, – сказала Тильда, когда Айрин закончила петь.

– Да и житуха у нас не особо веселая, – усмехнулась женщина. – Твою мать!..

На скамье сидела крыса, принюхивалась к одежде.

– А ну пшла, кыш!

Крыса грузно спрыгнула на пол, мазнув длинным кожистым хвостом по скамье, села, сверкая голодными глазами, пошевелила носом. Тильда невольно представляла ее желтоватые зубы рядом с шеей сына…

– От укусов помогают припарки из травы-медянки и козлиной мочи. Только вряд ли оно нам сейчас пособит. Кажется, они сожрут нас быстрее, чем мы доплывем до Сорфадоса, – невесело заключила Айрин. – А может, мы сами их жрать начнем. Ела когда-нибудь крыс?

– Не приходилось.

– А я вот ела, когда большой голод был. Мелкая тогда была. На вкус как курица. Матросы, слышала, их едят. И ничего.

Голод теперь преследовал их неотступно, и мысли о еде не давали покоя. Тильда старалась сберечь как можно больше для Арона и Саадара и все время вспоминала недоеденные в детстве булочки, пирожки и каши. Знала бы она тогда, ни за что бы и крошки не оставила!.. Скудной еды, которой и так было мало, стало вдвое меньше после того, как «Чайка» не смогла войти ни в гавань Рэнда, ни в порт соседнего Кадиша. Острова охватила красная лихорадка. С горькой усмешкой Тильда подумала, что юбку теперь можно шнуровать на талии еще туже.

– Знаешь че? Не из того мы теста, чтобы на этой посудине сдохнуть! – заявила Айрин, грозя кулаками кому-то неведомому. – У меня там сеструха, в Хардии. Городок такой маленький, Ри. У моря. Говорит, приезжай. У нас тут чинуши за каждую пядь земли уедят, а там – земли немерено! Лишь бы руки были обрабатывать. Слажу лодку, буду рыбу коптить, продавать. Я ж из Тамора. Рыбаки мы все. А ты вон, я видела, такие штуки из дерева режешь, умереть можно. Ихние богатеи с ума сойдут.

Тильда пожала плечами:

– Как знать. Без инструментов не получится так, как в Даррее. Да и мало где чужеземцам рады.

– Так и знала, что ты столичная!

– Я не…

– Эй, да кому в этом дело есть? Тут у всех говна в жизни по самое не могу было, с чужими делиться без надобности. Ну-ка, глянь – ровно?

Тильда прищурилась – стежки действительно вышли аккуратными, едва заметными.

Айрин снова затянула песню – о «веселой девчонке Джен», которая дарила свою любовь за монеты. Но веселья в этой песне не было и на грош.

В этом грязном городишке я нашла свою любовь,

На стене мы целовались…

Песню оборвал резкий и громкий стук по столу. Тильда подняла голову от штопки – над ними возвышался плотник Грег, скрестив руки на груди:

– Веселитесь, значит? Песенки распеваете?

Тильда рукой придержала железную миску, которую он брякнул о стол.

– Простите?

Сальные черные волосы плотника топорщились во все стороны, глаза нехорошо горели. Грег ткнул пальцем в миску:

– Это вы тоже терпеть согласны, а?

– Да это барочник! Они не ядовитые, – рассмеялась Айрин, заглянув туда. – И вкус у них… ну… в общем, тебе понравится.

В миске едва шевелилось неприятное на вид существо – вроде червя, гладкое, с черной головкой.

– С нами как со скотом обращаются, да и то – скотине добрый хозяин свежего сена даст! Сдохнем, и все! – Грег смотрел на них с Айрин странно, словно сам не свой.

– Высказывайте свое недовольство капитану, – спокойно ответила Тильда. – Или корабельному повару.

– А я выскажу! – Грег смотрел на нее выпученными, налитыми кровью глазами. – Вот прям щас заставлю капитана эту падаль жрать!

Тильда порадовалась, что между ними – довольно тяжелый стол, свернуть который у Грега вряд ли хватит сил.

– Потише, приятель, стены тут не каменные. – За его спиной возник Саадар.

– А насрать мне, пусть слышат! Эй вы, ублюдки! Слышите меня? – Он погрозил кулаком куда-то в пространство.

– Захлопнись! Всем тут плохо. Неча из себя дерьмо валить, и так хватает.

– Он прав, – тихо, но решительно сказала Айрин Саадару. – Ты-то сам за сына не боишься? За жену вон?.. Вода тухлая, в еде черви. Это что, по-твоему, жизнь?

Все вдруг замолчали, и последние слова прозвучали в оглушающей тишине. Саадар стоял напротив Грега, и оба дышали тяжело. Сыновья Айрин забились в угол, а мужчины – наоборот, выступили вперед, недвусмысленно вынимая ножи. На миг представилось, что они сейчас бросятся друг на друга.

Где-то недалеко, по трапу, уже грохотали тяжелые башмаки матросов.

– Да хватит же! – Тильда поднялась и оглядела тех, кто собрался в каюте. Голодные, усталые, изможденные лица, да и сама она на ногах стояла едва. Едва ли эти люди готовы слушать речи, когда голод держит за горло. Но только не бунт!.. Бессмысленность бунта была настолько же очевидна, как и беспощадность кары за него.

Дверь каюты грохнула о переборку. Трое матросов появились на пороге, вооруженные пистолетами и абордажными палашами.

– Чего орем?

Тильда и охнуть не успела, как двое уже скручивали руки Саадара за спиной, а третий ударил Грега под дых.

– Пшли, проветрите буйные головы, – усмехнулся самый высокий из матросов. – Ишь че удумали – драться.

Но Грег успел извернуться, и в его руке оказался нож. И Тильда очень четко, как на сцене, высвеченной огнями рампы, увидела, что нож вошел в грудь молодого матроса.

Все замерли.

А потом крики, шум потасовки, ругань разбили тишину. Раздался выстрел, запахло порохом, и Грег упал и больше не поднимался. Сизый дым медленно таял в воздухе.

Раненый матрос стоял, опустив оружие, и глаза у него были круглые, испуганные и совершенно безумные. Темная блуза промокала от крови.

И страшная, преступная мысль ударила в голову: хорошо, что это был не Саадар!..

Его увели, а тело Грега осталось лежать на полу каюты, и люди стояли ошарашенные, пораженные и испуганные. Между ними зрело что-то дикое и страшное.

Айрин всплеснула руками, бросилась к мужчине, но он уже едва дышал, исходя кровью.

– Ублюдки! Ублюдки! – повторяла она все тише и тише, пока голос совсем не охрип.

– Он случайно выстрелил. – Тильда взяла Айрин за руку. – Ты понимаешь?

Айрин качнулась из стороны в сторону.

Тильда устало опустилась рядом с ней на грязный пол. Она могла бы сказать очень много колких, злых, правдивых слов, но не стала ничего говорить и неожиданно для себя просто обняла женщину за плечи.

– Какие у тебя руки горячие, – удивилась Айрин. – Не жар ли случаем?

Тильда пожала плечами – она слишком устала, чтобы отвечать.

26

В крытую галерею светило горячее солнце, выбелив квадраты под невысокими арками.

В полдень поместье дремало в сонном жарком мареве. Дремали на фресках пышнобедрые девы с кистями винограда в руках и румяные отроки с яблоками и апельсинами. На плетеном кресле дремал большой черный кот Пират.

Припекало солнце.

Тильда лежала на низкой кушетке среди многочисленных вышитых подушек и не могла шевельнуться. Видела только синий рукав полупрозрачной туники и браслет, тонкие изящные пальцы в дорогих перстнях, плиты пола, обожженные солнцем, и пирамидальный тополь сразу за аркой.

– Госпожа, ваш обед.

Чьи-то руки, сухие и сморщенные, поставили на столик перед ней серебряное блюдо с крышкой. Помимо воли Тильда кивнула невидимому слуге, и тот убрал отблескивающую, словно начищенная кираса, крышку с блюда.

Под ней лежал сочный кусок мяса, только зажаренный молодой козленок, еще не пробовавший травы, обложенный веточками розмарина и апельсиновыми дольками. Руки стали разрезать мясо, и внутри показалось что-то белое.

Опарыши.

Они дергались, копошились, жирные и белесые. Их становилось все больше, вместе с ними лезли личинки других насекомых, уховертки, и пауки, и могильные черви, и Тильда вдруг поняла, что они всюду. На лице, одежде, руках, они заползают в ноздри и уши, в промежность, они в волосах и в складках туники.

– Прочь! Прочь!

Слабый голос захлебывался, хрипел. Ноги и руки не слушались.

Что-то давило на грудь живым беспокойным весом.

– Арон? Саадар? – она едва смогла разлепить горячие губы, вытолкнуть слова, и они угасли тут же, сказанные наполовину.

Тильда резко открыла глаза. Что-то размером с мелкую кошку сидело на ней, что-то – или кто-то – с глазами-бусинками, глядящими из густой, холодной темноты. Тильда закашлялась, и жаркая волна обдала лицо. Резко, неожиданно скрутило желудок, рот наполнился вкусом желчи.

– Арон…

Сбоку – вспышка света, кто-то встал и затеплил дешевую «травяную» свечу. Совсем рядом заплакал ребенок.

– Тише, тише, милый, – мягко, успокаивающе прозвучал голос Айрин. – Тшш, не бойся…

Чья-то ладонь легла на лоб.

– У нее жар, – голос, кажется, Кеннита. – У Витто тоже.

– Мой сын…

– Да тутачки он, ну куда денется!..

Тильда закрыла глаза – и снова провалилась в сон. Из сна выплывали то отцовский дом и маленькая узкая спальня под крышей, где она провела детство, то огромные покои особняка Элбертов, темные негостеприимные комнаты. Феникс на потолке спальни, птица на воротах, ворон, разбивший окно, кровь, перья… Перья в волосах древней старухи, держащей у горла нож. Нож в руке Гарольда.

Когда она очнулась, то увидела рядом Саадара – его лицо было покрыто синяками и ссадинами, – и сына.

– Что… со мной?

Она почти никогда не болела и совсем не помнила даже, когда в последний раз слегла в постель из-за простуды – может, несколько лет назад.

– Так паршиво.

Она ощутила прикосновение ладони к своей руке.

– Пожалуйста, уйди и уведи Арона. Я не хочу…

– Тшш. Тихо. Не говори.

Что, если она никогда больше не встанет? Сил совсем нет… Она погибнет, и станет пищей для глубоководных рыб, для чудовищ со дна, и тогда-то она точно навсегда останется с морем, соединится с ним.

– Обещай мне, что не бросишь… – начала Тильда, но Саадар остановил ее жестом:

– Да замолчи ты! Глупая женщина.

Он принес губку, смоченную водой, и Тильда немного попила, кусая ее с края. И снова провалилась в сон.

И виделось ей, что стоит она посреди размякшей дороги, одинаково бесконечной, пропадающей за горизонтом в обоих направлениях, стоит, отражаясь в грязных лужах, по щиколотки в мягкой красноватой глине. И звал ее чей-то голос, сильный и бархатисто-мягкий, называл ее кто-то ласково по имени, но вокруг – на многие мили – пустоши, дорога, осколки неба в лужах, ковыли, осот да полынь, да сиреневатые волны цветущей душицы. Она шла босиком по жирной грязи, шла долго-долго, но ничего не менялось вокруг, а таинственный зов все звучал. Тильда протягивала руки в зыбкой надежде отыскать чьи-то сильные ладони, и сердце было полно отчаянным ожиданием.

* * *

Мама умерла. Безликий встал над ней и распахнул плащ, а под плащом у него вспухла и зашевелилась темнота. Мама слабо улыбнулась этой темноте, и Безликий протянул маме руку, кивнул, и тогда она дала ему свою ладонь.

Арон бросился к ней – остановить! Не дать уйти с Безликим! Истошно, срывая голос, закричал – и проснулся.

– Тихо, тихо, сынок, тшш. – Кто-то встал рядом, положив на лоб горячую сухую ладонь. – Это сон.

Арон скрючился в гамаке и больше не двигался. День сейчас? Ночь? Ему было все равно. Он бессмысленно смотрел перед собой в пустоту, и его мир сделался сухим, маленьким и скукоженным, как старый жесткий финик.

Мама, которая никогда ничем не болела, даже легкой простудой, и только однажды сломала ногу – и то давно! – лежала и не могла встать.

Это было страшнее пожара, страшнее Безликого, страшнее всего, что он уже видел.

– Поешь, парень.

Саадар – кажется, это был он – всунул в ладонь Арона сухарь. Арон вяло шевельнулся, но сухарь есть не стал.

Рядом с Ароном жил ужас, и Безликий заглядывал ему в лицо, и ухмылялся, и дышал зловонно и гадко. Какое ему теперь дело до сухарей и вяленой рыбы?

– Арон, тебе нужно есть, понимаешь? – обеспокоенный голос звучал над ухом.

Арон облизал запекшуюся на губах корочку, покусал ее немного. Ненависть к себе разрасталась, превращалась в огромного зверя с глазами-угольями, и зверь царапал изнутри, скреб, выл, он хотел наружу, этот зверь!

Ладони стали горячими, и завоняло паленой тряпкой. Арон сжал кулаки, но магия жгла, прожигала сердце и где-то сбоку, как тогда, перед воротами монастыря. Арон вцепился в волосы и стал выдирать – клоками, и волосы превращались в пепел.

Тогда он начал кусать руки, скрести ногтями по коже, раздирать ее! Боли почти не было – только облегчение. Зверь яростно выл, зверь бился о ребра, зверь хотел наружу. И убить зверя могла только боль.

– Так, парень, хватит. – Чьи-то руки схватили его, и Арон не понял, как оказался на полу. – Голодом заморить себя не вышло, так надо покалечиться?..

Его усадили на скамью и дали в руки что-то холодное и мокрое. Оказалось – кувшин.

– Вода морская, пить не смей, – предупредил Саадар. Он сидел напротив, на корточках. Арон смотрел на него, а кувшин становился теплым.

– Твоя матушка обрадуется разве, если ты… вот так?

– Всем лучше станет, – тупо произнес Арон. Зверь внутри согласно кивнул.

Затылок заболел. Арон не сразу понял, что Саадар влепил ему затрещину.

– Чего дерешься!..

Саадар всунул ему в руки еще один кувшин. Арон рассматривал ободранные костяшки и царапины, сочащиеся кровью. Мелкие шрамы и синяки. Вода в кувшине испарялась, оседая на стенках солью. А потом кувшин треснул.

Арон кинул черепок в переборку. На это кто-то обернулся, кто-то что-то громко сказал, но Арону было все равно.

– Довольно. – Саадар встал. – Нечего мамку хоронить прежде времени, да и себя заодно.

Но руки, как тогда, перед храмом, он не держал. Просто стоял напротив, и Арон вдруг понял – сейчас Саадар даст магии вырваться. Даст зверю проглотить судно, и матросов, и всех вокруг. И маму.

Лицо у него было свирепое, как у кочевника, который гонит по степи врага.

– Вдруг это я, понимаешь?!

– Не понимаю.

– Ну вдруг я маму проклял? Ты знаешь, я тогда видел корабль черный, он как будто вошел в наш, и там был Безликий!

Саадар ничего не ответил. Может, он тоже так думает, что это Арон виноват? Но потом положил руку ему на плечо и твердо сказал:

– Нет. Это не ты. Твоя мама не одна ведь заболела.

Они сидели рядом и молчали.

В руках пульсировал огонь. Арон держал их перед собой, как будто они одеты в латные перчатки, и руки были тяжелыми и чужими.

– Знаешь, парень, я бы пошел и подрался, чтобы легче стало. Что угодно бы. – Саадар не договорил и махнул рукой. – Ну чего это мы, как бродячие актеры в плохом представлении, развели тут?..

И Арон вдруг понял – Саадар тоже боится, и тоже живет с ужасом рядом, и – возможно – тоже плачет, когда никто этого не видит.

Эта мысль поразила его.

– Я хочу помочь! Если бы я умел по-настоящему колдовать! Как в Хардии. Почему я не могу?.. Иногда у меня выходит, а иногда – совсем ничего, и…

Саадар промолчал.

Но Арон и сам знал – почему. Никто не рассказывал ему, как устроен человек, как можно его лечить, что помогает, а что нет, если ты владеешь силой Многоликого.

– Знаешь что? Держи, – сказал Саадар и что-то небольшое протянул ему.

Мамина записная книжка.

– Я ее сожгу, – угрюмо буркнул Арон.

– А ты постарайся не сжечь.

И Арон постарался. Зверь метался внутри, бешеный, злой, и Арон пообещал накормить зверя – потом – своей болью так, что зверь долго будет сыт. А сейчас пусть уйдет. Пусть не даст утонуть судну. Пусть даст доплыть до Хардии.

И медленно, постепенно руки остывали – как будто по чуть-чуть погружаешь их в ледяную воду. Тогда Арон осторожно дотронулся до обложки – и ничего не случилось.

Но внутри он нашел только чужие записи – мелким почерком, слишком аккуратным для маминого.

– И что это…

Записи вдруг оборвались. На странице – чайка в облаках, чьи-то лица, мачты, море, фигуры – такие рисунки Арон часто видел в мамином кабинете.

Руки немного дрожали.

Арон перевернул страницу – и забыл, как дышать. В тусклом свете сверху он различил лицо мальчишки, свое лицо – никаких сомнений! Арон-с-рисунка смотрел на него и немного улыбался, как будто знал какую-то важную тайну.

А на соседнем листе – Арон закусил губу – он был юношей и смотрел вперед, держась за штурвал.

Безнадежность, которая придавила Арона, стала немного меньше. Арон потер нос, стараясь не плакать.

И не понял, как в руках оказалась миска с растолченным в воде сухарем. Он поскреб ложкой по стенкам – серая гуща скатывалась в комки. Арон заставил себя жевать, глотать эту гущу вместе с горькой слюной. А потом дочиста вылизал миску.

27

– Эй, салага, ты че творишь?!

Чужой окрик грубо выдернул Арона из мягкого тумана, и Арон полетел куда-то вниз – все быстрее и быстрее, и сердце прилипло к ребрам.

А потом было жесткое дерево, вкус соли на губах, пляшущие перед глазами цветные круги.

Кто-то схватил его за шкирку, как котенка.

– Какого катропа на ванты полез, а?

Арон смотрел перед собой, и мир вокруг медленно становился до рези в глазах ярким и настоящим: загорелое и задубевшее от ветра и соли лицо Нэйта, ясное небо, палуба.

– Рыб кормить собрался?.. – Нэйт тряс его, пытаясь растормошить. – Давай только не в мою вахту, иначе боцман голову оторвет…

Пальцы не двигались – одеревенели от холода и ветра.

И Арон совсем не помнил, как очутился здесь.

– Эй, ну что ты, в порядке, а?..

Арон оттолкнул его руку.

– Все хорошо.

Но хорошо – не было.

Арон поднялся, потряс головой и похромал прочь на ушибленной ноге. Подальше от палубы, от опасных фальшбортов, на которые можно влезть – и прыгнуть вниз, упасть в туман, который колыхался, как теплое, легкое пуховое одеяло. В этом тумане не было мыслей, и горя не было, и боли. Туман забирал память.

Зверь внутри почуял что-то, поднял голову, рыкнул. Зверь хотел, чтобы Арон провалился в этот туман.

«Слабак».

– А вот и нет, – сказал Арон в пространство.

Это продолжалось три дня: Арон обнаруживал себя в самых странных, неожиданных местах и совершенно не помнил, как там оказался. Саадару он ничего не говорил – не хватало еще, чтобы Саадар его привязал к скамье. Зверя-Безликого веревки не удержат. Так что ничего, сам справится!..

«Ты сдохнешь. И вся твоя семья сдохнет», – нашептывал голос внутри. Арон выдохнул прерывисто, сжал кулаки. В груди словно дыру прожгли, и ее края тлели и дымились.

Маме не делалось хуже, но и лучше не становилось, и страх за нее уже не опрокидывал навзничь, а сидел внутри, как ноющий, но, в общем-то, не мешающий жить зуб.

Арон вернулся в каюту, ответил что-то на вопрос Саадара и вдруг увидел, что все стоят и не двигаются. И смотрят на гамак, в котором обычно спал Тори.

Сладковатый до тошноты, резкий, гнилой запах пропитал все вокруг.

– Он не проснулся, – сказал кто-то, и молчаливый крик зазвенел в воздухе так, что захотелось закрыть уши и не слушать – никогда! Убежать, спрятаться…

«Молодец, – одобрительно кивнул внутри Безликий, – беги отсюда».

Но Арон остался. Он смотрел на это, на Айрин, которая молчала и не плакала.

Тори не стали хоронить – просто завернули в старую парусину, прочли молитву и выкинули за борт.

А вечером Айрин пела особенно яростную песню, половину слов из которой Арон не понял.

Потом пришла черная женщина Эткен, и они о чем-то шептались в углу с Саадаром и другими.

– Гнида этот костоправ, жалеет на нас лекарства, – громко сказал Кеннит, ни к кому особенно не обращаясь.

Олин, младший сын Айрин, сидел на скамье и, кажется, тихо плакал.

– Пошли. – Арон взял его за руку. – Покажу одну вещь.

Олин не возражал – пошел покорно, хлюпая носом по дороге.

Наверху сильный ветер чуть не сбил их с ног, и Арон едва успел схватиться за поручни.

При свете стало видно, какое худое и грязное лицо у Олина, и Арон, поколебавшись, сунул ему тоже не слишком-то чистый платок в синюю клетку. Правда, Олин не понял, что с ним надо делать, и тогда Арон поплевал на платок и показал, как можно умыться.

– Дай руку.

Олин протянул ладошку, и Арон положил на нее фигурку из дерева – не то собаку, не то лошадь – тайком от мамы он брал нож и вырезал еще до того, как она заболела.

– Вот, – Арон отвел взгляд, – это тебе. Вроде оберега.

Олин удивленно вздохнул, размазывая по щекам слезы и сопли, и Арон просто сидел с ним рядом и болтал всякую ерунду про камни в лесу Бранвина, которые растут, если их совсем никто не трогает – он, разумеется, сочинял это на ходу, но Олин даже немного улыбнулся. Наверное, так бы сделал на его месте Саадар.

Они смотрели, как наступает вечер и на небо выкатывается огромная, как головка сыра, красноватая лунища, и как плывут в нем незнакомые звезды.

* * *

Этот сон был слишком долгим, но вечным он быть не мог – и Тильда проснулась. Темная каюта сразу же навалилась качающимися переборками, шумом и разговорами, плеском волн, духотой. Жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Тело было слабым и легким, будто его вытащили на горячее солнце и высушили, вытянули все соки. И все же она была жива.

Сухая твердая ладонь легла на лоб.

– Ты два пятидневья почти не приходила в себя, – произнес рядом Саадар. Тильда прикрыла глаза: его голос звучал словно издалека, уверенный сильный голос.

– Что… с Ароном?.. – Слова давались непросто, будто она совсем разучилась говорить за время болезни – приходилось выталкивать их из себя с усилием и отдыхать после каждого, переводить дух, как при подъеме в гору.

– С ним все хорошо, – ласковый успокаивающий тон. – Он мне помогал, представляешь? Пытался даже немного колдовать. В Файоссе, видать, живут крепкие люди.

Арон – и помогал? Прежде – бездельник, драчун и задира, которому лишь бы вволю бегать, лазать по деревьям и никогда бы не видеть ни учебников, ни грифельной доски?..

Тильда слабо улыбнулась:

– В степях, видно, тоже. А остальные?..

– Витто, Эби, Берти и малыш Тори – умерли.

– Айрин?..

– Держится.

Они немного помолчали.

– Я доставила тебе столько беспокойства… – Тильда взяла его ладонь в свою – и удивилась, какой маленькой и узкой выглядит ее рука.

Саадар ничего не ответил, словно соглашаясь с ее словами – да и бессмысленно звучали бы обычные в таких случаях вежливые фразы. Его молчание было наполнено радостью и облегчением, беспокойством и надеждой.

Тильде вдруг сделалось невыносимо стыдно, что он видит ее слабой, больной, что ему пришлось ухаживать за ней, как за немощной старухой. Как будто мало того, что он заботился о ней и сыне всю дорогу!.. Но Саадар был спокоен как скала. Ни словом не обмолвился, ни взглядом не упрекнул. Он просто держал ее руку, не отпуская, и Тильда поняла этот жест – такой простой и такой важный.

Мир вокруг казался слишком настоящим, слишком громким, слишком тесным и душным. Тильда приподнялась – слабость вовсе не прошла, и голова кружилась. Но болезнь отступала, оставив позади приступы горячечного бреда, бесконечную лихорадку и близкую смерть. В какую тогда она заглянула бездну – и думать не хотелось, но знала, что не канула в нее лишь благодаря чуду.

Непозволительно долго она не выпускала руки Саадара.

– Спасибо, – прошептала пересохшими губами, закашлялась, но, когда он предложил принести воды, отказалась. – Поможешь встать?

– Тебе еще нельзя.

– Мне нужно на воздух, Саадар. – И она действительно поняла это, как только сказала, поняла, что задыхается в каюте, что переборки давят на грудь. – И либо ты мне поможешь… либо я сама. Это… будет дольше.

Саадару пришлось согласиться.

Каждый шаг давался с трудом. Но каждый шаг был маленькой победой – и упорство довело Тильду до выхода из каюты. Голова все еще кружилась, ноги подкашивались от слабости, и в конце концов пришлось позволить Саадару поддержать ее, вернее – почти взять на руки, пока они поднимались по трапу наверх.

В первое мгновение она чуть не задохнулась от соленого свежего воздуха. Чуть не ослепла от света пасмурного, но теплого дня. Покачнулась, но устояла, оперевшись о руку Саадара – за время болезни тело стало чужим и плохо повиновалось, и старое платье болталось мешком. Сразу же пробил озноб – ветер остужал горячий пот, ероша мокрые волосы.

– Уж не знаю, что это, но говорят, мы уже проплыли Врата Балатраса. – Саадар смотрел на горизонт, на котором виднелись очертания двух других парусников, плывших вместе с «Чайкой». – И Хардия близко.

– Это острова… Их еще у нас называют Драконьи Зубы. Говорят, там живут…

Договорить она не успела: ее стиснули в объятиях.

– Арон…

Сын стал выше – а может, она просто не замечала раньше?.. Лицо не такое округлое, не такие по-детски пухлые губы. Волосы торчат короткой неровной щетиной. Царапины, шрамики и пятна грязи – все прежнее, привычное, но взгляд более серьезный.

– С волосами Саадар постарался?

Арон кивнул. Потом отстранился, выпуская из кольца рук. В его позе было что-то непривычное, необыкновенное. Взрослое.

– Ты стал другим, – только и могла сказать Тильда.

– Наверное. – Он легко пожал плечами. Уши у него полыхали, подсвеченные закатным солнцем. И вдруг Арон вытянулся, глядя куда-то ей за спину.

– Мама! Смотри!

Рядом громко и радостно взревели грубые, хриплые голоса. Кричали на языке Хардии и на языке Республики, и крик был ликующим, счастливым. Матросы приветствовали родные земли, сушу.

Все, кто не был занят, сгрудились на левом борту, всматривались в горизонт. И не отходили, даже когда помощник боцмана начал орать, что «Чайка» перевернется.

– Твою ж мать! – донеслось сверху. Кто-то кидал шапки и шляпы вверх.

Там, у самого горизонта, похожий на длинное белое перо, летел настоящий дракон, будто вычерчивая на небе слово, произнесенное светом.

Часть пятая

Крыша

1

«…И когда после долгого пути показалась земля и стольный град встал перед ними, сияющий в утреннем свете, увидели они, что в храме на холме в их честь зажигают огонь, и возносят хвалы и молитвы, и приносят жертвы богам, и люди высыпают на улицы с цветами и ветвями оливы…»

Все было не так. Не светило солнце, и стольный град не сверкал под его лучами, и на холме стоял вовсе не храм, а военный форт – Тильде едва удалось за дождем рассмотреть его мощные красные стены и бастионы, а потом «Чайка» с приливом вошла в устье широкой мутноводной реки, и дома, сады, сараи, склады – все перемешалось между собой зелено-красно-рыжими, блеклыми от дождя пятнами, и перекрестья мачт и рей загородили левый берег.

Их встречали вовсе не цветами и не ветвями оливы, а шумом, разноголосицей чужого порта. Похожего – и одновременно отличного от Гритта или Ларта: те же лебедки, и причальные тумбы, и длинные пакгаузы, и черно-белый маяк – но цвета иные, и запахи, и свет.

– Вон там – что, дворец? – К Тильде подошел Саадар и мягко обнял за плечи. Тильда так и не поняла, на что он указывал – на какую-то тускло отблескивающую точку среди буйной густой зелени на вершине холма. То ли дворец, то ли местный храм. Она стояла, прямая и молчаливая, склонив голову, и были только смазанные пятна, красные, золотые, коричневые, белые. Был уверенный голос Саадара.

И новый мир – так близко! Неотвратимо близко. Высокие незнакомые деревья с кронами, похожими на ровно выстриженные шары, вставали прямо из воды, и пестрые птицы щелкали и свистели непривычно и громко – и все это было настоящим, не мороком, не сном!

После однообразия океана, после трех месяцев в тесной каюте захватывало дух от вида черепичных и шиферных крыш, покрывающих холмы, – Тильда увидела в этом расчет: производить впечатление на всех прибывающих морем. Город-сказка, город-мечта, но сколько людей пропадали в нем, поглощенные этой мечтой?..

– Главное, что мы доплыли и не подохли. – Дыхание Саадара шевельнуло на макушке волосы.

Больше он ничего не сказал – никаких бодрых обещаний, воодушевляющих речей, какие мог бы произнести как бывший командир отряда, какие, наверное, произносил сотни раз перед новым, новым, новым боем…

Их встречали не цветами и не ветвями оливы – а изматывающе-долгой процедурой досмотра – местные власти называли это «необходимыми мерами», но имя этому было – волокита.

В просторном и душном помещении, явно построенном на скорую руку, томились в очередях переселенцы с «Чайки» и других судов. Здесь лекари осматривали людей после строгого карантина, здесь же чиновники местного ранка – канцелярии – допрашивали бледных приезжих, кашляющих от едких порошков, которыми окуривали каюты и трюмы против переносящих заразу паразитов. Что ж, по крайней мере, местные власти заботились о том, чтобы люди не умирали и как можно дольше платили налоги.

Ни скамей, ни чего-то подобного в зале для досмотра не предполагалось, и все сидели кто на полу, кто в обнимку с нехитрым скарбом, кто-то стоял, кто-то нервно расхаживал взад-вперед.

Хвост бесконечной очереди двигался медленно, и время растягивалось. Разговаривать не хотелось – не было сил. Тильда почти задремала, прислонившись к какой-то перегородке, когда кто-то тронул ее за плечо – оказалось, Айрин.

– Иди! Твоя очередь.

Тильда кивнула и вошла в отгороженный полотнищами закуток, душный и пропахший насквозь застарелым потом и грязной одеждой.

Там сидела за столом хмурая женщина с сонным взглядом совы, одетая в серую лекарскую хламиду, круглую шапочку и передник, которая тут же по-хардийски велела снять одежду – небольшого знания языка Тильде хватило, чтобы понять ее.

Чужие пальцы бегло ощупали спину, задержались, касаясь шрамов, и если раньше от этого стало бы жарко и зашумело бы в ушах, то сейчас ей было все равно, что все смотрят на обнаженное, худое тело с остро выступившими ключицами, ребрами и лопатками, на эти шрамы…

Хмурая женщина приложила к груди блестящую, непривычного вида трубку и нахмурилась еще больше.

– Болеть? – спросила Тильда, но та не ответила, записывая что-то в свои бумаги карандашом.

Незнакомые буквы, похожие на пружины и крючки, расползались в стороны. Тильда закусила губу, дышала ровно, стараясь смотреть на собственные руки, лишь бы не видеть эти чужие буквы. В Республике участь больных была незавидной: обыкновенно все, кто не имел достаточно денег на смерть в собственной постели, оставались догнивать в какой-нибудь лечебнице. Люди умирали там, лежа вповалку на узких топчанах, а монахи Отречения могли лишь ненадолго облегчить их страдания.

Тильда вглядывалась в лекаря, пытаясь угадать вердикт. В горле застряло что-то скребущее и горькое. Такой долгий путь – неужели он закончится здесь?.. Что же тогда будет с Ароном?.. Страх пульсировал в ней горячим сгустком.

Женщина-лекарь взглянула на нее без выражения, что-то размашистое написала в толстой тетради перед собой и с совершенно равнодушным видом вручила Тильде бумажку с печатями. Сказала ровное, безразличное слово на хардийском. Кто-то рядом перевел:

– Одевайся, говорит, все, говорит, хорошо.

Тильда выдохнула облегченно, наскоро завязала все шнуровки и застегнула крючки на корсаже и едва не бегом выскочила из огороженного полотнищами закутка. Саадара с Ароном отыскала не сразу – только когда ее окликнули, увидела их в хвосте длинной очереди к чиновникам ранка. Саадар, улыбаясь, махнул ей рукой.

– Скоро и до нас дойдет, – объявил радостно.

– Если дойдет, – буркнул стоящий рядом коренастый мужчина в потертом сером сюртуке. – Некоторые ждут с прошлого утра. А некоторым вообще никаких бумаг не дают. Поворачивают обратно. Так что рано лыбиться.

Саадар хмыкнул и пожал плечами, но семя беспокойства упало в жирную землю, и Тильда не могла отвести взгляда от столов в конце, за которыми в ряд сидели местные чиновники: в синей форме непривычного покроя, с круглыми шапочками, подкрученными усами и знаками своих ведомств на рукавах. Тогда Саадар взял ее за руку и не выпускал до самого того момента, пока они не оказались перед перед бойкого вида смуглым и темноволосым юношей, бегло говорящим на адрийском. И как удивительно было, что Саадар, словно немного усохший в плечах, усталый, отдает ей силы, делится ими, делится уверенностью и знанием чего-то, чего она не видела и о чем понятия не имела!..

– Чем вы занимались на родине? – Молодой чиновник поскреб стенку чернильницы пером, и звук оттого вышел неприятный.

Тильда поморщилась – этот скрежет отдавался почему-то зубной болью.

Они с Саадаром еще на корабле сочинили историю, в которой ей пришлось бежать с востока, оттуда, где у границ Республики Рутен бился за спорные территории; скитаться по стране без пристанища и – уплыть за море, в поисках земли более гостеприимной. Алиша Мариди, живописец, потерявшая дом и семью и привлеченная размахом большого строительства в Сорфадосе – полуправда всегда убедительнее откровенной лжи.

– Я была живописцем, – с вежливым, холодным достоинством ответила она, хотя, видит Многоликий, это спокойствие стоило ей почти всех оставшихся сил. Лишь бы чиновник поверил!

Юноша не удивился ее ответу, даже бровью не повел. Только коротко взглянул на Тильду, остро блеснув стеклами очков.

– У вас есть какие-нибудь документы, которые подтвердили бы это?.. – скучным тоном всех на свете чиновников спросил он.

– К сожалению, все мои бумаги сгорели. Война…

Чиновник сдвинул брови:

– Очень жаль. Я не могу записать это в соран с ваших слов.

Этот юноша наверняка гордился своим местом: начищенные пуговицы сияют, аккуратная прическа, щегольски сдвинутая набок шапочка… легкое пренебрежение в изгибе губ – какое знакомое выражение лица!

– Взгляните. – Тильда протянула чиновнику записную книжку с рисунками.

Юноша несколько слов произнес на своем языке, обращаясь к мужчине за столом по соседству. Они посовещались, рассматривая наброски.

– Простите, госпожа… – юноша сверился с записями, – Алиша Мариди, мы принимаем чужеземцев и даже предоставляем им права граждан Хардийской империи, но с условием, что они обучены полезному ремеслу. Нам не нужны бродяги и побирушки. Я не знаю, ваши это рисунки или кого-то другого… – Чиновник на мгновение задумался. – Возможно, у вас есть рекомендательные письма от вашего… как это – братства художников? Нет? Тогда, может быть, кто-то из граждан Сорфадоса поручится за вас?

– Нет, к сожалению, я никого не знаю здесь. Что ж… вам нужна дешевая рабочая сила. Я понимаю.

Юноша покачал головой с ничего не выражающей, равнодушной улыбкой.

– Постите, госпожа Мариди, но экзаменовать вас никто не станет. Возможно, через несколько лет вы сами сможете скопить деньги и выдержать экзамены и получить разрешение… Укажите другие занятия, которым вы обучены. Что вы умеете еще?

Тильда зачем-то посмотрела в его бумаги – он писал ужасно неаккуратно и наверняка не без ошибок.

– Я резчик по дереву.

– Хорошо. А еще?

– Скульптор.

– А еще?

– Простите?..

– Что-то еще вы знаете?

Тильда спокойно взглянула на юношу.

– Я знаю старошаннийский, адрийский и язык Империи О. Разбираюсь в счетоводстве.

Что ж, таких, как она, должно быть, здесь много – тех, что потеряли все и стали ничем, за кем омертвевшей змеиной шкурой тянется прошлая жизнь.

Только она свою змеиную шкуру уже сожгла.

– Ранка вряд ли подыщет вам именно эти занятия, – развел руками чиновник. – Но на наших мануфактурах всегда нужны люди. Вы хорошо знаете хардийский язык?

Пришлось признать, что язык она знает плохо.

До слез обидно было понимать, что чиновник прав, что ей нечем доказать свои знания и что начинать придется с чистого листа – и в гораздо худших обстоятельствах, чем в Даррее. Тильда готовилась к этому, но правда, как всегда, оказалась гораздо проще, грубее, и ее неотвратимость давила, как каменная плита. А под этой плитой шевелились страхи, выгрызала камень безнадежность, которой дай волю – займет собой весь город, весь свет.

Во всяком случае, ей было разрешено работать. А просители не выбирают – опять отчего-то вспомнилась эта фраза из какой-то пьесы.

Чиновник поставил в бумаги перед собой круглую печать, потом квадратную, потом замысловатой формы. И наконец отдал документы Тильде, на прощание сказав безо всякого выражения:

– Приходите за работой в ранка в любой день. И добро пожаловать в Сорфадос.

2

Вместе с Айрин они вышли на улицу, в пасмурный и теплый день чужой страны – и сразу же оказались среди шума и толкотни большого порта. Люди вокруг нескончаемым пестрым потоком куда-то спешили, о чем-то договаривались, ссорились, смеялись, торговали и воровали – это была жизнь, от которой Тильда совсем отвыкла на «Чайке».

Они остановились у какой-то тумбы, на которой мелкие полосатые зверьки, похожие на мартышек, дрались за лакомые объедки. Смотрели друг на друга, словно запоминая.

– Обязательно приезжайте в Ри! – Айрин не улыбалась – после потери сына она как будто разучилась это делать, но все же взгляд немного потеплел. Тильда протянула ей руку:

– Обязательно.

Айрин сухими пальцами сжала ее ладонь.

Краткий миг прощания: глаза в глаза, легкая улыбка и тепло руки. «Печаль и смех – лишь элементы круга, как небо и земля, как жизнь и смерть», – почему ей вспомнилась эта строчка из Като?..

Сколько позади было горя, сколько лишений – а они все вынесли, выдержали, и вот теперь стоят в порту молодой столицы – живые! Изможденные и усталые, больше похожие на упырей из сказок, чем на людей, и все-таки – живые.

– Идите уже, – поторопила их Айрин. – Я сеструху подожду, мы сговаривались.

Она успела махнуть им рукой – и вот уже они идут вместе с сыном прочь.

Тильда некоторое время смотрела ей вслед: на почти полностью поседевшую косу и поникшие плечи, которые не расправит теперь ни одна песня. За время дороги они если и не сдружились близко, то уважение друг к другу испытывали, и расставание вышло горьким.

– Пойдем, в порту нам делать нечего, – чтобы не поддаваться этой горечи, солоно оседающей на губах, Тильда обернулась к Саадару.

Тот согласно кивнул, и они сквозь толпу стали пробираться к припортовым улочкам, стараясь внимательно следить за своими пожитками. Наперерез более богатым путешественникам бросались люди, готовые предложить комнатку подешевле, указать хорошую таверну, продать карту города, всучить плохо напечатанный разговорник, побыть извозчиком – и Тильда порадовалась, что они с Саадаром вряд ли заинтересуют люд подобного сорта.

– А что, драконы тут тоже водятся? – Арон указал на двух у ворот порта – каменных, толстомордых, придавленных к земле объемными животами, таких неуклюжих с виду – можно усомниться, что скульптор хоть раз в жизни видел настоящего дракона. Их головы обсидели чайки, а меж лап умостились лавчонки едва ли больше собачьей конуры – хозяева даже не помещались там, стоя на порогах и предлагая всевозможные товары: чайники и ложки, мыло и духи, серьги и броши, белье и ножи, платки и шляпы. Диковинки тоже продавались – негасимые фонари, самопишущие перья, бесконечно наполняемые вином чаши, амулеты, волшебные снадобья и все в том же духе, что вряд ли стоило хотя бы медяк.

– Может быть, – ответил Саадар. – Может, и не только драконы.

И это было так естественно, будто бы речь шла о том, водятся ли в Хардии собаки. Легко было поверить в псиглавцев, волосатых пигмеев, крылатых людей-львов и всех тех, о ком писали путешественники с не в меру буйной, как считала Тильда, фантазией – потому что мир вокруг был слишком пестрым, слишком чужим.

Если Даррея была величественным ниархом в церемониальном облачении, то Сорфадос – молодым, полным сил мастером. Это был энергичный город, самоуверенный и нахальный, как многие юнцы, но меняющийся и растущий каждый миг.

Здесь дышалось легко – наверное, из-за океана, и тени имели иной цвет – глубокий и ясный. Иной вид имели и здания из красного кирпича с высокими крышами, и улицы, непривычно крутые, и одежда людей, и…

– …дерево! – чуть не в ухо крикнул Арон. Он указал на невысокий искривленный ствол с мясистыми, плотными листьями. На нем росли яркие, похожие на гранаты, плоды, и Арон уже тянул к ним руки…

– Ты съешь, а мы посмотрим, как быстро ты испортишь штаны, – усмехнулся Саадар. – Или… – Он картинно начал себя душить и делать вид, что умирает.

Арон спрятал руки за спину и засопел недовольно.

С непривычки подъем по горбатым улицам и лестницам давался трудно и казался бесконечным. Голова у Тильды закружилась, когда они наконец одолели склон холма с маленькими кирпичными домиками – и только взобрались на вершину, как перед ними зубчато легли другие холмы и новые улицы, теперь спускавшиеся вниз.

Город пропадал у горизонта в сероватой дымке.

– Отдохнем?.. – Тильда вытерла рукавом пот с лица.

Они сели на жухлую траву под высоким деревом, глядя, как к строению напротив с длинным рядом одинаково выкрашенных дверей подъезжают телеги, ругаются о чем-то возницы, появляются и пропадают ящики, тюки, мешки и кули с товарами. Привычно носились, заливаясь лаем, собаки, их гоняли попрошайки и мальчишки, кто-то вытряхивал простыни в открытое окно…

– А мне тут нравится, – довольно произнес Саадар. – Хороший город, а? Как думаешь, мастер Элберт?

Это обращение – почти забытое – вдруг кольнуло больно, неожиданно больно.

– Обыкновенный, – сухо ответила Тильда.

– Ну уж нет! Я столько на своем веку разных городов видел, и знаешь, так только женщины могут. Ну, так город устроить. – Саадар улыбнулся. – Как дом свой.

– Пока гостеприимством этот дом не отличается, – вздохнула Тильда, вспоминая бесконечные утомительные очереди к чиновникам ранка и думая о новых.

Но Саадар был прав. Разумность устройства чувствовалась во всем: в ширине улиц, в том, как они замощены, в четкости плана – отсюда, сверху, были видны уже застроенные и еще только готовящиеся под застройку кварталы, и места под общественные сады, и мосты через реку, и рыночные площади. Все согласовано, связано друг с другом.

Лицо Саадара вдруг оказалось напротив – Тильда видела каждую морщинку, в которую забилась пыль.

– Мы с Ароном пойдем возьмем нам поесть.

– Я тоже могла бы…

– Ну уж так не пойдет. Ты и так на ногах едва держишься.

– Я… – слабо возразила Тильда, понимая, что и на этот раз Саадар прав, и встать сейчас она сможет, разве что если ей пригрозят ружьем. Боль протыкала колено, как торчащая стрела.

Тильда охнула, закрыла глаза на миг, а когда открыла – увидела над собой встревоженное и какое-то виноватое лицо Саадара.

– Так подождешь тут? Не убежишь?

– Куда я убегу с моей ногой, – невесело усмехнулась Тильда.

Саадар молча кивнул, позвал Арона, и они ушли.

Где-то внизу, на невидимой часовой башне, ударил колокол. Один, два… шесть раз. Ожидание тянулось медленно, густо. Мимо по спуску с гиканьем и хохотом пронеслись на каком-то корыте на колесах мальчишки, потом проехала пустая телега. Осыпались с дерева лепестки незнакомых цветов.

Тильда хотела найти записную книжку и карандаш, но вместо них нашарила в кармане соран, достала и развернула его: буквы-червяки заключали в себе ее будущее. Незавидное, стоило признаться. Буквы уставились на нее равнодушным взглядом молодого чиновника в порту. Этот взгляд, обыкновенный и ничего не выражающий – ведь тот чиновник каждый день видел десятки таких, как она – был той правдой, в которую она малодушно боялась смотреть весь этот долгий путь, отгоняя тяжкие мысли занятиями с сыном, повторением запомнившихся наизусть отрывков из «Деяний Гедеона Нойберта» и прочих книг, разговорами с Саадаром или Айрин, глупыми женскими заботами.

Никакого прекрасного нового мира нет – как ни старайся обмануть себя всей этой крикливой пестротой незнакомых улиц, буйной зеленью, необыкновенными нарядами горожан, непривычного вида растениями и птицами. Будет лишь тяжелый труд до изнеможения, до забвения себя – и из его бесконечности, доводящей до отупения, невозможно будет вырваться. И если по счастливой случайности они не сдохнут в вонючей канаве, то останутся доживать недолгий век, станут стариками раньше времени, будут питаться отбросами, заболеют какой-нибудь мерзкой болезнью…

И стоило ли выбираться из Дарреи?…

Что-то ткнулось в колено, и Тильда подняла взгляд. Кошка. Бродячая худая кошка с голодными желтыми глазами. Тильда хотела погладить ее – но кошка не далась – просто уселась напротив и смотрела.

Тильда дрожащей рукой нащупала в кармане книжицу и огрызок карандаша. Что же это она так раскисла?.. Грифеля осталось мало – с треть пальца. Кошка требовательно мяукнула. Легкий силуэт, полоски между ушей, одно ухо порвано – рисунок выходил без труда, и темнота… Темнота выходила из нее – резкими штрихами и линиями, искаженными и исковерканными, гротескными, как маски злодеев в древнем театре Империи О. Темнота сочилась по пальцам, стекала на бумагу – резче, быстрее, вдавить ее в лист, прижать, размазать!..

– Ке то?

Это был тонкий детский голос, удивленный, вопросительный.

– Ке то? – повторил голос.

Грифель надломился от сильного нажатия. Под пальцами осталась труха, а вместо рисунка на бумаге чернело пятно.

Из пятна, из его воронки смотрел Безликий.

– Мрих рат! – выплюнул злой женский голос. – Ади и мрих рат!

Тильда хотела сказать, что да, она спятила, что спятил весь мир, но слов у нее не было. И это – с гадливостью, с ненавистью сказанное «мрих рат» резануло больно, вскрывая в ней нарыв точным инструментом хирурга.

Конечно. Они видят сумасшедшую в дрянных обносках, которая сидит прямо на земле, и разве она – не мрих рат?

Тильда расхохоталась и встала, держась за дерево. Рядом уже никого не было, и сколько времени прошло, сказать она не могла.

И вдруг она увидела, как по улице поднимаются Арон и Саадар, и как они весело над чем-то смеются, и вид у них ровно как у двух котов, полакомившихся сметаной.

Саадар принес каких-то незнакомых фруктов и лепешек, сказал, что сменял их очень дешево. Возможно, так и было, но хитрый вид Арона говорил о том, что фрукты они просто украли.

– На тебе нет лица. – Саадар подсел к ней, протягивая сладко пахнущий круглый фрукт и еще теплую лепешку. – Тебя кто-то обидел?

– Только я сама.

Что ждет их всех?..

Кажется, по случайности этот вопрос она задала вслух. Арон не услышал, а Саадар по обыкновению положил на плечо ладонь.

– Обменяем деньги, найдем комнатку, – просто сказал он. – Работу.

– Значит, в кости ты играть больше не намерен?

– Только если понадобится.

– Хорошо, что «если», а не «когда», – усмехнулась Тильда.

В руке она сжимала соран – настолько важный здесь клочок бумаги, ценнее любого золота. А больше – больше у них не было ничего.

– Мы же не одни тут из Республики, – сказал Саадар. – Найдем адрийцев, может, узнаем что, а может, тут тоже есть «Рука». Как думаешь?

Тильда пожала плечами.

– Может, тут и твои знакомые есть…

– Возможно и есть.

– Ты… не хочешь искать их?

– Нет.

– Это не унижение. Просить о помощи – это не унижение. Унижение – сдохнуть как вшивый пес в канаве, ясно?

– Именно так я и сдохну, – едко произнесла Тильда. – Как вшивая сучка.

На миг Саадар растерялся – столько силы и злости она вложила в эти слова. А потом перехватил ее запястья так, чтобы она видела свои руки.

– Смотри.

Она посмотрела на них – в тонких шрамиках, с криво обрезанными ногтями, с твердыми мозолями, с загрубевшей кожей.

– На что же?

– Разве это руки – как ты сказала – вшивой сучки?

Дыхание перебило.

– Ответь мне.

Поперек горла словно встала тонкая, врастающая вовнутрь кость, которую никак не вытолкнуть из себя.

– Тильда.

Спазм сдавил грудь. А Саадар терпеливо ждал ответа, спокойно сидя напротив. И в этой спокойной позе и в спокойном лице, хоть и очень усталом и будто постаревшем, в глазах и в выражении было что-то… Что-то такое, чем он гордился, что нес, как несут знамя.

Этот взгляд ударил ее сильнее, точнее бранного слова.

Злость, поднявшаяся в ней, опала.

– Чем я заслужила…

– Это? – Саадар указал рукой на небо, дома, дерево. – Тем, что была порядочным мастером?

Тильда рассмеялась горьким нервным смехом.

– Порядочной дурой, ты хотел сказать?

– Клянусь средним пальцем правой ноги, что к завтрашнему дню ради тебя я ограблю караван, на награбленные деньги куплю корабль, и мы с Ароном сделаемся пиратами. И тогда добудем для тебя золото, и рубины, и голову какого-нибудь поганца из Сената. Договорились?

Он отпустил ее руки, а потом вложил в ладонь принесенный фрукт.

Ребяческая, глупая шутка, но отчего так потеплело внутри? И чернота как будто съеживалась, истаивала от солнечных горячих лучей, уходила.

На земле валялась раскрытая книжица. Тильда подняла ее и без колебаний вырвала последний лист с той черной дырой в середине, похожей на выжженный след. Скомкала лист и выбросила прочь.

3

– Поди, неплохо устроились? – довольный собой, спросил Саадар. Вид у него был как у того самого философа, что обретался в глиняном сосуде. – Все случается в первый раз, ну дык чего горевать попусту?

Комнату они не нашли – даже местечка в каком-нибудь общем зале вроде того, где они ночевали в Гритте – все заведения оказались под завязку забиты приезжими, хотя, как подозревала Тильда, дело было в том, что двум беднякам с ребенком проще было отказать. Она сразу сообщила, что ночевать на берегу – идея плохая, и лучше под мостом, но Саадар знал, что делать. Скалы, которые ему понравились, защищали от ветра, прилив до них не доставал, а вокруг – пустота. Нищие и бродяги предпочитали жаться поближе к жилью.

Тильда решила положиться на его чутье и опыт, и вышло хорошо: старая лодка, которую он приспособил как крышу на случай дождя, скрывала и маленький костерок. Половину лодки будто откусил кто-то – Арон решил, что морской змей, но под второй половиной вполне можно было спать. А изгнившего дерева и сухих водорослей для костра вокруг хватало с избытком.

– Это только кажется, что песок мягкий, – хмуро ответила Тильда. – А под утро…

Саадар, ни слова не говоря, сходил и набрал огромную охапку сухой травы, накрыл широкими пальмовыми листьями и устроил великолепную постель.

– Живем как богачи!

Он шутливо сдернул воображаемую шляпу:

– Кушать подано, господа!

И ужин у них вышел – ничуть не хуже, чем у ниархов: Арон нашел мидии, а Тильда показала Саадару, как ловить мелких рыбешек в волнах. Рыба, зажаренная с остатками тех фруктов, что наверняка были сворованы из чьего-то сада, и хлебом, была вкусна отменно – а может, все они просто слишком устали от червивых корабельных сухарей и изголодались по обычной человеческой еде.

Они сидели у костра, пока Арона не сморил сон, и разговор то тянулся медленно и вяло, то прерывался. Неловкость за сказанное днем все еще лежала на плечах, наливаясь тяжестью. И когда эта тяжесть стала непереносима, невозможна – Тильда согласилась с Саадаром поискать помощи у адрийцев.

Старая, пропахшая рыбой лодка тихо стонала, будто тоскуя о море, хотя море – вот оно, рядом, лишь дотянись рукой. Мягко шлепали о песок волны, набегая и возвращаясь, и так без конца.

Тильда вслушивалась в эти знакомые с детства звуки, вспоминая юность – ведь была же в ее жизни радость дружеских бесед и общих тайн, ночных прогулок и купаний в море, – но юность ускользала быстрым солнечным зайчиком, который появился – и нет его.

Спиной она чувствовала тепло Саадаровой широкой спины. Он сидел, завернувшись в кусок парусины, и, кажется, дремал.

Она и сама задремала и проснулась оттого, что с треском что-то обрушилось в костре, а может – оттого, что во сне кто-то гладил ее по волосам, по плечу.

Саадар все так же неподвижно сидел, глядя куда-то в сторону.

– Ты не спишь, – проговорила она глухо.

– Не спится.

– А мне снилась матушка. Она стояла… и…

Море снаружи их маленького убежища шептало о чем-то древнем и важном. Древнем, как оно само, и важном, как вода и жизнь.

– Стояла – и протягивала мне отвес и мастерок, – договорила Тильда. Она поднялась, подобралась к костру и стала скармливать огню сухую траву, плавник.

Неловкое движение – и руку обожгло.

– Ну что же ты… – Саадар подошел, взял ее ладонь в свою, рассматривал пристально, нахмурясь.

И Тильда отвела взгляд.

– Ну что же ты… – повторил он тише. – Больно небось?

– Нисколечко.

Тильда улыбнулась, стараясь скрыть за улыбкой все то, что не хотела, не могла сказать. Но он видел и, наверное, понимал. Потому что вдруг обнял и не отпускал. И просто стоял, уткнувшись подбородком ей в макушку.

– Родинка моя, – выдохнул он. И поцеловал ее раскрытую ладонь там, где недавно ее поцеловало пламя.

Саадар укрывал ее, как щит – воина, как стена – город, как плащ – путника и как крыша – дом. Это мгновение замерло, медово-тягучее, странное мгновение, в котором – рождалась какая-то истина.

Тильда поняла ее. Отступила назад – всего на шаг, но горячее дыхание уже коснулось шеи, а пальцы – губ, так осторожно, так невесомо… От него резко пахло дымом и кожей, потом и металлом. Тильда снова отступила, и сама не знала почему, по старой привычке, ведь где-то там, глубоко, еще сидел ужас и тянулся к ней тонкими паучьими лапами, пытался выбраться… Нет.

Губы пересохли, а дыхания не хватало.

«Позволишь?» – спросил осторожным прикосновением ладони к плечу.

Позволю, ответила она неожиданно для себя, накрыв эту ладонь своей. Как это глупо, смешно, безнадежно, безумно!.. Сколько раз они спали рядом, спина к спине? Почему, Многоликий, сейчас, почему?..

Ее трясло, и Саадар гладил ее по плечам, успокаивая, и в его объятиях – такая уверенность, такое непререкаемое обещание, что все будет хорошо. И тогда она решилась – разом и безоглядно.

Что-то бормотали из своего угла воспитание, здравый смысл и стыд. Пусть, пусть бормочут! Слишком долго она слушала их голос. Кровь приливает к щекам, ее остужает взгляд серый, невидимый в темноте. Саадар высвобождает ее из оков одежды. Тильда замирает, предостерегающе упирается в его грудь рукой – нет, подожди, ведь Арон… и как же я могу, а если вдруг…

Рука слабеет, опускается. Не важно.

И тогда Саадар подхватывает ее на руки и несет к дюнам, и качаются с одной стороны – огоньки далекого города, а с другой – лунные блики, сливаясь друг с другом, схлестываясь и отплясывая, безумные.

«Забудь», – выводят его пальцы на ее ладони, когда они стоят друг против друга на песке.

Забуду – ладонь выгибается навстречу. Уже забыла. Разве бывает – так хорошо?

«Бывает».

И от этого сердце готово пробить ребра, от этого хочется кричать, пугая чаек, хочется смеяться и бежать куда-то – до изнеможения.

«Не боишься?»

– Боюсь. Очень боюсь.

«Доверься», – Саадар уверенно берет ее за руку, наклоняясь к запястью и целуя его.

Доверяю – выбивает ее маленькое, сошедшее с ума сердце, глупое сердце. Доверяю!

…хрупкий миг не-верия разбился, и Тильда ответила на поцелуи Саадара – сначала робко, потом – смелее. Приникла к нему, к его груди, слушала, как бьется его сердце, обнимала отчаянно, будто боялась отпустить, потерять. И поняла – да, боится. Не потеряйся, не уходи!

Жадные долгие поцелуи, ее руки, его руки, прерывистое дыхание – на двоих, сердце – тоже на двоих. Его легкие прикосновения, такие неуловимо-нежные, что почти больно – к груди, к бедрам…

Она закрывает глаза. И тут же распахивает – в ночь, слепящую вспышками лунного серебра. Пальцы пытаются схватить пустоту, найти опору.

Саадар расстилает куртку на песке, усаживает бережно, целует грудь, и ниже, ниже… Волны, море, в этом море плыть – не пересечь водную хлябь, лететь над ним – не достичь берега.

…А потом они сидели рядом, обнявшись, у костра. С моря полз туман, и где-то далеко-далеко, на маяке, били в колокол – небольшое утешение для моряков, что ищут в этом тумане путь к берегу.

Но у них был огонь, возле которого они могли согреться, и берег был, и казалось – так навсегда, на всю жизнь: вот этот миг, когда касаешься лбом плеча, кутаешься в платок от сырости, и теплые руки держат тебя и не дают упасть в темноту.

И хотя Тильду мучили сомнения и вопросы, она знала, что навсегда сохранит в памяти его улыбки и уверенные прикосновения, и его бархатистый грудной голос, и то, как они лежали рядом, и лунный свет полз по песку, словно маленькие прозрачные крабы.

Она сорвала растущую у ног былинку и в задумчивости растерла между пальцами.

– О чем ты думаешь? – ласково выдохнул ей в макушку Саадар.

– О том, что я ужасно неловкая во всех этих делах. – Тильда улыбнулась. – Зато теперь точно знаю, что делать. К сожалению, в моем распоряжении не было необходимых книг… – добавила она полушутливо.

– А они бывают? – Саадар сделал вид, что очень удивлен. – И что же, с картинками?..

– Разумеется! С самыми подробными иллюстрациями.

– Что же, так ты читала такие… книги?

Тильда ответила без смущения:

– Я читала научные трактаты.

– Об этом даже – как их? – трактаты пишут?..

Тильда тихо рассмеялась, оглянувшись на сына, который спал как ни в чем не бывало. Девушки, когда им шестнадцать, обыкновенно зачитываются поэмами о любви и фривольными стихами Вито Ация, мрачными сочинениями Рэн Нигон и «Наукой любить», где даны подробнейшие советы тем, кто хочет найти свое счастье.

– Я скучный человек, Саадар. Когда мне было шестнадцать, я читала трактаты по математике Файн Горо и мечтала заполучить «Десять книг об архитектуре» Ремедио Атани. Я ведь совсем ничего не понимаю в… любви. Не понимала никогда. И сейчас понять не могу. Но я не знала, что это так.

– Как же?

– Так хорошо. С тобой хорошо.

Шершавая ладонь огладила плечо. Бок у Саадара теплый, почти горячий. Тильда глубоко вдохнула.

– Ты удивительный человек, знаешь? – прошептала она.

– Ну, рожей своей я тебя знатно удивил в первый раз небось! – Саадар попробовал отшутиться. И вдруг стало неловко – разве они дети? Все эти… Объяснения – это для юных, влюбленных, счастливых людей из пьес, ведь в жизни все решает расчет… Тильда закусила губу. Ей хотелось говорить, хотя словоохотливой и уж тем паче красноречивой она никогда не была. А ведь, как и положено, риторике училась! Зачем ей теперь – сейчас! – знание всех этих поэтических фигур – метафор, сравнений, гипербол – всего этого «золотого плетения словес»!

– Ты… – Саадар накрыл ее ладонь своей. – Знаешь, я бы ведь там, в Даррее, и не позволил бы себе ничего. Если бы не пожар.

Тильда чуть сжала его пальцы.

– Я знаю. Никто бы не позволил… Спасибо за… за терпение.

Он не ответил – просто наклонился и поцеловал в губы, и поцелуй закружил голову.

– Я же, знаешь, когда увидел тебя, тогда еще, когда ты этого… Каффи распекала, я подумал – вот ведь баба. Яйца у нее о-го-го. Лучше не связываться – нахер пошлет как нечего делать. Прости уж, что так грубо.

Тильда рассмеялась.

– А потом в мастерской тебя увидел. И втрескался, все. Как мальчишка дурной. Ты такая красивая была… за работой. И работу твою помню. И то, как ты хромала к этой домине своей. Я ведь тоже в таких разговорах-то не силен. Только вот что думаю. Что женщины? Они только взять что-то хотели – деньги там, помощь мою. Мне-то не жалко. Но ты совсем другая. Ты брать не умеешь, а отдаешь с избытком.

– Но ведь у меня ничего нет.

– Есть! Вон сколько всего ты придумала и придумаешь еще, сколько знаешь.

Они немного помолчали.

– Я же не дурак. Я понимаю, тебе не под старой лодкой жить охота. Это я могу так жить, я привык. Я же все время себе говорил: ну и куда ты со своим рылом, помоги да отваливай, не светит тебе тут ничего! Госпожа побарахтается да выплывет, а ты как бродягой всю жизнь был, так и помрешь бродягой – без дома, без семьи. Знаешь, сколько я всякой дряни видел? Знаешь, конечно. Утонуть можно. Люди копят в себе злобу, а потом воюют. Я и сам такой был по молодости-то. А как насмотришься на вот это все, так и любить хочется – сильнее!

Тильда сидела в его объятиях, не шевелясь. Так вдруг страшно стало, будто к чужой душе прикасаешься – как грубый дикарь, пришедший и натоптавший там, где не положено, или робкий случайный прохожий, отдернувший на мгновение занавеску из бамбука над дверью в дом, – всегда со стороны и по иную сторону.

А потом ее затопила бесконечная благодарность и гордость оттого, что он не оттолкнул, позволил прикоснуться к своим печалям и радостям, мечтам и разочарованиям, к прожитому, ушедшему.

– Ты – потрясающий, – утвердительно сказала она. – Невероятный. Ты столько понимаешь. Знаешь. Чувствуешь. Я люблю тебя, слышишь? И попробуй только сказать, что не достоин.

Вот она и сказала – и ждала, замерев, ответа.

– Как думаешь, Маллар видит нас?.. – зачем-то спросил невпопад Саадар.

Этот вопрос показался Тильде неожиданным и странным, сбил с толку. И важным для него: было что-то еще, за словами, несказанное.

Тильда вдруг увидела, что Саадар нарисовал на песке неровный круг. Конечно! Она взяла палочку и прочертила внутри линию – круг стал похожим на кошачий глаз.

– Думаю, видит, – ответила она серьезно.

Раньше адрийцы верили, что Многоликий – везде и во всем: в каждом камне и каждой травинке, в каждой песчинке на берегу, в каждом цветке. В каждом человеке. И не нужны священники и храмы, чтобы говорить с богом.

– Тогда он видит, что я хочу принести клятву. Жаль только, у меня нет браслета, чтобы надеть его на твою руку. Но я обязательно достану!

Тильда провела кончиками пальцев по его широкой ладони, лежащей на колене. Ладонь дрогнула, раскрылась. Саадар ласково сжал ее пальцы.

– Я готова, – сказала она просто.

Слова клятвы она почти не помнила – эти слова стали пеплом и землей. Пеплом и землей стало и прошлое, оно пропадало, уходило и наконец-то – перестало ее терзать. Пусть все было сейчас по-другому – ни роскошного убранства, ни сладких яств, ни дорогих одежд – но так и должно было быть. И она улыбалась, чувствуя руку Саадара в своей, ловя мимолетные взгляды, наполненные невысказанной нежностью – да и можно ли словами передать все, что вдруг проросло внутри упругими травами, цветами, которые стремятся к солнцу каждым своим лепестком!

– Вот только как я все это Арону объясню… – выдохнула она.

– Арон взрослый. Он уже давно все понял, – улыбнулся Саадар. – Так что, вместе? – Он чуть крепче сжал ее руку.

– Вместе.

И они поклялись Маллару Многоликому, что будут рядом. Рука в руке. До конца.

4

Под утро Арон страшно замерз. Он лежал, закрыв глаза, и терпел – ведь настоящий моряк, каким он намеревался стать, должен сносить любые лишения! – но холодно было так, что постоянно приходилось дышать на пальцы, а уж уснуть снова никогда бы и не вышло. И Арон лежал так, скрючившись, зажмурившись, и сто тысяч минут прошло, а потом еще сто тысяч. Он считал, но постоянно сбивался оттого, что дрожал – аж зубы клацали.

Ведь я могу зажечь огонек, сказал он себе. Маленький огонечек. Никто не увидит, мама и Саадар спят. А огонек совсем крохотный. Тут никого нет, никаких людей, кто бы мог увидеть.

Ужасно захотелось отлить. И когда ему стало казаться, что внутри все раздует от боли, Арон открыл глаза.

…Они были повсюду. Странные существа, похожие на выращенные в темноте грибы – бледные, в каких-то пятнах, они усеивали все вокруг.

Особенно много их было вокруг куч мусора, возле камней, покрытых плесенью и влажным лишайником. Они облепили скелет дохлой рыбины. Их тянули к себе вода, сырость и разложение.

Ладони мгновенно стали липкими, а потом – горячими. По спине словно многоножка проползла, медленно так, пересчитывая каждый позвонок, ползла до самого затылка.

Арон не сразу понял, что штаны мокрые.

– Вот срань! – шепнул он.

– Ты проснулся? – откуда-то сбоку он услышал бодрый мамин голос. Проворчал «угу» себе под нос. Стараясь не слишком глазеть по сторонам, приподнялся на локтях. Из-под куртки выскочил бочком краб.

– Ш-ш-ш!

Краб остановился, пощелкал клешней и испуганно скакнул куда-то. Арон разом вскочил. К счастью, мама отвернулась, а Саадар так и вовсе спал – и понесся к ручью, пока его позор никто не увидел, и услышал только вслед мамино: «Принеси… для костра!»

Они лепились на скалах, пялились на него пустыми глазами. Они шли на его магию, тянулись к ней, как тучи мошкары.

– Сожгу вас всех! – пригрозил Арон.

Но они никуда не делись, нет. Они просто были – как воздух. Они пахли грозой, холодными камнями и мокрыми досками, водой из замшелого колодца и землей с могилы, ветром с поля и золой из костра.

Арона они тревожили. Они были бесшумны и скользили как тени. Они как будто хотели от него чего-то, тянулись, выжидали, и голодный зверь внутри облизывался на них. Хотел их сожрать. Сейчас. Здесь.

Нет!

Арон сунул голову под струйку воды, выбивающуюся из трещины в скале. Ледяная! Он пил воду, глотал жадно, пытаясь утихомирить, успокоить зверя.

«Помнишь свое обещание?»

«Помню».

Кто-то безликий и безымянный ждал, насмешливый и очень сильный. Скреб изнутри тихонько так, намекая, что если Арон не сдержит слово…

Арон дернулся и ударился затылком о выступающий камень.

– Срань. – Ощупал голову – крови не было.

Потом он долго отстирывал штаны и исподнее. И только когда уходил, вспомнил про мамино поручение собрать деревянные обломки, сухие водоросли и прочий хлам для костра.

– Ты купался? В одежде? – ахнула мама, когда он вернулся к старой лодке.

– Мне не холодно, – заявил Арон, все еще пытаясь взглядом зацепить их.

Волны с ленивым шорохом облизывали берег, но самого моря не было – был только туман.

Как-то он заблудился в такой вот туман вместе с одним парнем из Ларта, и они насилу тогда выбрались: начался прилив, а они совсем не понимали, в какую сторону идти. Им повезло. Хорошо, что мама не узнала, да и никто не узнал!..

Арон вдруг представил, что было бы, если бы тогда они не услышали колокол на маяке. Ведь они бы утонули, разбились бы о скалы. И тогда бы вот такие же крабы ели бы его потроха.

Интересно, едят ли крабы потроха?..

Ему стало теплее, хотя голодная боль в желудке не уменьшилась, а сделалась размером с весь этот огромный пляж.

– Давай помогу?

Мама молча передала ему деревянную ложку, которой помешивала суп в котелке. Вода булькала успокаивающе. Арон смотрел, как поднимаются со дна струйкой пузыри и лопаются на поверхности, как бурлит в них горстка гороха. Запах, тепло, пар приятно обволакивали и расслабляли, но затылком Арон ощущал ледяной холод чужих взглядов, нити колдовства завивались вокруг.

Исподтишка он глянул на маму: она штопала одежду, делала целым то, что расползалось ветхими нитями, как расползалось все у него внутри. Ее лицо было спокойным, руки – уверенными. Поймав его взгляд, мама улыбнулась одними губами. И тогда он все-таки решился сказать:

– Я не хочу быть колдуном! – проговорил быстро, на одном дыхании, и получилось что-то вроде «янхачутьклдном!»

– Арон?..

– Я не хочу быть колдуном! – Сердце билось в ямке между ключицами, под самым горлом. – Может, это пройдет? Я перестану колдовать? Я… Мне очень тяжело! Я… Я не знаю, не знаю, что мне делать, я не могу этим колдовством управлять, я вообще ничего не могу, а тут одна магия вокруг, я не хочу ее видеть, понимаешь?!

Арон сказал – и сам испугался. Горели уши. С мамой – вот так, запросто – он никогда не разговаривал. И уж тем более никогда не рассказывал о своих бедах!..

Но мама отложила в сторону Саадарову куртку, которую штопала, и присела рядом. Неожиданно мягким движением взяла его за руку – и Арон смутился оттого, что его ладонь была потная и липкая. Да и шею он как следует не вымыл…

– Я ничего не понимаю в этом, Арон, – в ее голосе прозвучало сожаление. – Я не знаю, как это бывает у тех, кому Многоликий дал силу.

Сердце упало в глубочайшую бездну.

– Но… Арон. Я обязательно найду кого-то, кто понимает в этом. Кто тебе поможет. Разобраться в магии… в себе. Ты сможешь подождать?

– А если я не смогу, – Арон закусил губу, – справиться с этим?

Зверь внутри давился хохотом так, что дрожали руки, и перед глазами прыгали какие-то черные точки.

Но рука мамы была прохладной и сухой. Очень твердой. Такая рука может прогнать любого зверя, самого страшного! Арон смотрел в мамино лицо – и видел, что оно словно светится изнутри, хотя ничего особенно необыкновенного в нем не было.

– Знаешь, иногда мне казалось… – Мама немного помолчала. – Много раз казалось, если честно, что я не смогу строить дома.

– Правда?..

Арон пытался сообразить: может, она шутит? Смеется над ним? Но она смотрела очень серьезно, как и всегда.

– Конечно. Но меня учили: делай или не берись совсем. И я решила, что лучше все-таки сделать.

Она не сказала больше ничего, но Арон понял.

– По-другому не получится построить храм, – кивнул.

Мама рассмеялась:

– Ничего не получится!

Магия набухала в нем горячим сухим жжением. Мамина рука вдруг дернулась, выскользнула из ладони.

– Ты…

Арон хотел вскочить тут же и убежать – опять у него ничего не вышло с разговором, опять вообще ничего не вышло из-за этой магии!

Но мама держала его горящее лицо в ладонях.

Он думал, что мама расскажет ему одну из тех поучительных историй, какие рассказывают про монахов, или вставит что-то умное и сложное из тех книг, что она читала раньше. А она просто обняла.

И тогда Арон спросил:

– Если бы мы остались в Даррее… Если бы все было как раньше… И магии этой дурацкой бы не было…

Мама немного помолчала.

– Я очень хотела, чтобы ты поступил в университет. Ты мог бы стать сенатором, Арон. Как… – Она запнулась.

– Как отец?

Арон представил себя в длинном неудобном одеянии сенаторов – золотое шитье, тяжелые складки – и рассмеялся. Мама вдруг провела рукой по его коротким, торчащим во все стороны мокрым волосам.

– Нет. Как Арон из семьи Варрен, – с гордостью поправила она. – Мой сын.

5

Они сняли комнатушку в большом шумном доме на окраинной нир-Ниали у адрийца по имени Ральф. Ральф быстро столковался с Саадаром – Тильда и оглянуться не успела. Он мешал в речи хардийские и адрийские слова, расхваливая свои комнаты: «Комната небольшая, зато там нет тэро… как это? – а, клопов!»

– Не самое плохое место, – заметил Саадар, оглядывая голые стены. Комнатка – под самой крышей. Вместо двери – тряпка. Узкая нора шириной в четыре, а длиной в семь шагов, пыльная, затканная паутиной. Хрупкий и ненадежный дом, панцирь улитки.

– Все, что не каюта на «Чайке», кажется мне дворцом, – попыталась пошутить Тильда, но шутка горчила.

Мебели никакой не было – да и откуда? В одном углу лежал тюфяк. Арон подошел к нему, пнул – и из-под тюфяка выползла многоножка. Арон мстительно ее раздавил.

– Заработаю денег, и что получше снимем. – Саадар улыбнулся – как-то особенно тепло и мягко.

– А что же я? – Тильда прошлась по комнате – рассохшиеся половицы отозвались стоном. Низкий потолок давил на плечи, заставляя пригнуться – тем, кто живет в таких трущобах, не пристало поднимать головы. – Буду здесь сидеть, ждать тебя, Арона?.. – полушутливый тон, но серьезность – в вопросе. – Как положено жене и матери?

Крючок на ставнях приржавел, и открыть окно не выходило. Подошел Саадар, дернул – посыпалась ржавчина, оставшаяся на пальцах рыжими остро пахнущими пятнами.

За окном слоился белесый туман.

– Я не могу тебя неволить. – Саадар смотрел куда-то на выступавшие из тумана трубы, лес труб. – И не хочу. Если считаешь разумным пойти в ранка…

– Я не знаю, что считать разумным, Саадар, – тихо ответила Тильда.

Трубы стояли в слоистом тумане – как ноги фантастических великанов, бредущих куда-то в белую вечную мглу. Саадар коснулся ее плеча.

– Я не хочу. Не хочу, чтобы ты работала на мануфактуре. И если бы я мог…

– Но у нас нет выбора, – наверное, слишком жестко ответила Тильда, потому что Саадар убрал руку. – Когда-то я хотела строить дворцы и храмы. Но сейчас нам надо не сдохнуть от голода.

* * *

Многие годы каждое утро начиналось для Тильды одинаково: с утренней почты, которую приносил Эрин, с проверки уроков Арона, с неотвязных мыслей о храме Многоликого. Это было ее жизнью, и день ее был расписан по часам, подчиненный тому же выверенному плану, что и работа строителей.

Но за последние четыре месяца Тильда почти – почти! – привыкла к разнообразию рассветов, холодных и сырых или солнечных и ярких, но неизбежно заставляющих подняться на ноги и идти. Или – ждать нового рассвета в каюте, в страхе, что очередной шторм опрокинет судно или снесет с курса и разобьет о скалы.

То были знаки беспросветной неопределенности.

Сегодня ее разбудил смех сына. Тильда лежала, закрыв глаза, и слушала, как Арон шепчется с Саадаром и они смеются чему-то, как за стенкой, что не толще бумаги, ходят, гремят, переругиваются, звенит медь хардийской речи и шипит, кипит раскаленное масло – дионийской. В этом было что-то… счастливое? Спокойное?..

Но миг полусна-полуяви истаял почти сразу же – и Тильда резко встала.

– Ты хочешь взять с собой Арона? – Она смотрела, как Саадар заворачивает себе и сыну в тряпицу остатки хлеба.

– А чего ему тут болтаться? А так где поднесет, где поможет – глядишь, монету получит. Да ты не боись. Я присмотрю. – Саадар хотел потрепать Арона по голове, но тот ловко вывернулся и показал средний палец.

– Постеснялся бы при матери, мелкий. – Затылок сына все-таки встретился с ладонью Саадара. Арон фыркнул возмущенно.

Тильда смотрела на них, улыбаясь.

Семья. Маленькая и бестолковая, но… любимая. Это слово – новое, из жизни другой женщины кисловатым и терпким гранатовым вкусом отдавалось на языке.

– Будь осторожнее… с магией, хорошо? – шепнула она Арону.

– Хорошо. – Арон пожал плечами. – Я же не собираюсь поджигать кошек и что-то такое.

Она проводила Арона и Саадара, и голод не дал ей заснуть снова, хотя всю ночь она не спала: кто-то скребся и шуршал в углах, и это было хуже всего – слушать чью-то деятельную возню, думать, что вот сейчас ядовитое жало вопьется в ногу или палец, ногу сведет судорога, и она останется лежать неподвижным камнем, пока эти жуки не выжрут ее глаза…

Эта комнатушка была до отвращения чужой. Но Тильда хорошо знала силу привычки, которая делает пригодным для жилья любое место – будь то чужой холодный дом, землянка в лесу или сырая каюта.

Воспоминание о доме Гарольда кольнуло сожалением, но эти сожаления Тильда отбросила. Ни к чему они. Стоило заняться делами: например, принести воду, убраться, найти еды – денег у нее не было, но имелся хороший шерстяной платок, который можно обменять на хлеб – в Сорфадосе теплые дни, а ночи…

Ральф одолжил ведра и коромысло, указал, в какую сторону идти – вниз по улице, потом направо. Покачал головой: да кто же так старается, ради этой комнатушки?..

Дорога вывела ее на небольшую немощеную площадь, на которой что-то строили – возможно, башню ратуши, из-за лесов не разобрать.

Только через пару мгновений Тильда поняла, как жадно, напряженно она всматривается в знакомую, привычную работу каменщиков, с бодрой песней ряд за рядом кладущих стену. Отвернулась. Вон он, колодец, рядом – женщины в очереди разговаривают о чем-то.

Тильда кивнула им, те поздоровались, приглядываясь с любопытством, недоверием, свысока – кто такая? Но заговаривать не спешили. Потом вернулись к своим делам, наблюдая за детьми, что носились по площади, бойко переговариваясь.

Ворот крутился тяжелее с каждым новым оборотом. А потом – коромысло больно впивалось в плечи. И казалось, что подъем обратно бесконечен – маленький шаг, еще один, и еще. И так до верха лестницы, и – снова спуститься и повторить все сначала.

Весь день Тильда отскребала комнату. Всех пауков с их драными паутинными лохмотьями безжалостно вымела прочь, всех многоножек, и рогатых жуков, и ящериц, и змей. После «Чайки» она не боялась почти никого – хотя понимала, что бояться стоит.

День был длинным, тяжелым и полным глухого, неприятного беспокойства, которое копилось, откладывалось внутри, несмотря на то что Тильда старалась выкинуть из головы все, что не касалось приготовления на общей кухне – среди чада, шума и ругани – плошки риса с требухой.

Саадар с Ароном вернулись вечером. Саадар вошел молча, как тень, сел на тюфяк, откинулся в изнеможении на стену, вытянув ноги. Ничего не говорил: тусклый взгляд, сгорбленная фигура.

– Ничего?.. – осторожно спросила Тильда. Она подошла и опустилась рядом, накрыв его ладонь своей. Потом нашла кружку, налила Саадару дешевого слабого пива. Смотрела, как он пьет.

Внутри расползалась пустота, от которой хотелось плакать.

– Ничего.

– А я продала платок. Зачем он мне тут? И приготовила обед, – Тильда говорила мягко, чуть улыбаясь. – Садись, я принесу.

Она знала, что обед вышел неважный – требуха и рис разварились, превратившись в вязкую кашу. Но это было лучше, чем ничего.

– Ты не поешь с нами? – спросил Саадар, когда Тильда принесла котелок.

– Нет, нет, я не голодна. – Тильда успела отвести взгляд так, чтобы Саадар ничего не заметил.

Саадар глотал еду жадно, огромными кусками отправляя в рот хлеб – как будто ничего вкуснее не пробовал. Может, просто хотел сделать ей приятное? Тильда не следила за ним, стараясь не смотреть в котелок, не думать о том, что придется лечь без ужина, потому что весь ужин она отдала сыну и Саадару.

К ночи стало холодно, и они закрыли ставни, Саадар вымыл котелок, невзирая на слабые возражения. Темнело в Сорфадосе стремительно, так же, как на ее родном юге – миг – и вокруг стоит огромная, бархатная, молочно-теплая и совершенно черная ночь.

Саадар и Арон уснули быстро, а к Тильде сон не шел, хотя она страшно устала за день. Она лежала, глядя в черноту, боролась с подступающими тошнотворными страхами, что тянулись, тянулись к ней из этой темноты… Где ее щит и меч, которыми можно отражать эти бесконечные атаки, где сверкающая броня?.. В ее руках были лишь обрывки, обломки, старье, из которого приходится сооружать доспех.

Как долго выдержит он?..

Женский крик разорвал уже установившуюся тишину дома, оборвал мысли.

Кричали за стеной: это был крик родовых схваток, Тильда сразу узнала его. Там, за тонкой перегородкой, набухала страхом и болью темнота. До рассвета крики и голоса не затихали – и Тильда лежала, сжавшись в комок, прислушиваясь к неясным звукам за стенкой – не то плачу, не то вздохам, засыпая лишь на несколько минут.

6

Сначала соседняя комнатушка показалась Тильде пустой.

Она стояла на пороге темноты, откинув занавеску из деревянных бусин, всматривалась в густой, почти осязаемый полумрак, который тяжело, тошнотворно пах кровью. Кровью – и мятой.

– Тут есть кто-то? – осторожно позвала Тильда. Ей не ответили.

Видимо, девушка действительно скончалась в родах. Тильда глубоко вздохнула, пытаясь выровнять дыхание, но – то ли от утреннего холода, то ли от слабости, то ли от волнений ночи пальцы дрожали.

Вдруг что-то шевельнулось в комнате, и Тильда от неожиданности дернулась, но то была всего лишь кошка, погнавшаяся за тараканом. Скользнула мимо в проход и умчалась прочь, в хитрые запутанные переходы большого и шумного дома.

С тихим стуком бусины ударились друг о друга, качнулась и замерла занавеска, отгородив комнату от узкой галереи, выходящей во внутренний двор. Здесь Тильде было больше нечего делать, но она почему-то все еще стояла и ждала – чего? Хлопнуло за спиной белье, затрещали о воздух крылья чаек, кто-то внизу громко засмеялся.

…голос был тихий и слабый, как вздох ветра, как шевельнувшийся на земле сухой лист. Но это был живой, человеческий голос, там, в комнате, которая остро пахла смертью.

Голос кого-то звал. Тильда помедлила мгновение – не послышалось ли? – и решительно вошла внутрь, огляделась.

Худое узкое лицо треугольником выступило из темноты, эмалево блеснули белки глаз.

– Ани? – вопросительная интонация. Тревога в голосе, страх, надежда. Узкая рука высунулась из одеяла, нащупывая что-то рядом.

– Ани? Ани? – голос вдруг прервался.

Стоило позвать кого-нибудь… Кто-то ведь должен был быть у этой девушки, какие-то родные, не может быть, чтобы она одна…

Девушка наконец подняла голову, глядя прямо на Тильду.

– Ани!.. – повторила она исступленно. А потом вдруг, резко, без перехода, зарыдала, переломившись пополам.

На столе стоял кувшин – Тильда кинулась к нему – вода там была. Плеснула в глиняную кружку со сколотым краем, ухватилась, порезала палец, присела рядом с девочкой, такой тонкой, таким еще ребенком…

– Во-да, – это слово она сказала по-хардийски. – Вода. Пей.

Холодные пальцы схватились за ее руку, и она отдала кружку. Что делать? В памяти была дыра, провал – в невыносимую духоту другой комнаты, пахнущей не старым деревом и пылью, а кипящими на воде отварами, травами – мятой, ромашкой.

Тильда помнила уверенные, мягкие ладони мастера Терка, внимание и заботу этого молчаливого и всегда как будто немного печального человека. Помнила высокое кресло с подлокотниками и то, что боли почти не было – только поглощающий все страх, что она не справится.

Сколько лет прошло – а ничего не забылось – ни счастливое, ни горькое. Жаль только, что ее руки не могут ни утишить боль, ни придать сил этой девушке, которая слишком слаба от потери крови.

Тильда ощупала ее лоб – жара не было, хороший знак. Ей повезло – не началась родильная горячка. Но девушка была очень слаба, она даже не сопротивлялась попыткам себя осмотреть, хотя в полумраке сделать это было трудно.

– Давай откроем окно? Тут как в… – Тильда проглотила окончание фразы. Встала, подошла к ставням – крючок легко поддался – и открыла их в шелестящую легким дождем серость. Воздух снаружи пах дымом очагов и навозом. Внизу коротко блеяли козы, прячась от дождя под навесом.

Миндальные деревья за окном казались свинцовыми.

Скупой рассеянный свет все же был безжалостен к этой маленькой комнатушке, к ее убогой обстановке. Постель, разумеется, никто не подумал сменить – дурацкая примета, что девять дней этого делать нельзя. В корзине в углу лежал ком грязных влажных тряпок, распространявший тяжелый запах крови.

– Так не годится. – Тильда наткнулась взглядом на маленький сундук в углу. Больше знаками, чем словами, спросила: – Одежда там?

Девушка слабо кивнула.

Но никаких женских вещей в сундуке не нашлось. Зато отыскался кусок твердого, слегка позеленевшего – подумать только, ведь некоторые считают подобное изысканным лакомством! – сыра. Тильда чуть не силком заставила девушку съесть хотя бы немного.

Потом она принесла собственную сорочку, купленную в Гритте – не самую чистую, к стыду, но сухую и не пропитанную кровью. Потуже затянула девушке грудь – опять никакого сопротивления.

– Я ведь была ненамного старше, – сказала она не то незнакомой девушке, не то себе. По-адрийски, конечно, сказала. Принесла еще воды, села рядом.

– Как тебя зовут?.. Где все твои?..

Девушка не поняла ее. Она все еще давилась рыданиями и все никак не могла успокоиться – дрожала, всхлипывала, шмыгала носом, глотая слезы, которых давно уже не было. Тильда вдруг поняла, что не слишком уверенно гладит девушку по голове, по спутанным, слипшимся от пота грязным волосам. Она понимала, что ничем больше не поможет, не сумеет помочь и не знает ни слов утешения, ни ласковых слов – да и говорил ли кто-то ей самой такие слова?.. Поэтому просто рассказывала о себе, о своей жизни в Даррее, о сыне и Саадаре, о семье, от которой остался лишь брат – да и с тем теперь разделял океан. Кому-то ведь она должна была это рассказать.

Девушка слушала ее, иногда проваливаясь в короткий, беспокойный сон. Когда она заснула в очередной раз, Тильда думала уйти – весь день сидеть здесь было бы глупо, а от неудобной позы болела спина, но девушка неожиданно проснулась и удержала ее, вцепившись в рукав.

– Хели ни. Ни.

Наверное, это значило «останься».

Поднимался и опадал шум за стенами – люди приходили, уходили, готовили, ругались, смеялись, пели – жили. Волны жизни омывали все вокруг.

– И ты сможешь жить дальше, – шепотом – себе или этой девочке? – сказала Тильда.

* * *

Ее звали Хейд, и она приехала вместе с сестрой откуда-то с севера, откуда до новой столицы добираться – месяцы. Она, разумеется, совсем не оправилась, но ей нужно было работать, и никто не позволил бы ей лежать десять дней неподвижно в постели, как то предписывалось Тильде. Целый день скорби – для таких бедняков, как она, это было немыслимой роскошью.

– Да оно и к лучшему, что дитя помре, тяжело работать-то, когда дитенок, куда его? Поплачет – и пройдет. Родит потом еще. Спасибо скажет богиням, что вот так сейчас случилось, – сказала в тот вечер Тильде сестра Хейд.

Правдивые, хоть и жестокие слова – словно удар в живот, прямо в солнечное сплетение. Что возразить, Тильда не нашла, а потом решила – да и не нужно возражать. У этой женщины с усталым и постаревшим от тяжелой работы лицом своя правда, горче, чем ее.

Но она отыскала небольшую дощечку и углем написала на ней «Ани», прочитала над ней молитву Уводящему и оставила в маленьком храме возле порта.

Дни складывались в пятидневья, летели прочь – так выскальзывают из рук легкие фигурки и ленты из бумаги на празднике весны. В Даррее зима уже подходила к концу, а здесь, в Сорфадосе, ее не было вовсе – только дожди непрестанно заливали город, и жестокие штормы вгрызались в берег.

Дни были похожи – их наполняла однообразная работа на бумажной мануфактуре, унылая, как туманы с моря. Тильда разрезала на полоски ветошь, которую перемалывали на мельничных жерновах – платили очень мало, но и на это место, не самое плохое – не шахты ведь! – нашлось бы много других желающих. Она работала там вместе с Хейд – та споро и аккуратно выкладывала сырые бумажные листы на войлок, лист за листом – целый день, и следующий, следующий.

Счет дням терялся.

Тильда научилась творить обед из ничего, умудряясь превратить горстку риса в ужин им троим, как раньше умудрялась доставать почти из ничего необходимые доски, камень, известку для храма.

Жили впроголодь – денег едва хватало на комнату и не слишком сытные обеды. Иногда Тильда с грустью вспоминала «пиршество» на берегу океана – набрать к обеду устриц доводилось теперь редко. А однажды Арон принес крупную ворону, а сестра Хейд Лина объяснила, что ворон не ощипывают, как курицу, а нужно сдирать кожу вместе с перьями – как шкурку зайца. Не без труда Тильда справилась с этим непривычным делом, заменяя отсутствие сноровки упорством.

Суп из вороны вышел превосходным.

* * *

– Сегодня нет работы, – развел руками низенький лысоватый адриец – старший мастер на мануфактуре, когда Тильда, как обычно, пришла к воротам ранним утром. Стояли с ней и другие женщины: уже с утра они выглядели измотанными до крайности, а к вечеру и вовсе будут валиться с ног.

– А завтра?

– И завтра. Иди в ранка… Очень жаль, очень жаль…

И хотя голос его был мягок, а улыбка казалась сочувственной, Тильда отчетливо поняла: лучше уйти. Прямо сейчас. И побыстрее.

Короткий поклон, слова прощания – и город проглотил ее, она пропала в толпе, стала ниточкой, что вплеталась в узор из десятков тысяч других.

Сложно было подавить разочарование и обиду – и Тильда выругалась под нос, оглядываясь на краснокирпичные закопченные стены мануфактуры.

Но длиннейшую очередь в ранка она все же отстояла и получила от чиновника сочувственный кивок, сонный взгляд больших круглых глаз и, наконец, заветную бумажку с адресами тех, кто нуждался в работниках.

Она обошла каждый из них, но везде ей отказывали. Иногда – вежливо с просьбой зайти через пятидневье или два, иногда – с неприкрытой неприязнью, а частенько и грубо.

Но Тильда упорно шла вперед.

Ремесленный квартал остался позади – течение городских рек-улиц вынесло ее к набережной, где во множестве селились ее соотечественники. У парапета толкались, смеясь, приезжие – они осматривали Новый мост, восхищались его мощными пролетами и волнорезами, башенками и колоннами с крылатыми львами.

Тильда обошла те несколько лавок, что были указаны среди адресов, не получив никакого определенного ответа. В длинном их ряду осталась последняя из тех, что рекомендовал чиновник. Богатая адрийская лавка: витрина сверкает отмытыми стеклами, охраняя хрупкий товар: вазы, фарфоровые чашки, подсвечники…

Не без колебания Тильда перешагнула порог и замерла.

Цветные блики рассыпались по обтрепанному подолу юбки, переливались хрустальной радугой на руках, как если бы Тильда стояла под витражными окнами достроенного храма Маллара в самых ярких и красивых одеждах.

Целое мгновение ей казалось, что так и есть… Или не казалось? Праздник, и лепестки цветов, и ленты, и флаги, и золотое шитье, и самоцветы…

Тильда моргнула – и видение пропало. Она стояла посреди просторной лавки, а солнце, разбрызганное в бокалах и кувшинах, вазах и тарелках, блюдах и флаконах, больно слепило глаза.

Из этого обманчивого света соткалась фигура хозяйки лавки. Невысокая улыбчивая женщина преклонных лет смотрела весело и доброжелательно.

– Это же… работа мастера Кириана… – не удержавшись, восхищенно пробормотала Тильда, указывая на модель чайного домика из слоновой кости – с крохотными столиками, людьми с пиалами в руках, даже с котом, охотящимся на крыше за птицей.

– Желаете взглянуть поближе? – Хозяйка лавки оживилась, осторожно сняла с полки модель, переставила на прилавок.

– Н-нет, мне это не по карману…

– Но вы явно способны оценить работу. Наслаждение красотой зачастую выше обладания ею. Обладающий красотой не ценит то, чем обладает, потому что…

– …глаза его застит пустая гордыня, – продолжила Тильда строку из «Наставлений отца Годо». – Я не…

За спиной хлопнула дверь, вздрогнул колокольчик, и Тильда замерла: в этой лавке она смотрелась по меньшей мере нелепо.

Краем глаза она увидела мужчину в богато расшитом одеянии, похожем одновременно и на короткий халат, и на слишком длинный, до колен, сюртук. Поймав ее взгляд, мужчина неожиданно улыбнулся и начал раскланиваться – как когда-то давно, в Даррее…

Тильда остолбенела и даже слова найти не смогла, наблюдая легкую светскую беседу и пытаясь улыбаться в ответ. Они говорили на хардийском, из разговора Тильда поняла лишь несколько слов.

– Простите, но что… что это было? – спросила она, когда мужчина ушел со своей покупкой. – Я ни за что не поверю, что в этом городе принято выказывать подобное почтение беднякам и простолюдинам.

– Всего лишь небольшая иллюзия, – хитро подмигнула ей хозяйка лавки.

Только теперь Тильда заметила, что солнце слишком высоко, чтобы заглядывать в окна лавки на первом этаже.

– Мне сказали, что вам нужен писарь и счетовод, – чтобы замять неловкость, Тильда перешла к делу, впрочем, не особенно надеясь на положительный ответ. Но все-таки показала женщине бумаги из ранка.

– Какая жалость! Я уже взяла одного юношу, – хозяйка лавки развела руками и на вид непритворно огорчилась.

Тильда не сдержала вздох.

– Никакой другой, любой работы?.. Я могу убираться и…

Но она уже знала, как выглядит «нет»: сжатые губы, чуть отведенный в сторону взгляд.

– Что ж, тогда всего доброго. – Тильда направилась к выходу, но ее остановили слова:

– Постойте! Я ничем не могу помочь, это верно. Но у меня есть один приятель, вы можете обратиться к нему! Ему всегда нужны помощники. Сейчас я напишу ему… Он тоже адриец! Возможно, у него будет работа… – Женщина достала из-за уха карандаш, чиркнула пару слов на обратной стороне какой-то бумажки. – Вот, возьмите. Это записка к мастеру Ларсу, нир-Кади, дом десять, от Талиссы Йенна, он поймет.

Обманывать себя надеждой было бы глупо, но Тильда приняла записку с благодарностью.

7

Утро началось для Арона несказанной удачей: он стянул с лотка полбуханки хлеба. И хотя давал маме обещание, что не станет воровать, а все же не удержался! Только его и видели: схватил горячий еще хлеб и понесся по улице вниз, к морю, обжигая на бегу пальцы! Туда, где торговки мидиями и угрями с большими корзинами на головах, рыбаки, продающие с лодок селедку, продавцы диковинных снадобий ото всех болезней, уличные колдуны – и мачты, свернутые паруса, бочки с ромом и порохом, ящики с перцем и мешки с зерном и кофе. Море звало его, как будто захватывало арканом за лодыжки и тянуло, тащило к себе.

Хлеб Арон поделил пополам, и одну часть сжевал тут же, по дороге, а вторую припрятал под рубашку, и она теперь выпирала, как маленький горб, только спереди.

Спуски и подъемы, лабиринты складов, проулков, улочек, проходов, норовящих свернуть куда-то не туда, завести в такие дебри, откуда и выйти невозможно, неожиданно вывели Арона к высокому – задирай голову да не раскрывай рот! – лесу мачт, торчащих в серебристом свете.

А ему надо было еще дальше, туда, где можно найти в скалах мидии, а на линии прибоя накопать устриц.

Но кто запретит поглазеть немного на разные суда – со всех концов земли?.. Тут и огромные галеоны – стоят подальше на рейде, и суда поменьше и пошустрее – те заходят в порт, и лодок, барж вдоль берегов – не сосчитать! Арон поудобнее устроился на обломке старой бочки и смотрел на реку, впадающую дальше в океан, на паруса – белые, желтые, коричневые – до самого горизонта, на то, как безостановочно что-то выгружают, а что-то нагружают на баржи, и быки тянут эти баржи вдоль берега вверх по реке. Рядом кто-то распевал жалостливую песню, верещали маленькие обезьянки, которых привязывали к ноге и водили за собой матросы, а попугаи кричали на чужих неведомых языках – так же громко, как и таможенные чиновники.

От всего этого у Арона что-то шевелилось внутри, звало и тянуло вперед. Вот было бы здорово взять да прямо сейчас наняться на какое-нибудь судно! Работы он никакой не боится. Денег сможет заработать.

Арон сидел, кусал губу и думал. Что за жизнь ему в Сорфадосе? Все одно и то же. С местными мальчишками он уже познакомился: синяки еще не прошли. Мамины уроки надоели страшно, Саадар вечно пропадает целыми днями в городе. Иногда с ним занимался их сосед, Гидеон, но и его уроки казались Арону сухими, скучными: мама думала, что Гидеон понимает в магии, а он понимал только в книгах!

И они всегда вокруг, как будто только и ждут, чтобы он начал колдовать.

Тогда он решился. И сразу все стало ясно: конечно, он должен отправиться в море! А маме он все объяснит, может, она и правда поймет, что это очень, очень важно.

В порту было много судов, но самое большое и красивое из адрийских – «Вестница» с выкрашенными в красный и желтый цвет бортами. Флаги на ней были республиканские, бело-синие. С нее сгружали бочки и мешки, и сильно пахло жженым сахаром – так, что с ума можно сойти! Среди толчеи Арона никто и не заметил, и он влез на палубу, приглядываясь: к кому подойти. Важный рыжебородый толстяк походил на капитана, и Арон направился прямиком к нему.

– Господин… – начал он осторожно. – Не скажешь ли…

Рыжебородый посмотрел на него, а потом как хвать за ухо!

– За чтоооо?! – взвыл Арон, пока его тащили к сходням. – Я юнгой! Хочу! Наня… аааааа!

– Пшел! – Рыжий его едва не столкнул в воду здоровым пинком, пока стаскивал с палубы. – Нечего тут ошиваться, еще раз увижу – выдеру так, что до конца жизни на жопу не сядешь!

Ухо огнем горело, а обиднее всего – вытолкали, даже сказать ничего не дали! Доказывай такому хмырю, что знаешь, какая мачта фок, а какая грот! И где мостик, где ют или полубак! Может, все дело было в том, что он неважно выглядел, не так, как полагается настоящему морскому волку, без шляпы с перьями, без перевязи с пистолетами?..

Он почти не помнил, как когда-то давно носил серый бархат – и от сходства с ночным мотыльком его тогда спасала рыжая шевелюра. Но сейчас он выглядел обычным обтрепанным мальчишкой, и, как ни старайся – одежда почти всегда украшена отяжелевшей от грязи сухой бахромой.

Арон брел вдоль причала, присматриваясь. Упасть духом не так-то просто, когда знаешь, что тебе нужно. Значит, «Вестница» для него слишком хороша. Но есть же и другие!

Арон разглядывал их: вот судно менее великолепное, но тоже с благородными обводами, и краска на нем почти новая. И флаги адрийские.

Повторять свою ошибку он не стал: нашел какого-то матроса, принял самый серьезный вид, на какой был способен, и сразу заявил:

– Я к вам юнгой наняться хочу!

Матрос смотрел на него сначала непонимающе, а потом захохотал.

– Ты? Иди, салага, отсюда, нам юнги не нужны, – отмахнулся он.

Арон пытался выяснить, точно ли это, но его, как и в первый раз, просто вытолкали с палубы, да еще пригрозили надрать уши, чего уж Арон точно стерпеть не смог бы – ухо-то все еще болело, как будто о точильный камень приложили.

И почему все не так легко, как представлялось?.. Но Арон решил, что обойдет все адрийские суда. А если закончатся адрийские – наймется на какое-нибудь другое.

Но на следующем судне история повторилась. Только там ему все-таки объяснили:

– Ты, парень, на себя посмотри: можа, и умный, но больно уж худой, тебя ветер снесет за борт мигом. И где твой мешок?

Арон даже растерялся:

– Какой мешок?

– Ну добро твое где?

– А зачем?

– Затем, что каждый моряк должен иметь при себе свое добро! Понимаешь, малец, несолидно без этого на судно наниматься.

Арону так и пришлось уйти ни с чем.

Оставалось еще одно адрийской судно – суденышко даже, настоящее корыто – облезлое и неказистое. От него воняло рыбьими кишками, и выглядело оно даже хуже, чем «Синяя чайка» после шторма – казалось, что это суденышко протащили через пасть какого-нибудь огромного морского чудища. С него сгружали грязные бочки с рыбьим жиром, судя по запаху.

– Юнга? Нужон, – сказал ему сразу невысокий, коренастый человек в надвинутой почти на глаза шапке. Улыбнулся широко, показывая щель вместо двух передних зубов: – Наш-то свалился за борт, да и утоп, жаль беднягу, кормит теперь рыбех на дне… А ты в море ходил? – с сомнением спросил моряк. – С виду задохлик еще тот! Мы тут в Сорфадосе сейчас сгрузимся, а потом в доки на месяц, ну и пойдем на Восточные острова. Котиков бить, там их просто уймища, выходишь на скалы, а они такие гладкие сидят друг к другу спинами, бери да забивай, они тупые как…

От его разговорчивости Арон опешил.

– Я… я даже…

Моряк посмотрел на него, понимающе усмехнулся:

– Хотел на вооон ту посудину, а? – ткнул коротким пальцем в сторону «Вестницы». – Хороша. Только не про таких, как мы!

Арон еле от него отвязался, пообещав заглянуть через пару дней.

К обеду начался дождь. Арон встал под каким-то навесом и угрюмо наблюдал за суетой. Потом решил докончить оставшийся хлеб и только впился зубами в корку, как кто-то схватил его за плечо, потом пихнул в бок, потом заорал над ухом:

– Арон!

Арон поднял голову и увидел Ника. Выглядел тот шикарно: в новой матросской робе и начал отращивать усы.

– Вот это да! – Они обрадованно обменялись шутливыми ударами в плечо. – Что, «Чайка» еще тут?

– «Чайка»-то давно уплыла, я на «Вестницу» нанялся! – похвастался Ник, всем видом показывая, как он счастлив. Арона кольнула зависть. Почему этому Нику так везет!

– А ты чего тут киснешь, дружище? – Ник снова пихнул его в бок.

Арон поведал Нику о своих неудачах, о том, что никто его брать в команду не хочет, а если и хочет, то на какое-то грязное суденышко, которое насквозь провоняло рыбой. Ник вздыхал и качал головой.

– Вот это невезуха, братец!

– Мрак какой-то, – согласился Арон.

Наверняка, всю его удачу Эрме-Ворон попортил. Что там говорил Саадар про Ретту? Лиса всегда обхитрит ворона, вот как. Знать бы, как приманить эту лису!

– Что ж ты не заколдуешь капитана? – пошутил Ник.

– А я и не умею, – сознался нехотя Арон. Говорить, что такая простая мысль ему в голову не приходила, он не стал. Да и объяснять, что тут только попробуй поколдовать, и сразу же в тебя Безликий вопьется, не станешь!

– Дела, – протянул Ник. – А я тут вот с девчонкой одной…

Арон слушал его вполуха: видно было, что Ник только и может, что хвастаться, как он там с «девчонкой одной» путается. И хлеб жевал безо всякого аппетита.

Двое мужиков протащили мимо какой-то здоровенный сундук, судя по красным от натуги лицам – очень тяжелый.

Ник вдруг встрепенулся, заорал:

– Знаю! Знаю, как тебе помочь! Шикарная мысль!

План Ника был гениален и прост. Надо достать большой сундук с надежным замком. Проделать в сундуке дырки для воздуха. А как судно отойдет от берега подальше, вылезти из сундука и пойти к капитану. И раз уж Арон окажется на борту, то его приставят к какому-нибудь делу! И тут главное – стараться изо всех сил.

Все это было похоже на книги о приключениях какого-нибудь героя вроде Уго Тора, который обманом попал на пиратское судно, потом возглавил пиратов и целый остров из изумрудов насыпал прямо в море. При мысли об этом Арон приободрился: это было настоящее испытание! Это не стянуть еду с лотка, а что-то такое хитрое, за что его будут потом помнить, а уж дальше он не оплошает!

Что-то внутри с ним довольно согласилось.

– А где я достану сундук? У тебя-то тоже наверняка лишнего нет.

Ник усмехнулся: не бойся, достанем!

Первым делом они отыскали лавку старьевщика прямо тут же, рядом с причалами. Лавка была самая неказистая, из тех, где продают ржавые гвозди, рваное тряпье, какие-то заплесневевшие кувшины… Арон сунулся в один, и оттуда на него выпала дохлая мышь.

На всякий случай Арон постарался держаться от кувшинов подальше.

Ник узнал у хозяина лавки насчет сундука. На хардийском он шпарил здорово: половину Арон не понял, половину из-за говора не разобрал.

Сундук нашелся, правда, набит он был невообразимым слежавшимся хламом: кусками кожи, ключами без замков, подковами, ножками от стульев, а еще пауками, многоножками и какими-то белыми червями. Но цена на сундук была сходной, и вместе с хозяином они выгребли из сундука весь этот хлам.

– Какой-то он совсем дряхлый, – заключил Арон, пощупав стенки. Казалось, сундук развалится, едва его куда-то понесут.

– Зато дешевый! За такие деньги ты чего еще хотел, сенаторской кровати?

– Да у меня денег вообще никаких нет, Ник.

Тот только расхохотался.

– Отдашь мне потом! Ну и сундук-то всегда можно продать снова. Давай посмотрим, подойдет ли.

Арон влез в сундук: тот оказался просторным, можно было даже повернуться на бок. Правда, вонял он чем-то сгнившим.

– Постелим соломы, будет как дома! – радостно объявил где-то снаружи Ник и постучал по крышке.

Арон лежал в этом сундуке, представляя, как вот завтра его уже погрузят на палубу, и много часов ему придется лежать в этом узком и темном сундуке под солнцем. А если будет дождь и сундук промокнет? Это полбеды: как же ему отлить, если захочется? А если отверстия закроют, и он задохнется? А если сундук перевернут? Или откроют?.. Или вообще про него все забудут, и он умрет, как умирали люди в рассказах Саадара про рудники?.. И даже если он благополучно пересидит почти сутки, то его могут и отправить на какой-нибудь остров! Это же кормить еще одного человека придется.

Затея нравилась ему все меньше.

Ник постучал еще раз: вылезай.

– Ну что, берем? – Ник навис над ним.

Арон немного поколебался.

– Знаешь, я, наверное, пойду на «Каракатице» за котиками, – сказал он неожиданно для себя. – Они хорошо платят, – приврал он для убедительности.

Лицо Ника сделалось пресным, как черствая корка.

– Эх ты! – сказал он. – Такая шикарная мысль была!

– Вы покупать что-то будете?! А раз нет, так и пшли отседова! – разозлился хозяин лавки, поняв, что ничего брать они не собираются, и все его труды по освобождению сундука от хлама пропали зря.

– Мы заглянем обязательно, когда случится желание купить что-то сломанное или гнилое! – крикнул Арон, когда они отошли на достаточное расстояние от лавки.

– Все равно бы ничего не вышло, сам знаешь, – сообщил Арон Нику. Ник только пожал плечами, как бы говоря, что другого плана у него все равно нет.

У Арона, конечно, тоже не было никакого плана, и все-таки он почему-то обрадовался, что не вышло ничего с сундуком.

8

Знойный, липкий от духоты и влаги полдень распластался меж холмов Сорфадоса, придавил собой крыши из туфа, изгнал в спасительную тень всех уличных торговцев, бродяг и псов. Воздух набухал будущим дождем – и стоило поторопиться, чтобы не попасть под него.

Торопиться Тильде было трудно – к дождю разболелось колено, мокрая от пота одежда противно липла к телу, а голова кружилась от бесконечных подъемов и спусков мимо каменных и кованых оград, садов с акациями, пальмами и ядовитыми олеандрами. Отчего-то вспомнился Файосс – как в полдень работники уходили с виноградников, а крестьяне возвращались с полей, чтобы отдохнуть в тени под персиковыми и абрикосовыми деревьями – и вернуться к работе снова, как только спадет жара.

Сорфадос же, казалось, не знал отдыха в своем вечном устремленном вперед движении.

До нир-Кади она добралась, когда небо над океаном грозно засинело, а вдалеке рокотнул гром. Прошла сквозь пышные триумфальные ворота – и замерла: на краткий, но ужасный миг почудилось, что она снова в Даррее, в Жемчужном кольце, среди его нарядных фасадов с лепными карнизами и пузатыми балкончиками, пилястрами и башенками, и водосточными трубами в виде львиных и волчьих пастей.

И сама рассмеялась этому страху: надо же, вообразила глупость! Это всего лишь похожая архитектура, не более, ведь все заимствуют идеи друг у друга…

Она остановилась, оглядываясь. Какие-то дома еще стояли в лесах, другие сверкали свежей краской и прозрачными стеклами в высоких окнах. Сколько, должно быть, трудилось здесь разных мастеров – плотников и штукатуров, каменщиков и стекольщиков!.. Тильда смотрела на то, как рабочие дробили камень для мостовой и как гаснущие лучи солнца пробивались сквозь пыль косыми столбами, и старалась изгнать, изжить в себе напрасную надежду, что Ретта-лиса махнет хвостом на удачу. Надевала свой залатанный доспех и готовилась отражать зазубренным мечом очередной отказ, оскорбительные слова или равнодушие незнакомого – заранее неприятного! – человека.

Нужный ей десятый дом угрожающе ощетинился гранями отесанных в форме алмаза камней на фасаде: стой, не подходи, путник! Она прошла сквозь распахнутые ворота во двор, и там ее окликнули двое парней, что засыпали песком гашеную известь в творилах – и пришлось долго объяснять, кто ей нужен – от записки не было никакого толку. Но уходить она не собиралась – из какого-то глупого, ослиного упорства: зря разве карабкалась на этот холм?

– Да сколько уже говорить вам можно! Я – ищу мастера Диего Ларса. Лар-са, – Тильда повторила по слогам – и почему до этих парней все так медленно доходит!

А те только трясли головами и глупо хихикали.

По пыльной вытоптанной земле ударили первые огромные капли – и еще, и еще… Парни вскочили, кинулись под навес, а Тильда стояла под этим теплым упругим дождем и думала отчего-то, не забудет ли Арон набрать воды в ведро.

Возможно, не было тут никакого Диего Ларса, и не стоило тащиться ради призрачной надежды так далеко и унижаться перед какими-то зубоскалами.

– Эй ты, ты что тут забыла? – громогласный окрик заставил Тильду обернуться к двери.

Сначала она никого не увидела в проеме, потом оттуда выступило грубое темное лицо и сверкнули ужасающе белые на его фоне зубы, словно оскаленные, и желтые звериные глаза.

– Еду раздают в шестом… – начал мужчина, похожий на престарелого льва, но вдруг осекся, встретившись с Тильдой взглядом.

– Меня прислала госпожа Йенна. К мастеру Диего Ларсу.

Ее голос был тверже резца, которым высекают надпись на граните.

– Тогда давай, сюда иди, нечего мокнуть. – Он посторонился, пропуская ее в гулкую пустую прихожую, в углу которой были свалены доски и стояли на козлах столы. – Диего Ларс – это я.

Снаружи дождь громко стучал по каменным плитам двора и железному козырьку над входом, а внутри влажно пахло известкой и свежеструганными досками. Одна стена была уже расписана – и Тильда невольно залюбовалась ясными цветами и точными линиями, тускло блестящей в полутьме позолотой и белизной одежд древних – героев ли? богов?..

– Нравится? – густой, темный, как горькое пиво, голос прозвучал насмешливо, с толикой гордости. – Пишем тут «Похищение эдий».

Сюжет из «Хроник» Сатиона о том, как полулегендарный вождь Рей Абр построил Даррею вместе с кучкой беглых рабов и разбойников, а потом стал первым ее правителем, Тильда не любила. «И позвал он на пир своих соседей с дочерьми, и как только начался пир, друзья его, сговорившись, умыкнули дев, а всех, кто попытался дев отбить, убили»… Эта кровавая, если вдумываться в ее детали, история казалась Тильде не столь героической, как ее рассказывали, но смысл ее был весьма поучителен: не мешайте нам брать то, что наше по праву. Оттого ли на этот сюжет по всей Республике создавалось столько картин, статуй, рельефов, иллюстраций для исторических трудов?.. Республика всегда брала свое.

– Кто же заказывает для дома такие сюжеты? – вырвалось у нее, и мастер Ларс удовлетворенно хохотнул. – И неужели у хардийцев своих нет?..

– Никто не говорил, что это жилой дом! Тут будет приют для девчонок – полагаю, картины должны напоминать о смирении и страхе перед теми, кто выше них. А хозяйка благоволит Республике – у них, видишь, мода такая сейчас.

Тильда понимающе кивнула, обернулась к мастеру, который рассматривал ее без стеснения – она отвечала тем же.

– Талисса обещала прислать мальчишку. А ты – не мальчишка.

Но Тильда улыбнулась, находя для улыбки последние силы:

– А может быть, я лучше мальчишки справлюсь?

Мастер Ларс воткнул в нее взгляд и вдруг расхохотался так, словно шутки смешнее ему слышать не доводилось.

– Ты?

Что ж, он видел перед собой измученную, худую, немолодую женщину в штанах и колете, пошитых из старого платья, того самого, в котором она бежала из Дарреи, к тому же насквозь мокрую. Зрелище не вдохновляющее – как ни посмотри.

Но отступиться, конечно, она не могла.

– Так ты объясни мне, что делать.

Мастер навис над ней горой, подумал, потом обвел рукой зал и проговорил так, будто решил позабавиться:

– Мне нужен был мальчишка, чтобы растирать краски, воду носить там. Что, справишься?

Радость дрогнула в кончиках пальцев – неужели такая удача? Спугнуть ее было нельзя.

Тильда чуть улыбнулась.

– Зачем тебе ленивый мальчишка? Сбежит с какой-нибудь девицей, оглянуться не успеешь, еще и прихватит что ценное. А я – не сбегу.

– Да уж, с девицей – это вряд ли! – громогласно расхохотался вдруг мастер. – Ну, говори, чему учена, раз пришла, – он взглянул в соран, – Алиша Мариди.

Ткнул пальцем в сторону стола, на котором стояло несколько плошек с краской. Тильда подошла, разглядывая их – яркие, чистые пигменты, некоторые дороги настолько, что за одну такую плошку давали от двадцати до ста золотых на рынке в Даррее.

– Ультрамарин. Его получают из ляпис-лазури. Красная – киноварь. Желтая – охра, из глины, самую лучшую привозят из Саттори, но эта – не оттуда. Местная, наверное. Мешают с водой в пропорции один к двум – так, чтобы краска была вязкой и не капала с кисти…

Мастер Ларс нетерпеливым жестом строгого экзаменатора остановил ее:

– Довольно. Что же, выходит, ты и стены расписывала?

Тильда прикрыла глаза. Гнев Республики многорук и может достать ее даже здесь. И пусть адрийское посольство на набережной она проходила без малейшего страха – никому до нее не было дела, пока она всего лишь Алиша Мариди, а не беглая преступница Тильда Элберт, – все равно старалась «не отсвечивать», как выражался Саадар.

– Я помогала всего лишь, даже подмастерьем не была, – полуправда выплеталась легко: ведь она действительно вместе с Урсулой работала над сценой с Судящим Малларом и Безликим на коленях перед ним в метели облетающего яблоневого цвета. Они писали древних богов и героев, что пировали, бились в сечах и веселились, и страстно славили жизнь – и те времена остались в памяти одним долгим и ясным летним днем.

– Чего ж в мастера не пошла, коли умная такая?

– А я бы и пошла, так откуда деньги?

– И верно, ныне на то немало серебра требуется. Годами-то уже из подмастерьев вышла. Семья уж есть, а?

Тильда кивнула.

– Хитрая лиса! – заключил неожиданно мастер после раздумья, которое, кажется, тянулось бесконечно. – Знает, что у меня подмастерье сбежал, а заказ горит, подгадала!

Он сделал жест, как будто что-то пытался разрубить ребром ладони.

– Ладно, до шестнадцатого числа возьму. Только подмастерьям я не плачу: зато будет стол и коль надо – есть место, где спать. Если согласна, то по рукам.

Тильда смотрела прямо в янтарные, звериные глаза – и разочарование глухо поднялось до самого горла, тошнотворное и тупое, как изжога.

– Не согласна. Была бы мальчишкой – согласилась бы, но, как видишь, мне не двенадцать лет.

Ларс фыркнул – право, какие условности!

– Прости, что отняла твое время. – Тильда покосилась на распахнутую дверь – дождь стал монотонным, нудным – на весь оставшийся день. Впрочем, она все равно уже вымокла. – Думаю, ранка пришлет тебе смышленого парня, который будет рад и столу, и крову.

Короткий поклон на прощание – как принято в Хардии – дался отчего-то с трудом. И отчего-то Тильда медлила у порога, чувствуя, как в лопатки уперлись эти нечеловечески желтые глаза. Как смотрели в спину со стены герои прошлого. Хотелось обернуться, согласиться – до рези в груди, до дрожи в коленях хотелось! Но чем тогда зарабатывать на хлеб?..

Оборвала себя – глупые мысли! – вышла под теплый дождь. Обогнула по кромке огромную лужу, спугнула двух мокрых голубей на бортике фонтана.

– Да подожди ты! Эй! Как там тебя! Слышишь?

Как ни в чем не бывало мастер Ларс шлепал прямо по луже через двор – только брызги летели во все стороны.

– Соран. Ты забыла.

Он отдал ей слегка подмокшую бумагу – Тильда сразу же проверила, не испортились ли печати, поблагодарила, сунула в сумку. Они стояли друг напротив друга под дождем, молчали. О чем еще говорить?

– Ты, видно, толковая баба. Я в таком не ошибаюсь.

Тильда пожала плечами, не соглашаясь и не опровергая его утверждение.

– Ну и Безликий с тобой! – сказал мастер ворчливо. – Нам с Лукой помощник нужен – не успеем в срок. Но больше четырех зарримо не дам, неоткуда больше взять, и так из своих плачу.

Вспышка молнии осветила двор, где-то заскулила собака, ей вторили другие.

Четыре зарримо – это ненамного меньше, чем на бумажной мануфактуре. Их хватит на комнату и хлеб – и только. Но Тильда уже согласилась – не могла не согласиться!.. Она протянула руку и пожала мокрую, горячую, огромную ладонь Диего Ларса.

– Договорились.

– С утра приходи завтра. Но смотри, спуску не дам! – Свирепое лицо мастера озарилось широчайшей улыбкой. Тильда понимающе кивнула: плавали, знаем. Ее не пугали ни строгость Диего Ларса, ни напряженная работа: это было привычно, знакомо – и правильно. Пусть – все сначала, с чистого листа, но решимость справиться разгоралась все сильнее.

Тильда и не думала, что так истосковалась по своему ремеслу.

9

Горбатая улица словно сама вела Саадара к порту – под гору шагалось легко и ходко. Толпа вокруг все больше загустевала, делалась плотной – попробуй обойди телегу или тяжелые ломовые дроги и никого не задень!

Саадар старался, но толкотня была такая, что куда уж – здесь все постоянно менялось, двигалось, вырастало, как на дрожжах – вчера не было никакого дома на этой улице, а сегодня тут уже кладут стены.

Он спускался к морю мимо серых от соленого ветра заборов, складов и целых груд обожженного и необожженного кирпича, досок, камня, песка, мимо рабочих, которые прямо посреди улицы обтесывали камень и шифер, замешивали раствор.

Вот медник сидит в своей мастерской, смуглый, худой, он чинит кастрюлю, ловко одной рукой поворачивает ее, выправляет вмятину молоточком так быстро и точно – словно крутит в руках медный шар, едва не заставляя его взлететь. Завидев Саадара, кивает, улыбается – и снова принимается за свое дело.

Вся широкая улица – мастерские и лавочки вперемежку: зеркальщик выставил на продажу всяческих форм зеркала, и они пускают веселые блики по всей улице, аптекарь выкладывает на прилавок склянки с мазями и настойками, продавец перчаток переговаривается с соседом-шляпником. Звенят разговоры и монеты, а в глазах пестрит от разноцветных тканей, зелени, цветов в горшках.

Саадар каждый день ходил этой улицей к дверям ранка, стоял в очереди, но чиновник раз за разом разводил руками и говорил на плохом адрийском, что никакой постоянной работы для него нет. Саадар кивал, но с каждым днем становилось все тяжелее верить в то, что рыжая Ретта махнет хвостом, обернется к нему.

Конечно, иной раз ему везло: вчера, например, в порту как раз разгружался осадистый бриг с огромными нарисованными на носу глазами – не то дракона, не то еще кого, не больно-то Саадар в том разбирался. И хотя вокруг крутились какие-то плюгавые мужики и плутоватые мальчишки, шкипер явно доверял им еще меньше, чем Саадару.

Так до самого вечера – работа без продыха: сгрузить мешки, затащить в длинный сарай, и снова, снова по кругу, до отупения.

Но сегодня надо начинать все сначала.

Идти в ранка, стоять в очередях, ждать неизвестно чего не хотелось. Было и другое средство разузнать в городе насчет работы, старое, испытанное – харчевня. Слухи перемешиваются, проглатываются, перевариваются и изрыгаются в харчевнях, и похлебать эти слухи стоило. Надо было только найти такую, где собирались адрийцы – поближе к порту.

Улицы у порта – узкие, приходилось осторожно пробираться между тележками, лотками, какими-то наваленными в кучу досками. Вверху, на веревках, перетянутых от одной стены к другой, сушилось белье, над ним трепыхались пальмы. Пахло мокрой тканью и шибало гнилью от близкой воды.

Харчевен на неширокой и крутой улице было много – самых разных, с пестрыми, зазывающими вывесками, кому угодно понятно: тут можно набить пузо и морду, если будет такое желание.

Вот одна, определенно адрийская: Саадар узнал знакомый рисунок в виде круга с глазом, который малевали на всех вывесках жрален от Рутена до Файосса. Возле беззубого зева двери двое с увлечением опустошали свои желудки.

Народу внутрь набилось много, словно в праздничный день какой, даром что еще утро, и Саадар пристроился у стены, в незаметном местечке, так, чтобы все слышать. Садиться за стол не стал – коль не закажет, все равно выпнут.

Болтали, конечно, разное – про налоги, про местного градоначальника, про власть – куда ж без разговоров про власть! Обсуждали, где купить дешевых угрей и найти недорогого раба – Саадар насторожился и стал слушать внимательно. Узнал, что торговать рабами запрещено, но пираты, конечно, торгуют, и с ними можно иметь дело, если у тебя есть землица где-нибудь на островах, а обрабатывать ее некому.

Узнал, что город держит какая-то банда, у которой жизнь сытная и почти спокойная, и вот бы попасть к этим ребятам, разбогате-ем!

Много нового узнал Саадар, но полезного – почти ничего. И уж было решил идти искать другое место, да и служанка на него посматривала косо, как зацепился за чьи-то слова:

– И слыхал, хрен в «Фонаре», вертлявый такой, и знаешь, да как телка, с тремя серьгами в правом ухе, и ищет людей. Ну такой весь из себя червяк расфуфыренный. И точно как баба! Зуб-то поржал над ним, дык и без зуба своего последнего и остался! – Хриплый голос громко захохотал и исчез, поглощенный смехом.

– На что людей-то ищет? – спросили.

– Да на альгвасилов, на что ж еще? На сторожил, – пояснил голос для других, и в ответ загоготали. – Рупа Волк им как заноза в жопе, вот и шебуршатся. Не хотят делиться жирным куском.

Саадар прислушивался к разговорам, но больше никто ничего так и не сказал. Он понимал, что сказанному – грош цена в базарный день, но вдруг – повезет? Не оттопчет же ноги, если сходит да глянет на этого «червяка» в «Фонарь».

Он подождал немного, и когда мимо шмыгнула девчонка из прислуги, схватил ее за руку.

– Скажи-ка, милая, как мне до «Фонаря» дойти?

Девчонка похлопала на него огромными глазищами, не понимая. Не разумеет по-адрийски, что ли? Досадно!

– Скажи, где «Фонарь», харчевня такая? – повторил он.

– Под глазом у тебя сейчас фонарь мой будет! – вдруг злобно выпалила служанка. – Руку отпусти, козел! Двигай давай отседова, нищеброд.

– Да понял, нет меня уже. – Саадар примирительно поднял руки. Но девчонка едва заметно кивнула кому-то – и за ее спиной как по волшебству – а может, так и было? – вырос здоровенный детина с дубинкой.

Слова детина вставить не дал – схватил за шкирку и потащил вон, противно ухмыляясь. У Саадара кулаки чесались поубавить в этой ухмылке зубов, но нарываться сейчас на драку было бы последним делом.

– Катись! Шоб я тя тут не видал больше, п’нял?!

– Понял-понял…

От удара в челюсть он уклониться успел – но вот на ногах не удержался, грохнулся прямо на землю, да еще и телегу какую-то задел. Щеку продрало.

– З-зараза!

Еще и в грязь вляпался!

– Ну и чего пыритесь? Идите куда шли, – почти зарычал на пару зевак, что остановились посмотреть, будет ли драка. – Не на что тут глазеть!

Встал, попытался обтереть руку о штаны – вышло не слишком уж ловко. Зеваки все еще ждали. Детина с дубинкой стоял в дверях трактира и все так же премерзко ухмылялся.

Впрочем, сам дурак, за то и получил: нечего было девчонку трогать. Поэтому Саадар постарался убраться от этой адрийской жральни подальше.

На улице сильно парило. Похоже, вот-вот ливанет дождь… А башмаки стоптались изрядно, каши просят. Саадар с досадой пошевелил пальцами – как бы подметки прямо тут не отвалились.

Где тот «Фонарь», он все же узнал – до каких только мест не доведет язык! Сомневаться в затее он себе не давал – хотя знал, что после злополучной телеги вся щека распухла и немного кровит.

В «Фонаре» было людно, и свободного стола Саадар не увидел. Странно, что в такую неприметную снаружи харчевню без вывески захаживало столько народу. «Червяка расфуфыренного» он сразу увидел – тот сидел в самом центре, закинув ноги в отличнейших сапогах с пряжками прямо на стол, и курил трубку.

Саадар без колебаний направился прямо к нему.

– День добрый, – поздоровался по-адрийски, потом только сообразил, что «червяк»-то наверняка не знает языка Республики.

Но мужчина знал.

– И тебе, отец, не хворать, – зевая, ответил он странно высоким голосом, – надеюсь, не зазря болтать подошел?

Он говорил совсем без акцента, словно на родном языке. Наклонил голову, рассматривая Саадара с видом человека, которому не дали досмотреть интересный сон.

Но на столе перед ним лежал до блеска начищенный пистолет, и Саадар увидел шпагу, пристроенную так, чтобы удобнее было проткнуть глотку кому-нибудь, кто обманется расслабленной позой.

– Работу я ищу, да слыхал, в этом месте дела делаются, так и решил прийти, счастья попытать.

Мужчина выпустил сразу три дымных кольца, улыбнулся широко:

– А ты мужик простой, сразу в лоб все выдаешь, не боишься.

– А чего мне бояться-то?

Незнакомец наклонил голову, и Саадар увидел в его ухе три серьги. Экий хлыщ, серьги, волосы завитые, кольца. Лицо гладкое такое, безбородое, усищи. Взгляд насмешливый, испытывающий – ну-ка, что еще скажешь, дурень деревенский?

– Значит, работу ищешь? Знаешь, какова работенка?

– Слышал. – Саадар смотрел прямо в темные, смеющиеся глаза.

– И что же говорят?

– Говорят, хочешь надрать зад одному паршивцу с прихлебалами.

«Червяк» рассмеялся. Саадар уже пожалел, что вообще в этот «Фонарь» разнесчастный сунулся – ясно же, что тут не найдешь честной работы, а языки чего не натреплют! Либо караваны с рабами прикрывать придется, либо просто-напросто убивать кого прикажут. Дело, в общем, тоже не самое страшное, если заплатят.

– Коли ошибся, извиняй. – Саадар наклонил голову. Такому не выкажешь уважения – оглянуться не успеешь, как продырявят.

– Да подожди ты. – По глазам ударил блик от золотого перстня с черным камнем – «червяк» махнул рукой. – Вижу, ты служивый, где служил-то?

– В Республике. В Рутене. Коль грамота нужна, так у меня есть.

Саадар достал бумаги, еще в Даррее отданные ему Тильдой. По краям они истрепались до неаккуратной бахромы, но чернила и печати в Республике всегда были крепкими.

– Хорошая грамота. – Мужчина вернул Саадару бумаги. – С такими игрушками знаком? – указал на пистолет.

– И не с такими знаком.

– Мне люди нужны умелые. В городское охранение. Очищать от скверны этот лучший в мире город. Платят, правда, немного.

– По тебе не видно, – усмехнулся Саадар.

«Червяк» наконец сменил позу – удобно устроился за столом, сложил «замком» руки перед собой. Зыркнул куда-то в сторону, потом улыбнулся еще шире, показывая серебряный зуб.

– Коли мозги есть, не пропадешь. На новую шляпу и девчонок в Розовом тупике хватит. Приходи завтра на нир-Горона, семнадцатый дом, там тебе скажут, что делать. Понравишься моему патрону – считай, непыльная работенка в кармане.

– Вот так легко? – подивился Саадар.

– А чего усложнять? – Мужчина поднял бровь. – Давай, топай, приходи завтра, посмотрим на тебя в деле, а то что же – решил небось, что я прямо тут, в этой расчудесной харчевне, с тобой буду драться? Боюсь, добрая хозяйка не оценит.

Саадар пожал плечами.

– Как звать-то тебя?

– Ормом звать. Орм ри Моэм.

– Ну, бывай. – Саадар кивнул и вышел из «Фонаря» на людную улочку.

Лишний раз надеяться на удачу он себе не позволял – слишком уж легко спугнуть ее, эту удачу-лису. Оттого разговор с Ормом будто засунул в самый низ сундука – чтобы не трепался на виду, не манил обещаниями, которые слишком уж часто не выполняются.

10

– Ты слишком крупно растираешь краску, – заявил Лука, ученик мастера Ларса, заглядывая Тильде через плечо, – и неправильно держишь пестик.

Он сопел над ухом, туго набитый довольством и мясной похлебкой. Смотрел немигающе выпученными рыбьими глазами, растягивал по-адрийски слова и был похож на Дорана Айхавена как сын родной – тот же близорукий прищур, те же пухлые губы, рыхлое бледное тело и обманчиво вялый вид сомнамбулы.

От него несло пивом, луком, потом и какой-то кислой, застарелой обидой.

Тильда, стараясь дышать пореже, отложила в сторону чугунный пестик, обернулась:

– Покажи, как правильно, – протянула ему ступу с ярко-красным порошком из киновари. Лука этого не ожидал – стушевался, на миг отвел взгляд. Ступу брать не стал, презрительно фыркнул:

– Нужно мельче! И давай побыстрее, мы тут работаем! Мне нужен красный!

Тильда молча пожала плечами – зачем ссориться? – развела в пиале краску в нужной пропорции, хорошенько перемешала ножиком, отдала пиалу Луке.

– Осторожнее с этим цветом.

– Да что ты понимаешь!.. – донеслось уже с другой стороны зала, оттуда, где стояли у стены леса.

Алише Мариди не положено было понимать ничего, но Тильда Элберт видела, что, если Лука переберет с краской – лицо девушки, которое он так старательно выписывал, станет не нежно-персиковым, а свекольным, когда высохнет. Слова жгли язык – пришлось спрятать их за кашлем. Она толкла жженую кость сильными, но осторожными движениями, но то и дело поглядывала на Луку.

– Надо подраться, – решительно сказал он вдруг, невпопад, соглашаясь с какими-то своими мыслями.

Тильда не спросила с кем, но Лука ответил – сам себе, не интересуясь, хочется ли Тильде слушать его.

– Тако ри Вайти знаешь? Нет? Из Каменного тупика, он пишет дамочек так, что каждая остается довольной, ну, понимаешь, о чем я… – Лука описал в воздухе полукруг черенком кисти, потом второй. – С собачками, кошками, хорьками, во всяких чудны́х одеждах понеобычнее. Так вот: он сказал мне… Точнее, он отправил мне скверные стихи… Что-то вроде «земля полна талантами, а вы полны землей»…

Тильда едва сдержала смешок, представив, как близорукий Лука орудует шпагой.

Парень же, воодушевившись, продолжал:

– Так что тут дело чести, и мне надо с ним подраться!

– Ты шпагу-то держать умеешь? – не удержалась, спросила.

– Найду того, кто умеет, – буркнул Лука.

– Лучше стреляйся – это неблагородно, зато может повезти, а для такого дела в лавке на нир-Архена дают напрокат пистолеты… – Тильда вспомнила рассказы Саадара.

Лука вперился в нее.

– Издеваешься?.. Смешно? Да ты… А, да что ты понимаешь, – повторил он, махнул рукой.

– Понимаю, что стишата твоего Тако не стоят и тухлого рыбьего хвоста, а он тебя дразнит и хочет, чтобы ты с ним подрался.

– Он посредственность! Сам никакого таланта не имеет! Как он может?..

Тильда вздохнула – с юности ее мало увлекали споры художников меж собой, тем более на темы отвлеченные и не связанные с самим ремеслом.

– Скучный, унылый, о том, как человек устроен, представления не имеет, лепит как видит, безо всякой мысли… Еще и камерой-обскурой пользуется, – продолжал Лука.

– И его картины раскупают как пирожки, так? – предположила Тильда.

Лука нахохлился, проворчал что-то под нос.

– Это потому, что его заказчики совсем не имеют понятия о красоте! Это те люди, которые готовы ночной горшок из золота отлить и любоваться.

Тильда только хмыкнула на это: слышано, и не раз. В таких разговорах много обиды и совсем нет никакого толка – их заводят, чтобы почесать языки и самолюбие. Но Лука, явно не желающий разговор прекращать, продолжал:

– Я всегда знал, что у разбогатевших купцов дурной вкус – им бы золота побольше налепить!..

Тильда пожала плечами:

– Не знаю, какие у купцов вкусы, но, если мастер Диего увидит, что у эбий с лицами – тебе придется переделывать.

Увлеченный взращиванием своей ненависти, Лука не заметил ошибки и теперь уставился на стену непонимающе. Осознание приходило к нему медленно: ведь он так старался с этими лицами – правильными идеально… Засыхающая краска медленно приобретала все более густой красноватый оттенок.

Он обернулся – моргал, хватал воздух ртом, силясь сказать что-то.

– Ты… Ты… почему ничего!..

Всю дневную работу Луке пришлось скалывать – чему Диего, разумеется, был не рад. Лука же с того дня носил какой-то камень внутри – обиделся. Был молчалив до крайности и до крайности же раздражителен. Тильда пожимала плечами: ей было не до пустой болтовни и чужих обид.

Они работали с рассвета и до того часа, когда колокола храма Веспы на соседней улице отбивали шесть, а солнце уходило за гору. Каждый раз необходимо было точно рассчитать участок, который они запишут за день. Тильда растирала краски, носила воду, чтобы смешивать с ними охру, терракоту или индиго. Работа не была сложной, но требовала сосредоточения и сноровки: промедление не допускалось. Когда же пигменты заканчивались, она ходила в лавку за заказанными мастером Ларсом – как в юности делала то же самое для Урсулы.

После бесконечных дней, лишенных просвета, стало легче и дышать, и думать.

* * *

Когда спустя несколько дней после памятного разговора с Лукой Тильда вошла в дом десять по нир-Кади, по обыкновению, рано утром, сначала она услышала могучий храп. Храпело откуда-то из-под лесов у дальней стены – и оттуда же резко и кисло несло мочой и разлитым пивом.

Она огляделась: оконные рамы и двери в порядке, да и красть тут пока было нечего – на ночь мастер Ларс прятал краски в особый тайник. На всякий случай она вооружилась куском доски, подошла ближе…

Под столом, свернувшись как кот, уткнув лицо в ладони и слегка похрапывая, спал Лука, и его зеленый сюртук сбился на спину, а рубашка помялась и пованивала. Тильда рассмеялась от облегчения – всего-то Лука! – ткнула в него концом «оружия».

– Вставай же, ну?

Лука махнул рукой, отгоняя то ли настоящую, то ли воображаемую муху, что-то пробормотал и отвернулся к стене.

Сегодня они работали одни – и Лука это, разумеется, знал. И умудрился напиться!

Некоторое время Тильда расталкивала парня, пока, наконец, он не поднялся, ударившись головой о перекладину, глядя осоловелыми глазами куда-то сквозь Тильду. От него разило вчерашней выпивкой, и если бы Тильда могла – вытащила бы его прямо сейчас за шкирку на улицу и сунула бы в фонтан – но вряд ли у нее хватит на это сил.

Лука, сидя на полу, что-то искал – хлопал себя по карманам, обшаривал одежду. Мелькнула мстительная мысль: если обокрали – ему же и наука.

– Ой, Алиша… А очки мои не видала?.. Голова так болит… Ай! – Он поднял руку – палец сочился красным.

Очки нашлись – разбитые, с поломанной оправой, они валялись в стороне. Лука держал их на крупной, измаранной кровью ладони, как держат перед собой мертвое существо, птицу или мелкого зверька – отставив руку, щурясь неверяще, морщился от боли в пальце.

– И что же теперь делать, мастер Ларс меня прогонит, обязательно прогонит, ведь третьего дня испортил все и сейчас все испорчу, раствор высохнет совсем, а урок не сделан, что я скажу…

История оказалась нехитрой: Лука пошел с приятелем в трактир, напился, до дома не добрался. Упросил здешнего сторожа открыть ему потихоньку, да так и уснул под столом. А во сне раздавил очки, без которых не видел дальше носа.

Они одновременно посмотрели друг на друга.

Лицо Луки искривилось, и, бросив очки, он закрыл его руками, всхлипнул тихо и жалобно. Несколько мгновений Тильда стояла, не шевельнувшись, чувствуя себя сухим деревом в морозный день, а потом подошла и положила руку на вздрагивающее от рыданий плечо юноши.

– Лука!

Он провыл что-то неясное, пытаясь стряхнуть ладонь.

Раствор, нанесенный вчера для сегодняшней работы, ждать не мог, а Лука – это было совершенно очевидно – не мог взять в руки кисть.

– Мне крышка… крышка… – Он начал раскачиваться из стороны в сторону с подвыванием, которое становилось все громче и громче, тянулось на одной ноте, такое же унылое, как вопли чаек по утрам.

Недолго думая Тильда размахнулась и залепила ему звонкую пощечину.

– Хватит. Соберись. Будешь мне помогать – и мастер Ларс ни о чем не узнает, если сам не расскажешь. А очки пойдешь и закажешь новые.

Лука смотрел на нее, округлив глаза, часто-часто моргая, стряхивая слезинки с ресниц.

– Ну? Могу на тебя рассчитывать?

Парень медленно, как сноходец, кивнул, не сообразив, что Алиша Мариди так разговаривать с ним – хоть и подмастерьем – не стала бы.

– Вот и славно. – Она помогла ему вытащить из пальца осколки и забинтовать руку куском чистой ткани.

Фреска была уже почти готова: девушки на ней разбегались прочь, за ними гнались мужчины, изогнувшиеся в прыжке, все фигуры – на грани неправильности, с изломом. Оставался лишь кусок стены с фоном – легкие колонны храмов Ушедших, новый город за спиной вождя адрийцев.

Тильда порадовалась, что не забыла, как обращаться с кистью, и начала выписывать фон по намеченному иглой наброску, лишь на миг подумав, что если госпожа ри Олаби – владелица дома – явится посмотреть, как идет работа, то объяснить все будет сложно…

Но эти мысли мгновенно ушли, растворились в кристальной ясности и предельной собранности: нельзя было упустить тот зыбкий момент, когда кисть начинает сопротивляться застывающей штукатурке и портить изображение.

А потом работа ее захватила – как бывало, когда она стояла у стола и вырезала из дерева цветы, птиц, морских чудищ из тех историй, что так любит Арон. Как бывало, когда не давался сложный расчет, и она билась с уравнением, которое норовило выскользнуть из рук вертлявым угрем, а она цепляла хвост из цифр и навек пригвождала к бумаге острым карандашом.

– Объясните, какого…

Тильда вздрогнула от громового голоса, чуть не выронив плошку с краской, но не обернулась, довела до конца линию, добавила глубины теням.

Объяснять что-то было излишним, мастер Ларс все увидел сам: его ученик старательно, чуть ли не носом в пиалу уткнувшись, растирал пигмент, а Алиша Мариди, которая и рисовать-то толком не умела, заканчивала белоколонный храм.

Ей хватило самообладания спокойно произнести:

– Лука разбил очки. И мне пришлось закончить работу за него.

Лука дернулся – и не удержал тяжелый пестик. Тот покатился по каменным плиткам с невыносимым грохотом.

– Мастер, я попросил… Алиша не хотела… А я бы все испортил…

Голос Луки сделался высоким, задрожал, прервался – он пытался подавить всхлипы.

– Ну и заканчивай, раз начала! Чего ждешь, стена остынет! – голос Диего грянул как гром. Тильда спохватилась – и в самом деле, почему она встала! – и снова взялась за кисть под львиным хищным взглядом. Взгляд обшаривал ее, ища изъяны, под ним становилось неуютно. Но работу она закончила быстро и аккуратно, и ни одной неверной фальшивой линии не допустила – хотя назавтра обязательно отыщутся ошибки.

Диего, отойдя к противоположной стене, смотрел, что получилось, склонив набок тяжелую крупную голову. Доволен ли он? Или прогонит?

Обреченно Тильда подумала, что рано или поздно этот ее обман раскрылся бы все равно.

– А я знал! – Диего обернулся к ней. – Вот смешная, думала, я не догадаюсь? Если бы не знал – предложил бы работать?.. Только вот дурить – это не надо, ясно?.. На первый раз…

Тильда не сразу поняла, что «знал» он всего лишь о том, что она художник – конечно, это же написано в соране!

– А ты у меня на хлебе и воде сидеть будешь, – продолжал мерно, громко рокотать Диего, так, что Лука совсем сжался, пытаясь занять как можно меньше места. – Повезло остолопу, вот уж повезло!..

– И чего ты тут раскричался, а? – от дверей послышался еще один мужской голос.

Он показался Тильде очень знакомым, но каким-то… неправильным, как будто говорил человек, долгое время проведший в чужой стране.

Каблуки гулко стучали по каменным плиткам.

– Хороши! Мрачно, жутко, а какие цвета!

Голос Тильда узнала раньше, чем самого мужчину – он стоял в контрсвете напротив законченной фрески, заложив за спину руки. И словно понял что-то – повернулся в ее сторону.

Слова куда-то пропали, испарились, исчезли.

Невыносимо долгое, тягучее мгновение Дерек Шанно вглядывался в ее лицо, а потом поклонился, не выказывая удивления ни видом Тильды, ни обстоятельствами встречи.

– Очень рад видеть вас, госпожа Элберт. Что ж, Диего, я могу тебя поздравить, – улыбнулся он. – Тебе, я смотрю, очень, очень повезло.

11

– Я удивлен.

– Поверьте, я удивлена не меньше вашего.

Обменявшись этими фразами, как парой уколов шпагами, они так и остались стоять неподвижно. Мастер Ларс, кажется, что-то говорил – его зычный голос гремел в пустоте зала.

Дерек Шанно почти не изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Как всегда, элегантно-небрежен в костюме и позе, насмешливо-ироничен в выражении лица, как всегда, с легкой полуулыбкой беззаботного – какое обманчивое впечатление! – человека.

Тильда глубоко вздохнула, успокаивая дрожь в руках и мутное раздражение от слишком жизнерадостного и цветущего вида Дерека Шанно. Выдержала прямой, цепкий взгляд, демонстративно, с вызовом вскинула подбородок:

– Вы разглядываете меня, как скульптуру на выставке.

– Некоторые скульптуры Ушедших стоит разглядывать подробнее. – Дерек тонко улыбнулся. – Помните Созидающего работы Митто? Он был так массивен, что его не смогли вынести из дворца, когда тот осаждали республиканцы. На Созидающего упала горящая балка. Но он все еще прекрасен, и ценим мы его в том числе и за то, что он перенес.

Тильда, конечно же, Созидающего видела: его обожженная, изрытая осколками сторона и пугала, и восхищала.

– А вы не утратили умения изящно польстить даме.

– Возможно, это мое главное умение. – Дерек Шанно развел руками. – И весьма полезное, замечу.

– Мне кто-нибудь объяснит, что все это значит?! – мастер Ларс выдвинулся вперед, встал между Тильдой и Дереком. Лука маячил сзади, вовсе не понимая, что творится, но явно радуясь, что взбучка откладывается.

– Все это значит лишь то, что мы с госпожой Элберт очень давно знакомы.

– С госпожой Мариди, ты хотел сказать. – Диего оглянулся на нее. – Что ж! Сорфадос – большая деревня, это известно всем! Что, твоя бывшая любовница?

– Гораздо интереснее, мой друг.

Тильда сделала вид, что не заметила острого взгляда господина Шанно. Они все еще стояли в напряжении, скручивающем до костей, – шахматные фигуры перед решающим ходом.

Дерек достал из кармана трубку.

– Я думал, что уже никогда не увижу вас! – Он начал рассеянно набивать трубку табаком. – Тем более в Сорфадосе. В таком… положении.

– Представьте, я тоже так полагала. И все же мы здесь.

– Какая редкостная удача!..

Разговор застревал в трясине нелепых, ничего не значащих фраз. Тильда не отводила взгляда от лица господина Шанно, пытаясь угадать – что он сделает? Слишком галантен, чтобы посмеяться или открыто выказать любопытство… И слишком любит сунуть нос в чужие дела.

Но сделал он неожиданное.

– Госпожа Элберт, не хотите ли пройтись?.. – самым учтивым тоном произнес он – словно стоял посреди бального зала.

– Пройтись?.. Куда?.. – Тильда отступила на пару шагов назад – и наткнулась спиной на леса.

– Хотя бы до площади, – невозмутимо улыбнулся Дерек Шанно. Кивнул мастеру Ларсу: – Позволишь ненадолго похитить твоего подмастерья? Обещаю, что верну госпожу… Мариди в целости.

Диего Ларс показал в угрожающей улыбке крупные клыки.

– А говоришь, не любовница! История, достойная романа: любовница великого мастера Шанно скрывается под чужим именем и делает вид, что совсем не разбирается в ремесле, и все равно господин Шанно находит ее и…

Дерек ткнул приятеля в плечо, и они расхохотались – и смех этот выдернул Тильду из оцепенения.

– Идите, идите. – Мастер Ларс махнул рукой. – Все равно на сегодня закончили. И расскажите мне потом, как вы двое познакомились! Чую тут прелюбопытнейшую историю! А я тут пока потолкую с Лукой, по-свойски, знаете ли…

Ошеломленная таким резким и бурным поворотом событий, Тильда едва поняла, как вышла на улицу.

…воздух на улице пах близкой грозой.

В тяжелых, комковатых, набрякших от воды тучах сверкнул и пропал золотой солнечный глазок. Под ногами хрустел щебень, впиваясь в стершиеся подошвы.

А город вокруг готовился к большому празднику – из окон пахло пряно, горячо и вкусно – так, что живот к ребрам прилипал; над улицами натягивали бечевки с флажками, смеялись женщины, вытрясая в окнах цветные коврики, выметая полы и отмывая плитки порогов.

Некоторое время они с господином Шанно шли в молчании.

Наконец Тильда разрушила его:

– О чем же вы хотели поговорить? Надеюсь, не о погоде.

– Как… Как вы оказались… – Дерек Шанно замялся, подыскивая вежливое выражение.

– Как я оказалась в такой заднице? – прямо уточнила Тильда. – Я оказалась в ней задолго до того, как познакомилась с вами. Надеюсь, вы сочтете эту историю забавной.

– Забавной?.. – Господин Шанно вскинул брови. – Чем же?

Неужели он действительно растерян? Или только делает вид?..

– Тем, что человеку, который увел из-под вашего носа выгодный проект, теперь невозможно работать под своим именем, и ему приходится зарабатывать чем получится.

– А вы все так же резки! И безжалостны к себе.

– Увы, мой характер не стал лучше от нескольких месяцев на вонючем корыте.

– В чем же тут виноват я?.. – Дерек Шанно картинно развел руками, но вопрос звучал серьезно. – Смею заметить, что ваше положение совсем не так беспросветно, если вы сумели найти работу у Диего. Впрочем, в ваших талантах я и не сомневался!

Тильда промолчала, чувствуя всю нелепость, странность положения, в котором оказалась, собственную несправедливость к тому, кто не сказал ей ни единого дурного слова – и все из-за глупой, уязвленной гордости!.. Она вспомнила насмешки, которыми осыпала Дерека Шанно в их последнюю встречу… Как все обернулось. Кто бы знал!

Улица повела их под гору, и в просвете между домами, широко, привольно блеснул залив.

– Надеюсь, с вашим сыном все в порядке?

– Вы спрашиваете это из вежливости? Но я отвечу: с ним все в порядке.

Дерек Шанно вдруг остановился. Его как будто осенила какая-то мысль:

– Простите, но, думаю, причина вашего дурного настроя ко мне весьма прозаична. Хотите пройтись со мной до «Трех мудрецов» и пообедать?

Вопрос был пощечиной. Резким, наотмашь, ударом.

– Только переоденусь в подходящий случаю костюм, – усмехнулась Тильда, но усмешка горчила.

– О нет, это не то заведение, в которое приходят выставлять напоказ фамильное золото.

– Но и не то, где выставляют напоказ дыры на локтях?

Господин Шанно закатил глаза:

– Женщины! Могу одолжить вам свою куртку, если вас устроит, что она немного пыльная.

Тильда молчала упрямо, понимая, какая глупость – это упрямство, и что она так давно не ела досыта, откладывала все возможное для сына и Саадара.

– Не беспокойтесь, в моей жизни было кое-что похуже длительной голодовки. Так что я вряд ли помру прямо здесь вам на потеху. И откуда вы только взялись на мою голову!

Тильда зашагала быстрее, чтобы показать, что вполне бодра.

– Если вы удаляетесь умирать в ближайшей канаве, то извольте! Но лишь после обеда со мной.

Она ничего не ответила.

– Не дурите! Я могу дать правую – правую! – руку на отсечение, что питаетесь вы едва ли раз в день и вряд ли обильно. А ваш хладный труп будет источником многих беспокойств для меня. Если же у вас язык отнимется просто поблагодарить меня, можете этого не делать, разумеется, но я настаиваю на обеде как минимум из двух блюд.

– Вы слишком самонадеянны, если считаете, что можете приказывать другим поступать, как вам хочется.

– А вы слишком заносчивы! И это не гордость, это – настоящая глупость! – крикнул он ей вслед – словно камнем бросил, подбив ноги, перебив дыхание.

Тильде только осталось признать поражение и сдаться, потому что силы на спор иссякли раньше, чем ей хотелось бы. Она вздохнула:

– Если честно, я голодна ужасно. Но деньги я обязательно верну!

Дерек, конечно же, вежливо сделал вид, что поверил.

Таверна «Три мудреца» располагалась совсем рядом и была заведением из тех, где еду подавали завернутой в лепешки, а покупатели толпились у прилавка, выходящего на улицу, чтобы взять свою порцию поскорее и пойти по делам. Но какие тут стояли запахи!.. В маленьком зальчике было не протолкнуться, но для Дерека тут же нашелся стол, а расторопная служанка принесла на удивление холодное пиво.

– Не побрезгуйте, – господин Шанно подвинул к ней тяжелую кружку. – Еда простая, но сытная.

И это было так. Тильда опомнилась только после двух тарелок с хорошо прожаренной бараниной и тушеными овощами – она уже и забыла, какое на вкус мясо! – а нежнейший лимонный пирог и кофе утвердили ее в мысли, что для счастья человеку требуется лишь полный желудок – на некоторое время, разумеется.

Дерек ждал, когда с обедом будет покончено, лениво потягивал темное пиво, закусывал сухарями со специями.

– В ваших обстоятельствах удивительно, что вы еще помните о манерах, – усмехнулся он. – Когда мне приходилось голодать, я не старался управляться с вилкой… Впрочем, вряд ли я тогда вообще умел это.

Тон расслабленный, легкий, почти веселый, хитрый прищур глаз – но что-то серьезное, тяжелое за словами. Так в летний ясный день дохне́т откуда-то из глубины, из какой-нибудь ямы сырым и затхлым холодом – впрочем, Дерек Шанно всегда умел точно рассчитать не только нагрузку на балки и перекрытия, но и каждое свое слово.

– Возможно, вас в детстве не били по пальцам за любую оплошность за столом? Это, знаете ли, неплохо способствует усвоению манер.

– Не били, верно. – Он кивнул с улыбкой и, кажется, хотел что-то добавить, но передумал: – Мы можем бесконечно вести с вами самую изысканную беседу или углубляться в полное ужасов детство… Но все-таки позвольте узнать: почему вы здесь и… Хм, что произошло с вами?.. И могу ли я вам помочь?

Тильда кратко рассказала о том, что храм Маллара рухнул, дом в столице сгорел и на родине ее обвиняют в преступлениях, которых она не совершала. Но, разумеется, никакой помощи не нужно, это будет затруднительно для них обоих и слишком ее обяжет. Дерека рассказ, кажется, впечатлил – возможно, новостей он еще не знал.

Он сидел напротив, сцепив в замок пальцы.

– И вы будете растирать краски и бегать по лавкам?.. С вашим опытом?

Глоток кофе показался Тильде горче обычного.

– Мне пришлось работать поденно, наниматься на бумажную мануфактуру… – Она опустила взгляд на огрубевшие ладони в пятнах краски. – Чем это ремесло хуже остальных? Могу напомнить, что в ведомстве я начинала с копирования чертежей и кадастровых планов.

– Вы, однако, одарены многими талантами! – Дерек Шанно откинулся на спинку скамьи, снова достал трубку, но набивать ее табаком не спешил – ждал.

– Вряд ли они тут мне пригодятся! Зато вы явно обладаете талантом хорошо устроиться: вид у вас цветущий.

– Цветущим видом я обязан всего лишь здешнему мягкому климату, не более.

Тильда обдумала несколько колкостей, что множились на языке, но, не выбрав ни одной, спросила просто:

– Так чем вы заняты здесь?

– По невероятной иронии судьбы – куполом храма в честь местной богини Веспы.

– Вот уж воистину ирония! – Тильда усмехнулась. – И, наверняка, сооружение весьма грандиозное, что-нибудь в республиканском духе?

– Весьма. Столько роскошных излишеств, сколько может позволить себе корона, то есть – почти бесконечное количество.

– Пожалейте местный камень и глаза тех, кто на это потом будет смотреть. – Тильда отпила глоток крепкого кофе и прикрыла от наслаждения глаза.

Дерек Шанно подался вперед, принимая вид коварного заговорщика из пьесы – не хватало лишь шрама через щеку, длинных подкрученных усов и черных одежд.

– Вам самой не хочется взглянуть на проект?

– С чего бы мне этого хотелось? – Тильда аккуратно отставила чашку в сторону.

– Ваше любопытство не знает пределов.

– Любознательность, а не любопытство, если позволите. Как и ваше тщеславие: собираетесь похвастаться передо мной?

– А собираюсь! – лукаво сощурился господин Шанно. – В конце концов, вы должны мне за обед, пусть это будет маленькая услуга с вашей стороны. Впрочем, уверен, что вам не понравится.

– Ах, вы уверены?..

– Уверен, потому что ваш вкус гораздо тоньше, чем мой, – улыбнулся Дерек.

– Грубая лесть вас не красит.

– Зато меня красит отличный сюртук.

– Не буду спорить!

– По такому замечательному случаю я готов угощать вас завтраками, обедами и ужинами хоть каждый день.

– Вы так разоритесь! – Тильда все-таки рассмеялась.

– Знаете, госпожа Элберт, мне все-таки очень не хватало ваших колкостей! – рассмеялся вслед господин Шанно. – И вы действительно сделаете мне одолжение, если взглянете на чертежи.

– Я обязана вам за обед, что теперь поделать!.. – Тильда развела руками. – И если вы считали, что у меня отсохнет язык поблагодарить вас, то, как видите, не отсох: спасибо.

Вдалеке куранты отзвонили три часа пополудни.

– Мне нужно возвращаться. – Тильда поднялась со скамьи. Общество Дерека Шанно уже не казалось нестерпимо-унизительным, к тому же ему сложно было отказать в хороших манерах и умении вполне сносно шутить. Как и в том, что настаивать на помощи он больше не пытался.

– Я не хочу, чтобы Диего знал, кто я, – сказала она, когда до дома десять по нир-Кади осталось пройти полквартала. – Тильда Элберт погибла в пожаре. Можете придумать любую несусветную чушь – да хоть в самом деле, что мы были любовниками, но прошу вас…

Дерек Шанно красноречиво замкнул губы на воображаемый замок, но его глаза смеялись.

12

Был краткий перерыв на обед между работой, и обедали они с мастером Ларсом и Лукой тут же, расстелив на полу мешковину. Разбавленное вино неизменно пробуждало в юноше особенно сильное желание философствовать:

– Все мы – Кисти в руках Созидающего, так говорил Ад Като. И я того же мнения: воля нам дана Многоликим, и мы можем лишь смиренно ее исполнять, надеясь на то, что в небесных чертогах обретем вечную жизнь.

Тильда улыбнулась, переглянулась с Диего.

– А Эдин писал, что бог занимается геометрией, а не живописью, – она возражала скорее чтобы поддразнить, чем ради серьезного спора.

– И ты с ним, конечно, согласна? – Мастер передал ей бутылку с вином.

– Я согласна, что мир создан математиком, а не художником.

– А ты – математик или художник? – хитро прищурился мастер Ларс.

– Раньше я бы сказала, что математик. А теперь – как видишь: ни то ни другое.

Мастер усмехнулся, допивая остатки вина, и они спешно вернулись к работе: Диего и Лука три дня назад начали новую фреску с героем древности Энодом, который, по преданию, встал на раскаленные угли, чтобы доказать пленившему его царю свою стойкость. До вечера им нужно было успеть расписать большой кусок стены: темное грозовое небо с бледно-желтыми проблесками, от сильного ветра клонятся кипарисы. И белые, высвеченные последними лучами колонны дворца.

Работы в эти дни хватало: перенести эскизы на картон в натуральную величину, вырезать трафареты, по которым изображение переводится иглой на стены.

– Цвет должен быть темнее, – наставлял мастер Ларс Луку. – Опять переделывать хочешь?

Переделывать означало сколоть весь слой и писать заново на новом, и, конечно, войти в расход на краску – кто знает, оплатят ли это! – и затянуть сроки. Но Тильда уверенно ответила за Луку, не отрываясь от смешивания белил:

– Я проверяла цвет. Он достаточно темный на гипсе и здесь будет темным.

Лука что-то пробормотал в знак благодарности.

За спиной стукнула оконная створка, и звонкий голос по-хардийски выкрикнул в пропахшую сырой штукатуркой комнату, отдаваясь гулким эхом:

– Кто здесь госпожа Мариди?

Тильда даже не обернулась, только крикнула:

– Я! Что такое?

Мальчишка сказал что-то про письмо, и мастер Ларс избавил ее от необходимости отвечать, подбирая, прилаживая друг к другу слова чужой речи. Он велел оставить записку на подоконнике и прижать хорошенько камнем.

О записке Тильда вспомнила только вечером, когда намеченная на день работа была закончена. Сложенный вдвое лист хорошей плотной бумаги цвета слоновой кости – Тильда и без подписи поняла, кому принадлежит эта записка. Впрочем, подписью ее автор пренебрег, оставив лишь крохотный рисунок – профиль с трубкой в зубах. Содержание и вовсе было неожиданно скупым для господина Шанно: он без обыкновенных для себя изысканных выражений звал ее в гости.

Встреч с Дереком Тильда не избегала, но и его настойчивые приглашения разделить с ним дневную трапезу отклоняла обычно вежливо, но твердо. И все же данное обещание тяготило, и она решила, что времени до темноты ей хватает, и можно заглянуть к нему, раз уж он живет на соседней улице.

Господина Шанно она застала в небольшом садике перед домом. Он сидел на скамейке и задумчиво чертил на песке план крепости – как будто ждал ее все это время.

– У вас здесь ошибка. – Тильда скрестила на груди руки, носком башмака ткнув в кривой бастион, сделав его размытым пятном.

– Сделайте одолжение, поправьте. – Он передал ей прутик, как шпагу, и, вооружившись этим великолепным инструментом, Тильда невозмутимо поправила чертеж, попутно объясняя премудрости фортификации.

– Надеюсь, собственный дом вы рассчитали лучше, – Тильда кивнула на особняк.

– Вы справедливо заметили, что я умею устроиться с подобающими удобствами, – улыбнулся мужчина. – Но этот дом я просто купил. Прошу вас, – он открыл перед ней дверь, – все чертежи в моем кабинете.

Тильда просто коротко кивнула. Они прошли по пустым гулким комнатам с еще голыми стенами и высокими, в пол, окнами, призванным в будущем демонстрировать достаток хозяев.

– Смею предположить, что эту гостиную вы украсите в духе Империи О, – заметила Тильда, когда они остановились посреди просторной залы со стеклянными дверями на террасу. – И обязательно выставите на всеобщее обозрение какую-нибудь ценную вазу или старинный реликварий слоновой кости…

– Вы так хорошо меня знаете? – притворно изумился господин Шанно.

– Возможно. Или я просто изучала ваши проекты.

– Видимо, мнения о них вы невысокого?

– Нет, отнюдь. Вы разбираетесь в искусстве, умеете сделать неуемную роскошь изящной и не бросающейся в глаза, вы знаете свое дело, в конце концов.

– Но?.. Обычно за такими утверждениями следует «но».

– Но здесь – вы это делаете для тонких ценителей, которые придут и будут восторженно кивать, или для себя?..

– Вы меня поймали, – примирительно улыбнулся Дерек. – Хотя я не сомневаюсь, что вам никогда не надоест высмеивать мои тщеславные замыслы.

– И вашу тягу к расслабленности и неге.

– Разумеется! Ведь вы сами лишены этой тяги напрочь, и ваши здания не дадут несчастному, рискнувшему в них жить, ни минутки уединенного и спокойного отдыха. Отчего вы питаете такую ненависть к мягким диванам и креслам, к укромным комнатам и уюту?..

За подобными разговорами они дошли до рабочего кабинета. Он казался единственной обжитой комнатой в доме – светлой, полной воздуха. Его не портили даже несколько вычурная и тяжеловатая на вкус Тильды мебель темного дуба и беспорядок, царивший на столах.

Дерек Шанно стал по очереди зажигать свечи в высоких подсвечниках, явно пренебрегая помощью слуг.

– Вам не холодно? Я могу разжечь огонь.

– Не стоит утруждаться. – Тильда махнула рукой. – Вы везли все эти книги с собой? – Она подошла к полированному шкафу со стеклянными дверцами, открыла их – но ни одна книга не вынималась с полки.

– Муляж, – Дерек Шанно постучал по корешкам. Гулкий звук обнаруживал пустоту за ними. – Прилагался к прекрасному шкафу, чтобы производить впечатление на тех господ и дам, что не берут книг в руки, но восхищаются ученостью. К тому же, цвета гармонируют с цветом дерева.

– Вы, разумеется, похвалиться своей ученостью рады всегда, особенно если к тому не нужно прилагать усилий.

– Разумеется. Признайтесь, что впечатлены моей изобретательностью!

Тильда захлопнула шкаф, поймав в стеклах блики огня.

– Весьма.

– Предлагать вам поужинать, видимо, не стоит, но скажите, что не откажетесь выпить чашечку кофе.

– Не откажусь, – благодарно ответила она. – Это было бы сейчас весьма кстати.

– Все бумаги в вашем распоряжении, – Дерек Шанно сделал неопределенный жест в сторону стола и вышел.

Тильда подхватила подсвечник, намереваясь поставить его на стол, как вдруг из темного угла ей навстречу шагнул какой-то человек. И почти одновременно часы на каминной полке заиграли приятную мелодию. Пальцы, крепко сжимавшие подсвечник, чуть дрогнули, но Тильда тут же нервно рассмеялась: надо же, приняла собственное отражение за призрак и испугалась звука часов – обыкновенных, привычных когда-то вещей!

Горькая мысль вспыхнула и погасла, и Тильда поспешила отойти к столу, на котором устойчиво утвердила канделябр. Она внимательно и долго разглядывала чертежи. Остроумное решение, разумеется, и не лишенное изящества – прямоугольный в плане храм с четырьмя полукуполами и большим центральным куполом.

– Я вот только одного не понимаю: как вы заставите этот купол держаться? – спросила она, когда вошел с кофейником и чашками господин Шанно.

– Милостью богов, конечно, – с совершенно серьезным видом ответил он, ставя поднос на край стола.

– Это шутка? Простите, я так устала, что с трудом понимаю юмор.

– А я и не шутил, мы думали привлечь к этому местных магов. Иначе перекрыть куполом такое пространство не выйдет. Правда, цену за свои услуги они заламывают такую, что лучше бы никаких магов и не знать.

Дерек Шанно разливал кофе – неужели и готовил сам? – с каким-то задумчивым видом.

– В этом не будет необходимости, если подойти к задаче с умом. – Тильда села за стол, отпила глоток и решила, что готовил напиток господин Шанно лично: представить, что его слуга так нерасторопен, что сжег кофе, было сложно. И этот неловкий знак – внимания ли? – отчего-то заставил ее улыбнуться.

– Видимо, вы-то, в отличие от меня и других мастеров, подойти с умом сможете, – хмыкнул господин Шанно. – Наверняка вы уже готовы выдать гениальную идею!

Тильда пропустила его колкость. Она пила невкусный, но горячий и все-таки бодрящий кофе, разглядывая тонкий узор на фарфоровой чашке, расписанной под цветок лотоса. Цветком эта чашка и была – хрупким, тонким: кажется, только сдави пальцами посильнее – и осколки порежут кожу.

Дерек Шанно придвинул ближе к ней тарелку с сушеными фруктами. Он ждал вопроса, который Тильда после некоторого молчания все же задала:

– Если не брать в расчет «милость богов», то как вы предполагали решить этот вопрос?

– Мы думали поставить колонну, которая будет подпирать свод, пока мы его не закончим… – вдруг смутившись, ответил Дерек Шанно. – А мастер Орсо предлагал заложить от основания столбы, чтобы на них опирались арки, и тогда можно распределить тяжесть сруба… И самый очевидный вариант – облегчить купол за счет использования туфа.

– Это в любом случае будет дорого. И потребует сооружения сложных лесов.

Дерек Шанно только кивнул.

– Значит, вы звали меня именно поэтому, – заключила Тильда. – Потому что ни вы, ни ваши мастера не можете найти решение. У вас оригинальные способы просить человека о помощи. Удивительно, что нам повезло встретиться – редкая удача для вас!

– Я буду вам обязан, – это было сказано как-то неожиданно искренне и даже – беспомощно. – И да, это удивительная удача.

– Что ж, мне приятно слышать правду. Но огорчу вас: сиюминутного решения у меня нет, так же, как и у вас. И вряд ли я найду время работать с вашими чертежами – знаете ли, мне хватает других забот.

– Но вы можете присоединиться к нам. Я готов разделить с вами вознаграждение.

Тильда ничего не ответила, глянув в окно – уже смеркалось.

– Мне нужно идти, – напомнила она. – Там, где я живу, не стоит ходить в темноте.

– Вы можете остаться здесь.

– О, разумеется, и вы уступите мне из вежливости свою постель?

– Я бы предложил вам с сыном жить в этом доме, – просто ответил господин Шанно. – Но вы не согласитесь.

– Даже если так, у меня есть муж. Ситуация выйдет весьма двусмысленной!

– О! – только и смог вымолвить господин Шанно. – Как интересно! Я, признаться, думал, вы презираете мужчин.

– Как видите, не всех. И мне действительно стоит поспешить.

– Госпожа Элберт. – Дерек Шанно встал, опираясь ладонями о стол. – Я предлагаю вам это не из милости, что бы вы там себе ни думали! Мне выгодно сотрудничать с вами. Я участвую в конкурсе и стеснен во времени. Возможно, вдвоем мы сможем решить эту задачу быстрее и толковее. А вам, очевидно, нужны деньги.

Это было сказано с таким значением, что Тильда вздрогнула. «Вам нужны деньги, потому что ваш муж не может заработать их», – вот что она услышала в этих словах. И разозлилась – какое его дело!

Она вдруг поняла, что задыхается, и наверняка еще и покраснела!

Выдох. Улыбка.

– Я обещаю вам, что тщательно обдумаю ваши слова и дам ответ. – Тильда протянула ему руку, и господин Шанно пожал ее. – И я благодарна за предложение.

13

– Ктони э миммо! Тарха! Э миммо, рани э!

Голос был звонкий, мальчишеский, и все не отставал, повторяя одни и те же незнакомые слова. Саадар шел себе по пустынной улице, и голос в ушах звенел, как комариный писк. В конце концов Саадару надоело слушать, и он обернулся посмотреть, в чем дело.

Пацаненок лет шести стоял позади него, обхватив обеими руками корзинку, полную апельсинов.

– И откуда достал только… – подивился Саадар. Интереса ради спросил: – И почем нонче?

Мальчишка – ушлый, на морде написано! – улыбнулся широко, показывая дырку вместо передних зубов. Понял, конечно, и ладошку растопырил – пять зарримо.

Саадар фыркнул:

– От наглая морда! По пятерке я даже корзину брать не буду! Половина зарримо за три штуки – и баста.

Мальчишка начал снова расхваливать товар, старался изо всех сил. А в темных глазах – бесятся хитрые искорки.

Апельсины были чудо как хороши – яркие, крепкие. А запах – с ума сойти какой!

Саадар поскреб подбородок. Купить? Деньги имелись, да и Тильда с Ароном порадуются. Соскучились, поди, по лакомствам.

Саадар усмехнулся:

– Че, апельсины-то краденые, а?

Мальчишка все улыбался, не понимая, тогда Саадар порылся в памяти и откопал нужное слово, услышанное и запомненное недавно:

– Кхеоро?

Мальчишка оскорбился, затараторил быстро.

– Скидывай цену. – Саадар ткнул пальцем в сторону двух парней в форме городской стражи. – А не то тех ребят позову. Или думаешь, я дурак старый, не знаю, где ты эти апельсины набрал?

Мальчик надул губу, а затем самодовольно улыбнулся. Показал четыре пальца.

– Половина зарримо, – Саадар уперся.

Сторговались на монете, и Саадар довольно распихал апельсины по карманам, а мальчишка уже пристал к какому-то пьянице, который брел, держась за стены, домой.

Город только просыпался: хлопали ставни, звучали сонные, бодрые, злые или веселые голоса, и день, кажется, обещал быть солнечным. Солнечно было и в душе: Саадар возвращался из ночного патруля, размышляя о том, как хорошо сейчас пойдут дела, если не упустить свою удачу.

Мимо прошла девчонка с корзиной на голове, улыбнулась ему, и Саадар улыбнулся в ответ, зная, что хорош в форменном плаще и новых сапогах. Сапоги, правда, были немного тесноваты, но это ничего, разносятся: достались они ему от парня, которого убили люди Рупы Волка. Тильде об этом рассказывать он, разумеется, не станет – зачем пугать ее еще больше?.. Он-то знает, что вещи покойника удачу приносят.

Служба в отряде Орма ри Моэма не была простой. Но она и раньше, в армии, простой не была, а рука к мушкету привычная, и драться Саадар еще не разучился. Когда первый раз в Волчий дом пришел, мужичка того шустрого, как угорь, с которым ему драться выпало, он все-таки одолел, хоть тот все время вертелся и ускользал. Но Саадар знал таких: против них хорошо просто стоять и не давать подобраться ближе, особенно сзади. Пусть устанет, вымотается, и тут его и бей!..

В нынешнюю ночь город был на диво спокойным, если не считать обычных драк, конечно, и пары трупов на задворках – но те ребята, видать, просто упились вусмерть.

Саадару так хотелось обрадовать Тильду и подарком, и тем, что ему хорошо заплатили и теперь можно будет снять комнатку получше, что он едва не бежал, чтобы поспеть к ней, пока она не проснулась.

Поднимался в их комнатушку на самый верх, и как будто новыми глазами на этот дом смотрел: ведь дом не старый, а лестница уже такая черная от грязи, что не ототрешь, стены все в жирных пятнах, кто-то спит прямо на ступеньках – не то пьяница, не то просто снимает угол в проходе… Но ничего, скоро они отсюда уйдут! Снимут светлые большие комнаты с окнами на море, а во дворе будут цвести миндальные деревья, а под ними – стоять стол, за которым они будут ужинать все вместе…

Тильда уже встала. Она стояла спиной к двери и выговаривала Арону за какую-то вчерашнюю проделку, Арон горбился, засунув руки в карманы, морщил нос и поглядывал в сторону стола, на кусок хлеба и сыр, и, что удивительно, даже не спорил с матерью. Саадар подмигнул ему, тайком показал на оттопыренный карман, и Арон – по глазам видно – заинтересовался. Саадар знаком дал понять Арону, чтобы тот молчал и не выдавал его.

– …весь день непонятно где шатался, штаны опять рваные…

Арон немного потоптался, пытаясь прикрыть дыру на колене.

– …будешь сам! – заключила Тильда и вручила сыну нитки и иголку. – Ох!

Саадар подошел и обнял ее со спины, подхватил в охапку, закружил.

– Совсем с ума сошел! – Тильда засмеялась. – Отпусти! Сумасшедший! А!..

Какой же у нее чудесный был смех! Саадар не утерпел, поцеловал в шею, за ухом – Тильда попыталась вывернуться, слабо отбиваясь от его поцелуев.

– Колючий!

Саадар рассмеялся:

– Ну хорошо, хорошо! А у меня подарок для вас.

Опустил Тильду на пол, достал из кармана апельсины и отдал один ей, а другой Арону, и улыбался тому, какой удивленной она выглядит, и как режет солнце стену тонюсенькими полосками через опущенную соломенную штору.

– О! Это что же, мне?..

– Тебе. Хорош, правда?

Тильда улыбнулась:

– Как пахнет!

– «Я принес апельсины в огромной корзине, я принес апельсины и отдал их любимой»… – начал напевать Саадар первые пришедшие в голову строки. Покосился на Арона: тот презрительно фыркнул, глядя на них, подхватил угощение – только его и видели, успел смыться, пока не заставили зашивать штаны.

– Признайся, что ты это сам только что сочинил!

– Признаюсь, – весело отозвался Саадар.

– Ты выглядишь так, будто нашел клад!

– Пожалуй, это так! Мне хорошо заплатили, знаешь, мы можем снять другую комнату, лучше, не так высоко… Нам хватит!

Тильда ничем не выказала радость, но вздохнула с явным облегчением.

– Я очень надеюсь, что тебе никого не пришлось убить ради этих денег! – пошутила неловко.

Саадар похлопал по карманам. Где же этот кошель?.. Он вытащил все, что лежало внутри. Куски бечевки, несколько пуговиц, нож, но кошеля не было. Нигде.

Тильда смотрела непонимающе. Сдвинула брови.

Вдруг огромная черная дыра образовалась в самом сердце, и Саадар осторожно выпустил Тильду из объятий. Стало так стыдно, так невыносимо стыдно перед ней! Наговорил, глупый, наобещал – и что же? Сам же все испортил! Потерял бдительность, расслабился, обрадовался – и дал этим мальчишкам себя обокрасть! Саадар не сомневался, что дело было в мальчишке с апельсинами. Больше ни с кем он и не заговаривал по дороге.

– Я дурак, Тильда. Старый осел! – Саадар опустился на табурет – ноги вдруг перестали держать.

Она все еще не понимала. И вдруг – вздрогнула, поняв.

– Ты их потерял.

Она некоторое время молчала, видимо, считая в уме расходы, и это молчание затягивалось вокруг шеи тугой петлей.

– Нам нужно платить за комнату, – сказала каким-то глухим, потухшим голосом. Ее лицо закаменело.

– Я знаю…

– И еще надо заплатить за хлеб и крупу. За уголь.

Тильда подошла к столу.

– Я что-нибудь придумаю!

– Хорошо бы! – вдруг резко ответила она. И не смогла сдержать ни укора, ни гнева. Эти слова больно, до мяса врезались в грудь.

Саадар вдруг понял, как устал – с ног валился. Как будто весь день в шахте махал киркой, а на закуску дома получил лишь скандал.

Она стояла спиной к нему, опершись руками о стол, и смотрела в столешницу. Перед ней, в луче света, лежал апельсин, глупый и яркий.

– Тильда! – Саадар, поколебавшись, подошел к ней. И остановился, не стал ни руку на плечо класть, ни обнимать.

Тильда не оборачивалась, мрачно смотрела в стол. Саадар видел, что ее пальцы дрожат.

– Не в деньгах дело, – наконец сказала она. – Хотя нет, в них: я привыкла выворачиваться мехом наружу, чтобы иметь хоть что-то. Но я… я не могу, Саадар. Не могу больше.

Саадар сглотнул горечь, скопившуюся на языке.

– Это не моя жизнь, – заключила Тильда. – Вот в чем правда. Я встретила знакомого из Дарреи, Саадар. И он… Он зовет меня с ним работать.

– Это же… Разве это не хорошо?

– Я отказалась! Думала, справлюсь без его помощи!

Саадар тупо смотрел в стену перед собой, а на глаза лезли вбитые вместо полок гвозди, на которых развешаны нехитрые пожитки. За стеной с одной стороны ругались, с другой – любились, и ни для кого ничего не было тайной в жизни соседа.

Он смотрел на женщину, которую только что обнимал, целуя, и видел, как она изменилась, что одежда висит на ней, и сколько седины стало в почти черных прежде волосах!

– Я все испортил, – сказал Саадар тихо.

– Нет. Не извиняйся! Поешь и спи. Твой хлеб на столе. И проследи, пожалуйста, чтобы Арон все-таки штаны зашил – не хочу, чтобы он сверкал голым задом.

Она повязала вокруг головы платок, взяла свою сумку и, ни слова больше не сказав, вышла из комнаты.

14

– Ты же колдун, Корень, – протянул Арон. – Когда же мы будем колдовать по-настоящему?..

Корня на самом деле звали Гидеоном. Но никто никогда так его не называл, может, потому что он был весь старый, сморщенный, сухой и такой высоченный, что чесал головой потолок. Он ходил в мышином сюртуке с красными отворотами на рукавах – очень грязными, в очках, которым недоставало одного стекла, завязывал длинные волосы в хвост на затылке – и преподавал хардийский язык всем, кто платил два медяка. А еще – только Арону, по маминой просьбе – настоящую магию.

Арону не нравилось, но что сделать, раз не вышло наняться на судно.

– Буква «эна» – читается как «н», произносить в нос… А ежели стоит в конце слова, то не читается… Печатно пишет так… А это буква «за», пишется как «з» и произносить надобно: з-з-з…

З-з-з – звенел воздух, прелый и горячий, сонный летний воздух – и Арон шел по огромному дому, в котором все двери были заперты, а открыть их можно, лишь сыграв нужную мелодию на деревянной флейте. Но, как ни подбирал он мелодию, ни одна дверь не открылась, и он бродил по длинным коридорам, мимо крошечных слюдяных окон, обсиженных мухами, которые все до единой пялились на него огромными глазами…

По затылку больно приложили линейкой. Арон дернулся, вскочил, едва не опрокинул табурет. Скрестив руки, над ним стоял Гидеон и кивал на грифельную доску со смазанными буквами хардийского языка.

– Перепишите, молодой человек. – Мохнатые брови сдвинулись на лице в длинную гусеницу, отчего Арон едва не прыснул – представил, как бровь ползет по Гидеоновой щеке.

– Мастер Гидеон, когда мы будем настоящим колдовством заниматься? А не дышать и стоять на одной ноге…

Корень начал говорить что-то о равновесии и покое, и управлении своей силой – Арон прослушал половину, рассматривал комнатушку, в которой тот жил – прямо под их собственной. Ничего особенного, ничего из того, что, как воображал он себе, бывает в комнатах настоящих волшебников. Никаких смеющихся скелетов или связок сухих жаб, никаких органов в банках, никаких странных приборов – только несколько старых книг, которые Корень запирал в сундук. Но магия колола кожу, она была как бы разлита в комнате и тихонько колыхалась, как студень.

– Прочтите вот здесь по складам, – Корень подсунул Арону тетрадь, оттиснул ногтем нужное предложение по-хардийски.

– Ку-ры гу-ля-ют во дво-ре.

Скукотища! Сдались ему эти куры.

Арон зевал на окно, на муху, сидящую на подоконнике – хотелось на улицу. Пойти купаться. Загорать до черноты. Объедаться гранатами. Стянуть булку или пирожок – и пойти смотреть на корабли, на матросов, на то, как баржи поднимаются по реке, как весело реют вымпелы на мачтах…

Еле дождался конца урока, отвечал кое-как – лишь бы Корень отвязался от него. И как только Гидеон закрыл свою тетрадь, вскочил с табуретки – и прямиком по лестнице, только и услышал сзади крик:

– Арон, вы куда?..

– Отлить! – весело крикнул в ответ и почти скатился по ступенькам, летел через одну.

Улица ударила жаром – солнце торчало прямо над головой.

С новым приятелем, Фаном, они договорились встретиться у Красной башни на углу Северного тракта и Торговой. Хотели пойти на реку ловить черепах и продавать их.

Арон прослонялся вокруг башни полчаса – Фан так и не появился. Здесь были мясные ряды, и Арон от нечего делать ходил, глазел на огромные свиные туши, висящих на перекладинах кур и гусей с длинными шеями – такую шею можно взять, скрутить в кольцо, высушить на солнце и засыпать потом гороха внутрь – привязывать собакам к хвостам, чтоб гремело. Мясники косились на него, но не гоняли. Сабира Гато, чья лавка была второй с краю от башни, он знал – ходил к нему за почками и костями, когда были деньги. Последний раз – давно, забыл уж, когда.

Среди мусорных куч и мясной шквары дрались за куски тощие собаки и чайки. Арон глотал слюни, глядя на них – да вряд ли тут кусок сыщется – все разнесли бродяги и псы, а остальное досталось крысам.

Короткая стрелка часов сдвинулась на деление, хрипло пробил колокол. Фана можно было бы уже и не ждать – наверняка его изловила мамаша и наказала. Арон вздохнул, побрел в сторону узенького проулка, воняющего мочой. Хотя на стенах альгвасилы поналепили всяких бумажек с угрозами, что будут штрафовать, и картинок с ликом Веспы, для верности пририсовали еще и знаки проклятий, все равно все ходили сюда мочиться.

Арон морщился от вони, развязывая тесемки и стараясь держаться от стен и крыс подальше – что было не так-то просто! – как из темноты переулка страшно сверкнули белки глаз.

Арон попятился, впечатался спиной во влажную стену, забыл про штаны.

– Не хочет ли молодой господин ории? – спросил по-хардийски сладкий, тихий голосок.

Какой-то карлик выскочил невесть откуда, сунул под нос Арону плошку с шариками – точь-в-точь такими же, как те, что Арон пробовал на «Чайке». Вид и запах он тогда хорошо запомнил.

Арон отдернулся:

– Вали-вали отсюда, ничего не надо!

– Дорого не возьму, – продолжал голосок и добавил что-то, из чего Арон понял только слово «три». Настырный тип ухмылялся беззубым ртом и совал свою плошку чуть ли не в лицо, все приговаривал, и от него несло козлиной мочой еще хуже, чем воняло в переулке. Арон по стеночке отползал к выходу, чтобы дернуть отсюда. Тип выставлял вперед нечесаную бороду и наседал.

Вдруг кто-то схватил Арона за руку, потянул в сторону, и тут все понеслось, завертелось – Арон дернулся, вывернулся, оцарапал плечо, побежал – и бежал, а в боку кололо, несся, перескакивая груды мусора, лужи и каких-то дурных кур, пока не врезался в кого-то высокого и огромного, отскочил, но уже другая рука схватила за шиворот. Арон попытался было вырваться – не смог, держали крепко. Извивался, силился укусить руку, но попадал по воздуху.

– Надо же, – прогудел над головой чей-то веселый голос.

От неожиданности Арон замер. Мир возвращался горячим солнцем, ветром в лицо и шумом вокруг – голосами, скрипом колес, конским ржанием.

– Вот это дела, – произнес тот же голос. Бить вроде не собирались, и Арон приоткрыл один глаз.

Увидел носки расшитых туфель, широкие, как бочка, штаны и алый шелковый пояс, затянутый туго на толстом животе. Мужчина был высоченный – выше Саадара – и с огромной рыжей бородищей, с квадратной, вперед, челюстью и веселыми глазами.

Ручища все еще крепко держала за воротник, и ткань трещала – можно сбежать, невелика потеря – воротник!

Но Арон словно закостенел.

– Откуда бежишь-то, воробей?

– Там… – Арон указал подбородком в сторону переулка с торговцем орией.

– Там не стоит гулять мальчишкам вроде тебя, – серьезно сказал здоровяк, так и не отпустив воротника. Арон дернулся:

– Слушай, отпусти, а? Если бить не собираешься, чего я тебе сдался?

Толстяк хмыкнул, разжал пальцы. Арон хотел было двинуть подальше от него, да остановился: не отпускал взгляд голубых, ясных и любопытных глаз.

И тут Арон понял – это волшебник. Никаких сомнений! Самый настоящий, не такой, как Корень – Корень свои заклинания запирает в сундуки с книгами, пересыпает от моли травами и хранит там, не доставая. А этот – этот умел вызвать дождь и унять шторм, сделаться невидимкой и перенестись куда только пожелает. Его сила – густая, плотная – одевала его в тяжелый плащ. И как Арон сразу не заметил?

Стало страшно и любопытно – как теперь уйти? С настоящим хардийским волшебником ему говорить не приводилось.

– Ты колдун, – сказал Арон уверенно.

Человек улыбнулся в бороду:

– Колдун.

Магия переполняла рыжего как бурдюк с водой – чуть ли не лопался. Вот с таким бы ему и учить заклятия, раз уж это так нужно!

– Ты извини, что я тебя… – Рыжий все еще дружелюбно улыбался. – Больно быстро ты бежал, чуть с ног не сбил! Я иду покупать себе угрей на ужин. Пойдем, угощу, если хочешь.

– Что, каждого так угощаешь?

Глаза колдуна превратились в две прорези на лице:

– Не каждого. Но тебя угощу.

Арон задумался – и решил, что не пойдет. Мало ли что это за колдун и с чем там его угри!.. Может, с той же дрянью, что ему карлик впаривал.

Колдун только усмехнулся:

– Одобряю. А что, малец, скажешь, как меня зовут?

Арон опешил от вопроса, стоял и смотрел на рыжего – он что, герой из сказки, который должен назвать настоящее имя злобной ведьмы? Так можно до скончания века гадать. Да и с хардийским-то у него не то чтобы хорошо… Да и с чего бы ему на глупые вопросы отвечать!

Рыжий руки за спину заложил – ждал, смотрел с хитрецой. А Арона вдруг разобрало любопытство: надо докопаться! Подумаешь – имя, разве это сложно! Имя люди держат близко. Только потянуть надо за правильный конец, как в игре с палочками: вытянуть осторожно, не задеть остальных.

Мимо, почти над головой, пролетела крачка, хрипло крикнула, махнула белым в небе. У этого человека имя простое, летучее – как птица. Белое, как чаячьи перья на воде. Оно пахнет солью. Рыбой.

– Иттро, – едва слышно шепнул Арон. – Тебя зовут Иттро Чайка.

– Верно, Арон, – голос Иттро стал серьезным. – Ты ведь знаешь, что тебе нужно учиться?..

Арон медленно кивнул. В тот же миг большая чайка взмыла вверх, а никакого Иттро Чайки рядом не было. Только белел в пыли клочок бумаги, который Арон тут же и подобрал.

Там едва читаемо был выведен адрес: нир-Атри, дом восемнадцать, и стоял внизу какой-то значок, похожий на птичью лапу.

Арон сунул бумажку в карман – но та тревожила, жгла сквозь ткань. Пойти или нет? Арон промучился этим всю дорогу до дома, да так ничего и не решил, кроме как посоветоваться потом с мамой.

15

– Ну ты и тяпа! Нос-то свой еще видишь? – Малто Череп, сидящий напротив, оскалил мелкие, хоречьи зубы.

Саадар пожал плечами, придвинул к себе миску с кашей, загреб ложкой побольше, уставился в столешницу, на темные круги и подпалины. Смотрел – а видел напряженные руки Тильды, ее спину и затылок… Скребло, царапало внутри неспокойное.

Но Черепу, чтобы отвязался, ответил все же:

– Какая тебе забота?

– Такая, что на твою кислую рожу смотреть противно.

– Ну так отвернись.

Череп хмыкнул, потом разулыбался.

– Баба твоя тебя заела, а? Злющий! А я ж знаю, чьих рук дело. Кто кошель подрезал, – уточнил довольно, сыто рыгнул.

Кто-то рядом громко расхохотался и тут же закашлялся – видать, подавился пивом.

В узкий длинный зал набилось человек двадцать – все как один в черно-серых плащах с гербовыми нашивками на спине – отряд ри Моэма. Шумели, смеялись, но ни карт, ни костей никто не доставал – Орм ри Моэм смотрел со своего места зорко, со значением.

– И кто ж?

– Э, скажи! Кто ж за так своих выдает?

– Так это ты навел?.. – Саадар медленно отложил ложку – и одним движением сгреб Черепа за грудки.

Тот только усмехнулся еще шире, даже выворачиваться не стал.

– Я не я и лошадь не моя. Эй, эй!

Хотел Саадар ему хорошенько съездить по уху, да передумал – толку в том! Отпустил Черепа, вернулся к своей миске. Каша остыла давно, лучшие куски мяса тоже расхватали, по кромке миски ползали толстые мухи. Саадар угрюмо жевал холодную кашу, запивал слабым пивом – разговаривать не хотелось.

Это с Черепом Саадар в первый день в отряде дрался – мозглявый на вид мужик, а верткий как угорь! Череп после того вовсе не разобиделся, а наоборот, почитал себя Саадаровым приятелем и не упускал случая по-приятельски дать новичку-напарнику совет и зуботычину.

С остальным отрядом и дружбы особой не было, и вражды. Все здесь – такие же, как он: кто воевал, кто на большую дорогу с ножом и пистолетом выходил, кто за деньги продавал свою шпагу. Часть – адрийцы. Многие жили в казармах, но и на квартирах жить разрешалось – лишь бы вовремя являлись на службу.

– Да не я это. Знаю, чьи ребята. И все, – заговорил Малто, немного помолчав. – Только теперь денег все равно не вернуть.

– Зачем тогда?..

Череп передернул плечом.

– Так, сказал – и все. Подожди. – Он схватил Саадара за рукав. – Ты послушай, дельце есть. Коль обтяпаем, так и деньгами разживешься. Задобришь бабу, а то и не одну! Накупишь ей шелку да бархату, да всяких жемчужных пуговиц.

– Отвалил бы ты, – проворчал Саадар, но беззлобно – знал, что Череп не отстанет, репьем повиснет, попробуй стряхнуть его!

– Вернее некуда дело!

– Сам чего не берешься, коль вернее некуда?

Малто придвинул к нему бритую голову, цыкнул:

– По доброте тебе помочь хочу! Ну и за мзду, конечно. Не бойся, много не попрошу. Не ко мне это – за мелких говнюков стреляться, я люблю скрытные делишки, чтоб раз – и нет человечка, – подмигнул значительно, но глаза – серые и острые – смотрели внимательно, испытывающе.

Хитрая рожа – Череп, заинтересовал!

– И что за дельце? – Саадар сделал вид, что ему все равно.

Дело оказалось простым как яйцо. Какой-то сынок богатого лавочника повздорил с местным ниархом – да и уговорился драться на дуэли. А как прошла злость, поубавилось гонору, понял, что не сможет – и начал искать человека, который вместо него пошел бы. В Даррее, да и по Республике многие кормились с того, что убивали за таких вот незадачливых мелких купцов, богатых ремесленников – всех, кто не умел держать в руках шпагу да пистолет. Приятной такую работенку не назовешь – но когда Череп назвал цену, Саадар призадумался. Деньги были хорошие. На эти деньги, даже если вычесть Черепову долю, можно сытно жить месяца три, сапоги достать из залога, одежду прикупить. Тильда бы порадовалась… Износились с Ароном совсем.

– Я ж завязал с таким… – Саадар говорил это, а сам понимал, что согласился уже, что чем не заработок – и полегче иных.

Череп цыкнул опять зубом, мол, не жмись, плевое дело, напугаешь заносчивого богатенького сынка – и все только рады будут! Поди, обосрется от страху. Тебе его даже убивать не придется.

Договорились по справедливости – Череп вытребовал десятую часть, и после обеда пошли за задатком.

Возвращался домой Саадар уже на следующее утро – после ночного дозора – довольный: в кармане звенело серебро, а дело обещало быть легким, даже без смертоубийства.

Он насвистывал веселую песню, идя вверх по улице мимо домов с крутыми крышами – в виде шатра и двускатными, мимо садиков и подметенных порогов, на которых сидели старушки, грели кости. Свернул на широкую Морскую улицу, по которой ездить на лошадях и в каретах не дозволялось. По чистой мостовой между лавками с высокими, от земли, окнами, между подстриженными кустами и деревцами в кадках гуляли разодетые по хардийской моде в многослойные цветные платья господа. Адрийцев с их шляпами, перьями и пышными сюртуками тоже было немало. Сюда поведет он Тильду с Ароном – пусть только все сладится! Пить подогретое вино с корицей и яблоками, есть маленькие сладкие булочки, смеяться и танцевать, смотреть, как крутят огненные колеса…

Тильда – в синем шелке, на нем – винного цвета куртка, точно такая же, как та, что досталась в трофеи двадцать лет назад под Тар-Эмисом.

Так он дошел до дома на нир-Наили. Тильда резала во дворе, за широким столом, овощи, раскладывая на доске аккуратными кучками – по цвету. Лук, морковь, картошка… Рядом лежали две крупные, уже разделанные, рыбины, и тощий черный кот ждал под столом подачки, хрипло подвывал.

– О! У нас будет пир?

Тильда подняла голову, нож замер в воздухе. Улыбнулась одними губами:

– Нет. Не пир. Обычный обед.

Саадар растерялся – откуда деньги? А Тильда спокойно, ровными аккуратными кружками резала морковь.

– Я получила задаток за работу, – пояснила она, закончив. – От господина Шанно. Я тебе говорила – он мой знакомый из Дарреи… Тоже мастер-архитектор. Он просил помочь. Работа сложная, но…

Тильда развернулась к нему, отложила нож, вытерла о передник покрасневшие руки.

– Так что теперь рыбный суп будет каждый день.

– О, – только и смог сказать. – А как же твой мастер Ларс? Он разве видов на тебя не имеет?

– Если и имеет, то сообщить мне об этом не потрудился. Скоро шестнадцатое число, он закончит расписывать первый этаж – а мне снова придется искать работу. Так что я приняла предложение Дерека Шанно. Будем проектировать купол Эльи Веспы.

– О.

Саадар и сам не понял, отчего вдруг стал таким косноязычным, отчего нерадостно сделалось на душе – все ведь хорошо! Все устроилось, пусть и без него. Тильда улыбалась, говорила, что рассчиталась с Кади, и, возможно, в следующем месяце найдем жилье получше, в две комнаты, с двориком и камином, и можно будет нанять служанку и…

– И у меня есть кое-что! – вырвалось само собой. – Приятель подкинул дельце.

Не хотел говорить заранее – а сказал. И зачем только?

– Дельце?..

– Ничего такого, не подумай, верное, не игра…

– Что же тогда?

– Ну… – Саадар вдруг замялся. Выглядел-то его план – глупее некуда, разве о таком расскажешь! Он пощупал холодную крестовину шпаги на боку. – За одного купчишку подраться на дуэли…

Во двор высыпали чьи-то голопятые дети, затеяли шумную возню, начали гонять кота, потом – выпрашивать у Тильды угощение. Тильда молча нарезала рыбу на крупные куски, стряхнула вместе с овощами в миску и ушла вываливать в бульон. Вернулась уже без передника и с сумкой.

– Тебя повесят, – сказала прямо. Губы – сжаты до нити, и вся – словно одета в непробиваемый доспех.

– Да кто узнает…

– Тебя повесят, – повторила чуть тише, но жестче. – Или убьют. По-твоему, нам с Ароном будет весело смотреть на твой труп, а? Я и так каждый день….

– А кто за супом следит?.. – спросил Саадар невпопад.

– Арон. – Тильда смотрела прямо в его лицо – от такого взгляда хотелось убраться подальше. Это ее «тебя повесят» звучало судебным молотком, будто решенное дело уже, будто и петля заготовлена… Саадар тряхнул головой:

– Да ведь еще не повесили! Что тут может случиться, все скрытно, тихо. Купчина надежный. А аристократик этот…

Тильда села на скамью, отвернулась – и говорила в сторону, будто не с ним:

– Я, конечно, недолго ниархом побыла, но ты же понимаешь? Ты понимаешь, что ниарх не будет драться с тобой? С простым альгвасилом? Что тебя просто подставят по твоей же глупости? Уж не знаю, что они там задумали… Но…

Ее рука, лежащая поверх столешницы, дрогнула.

– Все без обмана, мне и деньги заплатили…

– Ты их вернешь. Скажешь, что повредил руку.

Саадара вдруг взяла злость.

– Что ты как наседка? Я не Арон. Голову имею на плечах.

– И если хочешь ее там сохранить, деньги ты вернешь.

– Уж сам как-нибудь о себе позабочусь!

– Саадар, – Тильда говорила тихо, почти шепотом. – Ты не понимаешь. Дуэли запрещены. Если тебя сдадут – повесят, потому что нечем будет откупиться. Конечно, ты можешь решать сам. – Она смотрела мимо, профиль словно закаменел. Вздохнула. – Ты прав. Но ниархи имеют друзей. И деньги, чтобы заплатить тем, кто умеет держать шпагу не хуже тебя. Полагаю, тот человек, который «подкинул» тебе дело, знает это.

Саадар присел рядом, сгорбился, тоже глядя в стену, рассматривал трещины и черную плесень. Конечно, было в этом заказе что-то мутное, в чем он сам себе не признавался – думал, только кажется, что Череп предложил подработать по доброте и от лени собственной. Правда же была неприятной, сухой, першащей в горле. И слишком очевидной. Никто не мешает тому аристократику взять в подмогу нескольких бравых ребят – и тогда придется считать лишние дырки в животе. Если придется.

Вдруг прохладные пальцы накрыли его ладонь. Едва касаясь, погладили предплечье. Хотелось убрать руку – из глупой, мальчишеской вредности! Не убрал. Сдался – пусть!

– Понял я, понял. А если б тебе этот твой Дерек не помог – так же бы говорила?

– Да. Так же. Но, конечно, ты бы мне и рассказывать не стал тогда, да?

Они молчали тяжело, хмуро. Саадар наклонил голову, смотрел на колено, на широкую штанину с аккуратной, едва заметной – если знать – заплаткой. Какой он теперь герой? По сравнению с этим… Дереком Шанно – наверняка разряженным каким-нибудь хлыщом, с подкрученными усами, с нагловатой улыбочкой… В науках понимает, знает все, с дамами говорить обучен красиво – Тильда небось скучала по умным разговорам-то! Рука сама сжалась в кулак.

Вот себе бы промеж глаз и врезать!

– Хотел как лучше, – слова пришлось выдирать из горла.

Не сразу понял, что Тильда смотрела прямо на него, искала взглядом его глаза.

– Я знаю. И все-таки – пообещай мне не встревать в такие дела. Прошу.

Ее губы чуть дрогнули, и она опустила веки – как всегда, когда волновалась.

– Значит, верну задаток. Не буду украшать собой виселицу!

Тильда молча кивнула. Руку, накрывшую его ладонь, не убрала.

Мимо пронесся дико орущий кот – к хвосту ему прицепили деревянную потешную тележку – малышня гнала его, как вороного коня. На миг за столбами галереи показалось хитрое Ароново лицо – можно и не сомневаться, кто придумал такую шутку.

И что он за человек – обрадовать – не обрадовал, да и поговорил – словно каменюк огромных натаскался – аж спину заломило. С досады Саадар прихлопнул рукой муху, шлепнул по столу слишком сильно – Тильда вздрогнула рядом, но ничего говорить не стала. Вот ведь – взбаламутила все внутри, обрезала, как мальчишку. И слова против не сказать – права.

Только вот пусто стало и пресно.

Саадар вздохнул, как-то скомканно попрощался с Тильдой и пошел на рыбный запах помогать Арону доваривать суп. Глядя на плавающую в кастрюле рыбью голову с вылезшим побелевшим глазом, мстительно представлял на ее месте голову Дерека Шанно.

16

Тильда жгла во дворе, в худой ржавой жаровне, старую одежду. Лохмотья чадили и горели плохо, пришлось подбросить к ним уголь и щепу. От низко стелющегося сизого дыма, иногда налетавшего с ветром, ело глаза.

Хотелось верить – то сгорает окончательно прежняя жизнь, ставшая такими же лохмотьями, расползшаяся на нитки, сгнившая. Сгорают злые, голодные дни, неустроенность, бесприютность.

Новые, неразношенные башмаки еще натирали ноги, но так весело блестели медными пряжками! Приятно надеть новое, чистое: тонкое белье и широкие штаны по адрийской моде, короткую суконную куртку с костяными пуговицами. Приятно… знать, что хороша в этом простом, но подходящем к лицу наряде.

Тильда улыбнулась самой себе – таких мыслей в ней не водилось с приема в доме господина Гатри. Так она и танцы, пожалуй, вспомнит – впрочем, с нынешней изменчивой модой, безнадежно устаревшие.

– Мама, ну что, мы идем? – Арон показался на верхней галерее – и безо всякого уважения к новым штанам ссыпался вниз, рыжий и довольный.

Тряпье уже едва тлело, подергиваясь золой. Ветер относил в сторону вонь горелой тряпки и пепел, и Тильда быстро засыпала песком из ведра оставшиеся угли, обернулась к сыну, протянула руку:

– Идем.

Не с кем было прощаться: Хейд с семьей съехали еще месяц назад – и затерялись в большом суетном городе. Тильда так и не нашла их, хотя ходила несколько раз в ранка и на бумажную мануфактуру, где раньше работала Хейд. Пришельцы прибывали в Сорфадос на кораблях и посуху – и кто знает, куда уносило их дальше?..

Тильда отвернулась от ненавистного дома на нир-Наили. Темные дыры окон без единого стекла уставились в спину осуждающе – но с этого дня у них не было никакой власти ни над ней, ни над ее жизнью.

Они шли с Ароном в «Три мудреца» – Дерек пригласил всю семью на небольшую пирушку, чтобы отпраздновать первый день весны, день светлой богини Идарис, и заодно – начало совместной работы.

Чтобы решиться на его предложение, Тильде понадобилось целых три невыносимо тягучих и тягостных дня: она слишком хорошо знала господина Шанно – и знала, каково работать с ним. Несколько лет назад он представил чертежи своего приятеля Себастиана Мьела как собственные, получил заказ на виллу Риато, а Себастиан не только не смог ничего доказать, но и не получил никаких денег. Эта история обросла невероятнейшими домыслами, впрочем, ничуть самого Дерека не смущая. Были и другие – и о них говорили не таясь. Дерек Шанно умел использовать выпадающие ему шансы как никто.

А еще где-то совсем глубоко, настолько, что сама она боялась смотреть в эту глубину, – жил страх, что у нее попросту ничего не получится. Что задача окажется не по силам и умениям: знания гниют быстро, если их не освежать и тем более не пользоваться – и вот в руках лишь оболочка с пустотой внутри.

И все же она согласилась – и теперь днем помогала Диего, а по вечерам работала над чертежами Эльи Веспы.

…Саадара она увидела сразу – его сложно не заметить даже в переполненном зале трактира. Но поверить, что этот мужчина в ладно сидящей темно-зеленой форме – ее муж?.. Дрогнуло, сдавило грудь что-то – и бросило вдруг в жар. И Тильда замерла, глядя на спокойное лицо, на то, с каким усердием Саадар, придвинувшись к окну, читал печатный листок, шевелил губами, и как красиво блестели в пыльном свете пряжки и застежки на перевязи.

Непривычно было видеть его таким. И – хотелось видеть его таким всегда.

Саадар заметил их, махнул рукой, зовя за стол, улыбнулся.

– Что ты читаешь? – От сухости во рту голос сел, сделался хриплым.

– В листке пишут, что Тьято Горона поймали, осудили и повесили. – Саадар передал ей бумагу с плохо пропечатанной гравюрой, изображающей висельника. – Помнишь, он еще в Утробе мальчишек насильничал, долго не могли изловить… А наш отряд – изловил. Ри Моэм так радовался… Награда была от императрицы, понимаешь? Вон, новую форму всем справил…

Говорил – а смотрел на нее.

– Какая ты все-таки красавица!

– Если покормить, умыть и одеть прилично, – от неловкости Тильда пошутила, поняла – неудачно, закусила губу. Арон рядом страдальчески закатил глаза.

– Э, не говори! Наше знакомство помнишь?..

– Как ты в грязи меня искупал?

– Ты была слишком ослепительна, – рассмеялся Саадар.

– Я так и знала, что ты все это подстроил.

– Я же ведь думал тогда, ты меня прочь погонишь. Мастер-архитектор – и в этой грязище с головы до ног!

Против воли Тильда улыбнулась:

– Не забывай, я семь лет возглавляла строительство. И гораздо чаще оказывалась в подобных… обстоятельствах, чем ты думаешь! Я не сердилась. Ну… может, совсем немного. Рубашка все-таки была новая. Надеюсь, этот подвиг ты повторять не собираешься!

– Может, и собираюсь – нужно же доказать тебе, что мне ты люба в каком угодно виде!

Какое ребячество! Но на сердце вдруг стало легко и звонко; и тревоги, заботы, страхи словно съежились под этим взглядом серых внимательных глаз.

Арон разглядывал в окно катившие по улице кареты и лошадей, подбрасывал на ладони плоский камешек с побережья – камешек ненадолго зависал в воздухе и мягко шлепался обратно.

Саадар принес молодого вина и сидра – расточительство невероятное, но – пусть! С непривычки вино казалось слишком терпким и крепким, но этот вкус – лета, согретых солнцем ягод и фруктов – хоть и не похожий на вкус файосского – возвращал ее к тому единственному, любимому, покинутому дому среди виноградников и сухих, пожелтевших от жара холмов.

– А вот и госпожа Мариди! – прозвучало сзади, и Тильда резко обернулась: к ним через зал шагал Дерек Шанно, и синее, высоко торчащее перо на его шляпе мело потолочные балки.

– Вы решили согнать пауков с их излюбленных мест?..

С преувеличенным любопытством господин Шанно обследовал шляпу, действительно выудил нескольких зазевавшихся паучков, потом протянул руку Саадару:

– Господин Мариди, полагаю? Мне приятно познакомиться с вами. – Обернулся к Тильде: – А вы не говорили, что ваш муж – альгвасил. Возможно, мне сегодня не стоит слишком увлекаться вином, иначе меня могут препроводить в каталажку!

В веселом тоне господина Шанно звучало что-то похожее на саркастическую насмешку, странно неуместную. Саадар же в ответ буркнул что-то невообразимо невнятное, подозрительно похожее на «с удовольствием».

Они сели за стол, расчерченный на ромбы тенью оконной решетки. Резко пахли на подоконнике герани. Волной плыли густые запахи жареного мяса, лука, фасоли с тушеными овощами, хлеба, соломы, горячего пота, пива.

Здесь готовили лучшего печеного гуся с начинкой из апельсиновых корочек – и этот гусь сейчас стоял в центре стола на огромном блюде, блестел зазывно румяным боком.

За едой рассуждали с Дереком Шанно о свойствах ларетского камня, и хороша ли цена на него, о государственных концессиях на разработку гранита в долине Эр-Мина и о кирпичных мануфактурах в Тьене. Об Элье Веспе почти не говорили.

Саадар все это время молчал – и Тильда тихонько, украдкой касалась его руки, улыбалась – хотела ободрить. Но он двигался и ел как-то стесненно, почти не пил и по-военному внимательно изучал Дерека. За беседой он не следил – и лишь иногда перебрасывался парой слов с Ароном.

– Кстати! – Дерек Шанно вдруг оживился. – Нашел на днях безделицу в лавке одного ювелира. Думаю, она покажется вам занятной, – протянул Тильде маленькую деревянную шкатулку, раскрашенную звездами и планетами. – Надеюсь, господин Мариди не возражает против таких пустячных подарков?

Саадар, судя по виду, очень возражал, но только кивнул – тяжело, несвободно. Тильда поймала взгляд серых прозрачных глаз, ставший вдруг непривычно чужим. Стоило вернуть подарок, не открывая, но Дерек сам распахнул крышечку.

В шкатулке лежало тонкое серебряное кольцо с гравировкой.

– Есть секрет. – Дерек улыбнулся лукаво. – Извольте все же его найти – сделайте мне приятное.

Едва заметный выступ-рычажок Тильда нащупала не с первого раза, но едва нажав на него, привела в действие хитроумный механизм: кольцо на ладони с легким щелчком раскрылось в астрономическую сферу. По ободам шли названия планет и их символы.

– Вещица прошлого века, кажется…

Сферой тут же завладел Арон, рассматривая с любопытством.

Тильда с сожалением забрала ее у сына и вернула вместе со шкатулкой Дереку:

– Я не могу принять этого подарка. Это слишком дорого.

– О, но ваша рука так одинока без кольца! В Даррее вы носили перстень с чудной геммой, – делано безмятежно улыбнулся Дерек. И с этой чуть кривящей уголки губ улыбкой взглянул на Саадара, у которого лицо вдруг сделалось твердым и потемнело.

– Такой взгляд, уважаемый господин альгвасил, можно счесть оскорбительным.

На миг Тильда испугалась – Саадар был при шпаге и наверняка с парой кинжалов, и лицо у него было такое, будто он сейчас ударит Дерека. Но Саадар только подвигал челюстью – и ответил резко:

– Возможно, кому-то действительно стоит прогуляться до каталажки.

– О, уважаемый альгвасил умеет говорить, – Дерек Шанно, похоже, от души забавлялся. – Уверен, что прогулка выйдет незабываемой…

– Прошу вас. – Тильда вздохнула – ссора покалывающим, как перед грозой, электричеством сгущалась в воздухе. Дерек сидел расслабленно, закинув одну ногу на другую, вертел в пальцах вилку. Саадар, напротив – до побелевших костяшек сцепил пальцы в замке. Дулся. Глупый – на что!.. Нужно, конечно, было предупредить заранее, что Дерек Шанно любит выставляться и доводить людей издевками.

И все же досада кольнула: если бы Саадар придумал такой подарок!..

– Не стоит ссориться из-за такой безделицы, право. Господин Шанно, ваш подарок прекрасен – но я не могу принять его, думаю, вы и сами это знаете. А мой муж вовсе не хотел оскорбить вас.

– Вы правы! – Дерек легко согласился и убрал шкатулку в карман. – Надеюсь, люди вашего мужа не подкараулят меня у дома, чтобы сунуть по частям в…

– Господин Шанно!.. Довольно уже вам вести себя как школяр.

– Молчу, молчу! – Дерек красиво изогнул бровь, улыбнулся. – Приношу свои извинения, господин Мариди.

Саадар смог только кивнуть – Тильда видела, какая напряженная у него шея и как вздулись на руках вены. И вдруг рассмеялась – поняла:

– Какие же вы мальчишки! Это что же, господин Мариди, вы ревнуете свою жену?.. Устроили театральное представление!

Саадар растерянно и смущенно посмотрел на нее. Хотелось встать, обнять его – но их разделял стол. Тильда только и могла, что накрыть его широкую крупную ладонь своей: пальцы мужа чуть дрогнули.

– К слову о представлениях, – Дерек достал трубку, начал набивать ее табаком из вышитого бисером кисета, – ведь в театре Ри Тальо ставят «Мышеловку» Эбии, и с Филипом Ренли, я сам недавно видел его – он будет играть Принца…

– Как жаль, что у меня совсем нет времени на посещение представлений, даже таких знаменитых. Впрочем, никто не сравнится с Иором Лино в роли Принца – согласитесь? И с Амабеллой Кроули в роли Матушки. Увы, они выступают только в Республике. Жаль, это моя любимая пьеса…

– Мне больше нравится «Один летний день», сознаюсь – там меньше этой трагедии, и характеры весьма убедительны в своем комизме…

– Верно, ходите на подобные спектакли, чтобы целоваться потом с актрисами или затеять дуэль?

– Вы меня раскусили. – Дерек рассмеялся. – И покидаться в актеров гнилой картошкой, если играют плохо. Но уж вас, конечно, сложно заподозрить в том, что вы ходили на «Мышеловку» вздыхать о Иоре Лино, как делают иные девицы… И все же «Один летний день» написан гениальной рукой: каждый порок человеческий как под увеличительным прибором господина Гарра…

– Слишком уж злой рукой, господин Шанно, не испытывающей сочувствия ни к одному из своих героев.

Над столом поплыл густой клуб табачного дыма, на миг скрыв лукавое лицо господина Шанно.

Саадар, едва расслабившись, снова будто бы закаменел, задышал громко носом. Вдруг сбросил руку Тильды со своей, встал задел кого-то, кто-то обернулся, требуя извинений – Саадар посмотрел так тяжело, что человек тут же и присел обратно.

– Прошу извинить, – сказал глухим, тихим голосом. – Арон, хочешь пойти искупаться?

Солнце светило в окно горячо и радостно, легкий ветерок качал тяжелые, пыльные головки гераней. В такой день – идти бы и идти, до побережья, до песчаных дюн с сухой травой, до скал с цветными лишайниками, дышать морем и солнцем, спокойствием и свободой.

А они смотрели друг на друга, и духота зала вдруг надавила на грудь так резко, так сильно, что подкатила к горлу дурнота.

Тильда смотрела, как Саадар оставляет на столе деньги и как идет к выходу, забирает шпагу возле двери, а Арон не может решить – позволено ли ему идти следом. Позволено – и он выскакивает из зала – только мелькнул рыжей шевелюрой – и тут же пропал.

– Однако, ваш муж – человек не слишком вежливый, – как ни в чем не бывало заметил господин Шанно. – Ни за что бы не подумал, что вам нравятся…

– Извините и меня, но я тоже пойду.

– Не говорите, что вас ждет работа.

– Меня ждет муж.

Так что идите в задницу, господин Шанно, – пожелала она мысленно.

– Кажется, вы прожжете на мне дыру, и плакал мой новый сюртук! – рассмеялся вдруг Дерек. – Пожалуй, я и правда вел себя глупо.

– Отрадно это слышать – надеюсь, вы искренни. Благодарю вас за обед. Но я пойду.

Так и не узнав ответ, Тильда твердым быстрым шагом пересекла зал под взглядами нескольких любопытных.

Саадара она нагнала на середине улицы – шла так быстро, что колено неприятно заныло, а дыхание сбилось.

– Подожди!

Он молчал. Только глаза сузились до прорезей, а ноздри раздувались широко.

– У Дерека твоего, вон, шляпа… – сказал ни к чему. – Про театр понимает…

И тогда Тильда, почти не вставая на цыпочки, прикоснулась губами к его шершавым сухим губам, ладонью – вверх по шее, к коротким колючим волосам на затылке, к колкой горячей щеке… Целовала, пока не кончилось дыхание, в хмельной и жаркой темноте.

– Срать мне на его шляпы, – выдохнула потом, когда вернулся солнечный день и полупустая улочка.

Саадар как-то коротко – облегченно – рассмеялся, покусывая припухшие губы:

– Умеешь же ты убеждать! Но тебе не стоит ли…

– Не стоит. – Тильда взяла его за руку. Но Саадар стоял, не двигаясь, как-то нерешительно, растеряв весь боевой задор. – Он сам виноват, пусть об этом и подумает в прекрасной компании гуся. А мы пойдем посмотрим, как танцуют. – Она потянула мужа в сторону площади, с которой слышалась веселая музыка. – Или, если хочешь, пойдем к морю.

К морю они втроем и пошли – и день этот неожиданно вернул ее в прошлое, в то время, когда ей было шестнадцать, когда верилось, что весь мир принадлежит ей – от пожелтевшей колкой травы под ногами до глубин океана, когда впереди целое лето – огромное и прекрасное, как эта южная щедрая земля, и солнечное, как сама жизнь.

17

В полутемном молитвенном зале Эльи Веспы бился и трепетал мягкий свет лампад и свечей, по стенам кривились, извивались тени. Всюду – с колонн, со стен, с занавесей – внимательно следили за Тильдой глаза светозарной Веспы и святых, мерцая в полумраке. Они казались живыми, понимающими, мудрыми.

Тильда внимательно осматривалась – и планы, чертежи, много раз виденные на бумаге, обретали реальность. Она видела и фундамент из плотно пригнанных друг к другу сосновых бревен, заложенный под храмом, и спрятанные в стенах контрфорсы – эту мощь камня, держащегося на упругой силе арок.

Купол не должен быть похож на то, что делали Ушедшие. Нельзя просто скопировать их решения хотя бы потому, что здесь куполом перекрывалось восьмигранное, а не квадратное пространство – и много большее, чем обыкновенно.

– Но я не знаю, как это сделать, – с отчаянием призналась она Саадару. Он заглянул к ней после патруля, чтобы проводить до дома. Служительница Веспы, женщина уже седая и согнутая старостью, вежливо покашливала рядом, намекая, что храм пора запирать на ночь.

Саадар ничего говорить не стал. Просто подошел, обнял со спины, молча поцеловал в шею. И от этого невыразимо нежного жеста злость вдруг схлынула, разбившись о скальную породу уверенности и силы.

– Я бы очень хотел тебе помочь, Бусинка.

– Я знаю, знаю…

Есть люди-скалы: им не страшно в бурю, они всегда будут грудью вставать против шквалов и волн, стонать, но держать строй. Тильда знала, что иначе она не сможет, не приучена – иначе. Разбивать кулаки о стены там, где можно выйти в дверь, и пробивать эти стены – умение, возможно, не самое лучшее, но иного и не было.

Саадар помог ей собрать чертежи и планы, инструменты, сложить готовальню и бумагу в сумку, потом – снова поцеловал, колючий и пахнущий порохом и железом. Они обнимались под взглядом служительницы – не стыдясь, откровенно, как молодые пылкие любовники из файосских пьес – и смеялись этому.

– Ну все, все. – Тильда с сожалением вывернулась из теплых объятий. Потерла усталые глаза: сегодня на ногах с самой зари, сначала заканчивала фреску с Диего – потом вырезала для Дерека макет храма.

Последние три пятидневья она спала урывками, по нескольку часов, но решение, которое она так искала, не появлялось по ее желанию или щелчку пальцев.

Его просто не было.

– Пойдем. – Саадар потянул ее к выходу. – Погуляем!

– Но мне еще работать сегодня!

– Ты не работаешь. Ты сидишь и мучаешься.

– А Арон?.. Он же один…

– Что с ним сделается?.. Поболтается у Гидеона немного. – У Саадара был вид заговорщика. Тильда поняла, что он уже все решил и устроил.

– И куда же мы?.. И… – Она перекинула ремень сумки через плечо. – А, ладно. Все равно ничего в голову не приходит. Пойдем!

Вечер – прохладной, безоблачной синевы – подсвечивался редкими фонарями и плошками с маслом на фасадах богатых домов, медовыми квадратами окошек. Широкая прямая улица, ведущая от Эльи Веспы, уперлась в площадь, на которой горели костры и играла музыка. Саадар повел ее мимо костров и пляшущих вокруг них людей, мимо музыкантов со скрипками, лютнями и флейтами. Он все еще держал цель прогулки в секрете.

– Надеюсь, это не будет какой-нибудь живописно раздутый труп знаменитого бандита?

– Это кое-что побольше, чем труп, – пообещал Саадар.

– Оно живое? – Тильда приняла правила игры.

– И да и нет.

– Большое?..

Если бы не неотвязные мысли о куполе, Тильда могла бы сполна насладиться и свежестью вечера, и беседой.

В конце улицы, у распахнутой двери большого дома, собралась нарядная толпа: мелькали пышные перья, кружевные адрийские воротники и вышитые хардийские сюртуки-хэб со стоячими воротниками, высокие шляпы, ленты, серьги в ушах и ноздрях, яркие платки. Мальчишки-разносчики продавали горячие пирожки и пиво.

– Моя госпожа. – Саадар подал ей руку в подсмотренном где-то жесте, копирующем галантные манеры ниархов. – Приглашаю тебя в театр!

Позаимствованные жесты совсем не шли к нему, как не идут к лицу одежды с чужого плеча – поеденный молью, расслаивающийся на нити в пальцах шелк подкладов плащей, истертый до основы бархат и оборванные кружева. Саадар, видимо, и сам понял это и смутился, выпрямился, откашлялся и ворчливо объявил, что представление начнется, пока они тут стоят. Кивнул крепкому парню на входе – и их без разговоров пропустили в тесный коридор.

– Театр? – Тильда улыбнулась. – Неужели это слова Дерека тебя так задели?

– Нет. Не его. Твои. Подумал – тебе понравится…

Тильда украдкой обняла его, быстро прижавшись щекой к плечу. Как хорошо, что он догадался!.. И – именно сейчас.

Коридор закончился просторным двором, заполненным людьми и огнями. Лениво обвисли от безветрия флаги, гирлянды цветов вяли на опорах, повсюду – ленты и фонарики. Саадар повел ее на галерею сбоку – чуть не подрался по дороге с худым длинным типом, который решил, что его толкнули намеренно. Только когда Тильда вмешалась в спор, грозящий перерасти в дуэль, улыбнулась длинному, тот извинился и с поклонами пропал в толпе.

– И что же это будет за представление?.. – Тильда оглядывалась, искала подсказку – но на сцене не было никаких декораций, кроме пестро раскрашенного задника.

– А увидишь, – все тот же тон заговорщика и хитрая улыбка. – Только играть, наверное, будут на хардийском…

– Если играют хорошо, то все будет понятно, – с сомнением ответила Тильда. – Но…

Она не договорила: под хохот и улюлюканье, топот и свист на сцену забрался человек в черном бархате, начал витиевато хвалить публику – половины быстрой хардийской скороговорки не понять. Затем сыграли короткий музыкальный номер, в котором дама скрывала любовников от мужа под широченными юбками, и наконец на сцену забрались двое со шпагами. Они немного походили взад-вперед с грозным видом. Что-то стукнуло позади.

– Звезда взошла, и возвестила кровь… – грозно продекламировал актер, разглядывая небо.

– Кого мы ждем, любезный мой приятель?

– Сейчас появится. Смотри!

За сценой завыло, загремело.

– …звезда косматая, комета пролетела,

Страна болеет тьмой…

Вдруг Тильда поняла, что знает эти слова. И пьесу она знала – и это действительно была «Мышеловка» Эбии!

– Саадар… Ох…

При свете огня было видно, как довольно он улыбается.

…На премьеру «Мышеловки» ее едва ли не силком потащил мастер Тиам – отвлечь от работы. Театр Этто был забит до отказа. Она точно так же стояла – тех, кто заплатил больше, пускали ближе к сцене, но и только. Дама в красном бархате – Тильда почему-то запомнила ее очень хорошо – постоянно задевала ее локтями и извинялась, произнося слова округло, с северным акцентом. Все смеялись, пихались, между зрителями толкались разносчики… Кто-то говорил, что стихи дурны, кто-то сетовал, что нынешние сочинители перестали обличать власть и ударились в истории о любви и мести, кто-то требовал вычурности в оборотах. Но это была удивительная, страшная история, построенная так же просто, как и умело, и все сцены в ней служили общей идее.

Домой в тот вечер они шли под снегопадом – редкость в Даррее! Снег валил крупными хлопьями и так густо, что выстилал белым грязные улицы, а слова звучали в Тильде громом и тишиной.

Интересно, где актеры нашли списки? Пьесы Эбии не издаются. Наверное, хорошо заплатили тому, кто слушал и запоминал слова, а потом еще и перевел на хардийский…

– Призрак, что ли? Посмотри! Умора! – Ее за рукав потянул Саадар. Тильда взглянула на него и не смогла сдержать улыбку: кажется, действие, происходящее на сцене, приводило Саадара в такой восторг, какого она еще и не видела.

Призрак подвывал и брякал цепями, и, как ни взывали к нему двое со шпагами, говорить с ними не соблаговолил. Вот сейчас главный герой вернется в отчий дом, в котором заговор созрел и томился – так томится своей зрелостью плод перед тем, как сгнить. Потом поссорится с матерью, питаемый ненавистью и жаждой правды. Прикинувшись безумцем – или на самом деле сходя с ума – убьет дядюшку-наместника…

– Я скромное местечко занимаю, не наверху и не внизу… – слуга разговаривал с принцем.

– А где ж?

Слуга показал на пах, и толпа взорвалась хохотом. Тильда глянула на Саадара – он тоже смеялся над шутками. Но разве это смешно?.. Тильда сжала руки – она знала исход трагедии. Закусила губу.

– Ты чего?.. – Саадар тронул ее за плечо.

Тильда попыталась сдержать вздох – ведь он не виноват, что не понимает, что ему смешно смотреть на все эти шуточки и не видеть тот смысл, который Эбия вложила в пьесу.

Саадар обнял ее за плечи. Наклонился к уху, шепнул:

– Тебе не нравится? Не так играют, да? Не так, как положено? Хочешь, пойдем? Не будем смотреть.

– Нет, нет… – Тильда удержала его руку. – Все вовсе не… Все хорошо. Правда!

Саадар как-то неуверенно помолчал, потом выпалил:

– А чем все закончится?..

Тильда прижала палец к губам: буду молчать, смотри сам.

Действие – знакомое и незнакомое одновременно – захватило ее. Вот сцена на кладбище: хоронят возлюбленную принца. А вот дуэль, во время которой раскрывается хитрый план короля, и яд разит не того, кого стоит сразить ядом. Раненый принц, раненый его соперник, убитая мать – толпа ревела, требуя расправы над всеми злодеями.

Вокруг кричали, хлопали, стучали чем-то. Успех «Мышеловки» был оглушительным в самом прямом смысле слова.

На сцене убитый Принц встал, откланялся, широко и весело улыбаясь.

– На убийства-то кто не любит глазеть, – тихо сказал Саадар, хотя Тильда ждала от него вовсе не таких слов. – Чтоб крови побольше. Пострашнее.

Больше он ничего не прибавил.

– А ты?..

– А я насмотрелся. – Он пожал плечами.

Гудящая веселая толпа вынесла их на площадь, под пляшущий свет факелов и костров. Они шли рядом – рука в руке – и молчали.

А над городом опрокинулась глубокая, полная звезд ночь. Такая, как в Файоссе – живая, огромная, дышащая морем. Такая, как тысячи лет назад, во времена Ушедших с их храмами из белого мрамора и колоссальными амфитеатрами, в которых люди собирались смотреть трагедии Леонта и комедии Нирха.

Мысли уводили туда, на родину – к руинам под резкими тенями платанов и пирамидальных тополей, к задаче, о которой думалось неустанно. Как возвести купол, сохранив общий объем, так, чтобы купол при том не провалился?.. Что знали Ушедшие, что ускользало от нее?..

– Я тут подумал… История-то эта не про убийства, да? – Саадар оборвал ее мысли тихим спокойным голосом. – И ведь, понимаешь, это хорошо – что не о том. Люди поглазеют, посмеются, а потом да и призадумаются.

– О чем же это тогда, по-твоему?..

– Что нельзя так жить, – уверенно ответил Саадар. – Как тот король. Брать что хочешь…

– Все верно. – Тильда улыбнулась. – Эта история о нас. Такое отражение в зеркале. Не каждый это понимает.

Саадар рассуждал очень наивно, просто – иные из тех, с кем Тильда была знакома в прошлом, могли бы построить теорию изящную и сложную, полную рассуждений о благе и зле, и о мере того и другого в человеке. Но какой прок в теориях, если за ними – все те же похоть, себялюбие, жадность, жажда мести?..

– Да чего понимать?.. Этот Принц – он все время ходил с фонарем – затем, что искал правды, а найти не мог…

На миг мир замер. Перестали шуршать широкие листья пальм, застыли, не дыша, звезды, притих и затаился огонь лампады в реликварии на перекрестке. Понимание ударило в грудь, выбив дыхание.

– Конечно… Фонарь! Стрельчатая арка и фонарь!

Тильда улыбалась темноте, в очертаниях которой видела Элью Веспу: храм плыл над городом, всей цветной мраморной громадой, уже без малого пятьдесят лет ожидающий своего завершения. Она видела купол, словно проведенный светящимися линиями, простой и изящный восьмигранный купол с окном-фонарем на вершине.

То, что Саадар стоит рядом и смотрит обеспокоенно, Тильда поняла не сразу – только когда он дотронулся до плеча.

– Я не так что сказал?.. Если не так, то ты уж объясни…

Тильда порывисто обняла мужа, целовала его колючие щеки, не попадая губами в губы, а радость рвалась, билась, пульсировала горячим и ясным сгустком в ладонях, в животе.

– Ты удивительный, ты это знаешь?..

Саадар смущенно пробормотал что-то одновременно похожее на «нет», «наверное» и «ерунда» и крепко-крепко обнял.

18

Прошло еще три пятидневья, и идея, сначала почти безумная, потом – едва выполнимая, крепко утвердилась как лучшая из тех, что имелись у Тильды.

Три пятидневья она провела в работе над чертежами: вряд ли одна идея впечатлила бы Дерека Шанно.

А ей хотелось его впечатлить.

Впрочем, ранним утром господина Шанно могла бы впечатлить только чашка крепчайшего кофе: таким заспанным он выглядел, появившись в кабинете, запахивая на ходу расшитый шелковый халат.

– Я все обдумала, – начала Тильда без долгих предисловий. – И у меня есть хорошая мысль!..

– Сыграть со мной шахматную партию и выпить кофе? – Дерек Шанно широко зевнул, не слишком заботясь о приличиях, взъерошил и без того лохматые кудри. Махнул рукой в сторону маленького резного столика с шахматной доской: мраморные и малахитовые квадраты сияли в солнечных лучах.

– Да нет же! Мысль по поводу Эльи Веспы. Да проснитесь же вы наконец!

– Вы жестокая женщина, госпожа Мариди! – простонал Дерек и грузно опустился на диван в углу, прикрыл тяжелые припухшие веки, потом растер ладонью лицо. – Знаете ли, я дорожу своим и так не слишком крепким сном… А вы сразу, с утра, о делах и в таком отвратительно бодром тоне!

– Если вы будете много спать, то станете толстым, как ваш кот! Я вот вообще не спала. – Тильда ткнула пальцем в сторону большого полосатого кота, который свернулся клубком прямо на чертежах, разбросанных по столу. Такое вопиющее неуважение к работе вытерпеть было сложно, и она попыталась кота изгнать. Кот, разумеется, даже и ухом не повел.

– Нет такой материальной или духовной ценности, на которой не может уснуть кот! – господин Шанно рассмеялся. – Этот порядок вещей установлен с начала мироздания… Приказать приготовить нам кофе?..

Тильда рассеянно кивнула – как же иногда раздражала эта манера Дерека тянуть дело! Он понимал, что ей хочется поделиться идеей, но собственного интереса не показывал и продолжал говорить что-то веселое и незначительное. Тильда бездумно рассматривала кабинет, и в глаза бросались то светлая обивка глубоких кресел, то теплый дубовый бок книжного шкафа, то отблескивающие зеленоватым сосуды в глубине.

Сосуды привлекли ее, Тильда подошла ближе – и из темноты выступили полки с аккуратными рядами заспиртованных органов – сердец, легких, почек, с уродливыми аномалиями или без них, банок с зародышами животных и человеческими младенцами.

В прошлые визиты – впрочем, почти все в плохом освещении – она и не заметила эту коллекцию.

– Не подозревала в вас тягу к изучению естественных наук! Видимо, это вовсе не муляжи. – Она дотронулась до стекла, за которым в мутновато-желтой субстанции покоилось нечто слепое и сморщенное, напоминающее теленка с двумя головами. – Коллекция, которая впечатлила бы и академиков из Дарреи.

– Восполняю недостаток университетского образования! Я даже выписал увеличивающий прибор господина Гарра. Хотите взглянуть? Целый мир – в капле росы, знаете? Или вот – можно сходить в анатомический театр…

– Как-нибудь в другой раз.

Видимо, подняться с дивана стоило господину Шанно некоторых усилий – но он встал, подошел к Тильде, рассеянно постучал костяшками пальцев по ближайшему стеклянному сосуду. Смотрел на нее, повернувшись вполоборота, и свет из окна остро очерчивал его лоб и щеку.

– Такой взгляд я видел у вас только однажды. Им можно зажечь дом… Или даже целый город. Сколько лет прошло? Семь? Восемь?

Что прошлое?.. Та же быстрая рыба в пруду – скользнула серебристым боком, блеснула на солнце – и нет ее, пропала в глубине, в черноте и толще воды. Там, в темноте, осталась столица и разговор с господином Шанно в приемной Градостроительного ведомства. И как нелепо – она даже не помнила, во что была одета тогда! Помнила только свой голос, ясный и сильный, и то, как широкая солнечная полоса лежала поперек стола в зале собраний – точно так же, как сейчас, в этом кабинете.

– На вас было желтое платье. Оно вам очень шло.

– Видимо, старею и начинаю говорить вслух все, что думаю. – Тильда развела руками. – Но давайте все-таки приступим к обсуждению нашего дела.

Ее голос прозвучал в наступившей тишине, как выстрел под сводами древнего храма.

Со вздохом господин Шанно кивнул.

На широкий стол – кот был возмущен таким наглым вторжением в свои владения – легли рисунки и чертежи: аккуратно выполненные продольные разрезы и общий план храма.

Тильда прижала их с одного края подсвечником, с другого – чернильницей. Сдерживая гордость собой, сказала как можно ровнее:

– Мы сделаем купол из специального кирпича по лекалам. И он не будет круглым.

Дерек склонился над столом, рассматривая ее работу – обведенные тушью линии стрельчатого – в том же стиле, что и остальной храм – купола. Трогал их так, будто они готовы вот-вот исчезнуть с листа.

Тильда не смогла скрыть победную улыбку, вскинула по привычке подбородок. Ждала ответа, а Дерек все разглядывал чертежи, не поднимая головы.

Так же, не глядя, не отрываясь от бумаги, спросил:

– И каким же в таком случае?

– Сводчатым. И восьмигранным. Правильный круглый купол не справится с такой нагрузкой: вы сами знаете, что рано или поздно он не выдержит собственного веса и провалится внутрь.

– Да-да, конечно…

Отойти от традиций и сделать купол иной формы другие мастера даже не подумали! Изменяясь, традиции остаются жить в веках – и Тильда была полна решимости использовать и традиции Ушедших, чьим великим достижением были арка и купол, и современные изыскания.

– Дуга купола будет подниматься вверх, а наверху, – продолжила она, указав на чертеж фонаря, – будет взаимно укреплена фонарем. И мы сделаем не один, а два купола! Верхний защитит всю конструкцию и фрески от дождей и постоянных зимних туманов. В общем, вы все видите сами.

Скрыть удивление и замешательство мастер Шанно даже и не пытался.

Слуга принес им кофе – Тильда пила так торопливо, что обожгла горячим язык. Она едва могла спокойно сидеть за столом, глядя, с каким потрясенным видом господин Шанно обдумывает услышанное и увиденное.

– Впечатляющая мысль, – наконец произнес он таким тоном, будто собрался сказать нечто противоположное.

Тильда сощурилась:

– Но вам не нравится.

Дерек Шанно невесело вздохнул, снова принялся ерошить растрепанную шевелюру.

– Слишком уж просто все на словах. И я не представляю…

– Просто? Отчего же вы сами до такого простого решения не додумались?.. – Тильда, не давая ему ответить, продолжила: – Кроме того, не мне напоминать вам, что купол Эльи Веспы не был построен именно из-за недостатка средств. Если мы будем строить купол таким образом, как предлагаю я, то нам не понадобятся ни временные помосты, которые вообще невозможны на такой высоте и при такой ширине пролета, ни сложные леса, ни вообще хоть какие-то подпорки. Мы даже кухню сможем организовать прямо на месте!

Она уже так ясно представляла это, что дело казалось решенным. И вдруг – неприятие во взгляде, в чуть изогнутой линии губ господина Шанно, неприятие, что холоднее зимнего дождя.

– Смело, изящно и совершенно бездоказательно.

Конечно, она не ждала согласия во всем! Но математика красноречивее слов – неужели его не убедит безупречный, как она думала, расчет? Угол наклона ребер будет таковым, что дуга купола будет обладать наибольшей прочностью – по крайней мере, в расчетах ей виделось именно так. К тому же предполагалось укрепить всю конструкцию каменными стяжками.

– Мы можем перекрыть подобным сводом для пробы небольшое пространство, сравнить. – Сдаваться Тильда не собиралась. – Все остальные проекты либо дороги, либо слишком сложны, либо ненадежны.

– Да, это так, разумеется. Но и этот вариант кажется мне не менее затратным, чем все остальные.

– Так бы сразу и сказали, что вам интересно подтверждение собственных догадок, а не чужие идеи. – Тильда фыркнула. – Зачем было просить меня!..

Она встала, отошла к окну, с силой дернула вверх створку. Стояла, глядя в сад, залитый утренним солнцем, вбирая в себя влажную после ночного дождя свежесть олеандров и самшитовых кустов, белеющих в зеленом сумраке бутонов магнолий и огромной акации у стены. Мысли, такие стройные и четкие еще недавно, разбредались.

– Признаюсь, мною двигало тщеславие, – проговорил за спиной Дерек. – Но теперь мы потратили столько времени…

– Вы обвиняете – меня? Дав мне возможность самостоятельно работать над проектом?.. Вы… – Тильда задохнулась. Ароматы сада стали душными и тяжелыми.

– Да, да, я был недальновиден!.. Но мы потеряли время, – повторил он с нажимом, – на то, что никому не придется по вкусу! Мне надо отнести чертежи в совет на этом пятидневье – что я им покажу? Это фантастическое сооружение?

– Значит, не стоило полагаться лишь на мои знания.

Господин Шанно, похоже, обдумал несколько ответов – и не выбрал ни одного.

– Мне придется убеждать городской совет по строительству в том, что постройка такого купола возможна без лесов. И вообще – возможна.

– О, не сомневаюсь, что у вас получится!.. – Тильда не смогла избавиться от едкости в голосе – да и не хотела избавляться. Вот бы убраться подальше от этой комнаты и этого разговора! Вся радость, все воодушевление схлынули, оставляя за собой вязкие подтеки разочарования. – Я не в силах придумать для вас еще один подходящий вариант. Мне и этот стоил трудов, знаете ли.

Она наконец отвернулась от окна и посмотрела прямо на господина Шанно – его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, дернулись нетерпеливо и раздраженно.

– Вы можете воспользоваться моей идеей, можете порвать и выкинуть чертежи – воля ваша. Впрочем, могу помочь в уничтожении: разжечь огонь? – Тильда шагнула к камину.

– Вы невозможны. Вас так задело, что я не прыгаю от радости?

Тильда поперхнулась несказанными словами. Молча достала из сумки готовальню, положила на стол поверх чертежей.

– Можете оставить ее себе! – Дерек махнул рукой. – Мне не нужно два прибора.

– Благодарю, господин Шанно. Но это слишком дорогая вещь для меня. И вряд ли она мне теперь пригодится.

Разговор застревал, как застревает в осеннюю распутицу колесо в глубокой колее. Этот разговор, как и тяжело груженную телегу, невозможно было сдвинуть с места ни на шаг – слова вязли, терялись.

И все же господин Шанно неуклюже попытался:

– И что же вы будете делать?..

– По счастью, у меня хорошие отношения с мастером Диего – буду снова работать с ним. Или с другим мастером – по крайней мере, теперь у меня есть рекомендации.

Верила ли она в это? Тильда и сама не знала.

Вернуться к фрескам и работе без продыху, чтобы Арон наконец смог снова пойти в школу, заниматься достойным, прибыльным делом… Может – открыть небольшую мастерскую, учить рисованию всех желающих… Снять домик – и зажить спокойно и тихо.

Ее ли эта жизнь?..

Она взглянула на рисунки и чертежи. Сглотнув, ощутила горечь – разумеется, то был всего лишь слишком крепкий кофе, ничем не подслащенный.

– Что ж, мы с вами в расчете: свою работу я выполнила. Здесь все есть, я ничего – ни одной детали – не утаила! И все же мне хотелось бы думать, что вам достанет ума разобраться в чертежах и не выносить суждения поспешно. – Губы дрогнули, но не в усмешке.

Они попрощались скомканно и спешно, и Тильда почти выскочила из дома господина Шанно, не разбирая, куда идет, брела, держа в руках неуверенность в том, что слова, которые были ею сказаны, сказаны справедливо.

Но оглядываться, а тем более – возвращаться – она себе запретила.

19

Арон шел на урок к Корню, когда еще издалека увидел толпу возле какого-то большого дома. Толпа волновалась, кто-то даже кричал. Происходило что-то интересное, и у Арона аж ладони зачесались от желания посмотреть, что там такое. Он протолкался, получил пару раз по затылку, пару раз в бок, сам кому-то локтем заехал, оттоптал ногу, пропихнулся, проскользнул как угорь – и увидел дохлую конягу. У нее страшно торчали ребра, а одна нога была в крови. На эту кровь уже слетелись мясные мухи, они роились, шевелились черно-зеленой массой в ране, облепили глаз и ноздри.

И они тоже были здесь – тут как тут, как эти мухи. Липкие нити-паутина тянулись от них во все стороны, они пировали на лошадиной голове с вытаращенным глазом и загнутой губой.

Сразу все дневные дела были забыты, Арон стоял и смотрел, и понимал, что не может уйти, даже если очень, очень захочет – он как будто в вязкую смолу влип, не пошевельнуться!

Что-то творилось вокруг.

Кто-то гаркнул прямо над ухом, и этот крик был совсем вороньим, жутким. Как будто сам Эрме-Ворон кричал. Пахло гнилыми яблоками и горелой тряпкой – как в тот раз, когда на чердаке…

Арон рванулся в сторону – прочь отсюда, прочь! Что-то цеплялось к нему, хватало и тащило, и Арон дергался, бился, как пойманный в сеть.

– Пусти! – прорычал он. – Пусти меня!

С той стороны только усмехнулись. Сладкая гнилая вонь и запах гари липли к ноздрям, к языку. Арон скреб воздух пальцами, и воздух вокруг был черным.

– Мрих рат! – выругался он по-хардийски, злые слова оцарапали горло.

И темнота вдруг с чмоканьем отпустила его.

На руках остались черные следы – как будто он действительно трогал обугленные стены.

А они тянули Арона к себе. Они казались совсем безобидными и даже жалкими, какими-то неприкаянными, но откуда взялось их так много? Там, на берегу океана, их было гораздо меньше. Что им надо здесь? Могут ли они навредить? Кажется, они пытались что-то сказать, и Арон прислушался, но ничего разобрать не смог. И даже посмотреть вглубь у него не вышло. От них тянулись грязные, серо-черные потеки, тянулись в каком-то совершенно определенном направлении – будто они пришли из-за холмов, откуда-то, где заканчивается город, и пытались поскорее расползтись от какой-то дыры… Дыры в мире.

Это было какое-то странное поветрие, то ли похожее на болезнь, то ли смахивающее на нашествие. Они и были болезнью: Арон наконец понял это. Им было плохо в этом мире, потому что они не принадлежали ему. И они отравляли все вокруг, будили, тревожили силу.

Неужели никто из местных волшебников этого не видит – даже тот Иттро Чайка, к которому он так и не пошел тогда?

…Люди были спокойны. Смеялись, разговаривали, торговались, обсуждали свои дела. Глазели на дохлую лошадь. Кто-то даже пнул ее в бок.

Арон вдруг понял, что надо сделать: пойти туда, откуда пришли они. Выяснить, зачем они пришли. Это было важно. Очень важно.

Как вышел из города, он не помнил. Помнил только черно-белые полосатые ворота, потом – вспышкой – длинную стену форта, мимо которой шел очень, очень долго по косогору, и пушки слепо смотрели из бойниц. Потом стена форта закончилась, потянулся земляной вал, весь заросший сухой травой – шалфеем и чертополохом.

Все было как тогда, на «Чайке»: в каком-то тумане, в обрывках этого тумана.

Было дерево. Большое, высокое и крепкое, возле него Арон упал на колени: страшно хотелось пить, губы потрескались, а сухой ветер был жарким. Запах гари и гнилых яблок сделался отчетливее.

Потом была тропинка, тропинка закончилась у ограды. За оградой мирно паслась лошадь, вовсе не похожая на ту, что с высунутыми ребрами… Арон махнул ей рукой…

Лошадь. Ло-шадь. Какое смешное слово, если его повторить сто раз, то оно потеряет смысл: просто звуки на языке, холодные, как мокрая галька… Арон захохотал.

Туман ел его с потрохами, а у Арона совсем не было сил выкарабкаться… Он упал в траву лицом возле какого-то большого камня, огромного, обросшего мхом и лишайником… Наверное, этот камень тысячу лет никто не трогал, вот он и вырос таким…

«Рой здесь», – сказало ему что-то, и Арон начал прямо руками разгребать землю, раскидывать мокрые отчего-то комья, быстрее, быстрее! Он рыл, как собака, и весь с головы до ног измазался в этой красноватой земле…

Яма становилась все больше и шире, хотя на это ушло много времени, и уже стемнело. Южные звезды светили ему, и круглая, как сыр, луна, и Арон мог продолжать. Кто-то выл и смеялся диким смехом рядом. Но Арону было все равно. Это могли быть волки или стая собак. Арон подумал только, что каждую из них он сожжет. Сделает прекрасное жаркое. И собак – или волков? – не стало.

Рука попала во что-то липкое и мокрое. Это был ручей, подземный ручей. Арон ткнул рукой еще – и вдруг земли под ним не стало.

Он падал в темноту.

* * *

Спина ужасно болела, и Арона прошибла мысль: вдруг он сломал себе позвоночник? Эта мысль вспыхнула ярко и сильно, и Арон попробовал шевельнуться, чтобы понять, целы ли руки и ноги. Вздохнуть было тяжело. Он упал на что-то твердое, ровное и холодное, и лежал в темноте, в полной, полнейшей темноте, которая выдавливала глаза.

Но вот в мыслях прояснилось. Туман исчез, хоть и болела голова, да что там – все тело болело! Его как будто по камням волоком протащили.

Арон шевельнул рукой. Вроде не сломана. Вторая рука тоже слушалась его; и Арон попробовал подняться. С третьей попытки вышло, и он пополз.

Под руками была не земля, а очень гладкие квадратные плиты. Справа и слева он мог нащупать только пустоту, и место, кажется, было очень высоким: звуки терялись где-то далеко впереди.

Арон не мог сказать, куда он полз: просто куда-то вперед. Мысли не задерживались в голове, и цеплялся только образ факела, который освещал дорогу ровно на один шаг. Где это было? Когда это было?..

Что-то слабо содрогнулось под ладонями, и почти сразу же грянул вверху гром. Арон остановился – земля словно вздыхала, ей было страшно, очень страшно. За шиворот стали сыпаться комья и мелкие камешки. Запах гнилых яблок и гари сшибал с ног. Арона стошнило. Ему стало чуть легче.

И тогда Арон наконец смог зажечь на ладони маленький, слабый огонек. Огонек осветил плиты на полу – и ничего больше.

Где же он?

Это было логово каких-то сил. Арон ощущал их кожей, каждым волоском, вставшим дыбом. Они наваливались сверху, сбоку, спереди и сзади, они вдавливали его в землю, чтобы нельзя было поднять головы, и тут-то Арон все и понял. И понял, что больше никогда он отсюда не выберется. Он будет ползать тут, пока не умрет от жажды, и никто не узнает, где он умер. А потом его засыплет земля, потому что здесь, именно в этом месте, начнется землетрясение, и ни города больше не будет, ни порта, ничего… Как в рассказах мамы о разрушенном Ларте…

Мамы не будет тоже. И Саадара. У него не хватит ни сил, ни знаний, чтобы это остановить – все будет как в том страшном сне, где он летел на вороньих крыльях…

Арон заплакал в темноте. Заплакал от страха и бессилия, и от жалости к себе. Но он все продолжал ползти, даже когда огонек перестал светить ему, просто знал, что если остановится, то больше никогда не встанет, врастет в эту гору, сделается ее костями…

Костями.

Вот что нужно: стать костями этой земли. Тогда с ней ничего не случится, и с городом, и все будут целы… Только тогда он не станет моряком, не сможет уплыть на острова, где добывают котиков, не увидит новых земель, и никто никогда не вспомнит его имени. Арон сжал зубы. Почему он? Разве не должен вместо него быть кто-то умный, сильный, взрослый, кто не испугается темноты и их, кто не будет ползать, как червяк, кто просто скажет слово, сделает жест – и все станет хорошо, и дыра закроется, разбитое сделается целым?..

Надо найти кого-нибудь…

Эта мысль немного ободрила Арона. Выбраться! А остальное – потом. О чем он сейчас думал?.. Найти выход, вот о чем.

Время тянулось бесконечно. И когда Арон решил, что выхода из этого подземелья никакого нет, гладкие плиты под ладонями превратились в острые мелкие камешки, и он услышал плеск воды.

Он чуть не свалился в маленькое подземное озеро. Долго пил, радуясь, что от жажды все-таки не умрет. И смог наконец создать огонек побольше и посильнее: свет выхватил и озерцо, и огромное пустое пространство перед ним, а потом Арон увидел, что из озерца вытекает ручей и уходит куда-то вглубь, в пещеру.

Если пойти вдоль ручья – сможет ли он выбраться?

Арон совершенно не представлял, насколько широк тоннель, разветвляется ли он на другие потоки и куда может вывести. Но это – лучше, чем плутать по подземельям! Арон собрал остатки сил и встал, держась за стенку. Ручей весело бормотал под ногами, доходя до щиколоток. Ему приходилось двигаться очень медленно и осторожно, постоянно ощупывая пальцами влажные стены, но пещера не расширялась и не сужалась, и пока можно было идти спокойно. Иногда под пальцами хрустели панцири каких-то насекомых, несколько раз срывались со стены толстые слизни, а потом Арон слышал шлепки и то, как слизней глотают какие-то рыбины. Арон попробовал пожевать одного – и сразу выплюнул: слизень оказался слишком горьким на вкус.

Несколько раз огонек угасал. Тогда Арон останавливался и пил, чтобы наполнить желудок. И все-таки съел двух или трех слизней, правда, от этого его почти сразу стошнило.

Дно стало понижаться, и Арон все глубже и глубже опускался в воду. Ручей превратился в небольшую подземную речку. Что если пещера наполнится водой на сотни, многие сотни шагов, так, что не вздохнуть, не выплыть?

Впереди, в каком-то, верно, узком месте, шумела вода.

Течение било Арона в спину, подгоняя, подталкивая к этой черной дыре впереди… Там мог быть обрыв, водопад! Страх тянул к Арону лапы, обнимал за шею и звал заглянуть вглубь.

Пойти назад? Искать выход в другом месте? Арон долго стоял, пока не закоченел совершенно, а потом набрал в легкие побольше воздуха и опустился с головой в толщу воды.

Течение сбивало с ног, и Арон поплыл вперед, хватаясь за острые выступы в стене. Шаг, пять, еще четыре, десять… Голову сдавило водой. Дышать. Арон рванулся вверх, в непроглядную тьму – воздуха не хватало. Там, у потолка пещеры – воздушная подушка, повезло…

Волшебный огонек осветил уходящую вперед глухую стену – коридор сужался книзу, но вода не застаивалась – значит, выход есть. Еще один глубокий вдох – и снова ко дну, идти, считать шаги и не захлебнуться…

Два, пять, семь.

Напор резко усилился, стены под руками разошлись вширь, пропали, и вода с ревом бросила Арона на каменистое дно. Сверху и справа, из провала, сочился неуверенный утренний свет.

Арон выполз на берег, сбивая колени, лег на спину. Радоваться спасению не было сил.

20

– Ты когда-нибудь стреляла из этого?

Саадар выложил на стол сверток из мягкой кожи, откинул край: в слабом свете свечи блеснул металл.

Два длинных кинжала и два пистолета. Тильда взяла один, примеривая к руке – тяжелый, рукоятка отполирована множеством касаний.

Серьезность происходящего была такой же тяжелой, как оружие в руке. И стало на миг страшно – но всего лишь на миг.

Не колеблясь, Тильда ответила:

– Да.

Саадар смотрел ей в глаза, и сейчас Тильда очень ясно осознала, что он – солдат. Он искал в ней страх, сомнения, неуверенность – ведь испугайся она от неожиданности, промедли – и дело может обернуться очень, очень скверно на темных улицах ночного Сорфадоса.

Справишься? – спрашивал он молча.

Справлюсь.

– Тильда. – Саадар накрыл ее руку своей. – Это опасно. Я сам его найду, тебе вовсе не…

– Обязательно. Обязательно! – Тильда шептала, хотя хотела кричать.

– Хорошо, хорошо, – забормотал Саадар. – Тебя ведь разве отговоришь!

Тильда только кивнула.

Удержать сына в доме было невозможно, да Тильда и не пыталась. Но Арона не было и утром, когда он ушел на занятия с Гидеоном, и днем, когда он обычно прибегал за обедом. Тильда не обеспокоилась – Гидеон мог надолго засадить сына за хардийскую грамматику. Арон обещал, что вернется, как только часы на ратуше пробьют семь и начнет темнеть – и его все еще не было, хотя уже стали зажигать фонари!

И тогда она пошла к Гидеону, чтобы узнать от старика, что Арон даже не удосужился появиться на уроке!

Рука, сжавшая сердце, стала железной латной перчаткой, когда часы Дома собраний отбили десять вечера – время по всем понятиям позднее. Как добралась до дома, она не помнила – но торопилась изо всех сил, может быть, Арон уже пришел, и она зря так распереживалась?..

Но две комнатки, которые они снимали в доме на нир-Тинно, были тихи и пусты. Тильда всех соседей спрашивала – никто не видел сына с самого утра!

– Да чего ты как курица с оторванной головой мечешься, – усмехнулась хозяйка дома, – вернется, мальчишки!

Мальчишки!.. Этот мальчишка умеет найти приключения на свою рыжую голову даже там, где никаких приключений и быть не может! Картины, одна другой страшнее, вставали перед глазами. Вот его тащат по Утробе в темный вонючий тупик, вот он ввязывается в драку, и его бьют – сколько раз ему это сходило с рук! А если его схватят и увезут куда-нибудь на юг, где – несомненно – продадут в рабство?

Тильду трясло. Саадар, к счастью, вернулся, едва затих часовой колокол, отбивший четверть первого часа, а узнав, в чем дело, сказал ей: «Жди». Вернулся он уже с оружием.

– Пойдем. – Он поднялся со стула.

Во дворе, у коновязи, стояли две лошади. Саадар кинул мелкую монетку пареньку, что сторожил их, и начал отвязывать поводья.

– Ты же не думала, что мы будем бродить по улицам пешком, – ответил просто на молчаливый вопрос.

– Как?.. Где?..

– Где достал, там уже и нет.

– Надеюсь, ты не как зингаро и лошадей все-таки не крал.

– Позаимствовал. Давай помогу, тут седло, гм, мужское…

Тильда не стала делать вид, что ей легко забраться в седло – все-таки верхом она ездила совсем еще девушкой.

– Ты и с лошадьми умеешь? – спросила Тильда, когда он подсаживал ее.

– Да я раньше верхом ездить научился, чем ходить!

Стылая темнота города голодно заглотила их. С заряженным пистолетом за поясом Тильда казалась самой себе героиней из авантюрной истории – глупо и пошло.

Жеребец под ней слегка нервничал, пытался свернуть на сторону, интересуясь всем подряд, что попадалось по дороге – горшками с геранью, кустами – и вовсе не интересуясь дорогой. Тильда гладила его по сильной шее, успокаивая, а сзади с фонарем в руке ехал Саадар.

Где-то вдалеке гром сыпался на крыши, что-то срывалось, грохотало. Будет шторм.

Все мысли перебивал страх. Он прятался в подворотнях, скалился из-за углов, из-за постаментов статуй на площадях. Каждой тенью бросался на нее, метя в горло.

– Он сбежал, – наконец Тильда смогла разлепить прочно сомкнутые губы. – Всегда хотел!

– Ты подожди говорить, пока не узнали.

Навстречу им попался какой-то пьяница, потом мимо проехали ломовые дроги, но в такую ночь все спешили укрыться за крепкими дверьми, у теплых очагов. Темнота поглощала здания и людей, и редкие фонари только сгущали ее вокруг себя.

От сырого ветра с океана не спасала даже плотная куртка.

Но в порту даже в этот час было людно. Шла разгрузка барж, от чадящих факелов, чей огонь срывал ветер, слезились глаза. Разве найдешь мальчика среди всей этой толкучки?

– Арон на самые большие суда наняться попытается, – рассудил Саадар. – Поспрашиваем.

Но никто рыжего мальчишку не видел. Тильда показывала всем, кто попадался на пути, свой рисунок, и даже монетки не заставили этих людей сказать хоть что-то полезное – либо не видел никто, либо видели сразу несколько человек, и в разных местах одновременно. На расспросы отвечали неохотно, через губу, давая понять, что заняты делом, даже если дело это заключалось в том, чтобы дотащить себя до ближайшего кабака.

Небо снова треснуло раскатами грома. Ветер свистел в мачтах, страшно выл – в такой суматохе, когда все бегали и никто ничего не мог толком сказать, делать в порту было нечего.

Разумнее было бы прийти днем – но где ее разумность, когда дело касается Арона? Впрочем, в такую погоду ни один капитан не выйдет в море – хотя бы это давало слабую надежду…

– Его вообще может не быть в порту, – заключил Саадар.

Тильда кивнула. Арон мог быть в каком-то другом месте и жив. Но где же, где?

– Может быть, он в Утробе, – сказала тихо. Саадар согласился, ударил своего коня пятками в бока – вперед!

Утроба ничем не отличалась от даррейского Застенья. Только в Сорфадосе трущобы пытались сносить, сжигали, людей выгоняли из хлипких жилищ – но все равно эти домишки росли, как опята на гнилом пне.

Узкие вонючие улочки казались пустыми, но чужие алчущие взгляды липли к спине дорожной грязью.

– У меня там один знакомец, – пояснил по дороге Саадар. – За ним должок, а всех местных и дела все он знает. Он – наши уши в Утробе.

Приятель нашелся в сомнительного вида кабаке. Саадар выволок высокого и жилистого мужчину за шкирку на улицу, пьяного, веселого, но тот мгновенно протрезвел, стоило увидеть лицо Саадара в свете фонаря.

– Эй! – довольно слабо возмутился он. – Давно не виделись…

– Видел вот этого паренька? – Без лишних разговоров Саадар ткнул ему чуть ли не в нос рисунок, поднес фонарь поближе, чтобы видно было. – Рыжий такой. Высокий. Лет двенадцать.

– Да откуда ж мне знать?! – Длинный добавил что-то неразборчивое. Потом осклабился: – Смазливая мордашка. Таких вот у Грязного Тоби жалуют. Там и ищи! – захохотал пьяно.

Саадар сунул ему под нос кулак.

– Понюхай, а потом подумай и скажи, дружочек, – неожиданно ласковый тон звучал угрожающе. – И вспомни заодно, как я твою тощую задницу прикрыл. Помнишь?

Человек помотал головой, пожевал губами, словно пробуя свои слова на вкус, потом выплюнул их с явным нежеланием говорить хоть что-то:

– Не видал такого! Если бы попался к кому из наших, я бы знал.

Саадар выпустил его, и мужчина поскорее отскочил подальше.

– Если ты, гнида, соврал… Может, пока ты тут надираешься, мальчишку уже в жертву приносят!

Тильда вздрогнула, едва удержалась, чтобы не закричать на этого человека.

Посыпались заверения в правдивости сведений. А Тильда с ужасом и отчаянием осознавала, что в этой клоаке, в этой дыре любому человеку затеряться ничего не стоит. Как бы ни утверждал Саадар, что знает эти места – он был не местным, он был олицетворением власти – и его здесь ненавидели.

Но повернуть коня и уехать ближе к тем улицам, где горят фонари, она не могла.

Долгая вспышка молнии осветила улицу. И почти сразу же с неба тяжело рухнул дождь.

Ее конь нервно прянул в сторону, и Тильда едва удержала его.

– Может, он где-то в другом месте? – тихо сказал Саадар – его голос почти поглотил гром.

– Не знаю! – выкрикнула Тильда. – Я ничего не знаю!

Страх бился жилкой у самого горла, беги – не убежишь, страх выскакивал перед ней из каждой подворотни, как выскакивает убийца с ножом.

Оттого она и не заметила сразу, как под копыта коня бросился какой-то человек.

– Видел я мальчишку! Видел! – хрипел он. – Видел, уважаемый ремм! – Человек уцепился за стремя, потянул его на себя, и конь заволновался, стал переступать ногами и фыркать.

– Говори же!

– Во-он там. – Человек указал куда-то в сторону. И только лишь Тильда вгзлянула туда, он вцепился в ее ногу – едва ли не зубами, попытался стащить башмак. Тильда едва успела схватиться за луку седла, иначе ее стянули бы в липкую жижу, и, сама того не ожидая, пнула бродягу в лицо.

Человек взвыл и еще злее вцепился в нее. Конь прянул в сторону, напугавшись, и на этот раз удержать его она не сумела. Поводья выскользнули из рук, и Тильда поняла, что падает набок. Лишь бы не под копыта, мелькнула мысль, и невероятным усилием Тильда развернулась так, чтобы упасть в глубокую мягкую грязь.

Конь понесся куда-то вперед, не задев ее.

Позади прогремел выстрел.

Очнулась Тильда уже на земле, дождь молотил по лицу, а над ней склонился Саадар.

– Ты как?

– Вроде ничего не сломала. – Тильда пошевелила рукой.

– Пойдем. – Саадар помог ей подняться. Тильда краем глаза заметила в свете факела кучу тряпья, бывшую недавно напавшим на нее человеком.

– Ты что, убил его?..

– Возможно, – резко ответил Саадар. В обеих руках он держал поводья лошадей. – Что же ты?.. А, ладно, давай отсюда убираться. А то набегут всякие… Хорошо, что дождь.

Саадар силой заставил ее надеть собственный сухой плащ.

Дождь только набирал силу. Утроба молчала, черная, ни единого огонька. Одежда вся вымокла и мерзко липла к телу, и, хотя ночь была душной, Тильда дрожала от холода и ветра.

Бесполезный теперь пистолет мешался, и хотелось его выбросить. Ничем не помогла ей эта железка! Да и чем она поможет, когда рука того, кого ты любишь, выскальзывает из твоей, и вы мгновенно теряетесь в толпе, которая наступает, все наступает…

Отсветы фонаря едва доставали до мокрых стен хижин, кто-то шипел на них из углов, откуда-то звучала брань. И это завораживало, не отпускало, как завораживает вид дохлого зверя, в котором копошатся черви, когда и хочешь отнять взгляд, а не можешь.

– Мы найдем его, – услышала она сзади.

Конечно, найдем, но в каком виде?..

Узкие улицы Утробы остались позади, и они выехали на пустой в этот час Большой проспект. Отсюда открывался вид на освещенный факелами императорский дворец. Улицы, улицы, улицы. Знакомые и незнакомые, узкие, широкие, горбатые и прямые – были бесконечным лабиринтом. И скоро Тильда совсем перестала понимать, куда они едут, лишь мысль билась в голове: найди! Ему плохо! Найди его!

Ее мутило и бросало в жар.

Ночь перешла в сиреневые сумерки, побледнев и окрасившись алым с самого края неба. Ветер стучал ветвями деревьев, кидал в лицо ядовитые цветы олеандров, невесть откуда принесенные.

Сил уже не было.

– Мы возвращаемся? – Тильда не сразу заметила, что они свернули на нир-Тинно.

– Ты не держишься в седле. И наверняка простудилась, – скупые слова падали каплями дождя в раскаленную почву пустыни.

Слез, чтобы плакать, тоже не было.

– Я разузнаю днем все, – проговорил Саадар более ласковым тоном. – А ты и себя угробишь так, и сына не спасешь.

Пришлось согласиться.

У стены их дома сидел какой-то бродяга. Он сжался в клубок в поисках тепла и защиты, и сердце вдруг полоснуло болью, и острым же, как эта боль, предчувствием. Тильда спешилась и бросилась к нему.

Ноги подогнулись, став словно тряпочными. Арон сидел у стены, обнимая себя за плечи.

– Арон… Ты… Арон… – шептала она, не веря. Это бред, это сон, это иллюзия!

Это был ее сын. Грязный, одежда висела лохмотьями, но это был ее сын! И он никак не хотел очнуться. Не мог очнуться! Ему было плохо.

Саадар мгновенно все понял:

– Найду целителя. – Он вскочил в седло легко, словно взлетел, и только дробно застучали копыта по брусчатке, рассыпаясь эхом в утренней тишине.

Дождь не прекращался.

– Мама, – услышала она вдруг тихое. Арон глядел на нее мутным взглядом цвета крыжовника, потом уголки губ чуть приподнялись в улыбке.

И он закрыл глаза.

21

Все же он опоздал.

Арон знал это твердо, как знал, когда в Даррее не успевал к началу урока, и дверь класса захлопывалась перед его носом. Он так бежал! – и все равно не успел.

Дорогу обратно он тогда едва нашел – ему просто повезло. Он шел наугад, пока не наткнулся на какую-то ферму, и фермер сначала погнал его прочь – грязного с ног до головы, потому что решил, что он из тех бродяг, что отвлекают внимание почтенных крестьян, а потом крадут гуся, или курицу, или яйца, или что-нибудь еще крадут… Но жена того фермера сжалилась над ним, дала печеную картофелину и указала, в какую сторону идти. До города он доплелся, когда совсем рассвело, а дома все было закрыто. Тогда он сел под дверью и уснул.

Проснулся он оттого, что кто-то держал его за руку.

А что было потом! Мама ругалась, рыдала и обнимала его – Арон и подумать бы не подумал никогда, что она так может!..

А теперь они все – мама, Саадар, Гидеон – сидят в маленьком дворике их нового дома, сидят под абрикосовым деревом за широким столом, над головой качаются ветки, между ними качается небо, и шевелится синеватая тень на беленой стене – а он опоздал и не может связать друг с другом и двух слов, чтобы рассказать им все. Взгляды мамы и остальных скрещиваются на нем, и оттого колкие мурашки пробегают по коже.

– Я видел… – Арон глотнул как будто загустевшего, студенистого воздуха. – Видел…

Слова не давались. Ускользали, сыпались сквозь пальцы – не поймать, не составить ни одного предложения!..

От него ждали, что он все объяснит: почему он сбежал, и что с ним было – но он не мог. То огромное и черное, что осталось в дыре под землей – разве покажешь это, разве объяснишь, как темнота набухает и плещется вокруг, как она шевелится и ползет, как душит, как выедает глаза и заставляет молчать?..

Он поднял руки – и опустил. Они цеплялись за пальцы, липли, как тополиный пух к потной, разгоряченной бегом коже.

Тогда Арон пошарил в кармане: камень был с ним, острый даже сквозь ткань, и ощутимо жегся, потрескивал искрами. Арон поскорее достал его и выложил на стол. Это был камень, что он унес с берега безымянного озера в темной дыре.

– Я взял его в подземелье, это… далеко. Там… – Он вдруг запнулся. Что там было? Арон попробовал вытолкнуть из себя сухие, шершавые слова, но у него не вышло – язык вдруг как будто к нёбу приклеился, не шевельнуть, словно распух во рту, стал огромным. – По…понимаете?

Гидеон медленно поправил очки, потом так же медленно поднял камень, взвесил в ладони, будто тот совсем не обжигал, будто от него не оставалось на пальцах черной пыльцы.

– Ничего не понимаю. – Он передал камень маме, и она тоже недолго разглядывала его, а потом сказала:

– Это обыкновенный кусок гранита, без всякого сомнения.

– Нет!

Гидеон улыбнулся:

– Увы, юный Арон, мне придется тебя огорчить, я ничего в нем не чувствую. Если тебе показалось, что в нем остатки каких-то сил… Возможно, когда-то так и было, сейчас же это просто камень.

Время, отведенное ему, сжималось тугой спиралью, сходилось в одну точку. Арон затаил дыхание – неужели даже Гидеон не мог ничего понять?!

– Я могу отвести! И показать! – Арона распирало от желания прямо сейчас броситься туда, к этому ужасному темному провалу, нестись так быстро, как только можно, потому что стоило торопиться! Он чувствовал это пальцами босых ног: земля тихонько дрожала, в ней зрело что-то мощное, разрушительное, что необходимо остановить.

– Боюсь, твоя матушка не переживет, если ей опять придется искать тебя всю ночь, мой мальчик.

Арон аж словами поперхнулся. Искоса глянул на маму рядом на скамье, на ее строгое, серьезное лицо, очень смуглое и худое.

– Понимаете, там такая… дыра. – Арон развел руки, показывая, каких размеров, по его мнению, «дыра». – И в нее лезут всякие… Как грибы. Ядовитые, – прибавил он, чтобы всем стало яснее.

Но яснее никому не стало – Гидеон переглянулся с мамой, и только.

Ему не верят! Сколько раз он выдумывал невероятные небылицы, сколько раз скармливал маме откровенное вранье – а теперь попробуй пробей их стену!

– Я должен… Понимаете? Пойти! И!.. Думаете, я вру?

Голос срывался, стал тонким, как у девчонки.

Маленький дворик с абрикосом сделался тесным, а слова, мысли – невыразимо огромными. Арон вскочил со скамьи – но его остановил спокойный голос Гидеона:

– Арон, ты просишь помочь, но совершенно не хочешь внятно объяснить, что случилось. Сядь. Попробуем по-другому.

Арон сел обратно, и Гидеон принес ему чай.

Он сидел за столом и пил этот крепкий тепловатый чай, в который Гидеон добавил что-то еще, каких-то трав – может, душицы. И чем это поможет делу?.. Может, Гидеон на чае погадать хочет?..

Арон смотрел, в какой узор сложились чаинки в его чашке. Эрин когда-то давно рассказывал, что значит, если увидеть в чашке краба, или дерево, или облако, или собаку. Но сейчас он не видел ни крабов, ни собак – только огромную дыру, темноту. Протянул чашку Гидеону.

– Это… Вот о чем я!

Гидеон тоже заглянул в чашку. И смотрел так долго, наклонял в разные стороны, щурился – казалось, будто он так до вечера просидит!

– Ну, что там? – голос Саадара. – У тебя такой вид, будто Безликий!

– Возможно, так и есть! – огрызнулся Корень. Он снова повертел чашку.

Разговор уплывал от Арона, как он ни старался вникнуть, расщеплялся на отдельные голоса, на несвязанные фразы. Взрослые спорили, перебивая друг друга, говорили что-то о колдовстве, о темноте и Безликом. «А вдруг он одержим»? – это сказала мама чужим голосом, похожим на шорох гальки.

Арон закрыл глаза, прислушиваясь к тому темному, что пульсировало внутри живым и горячим сгустком – билось, как второе сердце. Но слишком долго нельзя слушать эту темноту – утащит, если нырнешь слишком глубоко. Пришлось с силой отталкиваться, выбираться к поверхности – к солнцу и голосам.

– Разумеется, Арону не под силу справиться с тем… что бы он там ни увидел… – это уже голос Корня, сухой, тихий.

Арон скривился, разлепил веки, взглянул на Саадара напротив – тот только плечами пожал, мол, я в этих делах ничего не понимаю.

– Что вы предлагаете делать, мастер?.. – спросила мама Гидеона, тот только тряхнул длинными волосами:

– Не знаю, моя госпожа, я ведь всего лишь ученый… Не практик…

– Что же в таком случае говорит ваша наука?..

– Есть темные места, где древние поклонялись своим божествам, силам земли – разным тварям. Иногда люди сходят там с ума, если случайно окажутся рядом…

– Я не сумасшедший! – Арон крикнул так громко, что с конька крыши спорхнул голубь. – У меня с головой все нормально!

– Господин Долмейн, – мамин тон стал ледяным и твердым, – мой сын – в опасности?

Корень только моргнул несколько раз, открыл и закрыл рот.

– Не знаете. Ясно. А мне это очевидно!

– Но… А кто… Если я не…

– Ты думаешь, я позволю? – с маминым голосом тоже было что-то неладно. – По-твоему, это что, увеселительная прогулка?

Арон смотрел на ее профиль – и внутренности выкручивало, даже немного тошнило от страха, от понимания – сейчас точно не пустит. Не позволит. Даже если верит ему. Найдет взрослых, умных колдунов, которые разбираются, которые не такие улитки, как Гидеон!

– Я э-э-э… Я разузнаю у своих… – как-то смято произнес Гидеон. – Что там такое…

– И сколько ждать придется? – спросил Арон, зная, что все эти колдуны одинаковые, только тянут дело да перепроверяют десять раз, не ошиблись ли. Может, тот рыжий, Иттро Чайка – он бы понял, справился.

Гидеон встал из-за стола.

– Сделаю, что смогу.

Но Арон знал: этого мало! На него накатывала вонь из дыры в земле – сгнивших яблок и жженой грязной тряпки, сырой глины и темноты.

– Пообещай мне, что не наделаешь глупостей, не полезешь туда сам! – Мама взяла его за руку, заглянула в лицо.

Ее глаза прожигали насквозь.

– Не полезу, – кисло согласился он, зная, что ни мама, ни Саадар в это не поверили. Да и он сам бы не поверил себе сейчас!

Дворик, пустой и тихий, словно усох, покрылся серым налетом пепла и пыли. Он видел маму рядом – она говорила о чем-то с Гидеоном, видел, как подмигивает ему через стол Саадар – и знал, что все они умрут. Ничего не будет больше – ни дома этого, ни дворика, ни кривого высокого абрикоса. Ни города.

Значит, он разберется сам. Найдет того, кто не будет задавать глупых вопросов, возиться и кого-то ждать – и все растолкует ему!..

* * *

Арон выбрал для похода к Иттро самое лучшее время: ночь, в которую Саадар был в дозоре. Едва дождался!

Он ждал терпеливо, пока мама не заснет, притворялся спящим – но внутри все дрожало, бурлило, закипало. Старался не жмуриться, ровно и спокойно дышать, чтобы мама не заметила, что он нарочно, а в ушах бился барабанный ритм сердца – так громко, что он едва слышал, что делается вокруг.

Он долго считал про себя и три раза досчитал до тысячи, чтобы убедиться, что мама уснула. Только тогда он осторожно выпутался из одеяла, натянул штаны и башмаки. Прислушался, приложив ухо к двери маминой комнаты – из-за дождя не было понятно, спит ли она. Тихо окликнул ее – ему ответил лишь стук капель о подоконник.

Пора.

Маленькие круглые стекла, сквозь которые толком ничего не видно даже в ясный день, заливало водой, вода превращала их в зеркало – и в слабом свете волшебного огня стекла отражали его, Арона – решительного бледного призрака, искаженного и неправильного.

Арон кивнул себе.

Поднял окно – шум дождя стал отчетливее – и осторожно вылез на крышу кухни, да так и остановился там, под дождем, мокнул, не опуская раму, вдыхал кисловатое сухое тепло комнат, где глубоко и спокойно спала мама.

Пора – напомнил он себе еще раз. Рама едва не выскользнула из пальцев, едва не стукнула о подоконник – но Арон как-то исхитрился ее удержать и опустить аккуратно, неслышно, хотя сердце так и лупило о ребра и отдавалось током крови в пальцах. От напряжения свело тело, и ему пришлось разминать руки и ноги, прежде чем прыгнуть на землю с крыши, прямо на скользкие мокрые плитки во дворе – и все равно больно содрать кожу с ладоней.

Путь к нир-Атри Арон разведал еще днем, но в темноте приходилось полагаться только на верно запомненные повороты и надеяться, что ни один из них он не пропустил.

На этот раз никто не гнался за ним – удивительно легко Арон проскочил несколько кварталов и оказался перед глухой кирпичной стеной, перед дверью, над которой горел обыкновенный, вовсе не волшебный фонарь.

Арон немного потоптался перед ней, наконец решился, разом постучал – быстро и громко, пугая собственный страх.

Считал удары сердца до сонного «Кто там?». Готовился произнести речь…

…в двери открылось маленькое окошко, квадратом выплеснулся на мостовую свет, в окошке показались чьи-то глаз и щека. Потом – нос и узкие, недовольно изогнутые губы.

– Чего стучишь, ночь!..

– Мне нужен господин Иттро, – четко, боясь запнуться в чужой речи, произнес Арон.

Снова появился глаз, моргнул на него.

– Аннэйрэ нет, – сказал голос, очень молодой и слегка раздраженный, приглушенный дождем.

– Как – нет?.. – Арон так ясно видел встречу с рыжим, так хорошо представлял, что ему скажет, что ни на миг не усомнился, что рыжий ждет его тут, в своем доме. И вдруг – такая неудача! А может, этот, в окне, попросту ему врет?

– А вот так. Ты что же, думаешь, Верховный маг всегда тут к услугам всяких мальчишек? Давай-давай, вали.

Но Арон стоял, упрямо врастая в булыжники мостовой, зная, что с места не сдвинется, пока не увидит Чайку. Надо же – Верховный маг! Иттро Чайка больше походил на купца или пирата – такой высокий, рыжий и огромный, в пестрой одежде.

Раз так, то уходить нельзя: Верховный маг и подавно должен знать обо всем, что творится на изнанке мира.

– Ничего, я подожду. – Арон попытался рассмотреть, что за человек там, за дверью, но тот только равнодушно сказал:

– Ну жди. Аннэйрэ вернется послезавтра.

И захлопнул окошко.

Фонарь слегка раскачивался от ветра и чадил, дождь все сильнее сек лицо, а в Ароне, чем дольше он стоял, тем вернее созревало решение – такое простое, такое ясное, будто правильный ответ в задачке по арифметике.

Он должен все сделать сам.

22

Гром прошелся по городу волной: пересчитал ребра неровных крыш, каждую трубу, каждый шпиль. Арон глядел на Сорфадос с холма – может, в последний раз. Далеко, в самый океан, вонзилась молния, разветвленная, кривая – и город очертила, черное и белое, как на маминых рисунках.

Город смотрел ему вслед тысячью мигающих желтых глаз – это тысячи глаз Эрме-Ворона вперились в него, провожали его к той дыре.

Арон закрыл глаза. Он отвернулся от города и своей боли и постарался все-таки не плакать, потому что ни с мамой, ни с Саадаром он так и не попрощался.

Земля под ногами дрожала. Арон даже разулся, чтобы чувствовать лучше, и теперь стоял в липкой глине, а грязь приятно просачивалась сквозь пальцы. Теплый дождь промочил насквозь рубашку и штаны. Он хотел впитать этот вечер, и эту землю, и ветер, что вдруг поднялся и задул в его сторону, словно в спину подталкивал: ну же, чего стоишь?.. Но впитал только дождь.

Арон развернулся и побрел в темноту, освещая себе дорогу маленьким огоньком, похожим на тусклую монетку. И они были рядом – все время рядом, заглядывали в него, тянулись бесконечной белесой лентой вдоль каких-то своих, неведомых троп.

Дорогу он не помнил, но знал, куда нужно идти – то место тянуло его, звало к себе.

Он шел долго, пока не заболели ноги, постоянно спотыкался, падал в грязь, но поднимался и шел все дальше и дальше, по выгоревшим от солнца холмам, которые заливало дождем. Внутри все тряслось, дрожало, сердце трепыхалось и подпрыгивало от каждого шага. Если бы он мог повернуться…

Но в спину ему кто-то смотрел пристально и жадно, и дороги назад не было.

Сколько он прошел – Арон не знал, утоптанная тропа под ногами закончилась давно, вокруг плясали столбы огня, гром шел за ним по пятам. В ушах звенело от грохота, глаза слепли от молний.

А потом его резко, сразу накрыло туманом. Мир качнулся вверх, вниз – и пропал.

…Из тумана Арон вынырнул рывком. И совсем в другом месте – ни моря, ни города не видно. Его как будто прожевали и выплюнули на землю – Арон лежал, скрючившись от боли, сжавшись в комок. В голову словно воткнулся огненный штырь. Он вращался, протыкая глаз, и огонь наливался внутри. Арон лежал на мокрой земле в какой-то луже и не мог шевельнуться. Мог только хрипеть, кусая руки.

Боль хотела присвоить его, она была сама по себе, она была им, она была миром вокруг. Только она – и ничего больше. Арон закричал.

«Я могу прекратить это, – сказал кто-то могущественный, сильный внутри. Арон едва его услышал, но – услышал. – Боли больше не будет».

«Никогда?»

«Никогда».

Чужие мысли не пугали. От них было приятно, боль утихала… Почти. Руки тряслись, в голове – тот же туман, темнота. Арон широко раскрыл глаза, но не видел ничего: ни неба, ни звезд. Только вспышки боли расцвечивали все вокруг. Его мутило.

А потом ему вспороли живот.

Арон заорал, согнулся, пытаясь удержать выпадающие из раны кишки, и не мог удержать, и ничего не стало, кроме этой зияющей раны.

– Прекрати! Прекрати! Прошу!

Его выворачивало, скручивало, обжигало. В него тыкали штыками и стреляли из ружей, ему выдирали волосы, и отрезали уши, и ломали ноги и ребра.

– Пре… кра… ти! – взмолился Арон. – П-п-пожалуйста! Я… Хочу… Хочу… Прекратить!

«Пусть будет так, Арон, сын Гарольда».

Боль утихла так же резко, как и появилась, и Арон еще долго лежал, не веря, что жив. Жив ли? Голова кружилась, во рту было кисло, и встать на ноги тяжело, но определенно – никакой раны в животе, никаких сломанных ребер!

Где он? Вокруг размокшая земля, колкая сухая трава. Сильно пахнет дымом – где-то рядом дом или хижина? В темноте этого не рассмотреть.

Арон встал на колени и попробовал зажечь огонек. Влажно сверкнули справа большие необработанные камни, сложенные в стену.

Что это за стена?.. Он знал лишь, что надо идти вдоль нее.

И Арон поднялся и долго шел вдоль этой стены – без мыслей в голове, просто шел, пока стена не закончилась, и он не увидел впереди слабый свет.

– Кто тут? – произнес с тревогой голос в темноте.

Ему резко ответил другой, неразборчивый. Арон понял слово «кричал».

Круг света дрогнул, когда Арон рванулся к нему. Это был маленький масляный светильник в руке девочки на пороге хижины. Арон не думал. Чужой, но знакомый, тот, что сидел внутри, тихим голосом приказал: «Ее», и Арон вцепился в девчонку, и она только слабо вскрикнула, и Арон подхватил ее, совсем легкую, слабую – и потащил в туман.

«Неси ее ко мне».

Только желание – схватить, нести… Для чего? Все равно.

«Ты избранный, Арон, сын Гарольда». Эти слова разлились внутри золотым свечением. Избранный! Только он может спасти город! И спасет!

Золотое свечение превратилось в багровое зарево за спиной. Запах гари и сгнивших яблок. Арон оглянулся: там, за спиной, поднималось пламя. Как тогда, на чердаке… И Арон захохотал: пусть горят, пусть! Кто горит – все равно!

Девочка в его руках кричала и плакала. Но потом затихла совсем.

Чужие мысли, чужая воля. Арон подчинялся им: так правильно. Так хочет Безликий. Он лучше знает, что делать.

Он знает, как спасти город. Не будет огня, никто не умрет, все будут счастливы… А он станет героем. Да! Настоящим героем.

Арон не помнил, как оказался возле дыры в земле.

Девчонка кричала в темноте, тонко и визгливо, ужасно противно, и Арон хотел ее ударить.

«Бей».

Рука замерла.

«Не стану. Она этого не достойна», – Арон плюнул себе под ноги.

«Хорошо. Но ты должен убить ее».

Я должен убить ее, спокойно подумал Арон. Взять ее за горло, кинуть в дыру и ждать, пока ее жизнь не уйдет в эту землю, и тогда земля успокоится, и тогда ничего не случится с городом, с мамой! Выбор должен быть закреплен жертвой.

Он уже знал, что огромные плиты земли под ним приходят в движение. Чтобы остановить их, нужна большая сила: такая, как у него.

Арон схватил обмякшую девчонку за горло. Она уже не сопротивлялась, висела в руках, как мешок, и Арону ничего не стоило…

Я должен убить ее, напомнил он себе. Это как свернуть голову гусю. Или курице.

Сгусток света, что он создал, был таким ярким, что видно было далеко. Девчонка в руках – грязная, в разорванном платье, и у него – власть, власть над ее жизнью… над миром…

Власть кружила голову. Накатывала мощной волной, ударяя в грудь. Кто-то все твердил свое в темноте, рядом, и Арон снова схватился за шею девчонки. Встряхнул, чтобы она очнулась. Она должна видеть. Это были холодные мысли, чужие мысли.

«Закончи, – ударило в уши нетерпеливое. – Закончи!»

Земля под ногами начала медленно оседать, сыпаться, пошла трещинами, вздувалась, плясала. Надо торопиться!

«Сопляк!»

В груди все налилось злостью и огнем.

«Стань мной, стань сильнее! Убей!»

Арон сжал зубы. Раскинул руки для заклинания, того самого, что произносил на чердаке. Что-то черное, чернее, чем мрак подземелья, мелькнуло рядом.

– Возьми меня. Но не девчонку, – сказал Арон. – Если я тебе так уж нужен.

И туман вдруг ушел. В голове прояснилось, но вернулась и боль. Арон переломился пополам, держа одной рукой девчонку. Он возьмет только ее силы – не жизнь. У нее немного сил, но этого хватит, чтобы слова заклинания подействовали. Ее силы – тонкая лента, и Арон вбирал ее в себя.

Стало легче.

И наконец он увидел его целиком – провал на ту сторону, огромную черную воронку без дна.

Ее надо было закрыть. Сдвинуть огромный пласт породы, сомкнуть, как челюсти, запечатать. Его снова выворачивало наизнанку, обжигало, сердце билось так сильно, что невозможно было думать. Но думать надо. Огромная сила шла на него, и Арон выпрямился, пораженный вдруг озарением.

Он раскинул руки, принимая в себя закручивающуюся в воронку тьму, и сказал уверенно:

– Я – это ты.

Это был не Безликий – это был он сам. И ему надо было заканчивать начатое.

Арон снова поднял руки. Земля повиновалась тяжело, очень неохотно. Тогда Арон опустился на колени, упершись ладонями в острые камешки, и зашептал горячо:

– Прошу, закрой свою рану! Исцелись!

Потом он вовсе лег, прижавшись щекой к мокрым комьям земли.

– Исцелись! – шептал он, отдавая земле всю силу, которую имел. Он гладил ее, чтобы успокоить, как гладил когда-то лошадей или собак, умолял, просил, чтобы она исцелила саму себя.

И земля внимала его просьбам и мольбам. Что-то дрогнуло, и под пальцами заходили ходуном камни, тогда Арон оттащил девчонку, как мог, подальше, и смотрел, как проседает над пещерой земля, и как она вваливается внутрь, а края воронки – смыкаются. Наконец края сошлись, чмокнула глина, и дыра на ту сторону была закрыта – Арону пришлось употребить остатки силы, чтобы запечатать ее.

Это усилие выпило из него все, до самого донышка, и Арон просто сидел в огромной луже, поддерживая голову девчонки, чтобы она не захлебнулась. Сил куда-то идти у него не было.

А еще – он знал это! – у него больше не было магии.

Арон, может быть, и заплакал бы, но он просто сидел, тихо раскачиваясь, пока не закончился дождь и за холмами не показалось светлое рассветное небо. Потом кое-как встал, помогая девчонке, и потащился вперед.

23

Солнечный луч огладил Арона по щеке – горячий, живой. Он просвечивал красным через веки, щекотал нос, и Арон попробовал от него отвернуться – но уснуть снова солнечный луч ему не дал, будил с настойчивостью: ну же, вставай, сегодня прекрасный день!

Арон улыбнулся, попытавшись поглубже зарыться в одеяло, потом и вовсе натянул одеяло на голову. И надо же, чтобы такой ужас приснился – Безликий, темные земляные узкие норы, чужая какая-то страна! Вот уж он во сне страху-то натерпелся. И хорошо, что он дома, в своей комнате, и сейчас Эрин придет поднимать его в школу, а мама за завтраком непременно будет недовольна тем, как он выучил урок. А потом они поспорят из-за Последнего Императора, и мама будет защищать Республику и громить в своих доводах любые попытки доказать, что хороша только власть единого государя.

Арон открыл глаза, и солнечный свет залил все вокруг – всю комнату, весь мир! Утро прозрачное, как хрусталь, свежее, полное жизни. В такое утро надо бежать – неважно куда, лишь бы бежать!

Он решительно откинул одеяло и сел в кровати. Сразу же под ребра от резкого движения воткнулась боль, туго сдавило грудь – Арон пощупал под рубашкой: повязка.

Он снова лег, рассматривая беленый потолок и толстые балки, изучая квадратные черно-белые плитки на полу и синие – по низу стены, широкий стол, два табурета и полки – комната, совсем не похожая на его спальню в Даррее. Значит, все-таки «Синяя чайка» сном не была. И тот домишко на нир-Наили ему не приснился, и… Безликий, выходит, тоже?..

Солнце полосой лежало на стене, и из окна было слышно, как кричат что-то люди на улицах, кто-то весело поет, кто-то ругается, лают собаки. В такое утро не поверить, что есть чужая и опасная сила, что тянет к себе, как тянет магнит железные стружки.

– Проснулся. – Он услышал мамин голос откуда-то с другого конца комнаты, повернул голову – мама стояла на пороге в рабочей одежде, даже не сняла передник, пестрый от пятен краски.

Подошла – от нее пахло известью и миндалем – и присела на краешек узкой кровати, отогнув уголок простыни.

Арон немного подвинулся, смутившись, запутался в длинной сорочке.

– Я дома… – еще сонным хриплым голосом сказал он.

– Да.

Вдруг, сразу, на него обрушилась прошлая – или позапрошлая? – ночь: ее вязкая, удушливая, дождливая темнота, вспышки молний, шепот и огонь, земля под пальцами, злость, что разрасталась в груди… Он с силой сжал край одеяла.

– А… Как ты…

– Гидеон. Он нашел тебя.

– А… – Арон заоглядывался. – Со мной была девочка…

– Марла? Она уже встала. – Лицо у мамы было твердым и спокойным, но глаза улыбались. – Давай я позову ее. Пообедаем.

– А…

– А расскажешь ты все потом. – Ее палец прижался к губам Арона. – Сначала – поешь.

Мама неожиданно обняла его – очень осторожно, стараясь не причинить боль, но так нежно, что боль все равно прошибла – прямо в сердце. Арон замер, а потом крепко стиснул маму в объятиях. Ее руки были и силой, и спасением, и якорем, и домом – домом, к которому он так нежданно вернулся.

Они обедали яйцами всмятку, хлебом, зеленым луком и сыром, мясным бульоном, который мама разделила между Ароном и Марлой. Царская пища!

Арон смотрел на девчонку напротив, и стыд выжигал изнутри – ведь это из-за него она здесь! Но Марла ела молча. Сейчас, умытая, одетая в какую-то длинную рубашку, она была похожа на обыкновенную девчонку – с тоненькими косичками, большим ртом и вздернутым носом. Смотрела на Арона как-то диковато, а маму, кажется, и вовсе побаивалась.

Арон пошевелил под столом пальцами, пытаясь вспомнить, как это – колдовать. Но магии не было ни капельки.

Здесь, в заполненной светом комнате, так спокойно, так легко дышалось! Возвращаться к дыре, во тьму снова – возможно ли? Но Арон знал, что должен рассказать обо всем, что видел там. Это был трудный рассказ, путаный и неловкий – о том, как нашел на улице книгу, как на чердаке вызвал кого-то, и как потом Безликий от него не отставал. Мама слушала очень внимательно – он видел это.

Но кое-что вспомнить он не мог. Что-то, что ускользало, пряталось, не давалось в руки, что-то очень важное…

– Это я… я поджег наш дом! – сказал он вдруг, решившись.

Сердце трепыхнулось от этих слов, от правды, которую Арон так долго носил внутри, что она уже едва не стухла и не превратилась в скелет. Это – не признаться маме, что подложил дохлую лягушку учителю в стол или притащил на урок петуха на потеху всей школе! За такие дела не наказывают розгами или стоянием на горохе. Но он должен был объяснить.

Ждал, что мама будет браниться, но твердая ладонь легла на макушку.

– Я рада, что ты рассказал.

– Сердишься? – Арон пытался найти в ее лице то всегдашнее жесткое выражение, с которым она обычно его отчитывала, – и не находил. Это удивляло и даже немного пугало.

– На что же?

– На… меня… Что я убежал. Не сказал ничего. Из-за нашего дома. Не знаю…

– Нет, – спокойно сказала мама.

Они молча вместе смотрели в окно, на улицу, на то, как движутся там в солнечном свете размытые фигуры. И Арон на миг прижался к маминому плечу, чувствуя, какое оно горячее даже через ткань.

– Как-то я взяла лодку дяди Юджина и, никому не сказав, ушла в море, – тихо произнесла мама. – Мне было шестнадцать. Я думала, что сильная, справлюсь с парусом.

– Справилась?..

– Сначала все было очень легко, а потом – вдруг резкий ветер! Лодка нагнулась, и парус зачерпнул воду. Хорошо, что Ю… дядя Юджин догадался поплыть следом!..

Арон представил это: что было бы, если бы мама тогда утонула.

И в мыслях поблагодарил дядю Юджина.

24

– Любите же вы удивлять, госпожа, – произнес Дерек Шанно вместо приветствия, когда они встретились с Тильдой возле Астрономической башни на набережной Университета. – Признаться, я думал, вы затаили смертельную обиду. Вы так старательно избегали встреч, что это было почти неучтиво! И вдруг – записка.

– Спасибо вам, что пришли, – просто ответила Тильда. Подыскивать вежливые и пустые фразы, прилаживать их друг к другу не хотелось. И все-таки она была действительно благодарна ему – он мог бы и не отвечать на письмо.

Они шли вдоль длинного ряда кирпичных зданий – коллегий, аудиторий, залов заседаний, где в этот час просыпалась неутомимая, бурная жизнь. Туман, приползший с океана, еще не рассеялся, и солнечные лучи скользили в нем, как яркие клинки, – и все казалось непривычно приглушенным, призрачным.

– Зная вас, я предположил, что дело серьезное, раз вы договорились со своей гордостью, – конечно, Дерек не мог не подпустить колкость.

– Пожалуй, что так.

Они остановились: впереди во всю ширину набережной разлилась, отражая смеющееся небо, огромная лужа. В ней деловито и весело копошились воробьи.

Тильда крепче сжала ремень сумки. Подошла к гранитному парапету и некоторое время смотрела на реку, на множество снующих по ее водам судов.

Они стояли и смотрели на противоположный берег. Туда же глядел и гранитный лев с отбитым ухом – на своего каменного двойника по ту сторону – вечно разделенный, вечно единый.

Необходимость сказать важное, правильное давила на плечи – все тяжелее, сильнее с каждым мгновением.

В позе господина Шанно было напряжение танцора, ожидающего первых аккордов гальярды.

– Господин Шанно, вы простите меня? – наконец произнесла Тильда. – Я вела себя – как вы выразились? – неучтиво. И неблагодарно. Признаться, вы меня сильно уязвили, и я… Но это, разумеется, меня не извиняет.

– О. Так вы написали мне, чтобы извиниться?

Мимо них текла суетливая многоголосая жизнь. Торговцы с лотков продавали медовые колобки и острый перец, перья для письма и оловянные кружки, их выкрики звенели, сплетаясь, соединяясь с конским ржанием и стуком колес о мостовую.

Вниз по реке шли баржи, они медленно, торжественно проплывали через шлюзы. На другом берегу тонко звенели молотки каменотесов, сливались с криками чаек, невнятной перекличкой людей на лодках и причалах, плеском волн о камень мостовых опор – настоящая музыка города! Сорфадос дышал жизнью, полнился ею от порта до самых окраин, плавно уходящих в предгорья.

– Да. Я бы не хотела терять в вас… друга.

Дерек Шанно рассеянно водил пальцем по парапету, повторяя рисунок камня. Потом повернул голову – на красивом смуглом лице сверкнула улыбка.

– Что ж. Вы грубая, заносчивая и совершенно невыносимая женщина с огромным самомнением и непробиваемым упрямством. – Он выдержал драматическую паузу. – Однако именно вам я обязан тем, что все-таки выиграл конкурс.

– О… – От неожиданности Тильда растерялась. – Мои поздравления.

– Так вы не знали? Я думал, Диего давно все растрепал. Ваш проект победил! Вообще-то, я сам хотел написать вам… Ну и где же ваше торжествующее «вот видите, я была права!».

– Если вас это порадует – видите, я была права!

Дерек удовлетворенно кивнул.

– Знаете, а я был рад работать с вами. И рад, что ничего не стал менять.

– Признайтесь, что вы просто слишком ленивы для этого!

Господин Шанно поднял руки ладонями вверх, легко соглашаясь.

– Мне очень хотелось бы, чтобы вы пришли на церемонию закладки первого камня. Разумеется, я приглашаю и вашего мужа, и сына. У вас будут лучшие места! Вечером обещали фейерверки…

Дальше Тильда слушала его вполуха.

Громоздились в вышине сырые облака-дольмены, как невысказанное громоздится, наплывает друг на друга в душе. Тильда молчала – и улыбалась: медленной мутной воде, мачтам, небу. Раньше кольнули бы иглы зависти, обиды, горечи или разочарования: почему не ей эта честь, не ее имя будут славить, не ей стоять на лесах, принимая в руки первый кирпич будущего купола – ведь это ее детище, ее идея.

Теперь же…

– Я приду посмотреть, если у меня будет возможность.

– Только не говорите, что вам нечего надеть! – Господин Шанно картинно вздохнул.

– Но это действительно так. Вряд ли на такие праздники ходят в штанах.

– Я достану вам самое красивое платье.

Тильда представила Дерека, перебирающего в лавке какого-нибудь напыщенного дионийца тафту, шелк или кружева, и то, как все это несомненное великолепие будет смотреться с ее обветренным лицом и слишком короткими волосами, и тихо рассмеялась.

– Не стоит так утруждать себя! Платье не успеют пошить в срок, кому как не вам это знать! Я приду, если вы приглашаете. Все-таки я желаю, чтобы у вас все получилось, – она сказала это тепло и искренне. – По крайней мере, я буду знать, что мой проект в хороших руках.

Дерек Шанно удивленно изогнул бровь.

– Вот это да! Сегодня, наверное, пойдет снег.

– В такой день это было бы весьма печально!..

Они посмотрели друг на друга – и рассмеялись. И смех этот разорвал что-то натянутое между ними – словно нож полоснул по бумаге, прорвал ее. Рябила от легкого ветерка вода на реке, носились вверху чайки, кричали дурными ошалевшими голосами.

А мир словно бы щелчком возвращался на место – как возвращается зажатая пружиной деталь часового механизма, возвращался к ясности и правильности.

25

Мама ушла рано утром, и Арон с Марлой остались одни. Он долго думал, рассказывать ли обо всем, что тогда случилось, Марле – и все-таки решил, что надо, хотя ему было и страшно, и стыдно. Думал – Марла испугается, убежит, закричит или заплачет – ну что еще девчонки делают? – а она сказала ему только:

– Спасибо. Что спас. – И сверкнула черными, как у мамы, глазами.

Арон показал ей мамины рисунки и деревянные домики и фигурки – рисунки ее особенно заворожили. Марла перебирала их осторожно, боясь дотронуться лишний раз – наверное, и не видела никогда ничего такого.

Арон смастерил для Марлы что-то вроде куклы, и Марла все время носилась с этой криво сшитой мешковиной – настоящих кукол у нее, пожалуй, и не было.

Он возился с этой мелкой и думал, что, если бы у него были братец или сестренка – вот было бы здорово!

Дни тянулись и тянулись, пока заживали ребра и рука.

В одно душное утро мама зашла к нему уже одетая для работы, с большой сумкой через плечо. Арон сидел на кровати, не в силах совладать с жаркими тисками подушек. От окна тянуло влагой. Сильно парило, и мама, усаживаясь рядом, сказала:

– Скучаешь днем?

– Ага, – признался Арон.

– Ну тогда мой подарок тебе пригодится. – Мама достала из сумки какой-то сверток.

– Что это? – Арон начал его скорее разворачивать, развязывать веревки и снимать слои ткани, как кожуру с лука.

– О-о, ценная вещь, – произнесла мама, но ничего больше не прибавила. Она сидела, глядя в окно, на широком подоконнике уже появились первые мокрые пятнышки – начинался дождь.

– Книга? – Арон разочарованно вздохнул, увидев содержимое, но все же пролистал желтоватые мягкие страницы, пахнущие кожей и старухами.

«Невероятнейшие приключения лорда Эрика Шама и слуги его, хитрого и смекалистого Ари, в Подземных Чертогах». Автор – некий Кроннер.

– Оставлю тебя наедине с ней, – улыбнулась мама. – Уверена, ты найдешь в ней много интересного.

В книге были настоящие иллюстрации – черно-белые, и Арон засмотрелся на них. Вот рыцарь надевает на голову вместо шлема ведро и отправляется в путь, вот дорога, а вот – селяне гонят рыцаря камнями прочь, и смеются над ним, нескладным и длинным и наверняка рыжим, как Арон.

Он читал эту книгу о любви, предательстве и верности, полную злой едкой насмешки над глупостью и жестокими нравами, вслух Марле, и она смеялась, пугалась и даже иногда плакала, когда приключения благородного Эрика Шама казались ей слишком страшными. Книга ей не понравилась, потому что главный герой в конце погиб. Зато уж с мамой он поспорил вдоволь! Эрик Шам, неудачник, который пытался победить то, что победить нельзя, слишком уж пришелся ему по душе.

Так проходили дни. С гор задул горячий ветер и высосал весну из воздуха, склоны холмов задымились, как настоящие вулканы. По ночам можно было видеть, как там ползают огненные драконы – Арон иногда вздрагивал – не из того разлома ли они полезли?.. Но все было спокойно и тихо – и постепенно он успокаивался и сам. Он несколько раз ходил к двери в кирпичной стене, за которой жил Иттро, чтобы самому все рассказать – но никакой двери не нашел, будто ее там и не было вовсе. Может, она появлялась там в определенные дни? А может, ее могли видеть только те, у кого была магия? Этого Арон так и не узнал и просто оставил между кирпичей записку – и только успел отойти на пару шагов, как записка пропала из той щели, куда он ее затолкал.

В одно жаркое утро, когда Арон пытался научить мелкую адрийской грамоте – мелкая не поддавалась его попыткам и, хотя и сидела смирно, учиться вовсе не желала – мама, проводив Саадара на службу, сказала:

– Хочешь прогуляться?

– Куда? – Арон отобрал у Марлы грифельную табличку, на которой она чертила мелом кривые загогулины.

Мама не ответила, улыбнулась только:

– Тебе понравится!

– И мелкую возьмем? – Бросать Марлу одну он бы не стал.

– Только поторопись, иначе обратно придется идти по самой жаре.

Арона и уговаривать не пришлось! Мгновенно натянул башмаки и рубашку, налил воды из бочки в бурдюк, сунул в мешок. Мама, глядя на него, только довольно кивнула.

Дорога вела в центр – и горячее, жгучее, как солнце, любопытство мучило Арона. Ну же, что там, что? Может, ответ на его вопрос?..

Они перешли реку по мосту и оказались в районе Нии-Нера, на набережной Университета, но мимо красно-белого высокого здания с башенкой прошли не останавливаясь. Потом – вверх по небольшой улочке, обсаженной с двух сторон пальмами, навстречу попадались студенты в мантиях и просто какой-то развеселый с виду люд.

Внутри что-то натягивалось от предвкушения.

Они прошли через высоченные ворота в парк, совсем пустой. Клумбы и дорожки загибались в разных направлениях, а впереди торчало высокое здание со шпилем, белое с золотым. Мама остановилась, не подходя к нему. Арон огорченно вздохнул, пытаясь поймать выскользнувшую влажную ладошку Марлы, которая даже не хныкала дорогой и вообще вела себя как рыбина. Ну неужели мама хотела ему только это здание показать?..

– Хочешь побегать? – рассеянно спросил он. Марла кивнула неуверенно, потом присела перед какой-то клумбой.

– Что это за место? – Он обернулся к маме.

Мама указала на вход в здание, над которым были скрещены два золотых якоря.

И Арон вдруг сообразил, ну конечно! Ведь и клумбы, и дорожки образовали совершенно определенный рисунок!

Еще не веря, он затаил дыхание. И в жарком сухом воздухе мамин голос звучал очень четко:

– Мореходная школа. В ней готовят офицеров флота.

Арон покатал на языке эти слова – они были хвойными, прохладными, солеными. Повторил про себя, восхищенно всматриваясь в длинный ряд одинаковых окон. Там – аудитории? Классы? Там – карты, и глобусы, и секстанты, и астролябии, и таблицы широт? Там могут научить ходить под парусом при встречном ветре, определять глубину лотом, бить из пушек по врагам, набирать самую высокую скорость, огибать коварные мели и рифы, узнавать по звездам путь!

– О… – только и сказал он.

Мамина рука легла на плечо.

– Если хочешь, ты можешь пойти в море. Скоро тебе тринадцать, и тебя возьмут юнгой. На какое-нибудь хорошее судно – или на то, какое ты сам выберешь. Или… – Мама помолчала, а Арон перестал дышать от волнения. – Ты можешь попробовать выдержать экзамен сюда. Конечно, сейчас тебя в нее не возьмут…

Мама дала ему выбирать? Арон аж рот раскрыл. И стоял, наверное, как сова, таращился на мореходную школу. И думал о море, о большом галеоне, на который может наняться – хоть сейчас! – ну или когда рука до конца заживет. Пальцы жгло, как от магии, но никакой магии не было, ни капельки, это было что-то другое, предвкушение огромного и интересного чего-то, что совсем скоро произойдет с ним.

– Я подожду! – твердо сказал он. – Сколько надо подожду! И сдам экзамены.

– До будущей осени? – Мама чуть улыбнулась. – Вытерпишь?

– Обязательно!

– Что ж, нужно только выдержать экзамен по географии и математике, ну и написать сочинение. Как думаешь, справишься?

Арон мысленно прикинул, сможет ли. Шанс был невелик… но он постарается!

Два скрещенных якоря сверкали золотым нестерпимо, горели, как свет маяка в темной ночи. Арон немного покусал губы, а потом уверенно, без колебаний заявил:

– Еще бы!

26

Все места у окон, выходящих на проспект нир-Тэно, были раскуплены загодя, и теперь из них высовывались целые гроздья голов, а счастливчики топтались на балконах, залезали на крыши, на пальмы и даже на печные трубы, орали оттуда песни – наверняка не самого пристойного содержания! – и Тильда не могла поручиться, что какой-нибудь из этих балконов не провалится под своим весом прямо на толпу на улицах, которая все прибывала; она сгущалась, как сгущаются над городом аспидные тучи в ожидании грозы.

В этой живой, плотной, кричащей, смеющейся толпе, в ее разноголосице и сумятице постоянно завихрялись водовороты веселья вокруг потешных балаганов, циркачей, зингаро, кто-то подталкивал в бок, наступал на ноги. Тильда крепко держала руки сына и Марлы, и Арон – вот уж удивительно! – даже не сопротивлялся этому. А ее собственным якорем в этом море был Саадар.

– Едут! – прошлось над толпой, и, умноженное тысячекратно, это слово сорвало голубей с карнизов и коньков крыш.

– Едут! – эхом повторили головы в окнах, мальчишки на высоких дымоходах, и – кажется, весь город выдохнул это слово в едином порыве.

Тильда не ожидала, что на праздник по случаю закладки первого камня в купол Эльи Веспы соберется столько людей. Обещая Дереку Шанно прийти на церемонию, она представляла, что будут там исключительно мастера – но огромное количество люда стекалось в Сорфадос поглазеть на императрицу, на праздничные украшения, выпить, подраться, продать ненужное и не менее ненужное купить – словом, хорошенько повеселиться.

Марлу толпа пугала. Девочка цеплялась за руку Тильды, старалась идти быстрее, прижимаясь поближе, но вздрагивала и шарахалась от каждого резкого движения рядом, от каждого громкого звука – треска хлопушек, выкриков. Это несколько раздражало, но Тильда просто крепче держала крохотную ладошку. Никаких родных Марлы так и не нашли – кто знает, была ли она нужна кому-то, эта маленькая пятилетняя девочка, неразговорчивая, заморенная голодом, с застарелыми синяками и ссадинами?..

Так Марла и осталась с ними.

Среди толпы у ограждения Тильда заметила Диего, замахавшего им яростно. Он помог всем устроиться поудобнее – на скамьях у входа в Элью Веспу, вместе с другими мастерами из братства художников. Кого-то Тильда уже знала, и они обменялись приветствиями.

Диего жестом указал, куда смотреть: у входа что-то обсуждала группа людей. Все они были в алом и черном, в цветах братства зодчих, и Дерека Шанно можно было узнать лишь по росту и тому, с какой элегантной небрежностью он держится среди явно обеспокоенных мастеров.

Не к месту Тильда вспомнила, что господин Шанно начинал простым каменщиком, правда, из мастерской своего отца в Саттори он сбежал и отправился в Даррею – эту историю он любил пересказывать и так и эдак, когда на него находило настроение. В одной из версий господин Шанно в одиночку разделался с целой бандой разбойников – вот уж в это поверить было сложно.

Тильда немного поговорила с Лукой и Диего о новой работе – о фресках в Доме собраний купеческой гильдии, но едва они успели обсудить сюжеты, как наконец появился императорский кортеж.

Миг – и толпа, разрезанная пополам, разошлась, солнце плеснуло в стекла экипажей, вспыхнуло на золоченой сбруе лошадей и начищенных штыках.

Толпа взревела, приветствуя молодую темноволосую женщину верхом на вороной кобыле – императрицу. Марла рядом пыталась привстать на цыпочки, чтобы рассмотреть, и тогда Саадар без единого слова и без видимых усилий усадил ее на плечи.

Мужчина в пышном хардийском одеянии и с цепью высшего чиновника поднялся на небольшой помост, зачитывая что-то с грамоты, гул вокруг бился в уши.

На свободный клочок площади вышел Дерек Шанно. Поклонился, сияя улыбкой. Острый синий взгляд метнулся по сторонам – искал кого-то?..

Императрица что-то сказала и подняла руку. Волшебство то было или что-то иное – но гул мгновенно стих.

Тильда, конечно, понимала не все, что говорили люди на площади, но могла догадаться по жестам.

Императрица, придворные и важного вида чиновники скрылись внутри храма – сейчас они поднимутся наверх, под будущий купол, и императрица собственноручно возложит первый камень на уже подготовленное основание. Умелый мастер-каменщик и господин Шанно с великим почтением дадут ей сделать это…

…она думала, что будет легко – все эти месяцы работать над куполом, превращая смелую идею в не менее смелый проект. Что легко отказаться от имени и притязаний, получить деньги – и проститься.

Но легко не было.

Она помнила плотность бумаги под пальцами и перо, аккуратно вычерчивающее каждый завиток внутренних лестниц, каждое украшение светового фонаря – ничего чрезмерного и броского, изящество простых и гармоничных форм. Как сложно забыть всю эту работу!.. Как сложно – отпустить, предоставить ее другому, видеть, что ее идеи будут воплощаться – другим человеком.

Люди рядом снова радостно закричали – и Тильда подняла вместе со всеми голову. Вверху, между солнцем и площадью, между крышами города и огромным небом, стояли императрица и мастер Шанно – словно тот герой сказки о короле-каменщике, который собрался возвести прекрасный дворец, но нашел под будущим фундаментом остатки дворца более древнего, выстроенного плохо, без плана, но на камнях которого прочел послание: «Вслед за мною идет Строитель».

Сможет ли господин Шанно прочесть в камне сердце его творца?..

Императрица не спеша закончила с первым кирпичом и скрылась из виду, чтобы через несколько минут очутиться в портале храма – и вот снова вокруг шум и крики, кто-то даже запел бодрую и веселую песню на вовсе незнакомом языке.

– Все прошло поистине безупречно, – сказали рядом. Ответ она не услышала – все еще наблюдала за барабаном, на котором каменщики уже взялись за работу.

– Пойдем! – Арон дернул ее за рукав. – Тут скучно!

Арону уже давно не терпелось отправиться туда, где разливалось самое веселье – на площадь, к балаганам и циркачам, и он тянул ее за руку прочь от скучных мастеров. Смотреть уже действительно было не на что: императорский кортеж отбывал.

– Подожди немного. – Тильда увидела, что Дерек идет прямо к ней, улыбнулась сыну. – Хорошо?

Арон кивнул с кислым видом, скорчил рожицу.

– Позвольте поздравить вас с этим достойнейшим начинанием, – прозвучало где-то рядом, почти над ухом. Тильда сначала подумала, что обращаются к ней, но, обернувшись, увидела, что высокий богато одетый старик обращается из-за ее спины к мастеру Шанно.

– Благодарю, – подошедший господин Шанно отвечал с вежливой улыбкой. – Впрочем, моя заслуга невелика.

– Конечно, конечно! Мастера всегда списывают свои заслуги на промысел Единого, и, разумеется, в этом есть божественный промысел, но неужели вы так скромны, что станете отрицать собственные идеи?

– Разумеется, не стану. Скромность не присуща мне, увы! – притворно развел руками господин Шанно. – Однако я действительно не заслужил всех этих почестей – по крайней мере, не так, как госпожа Мариди.

Тильда и слова сказать не успела – Дерек втянул ее за руку прямо в круг возбужденных мастеров. Она оглянулась на Саадара – муж ободряюще улыбнулся ей. Арон махнул рукой, а Марла просто таращилась во все глаза.

– Я должен вам представить госпожу Мариди – вообще-то идея купола принадлежит ей.

Краем глаза Тильда заметила, как довольно, победно улыбается Диего Ларс, как хлопает по плечу Луку. Не к месту заухал чей-то густой смех – и смолк.

На нее смотрели со сдержанным, вежливым любопытством, качали тяжелыми головами: да-да, госпожа Мариди, нам очень приятно. Где вы учились? Что вы уже построили?.. Не может быть!.. А как?.. А что вы планируете сделать с?..

Тильда отвечала на вопросы – не могла не отвечать! Конечно, тут понадобятся специальные подъемные машины, вы их увидите; да, разумеется, чтобы нагрузка была равномерной, все сектора купола каменщики будут выкладывать одновременно… Удивительно – ее слушали, хотя хардийские слова все еще давались с трудом, и Дереку приходилось подсказывать ей.

– Но следить за ходом строительства будет мастер Шанно, разумеется, я всего лишь помогла с чертежами. – В конце небольшой, но утомительной речи она улыбнулась.

– Вот в вас-то скромности я и не ожидал, – усмехнулся Дерек. – Да и позвал я вас не для того, чтобы похвалиться.

– Неужели?..

– Я не стану настаивать, если вам захочется остаться с мастером Ларсом, – Дерек кивнул Диего. – Но если… Словом, руку и сердце предлагать вам бессмысленно, так что я вам предлагаю циркуль и линейку: думаю, мне совершенно необходим толковый помощник.

В наступившей тишине еще оглушительнее грохотали смех и разговоры. Где-то рядом звучали молодые, взволнованные, разгоряченные голоса. Слов слышно не было, но, несомненно, дело шло к дуэли.

«Подумать только!..» «Вы же слышали…» «На самом деле?..» – до нее долетали обрывки громко сказанных фраз, удивленные восклицания.

Мир стал ослепительным до невозможности – и Тильда на миг прикрыла глаза. «Да» – коварное слово, что легче пера и тяжелее гранитной колонны. И все же…

– Что ж, это предложение я приму с благодарностью. – Тильда протянула Дереку Шанно руку. – Разумеется, если магистрат одобрит ваше решение.

– Им придется одобрить!..

Кто-то похлопал ее по плечу, посыпались поздравления. Еще не веря, Тильда нашла взглядом Саадара – хотелось сейчас же рассказать ему!.. Но муж о чем-то шептался с Ароном, они близко сдвинули головы – заговорщики, да и только!

– Раз такое дело, то пойдемте ко мне, отпразднуем это – а завтра подпишем бумаги – все по чести. – Дерек Шанно широко махнул рукой в сторону восточной оконечности площади, на нир-Тэнно, куда уже всасывалась, словно в узкое ущелье, толпа.

– Но меня ждут…

– Неужели господин альгвасил не любит танцы? Или вы забыли, как танцевать менуэт? Кажется, одеты вы соответственно случаю, так что отговориться этим вам не удастся. – Дерек сощурился озорно на ее адрийское платье. – А детей найдем чем занять – у меня целый верхний этаж пустой, набегаются. К тому же мой повар делает потрясающие марципаны! Кстати, ри Дальто дает бал, и можно будет поехать к нему…

– Но…

– Бал костюмированный, так что навертим каких-нибудь платков – выйдет хорошо, маску я найду! Ну же, госпожа Мариди! Вам определенно нужно выпить вина и повеселиться.

Подошел Саадар – в его движениях скользнула напряженность, внимательная осторожность.

– Мы тут с Ароном хотим Марлу сводить на площадь Короны – там циркачи будут… – начал он. – Пойдем?

– А господин Шанно зовет нас к себе…

– На небольшую пирушку в честь вашей прекрасной жены! Но сообщите вашему супругу сами!

– Я теперь мастер-архитектор Эльи Веспы… видимо, – Тильда и сама не верила, что произносит эти слова, а когда произнесла – они стали правдой.

Саадар посмотрел оторопело на нее, потом – на Дерека. Что-то прежнее, неспокойное, неуверенное, мелькнуло в глазах – может, то был всего лишь солнечный блик? В толпе нарядных, оживленных людей он – такой огромный – казался обомшелым валуном среди веселого весеннего подлеска.

– О! – тепло улыбнулся. – Ну так… Я рад!

На миг Тильда испугалась – вдруг он не захочет идти, не захочет весь вечер провести в компании чужих людей, решит, что вовсе недостоин быть там рядом с ней – но Саадар ласково коснулся ее ладони.

– Ну, значит, пойдем! Эй, парень, – он позвал Арона, – что скажешь? А ты, Марла?

От нежности поднялась захлестывающая волна, Тильда украдкой сжала руку мужа – спасибо, что ты со мной.

– Ну что могут ребятишки сказать против марципанов, – рассмеялся Дерек.

– Смотрите, они съедят все! – предупредила Тильда.

Все рассмеялись, а по хитрому виду Арона было ясно: конечно же, все самые лакомые куски чудесным образом пропадут со стола.

27

Саадар проснулся от пушечного выстрела. Вскинулся на влажных от пота простынях, озираясь, судорожно глотая воздух.

От резкого движения что-то упало и мягко покатилось по полу. Темнота вокруг была чужой, незнакомой, непривычно пахла – теплым спящим домом, деревом, лавандой, и воском, и дождем.

Саадар ждал: сейчас все пропадет, исчезнет – ведь это сон, всего лишь сон, и все станет чем было – жесткой подстилкой в холодной палатке, драным одеялом, сейчас рядом начнут ругаться или кашлять, и постылая, неприютная походная жизнь вернется, обязательно вернется…

Сердце заходилось в безумном стуке.

И вдруг теплая рука легла поперек груди, и кто-то попытался приобнять его. Кто-то родной, любимый лежал рядом, под пальцами – ткань сорочки, мягкая теплая кожа, заплетенные в косу волосы.

Саадар шумно, облегченно выдохнул.

Он дома. С Тильдой. С детьми. Все хорошо.

– Саадар? – тихий сонный голос прозвучал рядом. Он протянул руку, погладил жену по спине.

– Спи, – шепнул. – Все в порядке.

Тильда сонно ткнулась ему в плечо. Ее тепло и все еще непривычная мягкость подушек и перин тащили его в уютный кокон, но заснуть Саадар так и не смог. Тогда он осторожно выпутался из Тильдиных объятий, немного постоял, глядя в раскрытое окно – где-то за ним глухо, едва слышно ухнул еще один пушечный выстрел. Нет, не осада, не война – просто фейерверки, просто палят из пушек где-то в императорском дворце.

Он заглянул в соседнюю комнату – тишина, тихое сопение, белеет в потемках торчащая из-под одеяла девчоночья нога. Прикрыл дверь, чтобы не беспокоить детей, прошел через спальню, мимо темнеющего на стуле платья – ткань слабо отблескивала в свете луны, – мимо большого стола с книгами и бумагами – и вышел во дворик. Пахло дымом и ветром с холмов, горячим, сухим, сильным ветром.

Саадар сел на скамью под магнолией, откинулся на спинку – сон не шел.

– Почему не спишь?

В двери – мягкий, теплый круг света, руки держат маленькую лампу. Огонек дрожит, и ладонь прикрывает его, светясь красным.

– Ну вот, и тебя разбудил.

– Ничего, – со сна голос Тильды отдавал хрипотцой. Она подошла, поцеловала в щеку сухими прохладными губами, присела рядом, осторожно поставив лампу на край скамьи. – А я так устала, что даже не слышала, как ты пришел.

Ее кожа пахла миндалем. Нет, наверное, это ему казалось: она не пользовалась духами. Но он помнил тот дождливый день в Даррее и запах миндаля, когда влюбился. Помнил толстую косу, переброшенную через плечо, строгое платье, смуглое, склоненное над столом лицо. Колечко волос, выбившееся из прически и налипшее на лоб.

Тильда молча положила руку ему на колено – ободряющий нежный жест.

– Как твой день прошел?

Саадар рассказывал – да ничего особенного, нашли два трупа в канале, голых, с отрезанными… Отравлены цикутой и выброшены в воду – слишком грубо, наверняка для отвода глаз, да вот сейчас разбираться – кто да зачем. А это и так ясно – благородные реммы кому-то перешли дорогу, или карточный должок за ними, хотя – кто знает…

Она слушала, прислонившись лбом к его плечу.

– Знаешь что? Давай-ка выпьем вина.

Круг света плавно качнулся, двинулся к двери, пропал. Вернулась Тильда уже без лампы, зато с бутылкой вина и двумя стаканами зеленоватого полупрозрачного стекла – их привез Арон откуда-то из О. Тильда разливала вино, а он следил за ее руками, облитыми лунным светом.

– Забыл совсем! – Саадар вдруг спохватился. – Ведь сегодня пришло письмо от Арона. Я его на столе оставил…

Над ними висела полная, яркая луна, и читать письмо в ее свете Тильда могла даже без очков. Она прочитала вслух – несколько строчек – Арон, как всегда, не утруждал себя подробностями морской жизни: «У меня все чудесно, люди здесь самые благородные (даже среди простых матросов), и я почти не терплю нужды ни в чем необходимом. Как ваши дела? В будущую зиму меня обещают отпустить на сушу, и я приеду к вам».

– Как обычно, ничего не говорит!

В голосе Тильды прозвучало беспокойство, упрек. Саадар накрыл ее руку ладонью:

– Он обязательно вернется.

– Конечно.

Тильда обняла его, и они смотрели, как где-то над дворцом то появлялись, то пропадали крохотные отсюда шары разноцветных искр. Разговаривали, пили вино – они часто сидели здесь, затевали разговоры о пустяках, смеялись – сшивали этими разговорами, годами, поступками и мыслями свои жизни.

А над домом вставало созвездие Рулевого.

Эпилог

Дом

Ни бархатной шляпы с алым пером и рубином, ни расшитого золотом сюртука у Арона не было и в помине. Только строгий мундир, только мешок за спиной и песня – на обветренных губах. В мешке лежала смена белья, мешочек монет да новенькие компас и готовальня.

Кипучая суета Сорфадоса – желто-серого гиганта с белыми шипами храмов по хребту холма – сперва ошеломила Арона, оглушила его. За последние три года он привык к морю, к упорядоченной жизни военного корабля, где нет места безделью. Привык к склянкам, ранним подъемам, вахтам, обжигающему солнцу, изнуряющей работе.

И вот наконец – суша. Кренится под ногами, пытается сбежать в сторону дорога – с непривычки слишком уж надежная, недвижная. А толпа знай себе несет его узкими и широкими, круто забирающимися вверх и резко спускающимися вниз улицами, мимо трактиров, портиков, чайных домиков, храмов, жилых домов, канцелярий, складов и военных казарм.

…Это был небольшой дом, выкрашенный в небесно-синий цвет. Узор из мозаики, изображающий волны, повторялся по карнизу и у каждого окна, над широкой террасой натянут полосатый тент.

Сердце скакнуло и замерло, когда Арон открыл калитку и вошел в ухоженный садик. К нему кинулся огромный черный пес, залаял глухо, предупреждающе. Арон замер на дорожке, не двигаясь, а из глубины сада вышла девушка в пышном голубом платье, прикрикнула на пса строго и улыбнулась Арону:

– Добрый день. Вы кого-то ищете?

– Эвелин?

– О! – Она всплеснула руками. – Арон!

Миг – и они бросились друг к другу, и не было конца поцелуям, объятьям и возгласам радости. Арон смущался – какая взрослая стала Эви!

А потом они пошли в прохладный дом, и сестра усадила его за стол и принесла кувшин холодного молока.

– Мамы нет? А отца? А Марла где? Ты что, одна тут, птичка? – он ее называл так – а ведь сейчас она была совсем не та легконогая девчонка, какой он ее помнил – и ста́тью, и лицом пошла в мать. Расцвела. Сколько ей – семнадцать уже?

– Отец в Волчьем доме, как обычно, Марла с господином Шанно на стройке в Талли.

Арон сразу заметил, как резко, вдруг она сникла, лицо потухло – словно светило солнце за витражным окном – и пропало.

– Мы тебе писали. Только письма не успевают, – каким-то виноватым тоном сказала она. – Не доходят… Год уже прошел, как мама…

Она смолкла, но Арон понял.

Ссутулившись, сидел за столом в большой комнате. На стене две картины: он с Саадаром, Марлой и мамой – в тот год он выпустился из мореходной школы – и вид города с Эйбского холма. Обе – кисти Диего Ларса. Арон то сжимал, то разжимал кулак, глядел на узорчатую скатерть – на картины он не смотрел – цветы и плетнистые лозы расползались какими-то потеками. Вдруг он понял, что беззвучно плачет, но не отвернул, не спрятал лицо.

Дом жил вокруг как будто сам по себе, что-то происходило – служанка вывешивала на веревки белье, кто-то подметал пол, кто-то поставил перед ним тарелку с горячим бульоном, кто-то убрал его башмаки и кису.

– Вот так дела, приятель, – произнес знакомый голос, ничуть, кажется, не изменившийся. Арон оторвался от желто-красных узоров и увидел, что на пороге стоит Саадар – такой же высокий, огромный, только полностью седой, да и шрамов прибавилось, и морщин. – Вот так дела.

По-прежнему тяжелая ладонь легла на плечо.

Они проговорили с Саадаром всю ночь, пили вино, а наутро, когда рассвело, Арон, совершенно трезвый, отправился к Элье Веспе – туда, где похоронили маму.

Он прошел по широкой улице, по которой мимо медленно тряслись повозки, бежали по делам прохожие, тянулись на рынки вереницы быков, коз, овец. И вдруг он вышел на площадь, а впереди открылся океан – яркий, искрящийся.

Купол Эльи Веспы блестел под солнцем терракотой и белизной.

Арон нашел небольшую полукруглую нишу в северной стене храма, там, где был похоронен первый мастер-архитектор храма. Солнечный луч косо падал на нее из высокого окна, зажигал искрами мозаику, и изображение сначала не складывалось, распадалось – только приглядевшись получше, Арон понял, что на нем: двое взрослых и ребенок идут куда-то, к какому-то большому красивому городу впереди.

«Если вы ищете памятник госпоже Мариди, то взгляните вверх».

Арон замер под огромным раскинувшимся куполом – еще белым изнутри.

Он вспомнил, как в последний раз виделся с матерью три года назад – она тогда была страшно занята, как обычно. Но очень обрадовалась, и весь вечер они сидели на веранде ее дома, не похожего ни на дом деда в Файоссе, ни на сгоревший особняк отца в Даррее. Тут было много воздуха и света, и в каждой комнате внизу – великолепная мозаика. Драконы извивались, путешествуя из комнаты в комнату, морские змеи плыли вслед за кораблями, а из рассветной дымки вставали южные острова. Арон представлял, как двигаются руки мамы, выкладывают кусочек за кусочком целую картину, а Саадар помогает ей – и вот их ладони соприкасаются, мама улыбается смущенно…

К тому времени мама уже носила очки, а волосы ее стали совсем белыми. Ей помогал почтительный юноша, который, кажется, ее немного обожествлял. Именно в тот теплый летний вечер Арон вдруг понял, что, не будь в жизни матери Гарольда Элберта, все сложилось бы совсем иначе. Он с удивлением отмечал, как мать, всегда такая строгая с ним, ласково улыбается Эвелин, как невзначай касается кончиками пальцев плеча Саадара – и оттого больная игла застарелой ревности колола сердце. Но Арон молчал. Улыбался, шутил, стараясь обходиться без привычных грубых словечек. И потом, когда все ушли спать, и они остались на веранде вдвоем, при свете лампы Арону показалось, что в темных глазах матери стоят слезы.

Ушла вдруг всегдашняя неловкость. Арон взял ее узкую сухую ладонь в свою – грубую и широкую. Осторожно прикоснулся губами к пальцам, изуродованным артритом. Мать обняла его в ответ, но они не сказали тогда ничего, что хотели бы. А на следующий день Арон вновь ушел в море.

И вот теперь он стоит напротив этой мозаики и надписи и видит в символических нечетких фигурах себя, мать, Саадара. Фигуры уже растворились в солнечном свете, но они идут, держась за руки, все дальше и дальше, пока свет совсем не поглощает их…

Это все для тебя, говорит тонкая фигурка, оборачиваясь. Этот храм, и этот город, и тот дом на холме, на улице Корабельщиков. Остановись, оглянись! Останься.

Арон оглядывается.

Солнечный свет ласково гладит лицо.

КОНЕЦ

Content

Ирина Кварталова
Время созидать

Благодарности

Пролог Чистый лист

Часть первая Чертеж

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая Фундамент

1

2

3

4

5

6

Часть третья Стены

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая Окна и двери

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть пятая Крыша

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Эпилог Дом