Характеристика

ВЫЯСНЕНИЕ

Сборник, которому предпосылаются эти слова, может быть сочтен обзорным в двух смыслах: и относительно показа того, каков нынче молодой болгарин, и касаемо того, каков собою сегодняшний молодой болгарский писатель. Свидетельство дается самое современное: в книгу отбирались прозаические творения, увидевшие свет в восьмидесятые годы, вплоть до 1985-го, отбирались те, что принадлежат перу авторов, родившихся в сороковые-пятидесятые годы, если не дебютантов, то не позабывших еще свой дебют, а значит — полных надежды на будущее развитие.

Вот и видится нелишним предпослать сборнику два взаимосвязанных суждения: о современных молодых болгарах, какими они встают на литературных страницах, и об их соотечественниках и сверстниках, ставших на писательскую стезю. Знание предмета изображения доказуемо само собою. Что же мы можем разглядеть в коллективном сем слове?

Те герои, что изображены в повестях и рассказах, родственны друг другу многими чертами, вместе дают и очерк и портрет поколения. Поколению этому, как читаем мы, свойственна подчеркнутая жадность к жизни. Жадность познать ее, сориентироваться в ней и пригодиться ей. Приискание не местечка, а места в этой жизни — первейшая задача, ведущий душевный мотив, основа, на которой ткется характер в своих уже индивидуальных чертах. Внутренний непокой, стремление — по-болгарски стремеж — определиться в действительности, определиться личностно зовет к людям, в прозу житейскую и к пафосу совершенствования общества. Это основа сюжетов произведений, это главенствующий сюжет реальной жизни. Не станем в предисловии пересказывать сюжеты, читатель сам разберется, что тут к чему, однако подоплеку, самобытность их хочется подчеркнуть. Не станем забывать, нынешняя молодежь Болгарии врастает в уклад, определившийся за десятилетия социалистического преобразования, не говоря уж о славных и нелегких предшествующих веках, то есть приходит на ниву разработанную, если не на готовенькое, во всяком случае, на конкретное, на уровень достигнутого, давшегося немалыми трудами предшествующих на этой земле людей.

И жадность к жизни прежде всего выливается в тягу постичь то национальное достояние, которое передается по наследству. Ограничиваться наследством молодые люди не желают, но и двинуться далее, не пережив в душе и разуме свою предысторию, тоже нельзя. Оттого во многих вещах читаемого сегодня сборника сюжет на том и строится: нетерпеливое желание утвердить себя наказывается — иногда матерински мягко, иной раз отечески сурово — основательными уроками народной основательности, грамотной жизнедеятельности. Чего скрывать, запросы молодого поколения высоки и масштабны, обгоняя высоту духа и сомасштабность собственного вложения. И не так-то оно дурно, пускай даже кто-то из старших раздражается сим дисбалансом, юный максимализм естествен и потенциально плодотворен, если, правда, только обратишь себе на пользу родительские уроки действительности, возмужаешь не в противоположении ей, а согласно основному ее чистому течению. Максимализм пособит воздержаться от приспособленчества, от ленивого и своекорыстного поиска тихой пристани. Когда жажда утвердить себя синонимична жажде познать наличествующее в его движении от былого к будущему, познать ради обретения позиции борца, созидателя, непременного участника истории отечества, тогда все прекрасно: жажду такую никогда не утолить, и жизнь твоя будет в радость тебе и другим. И права литература, смолоду утверждающая подобные ориентиры.

У всякого поколения они в чем-то свои особенные. Ведущий публицист, исследователь народной характерологии Ефрем Каранфилов отмечает: «Наше национальное своеобразие не статично. Оно всегда в процессе движения, хоть и связано всегда с конкретным историческим моментом. Новые революционные фигуры раскрывают новые страницы нашей истории и новые стороны нашей народностной характеристики… И вот что еще: любовь к родине у нашего народа на редкость застенчивая. Надо уловить ее дух, а не яркие краски развевающихся знамен или шум лозунгов. Надо приступать к основе этого старого и благородного чувства через постижение, вживание в него, через бегство от всяческих штампов, и с разборчивой любовью». Что ж, в предлагаемом сборнике мы видим достаточное соответствие таковой программе действий в конкретности восьмидесятых годов.

Эти соображения мы сознательно высказываем именно в разговоре о коллективном портрете, а не об авторских индивидуальностях — не станем спешить с похвалами, что-де с первых шагов писатели добираются до открытия решительных обобщений. Но ежели произнести, что поиск ведется в том направлении, такое получится справедливым. Герои бытуют не в гладкости, не в застылости, они могут быть наивны и даже поверхностны, а не то амбициозны сверх меры, но спрятаться от реальности не в их духе и не в их силах. Жадность постижения и достижения ведет их к самоопределению, к отталкиванию жадности как таковой — мещанского скупердяйства в сердце и в доме, В социальных своих предпочтениях. Естественно, показ этого хотя бы противоположения влечет за собой не благостные картинки взаимодовольства, а резкое обозначение нравственных разноречий, недостатков, как говорится.

Герои чуть ли не всех собранных здесь произведений настоятельно выясняют отношения. И лирические — между влюбленными, и производственные — по месту работы, и вообще отношения межчеловеческие, свои и других к себе. Иначе как в жизнь-то вписаться! Инициативность и дает тебе путь к познанию жизни в ее противоречивой полноте. Ну, инициатива наказуема, порой утверждают и доказывают, и за битого двух небитых дают, и это рассказы и повести отмечают. Скажем, «Вина» — вроде бы о губительном вреде ревности, точнее ревнивости, но приглядитесь: ревнивцу мы и сочувствуем в его поглощенности эмоцией, а больший напор негодования нашего направлен в иную сторону — против бестолковых, равнодушно-злых сплетников. Или вот в «Киноправде» вторжение деятелей искусства оказывается отравляющим для атмосферы рыбачьего поселка — туда они заносят безоглядное самомнение, заменяющее им честное изучение и воплощение живого человека. Максималистски, на крайнем, может, пределе достоверности, написана «Чука», написана против стылости сердечной, вялости духовной, пресса будничности. И наоборот, как ни естественны слезы одураченного персонажа в рассказе «Горько!», простецкая безалаберность подзагулявшего молодого человека отнюдь не станет ему в похвалу. Да-с, выясняются отношения, изъясняются истинные ценности и подлинные характеристики сегодняшнего дня. В заглавной повести сборника это выяснение отношений, столкновение мировоззрений, пожалуй, обнажено и увеличено в особенности. Но ведь только через выяснение обретаешь уяснение себя и других, прояснение перспективы. Ясность.

Не будем, впрочем, с нею торопиться. Различны и разнонаправленны влияния бытия текущего и исторического. Опять же и это заметно в коллекции прилагаемых сочинений. Вот «Хитрая» и «Трус» заметнее других отражают народную укорененность характера и вообще морального климата, в раздумьях героя «Комнатной температуры» активны воспоминания о народных героях и народном героизме, хотя такая родословная — предмет умственной гордости, сам-то человек не точка в точку соответствен предкам. В «Желтом шезлонге» прозрачность деревенской атмосферы знаменательно отделяется забором от виллы, чья обитательница отдает предпочтение наносным ужимкам и иным мерилам совести и достоинства. Нелады с совестливостью и у некоторых персонажей «Грешников». Хладнокровие переходит в холоднокровность, в равнодушие к страху и радости — это мы о враче в рассказе «Страх и радость». Зыбки моральные критерии, поверхностны переживания молодых людей, изображенных в рассказе «Шли парень и девушка». То есть сложение и явление духовного мира личности отнюдь не благолепно, а конфликтно, составляет собою переплетение узлов проблем.

Видимо, один из прочных узлов подмечен в высказывании другого известного публициста, Тончо Жечева: «Отсталые по той или другой причине народы потом развиваются в ускоренном темпе. У их культур слегка повышена температура, в ней есть некая лихорадочность, ненасытность. Это создает психологический климат для заимствования готовых решений — будто кто-то где-то решил предварительно наши собственные проблемы, и нам остается только позаимствовать то решение, и оно выведет нас на высший уровень. Снова мы утыкаемся в различие между цивилизацией и культурой. Можно заимствовать изобретение, лицензию, даже вещь какую-то… но по рецептам, притом чужим, ничего не создашь в области культуры и духовных ценностей. Надо, давно надо осознать вековую каменную суровость этой проблемы, чтоб не платить дорогую цену за заблуждения и ошибки, порожденные вертлявыми реверансами перед чужими модами и образцами». Нельзя отрицать, нелегко и по историческим меркам совсем недавно вновь достигнутая национальная независимость, государственная самостоятельность — в чем-то объяснение той самой лихорадочности. И появилось тяготение поскорее взобраться на некий «среднеевропейский» уровень, а выразилось оно, в частности, в увлечении прописями буржуазно-мещанского, еснафского по-болгарски. Это и на культуру личности влияет, и на пути самой культуры. Нельзя сказать, что и литература болгарская от этого свободна; правда, при составлении нынешнего тома подобные тенденции старались не отражать. И верно, вторичны они, реверансы, противостоят опоре на народные идеалы, личностные устремления, эстетические вкусы. И наказывают — бездуховностью, суетностью, — ибо лежат отнюдь не на магистрали подлинного общественного развития, действительных достижений и перспективных судеб страны.

Воспитующая роль здравой литературы, ее воздействие на состояние умов в такой ситуации несомненны. И самое нам время сделать обещанный переход от речи о героях к слову об авторах. Несомненно, они с достаточным единодушием утверждают этот здравый подход к человеку, к себе и окружающим, к окружающему. Конечно, молодые писатели сами состоят в молодом поколении, отражают его черты с многоликостью, пестротой, поисковостью, одначе коль подался в писатели, будь любезен стать водителем сверстников, видеть правду не на вытянутую руку, а вширь и вперед. Зовется это качество — гражданская зрелость. Она — во-первых. А во-вторых, с не меньшей категоричностью потребна адова работа по реализации той зрелости в воистину художественном, убедительно-доходчивом и пронзительно-свежем обличье. Не станем наперед захваливать привлеченных авторов, но обещание подобного сплава слышится в их сегодняшних трудах. Если разбираться персонально, находятся наши авторы на разных ступенях признанности в профессиональных и читательских кругах своей страны — одни успели проявить себя в нескольких жанрах, составить себе имя, опубликоваться основательно, другие только входят в печатный оборот и еще не выработали, так сказать, на библиографическую справку. Но воздержимся от подсказок, кто есть кто, пусть уж в нашем сборнике все будут равны перед читательским оком, пусть содружно свидетельствуют о состоянии нынешней молодой генерации в болгарской литературе.

При одной оговорке. Тематическая определенность читаемого вами сборника накладывает, натурально, свои ограничения на выбор. А для полноты картины следует сообщить, что пишущая молодежь не только свой возраст отражает, даже, пожалуй, ярче смотрятся порой у них герои постарше, ну да там и биография попространней, и характер устоявшийся, и традиция народного духа зримей. И не одной современностью увлечены литераторы, заглядывают в историю ближнюю и дальнюю, воссоздают на своих страницах тернистый и достославный путь страны и народа, ищут подсказки на сегодня в историческом опыте борьбы и созидания. А значит, и молодое поколение рассматривают не как эдакую автономию, а как должное продлить и развить славу и облик отечества. Чем больше будет звучать и выясняться такая требовательность к себе, тем лучше прогнозы на роль литературы в преобразуемом обществе.

Вопрос о мастерстве стоит остро, но и находит-таки решение. Взять для примера рассказ «Чемпионы всегда поодиночке»: тут автор и материалом владеет со свободою, и вместе с тем рассказ не «про спорт», за будничной хроникой футболистов проглядывает беспокойная совестливость, мечта, выразимся так, о командной игре — доказанном ощущении своего родства с тружениками. Иначе говоря, локальная тема ведет к выводам генерального характера, что и позволяет в положительном смысле судить о писательском мастерстве. Естественно, его уровень не везде по книге безусловен, молодость авторская дает о себе знать, хотя зачастую это и знак щедрости, обещания на дальнейшее. Допустим, сюжет «Декабрьских дождей» оригинален и запоминается, спору нет, но потом задумываешься, что в расцвете или на склоне творчества литератор такую благодатную придумку мог бы преотлично развернуть в повесть, киноповесть: ситуация и ее участники позволяют легко нафантазировать разнообразнейшие людские коллизии и линии поведения, взаимодействия. Да не будет это наблюдение сочтено за настойчивое пожелание. Взрослому писателю самому и решать. А то иногда стремеж отличиться заметным объемом толкает именно на разгонку текста, повторы, продиктованные дебютанту чаще всего опасением, что читатель не ухватил намек, не упомнит чего-то; притом хочется скорее поделиться своим мнением по поводу всего подряд, вот и включаются в текст добавочные, довесочные фразы, сами по себе недурственные, но к психологическому рисунку и к структурному предмету рассмотрения не имеющие разумного отношения. Да та же «Комнатная температура», несущая интересную картину университетской и научно-институтской жизни, одновременно несет в оригинале и черты избыточности, нестройности характеров, и ежели переводчица позволила себе попутно редактировать маленько повесть в части борьбы с многословием, то этот случай представляется оправданным. В общем, когда говоришь о мастерстве молодого писателя, всегда подразумеваешь возможность роста, совершенствования.

И тут, пользуясь самыми лучшими эпитетами о становящемся, занимающем свое место в национальной литературе поколении, нельзя упустить из внимания еще одну черту болгарской действительности: дружные успехи, всходы, побеги, первоцветы не ненароком взросли, их лелеяли, забота о них была обстоятельная, партийно-государственная. Забота эта планомерна. В сборнике использованы произведения, выпущенные издательством «Народна младеж» в серии первых книг — «Смена», варненским издательством имени Г. Бакалова — в подобной серии «Ростки», в повременном сборнике Профиздата для молодых авторов — «Романтика». Регулярны и общенациональные конференции молодых авторов: обсуждают вышедшее, ставшее публичным фактом… Может, порой вниманием читателя пользуются с излишней решимостью, может, и перетерпеть бы ему без оного текста. Но и писатель без реального контакта со своим адресатом не в состоянии нормально развиваться. Риск оправдан, оправдан и отсев, ибо укрепляются в собственной всхожести полновесные семена! Еще одна особенность болгарской ныне действующей политики по становлению младых талантов — повсеместное к ним внимание. Ясное дело, притягательна София, чуть не десятая часть нации проживает в столице, зато в местах иных, не только в Великом Тырнове, старинном культурном центре, но и в небольших сравнительно городах без собственных фаланг творцов-предшественников, пишущий человек получает сочувствие, поддержку, простор для выявления себя и окрестной реальности. Стране нужны летописцы, история народа творится повсеместно — и повсеместно нужны достойные ее толкователи. Участникам нынешнего коллективного сборника мы потому желаем мужать и матереть содружно со своим поколением, открывать правду времени и утверждать ее вдохновенно, убедительно до восторга и непререкаемости. Да пусть притом начало пути помнится им как светлое и дельное. Равно как и читателю.

Есть, однако ж, категория читателей, которыми этот сборник будет читаться со вниманием своеобразным. И сказать, сколь многочисленны таковые читатели в нашей стране, в достаточной степени затруднительно. В виду я имею начинающих писателей. Сколько их? Сколько потенциальных дебютантов? Сколько тех, кто лишь начал и стремится твердо стать на литераторские ноги? Поверьте, вопросы не досужие. А коль скоро книга нынешняя выпускается как раз к сроку XX съезда ВЛКСМ, то не прокомментировать ли в двух словах существующую ситуацию плюс возможную активизацию комсомольской заботы о подрастающей писательской братии? Поводом для озабоченных и надеждообразных суждений было проведенное именно под знаком подготовки к комсомольскому съезду свидание — провозглашенное даже форумом — молодого авторского актива Москвы. Оговоримся, что параллельно свиделись по соседству столичные сверстники, иные виды искусства исповедующие, то есть проблема устойчивого контакта комсомола и становящейся творческой интеллигенции формулируется во всяком случае широко. Оговоримся, мероприятие было городское, горкомовское, и хоть между Москвой и Софией в вышеупомянутом смысле процентного равенства нет, какие-то перекликающиеся мотивы да и уловятся. Впрочем, ряд выступавших на форуме, о котором я рассказываю, явственно отказывались от прозвания «московский писатель», памятуя о национальной, а не местной, урбанной форме любого живого искусства, тянущегося вернуть себя народу. Ответственность перед народом, страной, идейностью — идейным накалом современной общественной перековки — это, конечно, и должно быть на первом плане. И звучавшие попутно высказывания иной тональности, когда речь заводилась о некоей специальной сфере обслуживания для начинающих авторов, оранжерейной их выделенности в естественном и естественно непростом литературном процессе, эти призывы получили отпор тут же, отпор коллег-сверстников. Но добрее быть к молодым, найти способы показать их силу и их нужность — назревает оно, назрело. И вот здесь болгарский опыт, думается, может приободрить способных литераторов, подсказать какие-то формы умного содействия. А там, глядишь, наберется произведений для целого сборника наших молодых, который и в Болгарии сможет полноправно представить абрис современной проблематики и стилистики нашей литературы…

СВЯТОСЛАВ КОТЕНКО

ПОВЕСТИ

Александр Томов

ХАРАКТЕРИСТИКА

I

Уверяю вас, личная драма Ивана Палиева, бригадира таксистов парка номер 11, разыгралась по случаю, на который одни граждане не обратили бы внимания, как пить дать, а другие бы посмеялись и забыли; другие, да не Иван, этот с молодых годков не таков, совестлив; пожалуй, оттого дело и приняло крутой оборот. Здесь же скажем, что Палиеву было тридцать лет, женат, супруга Илиана у него — точно яблочко наливное, пятимесячного ребенка, девочку, пестовала в одиночку, без бабушек и нянюшек, жили тогда Палиевы на самой окраине нашего пригорода, выше по Барачной — так мы улицу свою окрестили…

Впоследствии Иван четко вспоминал, что дело было в среду, то есть седьмого, или — как шутили в гараже — в день святого Аванса. К концу рабочего дня в диспетчерскую заскочил Пеца — они еще в школе вместе учились:

— Не видать края твоей работе, а, Ванек? — расплылся он в улыбке, едва переступив порог.

— Как видишь, нет, — Палиев смекнул, к чему дело клонится.

— Приглашаю на «облако», а? «Под козырьком», — подмигнул Пеца.

Иван хохотнул:

— Ну ты удумал, «облако», шут тебя возьми, — состроил он серьезную мину, а Пеца на лету схватил, что предложение принято, и расхорохорился.

— А по-иному как скажешь, Ванек, — сделал он большие глаза, — скажешь: «водка с мятной» — душа не примет, а «облако», слышь? — поэзия прямо…

— Ладно, назубок знаю эту твою поэзию, пошли уж. Но только по одной, — предупредил он. Минут через десять они входили в небезызвестный ресторанчик «Под козырьком».

Зал был набит битком, центральные столики заняли шоферы, официантки носились словно угорелые. Среди ребят отирались девочки, ну, «живодерки», — так их окрестили (каждый месяц, седьмого, они всплывали невесть откуда) — и вообще все вертелось в вихре танца, Иван и Пеца еле вырулили на свободный столик в глубине зала, и Пеца кликнул официантку.

— Мича, два «облака», будь любезна.

— Грозовые, что ли? — осведомилась деловито Мича.

— И-мен-но, — утвердил Пеца и пояснил Палиеву: — Значит, водка сегодня у нас «Столичная».

Иван усмехнулся очередному «изобретению», с интересом ожидая, что на сей раз отмочит Пеца, тот в застолье обыкновенно заливался соловьем, а сам он расслаблялся. Попадаются же такие люди — любую преснятину выдадут под самым пикантным соусом. Пеца выстреливал такие словечки и теории, что Палиева это неизменно забавляло. Вот и сейчас на скорую руку испек «теорию» чаевых, но почему именно чаевых? Иван сперва не уяснил.

— Задача номер раз для уважающего себя таксиста — с ходу завязать разговор с уважаемым клиентом, — поднял бокал «теоретик». — Люди, как правило, не прочь покалякать в такси, хоть о погоде, хоть о футболе или об очередях в магазинах, обо всем и ни о чем. Разговорчивые — самый легкий вариант, всегда подкинут «сверху» или в упор не видят, как ты работаешь без мелочи. Им даже совестно не выделить тебе на чай, не дай бог, примешь за жлобов или простаков. Тот, кто любит поговорить, не любит мелочиться, у них все больше и настроение мирное. А вот с молчальниками вопрос посложней, и у таксистов должен быть глаз наметан. Видишь, садится мужик, а, к примеру, носки у него зеленые, тебе сигнал: данный товарищ — военный или отставник, уж ему-то сдачу верни до стотинки. Тот же маневр и с теми, кто ходит в солидных пальто, примером, из ратина, или с этими, в шляпах. Тут не проворонь: они доподлинно важные птицы или под таких работают, и шоферу нелишне критикнуть чаевые — что нам стоит создать приятное впечатление. Интеллигенция признается по бородам и беретам, с ними — «ноу проблем», а знаешь, с некоторыми типчиками ты просто обязан поторговаться, сперва отказать, выдумать предлог, а вслед за тем обговорить предварительно цену. С молчунами и буками тараторь себе, что дети, что гонишь план, что в газетах и по радио только зубы и точат против таксистов, хотя в конечном счете кое-кто загребает поболе, так у них же нет на рабочем месте счетчика! Таксист должен быть психологом, батенька, — добавил Пеца, — социологом, а то и сексологом. Потому сегодня угощаю я, — заключил он свою байку, а Палиев не мог ни хвалить Пецу, ни ругать — таков уж тот уродился, — лишь произнес: «Будем здоровы», — ожидая следующего пассажа.

Одно время Пеца работал с киношниками и возил на съемки самого Георгия Парцалева, а случалось, и Стоянку Мутафову, и Иван предвидел развитие этого сюжета, но Пеца глянул как-то чудно и вместо того, чтобы продолжать в том же духе, задал весьма странный вопрос:

— Ванек, ты чего на моего сменщика страху нагнал? — Пеца уставился на Палиева заблестевшими от алкоголя глазами.

— Что ты этим хочешь сказать? — смотрел в упор и Палиев.

— Ты мне первый ответь, — настаивал Пеца, а Иван не мог взять в толк.

— Никого я не пугал до сего дня и его пугать не собираюсь.

Пеца сразу успокоился.

— А я что говорил, — подтвердил он скорее сам себе. — Хорошо, тогда жму напрямик, — облокотился на стол, продолжил: — Этот парень, Ица то есть, не пойму с чего, втемяшил в голову себе, что ты его ненавидишь, и попросил меня персонально ходатайствовать перед тобой о характеристике.

— О какой характеристике?

— В двух словах: парень сделал себе перевод на международные линии, и ты как бригадир даешь ему характеристику. Чего он так перетревожился, ума не приложу, — завершил Пеца, и только теперь для Ивана стало что-то проясняться.

— А остальные документы он собрал?

— До единого.

Палиев замолк надолго, так что Пеце пришел черед удивляться.

— Ну и?.. — выждав, спросил он, но Иван не торопился отвечать.

— Тут стоит пораскинуть умом.

— Да все яйца выеденного не стоит! Черкани пару строк, пускай ездит парнишка, и точка…

Но Палиев хранил молчание, и Пеца стал смотреть на него с недоумением.

— Ты что, поругался с ним?

— Нет.

— Номера он с тобой какие выкидывал? — не отставал Пеца.

— Нет.

— Чего ж ты тогда от него хочешь?

— Ничего, мне нужно подумать, — повторил Иван, а Пецу все крепче забирало подозрение:

— Ты что, вздумал правдолюбца из себя корчить?

— Никого я не корчу, подумать нужно, — в третий раз пояснил Палиев. — Как там звезды экрана? — попытался он сменить тему — безуспешно. Хлопнул он друга по плечу, но тут уж Пеца как воды в рот набрал.

— Испортил ты мне настроение, так и знай, — нервно отозвался наконец Пеца. — До того испортил, что дальше ехать некуда. Чего мудрить с этой характеристикой? Парень все обтяпал, а ты — бац… Хотя, раз решил подсунуть ему ложку дегтя, тогда другое дело. Да нет, не такой ты человек, ты человек свой, а, Ванька, да ни с того ни с сего начальника валяешь. Добро, если нужно, чтобы тебя лично он угостил, я передам, и он сей минут, как говорится… Да, заделался ты бригадиром и пошел в гору, — и поскольку Палиев не реагировал никак, Пеца поставил вопрос ребром: — Посылать мне его к тебе или не посылать?

— Давай не будем об этом больше.

— А о чем будем?

— О чем угодно, но не об этом, — взорвало Палиева. Оба надолго умолкли.

— Ага, — обронил Пеца. — Ну, коли постановил — дело хозяйское. Мне пора, — и он заторопился, — надо мяса домой купить. Рассчитай, Мича, — щелкнул он официантке заплетающимися пальцами, расплатился и ушел. А Иван посидел-посидел, повертел задумчиво бокал в ладонях, и ему сделалось не по себе: Пеца, давний знакомец, бросил его из-за какой-то характеристики. Палиев размышлял об этом и по дороге домой, и дома. До глубокой ночи не было ему покоя…

II

Соль была в том, что Палиев досконально изучил сменщика Пецы — Ицу Георгиева, скажем точнее, имел о нем устоявшееся мнение: Иван и Ица выросли на одной улице, все той же Барачной, и хоть парень был заметно моложе, четко врезался ему в память еще с детства. Супруги Георгиевы ходили в рьяных общественниках, выделялись на выборах, на популярных одно время вечеринках в рабочей столовой, что на первый взгляд не было предосудительным, наоборот. Загвоздка в том, что они были активны чересчур нарочито, даже агрессивно, если это слово применимо, в результате чего их единственный отпрыск — Ица — каждое лето отбывал в лагерь за школьный кошт, а другим детишкам и мест не всегда доставало. Больше того, этот парень неизменно находился под опекой учителей, ведь отец и мать были бессменными членами родительского комитета; на новогодние праздники, когда ученики разыгрывали пьески, изображал Деда Мороза монопольно Ица, о чем ребята постарше, как Ваня Палиев, могли лишь мечтать. По тому времени горные ботинки, «пионерки», считались, в общем, завидной роскошью, а Ица их менял пару за парой. Ему лыжи покупали в магазине, а все катались на самоделках из штакетин или «бочонках», как их прозвали, если доски выдирались из бросовой бочки. И вершина всего: Ица брал уроки английского где-то в центре Софии, выделяясь из массы детей, которые могли претендовать разве что на занятия аккордеоном в клубе. Дом их в пригороде был прочим не ровня, в два этажа, с просторной верандой, на входной двери — электрический звонок, высился как замок над лачугами, строенными сразу после войны, без фундамента и от сырости взявшихся плесенью. В доме — как божились — имелась ванная, с титаном! — ребята дивились магическому звучанию этого слова. Ица не походил на других и походить не стремился, держась холодно и надменно. Например, в свое время у него появился велосипед, позднее — карманные деньги на школьный лоток и — более того — на курево. В науках он не блистал, едва дотягивая до трояков, но Георгиеву — он-то другим не чета — в конце года выводили высокий балл и числили твердым хорошистом. Потом Ица взял да и занялся автосервисом, сменил две легковушки, причем западных марок, женился на красотке медсестре — она, спору нет, хороша, но как-то уж агрессивно, — и снова, получается, обскакал всех на две головы. Ивану Палиеву было не до того, его жизнь шла своим чередом. (А детство детством: романтический флер и нищета.) Палиев окончил с отличием столичный политехникум имени Вильгельма Пика, после армии двинул работать в таксопарк и заслужил доброе имя среди своих — сперва как рядовой таксист, а позднее — и по настоящее время — бригадир. Ну, слыхал он стороной, что Ица попался на горячем в мастерской, вывернулся — ушел по собственному желанию, так и это Ивана никоим образом не интересовало. Однако вслед за тем парень нежданно объявился таксистом в их гараже и — волей случая, естественно, — попал в бригаду Палиева. Но и это, в общем, для Ивана не значило ровным счетом ничего, одно слово — коллеги, да только и таксистом Ица держался не как все, и Палиев, хочешь не хочешь, начал посматривать на него недоверчиво. В «Волге»-такси у того была установлена стереосистема «Сони», чего ни один из шоферов не мог себе позволить. Он отроду не курил «БТ» или «Феникс», но неизменно «Ротманс» — и сколько душе угодно. Не было случая, чтоб он сел, например, отметиться со всеми в ресторанчике «Под козырьком», но околачивался в барах построенного японцами «Новотеля» или интуристовского «Хемуса», не было случая, чтобы он заказал себе водки, которая для обычного таксиста — дорогое удовольствие, но исключительно виски. Кроме того, Ица сплошь и рядом ловил клиентов-иностранцев, обычно турок или арабов, и платили они — Палиев голову бы дал на отсечение — стопроцентно валютой. А, вот еще что: Ица был накоротке с теми девицами, которые увивались вокруг отелей. И в гараже кое-кто величал его не иначе как Лорд, а это Ивана уже раздражало. Впрочем, нет, раздражало его множество вещей. Раздражали, скажем, опоздания таксистов к началу смены, их неаккуратность, да взять хотя бы их дрязги: такой-то с первой смены нащупал доходный маршрутец, а сменщик со второй ждал невесть сколько, но и это не считалось из ряда вон выходящим. А, видать, Ица не просто его раздражал — заставлял рассуждать о неприглядных сторонах профессии таксиста: люди подвержены бездне соблазнов, начиная с чаевых и до любовных авантюр, когда человек, втянувшись, может в итоге крупно поплатиться. Или, скажем, о сознании таксиста: насколько оно поражено потребительством и насколько нет, ведь большинство этих парней порядочны, в этом Палиев был глубоко убежден, а примеров в их таксопарке — сколько угодно. А Иван не мог, по правде говоря, гарантировать, что этот малый честен. Скажут назавтра: Лорд угодил в тюрьму за валютные махинации, Палиев и брови не подымет, позвонят из милиции: вчера вечером таксист Георгиев сбил человека и скрылся — и тут не удивится бригадир. Своим поведением молодчик откровенно выказывал, что мало кого уважает и за всех гроша ломаного не даст, хоть это и не афишировал. Наверняка кто-то вставит, что это в крови, но Иван достоверно знал, что это абсолютная ложь, что просто-напросто его приучали брать все, ничего не отдавая. Таксисту действовать по такому принципу несложно: почти все время в дороге, ты сам себе хозяин, сдал дневную выручку, расписал экономию горючего, сообщил, есть ли жалобы от пассажиров, и дело с концом… А как ты план выполнил, как перевыполнил, сколько левов осело в твоих карманах — проблемы твои, и даже тут виделся Палиеву свой резон. Когда же речь заходила о человеческих и профессиональных качествах его таксистов, здесь уж другое: Иван никогда не согласился бы с тем, что его товарищей возможно поголовно подогнать под какой-то усредненный показатель, а уж Лорда — тем паче… И тут Пеца ставит его перед фактом: вынь да по-ложь характеристику этому молодцу для перевода на международные линии. На взгляд поверхностный — элементарное дело. Пеца сегодня так и выдал: черкани там, мол, общих фраз о достойном поведении, и точка. Да только Палиев не из тех, которые могут тяп-ляп — черкануть эти фразочки, ни об Ице, ни о ком другом, — это первое. И второе: поступить так означало бессовестнейшим образом обмануть людей и в первую голову плюнуть на свое «я». О многом передумал в ту ночь Иван. Хорошо, предположим, он, закрыв глаза, сделает это в конце концов, что такого, в жизни все случается. Но это автоматически означало бы, что он плюнул и на всех своих товарищей. На целый парк не найдется человека, которому Ица не был более или менее ясен, к тому же его поведение в последнее время стало нахально до невозможности, а бригадир раз — и накатает ему блестящую дежурную характеристику, сиречь и Иван войдет в сонм начальничков, существующих по принципу: моя хата с краю… Нет, Палиев привык брать ответственность на себя и требовать того же от других. Поэтому-то он не мог дать положительную характеристику. Не имел права как руководитель, как товарищ по цеху. Иван пришел к решению высказать парню свое мнение в глаза, без обиняков, тем более что давненько имел претензии из-за его поведения, которое разлагающе влияло на дисциплину не в одной бригаде — во всем коллективе…

III

На следующий день с утра пораньше Иван выждал Ицу у проходной, окликнул.

— Подойди на минутку, будь любезен, поговорить нужно, — говорил он вежливо, но парень не соблаговолил выйти из «Волги», правда, высунул голову.

— Валяй, некогда мне, — бросил Лорд.

Палиев вздрогнул, но сразу овладел собой.

— Дать тебе положительную характеристику я считаю себя не в праве, — Палиев держался подчеркнуто официально, глядел холодно, а Ица, едва различимо ухмыльнувшись, включил зажигание.

— Я в курсе, — проронил он, и пока до Ивана доходил смысл сказанного, «Волги» и след простыл. Палиева передернуло, но, порассуждав, он пришел к выводу, что главное сделано — правда сказана в глаза, а там уж пусть мальчишка выкаблучивается, такое стерпеть от подчиненного можно. Сам Иван не любил заедаться по мелочам, да и в ближайшем будущем ему предстоял разговор много острее: о поведении Ицы и о его пребывании в бригаде вообще… Работа захватила Ивана, о характеристике он вспомнил разок — не больше, ведь тот день был для него самого днем решения сверхважной проблемы. Именно восьмого числа должны были вывесить райисполкомовские списки на распределение и покупку жилья. Ждал он эту дату ни много ни мало — год целый. На этом моменте мы должны остановиться поподробнее.

Палиев с семьей обитал на Барачной — в домишке, хотя и не из таких, что мы привыкли именовать «отдельными». Это была древняя развалюха, а конкретнее — хилая пристройка к крепкому дому Милки-молочницы. В пристройку вела расшатанная лестница, готовая всякий момент развалиться. В довершение всех бед текла крыша, в дождь Палиевы натягивали над детской кроваткой полиэтиленовую пленку, а щели в стенах конопатили тряпьем и газетами. В принципе, «жилье» Палиевых давным-давно подлежало — по решению исполкома — сносу, однако совет все не давал санкций, и в этом, по сути, коренился парадокс. У Ивана вполне хватило бы финансов свалить эту самую пристройку и соорудить себе палаты — ни в сказке сказать, ни пером описать, а власти и закон этого не допускали. Их квартальчик лет двадцать значился на выселение и снос, и построй Палиев дом, хозяину при сносе за него пришлось бы дорого заплатить, то есть проблема, с какой стороны ни зайди, выглядела неразрешимой. В исполкоме Палиева усердно утешали, что рано или поздно их выселят, пристройку сровняют с землей и ему выделят квартиру, но приспело строительство микрорайона Люлин, и квартальчик оказался снова с боку припека, В такой ситуации Палиеву не оставалось ничего иного, кроме как сделать вклад на квартиру и копить проценты, — так он и поступил. Он положил наличными в нарбанк пять тысяч левов и в продолжение восьми лет систематически вносил деньги — когда побольше, когда поменьше, — лишая себя и семью радостей жизни, как принято изъясняться. Так что сейчас у него лежало в банке около четырнадцати тысяч на квартиру и все полагающиеся с этой суммы проценты. Но Иван ясно отдавал себе отчет в том, что и это — не твердая гарантия, есть и острее нуждающиеся семьи, с тремя детьми в одной комнатенке, и поэтому он жилкомиссии особо не досаждал, но когда пять месяцев назад у них родился ребенок, жена подстегнула Ивана, а тот, понятно, развил бурную деятельность и установил, что в распределении жилья наступили перемены, и, по его мнению, перемены к лучшему. Пристройка Палиевых была для всех как бельмо. Жилкомиссия работала добросовестно и произвела обследование жилищных условий их семьи. Откровенно сказать, до обследования дело не дошло. Председатель комиссии не отважилась подняться к ним на верхотуру по винтовой лестнице и тотчас вписала Палиева в список остро нуждающихся, или, говоря казенным языком, в первую группу очередников. Но и после этого Иван не уверился окончательно. Он навел справки и, имея в наличии как деньги на квартиру, так и банковские проценты, замыслил встать в очередь не на получение квартиры, а на покупку, здесь шансы возрастали вдвое. Палиев не чувствовал бы себя виноватым — отнял-де квартиру у какой-нибудь многодетной семьи без стотинки за душой… Жилищный вопрос, может, кому покажется скучным и допотопным, и до коих пор мы его будем мусолить, спросите. А для Ивана это был буквально вопрос жизни, не говоря об Илиане и дочурке, так что разобраться необходимость была, тем более что он должен был вот-вот решиться. Палиев сходил к районному депутату, тот его убедил, что с выделением квартир туго, а за кандидата на покупку однокомнатной квартиры он похлопотал бы. То же объявила и жилкомиссия, и наш Иван пришел к заключению, что шансы его велики — не однокомнатная квартира, так комната с кухней, да хоть и комната, все едино, сейчас важнее, чтобы не качался пол под ногами и не лило с потолка, а там видно будет. Эх, хорошо бы разрешили покупку двухкомнатной, но Палиев по опыту знал, что за двумя зайцами не угонишься. И заявил председателю жилкомиссии, что предпочел бы приобрести однокомнатную квартиру, и это произвело на нее выгодное впечатление.

В общем, Палиев был убежден, что увидит свое имя в списках, и после смены зашагал в приподнятом настроении к райсовету.

Придя на место, он обнаружил многосотенную толпу, изнывающую в ожидании часа три, и, послушав, что народ обсуждал, выяснил, что списки-то вывесят не настоящие, а предварительные, а вот через месяц станут известны окончательные. Палиев растревожился, но обрел успокоение в лице рядом стоявшего гражданина:

— Да по мне разик углядеть себя в предварительных, а там пускай попробуют меня вычеркнуть, — изрек он во всеуслышание, в ответ кто засмеялся, кто завел разговор, что и окончательные списки вилами на воде писаны.

— Знаю я случай, — подал голос какой-то толстяк, — вручили одному ключи от квартиры, подлетает он на радостях к двери, отпирает, глядь, а туда кто-то вселился…

— А было дело — распределили квартиры в несуществующем доме, — этот бодрячок явно считал себя человеком остроумным, но у людей защемило сердца.

— Это как же? — В голосе до срока увядшей женщины звенели слезинки.

— Да так, — протянул бодрячок, — издали приказ о заселении дома номер восемьсот три, добрались новоселы до микрорайона, а там всего тридцать два дома, это вам как? Суд потом был, скандалы, — подытожил он, но первый вступивший в обмен случаями гражданин опять заговорил и разрядил напряженную обстановку:

— Выдали бы мне ордер… А я разберусь, как это нету моего дома, — пообещал он непонятно кому. И пошли обычные в таких ситуациях разговоры: кто где живет, как губит здоровье сырость… Но подавляющее большинство собравшихся людей дожидались молча, и, разумеется, Палиев: говори, не говори — решаешь не ты. Вдруг Иван вспомнил, что сегодня не пообедал, заскочил в ближайшую кондитерскую, пожевал, размачивая бозой, баничку самое малое недельной давности, а когда возвратился к исполкому, списки уже вывесили и под ними шумел людской водоворот. Бывалые очередники прихватили карманные фонарики — смеркалось — и так искали свои имена в списках. Испустив радостный вопль, какой-то мужчина бросился целовать один из листков.

— Я есть, я в списке! — орал он дико и чуть не полез в драку с мужчиной, по всей видимости, в списке отсутствовавшим.

— Чего разорался, — процедил тот сквозь зубы счастливчику, — чего, отвечай? — взвизгнул он и цепко хватанул его за лацканы пиджака. Еле-еле их растащили. — Меня-то нет, а он верещит, — злобно прошипел нападавший, сплюнул и ушел. Палиев прикинул, что смысла нет толкаться перед списками, проверить можно и с утра, и отправился домой. Но, дойдя до трамвайной остановки, передумал, покрутился у газетного киоска, выкурил подряд две сигареты и, вернувшись, ввинтился в толпу. «Нет уж, столько ждать и сейчас, когда вот они, списки, я в них попал, это на сто процентов, и не прочитать свою фамилию?» — рассудил Палиев и через полчаса протиснулся к ним, вычитал до буковки — с однокомнатных до трехкомнатных — и глазам своим не поверил. Иван Иванов Палиев вообще нигде не фигурировал. «Быть не может», — повторял про себя Иван, во второй раз расчищая себе локтями дорогу к спискам, спустя еще полчаса он установил, что его фамилия отсутствует даже в резерве. «Чертовщина какая-то», — подумал Палиев и представил, что терпеть еще год, — белый свет померк для него, но факт оставался фактом. Как сомнамбула, побрел он от разволнованной толпы и удрученно опустился на скамейку в скверике напротив исполкома…

IV

Можем представить, какая буря разразилась у Палиевых, когда Иван, придя, сообщил жене, что их в списках нет.

— Ты читал внимательно? — Илиана была сражена.

— Строчку за строчкой, — отвечал убитым голосом муж.

— И даже на покупку комнаты нас нет?

— Ни на комнату, ни на квартиру, — вздохнул он. И тут его супруга одним махом грохнула об пол две тарелки, чего в их семейной жизни не было. Это его-то жена, мудрая женщина — если только ее не распалять.

— Это чудовищно, ребенок в нашей развалюхе простудится, — прокричала она Ивану в лицо.

— Ведь все было тип-топ…

— Завтра же пойдешь по всем инстанциям. Потребуется — и до ЦК, но жилье мы с тобой получить должны, — она поуспокоилась, Палиев же до того отчаялся, что лишь махнул рукой, и Илиану будто бесы обуяли. — Если не ты, то я пойду, завтра же, с малышкой, — объявила она жестко.

— «Пойду»… и что? — пожал он плечами. Заплакала девочка, пришлось укрыться в кухоньке, Иван пристроился на диванишке, закурил, и тут со двора кто-то настойчиво стал его звать.

С неохотой поднявшись, Иван выбрался на лестницу.

— Кто там? — К своему великому удивлению, он разглядел внизу Пецу. — Поднимайся, — кисло позвал он, однако у гостя явно не было такого намерения.

— Хочу с тобой по одному делу переговорить, только не у вас, — таинственно выложил Пеца, Палиев накинул пальто и спустился. Так он и не смог успокоить жену, исступленно баюкавшую дочку. Тут что ни скажи — все слова были бы пустым звуком.

— Давай махнем на «облако».

— А-а, все едино, — рука Ивана бессильно упала.

Они шли рядом. Неожиданно Палиев спохватился, памятуя о вчерашнем разговоре:

— Если ты опять с характеристикой, я ее писать не стану, и вопрос закрыт.

— Не пори горячку, — бросил Пеца, они уже входили в известный ресторанчик.

Зал был полупуст, не то что накануне, и они преспокойно устроились за столиком в центре. И Пеца заказал все той же Миче два «облака». Пригубив, он поднял взгляд на Палиева и выдал такое, что тот от удивления рот открыл.

— Сегодня в списках тебя не было, так? — Вопрос походил на утверждение.

— Откуда знаешь? — Иван силился припомнить Пецу среди ожидавших у райсовета.

— Да уж знаю и могу дать разъяснение по этому поводу, — небрежно заметил Пеца, видя, что Палиев сгорает от нетерпения. — Это, Ванечка, дело рук моего сменщика Ицы, которому ты подписать положительную характеристику отказался, — Он с ударением произнес последнее слово, Иван ушам своим не верил.

— Погоди-погоди, с чего ты взял?

— Все проще пареной репы — у него везде связи, а с завжилотделом Баевым они не разлей вода…

— Как?

— А так! — отрезал Пеца. — Второй год разом по девочкам ходят. Баев давненько слаб по галантерейной части, это факт, а супружница у него ревнивая до ужаса, он Лорда и держит для прикрытия. У парня жена на все смотрит сквозь пальцы, и подружек Баева — если припечет — можно перевесить на Лорда. Плюс еще тот втихаря пускает Баева к себе в мансарду крутить шуры-муры. А тебе ли не знать, что такое Баев?

— Я и имя его впервые слышу, — простодушно признался Палиев, ухмылка Пецы стала шире.

— Ох и наивен же ты, как я погляжу. Окончательные списки у кого в руках? У завотдела. А кто зав? Инженер Баев.

— Но списки комплектует целая комиссия, обсуждают каждую кандидатуру, все голосуют, — Палиев готов был вскочить с места.

— Ну, если твоя кандидатура предложена… — развел руками Пеца, и Ивана начали обуревать сомнения.

— Ладно, предположим, твой Баев выкинул со мной левый номер, — взялся рассуждать Иван, — пусть, предположим. Но он права не имеет вычеркнуть меня из списков за какие-то двадцать четыре часа — комиссия в курсе моего дела.

— Это ты думаешь, что права не имеет, — покачал головой Пеца. — Таких, как ты, остро нуждающихся, минимум человек триста в районе, и Баев с успехом может тебя заменить в последнюю секунду кем-то из многосемейных.

— Но я же в очереди на покупку, — Палиев закусил губу.

— Ты обманываешь сам себя, если считаешь, что у одного тебя есть деньги и банковские проценты.

— Где гарантия, что все это правда?

— Какие гарантии? Это предположения, и только.

— Чего ж ты треплешься! — вскипел Иван, и собеседник его не остался в долгу.

— В предварительных списках тебя нет, факт? Факт. Пиши Ице характеристику — и я тебе обещаю: увидишь себя в окончательных списках.

Такого оборота Палиев не ожидал.

— Выходит, тебя ко мне снова этот мафиози подослал?

— Именно, — подтвердил Пеца нахально, — пиши характеристику, или квартиры тебе не видать.

— Это же… — подыскивал слово Иван, — шантаж.

Пецу это рассмешило.

— Слышь, давай не делать из мухи слона, — взял он миролюбивый тон. — В наше время каждый второй, чтобы выбить себе жилплощадь, не то что положительную характеристику накатает — озолотит, а ты мне высоким штилем шпаришь: шантаж, то, се. Ты в кошки-мышки со мной играешь или что? — Он бросил пристальный взгляд на Ивана. — Или воображаешь, тебе за это спасибо скажут? Ицу голыми руками не возьмешь. Да в самом черном случае он перейдет в любой другой парк, за год выбьет эту характеристику и перекинется на международные перевозки. Хочешь сказать, кроме тебя, ему никто ее не даст? Турусы на колесах. На какой планете и в каком веке живешь? Неужель при коммунизме? Если ты не сделаешь ему эту бумагу, я посчитаю, что ты не в своем уме, Ваня. — Пеца положил тому руку на плечо. — С ума спрыгнул? Не видать тебе квартиры. А дочка наболеется.

Палиев сбросил его руку.

— От тебя я хочу услышать только одно: почему эта мразь использует тебя как парламентера? Сам-то держится как распоследняя уголовная шваль.

— Как почему? — хлопнул глазами Пеца. — Мы ж вместе с тобой учились, и я вроде как твой приятель, поэтому.

— Не только, — не унимался Иван, и Пеца как-то сник.

— …Мы с женой подали документы на командировку. В Ливию, — пригорюнился он, — в Ли-ви-ю, а человек, который может нам это устроить, — чертов Лорд, и никто другой.

— Ну-ну, он и вездесущ, скажешь, что и всемогущ?!

Разговор пошел на повышенных тонах.

— Они — мафия, Ваня, — поведал скорбно Пеца. — И Лорд, и Баев — два сапога пара, а Ливия… пустят туда человека на работу или нет, зависит от брата Баева. Сам Баев на распределении квартир заимел такие связи, что, если захотят распутывать, бог весть что всплывет — у меня в голове не укладывается. Нереально, что кто-то докопается, чистейший абсурд: Баев не марается ни о взятки, ни о липовые документы. Его принцип — услуга за услугу. Ты мне обеспечишь то-то и то-то, а я тебе помогу с жильем. Его на мякине не проведешь, стреляный воробей. Он и с тобой поступил, если посмотреть со стороны, принципиально. Из списков вычеркнут Иван Палиев, семья три человека, на его место предлагается некий, допустим, Пенчев, состав семьи пять человек, трое детей. Поднимай шум — ничего не выгорит, но я тебе подскажу, отчего именно Пенчева вписали вместо тебя. У него есть связи в магазине «Автомобили». А Баев желает приобрести «Ладу-1500» без очереди. И, смею тебя заверить, приобретет. Такие условия игры, Ванек, — тут Пецу потянуло на философию. — А ты не подумал, что и мне хочется быть порядочным и честным, а? Хочется, до слез часом хочется, но на всякое хотение — свое терпение, жизнь-то со всех сторон жмет, и со всех сторон в сто глоток только и велят: дай-дай-дай… А поди сам потребуй — дудки! — следует подождать, запастись терпением, и пошла-поехала демагогия. И тебя осеняет: есть люди, с которых берут, и есть такие, что берут сами. Они кто, богопомазанные, неприкосновенные? Кто, Ваня? Отвечу: в массе своей это люди со связями, уяснил? Грех не воспользоваться связями и не отправиться в Ливию переменить свое житье-бытье? Не грех, Ваня! Или мне из общей кучи глядеть, как течет жизнь — мимо течет, — и костерить кого-то себе под нос? Отчего бы и мне не включиться в игру, я тебя спрашиваю? И чего ж не подыграть, собственно, с характеристикой? — глазом не моргнув, заключил Пеца, и Палиев тут начисто забыл про тормоза.

— Почему? — тяжелым взглядом смерил он своего бывшего школьного товарища. — Потому что, если я черкану, как ты выражаешься, эту характеристику, по белу свету пойдет гулять гаденькая ложь. Не мелочное вранье — кому не приходится соврать по мелочи, — это будет ложь по-крупному, самому себе. Преступление против наших ребят из парка. А своим человеческим достоинством я не намерен поступаться, ты-то уяснил? — склонился к нему Иван. — А свое ты уже загубил, все тебе трын-трава — лишь бы умотать в Ливию, ты из человека превратился в холуя. Спрашиваю прямо: приятно тебе холопствовать? Ответь, да или нет, — настаивал Палиев, и Пеца растерялся.

— Это не постановка вопроса, — забубнил он. — Это нелепо, так ставить вопрос, жизнь сложнее. Сейчас мне что-то не по сердцу, а завтра глянется. Пока я, как ты выражаешься, раб, а, глядишь, свободным человеком сделаюсь. Ты меня в данный исторический момент обозвал холопом. А вернись я завтра из Ливии, с новеньким «вольво» — иначе запоете. Нет, твои измышления — глупость, всем глупостям глупость, — перешел в контратаку Пеца, и Палиев не вытерпел:

— Знаешь, дорогой мой Пеца, катись-ка ты отсюда. Моментом.

— Ты меня гонишь?

— Точно так, — отвечал тихо, но категорически Палиев.

— Хм, — дернул головой все еще не верящий Пеца, но, оценив угрожающую позу друга, поднялся и попятился к выходу. Палиев попытался собраться с мыслями, но они были в полнейшем разброде, и Ивана вдруг прошиб холодный пот…

V

Из ресторана Палиев поспешил к исполкому и, зажигая спичку за спичкой, с изумлением прочитал в списке на покупку однокомнатной квартиры имя упомянутого Пецой гражданина. «Петр Николов Пенчев», — несколько раз пробежал строчку Иван, и ему стало страшно. На софийские улицы наползал туман, пучки света под фонарями колыхались — ни дать ни взять повешенные, и Палиев заозирался. Не много ли сюрпризов для одного дня? Скоро он обнаружил, что бессмысленно курсирует взад-вперед по уже знакомому нам скверику, присел на скамейку, раскурил сигарету. И заметил в двух десятках метров человека, стоит как вкопанный и, почудилось Ивану, глаз с него не сводит. «Выпивоха… — пронеслось в голове. — Да нет, трезв как стеклышко». Незнакомец как в замедленной съемке направился к скамейке, замер, Палиеву все мерещился чужой взгляд исподлобья, по телу поползли мурашки. Человек все шел и с расстояния метров десяти заговорил, от неожиданности Иван обомлел.

— Вы ведь Иван Иванов Палиев? — спросил незнакомец.

— Да, я. — В горле у Ивана пересохло. Мужчина ступил несколько шагов, и сейчас его можно было рассмотреть. Было ему лет сорок, лысоват, ввалившиеся темные глаза, пепельное лицо. Незнакомец, как и Палиев, был ни жив ни мертв, и это придало нашему герою уверенности.

— В чем дело? — Иван встал.

— Петр Николов Пенчев, — скороговоркой выпалил человек, и Палиев лишь вздрогнул от удивления, а Пенчев частил: — Я… Я смотрел, как вы спички жгли, разыскивали в списках мое имя…

— С какой стати ваше, откуда такая уверенность?

— Я… Я хочу принести свои извинения вам персонально, я вытеснил вас из очередников, то есть из списков. Присядемте.

И он сел на скамейку, Палиев волей-неволей тоже.

— Сигарету? — предложил он.

— Нет, благодарю покорно, бросил.

Оба долго не нарушали тишину.

— Что вы хотите от меня, Пенчев?

— Я выразился определенно: извиниться.

Опять повисла пауза. Мужчина повернулся к Ивану:

— Позвольте-ка мне сигаретку, — и вытянул одну из пачки, прикурил, выпустив дым через нос, и Палиев отметил про себя, что Пенчев когда-то был страстным курильщиком. — Такое дело… я имею представление о сговоре Баева с тем парнем, — раздумчиво проговорил он, высосав полсигареты, — то есть я присутствовал в кабинете, когда пришел парень, а вслед за тем Баев вычеркнул вас, и на вашем месте, вы видели, я…

— Иными словами, Баев уже волен продавать свой «Москвич» и брать без очереди «Ладу», — Иван насмешливо глянул на собеседника, и тот подался назад.

— Откуда вы узнали?

— Разве это главное? — пожал плечами Палиев и сказал себе: пора идти, но Пенчев заговорил:

— Увы мне, все обстоит далеко не так, — он стушевался. — Я не в состоянии оказать эту услугу Баеву, соврал я примитивно, что могу устроить машину за квартиру. Десять скорбных лет я, жена и трое детей прозябаем в конуре… Обмануть его я был обязан, дабы спасти семью. Но списки предварительные, я не сделаю «Ладу» — он не сделает квартиру, так что положение мое г-гиблое, — он заикнулся.

— Ваши трудности.

— Да, мои, — кивнул тот, — но меня совесть гложет, я оттеснил вас из очереди, и вы здесь, ночью… горящие спички, и я принял решение выложить все, как на духу, я не сомневался, что вы — Палиев. Я собрался к вам на дом, а вы — вот вы, здесь. Баев и этот парень еще… сговорились, — Пенчев в который раз запнулся, и Палиев инстинктивно напрягся:

— О чем?

— Толковали о садовом участке вашем. Верно ли я понял, что он не оформлен пока юридически? Эти все устроят так, что участок отберут и отпишут другому… Страшные люди, ироды, — Пенчев разволновался не на шутку, — они — одна шайка, а молодчик вас ненавидит. Вы бы послушали, что он о вас… Они страшные, страшные, — Пенчева прорвало. — Меня Баев водит за нос с квартирой десять лет, манкирует, как заблагорассудится. С самого начала он выезжал к а том, что есть люди, у которых нужда острее, у них и такой конуры нет, крыши — и той нет над головой; жилкомиссия мне оформила категорию — он взялся сочинять, что есть люди, которым категорию дали ранее, а моя-де очередь не подошла. Но я прознал про одно семейство, у них четырехкомнатная квартира, единственная дочь сочеталась законным, так сказать, браком, и отец ну бегать, ну хлопотать, вышел на Баева, и тот пристроил девицу, дочку то есть, в третью категорию. А мы с вами знаем: квартиры выделяют лишь тем, у кого категории с первой по третью. Баев и внес дочку в третью категорию, и они с мужем получили двухкомнатную в Люлине. Тогда я, забыв о стыде и совести, отправился к ним — отправился умолять, чтоб открыли, как сделать квартиру через Баева, клялся, что буду хранить все в тайне. «Мы поднесли Баеву скромный презент, — говорят, — системку стерео, за пятьсот долларов, из Вены… Я из разговора вынес: коли хочешь добиться квартиры, предлагай Баеву мену услугами. Человек я простой, блата у меня нет, всю жизнь рядовым текстильщиком, как и отец… Как-то в исполкоме — я там пятый год днюю и ночую — прослышал от одного тамошнего, что Баев не прочь сплавить «Москвич» и справить «Ладу». Была не была, пришел я к нему и аккуратно намекнул, что-де мой шурин — чин в автомагазине, соврал то есть, что есть у меня шурин и, одним словом, могу… И он сразу меня вниманием удостоил, представляете? Я десять лет обиваю пороги его канцелярии, а он только тут меня заметил, заметил и заговорил по-людски, конкретно и без уверток. Тогда-то я и услышал ваше имя, Баев сказал, что вы под вопросом и весьма вероятно… Так меня включили в список… Теперь я костьми лягу, но Баев получит машину вне очереди, я должен быть в окончательных списках. Как — ума не приложу, но я это устрою. А нет — хоть в петлю. Да с какой стати мне в петлю, — распалился Пенчев, — с чего вдруг? Я занял ваше место, не отрицаю, потому и прощения просим, но это отнюдь не означает, что я уйду от борьбы и отступлюсь. Мне назад путь заказан, пусть ее, совесть, погложет — перестанет…

— С какой стати вы мне проповеди читаете? — прервал его Иван, и Пенчев сразу присмирел.

— А и не знаю, право слово, но вы уразумейте, я в таком переплете, душа не на месте, с утра ищу отдушину, мысли открыть кому, мне ли не знать, что мошенничество — не мой удел. Меня вынуждают Баев и компания, требуют с меня, загоняют в тупик. Они и вас туда упрячут, списки — раз, об участке я вас предупреждал… Что еще… хоть перед вами чиста моя совесть, так и в этом проку особого нет. Вам легче не станет, ведь правда, а слово — не воробей. Простите уж за беспокойство, — Пенчев тихо пошел в ночь, Палиев бездумно провожал его взглядом. История с характеристикой, объяснение с Пенчевым… Все, как в кошмарном сне.

Но назавтра его стерегла неожиданность похлестче.

VI

Не переступил еще Палиев порог проходной, как словно из-под земли вырос Ица.

— Не выкроишь часик, разговор есть? — Парень был сама учтивость, и Иван не сразу опомнился от наглости.

— Нет, — отвечал он раздраженно, но молодчик как и не слышал.

— Сегодня в два, в «Новотеле», бар на первом этаже, — он невозмутимо зашагал прочь, а Иван остался у проходной как громом пораженный: он был готов ко всему — драка так драка, — но не к разговору. «Не о чем мне с тобой говорить, мразь», — хотел крикнуть вдогонку Палиев, однако, пораздумав, пришел к закономерному выводу, что поговорить имеет смысл, причем не переливать из пустого в порожнее, нужно поставить Лорда на место, а он ли выкинул фортель со списками, думает ли оттяпать участок, как вчера Пенчев говорил, не суть важно. Нет, Палиев должен был пойти на этот разговор — схватка началась, и пока Иван стоял наблюдателем, атаковали другие, капитуляция же не в его принципах, его стиль — наступление. И потому в два ноль-ноль он явился в бар. Ица был на месте, заняв столик на двоих.

— Водка, виски? — поинтересовался он по-хозяйски.

— Кофе.

— Двойной скоч, кофе и кока-колу, киска, — подморгнул он официантке, та молниеносно доставила заказанное, и они остались с глазу на глаз. Иван Палиев в костюме немодного кроя, белой рубахе, без галстука, и Лорд, выряженный по последней моде, импортная сигарета «Ротманс» в углу рта, солидный тысячный перстень на левой руке и на правой не дешевле — это Иван отметил между прочим. И только здесь осознал, какой враг восседает против него и как недооценивал он Ицу, ой как недооценивал.

— Я растолкую, почему на дух тебя не переношу, — выложил парень без предисловий, потягивая виски. Палиев напрягся, ему и в голову не приходило, что Ица поведет разговор таким путем, напрямик. — Это у меня с детства, — прищурился он, — с той самой минуты, когда на улице я заметил, как жадно ты зыркал на мои новехонькие ботинки, а потом — на велик, потом — на лыжи, удочку. Но и не учуяв в тебе этой плебейской зависти, я бы тебя ненавидел, Палиев, — смерил его невозмутимым взглядом Лорд, выжидая ответную реакцию, но Иван не проронил ни звука. — Ты всю жизнь меня считал маменькиным сынком, так ведь, — он чуть заметно изогнул губы в улыбке, — ты всю жизнь держал меня за баловня, а в худшем варианте — за бездарь. Объяснить, почему? Твои представления о толковом малом не сродни моим. По-твоему, стоящий тот, кто считается с другими, кто вкалывает, как другие и, само собой, для других. Но кто тебе вдолбил, что это мерило деловитости? Мое мнение: это критерий бестолковщины. Я с младых ногтей горой стою и стоять буду за индивидуализм, Палиев. — Ица выдержал паузу. — За индивидуализм, знакомо тебе это словцо? И пусть мои старики — земля им пухом — вбивали мне в голову прямо противоположное, точка в точку твое мировоззрение, из кожи вон лезли, чтобы приобщить меня к толпе, а скажу откровенно, плебсу, к которому и ты принадлежишь, — они не убили во мне индивидуальность. Ее никому не одолеть, Палиев, ни тебе, ни кому другому. У нас нет потомственной аристократии, такова историческая реальность, но все еще рождаются аристократы духа — и это реальность. Рождаются индивидуальности, а тебе подобные борются против них. Не знаю, в состоянии ли ты меня понять, мне безразлично: я тебя ненавижу всеми печенками. Почему тебя? Воля случая свела с эдаким артельщиком — иначе вас и не обозвать. Не ты, был бы другой, и я схватился бы с ним, из-за характеристики, да по любому поводу, но схватился бы. Мы с тобой как взаимоисключающие системы. Я желаю быть свободным человеком. Я желаю оставаться самим собой, следовать своей натуре, а тебя хлебом не корми — дай в колонне шаг попечатать, чтоб видеть не дальше груди четвертого человека да начальникова затылка. Вот в чем разница между нами. Ты не дурак и представляешь, что значит у вас в парке, да везде, куда ни ткнись, быть самим собой. В открытую это не пройдет. Мне по душе курево фирмы «Ротманс» исключительно, пить люблю — исключительно виски, спать — с шикарными женщинами. Так-то оно так, но при моей зарплате это неосуществимо. Я хочу жить на широкую ногу, отдыхать каждое лето на Золотых песках, не все там иностранщине толкаться. И вот, Палиев, — ты следишь за ходом моей мысли? — я прихожу к решению: захватить все это, но в обход, окольным путем. Я ступил на этот путь во имя своего собственного «я» и понял, что это верняк, есть, оказывается, люди, мыслящие аналогично, им тоже хочется жить вольготно, как живу я, а не ты, перебиваясь с хлеба на квас в своем скворечнике. И выясняется, что быть самим собой не такая уж фантастика, как виделось вначале мне и как до гробовой доски думают трусы и слюнтяи. Чтобы добиться своего, нужна предприимчивость, нужен нюх на конъюнктуру, умение рисковать, умение втираться в доверие к нужным людям. Это — данность, человек рождается или таким, как я, или таким, как ты — с заячьей душонкой, придумывая в оправдание: я не трусоват, а умен или долготерпелив, человеку себя обелить — легче легкого. Так чем я виноват, что родился таким, а ты этаким? Это дело рук природы. Мое последнее слово, гражданин судья, — виновных нет. Ты же мне два дня твердишь обратное: я виновен, и поэтому ты не имеешь права дать мне положительную характеристику. С чего бы это, дружок, что ты такое и кто наделил тебя правом меня судить? Или ты — свят-свят! — стремишься переменить матушку-природу вообще и меня в частности? Бог в помощь, — склонил в притворной кротости голову Лорд. — Но твой бунт против природы обернется против тебя, я говорю открыто, свидетелей нашему рандеву нет: если я не получу характеристику сейчас, то квартиру ты не получишь вообще никогда.

Умолк Ица, выжидательно посматривая на бригадира, лицо Ивана в течение бесконечного монолога закаменело, ни мускул не дрогнул… Шел поединок взглядов.

— Молчишь… так тебе удобнее, — изрек язвительно Лорд, — тебе удобнее не писать характеристику, а еще лучше — мой тебе совет, — как разойдемся, дерни к парторгу и настучи о наших посиделках. Метода — проще некуда: исподтишка действовать, чтоб, по возможности, жертва не прознала, чтоб все шито-крыто. Беда-то какая, Ванюша, знаком мне этот ваш приемчик. Я тебя вызвал сюда не за тем, чтобы клянчить твою дешевую писульку, я скажу тебе в глаза: я не блатная шваль — так ты у меня за спиной трепанул Пеце? — и у меня есть свои понятия о чести. Я негодник, — расплылся он в смиренной улыбке, — ведь я тебя на колени поставлю, ты сам приползешь ко мне с характеристикой в зубах! Я пойду на принцип. Я тебе хребтину переломлю, а бумаженцию эту заимею. С такими, как ты, все средства хороши. Ну, чем не повод для беседы? — перевел он дух, и тут-то хранивший молчание и выслушавший излияния Ицы до конца Иван произнес одну-единственную фразу:

— Завтра, — сказал он негромко, но твердо, — ты будешь уволен по статье, а твоего Баева отдадут под суд. Или уйду я, по собственному желанию…

VII

Иван Палиев по натуре был волевым и целеустремленным человеком, это в таксопарке отлично узнали, но едва ли кто подозревал, что в нем это сочеталось с мощным зарядом ярости. И — что ценнее — она бушевала не стихийно, но обузданная энергией мысли. Все это пришло в движение перед атакой на Ицу.

Скажем смело: за один вечер и за ночь Палиев столько переделал, что не всякому по силам, любой общественник ему позавидовал бы черной завистью. После работы он незванно явился в гости к парторгу парка Радославу Крушеву. Тот затемпературил, загрипповал и взял больничный на три дня, держали его на постельном режиме. Жар уже спал, только насморк давал о себе знать.

— Милости просим, — раскинул руки Крушев, по-свойски зазывая Ивана в холл, набросив грубошерстную жилетку, примостился на диване. — Ты держись от меня подальше, грипп дело такое… — предупредил он. — Закурить есть? — спросил он на полтона ниже.

— Да, пожалуйста, — угостил его Палиев. Радослав вытащил сигарету, разломил надвое и лихорадочно затянулся половинкой.

— Жена не велит, — усмехнулся парторг, но, посмотрев на Палиева, сообразил, что тот пришел по делу. — Выкладывай, — Крушев потянулся к пачке и задымил целой сигаретой, забыв о жениных запретах.

— Объявляй на завтра открытое партийное собрание, — с места в карьер взял Иван.

— Не секрет, по какому поводу?

— Обсудить вопрос увольнения этого прохиндея, Георгиева, по статье.

— Как так?

— А вот так. Или он, или я. И не потому, что между нами была стычка, — это частности, тут дело принципиальное и задевает нас всех до единого.

— Стоп-стоп, давай поподробней.

— Не дам я ему характеристику на международные перевозки, не могу я душой кривить, понимаешь ты это, Крушев?! Но характеристика — следствие. Суть — в принципе…

— Не части. Я никак в толк не возьму… — провел рукой по лицу Крушев, но Иван не дал ему закончить.

— Ты знаешь этого прощелыгу как облупленного, как же-с, манеры — Лорд! Я считаю, что таким типам, как он, в коллективе места нет. Ты на собраниях что говорил? То же самое. А в разговорах? Воздух молотим, малый со своими приспешниками безобразничает, выходит, мы на все глаза закрываем. Так или нет? — Палиев не отводил от парторга взгляда.

— Кое-где у нас порой бывает, — согласился тот после продолжительной паузы и закурил вторую сигарету.

— И я, Крушев, хочу публично, перед всеми нашими в парке, доказать, что Лорд — дрянцо и мошенник. Разоблачить во всеуслышание и предложить открыто проголосовать за его увольнение.

— Ну так-то зачем? — Крушев наконец собрался с мыслями. — Ты ж в курсе, есть тысячи способов решения таких вопросов. Твою правоту я не беру под сомнение. Но зачем тогда директор, зачем профсоюз…

И Палиев взорвался.

— До каких пор действовать в коллективе по дореволюционной методе, Крушев? — выпалил Иван. — За закрытыми дверями решается, кого рассчитать, кого повысить, а работягам только и остается, что плести небылицы. Мы ж их отталкиваем от себя. Это стратегический просчет, по-моему, грубейшая ошибка, вспомни любое собрание: народ ни гугу, ни слова, ни полслова, все голосование — «прошу поднять, прошу опустить», а Ица и иже с ним вконец распоясались и кое для кого законодателями стали, тоже мне, палата лордов. Я настаиваю на том, чтобы собрание было открытым, чтобы решал коллектив. Представлю доказательства, и пусть все выскажут мнение — свое собственное, а не чужого дяди.

— Хм, — качнул головой через какое-то время парторг, — в твоих словах есть доля истины, правильно, поведение этого парня вне всякой критики, однако я должен знать заранее, о чем пойдет речь. — Крушев, откинувшись на спинку дивана, приготовился слушать. — Валяй!

Но Палиев вновь поставил его перед дилеммой:

— Ты лично мне веришь или нет?

— Сто раз тебе говорил: как себе самому.

— Я заранее и обстоятельно тебе все расписывать обязан? — повысил голос Иван, — Зачем предварительный сговор, шушуканье? Не хочу я этого, товарищ парторг, так поступают одни перестраховщики: а вдруг собрание провалится, а вдруг то, а вдруг се. Что, не найду я аргументы для своей защиты и разоблачения этого афериста? За свидетелей ручаюсь головой. И еще. Дело касается не только нашего парка, бери выше… Я требую, чтобы ты пошел на риск, ну, или пан, или пропал. Ты должен рискнуть, Крушев, я ж все взял на себя. Да разве это риск! Просто ты доблестно взвалишь на себя ведение собрания без предварительной подготовки. Дай мне веры как коммунист коммунисту, не выпытывай ничего. Что следует, я выскажу завтра. А хоть и ошибусь, собрание будешь вести ты, возражай, соглашайся, перерыв объявляй, как там по уставу? Вот мое условие, — Иван отер со лба пот, а Крушев встал и давай мерить шагами холл.

— Хм, а что, как не соглашусь?

— Не согласишься? — потупился Иван. — Не согласишься, значит, завтра я подаю заявление об уходе.

Крушев остановился у окна: туман заполонил всю улицу.

— Меня грипп свалил, а тебе, вижу, на него наплевать… Я согласен. Мое мнение: вопрос об этом Лорде назрел.

— В пять, — просиял Палиев.

— Да, собрание назначено на пять, — ровно продолжал парторг, — открытое партийное собрание, повестка дня: о поведении водителя такси имярек…

— Правда? — вскочил Палиев, и только сейчас Радослав отвернулся от окна.

— А ты что навоображал, Палиев? — улыбнулся он. — Что меня испугаешь внеочередным собранием? Как же ты меня раньше не раскусил? — Улыбка его стала добродушной. — Что, спешишь?

— Да, за ночь порядком надо дел провернуть.

— Действуй, — сказал парторг, прощаясь. И долго стоял на лестничной площадке.

VIII

Одним из свидетелей, как вы догадываетесь, был знакомец Палиева Пеца. К нему Иван и подался. Тот располагался с женой и сынишкой ужинать.

— Ты! — оторопел он, завидев стоящего в дверях кухни бригадира, об ужине не могло быть и речи. — Пройдем в комнату, — в мгновение ока сориентировался Пеца. У Седефки, жены его, все внутри похолодело.

— Стряслось что? — Она перевела тревожный взгляд с гостя на мужа.

— Много хочешь знать!

— Да я по работе, пустяки, — проговорил Иван предельно спокойно, и Седефка с облегчением перевела дух.

— А я себе говорю, не иначе напасть какая. Вы, шоферы, всю дорогу одной ногой в тюрьме, — повздыхав, она занялась ужином, а мужчины перешли в соседнюю комнату, подсели к раскладному столику, на котором высился кованый подсвечник. Первым заговорил Пеца, в голосе его слышалось сомнение:

— Согласился?

— Сам понимаешь, нет, — Иван закурил и, студено глянув на своего однокашника, сообщил такое, что у Пецы в секунду кровь отхлынула от лица. — Завтра, в пять часов, дражайший Пеца, — так сказал Палиев, — в нашем парке состоится открытое партийное собрание, повторяю, открытое, на повестке дня — моральный облик твоего сменщика Ицы. На собрании я честно перескажу историю с характеристикой, с начала, как было. Как ты меня затащил на «облака», о чем просил, как потом разжевывал правила игры, как безумно жаждешь оформиться по блату в Ливию…

— Ты с ума спрыгнул, — заикнулся было Пеца, но Иван и ухом не повел.

— Завтра разберемся, на собрании, кто спрыгнул, а кто пока нет.

— Решил меня доконать? Загнать в могилу?

— Горячо, Пеца, горячо!

— Хоть убей, Ваня, но этого не делай, как брата прошу, — захныкал хозяин дома, и Иван не сдержался:

— Где твое человеческое достоинство?

— Какое достоинство?

— Человеческое! — Палиев почти крикнул, но Пеца, похоже, не слышал.

— Какое достоинство, спрашиваю, когда ты меня продал с потрохами, — запричитал он. Иван поморщился.

— Ни одной живой душе я о тебе и четверть слова не сказал и говорить не собираюсь. Ты сам завтра на собрании выложишь о себе все, абсолютно: и про Лорда, и про Баева, все как на ладошке, ясно тебе?

Пеца в невыразимой панике привалился к стене.

— Я сам?

— Именно. Ты. Сам. Именно ты, Пеца. Историю с характеристикой я изложу по пунктам, шаг за шагом, будь уверен, и если ты не признаешь свою ошибку, — нет, вину — и не будешь чистосердечен, пеняй на себя, — Палиев встал, собираясь уходить, но Пеца вцепился в него мертвой хваткой.

— Не уходи!

— Что такое?

— Я отродясь на собраниях не выступал…

— На этот раз придется, Пеца, покрутил шарманку, порассусоливал свои теорийки по ресторанам… Что посеял…

— Не уходи! Что я должен сказать, скажу все, как велишь!

Палиев пожал плечами.

— Я от тебя ничего не требую, абсолютно. А зашел предупредить, что завтра собрание, на котором ты выступаешь, искренне и чистосердечно, вот и все, что непонятного?..

— Значит, я должен… и об этой девке? — впал в отчаяние Пеца. — Ну… которую мне Лорд подложил, ну, которая…

— Которая что?

— Которая меня подкузьмила, как еще жив остался, — одними губами произнес он, и тут до Ивана дошло.

— Без сомнения, придется объяснять и это.

— А жена, — Пеца с великой опаской покосился на дверь в кухню, — жена, тебя спрашиваю… — Вдруг он кинулся к двери, подпер ее своей мощной спиной, чтобы вдруг супруга не вошла, и, кинув горячечный взгляд на гостя, молитвенно сложил руки. — Я не виновен, Ванек, — шептал Пеца, — у меня к ней ничего серьезного…

Ивану стало смешно это брюзжание и чуточку жаль Пецу.

— На собрании об этом можно не упоминать, — великодушно разрешил он.

— Да, Ваня, — согласился Пеца тоном проштрафившегося школяра и незамедлительно зашелся в порыве энтузиазма. — Я им завтра покажу кузькину мать, жулье, повязали меня этой… им боком выйдет, чтоб ты знал…

— Поживем — увидим, — тряхнул головой Палиев. — До завтра.

Пеца проводил его до калитки, не забыв напомнить на прощание:

— Если Лорд этот задрипанный вякнет о… ней, я все отрицаю, говорю тебе сразу.

Иван, неопределенно махнув рукой, растворился в темени на ведущей к исполкому улице. Ему предстояло самое существенное — тут ты, читатель, попал в точку — отыскать в списках адрес и встретиться с Пенчевым.

IX

Через полчаса Палиев переписал адрес, но что дальше? Он понятия не имел, как разыскать улицу, носящую чудно́е имя Шестьсот тридцать девятая.

А тут еще туман густел и густел, плотным кольцом сжимая уличные фонари, ткал паутину по деревьям, лип к коже — как будто нарочно замыслив посмеяться, — так чудилось Ивану. Прикинув, что самостоятельно он вряд ли что отыщет, Палиев подошел к стоянке такси. Ждал, представилось, целую вечность. Утих город. Наконец притормозило такси. «Хорошо бы, кто из наших». Но водитель оказался незнаком, угрюмый и неразговорчивый.

— Как бы мне вычислить Шестьсот тридцать девятую улицу? — первым делом спросил Палиев.

— Садись, — таксист даже не повернул головы.

Вскоре нимбы ламп по обеим сторонам улицы встречаться стали реже, потом вообще пропали, и воцарилась тьма египетская.

— Где эта улица?

— На западной окраине, — отвечал шофер, зорко ощупывая дорогу, на которой колдобины попадались все гуще. — Здесь тебя высажу, дальше машина не пройдет, — таксист резко нажал на тормоз.

— Приехали? — занервничал Палиев.

— Двигай через поле, метров триста, — голос у водителя был извиняющийся, — как раз на свою Шестьсот тридцать девятую и выскочишь…

— И на том спасибо, — расплатившись, Иван энергично направился через поле.

Вокруг — ни души. В стороне просвистел поезд, значит, где-то в тумане железная дорога, нужно поостеречься. Он месил вязкую грязь, увязая по щиколотку. «Не загреметь бы в яму», — подумал Палиев. Шел ужасно долго. «Хороши триста метров… Тут уж за тысячу перевалило», — ни единого строения, только клочья тумана обгоняли его на всех парусах… «Значит, появился ветер», — Иван в глубине души не терял надежды, что туман рассеется и откроется улица с дурацким названием, где живет Пенчев. Но пласты тумана поплотнели, темень — хоть глаз выколи, однако Палиев продвигался вперед, а может, кружил на месте? — он понятия не имел. На постройку он налетел вдруг, едва лоб не расшиб и, изнуренный, встал. Что это? Развалины заброшенной фабрики? Или бывшей маслобойни? Или мельницы? Вот он доплелся до угла и углядел написанные мелом цифры, полусмытые дождем. Чиркнув спичкой, разобрал: ул. 639/7. «Прибыли! — обалдел Иван. — Это ж чисто поле, какие тут улицы…» Он обогнул стену и очутился перед фасадом. Дом был мертв. Ни огонька. Двор завален невообразимым хламом: скелеты трамвайных вагонов, раскуроченные сараи, драные мешки с цементом, горбыль, контейнеры с выпирающими ржавыми станками, видать, бесхозные. Иван и начал продираться между кучищ мусора, между ящиков. Подобравшись вплотную к стене, шагал ощупью. Проем! Зажег спичку, так ничего и не разглядев в кромешной тьме, вошел. Он жег спички, продолжая путь внутрь дома почти вслепую. Явная ошибка, дом необитаем! Выйти, вырваться! Ивана обуял страх… Спички кончались, он повернулся, чтобы уходить, и приметил в стороне бледную полоску света. «Дверь?» В полуобморочном состоянии он поплелся на свет, постучал… В ответ — тишина.

— Кто там? — задребезжал вдруг женский голос.

— Я ищу товарища Пенчева, — у Ивана пересохло во рту.

Минутное колебание.

— Нет его.

Дверь не открывали.

— Я — Палиев, он знает, — Иван ужаснулся при мысли, что ему не отопрут. И тут створка на ладонь подалась внутрь, и показалось лицо владельца.

— Чего надо? — Пенчев глядел с опаской.

— Потолковать! — Палиев шагнул вперед — и дверь захлопнулась перед его носом.

— Не о чем толковать, списки заверены, а вчера вечером я был пьян, — отвечал из-за двери хозяин. Иван старался найти выход из каверзной ситуации.

— Что, придумал, как выбьешь Баеву «Ладу»? — сказал он первое, что пришло на ум.

И тут Пенчев открыл дверь.

— Ничего в голову не лезет… Два дня думаю и хоть бы что придумал. А как ты меня сыскал?

— Списал адрес у исполкома. — Сердце Палиева билось все размереннее. Он осмотрелся.

Они стояли в полутемной сырой прихожей. Когда-то Пенчев оббивал ее оргалитом, но сырость все погубила. Дверь справа вела скорее всего в спальню, Пенчев распахнул соседнюю.

— Это кухня у нас, проходи, — настроен он был дружелюбнее. Оба втиснулись в комнатенку — переоборудованную главой семейства кладовку, — примостились на раскладных стульях. Палиев поймал на себе неспокойный взгляд.

— Ты зачем пришел? — Хозяин напряженно ждал ответа, а Иван смутился и не знал, с чего начать.

— Сколько ж ты тут ютишься?

— Десять годков, — отвечал скороговоркой Пенчев, похоже, он всегда частил, чтобы прикрыть свою растерянность.

— И кой дьявол сюда занес? Склад — не склад, фабрика допотопная, как и назвать, ума не приложу?

— А ты что предлагаешь? — недобро сверкнул глазами хозяин. — Может, у тебя в запасе богатый выбор квартир и сдаешь ты их за сороковку в месяц? Больше с меня не взять. Жена моя — инвалид, ни полушки в дом, да детишки — три голодных рта. Хоть разорвись, а первым делом их кормить надо бы. Всеконечно. На квартиру по грошику копить? Надо. А вот за однокомнатную квартиру отрывать от сердца по сотне, да и вода еще, да и электричество — минимум сто пятьдесят — это уж вопрос. Потому я и договорился на работе — это склад нашего завода, — так и живу в этой клетушке, зато за сходную плату. Смешно, но надеюсь еще на что-то! Строят у нас дом, все никак не достроят… Недавно один товарищ говорит мне: чтобы довести его до ума, каждому еще сдать надобно по десять тысяч, это кроме вложенных. Откуда у меня такие деньги-то? Может, ты мне одолжишь? Всего десять тысяч, а, Палиев? Удружи, и я вырвусь из этой дыры, в которую у меня вся жизнь провалилась! Ладно, моя жизнь ничтожна, но жена… она, голубушка, здесь свое здоровье оставила… Но детки, мои кровинушки, они ни сном, ни духом не виноваты ни в чем, а тятенька их бросил в такой каземат? Отвечай, Палиев! — Он прямо взбеленился, а Иван силился остудить его пыл.

— На мне зачем зло срывать? Мы с тобой товарищи по несчастью. У меня вон дочка простуду схватила.

— Нет, довольно! Меня теперь каленым железом не прожжешь, ничем не проймешь, Палиев, ничем… Еще позавчера, в скверике, я сделал шаг навстречу, взыграла жалость дурацкая, обманом взяли тебя эти подлецы… Но ныне я не собираюсь жалеть ни тебя, ни других. Я упиваюсь своим собственным счастьем, Палиев, я сподобился, я попал в списки. Столько людей не попали, а я попал. И я радехонек, я наслаждаюсь…

— Но какой ценой? — Палиев спрашивал осторожно, разобравшись, что имеет дело с человеком, экзальтированным по натуре и часто впадающим в крайности.

— Да любой, Палиев! В моем положении и деньги — звук пустой, а уж мораль — тем паче. Ты меня не за честность ли явился агитировать? Может, мне добровольно удалиться, а тебя в очередь на мое место? Не бывать этому! Быть честным меня в этот раз и не проси, не буду. Вступить на стезю подлости, а что ты мыслишь — дело неважнеющее. Но все ж вникни умом, отчего я хочу в подлецы податься? Не я этого желаю, этого от меня жизнь востребовала. Житье. Человек — раб жизни, она его в соблазн вводит, подкараулит — и в полон… И человек тащится за телегой жизни пятым колесом, а то и моськой крутится, подмазываться начинает, приспосабливаться, бить поклоны, дарить подарочки, только б, скажем так, умаслить. Жизнь — не объять, не определить, слова — беспомощны, вздор, колебание воздуха и только, жизни не до того: петлю на шею и хочешь — живи, хочешь — вешайся, дело хозяйское. Вот, Палиев, жестокая правда. Ни одна живая душа не спешит это признать, каждый хочет быть хозяином жизни, а ей что, ей все нипочем. Хочет, путь направит прямо, хочет — сторонкой, рушит, и созидает, и бьет навылет. И так до скончания века… И честности моей — грош цена. За нее и спасибо-то не скажут. Некогда. Каждый обстряпывает свои делишки как разумеет, а с других-то честности ой как спросит. Ради бога, я сам, только получу квартиру, за порядочность горой встану, да так, что небу жарко будет, но до той поры благословенной меня не задевать! Тебя я не гоню, но и слушать не желаю, что ни проси, для всех я глух и слеп, — от напряжения руки Пенчева дрожали.

— А как насчет «Лады» для Баева? Слабо, сам понимаешь. На что надеешься? На всевышнего уповаешь? Свежо предание… Тогда уж и квартиру подожди от боженьки. А Баев тебе ее не даст…

— Нет, невозможно!

— Возможно. Вполне. И ты понимаешь, что так и произойдет.

Пенчев вскочил.

— Какого дьявола ты пришел? — На него было жалко смотреть. — По мою душу?

И Палиев понял, что приспело время выложить все без утайки.

— Угадал, я хочу, чтоб ты дал мне ее, душу, напрокат завтра с обеда…

— То есть как? — Ноги у текстильщика подкосились, и он плюхнулся на стул.

— То есть так. Завтра на партсобрании у нас в таксопарке я открыто, слышишь, Пенчев, открыто выступлю на борьбу против того молодца, который вышвырнул меня из списков, против Баева, который — с его подачи — все оформил. Борьба будет бескомпромиссной, и я верю, что поставлю этих двоих на место. Но я и тебе не спущу ничего, Пенчев. А пришел я, чтобы сказать: твое имя тоже будет фигурировать в протоколе собрания. Такой-то присутствовал при известной сделке и обещал устроить завжилотделом райисполкома гражданину Баеву автомобиль «Лада-1500» в обход общей очереди. Так что вероятнее всего-то получишь ты не ордер, а повестку к следователю. Но я пришел к тебе не затем, чтобы пугать. Ты все же честный человек, Пенчев, порядочный, и совесть твоя чиста, по мне ты — жертва. Потому я и хочу, чтобы завтра ты присутствовал на нашем собрании, ты человек со стороны и объективно засвидетельствуешь истину перед всеми. Ведь она существует безотносительно от того, что ты дошел до ручки и желаешь податься в подлецы, истина — безотносительна. И рано или поздно она проявится, и все станет на свои места. Без нее жизнь не была бы жизнью, а человек — человеком. Во имя истины ты и должен завтра прийти на собрание. Вот таким манером я взял бы напрокат твою душу, Пенчев. Ты поможешь не лично мне и даже не себе, — всем, кого судьба сталкивала или столкнет с мерзавцами типа Ицы или Баева. Вот чего хочу от тебя я.

— Это… Это ж произойдет столпотворение. А если не ты их, а они тебя? А если за ними стоят люди повыше и обелят их перед всеми инстанциями?

— Им нечем крыть.

— А вдруг?

— Если «вдруг», то только благодаря тебе и таким, как ты. Таким, которые молчат и делают вид, что ничего не замечают. Короче, придешь завтра на собрание или не придешь? Да или нет?

Пенчев под пристальным взглядом съежился и уронил голову на грудь.

— И знать не знаю, и ведать не ведаю, и сказать не скажу, а ты иди себе, мил человек, подобру-поздорову, — затараторил он, отмахиваясь от гостя как от призрака. — Уйди и не приходи больше. Поступай, как знаешь, шею ломать у меня охоты нет. А мое имя? Ну, вставишь ты его в протокол, и что? Иди, иди. Погоди-ка, ты как сюда пробрался, в такой туман? Неужели через поле? Уму непостижимо! Сийка, — позвал он.

— Что? — отозвался из-за стены все тот же дребезжащий женский голос.

— Я провожу товарища до остановки. Ты не закрывай, я скоро вернусь, — Пенчев засуетился, натянул пальто.

Ровным счетом через пять минут они оказались на маленькой станции.

— Вот и поезд из Драгомана прибывает, — Пенчев не умолкал, словно боясь того, что может еще сказать Иван. — Четыре минуты — и ты на Центральном вокзале. Куда там автобусу, а трамваю и подавно. Ты-то не знал, а поездом быстрее всего, у меня и расписание имеется. Идет, — он ткнул рукой в туман, откуда вырвался поезд. — Можно без билета, — Пенчеву не хватало дыхания, — всего и ехать-то четыре минуты. Ты опасный человек, ужасный человек, Палиев, мне и в голову не приходило, что ты такой…

Поезд стоял. Никто не сошел, никого не было видно на перроне, кроме этих двоих.

— Поднимайся, поднимайся, Палиев, — подтолкнул его к вагону Пенчев.

Тот вспрыгнул на подножку и хотел спросить еще раз, но не смог. Секунда — и силуэт Пенчева слился с туманом, а Иван устало сел в одном из незанятых купе и бездумно провел рукой по лицу…

X

Тот день стал памятным для всего таксопарка. Когда Палиев, бледный как полотно, и Крушев вошли в маленькую столовую, где было намечено собрание, иголку воткнуть было некуда. В другой бы раз нашлись охотники увильнуть, причин — дай боже, но сейчас Иван чувствовал, что все налицо, что ждали этого собрания с внутренним нетерпением. Палиев по-огляделся и сразу оценил обстановку. Работники постарше заняли один угол; помоложе, в первую очередь те, что любили полевачить, и, следовательно, симпатизировали Ице, сгрудились вокруг него, растревоженные и ощетинившиеся — сейчас решалась и их судьба, будут их терпеть или не будут. Лорд держался самоуверенно и надменно. Иван глянул на него краешком глаза — имелась у него такая привычка: перед решающим прыжком не смотреть противнику прямо в глаза. Поискал взглядом Пецу. Тот примкнул, как обычно, к смешанной группке, к тем, что ни рыба ни мясо, — и вашим, и нашим, — которым всегда все равно, лишь бы зарплату исправно платили. Но и они были насторожены, по всей вероятности, из любопытства, в ожидании небывалого зрелища.

— Товарищи, — первым взял слово парторг, — сегодняшнее наше собрание необычное. Вернее, исключительное: мы проводим его по настоятельной личной просьбе нашего товарища Палиева, он хочет публично высказать свое мнение о поведении водителя «Волги» 50-20 товарища Георгиева. Приглашаю и вас принять участие в обсуждении вопроса после выступления Палиева. Кто за данную повестку дня, прошу голосовать…

Столовая наполнилась лесом рук.

— Большинство. Предлагаю секретарем собрания кассиршу Попову. Товарищ Попова, садитесь в президиум. Слово предоставляется Ивану Палиеву, — парторг жестом пригласил Ивана, тот медленно поднялся, воцарилось гробовое молчание.

— Я буду говорить откровенно и по существу, — глубоко вздохнув, начал Палиев. — Вряд ли кто-то из вас не в курсе моего конфликта с водителем «Волги» 50-20 Георгиевым: я наотрез отказался дать ему дежурную положительную характеристику для перехода на международные перевозки. Когда я сказал об этом, все тот же Георгиев в союзе с завжилотделом райисполкома Баевым выбросил меня из списков на покупку квартиры, а следующий их шаг — конфискация моего садового участка под Сливницей. Осада идет со всех сторон, и в конце концов я буду зажат так, что подпишу эту характеристику, — это мне Ица заявил лично, — Палиев вновь глубоко вздохнул, это было только вступление, и теперь он намеревался шире осветить вопрос. Но тут случилось нечто совсем непредвиденное: встал Ица и преспокойно заявил:

— Это наглая ложь. Палиев клевещет в мой адрес, потому что с незапамятных времен меня на дух не переносит и хочет любой ценой добиться моего увольнения. Пусть здесь, перед всеми, докажет, что это не ложь, — добавил он и сел, а Палиев, хоть в первый момент и растерялся, в глубине души сохранял полное спокойствие.

— Сменщик Георгиева — Пеца — может все подтвердить, — повернулся к нему Иван, тот бодро вскочил, но когда заговорил, Палиев явно ощутил, как пол под ним качнулся…

— Я подтверждаю, что все, сказанное сейчас Иваном Палиевым, — ложь. Более того, — продолжал он увереннее, — вчера вечером Палиев ворвался ко мне в квартиру и припугнул: не скажу, что ему нужно, и меня уволит для острастки. Я со страху согласился, но ночью подумал-подумал и решил поступить по совести.

Большинство оцепенело от разыгравшейся перед ними сцены. Но тяжелее всех пришлось парторгу:

— Правда это, Палиев?

— Повтори, что ты сказал, — каждое слово с трудом давалось Палиеву, но Пеца лишь пожал плечами.

— Я все сказал, — сказал он негромко, но так, чтобы его слышали все. Это был полный провал собрания…

И точно в эту минуту дверь в столовую распахнулась и в проеме появился совершенно неизвестный в парке мужчина. Пенчев! Лицо его было восковым, как у покойника, руки подрагивали.

— Вам чего? — сердито обратился к нему Крушев, но тут вмешался Палиев.

— Пенчев, ты, здесь? — Он бросился к нему, даже ощупал.

— Да. И я готов поведать обо всем, — кивнул вошедший, мужественно глядя в глаза Палиеву.

— Это мой второй свидетель, — оборотился Иван к парторгу. — Я настоятельно прошу присутствующих его выслушать, — обратился уже к собранию.

Ица вскочил.

— Это издевательство! Каждый может затащить с улицы первого встречного, а то и дружка. Они и будут меня грязью поливать. Пеца подтвердил, что Палиев лжет. Я протестую!

Ицев кружок одобрительно зашумел. Но Палиев был начеку.

— Он протестует, вы слышите? — показал он пальцем на Лорда. — Когда пять минут назад мой горе-приятель Пеца отрекся от нашего вчерашнего откровенного разговора и поступил, по-моему, самым циничным образом по отношению ко мне, Георгиев ни слова против не сказал. А сейчас, когда здесь Пенчев, который знает истинное положение вещей, он кричать начинает. Я настаиваю на том, чтобы вы непременно выслушали товарища Пенчева, — обратился Палиев к парторгу. — Пенчев — тот человек, которого вписали на мое место в списках очередников, это легко проверить. А то, что он решился прийти на наше собрание после того, как я его пригласил, с его стороны равносильно подвигу, и я требую, чтобы ему дали слово во что бы то ни стало, — повысил голос Иван.

— Что ж, — парторг вышел из шокового состояния, — кто за предложение выслушать товарища Пенчева, прошу голосовать. Против? — Крушев наблюдал, как из кружка Ицы потянулось несколько неуверенных рук. Предложение было принято. — Вам слово.

— Клянусь, что буду говорить правду, только правду, — он обращался к собранию, как обращаются к прокурору. — Товарищи, — тихонько повел речь Пенчев, — братья, — почти прошептал он, но его услышали. — Доколе, братия, будем терпеть мы мошенников и мздоимцев? — Голос его крепчал. — Доколе глаза наши будут невидящи, доколе укрываться мы будем по своим норам, мы, доблестные и честные? А над нами смеются — в спину и в лицо — холопы, паразиты, потому что мы порядочны, работящи, потому что правдивы и скромны? Кто виноват в том, братья, что мы молчим? Ведь паразиты — меньшинство, а мы — подавляющее большинство? Почему такие, — Пенчев выбросил руку в сторону Ицы, — садятся нам на головы? Десять лет, братья, я хранил молчание и сиднем сидел в четырех стенах. Десять лет я терпел за жилье и только за него ли? Совесть моя чиста, трудолюбив, как же можно меня не приметить, скажите, не воздать по заслугам? Сейчас я понял, что доказывать свою честность и чистоту нужно только в борьбе с теми, кто носит личину честности. Я готов к битве, готов на все во имя честности своей, вашей, вселенской, если хотите… Среди вас есть мерзавец, вот он, — указал он снова на Ицу. — Он у меня на глазах вкупе с еще большим мошенником, Баевым, вытолкал из очереди на покупку квартиры, точнее, вычеркнул из списков вашего товарища Ивана Палиева, а потом они втиснули в очередь на его место меня, и тут Баев заверил, что отберет у Палиева и садовый участок — назидания ради. Чтобы доказать, что лучше плясать под их дудку и платить услугой за услугу, ставить палки в колеса. Но Баев пошел дальше. Он и мне предложил сжульничать, вынудил к этому, все из-за моих жутких жилищных условий. Палиев видел. И поначалу я согласился и обещал сделать «Ладу» без очереди, солгал то есть, что могу это обеспечить. Согласился я из боязни! Семья ведь у меня, но сейчас понял, что не смогу. Свяжешься с ними — век не отмоешься. А потом вроде ты и честный, вроде ты и порядочный, а прижмет к стенке нужда — тогда только и откроется, кто ты и что ты. Тогда-то и выяснится, принципиален ты, подхалим или притворщик, с богом ты или с чертом. Я себя переборол, все для себя решил и пришел на ваше собрание — разоблачить этого парня, напротив меня сидит, и встать на защиту Ивана. Пришел я не только за этим… Братья! Вперед, к бою, товарищи! К бескомпромиссной борьбе против мошенников и тунеядцев. Долой эгоцентризм и примиренческие настроения, — крайне возбужденно вскричал Пенчев, и в следующее мгновение столовая разразилась неистовыми рукоплесканиями — диву даешься, это ж, если смотреть в корень, были самые банальные, заштампованные от постоянного употребления слова!

Аплодисменты будто вернули Пенчева из состояния отрешенности, он вскинулся и, смущенный, выбежал из столовой. А слова попросил опять Палиев и теперь уже дал волю своему красноречию.

— Два слова о Георгиеве и Пеце, — поднял он руку, прося тишины, и столовая утихомирилась. — Прав был Пенчев, тысячу раз прав, но он упустил одну важную вещь. Строй мыслей Георгиева, — Иван повернул голову к Лорду, — принципы его мышления и рассуждений. Вчера Ица зазвал меня на разговор с глазу на глаз и растолковал как дважды два, почему он таков, почему так поступает. Он расписал, какой он индивидуум среди нас, грешных, свободная личность, значит, а мы его притеснители, поэтому он и пошел по пути тайного сопротивления. Он молол и молол, а я терпел и молчал, но теперь дам ответ, перед вами, здесь. Кто ему наплел, что он личность, да еще и свободная — от нас, от общества, хотел бы я знать? Выходит, сами виноваты, что он себя таким выставляет? Он не на необитаемом острове, чтобы фортели свои выкидывать. Он, оказывается, желает быть свободной личностью среди нас, за наш счет, на наши денежки желает с нас тянуть и при том козырять своим жульничеством. Это инстинкты хищника. Это его кредо, плевать ему на других. Пора положить этому конец. И я предлагаю, нет, настаиваю на голосовании — Георгиев должен быть уволен с дисциплинарным взысканием, повторяю еще раз, по статье, потому что для меня лично он — преступник. А что до его соучастника, Пецы, который в последний момент отрекся от истины, продался Лорду за загранку, я предлагаю каждому по совести решить, место ему среди нас или не место. Они — одного поля ягоды, — Иван пошел на свое место, а столовая загудела растревоженным ульем, завозмущалась, руками замахала, так что пришлось Крушеву призывать к порядку.

— По одному, товарищи, по одному, — он заметно волновался.

И тогда из группки ветеранов парка поднялся Лука Десподов, механик, и все взгляды устремились к нему. Выступал он нечасто, но все знали: он скажет так, как надо. Верили ему безоговорочно. В парке трудно заслужить авторитет, людей не проведешь, но Лука Десподов его заслужил, заработал его собственными руками. Он чуял самую мелкую поломку на расстоянии, дар у него был — понимать, как говорится, душу машины, звали его еще Лука-академик! Короче, дядя Лука был профессионал экстра-класса.

— Уважаемые товарищи, — так начал он. — Мы тут стали свидетелями неприглядной истории, и честь партийному руководству, что вынесли ее на открытое обсуждение, чего греха таить, все знают, не один такой случай… Расплодилось у нас лордов, свободных личностей… Верно назвал его Иван Палиев. Что толку выкликать по именам, всех знаем, как облупленных… они мать родную продать готовы за полушку. Но судить надо не их в первую голову. Не тот виноват, кто вкусил от запретного плода, а тот, кто его подал. Кто? Те, кто с них не спрашивает… Мы! Не спрашиваем, значит, расписываемся в собственном бессилии, им волю даем, вот что получается. Какой-то там Ица замахнулся на такого человека, как Палиев, которого лично я ценю и уважаю за бескомпромиссность. А случился бы на месте Палиева кто другой? Или Палиев промолчал бы и дал характеристику нечистоплотному парняге? И повыше кто сидит, все бы смолчали? Что, стадо? Нас стригут, а мы молчим. Это мы-то, рабочий класс! Не перевелись еще, к счастью, люди, как Палиев, как этот чистый человек, который тут выступал. Они свое слово сказали, решение принимать нам. Надо рвать сорняк с корнем, половинчатость — не мера, она нас в тупик и завела, иначе мы сами становимся соучастниками. Да мы уже соучастники, раз дошло до такого собрания. Но лучше поздно, чем никогда. Поддерживаю предложение уволить Георгиева с дисциплинарным взысканием. А Пеца… Таких мы все стороной обходим, а надо бы и его уволить по той же статье, пусть он в этой конкретной истории и не виновен впрямую. Его двурушничество чревато еще большей опасностью. По мне, таких тихих сволочей, которые и за пять сребреников готовы продаться, страшнее нет. Надо голосовать, — и люди, не дожидаясь, пока парторг обставит все по протоколу, дружно подняли руки. Подняли руки даже те, которые расселись при Лорде, его дружки-приятели. Выскочив из этого леса рук, он угрожающе зыркнул:

— Идиоты! Стадо дурней и трусов, вас всю дорогу будут за нос водить, всю жизнь… Куда захотят, туда и поведут! Как же, собрание устроили, собрание решило… Вам без пастуха — ни шагу… Ненавижу, — Ица на глазах свирепел, — вы ж не видите дальше собственного носа, вы ж все до единого думаете, как я, а признаться — кишка тонка, тонка кишочка, тонка, — орал он. И тогда поднялся дядя Лука и негромко вымолвил:

— Вон!

И Лорд, злой, как фурия, вылетел из столовой. Все захлопали, и тут непредвиденно выскочил к столу президиума Пеца. Видок у него был неважнецкий, глазки слезились.

— Прощенья прошу, не виноват я, — залепетал он, — я, значит, в Ливию хочу податься, у Баева кругом блат, ну я и… Лорд утром прикатил, мол, Палиева не трусь, Ванька навредить тебе ничем не сможет. Но я осознал и теперь перед лицом своих товарищей, перед товарищем партийным секретарем обещаю, что исправлюсь… Леший меня попутал, и с девкой этой, а тут, на собрании, я осознал свою ошибку… Простите великодушно, если сможете, — зарыдал наконец Пеца, и слово взял парторг.

— С тобой будем разбираться отдельно, — бросил он Пеце и обратился с просветленным лицом к людям. — Благодарю, товарищи! Благодарю, что поддержали бригадира Палиева. А что касается увольнения водителя «Волги» 50-20, я выйду с ходатайством на наше руководство. И еще. Решение собрания будет доведено до районного комитета партии, так что этот самый Баев, да и те, кто ему потворствовал, от расплаты не уйдут. На этом собрание разрешите считать закрытым.

XI

Уходил Иван среди последних.

Дивным виделся этот вечер Ивану — не налюбуешься прямо. Туман рассеялся, небо прояснилось, и из густой сини выныривали осенние звезды. Город смотрелся праздничным, будто живой водой умытый, блестели от влаги дома, кротко мерцали витрины. И в душу Ивана вошла ясность после только что закончившегося собрания. Хотелось с легким сердцем побродить одному, вдохнуть озона. В сотне метров от проходной его дожидался взбудораженный Пенчев.

— Наша взяла, Пенчев, — расцвел улыбкой Палиев, — и решающим был твой удар. Как же ты отважился явиться? — Иван отстранился и восторженно заглянул тому в глаза.

— Мне и самому невдомек, — смутился Пенчев. — Ночь целую глаз не сомкнул, лежу, жизнь свою в памяти перебираю. Всю, до последнего дня перелопатил, обмозговал, и открылось мне, что не смогу я стать подлецом, не способен сподличать и на собрание ваше не прийти. Одно у меня достояние — совесть, — сказал я себе, — если и ее отнять, жизнь смысл потеряет. Ведь тогда детишки мои рано или поздно осознают, что я слабак, предатель, и презирать меня станут, а то и — еще горше — пойдут по моим стопам. Чего ради? Без цели что за жизнь у человека, как же не подавать пример, не оставлять по себе добрый завет? Со сволочью якшаться? Выйдет человеку срок, станет он итог подводить — должны быть у него хорошие дела за душой, если нет почвы под ногами, то и в небо не взглянешь. Я и собрался с духом… Так и ты мне пособил: пришел вчера вечером, пешком, отыскал на краю света. Смотри, — сказал я себе, когда ты уехал, — свет не без порядочных людей, и рассуждают они, как ты… И я как в омут! И квартиру — к черту, и все-все… Истину некому открыть, кроме меня, я должен защитить человечество от таких, как Баев и этот сопляк. И я почуял свободу, Палиев, в душе — покой, а квартира — пускай ее, ни мне, ни тебе ее не видать.

— Баеву — амба, — взял его за локоть Иван и повел вдоль улицы. — Наш парторг это дело взял на контроль лично и протокол отнесет, куда надо, сам. А собрание — уже прецедент. Я думаю, нет, я уверен, что за месяц максимум и твое дело утрясется, и мое. Мы право наше реализуем, пойми, Пенчев, мы жизни хозяева, и дома все для нас строят…

— Думаешь? — Пенчев смотрел на него с неизъяснимой надеждой.

— А как же! — обнял его за плечи Палиев, а тот засмущался и часто-часто заморгал.

— Знаешь, Палиев, будь в эту историю не ты замешан, а другой, ему я, может, и не дал бы веры. А в тебе, как поточнее бы выразиться, уверенность. Откуда, а, Палиев? Ты ни минуты не сомневался в своей победе над этими типами и сейчас не теряешь надежды, что доведешь дело до конца.

— Как знать, Пенчев, как знать, — Палиев и сам призадумался. — Складываю и думаю, все оттого, что я из людей, в которых жива вера в главное… Да проиграй я вчистую — вначале так и складывалось — я бы все-таки верил. Так уж я устроен, что смотрю вперед, вижу перспективу…

— Может, ты и прав, — усмехнулся Пенчев и вдруг предложил: — А то давай к нам в гости? Есть ракия, посидим, поговорим… Поедем, нет? — удерживал Ивана за руку Пенчев, но тот отрицательно покачал головой.

— В другой раз, у меня дочурка пятимесячная хворает, а я этими битвами и собраниями жену, по-моему, довел.

— Коли такое дело — беги, — улыбнулся тот сочувственно. — Но мое приглашение остается в силе: жду в гости, заходи, поговорим.

И он пошел, Палиев провожал его взглядом, и тонкий силуэт напомнил ему очертания птицы — хрупкая, взъерошенная, вот-вот взлетит…

Братьями они были с Пенчевым, братьями по духу, по судьбам, и в этот момент Иван любил его крепче кровного брата. Пенчев оказался человеком надежным, верным, а, положа руку на сердце, можем ли мы с вами всегда этим похвалиться? Кто пойдет на такой поступок, который совершил он, просто во имя идеи, во имя истины, из-за чего на первый взгляд? Из-за какой-то характеристики. То-то и оно: по этому поводу разыгралась целая трагедия, как принято говорить, гражданского звучания. История наша обрела новые измерения, разбудила народ в таксопарке, дойдет и в верха.

Так вот рассуждал Палиев по пути домой, шел и рассуждал. Ему и в голову не могло прийти, что история с характеристикой получит продолжение, да еще какое…

XII

Когда Палиев вышел к своей скворечне на дальнем конце Барачной, первое, чему подивился, — приглушенный свет в окне, будто абажур накрыли газетой. «Это еще зачем?» Он невольно ускорил шаг, и к чувству торжества примешалось беспричинное беспокойство, словно сердце начали сдавливать в тисках. «Что там у них приключилось?» На едином дыхании одолел разбитую лестницу, ворвался в комнату и застыл посередине.

Жена встретила его встрепанная и побледневшая, глаза ввалились, горят как в лихорадке. Но хуже было другое: лампа вправду была увита газетой, а под ней на кроватке прерывисто дышала его дочурка, и лобик ее пылал.

— Что с ней? — Палиев шагнул к ребенку, но Илиана так на него глянула, что он инстинктивно попятился.

— Ах, что с ней! — Голос жены был чужим. — Вирусная бронхопневмония, что с ней…

— Когда началось? — одурело спросил Палиев, жена смотрела на него невидящим взглядом.

— Знать бы, когда, я б расстаралась, за тобой побежала, передала бы! Да тебя днем с огнем не сыскать! Все ты занят, забот — полон рот, а единственной дочке — ноль внимания. Явился, брякнул, что квартиру не дали, и снова умотал, а сейчас у него еще нахальства хватает вопросы задавать…

— Врача вызвала? — перебил ее Иван, упал на колени у кроватки и опустил ладонь на детский лобик.

— Вызвала, догадалась!

— Ее нужно срочно в больницу! — Иван вскочил.

— Никаких больниц! — ощетинилась она. — Все забито гриппозными детьми, нет мест, там ей станет хуже, — врачиха сама сказала, она выписала лекарство, на читай, — Илиана швырнула рецепт ему в лицо, — оно дефицитное, ясно тебе, нет его нигде, а спасти только оно может.

— Я достану! — Палиев поднял рецепт и уже открыл дверь, но жена загородила ему дорогу.

— Нечего никуда ходить! Лекарство я нашла! Достанут. Без тебя. А ты подпиши!

Она выдернула из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянула мужу, тот развернул его и глазам не поверил. Характеристика на Ицу! Идеальная характеристика, писанная Илианой собственноручно, в самом низу выведено его имя, оставлено место — знай подписывай…

От неожиданности Иван плюхнулся на кроватку в ногах у дочурки и тупо уставился на листок.

— Что это?

— Разуй глаза! Характеристика Георгиева! Товарищ Палиев не соизволил ее подписать! Поднял гвалт на весь парк! А дома о нем ни слуху, ни духу… Я вот этой рукой переписала ее в пять минут, а ты… Врачиха со «Скорой» предупредила, что такого лекарства и в правительственной больнице не сыщешь. А тут медсестра говорит, что достанет! Медсестра Георгиева! Единственный человек в квартале, который может нам милость такую оказать! Она-то мне все и выложила о вашей ссоре с Ицей и об этой треклятой характеристике. Подписывай, и я бегу к ней за лекарством. Малышка при смерти, неужели до тебя не дошло! Она на волоске висит! Подписывай, вот, — у нее и шариковая ручка была наготове.

— Ум за разум у тебя зашел, — не сразу заговорил Иван, — ой как крепко зашел, — он спокойно вынул из кармана спички и поджег листок, который держал в руке. Илиана пронзительно вскрикнула.

— Не-ет! — Она накинулась на мужа, но тот, вытянув вверх руку с горящим листом, подождал, пока бумага догорит. И закатил такую пощечину жене, что бедняжка рухнула на пол, но тотчас подползла к Ивану и обхватила его колени. — Сделай это ради дочки, — простонала она, — тебя же не убудет. Характеристика — что? — бумажонка, каких пруд пруди, а нам-то нужен единственный флакон лекарства. Сделай это-о-о… Его нет нигде, я справлялась. Нигде!.. Врачиха сказала, что от наших антибиотиков ребенок потом всю жизнь из больниц вылезать не будет… Отпишись ты от этой растреклятой характеристики! Не напишешь — я… я сама! И подпись подделаю, сама, — вскочила она с решимостью, лицо Ивана исказилось от гнева.

— Только посмей… Убью! — он схватил ее за плечи.

Иван хотел все объяснить, но жена остервенело вырвалась.

— Убивай… Ты ради дрянной бумажки и дочь родную не пожалеешь, — прошептала она потрескавшимися губами, а муж бешено затряс ее.

— Ничегошеньки ты не понимаешь, — прокричал он, — ни-че-го. Да я за эту характеристику голову заложил, честь, будущее поставил на карту… Открытое партсобрание было из-за нее сегодня, это дело не шуточное, слышишь? — Палиев собрался объяснить все, но в распахнутых глазах жены читался тот же вопрос: значит, ты из-за характеристики?.. — Я сам лекарство достану, в лепешку расшибусь, а добуду!

Палиев выпустил жену, спрятал рецепт в карман и опрометью ринулся вниз по лестнице. Илиана словно оглохла.

— Ох-ох-ох, — вновь застонала она, рухнув на пол у детской кроватки, тут же подскочила, как шальная, заметалась по комнате, укутав дочку в несколько одеял, метнулась наружу.

В полночь, когда Иван примчался домой, сжимая в руке флакон с лекарством, дома никто его не встретил…

Вид у него был помятый, жуткий. В поисках лекарства он исколесил всю Софию, точнее, девять дежурных аптек. Отвечали везде одно и то же: препарат не получали, товарищ… А то в молчаливом сочувствии разводили руками, и Палиев летел к следующей, холодея от мысли, что, может, в эту минуту его девочка борется со смертью и виной всему — он, отец, и никто иной. И он решился использовать последний шанс. Он и сам не смог бы ответить, почему… Вбежав в двенадцатом часу в третью городскую больницу, он, миновав приемный покой, с треском открыл двери первого попавшегося на глаза кабинета. Молодой врач дремал и спросонья вздрогнул:

— Что вам?

— Вот, — Иван с силой ткнул ему в руки рецепт. — Лекарства нет нигде. Объясните мне, почему его нет, как это так «нет», где его раздобыть, у меня ребенок умирает!

Врач, вполне проснувшись, прочел рецепт и изучающе посмотрел на необычного посетителя. Потом потянулся к телефону, набрал внутренний номер.

— Петр, сейчас к тебе спустится товарищ, — говорил он сдержанно в трубку, — отвези его, окажи милость, ко мне домой. Нужно захватить одно лекарство. — Врач поднял глаза на остолбеневшего Палиева и добавил: — В прошлом году у меня малыш тоже переболел вирусным воспалением, флакончик остался, езжай. Наш шофер на «скорой» подбросит тебя, адрес он знает. Только жене моей все расскажи связно.

Палиев все стоял, не веря такой удаче.

— Чем мне вас отблагодарить?

— Ничем, абсолютно, — врач развел руками, — разве хоть «до свидания» у тебя попросить…

— Н-но это, — Палиев заикнулся, — н-но это в моей жизни первый раз…

— Дай бог, не в последний, — засмеялся парень.

Через минут пять «скорая» доставила Палиева до места и жена врача вынесла лекарство, растолковала, как применять.

— Бесконечно вам благодарен! — Палиев выскочил на улицу, побежал, даже не подумав, что можно остановить такси, бежал с километр, а то и все два, но дома уже никого не было…

— Илиана, — в полный голос позвал он, бросился вон, помчался в конец улицы и внезапно до него дошло, что все теперь бесполезно. Он возвратился домой совершенно разбитый, примостился на диванчике в кухне и до крови закусил кулак…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Инженер Баев, зав. жилотделом райисполкома, через два месяца был отдан под суд за злоупотребление служебным положением, а еще два месяца спустя Пенчеву и Палиеву вручили ключи от новых квартир в одном из софийских микрорайонов. Пенчев был на седьмом небе. А Ивану все, даже квартира, было не в радость: Илиана с дочкой жила у матери и подала на развод. С того кошмарного вечера он жену не видел, от тещи только и узнал, что малышка поправилась.

Палиев взял ключи от квартиры, потолковал с Пенчевым о том о сем, ни словом не обмолвившись о случившемся в его семье разладе — какой смысл? Личные неурядицы на фоне всеобщего торжества справедливости? Мужчины пожали друг другу руки как старые приятели и, дав обещание захаживать друг к другу в гости, разошлись. Палиев отправился в свою хибарку на Барачной. Взошел, оглядел растерзанную и давно запущенную комнату, присел на стул, закурил…

За окнами бушевала весна, а в душе Ивана стонала поздняя осень. Словно мертвые листья, лежали на ней тяжелым грузом воспоминания. Снова и снова терзал себя вопросами наш герой.

К чему привела сеча из-за несчастной бумажонки? К победе над врагом? А дома ждет поражение? Вот они, ключи от новой квартиры… А где семья? Ради чего все это было? Чтобы сохранить в чистоте душу? Но от такой стерильности боль не слабеет, напротив…

«Черкани» бригадир Палиев характеристику, и ничего бы не изменилось в его жизни, жена бы от него не ушла. Значит, переступать через себя, превращаться в жалкого слизняка?

Может, вопрос в том, какая боль сильнее: от сделки с совестью или от разлуки с любимой? Или: какую из них легче вынести, перетерпеть? Так для Ивана они были равно мучительны, равно безмерны и дики. А быть ли боли вообще? Незаживающие раны кому нужны? Объясню все Илиане! Истина на моей стороне… Она поверит и поймет. Жена она мне? Жена. Искренний друг. Женщина, которая любила меня таким, каков я есть, значит, любит и теперь!

Докурил Иван, притворил дверь своего старого скворечника и уверенно зашагал к дому родителей.

И исчез с нашей Барачной.

А что приключилось с ним дальше? Об этом — в следующей истории. Главное, чтобы ты, читатель, верил герою и автору.

Куда ж без веры, сам подумай.

Перевела Марина Шилина.

Димитр Гонов

ГРЕШНИКИ

1

Победа! Старик не выдержал. Казалось, молчание в кабинете предвещало взрыв, но взрыва не последовало. Все тот же тихий, усталый голос прохрипел:

— Будете отвечать?

— Нет! — улыбнулся Васко.

— В таком случае на сегодня вы свободны!

Повеселевший, довольный, инженер Васко Петринский шагал по улочкам маленького городка. Поминутно замедляя шаг, словно не зная, куда себя деть, он заглянул без всякой цели в несколько магазинов. В это раннее предобеденное время город тонул в провинциальной тишине. На веревках в маленьких двориках качалось белье. На одной из улочек дети играли в расшибалку, а в школьном дворе стайка мальчишек гоняла в футбол. На мгновение Петринский вдруг представил себя таким же босоногим сорванцом — вроде этого, а скорее вон того, пошустрее. Ведь талант! Как лихо в несколько зигзагов обошел двоих, вырвался вперед, на секунду придержал мяч перед толстяком, который почти полностью закрывал пространство между двумя камнями, изображавшими ворота, а потом… Потом показал высший класс! Едва толстяк раскорячился в воротах в ожидании удара, ловкий малый пустил ему мяч прямо между ног.

— Гол! Гол! — кричали мальчишки.

…Движение, движение, мой мальчик! Будешь стоять на месте, тебе непременно влепят гол!

Васко двинулся дальше, но настроение уже испортилось. Он вдруг ясно осознал все мальчишество своего поведения в кабинете следователя и от этого еще больше разозлился — нет, не на себя, на него… Он свернул на площадь, наскоро пообедал, хотя обедать было явно рановато, и сразу пошел в гостиницу: боялся, как бы не встретить случайно кого из знакомых, кто станет расспрашивать о том, чего и сам Петринский не мог еще себе объяснить…

Взволнованный, он не заметил, как быстро оказался перед гостиницей.

…Когда он пришел сюда впервые неделю назад, наиболее сильное впечатление произвели на него маленькие зарешеченные окна, выкрашенная в черный цвет рама. Теперь он может все разглядеть лучше. Так и есть. Старое, наспех переделанное здание, фасад выкрасили зачем-то в желто-лимонный цвет, а окна в черный. У строителей такое бывает. Эдакое подобие старухи с претензиями красотки молодухи. В крикливом желто-оранжевом облачении, с толстым слоем грима вокруг глазниц-окон, красотка выглядела тоскливо и безвкусно.

Да и это бы еще ладно, но лепнина под крышей его добила: четыре облезлых ангелочка прилепились крыльями по углам, поддерживая пухлыми ручками огромные виноградные гроздья с крупными темными, повыщербленными временем ягодами и блекло-зелеными, почти уже белыми листьями… Интересно, что было раньше в этом желтом доме без деревьев, без палисадника? Постоялый двор, ночлежка, турецкий пост, волостное правление или земледельческая кооперация?.. Не все ли равно… Когда-то здесь размещались разные учреждения, а лет десять назад здание превратили в гостиницу — на новую не потянули, так приспособили эту халабуду. Зимой, естественно, трудности с отоплением, объяснила ему администратор, но в другие сезоны многие предпочитают останавливаться у них — тихо, приятно, близко от леса, нет шумных туристских групп… Некогда живал здесь даже писатель Каранедев — это явно было гордостью «фирмы».

Администратор проводила его по коридору, дала огромный кованый ключ — словно вручила символический ключ от города, и Васко медленно начал подниматься по скрипучей деревянной винтовой лестнице.

Один, два, три… Семь… Семь железных прутьев на окне. Не очень толстых, но достаточно крепких для того, чтоб совладать с ними голыми руками. И расстояние между прутьями меньше ладони — руку еще просунешь, но голову нет. Исключено… Приварены сверху и снизу… Один, два, три… Да, семь… И рама с двух сторон — девять… Полосатый квадрат света разделен на восемь узких прямоугольников… Впрочем, свет — не очень точно сказано. За окном вечер. А сам он с часу дня сидел вот так, неподвижно, на низкой кровати, покрытой красно-черным клетчатым одеялом — точь-в-точь как решетка на окне… Ну что ж, одно к одному. Снова прокрутил в голове все, что было с ним до нынешнего момента. Да, не надо было выпендриваться перед следователем.

Сколько времени так продержат? Может быть, пока ведется следствие. После — суд. А в суде по головке не погладят… Обреют и отправят, самое меньшее, куда-нибудь в округ, в камеру. Может, хоть камера будет больше, чем эта допотопная камора. И будет он там не один, уж ни в коем случае не один. В одиночках держат — временно — лишь тех, кто осужден на смерть.

Четыре шага от двери до стены с окошком, три с половиной в ширину. Четыре на три с половиной — это и есть твоя камера… Вызовет ли завтра следователь после сегодняшнего отказа отвечать на вопросы?..

Ему, правда, и тут повезло. Бывает же так, чтобы следователь оказался именно таким седовласым усталым старцем! Но что делать, следователей не выбирают… Возможно, другого тут и нет, слишком маленький город… Да и чего бы ты, в сущности, хотел? Чтобы тебе подали машину, встретили с распростертыми объятиями, да еще, введя в кабинет, спросили бы, не желаешь ли водки или виски? Каждый делает свою работу, и у этого следователя ты не первый и не последний. Скажи спасибо, что не потребовал у прокурора сразу же тебя под арест… А он что? Допросил, отпустил. Через два дня снова вызвал и снова отпустил. Ну, попросил, естественно, не выезжать из города некоторое время, пока что-нибудь не выяснится… Хм, кто же это выяснит, он, что ли, в своем кабинете? А откуда ты знаешь, что он безвылазно сидит в управлении! Наверняка встречался и с другими людьми с объекта, может, и их допрашивал — не тебя же одного ему исповедовать… И все же Петринский предпочел бы, чтоб следователь кричал на него, обвинял, называл убийцей, угрожал, но хоть как-то реагировал, черт побери! Жил! Чувствовал! А этот не чувствует: отвалится в кресле, уронит голову на грудь и только что не похрапывает.

На самом деле, конечно, не похрапывает, задает вопросы, внимательно слушает ответы. Делает что-то под столом руками… Сначала Васко показалось, что следователь держит перед собой магнитофон и записывает допрос. Потом он понял, что старик всего-навсего протирает то и дело салфеткой толстые стекла многодиоптриевых очков. И когда, подняв однажды глаза, следователь задал очередной вопрос, забыв при этом надвинуть на нос свои «дальновидные», Васко увидел две гноившиеся щелки, в которых тщетно было бы искать хоть какого проблеска давно погасшего огня.

Из кабинета следователя он вышел тогда мрачный, подавленный. И чем дальше уходил от управления, тем сильнее приходил в бешенство. Тогда он решил, что на следующем допросе выкинет что-нибудь такое, что могло бы разбудить старика, вызвать какую-то реакцию… А если, к примеру, думал инженер, неожиданно крикнуть ему: «За мной нет вины, никакой! Прекратите вашу тихую инквизицию!» Или: «Я убил Небебе́! Передайте меня прокурору! Арестуйте меня!» Но если он и тут не шелохнется? Ежели у него метода такая — пороть по швам, пока ты сам не начнешь раскладывать свои мерзкие одежды на его столе?..

Петринский решил, что не будет больше вообще отвечать на вопросы следователя. Он молчит, не шевелится, хорошо — и я молчу. Как говорится, не контактабельны. Но, с другой стороны, если тот не будет спрашивать — как докопается до истины? Ладно, а какой истины ищет следователь? Да как раз той, что сейчас так нужна и ему, главному инженеру Васко Петринскому. Но ведь, чтобы докопаться до нее, необходимо прежде установить многие другие истины — ту, например, что он, разумеется, не убивал и не хотел этого. Конечно, сам факт смерти накладывает на тебя вину, даже если ты и не хотел этого… Но и в самом крайнем случае вина была лишь в том, что решился на то, на что никогда не дерзнул бы никто другой. А каковы были мотивы? Об этом его никто не спрашивает… Он не мог бездействовать, он искал выход и нашел его. И тогда… Нет, если хотят, чтобы он был им полезен, должны ему верить…

Старик ему не верит. И Васко, вполне сознавая свое мальчишеское безрассудство и оставаясь верен своему упрямому характеру, решил, что не будет больше отвечать следователю, этому следователю — нет!.. И сегодня он выполнил свое намерение: один молчал — и другой молчал, один тер свои очки — и другой усмехался напротив. Отсутствие контакта. Вот теперь и посмотрим, что станет с методикой старика!

…Он лег, не выходя к ужину. Спал как убитый, но встал еще совсем затемно. Внизу, под окнами, прогромыхала телега — она-то его и разбудила. Привычка вставать рано у него была издавна, чуть ли не с детства. Да и ложился он в эти вечера с курами.

Решетка снова бросилась в глаза — хоть перебирайся в другую гостиницу! Действительно, в первый день нигде не нашлось свободных мест, но во все следующие… Ему было не до того, вот он и решил, что и в этой вполне нормально: мало постояльцев, две только горничных, уборщицы не в счет; гостиница на самом краю города, вдали от шума междугородной магистрали, без оркестра, без телефона и радио в номере; и самое главное — один, совсем один, соседа в комнате нет и не будет…

Нужно размяться, скрипишь, как та ржавая подвода… С маленьких шагов, с маленьких… Теперь присесть — двадцать, тридцать, пятьдесят раз. Так… Утренняя гимнастика! Попробуем пробежаться — по кругу или на месте, но легче, легче, постройка старая, пол не выдержит… Важно двигаться, для заключенных это очень важно… Так… Достаточно… «Всего хорошего, дорогие товарищи; переходите к водным процедурам…»

Сегодня, может быть, старик снова его вызовет, но он снова будет молчать, это решено. Хоть кол на голове теши, не поддастся. Хорошая штука жизнь! Конечно, не в тюрьме, ну да какая теперь разница. И в этом номере утро входит к нему в окно полосатым. Не держат под замком, он не одет в тюремную одежду, но и не может отлучиться надолго из города — кто знает, что может прийти старику в голову, может, вызовет еще утром?.. Как рано, только-только половина седьмого! В такое время тетушка Стаменка уже позвякивала перед бараком кастрюлями и сковородками. Он вскакивал с постели, отдергивал занавеску, открывал окно и вдыхал холодный воздух гор. Обдавало запахом сосновой смолы. Но тотчас же накатывался другой запах — жаркого от маленькой кухни-сарайчика. Тетушка Стаменка — мастерица по части курбан-чорбы… Подымишь у окна, она покажется из кухни, помашет черпаком и только после этого скажет «доброе утро». Он будет курить и улыбаться. Потом бросит недокуренную сигарету, обругает себя за привычку курить натощак и побежит на разминку — до перекрестка на дороге к вырубке, а когда вернется, запыхавшимся, после пробежки километров в пять-шесть, вокруг столовой будет царить привычное оживление. Все уже встанут, кроме Верчи, которая до трех часов ночи была в его комнате… Хорошая жизнь! Если бы!

Снова на постели, снова с сигаретой, снова перед решеткой… Вытянуться прямо поверх покрывала, не расшнуровывая, стащить с ног ботинки, водрузить пепельницу на грудь и глядеть в потолок…

Вечно он попадал в нелепейшие ситуации… В памяти мелькнули давние воспоминания. Еще в прогимназии одна девочка из их класса залезла в карман подружке, стащила оттуда что-то и быстренько спрятала в свой фартук. Васко все видел, но не придал значения, подумал: может быть, шутка. На перемене, однако, девочка спохватилась, расплакалась — у нее украли десять левов, данные на покупки. Маленькая воришка не призналась, а ему было стыдно сказать, как было, учительнице. У него в тот день как раз были с собой деньги: летом он работал на кирпичном заводе, и мать не стала забирать у него первую детскую получку, считая, что он не будет попусту тратить деньги, раз сам их заработал своим трудом. В этот день он как раз собирался накупить себе жвачки… И сейчас он не может забыть слова классной руководительницы — молодой девушки, сразу после института пришедшей в их школу. «В нашем классе завелся воришка, и это ужасно. Отныне все могут друг друга подозревать, никому больше нельзя верить; понимаете ли вы, насколько это страшно? Каждый в лице товарища видит вора». И Васко решил спасти честь класса. Он дождался, когда все были во дворе, и сунул в карман девочки собственную десятку. Но… прибежал дежурный и застал его в раздевалке. Девчонки обвинили его, дело дошло до директора. И вновь молодая учительница вмешалась, защитила его: «Васко не мог украсть! Я знаю этого мальчика!» А в кармане плаксы, ко всеобщему удивлению, оказалось… две десятилевки! Директор раскричался, выгнав всех: «Уходите! Убирайтесь! Вы меня с ума сведете!» Позже, гораздо позже, когда во время каникул Васко приехал домой — он тогда заканчивал техникум, — учительница ему рассказала, как она для того, чтобы тоже спасти честь класса, сама тайком подложила в карман девочки свои десять левов, а вторую бумажку, видимо, вернула воришка… Васко засмеялся и открыл ей свою тайну: и про свои десять левов и про настоящего вора — ту девочку, что сидела впереди него на соседнем ряду и которую учительница к тому времени напрочь забыла.

Одна сигарета — и в комнате стало как в дымовой трубе. Пускаешь дым в сторону окна, но он возвращается обратно, делает виток поверху и лишь потом вылетает вон… Петринский отметил это еще с вечера… Один прямоугольник, два, три… Ну-ка, вставим в каждый по портрету, соберем альбом — всех, с кем работал и общался последние месяцы.

Первая рамка по праву досталась инженеру Горанчеву: всегда гладко выбритый, в белой рубашке, в модной куртке, красавчик, маменькин сынок Горанчев. Не случайно Эвелина тогда, шесть лет назад…

Стоп! Рядом с ним, во второй рамке, непременно должна быть она. Скажи попробуй, что человека нельзя определить по лицу!.. Так, Эвелина: изящно очерченные губы, точеный носик, как у ребенка, глубокий томный взгляд… Он редко видел ее улыбающейся — всегда задумчивая, грустная.

Дальше будет Верча, техник товарищ Добрева: сильная, с глазами зверя, с тяжелой каштановой косой… Всякий раз он с нетерпением ждал, пока Верча расплетет ее — коса рассыплется по всей подушке — и он скроет хищное лицо в этих длинных молодых зарослях, и будет вдыхать запах молодого тела и чистых волос, и заблудится, и забудется в них…

Тетушка Стаменка — лицо матери. Общей мамы — на всю бригаду. Но особенно его, как будто сама его рожала. Длинное сухое лицо — как лица матерей на картинах Светлина Русева… Как могла сберечь эта женщина в своей душе столько любви к людям?

Небебе́ он поставит в пятую рамку. Небебе больше нет, и ответственность за ее смерть лежит на нем… Нет ее. И поэтому ее красивая голова как раз приходится на черный кружок в окне, через который когда-то, видно, выводил дым из старой печи. Теперь сделали камин…

После Небебе пусть будет Динко — здоровяк, с загорелым мужественным лицом, с черными усами подковой и белыми здоровыми зубами, как у африканца… Такие дикие страсти в наше время!..

В седьмую рамку поместим дядюшку Крума Горского, с которым вместе обсуждали безумную идею с канатной дорогой. Лицо доброго человека. И взгляд, который видит тебя насквозь, с головы до ног.

В восьмой — бригадир Сандо, старый рабочий. Лицо у него как тесаный дубовый чурбан, прямое, суровое… За одно оскорбление может человека убить…

Итак, восемь лиц. Для остальных рамок нет. Остальных нарисуем пальцем на стене: Стамен — вечно молчащий муж Стаменки, Теофан Градский — владелец горного кафе «Эхо», вечно пьяный водитель старого грузовика Андон Рыжий. И еще двадцать рабочих бригады.

Теперь все они у него перед глазами. Кто-то из них «вонзил ему нож в спину». Потому что как же иначе? Все было продумано, все сделано наверняка, целую неделю бригада заливала фундаменты с обеих сторон ущелья, монтировала катушки, натягивала тросы, резала, сваривала… Но едва полутонная стальная секция поползла над пропастью, трос вдруг лопнул, все обрушилось вниз, в каменное корыто реки… Люди застыли, ошеломленные… Горное эхо разносило над ними страшный крик Небебе: «Руфааад!..» Потом наступила тишина…

Мысли его вновь обратились к образу бывшей учительницы. Казалось странным, что он, тридцатидвухлетний мужчина, в детских воспоминаниях находит опору и облегчение. Не лишенный фантазии, он легко вызвал образ этой женщины, одел ее в белую блузку с каемкой и джинсовую юбку — такую, как носят сейчас молодые женщины, особенно студентки; представил ее себе красивой, стройной, чуть пониже его ростом, сидящей на месте старого следователя. Воображение разыгралось. Кабинет тоже преобразился. Трудно было с определенностью сказать, чье именно это лицо — лицо его прежней учительницы; или студентки-однокашницы, которая смело доказывала профессору, что предложенная ею гроздевидная конструкция железобетонных опор высокого напряжения будет в пять раз дешевле; или техника Верчи, которая первой уверовала в его идею канатки. Это не имело значения. Он составил себе из них всех новый единый образ и на мгновение увидел его так же ясно, как видел перед собой вчера отсутствующее лицо дремлющего старца. Так-так, малышка. Теперь ты будешь моим следователем. Я, само собой, тебе понравлюсь, ты мне — тоже, я женщинам всегда нравился. И еще, а это при наших отношениях исключительно важно: мы будем с тобой предельно искренни. Я тебе обещаю, клянусь тебе, что буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! Ну как? Начнем?

Уверен, ты сразишь меня на первом же допросе: во-первых, уже тем, что следователь — женщина, притом только что окончившая институт, да еще… Голос у нее будет звучный. Она представится первой — это в стиле молодых, интеллигентных, решительных женщин. Ее фамилия… Данкова, или Апостолова, или Николова, или Аврамова, или Янева. Ладно, пусть будет Янева! Запомним. Итак, товарищ Янева пригласит его сесть на единственный стул перед своей конторкой, объяснит, что не встречает его словами «добро пожаловать» только потому, что визит к следователю не предвещает ничего доброго. И только когда он немного успокоится, начнет допрос голосом, невольно располагающим к себе:

— Имя, отчество, фамилия?

— Васко Рашков Петринский.

— Возраст?

— 32.

Все это будет записано на чистом листе бумаги. Не потому, что она этого не знает, напротив, она подробно ознакомилась с его краткой биографией. Но тогда из уважения, что ли… «Профессия?» — «Инженер». — «Семейное положение?» — «Кандидат в женихи!»

Он пытается шутить. Он помнит одного приятеля, который каждой симпатичной девушке предлагал свои услуги с одной и той же дежурной фразой: «Будьте моей подругой жизни!» Это глупо и, разумеется, пошло. Не дай бог допустить с ней такой ляп. Но она любую шуточку встретит в штыки и срежет его — как пить дать срежет. А потом заставит подробно рассказать, как все произошло. Что случилось… Поскольку это самое важное — нет, это вообще все, из-за чего он здесь.

Я начну несвязно, как и при старике, стесняясь, поскольку я не из тех, кто мягко стелет. Во-первых, меня смутила твоя молодость. Во-вторых, красота! Потому что ты непременно будешь привлекательна. А красивые женщины — это единственное, что может меня смутить. Во всяком случае, до недавнего времени было так. Ну а как немного освоюсь, я расскажу тебе вкратце о последнем дне своей жизни там, в горах. «Думаю, что со мной все ясно, — закончу я. — Идея была моя, случилось несчастье, погиб человек, я целиком беру вину на себя…»

На что ты непременно рассмеешься: — Там видно будет! Вы мужественный человек, но следствию нужны не рыцарские жесты, а правда. — Я говорю правду! — снова засмущаюсь я. А ты мудро и назидательно станешь мне внушать: — Я вам верю, гражданин инженер. Но правда, как известно, вещь ужасно сложная и всегда объективная. Послушайте моего совета, да, в сущности, у вас нет другого выхода, напрягите память, проанализируйте все свое пребывание на указанном объекте: с момента вступления в должность главного инженера до несчастного случая. Анализируйте и себя и других! Может быть, происшедшее в этот день не было случайностью?

И вот он снова думает, глядя то в потолок, то в окно с решеткой, думает: кто, как, за что, почему?..

Следующий их разговор завершится тем же: «Думайте, думайте». Третий — тем же, но с существенным дополнением: девушка объяснит ему, что обыкновенно следователи спрашивают своих подопечных о том, в чем они виновны, добиваются признания, ищут детали, доказывающие их виновность. А она сейчас хочет от него прямо противоположного — чтобы он думал о том, в чем не виновен. Потому что она в отличие от него убеждена в том, что он не виновен. Это будет для него настолько неожиданно, что он попробует возражать, но она не даст ему говорить. — Нет, нет! — махнет она решительно своей красивой рукой. — Думайте! Вникайте! Переберите всех людей, свои отношения с ними… Насколько я поняла, у вас есть слабости, от которых нужно избавляться. Во всяком случае, вы не ангел. Но так или иначе, а рабочие страшно вас любят! — Это ему так польстит, что он, пожалуй, аж поперхнется. Потому что это словечко «любовь» между мужчинами, особенно между ним и теми, в горах, вовсе не принято. Но что-то, видимо, есть… Потом он поднимется, а она проводит его до дверей все с тем же добрым сестринским напутствием: — Вы не виновны, начинайте с этого. И думайте, думайте, думайте!

Буду думать, думать, думать…

Васко вздрогнул на постели, потянулся, сел, впился глазами в первую рамку решетки: а ты что скажешь, инженер Горанчев?

2

Он знал Горанчева со студенческих лет. В институте они не общались, но у Васко был земляк в министерстве, и как-то при визите «доброй воли» инженер Горанчев был ему представлен как «один из опытнейших в отрасли». Он узнал тогда, что коллега работал уже несколько лет на объектах, а недавно его забрали в главк, но чиновническая служба ему не по душе, «не хватает горящего напряжения стройки, которое дает человеку удовлетворение, учит оптимизму и теплому отношению к людям».

Когда Петринский кончил вуз и был направлен по распределению в Родопы, то пару раз встречал Горанчева на совещаниях и от него узнал, что тот снова вернулся к «живой жизни». Но дело было в другом: ему предложили уйти из министерства, было в его биографии «нечто темное», как слышал Петринский все от того же земляка. Отец Горанчева был адвокат, попал за что-то под суд. За что именно? Васко хватало собственных забот, да и не в его характере любопытствовать.

…Инженер Васко Петринский прошел через три горных объекта. Последние годы он ничего не знал и не слышал о Горанчеве. А сейчас прибыл, чтобы работать вместе, точнее, вместо него в качестве главного инженера. Тогда как Горанчев должен был теперь подчиняться младшему по возрасту коллеге и слушать его. Что-то на объекте не ладилось. «В чем там дело?» — пытался спросить он у начальства. «А это ты нам скажешь, когда там поработаешь, когда разберешься, что и как!» — улыбнулись ему, пожали руку и пожелали успеха.

Он застал бригаду как раз в обеденный перерыв. Несколько рабочих, голых до пояса, с коричневыми от загара спинами, резались в белот на солнцепеке. Другие просто валялись или спали в тенечке, на краю поляны. Транзистор тянул свое джазовое занудство. Ничего особенного, как на любом объекте, когда люди отдыхают. Поинтересней стало, когда он подошел к длинному обеденному столу. Возле стола, перед маленьким бараком с чистыми занавесками на окнах, медленно покачивался в шезлонге погруженный в какое-то чтиво мужчина в махровых плавках. «Интересно, а нет ли здесь и женского пляжа?» — подумал, подходя, Васко и нарочно задел большой дорожной сумкой вытянутые перед ним ноги. Человек в шезлонге взглянул на него, снял свои элегантные очки в темной роговой оправе, положил их вместе с книгой на землю и встал навстречу.

С преувеличенной любезностью двое мужчин пожали друг другу руки.

— Какая радостная встреча в нашем захолустье! Да это просто счастье! — Горанчев не изменил своему стилю. — Милости просим, коллега Петринский! Сейчас я оденусь! — Он подошел к окну, быстро достал и натянул на порозовевшую спину новую тельняшку.

Они уселись прямо на траве. Васко закурил, Горанчев отказался. Недавно опять бросил, последняя попытка спасти свои легкие от этой отравы.

— Как тебя занесло к нам? Какими судьбами? Небось отдыхаешь где-нибудь поблизости?

— К сожалению, нет, — серьезно ответил Васко.

— Начальство все думает, что нам отпуска вредны, — как всегда шутливо развел руками Горанчев. Он, наверное, долго бы еще развивал эту тему, если бы Васко не взял быка за рога:

— Меня прислали к тебе работать.

— Сюда? Зачем? — удивился Горанчев.

— И я спрашивал, зачем. Назначили без всяких объяснений: просто вызвали из «Сестримо», вручили документы, которые нужно тебе передать, и вот я здесь, собственной персоной. Голой ногой ежика не пнешь, не так ли?

— Но что они там думают, коллега? На одну электромагистраль — два инженера?! Только что, десять дней назад, был в Софии, и они ничего мне не сказали, кроме того, что всегда твердят: «Побыстрей! Побыстрей!»… Насколько я понял, все шло нормально.

Недоумение Горанчева было вполне естественно, но в его взгляде появилось подозрение.

— Можно посмотреть документы?

Петринский встал, достал из большого кармана сумки пачку бумаг, подал ему и снова сел. Горанчев начал их быстро перелистывать. Васко решил сказать ему прямо:

— Меня прислали главным на трассу, на твое место. — Тот не ответил. Встал, отошел на несколько шагов, словно ему надо было подумать, осознать нечто большее, чем было сказано. — Ты останешься здесь, — продолжал Васко, — как мой заместитель.

Горанчев оставил документы в кармане, взял с шезлонга белое, в желтую полосу полотенце, перебросил его через руку, как официант, и низко поклонился:

— А тебя они за какие грехи наказывают? — И прежде, чем Васко Петринский понял смысл этого шутовства, легко распрямился, как колеблемая ветром тростинка, и исчез в бараке.

Рабочие невозмутимо резались в карты, транзистор передавал новости… Горанчев вышел в летних брюках и новой куртке, неузнаваемый, с тонкой черной папкой под мышкой. Петринский даже удивился.

— Извини, но это издевательство! — Голос бывшего главного как будто напрочь утратил мягкость и резал, как наждак по металлу. Рабочие повернули головы. — И ты думаешь, что я это так оставлю? Ошибаешься, коллега Петринский!

Васко стало неловко за него:

— Прошу тебя, Горанчев! Зайдем в барак… Не нужно устраивать митинг…

Горанчев внезапно рассмеялся, словно все это было злой шуткой, взмахнул папкой и крикнул рабочим:

— Ребята! Еще один узник нашего Диарбекира![1]

Рабочие оглянулись и продолжали игру.

В номере уже было не продохнуть. Васко встал и открыл настежь окно. Постоял, пока ветер хоть немного не освежил его, потом вернулся и снова лег. Мысли бились друг об дружку, как бильярдные шары, — столкнутся, покружатся, провалятся… Взгляд остановился на первой рамке, на воображаемом лице Горанчева, и монолог продолжался, словно перед ним была не допотопная решетка на прогнившей раме, а действительно тот, другой, сидел там, напротив него.

…Ты не отправился в Софию, инженер Горанчев, ни тогда, ни в последующие дни. Почему? Ведь всякий на твоем месте имел бы право протестовать, настаивать, чтобы ему объяснили причину такой неожиданной перемены. По видимости, ты примирился с новым положением, но меня возненавидел — тайно, глубоко, пытаясь в то же время внушить мне, что это даже и лучше для тебя: снять с себя ответственность, пусть другой таскает каштаны из огня, а ты немножко отдохнешь. Ты стал держаться со мной приятельски. Я поверил, и, как мне казалось, дело наладилось. Это, наверно, была моя первая ошибка. Но всякий на моем месте вел бы себя так же… Ты быстро понял, что положение навязанного сверху начальника мне не по сердцу и я чувствую себя немножко как бы виноватым. Потому, может быть, мне и не хотелось видеть в твоем поведении никакого подвоха.

Итак, мы вошли в барак. Разговор был для меня не из приятных. И как точно ты уже тогда учел мой характер! Ты мне позволил больше говорить самому, успокаивать тебя, убеждать. Это был первый твой трюк перед мной, и ты его выполнил блестяще.

В сущности, было заведомо ясно, что дело твое в главке проиграно. Поэтому ты отступил. Но мне ты внушал, что это я разубедил тебя. Боже, как горячо тогда ты благодарил меня!.. И я поверил. Скоро пришлось убедиться, что ты вовсе не отказался от борьбы, но решил победить здесь, на объекте — компрометируя меня, мешая мне. Я дал тебе достаточно поводов для того: выгнал двух старых рабочих, завязал роман с техником — ведь я мужчина, черт побери, и мне тридцать два года. Отлупил эту скотину, вечно пьяного Андона Рыжего, отнял его зарплату и отдал жене… Все это строго заносилось в твой кондуит!

Первую характеристику тебе дал шофер, который вез меня на объект; он назвал тебя «тертый калач». Я не обратил внимания на это. Второй человек, кто попытался открыть мне глаза, была Верча — не знаю, заметил ли ты это, инженер Горанчев, но она женщина умная… Как-то ночью, когда мы были с ней, зашла, не помню уж по какому поводу, речь о тебе. Она вдруг разгорячилась, стала говорить с такой ненавистью, что мне даже стало неудобно. Я попытался за тебя вступиться, сослаться на то, что люди тебя любят. Куда там… Верча нарисовала такой портрет, которому ты сам бы не поверил: «Боятся его, никто не любит, — говорила она, сверкая глазами. — Боятся, потому что о каждом из нас он знает все, что может быть ему выгодно. Ты согрешил, провинился в чем-нибудь, он тебя не вызовет, нет! Напротив, будет по-прежнему улыбаться. Но ты уже знаешь, что внутри, под этой улыбкой, запечатаны по меньшей мере десять твоих грехов. А если нахмуришься, проявишь недовольство, то есть нарушишь его правила игры, сразу получишь сполна за все твои проступки… И самое страшное, отхлещет он тебя… с улыбкой. И вот люди разговаривают с ним с улыбкой, научились — когда тебе весело и когда грустно, когда ты прав и когда виноват, — всегда с улыбкой. По-другому опасно. Разве что ты уж вовсе, идеально безгрешен. Но Горанчев лучше, чем кто другой, знает, что таких не бывает… Знает, каждый хоть чем-нибудь даст повод держать себя на крючке, и, если потребуется, у тебя всегда под рукой…»

Слова Верчи должны были стать для меня тревожным сигналом, я должен был насторожиться. Но что мне делить с тобой? Я не знал твоей личной жизни и тебе не позволял вмешиваться в мою. У нас была работа, для этого мы и были на объекте, нужно было ее делать, и я думал, что мы делаем ее хорошо. …Думал…

Сейчас я здесь тоже для того, чтобы думать… Присмотреться к вам ко всем — еще и еще раз, и еще сто раз… что я знаю о каждом из вас. …За старика не ручаюсь, но мой следователь — та, что я сам себе выбрал, — она еще вас допросит, всех до одного. Девчонка свое дело знает. Ну, кто еще что скажет?.. Шкуры, шкуры! Собственная шкура дороже!..

3

Инженер Васко Петринский мало сидел на объекте. Он носился на попутках в город, обивал пороги всевозможных инстанций, и в считанные дни на трассе сгружалось столько бетона и секций для огромных стальных опор, сколько обычно доставляли за две недели. Бетон для фундаментов необходимо было обработать сразу, и от темна до темна кипела мужская работа. «Плакали наши ноженьки», — ворчали рабочие, и эхо их недовольства долетало до инженера через Верчу или Стаменку, которая всегда всех ждала.

Однажды вечером он вернулся немного раньше. Лежал и не без удовольствия думал, что за один только месяц такие набрал обороты, что бригада ушла на несколько километров, и пора уже менять лагерь. Но он откладывал переезд: перенос багажа, строительство новых бараков — все это потребовало бы много времени…

Снаружи кто-то подошел, и Васко невольно вслушался в разговор. Это был Динко. Значит, рабочий день закончился. Он не мог не признать того, что бывший приятель Верчи — один из лучших монтажников.

— Кто это тут у нас сам с собой разговаривает? — шутливо спросил Динко. Стаменка на шутку не ответила. Лишь через минуту послышался ее соболезнующий голос:

— Устал, вижу. Новый — как татарин, а? Ни к себе жалости не имеет, ни вам спуску не дает!

Характеристика относилась к Васко, и он улыбнулся про себя, ему приятно было это слышать. Дальше он думал, что и Динко поддержит критику начальства, но монтажник, наоборот, сказал:

— Это и хорошо. Не зимовать же тут!

— Ты слушай, сынок, простую женщину: когда человек начинает сам с собой говорить? — Стаменка вернулась к шутке рабочего. — Когда его изнутри что-то гложет.

— Да неужели? — съязвил тот. — Если ты мне снова запоешь про свои больные кости, я уйду.

— А тебя никто и не звал, вот так! Да-да, ступай! — И опять Васко улыбнулся: он давно заметил, что между Стаменкой и Динко существуют особые отношения. — И чего человек петушится? — причитала она. — Да, ломает меня всю, видно, к погоде.

— К какой еще погоде?

— К какой погоде! Слышишь, деревья — не шумят, а гудят. Вот и у меня опять суставы прихватило!..

— На пенсию просятся твои суставы, — отвечал ей в тон Динко.

— Да они-то давно просятся, только никто их не слышит, — вздохнула женщина и, похоже, опустилась на скамейку. Неожиданно голос ее снова сделался строгим. — А что это ты вьешься вокруг меня? Ждешь кого, а?

— Жду!

— Кого, Верчу, что ли?

«Ничего себе поворот», — вздрогнул Васко и прислушался внимательнее.

— Не, инженера. Есть у меня к нему один разговор…

— О Верче, что ли?

— Слушай, тетушка Стаменка! — Динко снова запетушился. — Давай по крайней мере этого не трогать, а? Это у меня болит, как у тебя кости!

— То-то! К погоде, так и знай.

— Может, и к погоде, — задумчиво сказал монтажник, — у меня уж давно ненастье.

— Похоже, облака собираются, может и градик ударить! — Стаменка помолчала, оценила перемену в своем собеседнике и добавила тихо, наставительно: — Только грома не надо, сынок. Нужно тепло, нужно, чтобы солнышко смеялось, все и пройдет…

— Что пройдет?

— Твое… ненастье!

Васко услышал шаги уходившего Динко и его последние слова:

— Я его еще найду!

А Стаменка вслед крикнула:

— Ой, Динко! Подожди, подожди! Наш главный тоже иногда сам с собой разговаривает, имей в виду!

— Посмотрим! — отозвался уже издали Отелло.

Васко поднялся с постели, потянулся и хотел окликнуть кухарку, но она уже ушла. Высунувшись в окно, он увидел подымавшуюся в гору Небебе; цыганка медленно шла к его бараку и что-то на ходу ела из пригоршни, кажется, малину. «Интересное существо, — подумал про нее Васко. — К восемнадцати годам успела сменить мужа, ни с одним не расписана, а от второго у нее — ребенок. Этот, второй, на год моложе ее! И с какой нескрываемой любовью она говорит о нем, позавидовать можно… Она всегда охотно помогала тетушке Стаменке, и старуха отваживала всех, кто пытался приударить за цыганкой. Инженер отошел от окна.

— Батюшки, еще одна влюбленная! — услышал он из комнаты голос Стаменки. — Ты где гуляешь? Я жду, чтобы ты помогла мне с ужином!

Небебе, помедлив, начала:

— Хочу попросить инженера пустить меня к моему Руфаду…

Васко выглянул в окно:

— Что у тебя?

— Глянь-ка, разве ты был тут? — воскликнула кухарка. Небебе обернулась в ее сторону, ища поддержки. И тетушка не заставила себя ждать. — Она хочет поговорить с тобой! — Васко набросил кожаную куртку и вышел к женщинам. Небебе́, смущенно улыбаясь, чертя босой ногой по затоптанной траве и не глядя на него, заговорила: она, мол, не совсем здорова, если можно… Васко отлично знал ее болезнь и решил свести все к шутке: не к врачу ли она собирается пойти?

— То-то, что к врачу, — сказала, опускаясь на лавку, Стаменка. — Хочет сходить повидаться со своим служивым! Там враз и полегчает. — Васко задумался, закурил сигарету, расположившись около кухарки, угостил ее. И начал совсем тихо, пытаясь объяснить Небебе, что сейчас работы много, больше чем когда бы то ни было. После он уж ее отпустит. Небебе упала на землю и расплакалась.

— Послушай, разве так можно, девочка? Если бы ты была главным инженером, а я твоим рабочим, ты бы на моем месте отпустила меня?

— Если бы ты любил твою Небебе столько, сколько я моего Руфада, отпустила бы! Сразу же!.. У тебя есть Небебе, твоя Небебе?

— Есть, — усмехнулся Васко. — Но она далеко, не знаю, где точно, но подальше, чем твой Руфад… И у нее другой муж…

— А она кого больше любит — своего мужа или тебя?

— Это неважно. Должно быть, его любит…

— А мой Руфад только меня! Руфад болен мною!

— Н-да! Что скажешь, тетя Стаменка? Железная логика!.. Ладно, ладно, Небебе, отпущу. Только не сразу. Потерпи еще несколько дней. — Небебе вскочила с земли и подошла к нему. Она так боялась идти к главному инженеру, а он добрый, очень добрый человек. Схватив его руку, она поцеловала ее.

— Перестань, что ты делаешь? — отшатнулся Васко.

— Ты златоуст!.. Ты аллах! — прыгала перед ним цыганка. Стаменка тронула его за локоть, показывая на ее счастливое лицо. А та продолжала приговаривать: — Я завтра буду работать много-много, больше всех. Я буду молиться за тебя! За твою Небебе! Чтобы полюбила тебя так, как я люблю моего Руфада! — Она упала на колени и стала бить поклоны, словно творя заклинание: — Да сбежит она от своего мужа и придет к тебе! Да ниспошлет тебе аллах легкое сердце! Да возвратит он тебе твою Небебе!..

Васко встал и медленно пошел по тропинке, потом повернул в гору, туда, где на полпути к дому отдыха располагалось кафе.

Всю душу перевернула ему эта цыганочка. Последние недели он ни разу не вспоминал об Эвелине. Да и к чему? Каждый раз, как он позволял себе вспомнить ее, его охватывала безотчетная ярость к женщинам. И он бросался к первой встречной, брал от нее все, что мог взять, любил, как хищник, а после долго мучился, рассказывал ей о своей большой любви, клялся, что не может любить никакую другую женщину, что в один прекрасный день сорвется и тогда ничего уже не сможет его остановить, пока он не отыщет ее…

Все нутро ему расшевелила эта дикарка. В ушах звенел ее крик: «Да ниспошлет тебе аллах легкое сердце! Да возвратит он тебе твою Небебе!.. Да сбежит она от своего мужа и придет к тебе!»

4

Васко вошел в павильон, запыхавшись, мучимый жаждой. Ему хотелось побыть одному, совсем одному, заглушить в сердце боль. Но из-за столика в дальнем углу веранды ему махнул Горанчев. «Обскакал!» — с раздражением подумал Петринский. Но отказываться от компании не было никакого повода.

— Случилось что-нибудь? — спросил Горанчев.

— Ничего… Мелочи жизни! — И он наскоро сочинил историю о скандале с бетонщиками, пытаясь в то же время придать «происшествию» вполне безобидный характер. Теофан Градский тотчас принес сливовицы. Инженеры без церемоний и тостов подняли рюмки. Васко отпил из своей сразу половину, Горанчев лишь коснулся языком, как больной кот.

— Удивляюсь я тебе, шеф, — сказал он и засмеялся. — Бегаешь, как загнанный зверь, и сам в этом виноват.

Васко смотрел с интересом, ожидая продолжения. Тот все так же медленно, улыбаясь, пояснил свою мысль. Он, инженер Петринский, так спешит, будто хочет все сделать в один день. А рабочие недовольны, им, как принято выражаться, на фиг нужны такие темпы. За последнее время до них дошло, что если работать, как те двое, то прогонят с объекта. А ведь в конечном счете никому не хочется гробить свое здоровье за одну зарплату.

— Не слишком ли ревностно коллега печется о рабочих? — Горанчев держал рюмку обеими руками, словно мучительно хотел согреть в руках желтоватую жидкость. Печется? Нет, он просто их понимает. Они приходят сюда бог знает откуда. Каждый тянет за собой огромный неведомый груз прошлого и, если застревает на трассе, то больше всего в стремлении уйти от него, в поисках одиночества, забвения — даже в работе, не говоря уже о пьянстве. Большинство из них неудачники, которые пришли сюда залечивать душевные раны, свалить с себя бремя какого-либо греха. — Все они грешники, дорогой Петринский, грешники! — закончил Горанчев. — А мы с тобой? Мы тоже! Единственная разница в том, что они пришли сюда сами и сами наказывают себя, а нас наказывают другие!

Васко стало не по себе от этих рассуждений. Он чувствовал, как нарастает в душе неприязнь, как просятся на язык злые слова, и поскольку хорошо знал свое состояние, успел вовремя овладеть собой. Сделал глоток, заставил себя улыбнуться и самым приятельским тоном шутливо спросил:

— Ты до того, как стать инженером, не кончал случайно семинарию?

Горанчев от души рассмеялся:

— Между прочим, это самое солидное учебное заведение в Болгарии.

— Серьезно?! — воскликнул Васко.

— Ты все еще не понял этого сброда, Петринский, все еще новичок, — с той же милой улыбкой продолжал Горанчев.

— Если бы эти люди знали, что ты о них думаешь, вряд ли бы они были в восторге от такой характеристики.

— Упаси меня бог! — повертел в руках свою рюмку Горанчев. — Никто не любит, чтобы лезли ему в душу.

— И все же я думаю, — твердо сказал Васко, — что этот твой «сброд» способен творить чудеса, только нужно в него верить.

— Может, ты сделаешь меня свидетелем такого чуда?.. Нет, приятель! У них единственный бог — его величество аккорд. Ты их здорово пришпорил, но если сейчас им не заплатишь, то готов поспорить, что через два месяца здесь, в павильоне «Эхо», ты услышишь совсем другое эхо. Тогда посмотрим, кто из нас был прав.

— Хочешь сказать, когда встанет вопрос о сверхурочных?

— Да.

— Сверхурочных все эти три месяца не будет.

— Почему?

— Потому, что у меня нет ни малейшего желания обивать пороги министерств и ведомств, вымаливая корректировку сроков.

— Чудесно! — воскликнул Горанчев. Это уже называлось игра в открытую. Да, он так делал. Не жалел ни сил, ни самолюбия: ездил, обивал пороги, доказывал и убеждал. Но не для себя, нет! Для тех, кто гнет спину на трассе, чьи мускулы работают на износ. — Но скажи мне, — продолжал с неизменной улыбкой слегка назидательно Горанчев, — скажи, дорогой коллега, кто-нибудь подумал об этой нашей горе?.. Говорят: «По пересеченной местности»… Кто-нибудь принял во внимание эти отвесные скалы и глубокие ущелья? А дороги? Ты уже поколесил с грузовиками по району, видел состояние дорог и сколько приходится объезжать, чтобы достигнуть трассы. Наши планы и сроки — продукт кабинетных мыслителей, которые принимают решения между двумя чашками кофе. Мы же — те, кому приходится исправлять их ошибки… И почему, объясни мне, прошу тебя, почему, как бы то ни было, люди должны выкладываться?

— Потому что от нас зависит своевременный пуск двух заводов и ста километров железнодорожной линии.

— Допустим, — пожал плечами Горанчев. — Но на кого ты рассчитываешь?

— На грешников, — спокойно ответил Васко.

— Поживем — увидим! — Горанчев торжественно поднял свой бокал: — Будь здоров! Пью за твой неисчерпаемый энтузиазм!

Поздно вечером два инженера вышли из павильона. По пути расстались: Васко двинулся по тропинке в лагерь, а Горанчев — к находившемуся поблизости дому отдыха. Несколько дней назад был заезд, и к Горанчеву, как понял Петринский, приехала жена, в свой летний отпуск. Да, мужик был из тех, кто умеет сочетать приятное с полезным. Кое-кто из рабочих уже видел их вместе, и оценка была однозначна: «Не жена, а царица!»

5

Субботний день подходил к концу. Нужно бы поужинать — неизбежная процедура, даже когда человек в его положении.

Вернулся поздно. Мысль об Эвелине не давала покоя — ни в ресторане, ни на обратном пути, под сенью придорожных лип, ни сейчас, когда он сидел на постели, уставившись затуманенным взором в окно. …«Царицей» оказалась доктор Эвелина Горанчева! Эвелина, та самая, из второй рамки — его… чужая… его…

Эвелина! Я и сейчас не могу с уверенностью сказать, что, когда нас представляли друг другу, Горанчев не понял, что мы с тобой давно знакомы. Помню только, что весь вечер я был чрезвычайно разговорчив, изо всех сил старался выглядеть остроумным… Ты грустно улыбалась, отвечала мне сдержанно, пытаясь всячески вовлечь в разговор не только мужа, но даже дядюшку Крума, из местных горцев, которого мы пригласили за наш столик… Послушай! Ты, из второй рамки! Как ты могла держаться так хладнокровно! Может быть, профессия врача научила этому? А может, в сущности, я еще тогда понял, что во всей этой истории есть что-то натужное, что между вами не все ладится.

Это заставляло сердце мое радостно прыгать: вот и хорошо, говорил я себе, вот и хорошо.

Эвелина! Моя Эвелина! Шесть лет я не видел тебя, целых шесть лет! Уехала и не объявлялась… Тебя хватило на одно поздравление, в котором ты сообщала, что больше мы не увидимся, что ты встретила человека, который полностью соответствует твоей мечте о гармонии… Гармония! С ним!.. Эвелина! Ты — жена Горанчева! Невероятно!

…Несколько дней непрерывно шел дождь. Пробовали работать в плащах. Среди лета вдруг адски похолодало. Закружились снежинки. Трасса вышла к ущелью. Внизу, под обрывом, мчалась бешеная река, шумя и клокоча, вздымая волны и расшибаясь о камни. Казалось, и душа его расшибалась о камни каждый раз, как он думал о ней. Жадно, с нетерпением ждал он теперь вечера, чтобы под дождем бежать к ресторану, занять столик поудобнее и снова встретиться с ними. Они появлялись всегда в одно и то же время — дождь не мог изменить этого строго заведенного порядка — шли медленно, тесно прижавшись друг к другу. Горанчев так крепко держал свою жену под руку, будто боялся, что она может убежать от него, не переставая говорил ей что-то. Под маленьким дамским зонтиком она казалась в темном лесу заблудившимся, сбившимся с дороги облачком.

Васко смотрел, как они медленно, спокойно подходили — тихая благополучная пара. А сам ощущал себя голодным волком, затаившимся перед прыжком, не спуская хищных глаз с пастуха и овечки на поляне, и чем веселее болтали эти двое, тем сильнее лязгали волчьи зубы: вдруг за разговорами отпустят на минутку овечку — тогда он одним прыжком настигнет и унесет ее. Но пастух, словно предчувствуя, что может случиться, все крепче прижимал овечку к себе… Подозревая как будто, что и овечка…

В тот вечер Петринский опять опередил их. Зябко кутаясь в свою шубу, он поминутно смотрел на часы, как будто от этого стрелки бежали быстрее… Павильон наполнялся отдыхающими и рабочими…

— Их еще нет? — спросила его Верча в тот самый момент, когда он подумал, что пора им появиться. Она села напротив него и вызывающе усмехнулась: — Не волнуйся, придут.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего. Это с тобой что-то. Такое впечатление, что тебя здорово закрючили. Ты так дергаешься, будто попался в ловушку!

— Богатая фантазия — дар божий, дорогая… когда его используют для высоких целей, — не без остроумия ответил ей, но прозвучало фальшиво, я сам это понял. Тогда решил начать по-другому, с маленькой лжи. — Тебя ждал!

— Как же, говори!.. Неужели ты не понимаешь, что я тебя насквозь вижу!

— Я настолько элементарен?

Она, не отвечая, махнула Теофану Градскому, и тот, давно усвоивший вкусы всех в бригаде, принес ей коньяк.

— За твое здоровье! — подняла рюмку Верча. — О, вы даже не пьете в ее отсутствие, любимый! — и выпила до дна. — По правде говоря, ты удивительный болван, мой мальчик.

— Нечто подобное я уже слышал от тетушки Стаменки, — пытался отшутиться я. — Давеча, когда отлупил Андона Рыжего, а деньги отдал жене, остатки от его получки.

— И что же она сказала?

— Да примерно то же. «Тебе, — говорит, — товарищ инженер, не к лицу на людях драться. Не обижайся, — говорит, — но ты совсем не похож на инженера…»

— Ты кристально ясен, голубчик, в тебе нет нюансов. И не умеешь хитрить.

— Перед тобой? Я сказал тебе правду.

— Ты все сказал. Я шла сюда, чтобы отвесить тебе пару пощечин!

— Что ж ты этого не сделала?

— Потому что ты не как другие мужчины: если бы я тебя ударила, ты бы, пожалуй, избил меня?

— Пожалуй! — усмехнулся Васко. — Почему ты не пришла вчера?

— Потому что накануне, если ты помнишь, ты сам прогнал меня.

— Приходи сегодня.

— Ну уж нет.

— Что так?

— Не хочу быть в положении той страхолюдины, чей муж очень любил балет…

— Чего-чего?

— Есть такой анекдот: один мужик очень любил смотреть балет, а когда потом ложился с женой, все воображал, что с ним балерина!

— Глупости! — почти разозлился Васко.

— Нет, не глупости! Ты лежишь со мной, а думаешь о своей докторше!

— Но я не виноват, я мог бы не говорить тебе о ней. Ты — единственный человек здесь, который знает. Шесть лет я носил это в своей душе, шесть лет!

— Ладно! Носи еще шестьдесят, если хочешь! Но со мной тогда зачем занимаешься?

— Я думал, ты можешь меня понять.

— Дудки! Я — женщина… И самое идиотское то, что он меня бросил, а я должна его понять… Наверно, потому, что мы с тобой одного поля ягоды, верно? Раньше у меня со многими было так: они меня любили, а я была холодна и безразлична! А сейчас! Ты на моем месте, а я… Ладно, как знаешь! — Она вертела в руках пустую рюмку. — Что ты можешь понять? Ведь я же сказала, что ты болван. Прямой и искренний, черт возьми, тебе нельзя не верить… А вот и они! — Она повернулась и вскочила. Васко схватил ее за руку:

— Останься!

— В качестве закуски к вашему ужину? Не стоит! Теофан Градский подаст вам луканку!.. Чао!

От соседнего столика ее окликнули, но она, накинув на голову плащ, выбежала на улицу. Динко бросился догонять ее.

У стола стояли Эвелина и Горанчев, все еще держась под руку. Васко пришел в себя, галантно поздоровался, поцеловав руку даме — как каждый вечер, обменялся рукопожатием с ее мужем и пригласил их за стол. Горанчев отодвинул стул, усадил жену, потом отставил в сторонку раскрытый зонтик.

— Отвратительная погода! — сказала Эвелина, чтобы начать разговор. Горанчев отошел к буфету и зашептал что-то Теофану. Васко использовал момент, когда пастух оставил свою овечку, и сразу перешел в атаку.

— Как бы нам остаться одним, хотя бы на час? Столько лет…

— Нужно ли, Васко?

— Мне — очень. Больше, чем нужно!

— Не стоит. Что может нам дать одна случайная встреча? Тем более сейчас… У меня столько забот, все так сложно… Он настоял, чтобы я приехала в дом отдыха, непременно сюда, к нему…

— А что, ты не хотела?

— В другой раз, Васко, в другой раз! — Она тревожно смотрела в сторону буфета.

— Я приду к тебе в дом отдыха, когда его не будет!

— Не надо.

— Приду!

Горанчев вернулся к столику, одаривая по пути улыбками и приветствиями рабочих и знакомых отпускников.

— Эви, надеюсь, коллега Петринский не позволил тебе скучать? — Он обнял ее за плечи, как бы лаская, от чего ее передернуло.

Пошел обычный светский разговор. Горанчев пускал в ход все свое остроумие, сыпал афоризмами и каламбурами, всякий раз спрашивая у жены подтверждения сказанному: «Правда, Эви?», «Не так ли, Эви?», «Помнишь, Эви!» Жена послушно кивала, но одного взгляда было достаточно, чтобы прочесть на ее лице с трудом скрываемую досаду.

Они уже собирались вставать, когда под навесом павильона появился Горский. Задыхаясь от бега, он сказал:

— Мост… на тридцать первом километре… От него ничего не осталось!.. Вода так поднялась, что начались обвалы. Вода сорвала мост, бьет в одну сторону, бьет и тащит за собой, так что и подходы к мосту размыты на полсотни метров.

— Бежим! — вскочил Васко.

— Куда? — в один голос спросили супруги.

— К мосту! — крикнул он уже снаружи, с дороги.

— Петринский, погоди! Не сходи с ума! Туда больше часа!

Васко бежал впереди, дядюшка Крум едва поспевал за ним. Дождь продолжал идти — ровный, холодный. Мужчины неслись вниз, не сознавая, что это сейчас ни к чему, что теперь уже река возьмет свое, а они смогут что-либо сделать только после того, как спадет вода.

Добрались. Он выхватил из руки Горского фонарь и сам осмотрел все. Потом стоял, ошалевший и осипший, подавленный и до того ничтожный перед этой бушующей бездной, что описать нельзя.

Дождь перестал еще на заре. Бригада вышла на работу. По общим подсчетам, оставшихся на объекте секций хватало монтажникам еще на два дня. А потом?.. Река отступила, выглянуло солнце, запели птицы. Из дома отдыха потянулись в лес грибники. Деревья светились, вымытые и посвежевшие, — раскрой грудь и дыши озоном!

Какой там озон!.. Васко два раза спускался к тому месту, где стоял снесенный мост, — первый раз один, во второй раз — с Горанчевым, Верчей и Горским. Положение было безвыходное. При самых быстрых темпах дорожников восстановление разрушенного должно занять не менее двух месяцев. Два месяца полного бездействия!

Тогда главный инженер Петринский отправился пешком в город. Ходил в городской комитет партии, в исполком, снова в городской комитет и от дорожников сразу выбил аварийную бригаду — мост был нужен не только для трассы.

Секретарь городского комитета подумал даже привлечь трудармейцев, занятых на строительстве нового завода, но командир части объяснил, что у них свои сроки, что он не может взять на себя ответственность за подобное решение, хотя вполне их понимает.

Васко вернулся на объект усталый и опустошенный. Заперся в бараке. Голова разламывалась. Если бы иметь сейчас два вертолета, нет, даже один…

Утром он сходил в дом отдыха, звонил в округ, в Софию. Нет, выделить вертолет, притом на двадцать дней, разумеется, нельзя. Вертолеты высылают лишь в экстренных случаях, и то на один-два рейса.

Он ушел и, только приближаясь к лагерю, вспомнил об Эвелине — ему и в голову не пришло искать ее… По дороге встретил Горанчева, гладко выбритого, в спортивном костюме…

6

Лампочка в номере светила тускло и безразлично.

Воспоминания так нахлынули, что он не знал, куда от них деваться. Хотелось кричать, вырваться и идти куда-то, идти… Куда тебе идти, старина? Все твое поле действия сейчас — эти несколько метров, всего-навсего четыре на три с половиной. И все! И на движение, и на размышление! За стенами номера тебе делать нечего — или только лететь, как птице, или повеситься. А и был бы птицей, лететь все равно некуда, вешаться он не собирался.

…Я должен был позвонить в министерство, доложить о случившемся бедствии, сообщить, что ищу выход. Но когда ты пришел к обеду и сказал мне, что уже говорил с Софией и просил сдвинуть сроки сдачи линии, я схватил тебя за лацканы и при всех обругал, назвав подлецом, перестраховщиком и слюнтяем! Ты остался невозмутим и даже в такой момент продолжал улыбаться. Отпустил я тебя не по какой другой причине, а просто потому, что почувствовал отвращение к тебе. Да-да, инженер Горанчев! У меня вдруг возникло ощущение, будто прикоснулся к змее, нет — к жабе. Ты осторожно поправил воротник, полы пиджака, делая все с отвратительным спокойствием… И только потом заговорил: что искал меня всюду и не нашел, что счел своим долгом объяснить «вышестоящим органам», что в результате разрушений «мы вынуждены приостановить всякие работы по меньшей мере месяца на два»!.. Ты даже с удовольствием заявил перед всей бригадой, что «стихийные бедствия не считаются ни с кабинетными планами, ни с вашим пламенным энтузиазмом»! С моим пламенным энтузиазмом! И что «мы ни в чем не виноваты, а рабочие еще меньше»!

И хотя я был прав, победителем тогда вышел ты… А после, когда мы остались вдвоем и я был в бешенстве от собственного бессилия, ты посоветовал мне, все так же не повышая голоса, не демонстрировать свою невоспитанность перед рабочими… И еще: если уж я объявил тебе войну, то должен знать, что у тебя свое оружие…

— Запомни, Петринский, — закончил ты с неизменной идиотской улыбкой, — я как мокрое мыло: как меня ни ухватить, все равно выскользну!

Цинично, но наедине, только для меня! Ты сказал, что не будешь больше нарушать служебной иерархии и ничего не станешь делать без моего письменного распоряжения!

Ты перестал разговаривать со мной. Отказался от всякой инициативы — слушал, исполнял, никаких взаимоотношений, никаких конфликтов! И черт с тобой! Ты и без того мне не помогал. Но наше столкновение автоматически отсекло от меня Эвелину… Нет, ты никогда не сможешь понять, чего мне это стоило! Знать, что она рядом, и не иметь возможности видеть ее!

7

Потянулись томительные дни. Люди бездействовали. Восстановление моста и шоссейного полотна шло, как обычно, медленно.

Безделье на объекте стало входить в норму — большая часть рабочих предалась пьянству, другие играли в белот до захода солнца. Горанчев и Эвелина по-прежнему каждый вечер ходили в ресторан, но он воздерживался бывать там. Потом решил предпринять еще один удар: послать бригаду к мосту, в помощь группе дорожников. А инженера Горанчева назначил непосредственно отвечать за работы по восстановлению. Тот теперь был при деле: смотрел за рабочими, ездил в город, звонил по телефонам.

Заросший, переставший следить за собой, главный инженер сидел в комнате или перед бараком, напряженно думая и проклиная дожди, устроившие ему такой сюрприз. Неподалеку хлопотала Стаменка. Небебе, которая по его распоряжению осталась помогать на кухне, скользила, босая, по траве, бесшумно и безмолвно, как тень, боясь как-нибудь потревожить его или рассердить.

В тот послеобеденный час Васко так же сидел перед бараком, когда над горой загудел самолет. Он поднял глаза к небу, ясному, без единого облачка, и невольно позавидовал летчику, который, наверно, видел их из кабины самолета, спокойный, недосягаемый, мчащийся своей чистой синей дорогой. Стаменка вышла из кухни и тоже смотрела в небо, пока самолет не скрылся, оставив за собой белую полосу. Небебе расплакалась и убежала.

— Грустно, — сказала Стаменка и, может быть, для того, чтобы прогнать свои мысли, строго выговорила инженеру: — А тебе бы следовало побриться! Зарос, как монах!

— Не до бритья, — задумчиво отозвался Васко. И, помолчав, вернул женщину к недавнему страшному воспоминанию: — Тетя Стаменка, сколько времени прошло?

— Еще неделя, и будет сорок дней. Трудно пережить, сынок… Ну, будь другое время, будь война, хоть бы сердце дрогнуло, подсказало ждать дурной вести. А в наше-то время как это могло случиться? Могилы даже нет, чтобы сыночка оплакать.

— Ты сильный человек, — попытался подбодрить ее Васко, — за это тебя и любят…

— Сильная. Вся слабость моя в силе… Не знаю… — Васко прислушался: где-то снова раздался шум мотора. — Это грузовик, за рекой, — пояснила тетя Стаменка. — Там дорога хорошая, ей ничего не делается.

— Куда она ведет? — поинтересовался Васко.

— Уходит вверх, вон туда, и дальше через перевал. Ее делали для водохранилища, когда строили плотину… — подытожила она и ушла в кухню. «А может быть, и для нас!» — подумал про себя Васко и решил, что нужно пойти посмотреть ее.

Васко вышел на тропку, спускавшуюся к реке. Мысли его вернулись к Стаменке. Не прошло и недели с его приезда, как случилось это несчастье.

Однажды вечером вблизи лагеря он увидел Стамена. Сначала увидел мула; нагруженный и тихий, тот с виноватым видом стоял на тропинке, как бы извиняясь за что-то. Потом услышал рыдания. Муж Стаменки, который в бригаде исполнял обязанности завхоза-снабженца, корчился на земле, словно от боли в животе, и плакал: принес известие о трагической гибели их сына-летчика… Когда же дошел до них двоих, Стаменки и Васко, то собрался с духом и подал телеграмму, она вскрикнула лишь в первый момент, как попавшая в капкан волчица, но потом, словно в укор Стамену и другим, кто не мог сдержать слез, села на скамейку, опустила голову на грубо оструганный стол и будто забылась. А наутро они со Стаменом уехали в Софию.

Через три дня в лагере вновь уже пахло курбан-чорбой, Стаменка снова командовала, кому где сесть, кому чем помочь, снова за столом галдели наперебой, прося добавки. Она вновь была с ними, их тетя Стаменка, только уже совсем седая…

Теперь главная забота ее была о Стамене, ее вечно безмолвном муже. В этой семье природа явно что-то напутала: жену сделала мужем, а мужа — женой. Но гармония была налицо: сила духа и здоровый реализм бракосочетались здесь с робкой, чувствительной душой, склонной к тихой мечтательности и немного романтичной… После смерти сына этот большой и сильный человек сразу как-то сник, сжался, совсем притих. Он по-прежнему ездил в город, привозил продукты и почту, но делал это так бесстрастно и машинально, что начинало порой казаться, будто не он правит мулом, а мул им…

Инженер выбрался на дорогу по другую сторону реки. Остановился отдышаться и бросил взгляд туда, где дымила труба их кухни. Сосны закрывали лагерь, но сразу за ними и ниже виднелись плечи огромных решетчатых опор высоковольтки, рассекавших горизонт и зелень гор за ними. Пройдя еще пару километров, он вышел на большую поляну, заваленную уже почти сгнившими бревнами, кучами старой трухи, поленницами невывезенных дров. Ничего особенного, обычная лесоразработка, откуда вывозили дрова. Он пошел дальше и в ста метрах увидел забетонированную площадку с небольшим навесом над ней. Так он обнаружил заброшенную канатную дорогу.

Внезапная мысль пришла ему в голову, заворочалась, пока еще неуклюже и неясно, приковала его к этому месту. Он видел не одну канатную дорогу, но его вдруг удивило, как бревна вековых деревьев гладко спускаются с высокогорных вырубок и сплавляются вниз… Эти бревна не намного легче их секционных стальных деталей. А что, если эта канатная дорога действует и по сей день? …Мало-помалу мысль оформилась в ясную, четкую идею. Тут есть прекрасная дорога, там в данный момент никакой. Сюда спокойно доберутся многотонные грузовики, а отсюда… Нужно посмотреть и проверить! Как? С кем? Разумеется, с Горским! Прежде всего с ним!

Когда вечером они пришли с дядюшкой Крумом в павильон, обрадованные, окрыленные новой идеей, Эвелина первой их увидела и махнула им. Васко совсем забыл, что в это время они обычно бывают здесь. Ну да к черту! Сейчас его личные отношения с Горанчевым не имели никакого значения — как раз с ним-то и надо поделиться!

На этот раз он не поцеловал ей руку, сдержанно поприветствовал Горанчева. Горский тоже поздоровался. «Все такой же, со своей неизменной улыбкой». Сели за их столик.

— Последнее время вас совсем не видно, инженер Петринский! — улыбнулась Эвелина. «Она ждала меня!»

— Не мог, — смутился Васко, — буря… Этот мост… — Он подозвал Теофана: — Две сливовицы и что-нибудь на закуску!

— А, товарищ инженер! Форелька есть! Жареная!

— Чудесно! Случай того заслуживает, — крикнул Васко и прямо обратился к Горанчеву: — Есть для тебя новость! — Горанчев не проявил никакого интереса, зато Эвелина была начеку и поглядывала то на одного, то на другого. — Утром возьмем бригаду с моста и перебросим сюда. Я открыл заброшенную канатную дорогу, наверху, чуть в сторонке от трассы.

— Да, я знаю ее, — сдержанно ответил Горанчев. Васко продолжал все так же возбужденно: они восстановят ее. Секции и другие детали можно будет возить дорогой по ту сторону реки, сгружать на поляне, где лесозаготовка, а оттуда переправлять по канатке.

— Что? Серьезно? — Горанчев чуть не подскочил.

— Вполне серьезно.

— Канатка, она в полном порядке, — робко вставил Крум. — Ее нужно только немного подремонтировать, и все…

— Да у нас ведь не бревна, дядюшка Крум! — резко оборвал его Горанчев.

— Я тоже считаю это вполне серьезным, — вмешалась Горанчева. — Мне кажется, это интересно, это выход, особенно если…

— Прошу тебя, Эви!

За столом наступило молчание. Хорошо, что в это время Теофан принес закуску и заполнил неловкую паузу. Запах жареной рыбы несколько разрядил атмосферу. Назревала конфликтная ситуация. Васко это чувствовал, но не собирался отказываться от боя. Тем более что за столом была она… Он настаивал на том, чтобы утром на следующий день с Горанчевым и Горским идти на канатку, смотреть место, бетонную основу катушки, стальной трос. А потом перейти на эту сторону, к трассе. Фундаменты обеих катушек необходимо укрепить… Горанчев заявил тогда достаточно твердо, что в подобной героико-романтической пьесе он играть отказывается — это не его амплуа. Васко принялся доказывать по новой, еще более обстоятельно. Как он не понимает? Если сделать, как предлагает Васко, через неделю их люди вместо того, чтобы строить мост, продолжат работу на трассе!

Горанчев отвечал краткими язвительными замечаниями, что называется, тучи сгущались, но ни один не имел намерения отступить. Васко извинился перед Эвелиной, что этот разговор вынужден вести в ее присутствии, но он не может понять упорства ее супруга. Горанчев просил не втягивать жену в эти глупости, вскочил из-за стола и сказал, что им пора идти. Эвелина, однако, не шевельнулась. Она считала, что еще слишком рано, и хотела остаться. Этого Горанчев не ожидал, и его улыбка, призванная было выразить снисхождение, на глазах превратилась в выражение беспомощности и примирения. От этой сцены дядюшка Крум почувствовал себя неловко и откланялся. Васко не стал его задерживать, так было лучше. Горанчев высказал удивление, что его жена вдруг проявляет интерес к их проблемам. Он явно снова собирался с силами. Не получив ответа от Эвелины, он обратился к Васко в обычном тоне — полусерьезно, полуиронически; сначала ухватит губами, а потом и зубами.

— Намерения коллеги самые благородные и высокопатриотические. У Петринского есть размах, даже в излишке. Только вот одного никак не понять — это его претензий любой ценой выделиться!

— Милый! — одернула Эвелина. — Милый, прошу тебя! — Но он только пожал плечами: ведь ей самой хотелось остаться! В таком случае потерпи. Потому что они с коллегой просто продолжают давно уже начатый спор. Она промолчала, и Васко стало обидно за нее…

— Да, коллега Петринский готов на любые жертвы, лишь бы свершить нечто выдающееся, изменить даже то, что уже невозможно изменить. Он пытался даже выпросить вертолет, да ему не дали. — Горанчев снова вошел во вкус и сам любовался своими издевками. «Где он только этому научился», — поежился Васко, но не уступал.

С того момента, как Эвелина настояла на том, чтобы они остались, раздражение Васко прошло. Он почувствовал, что в ее присутствии он неуязвим, что в какой-то момент она как бы встала между ними, как броня, безмолвная, но неодолимая защита. А Горанчев продолжал наносить удар за ударом. Называя его то «коллега Петринский», то «товарищ главный инженер», придавая своему голосу то металлические нотки, то мягкость — этим искусством он владел в совершенстве, — он просил Васко понять его правильно. Так же, как он понимал его. В его порывах есть что-то милое, красивое, он человек увлекающийся, рвущийся к действию, готовый к подвигам! Родись он немного раньше, непременно был бы героем какого-нибудь восстания, и сейчас где-нибудь уже белел бы маленький скромный памятник с его бюстом!..

Странно, в другой ситуации Васко за подобное хамство уже давно пересчитал бы ему ребра или съездил по смазливой физиономии. А тогда он удовлетворился тем, что ответил с усмешкой, что и живым чувствует себя прекрасно.

— Ладно! Я буду делать все, что ты прикажешь, поскольку я твой подчиненный. Но только с приказом, письменным распоряжением. Все это потребует большого труда и материалов, Петринский. У меня нет ни малейшего желания сидеть с тобой на скамье подсудимых и доказывать, чье вина больше, твоя или моя!

— Стареешь, Горанчев! — Васко и сам не понял, как это у него вырвалось. Но тот не растерялся:

— Да, я действительно старше тебя, лет на восемь-девять. Мы практически разные поколения.

— Ты меня не так понял! Твоя старость не в возрасте, а в другом: вот здесь и здесь! — И Васко коснулся пальцем головы и сердца.

Он встал, положил на стол пятилевовую бумажку, набросил шубу и подал руку Эвелине:

— Простите. Этот наш спор действительно стар как мир. — Потом повернулся к коллеге и самым деловым тоном припечатал: — Инженер Горанчев! Утром ровно в восемь прошу быть на объекте.

8

Как промелькнула еще одна неделя? Смеркалось и вновь рассветало. Вчера был понедельник. Следователь не вызвал. Наступил вторник. Сегодня не может не позвать… Будь на его месте Янева, она бы, конечно, не упустила ни один день. Она понимает, что значат для него эти дни одиночества, эти остановившиеся часы. А зачем, собственно, ждать? Ведь она здесь, с ним, внутри его!

Как там теперь, в горах? Наверное, все заморожено… Грешники продолжают грешить. Стаменка хозяйничает на кухне — внимательней и строже, чем когда-либо… Верча бесится и иногда ревет о нем… Динко продолжает обхаживать ее, и нет никого, кто бы ему составил конкуренцию. Горанчев сладко воркует со своей женой, гордый тем, что его философия оказалась вернее и жизненней, а Эвелина слушает его с еще большей досадой…

Впрочем, там ли еще Эвелина?

Строительство моста, очевидно, подвигается, а Горанчев, кажется, даже реабилитировал себя в министерстве, где у него оставались старые связи и знакомства…

Дядюшка Крум, верно, вертится возле строителей моста и следит, чтобы не переводили лес на пустяки… Теофан Градский не может пожаловаться на отсутствие клиентов — летнее время, вокруг много отдыхающих, а уж бригада всецело принадлежит ему…

Как могла случиться эта авария, как могла?.. Кстати, солдат, к которому спешила тогда Небебе, оказался вовсе не Руфад, нет. Руфаду отправили телеграмму в тот же день, Верча бегала в дом отдыха… И зачем он не отпустил тогда цыганку к ее мужу! Если бы ее не было на объекте в то утро, может быть… Может быть…

Сегодня вторник. Начало одиннадцатого. Почему старик не вызывает его? Неужели все же обиделся на его молчание? А если вызовет, что нового они скажут друг другу?.. Другое дело Янева! Будь она на месте усталого полуслепого старца, она сейчас в любом случае знала бы уже гораздо больше, чем тот… Решительная женщина эта его Янева, все, что надо, вытянула из свидетелей на допросах. Интересно, что они ей сказали. Стаменка, Горский, Эвелина?! Допрашивала ли Янева Эвелину? Что она могла сказать, что она знает о них, об их технических проблемах на объекте? Но она хорошо знает своего мужа! И что из того?

Уже одиннадцать. Скоро обед… Да, очень мило! Твой подследственный хочет тебя видеть!

…Шаги и громкий голос в коридоре: «Где мне найти инженера Васко Петринского?» Похоже, голос Яневой, значит, она пришла сюда, в гостиницу! Васко вскочил с кровати, схватил рубашку, висевшую на стуле, молниеносно оделся, застегнулся, заправил рубашку в брюки. Дверь открылась. Перед ним стояла она! Не такая уж маленькая, если бы на высоких каблуках — была б с ним одного роста. В белой блузке, с приятно открытым декольте, в джинсовой юбке… Он пропустил ее мимо себя. Выглянул на всякий случай за дверь — не хотелось, чтобы кто-нибудь из персонала видел, что в его номер вошла женщина… При этом Васко по привычке пригнулся, хотя притолока была достаточно высокой, вернулся в номер и ждал, пока она сядет. Но она отошла к окну и осталась там, спиной к решетке… Ему показалось неприличным, если она будет стоять, а он снова уляжется на постели. Она поняла его сомнения:

— Не стесняйтесь, гражданин инженер, ложитесь спокойно. Если вам так легче думать. — Примерно так… — У меня для вас новости… Экспертиза показала, что стальной трос был совершенно цел и в состоянии был выдержать груз гораздо больший.

— Как же он оборвался тогда? — приподнялся с постели Васко.

— Кто вам сказал, что он оборвался?

— А как же иначе? Ведь только трос…

— Катушка не выдержала.

— Что? — Васко вскочил с постели. — Я все проверял сам, болт за болтом. Приглашал техника по канаткам, из лесного хозяйства. Мы тогда еще только начали укреплять фундаменты по обеим сторонам реки… Если не трос, что же тогда?.. Не понимаю! — Он закурил сигарету, предложил и ей, потом пошел к двери и встал там, как опоздавший ученик… — Мы вызывали и этого техника. Вместе с вашим монтажником, таким, с усами… — Динко! — вздрогнул Васко и посмотрел на своего следователя глаза в глаза. Но дым от сигареты устремился к окошку, завертевшись воронкой вокруг нее, и черты Яневой затуманились. Только голос был по-прежнему рядом, близкий, волнующий. — Да, они вдвоем разобрали всю катушку. Отличная работа, товарищ Петринский! — Значит, убедились, насколько она была надежна, — вздохнул Васко. — Не спешите… Знаете, что мы нашли там? Один пустячок, один недокрученный болт…

Он не решался отклеить спину от двери. Казалось, стоит пошевелиться, и видение у окна исчезнет, улетучится через решетку, как дымок сигареты. А ему хотелось прыгать от радости: значит, все было вычислено точно, все было в порядке! Значит, канатка не была только плодом его фантазии, его желания продолжать трассу, а не терять в ожидании два месяца, пока будет восстановлен мост!..

— Да, выход был найден отличный, — подтвердила Янева и продолжала: — На площадке уже сгружают секции для опор высокого напряжения, как и другие материалы.

— Что? — Он мигом оторвался от двери, дошел до противоположной стены, к окну, словно хотел выпрыгнуть во двор, вскочить в первую попутку до моста, а оттуда вверх, к трассе…

Он снова прислонился к стене, словно там был какой-то контакт, словно в таком положении мысль его работала быстрее и четче. Подумать только, его идея реализуется без него — идея, из-за которой погиб человек, из-за которой он сейчас находится здесь! От одной мысли его бросало то в жар, то в холод. Он даже вспотел. — Но каким образом? Кто?

— Вы считаете себя незаменимым?

— Не в том дело. Но я был один. Кроме меня, только техник Добрева и Горский верили в успех дела. Мы начинали всего с несколькими рабочими. Только позже…

— А инженер Горанчев? — вставила Янева.

— Горанчев?! Вы шутите?

— Нисколько. — Она была спокойна и следила за каждой его реакцией. Именно такой и представлял он ее себе.

— Но это невозможно! Невозможно, понимаете? — горячился Васко. — Ведь как раз он первый не принял эту идею, заявил, что категорически отказывается участвовать в моей «героико-романтической пьесе»! Что это не его амплуа!

— Странно! — сказала Янева. — Сейчас всем на трассе руководит он. Вчера после обеда начали перебрасывать секции…

Он представил себе, как кипит работа на объекте, сколько мобилизовано рабочих, как по канатке отправляют им все необходимое, вплоть до продуктов для кухни тетушки Стаменки, которая и ее, следователя Яневу, угостила роскошной курбан-чорбой…

— А лучше всех говорил о вас инженер Горанчев, — заключила Янева.

Нет, это уже слишком. Можно запутаться. Он снова оторвался от двери. Номер настолько мал, что с трудом удается сделать пять нормальных шагов по прямой. Васко опять почувствовал себя загнанным в клетку, все его человеческое существо смутилось и взбунтовалось от одной мысли о том, что Горанчев… Шаги отдавались в висках, голос дрожал, как с перепоя.

Вы понимаете, что вы говорите, понимаете? — хотел он крикнуть воображаемой собеседнице, но голоса не было, все ведь происходило в нем самом, внутри. — Или вы смеетесь надо мной, или я схожу с ума… Горанчев? Говорил обо мне лучше всех? Горанчев?.. — Она дождалась, пока он успокоится. — Я не понимаю вас! Человек говорит о вас с самым добрым чувством, говорит, какой вы интеллигентный и талантливый, завидует, что не ему первому пришла в голову мысль о канатной дороге. Здесь сыграла свою роль инерция. «Завидую, — так и сказал, — его молодости и смелости». — А он не сказал вам, что энтузиасты вроде меня давно вышли из моды? Что он не выносит типов, которые делают все, только чтоб блеснуть, выделиться, чтобы их похвалили, заметили, отличили! Что подобные романтические порывы ему глубоко чужды! — Васко буквально задыхался. — Он не сказал вам, что там, на объекте, сборище грешников, что и мы сами такие же? Не рассказал, как я набил морду пьянице шоферу, отнял у него зарплату и отдал его жене и детям? Не сказал, что я и ночами не терял времени даром, развлекаясь с техником Верчей, и что он глубоко возмущен моим поведением? Наконец, он не сказал вам о том, что я люблю его жену и она любит меня? Ах, мерзавец!

— Успокойтесь, прошу вас! — Следователь не ожидала подобных признаний и немного смутилась. — Расскажите мне, расскажите подробней о ваших взаимоотношениях с Горанчевым!

— Хм! «Мокрое мыло: сколько его ни хватай, все равно выскользнет», — сквозь зубы пробормотал Васко. Она не поняла: — Простите?

Он снова начал припоминать, рассказывать — для нее и для себя, стараясь не упустить ни малейшей подробности. Он все ей расскажет, все — и о Горанчеве, и об Эвелине… Все…

Последние два дня было невыносимо. Мысль неслась, как необъезженный конь — без дороги, все выше, через реки, горы, по трассе высоковольтки. Истина была там, вся истина. Он знал пока очень мало, только частичку ее, еще не самую важную. Знал, что кто-то ослабил болт… Знал, что невиновен. От одного этого хотелось петь и плясать. Не потому, что он будет освобожден, нет! На нем нет вины в смерти Небебе! Не он убил ее. Но кто? И за что?.. А Горанчев? Скромный, тихий, не любящий риска? Как могло случиться, что он вдруг взялся осуществлять то, что отрицал с такой страстностью? А может быть, именно потому, что теперь уже не было риска? После всего, что случилось, он вдруг понял, что идея Васко реальна и осуществима. Значит, он остался верен себе. Кто-то уже взял на себя всю полноту ответственности, этот кто-то был инженер Петринский. А Горанчеву теперь оставалось сыграть благородную роль верного заместителя, расхвалить его и продолжить то, что он не успел… Стоп, стоп! А если он сразу понял, что идея с канаткой может оказаться ему выгодной? Что получается? Горанчев, значит, был не против идеи, а против того, кто ее предлагал! Почему? Только ли потому, что Петринский стал вместо него главным инженером? Нет, это несерьезно… Из-за Эвелины? Исключено! В тот вечер на веранде Горанчев не мог даже предположить ни их прежнего знакомства, ни глубокого старого чувства, которое, как невидимая антенна, в мгновение связала их с первой минуты той неожиданной встречи и которую они так тщательно скрывали, играя в незнакомцев… Тогда?.. Против чего, в сущности, был Горанчев? Против его молодости, его уверенности во всем, что он делал, короче — против него как человека!.. А может быть, он сам виноват в чем-то? В чем?

Снова он припоминал их спор с Горанчевым при Эвелине, как приказал ему явиться к восьми утра на объект, вспомнил, как тот смотрел на канатку и его отвратительную улыбку — ироническую, снисходительную…

9

После осмотра канатки инженер Петринский послал Горанчева в город за материалами. С письменным распоряжением. Тот взял с собой двух рабочих и Динко. На другом берегу реки, там, где дорога была в порядке, их ждал со своим самосвалом Андон Рыжий. Васко вернулся в лагерь и вместе с Верчей и Горским продолжал расчеты. И тут ему пришла мысль воспользоваться отсутствием Горанчева и сходить в дом отдыха. Он извинился, что устал, а когда все разошлись и путь был свободен, незаметно выскользнул и помчался вниз, через лес… Через час они вдвоем с Эвелиной уже шли от дома отдыха через молодой сосновый лесок — подальше от дороги, подальше от людных тропинок. И не смели остановиться…

Наконец вдвоем! Одни! После шести долгих лет!

Эвелина нервничала. Сперва упрекала его, зачем он пришел, уверяла, что это нечестно: отправил мужа, а сам к ней… Боже мой! Как сладки были ему эти упреки! Долго не могли начать свой разговор, только целовались и молчали, молчали и целовались…

Постепенно она успокоилась, стала рассказывать о своей жизни, о том аде, которым обернулось ее замужество, о бессилии исправить что-либо, спастись от Горанчева. Напрасно Васко допытывался, почему, что ее держит, если она не любит его. Нет, он даже представить себе не может, что за человек Горанчев… В сущности, муж ни в чем не был виноват перед ней; напротив, окружал ее вниманием. Ни в одной их ссоре, ни в одном серьезном недоразумении не был виноват и при этом ни разу не позволил себе упрекнуть ее в чем-либо, не дал хоть на минуту почувствовать себя виноватой… Она пыталась делать глупости, специально поступала безрассудно, выдумала даже роман со своим коллегой по больнице и позаботилась, чтобы это дошло до мужа. Никакого эффекта. Во всем он винил себя: что допустил до этого, что из-за него она позволила себя унизить, согрешить. Что этот грех ни в коем случае не ее грех, она лишь жертва его ужасного характера. Что, если разрыв между ними будет продолжаться, он покончит с собой. Он не мог представить себе жизни без нее, не мог вынести больше ужасной пустоты в душе… Достаточно было расстаться на одну неделю, и он начинал заваливать ее письмами, часто по два-три в день. Пока она однажды не оставила их ему на столе — нераспечатанные, пачкой, в порядке получения… Странно, что многие из ее приятелей возводили его просто в культ. Он был для них образцом, идеалом — такой изысканный, интеллигентный, деликатный. Такой солидный, красивый, подтянутый для своих лет… Она чувствовала, как день за днем в ней растет отвращение к этому полубогу. А не было никакого повода уйти от него…

— В такие минуты мне так не хватало твоей грубости, жестокой откровенности, твоей естественной свободы, твоей мужской силы… Васко! Как я звала тебя, как искала в тебе спасительной опоры! Чувствовала, что тону, гибну, теряю себя, и не было голоса позвать на помощь…

Когда расставались, Эвелина долго плакала. И была счастлива, что может выплакаться перед кем-то, так, чтобы ее не останавливали, не успокаивали, не утешали…

— Разминулись мы тогда с тобой, разминулись! И виновата в этом была только я, одна я!

Васко произнес на это только два слова: «Да, ты!», но они стоили неизмеримо больше любой ласки, любого сочувствия и утешения. Потому что в первый раз кто-то принял ее и ее правду такой, как есть.

Она уходила счастливая и задумчивая. Теперь она до конца выстрадала свой собственный ошибочный шаг и впервые почувствовала себя от всего свободной… Что касается его, он не испытывал никаких угрызений ни перед Горанчевым, ни перед самим собой. Он любил ее, и этим оправдывалось все. Да будь Горанчев хоть сама святость, пошел он к черту! Васко Петринский давно уж отрекся от святых. Его богом был черт рогатый, с хвостом, неукротимый, непокорный!

Уже совсем стемнело, когда он подходил к лагерю. За спиной вдруг послышались шаги, и раньше, чем успел оглянуться, он почувствовал удар по голове. Тропинка из-под ног резко ушла в небо. Закружились кусты и деревья. В ушах раздался неистовый гул, вроде той поднявшейся воды, которая снесла мост… Потом все стихло, исчезло.

Придя в себя, он долго озирался, пытаясь понять, где он и что с ним произошло. Острая боль пронизывала голову. Ощупал рукой лицо — на ладони осталась теплая жидкость. Кровь! Это ощущение придало ему силы, он поднялся и двинулся вверх.

С трудом дотащившись до бараков, без сил упал на скамейку. Верча ждала его и увидела первой. Она закричала. Вышла Стаменка. Они помогли ему войти в комнату, к свету. Аптечка была мизерная. Верча перепугалась, позвала одного из рабочих и отправила его за врачом в дом отдыха. Если врача не окажется, велела привести жену Горанчева. Васко пытался ее остановить, но рабочий уже убежал.

Вскоре пришла Эвелина, теперь уже как врач.

К счастью, рана оказалась неглубокой, удар лишь скользнул по черепу. Эвелина настаивала сразу везти его в город, сделать рентген. Васко уговорил ее отложить до утра. К тому же не на чем было ехать. Он страдал от боли и вместе с тем был счастлив: она беспокоилась о нем!

Узнав о случившемся, прибежал и Горанчев; ахи, охи, сожаления, сочувствия: как и где это произошло, видел ли он кого-нибудь?.. Васко умолчал, как было. Соврал, что сбился с тропинки, поскользнулся невидно, судьба — стукнулся головой о дерево… Горанчев был как никогда любезен, расспрашивал жену о его ране, много ли крови он потерял, что она ему сделала… Потом доложил главному инженеру, что они делали в городе, какие привезли материалы, что нагруженную машину оставили на площадке перед канаткой, но чтобы он не беспокоился, утром сразу займутся разгрузкой. Вообще пусть он полежит два-три дня, Горанчев пока возьмет все на себя… Столько вдруг человечности, такая благожелательность! Стаменка хотела оставить супругов переночевать в лагере, но Горанчев решительно отказался и ушел с Эвелиной в дом отдыха.

На следующий день Васко ездил в город, показался врачам, сделали снимок, ничего опасного не было. К обеду он уже вернулся на трассу. Там его ожидали две новости. Во-первых, выяснилось, что Динко вернулся вчера из города раньше Горанчева и других; заместитель, выходит, вчера скрыл это. На веранде пьяный Андон Рыжий костил потом Динко, что тот бросил их одних разгружаться. Верча плакала и доказывала, что тот способен на все, что он нарочно вернулся пораньше, выследил Васко и пытался убить его. Васко запретил ей говорить об этом остальным.

Во-вторых, и это поразило его, пожалуй, еще больше, доктор Горанчева не навестила пациента ни в обед, ни позже. Вместо нее вечером явился ее муж. От вчерашнего дружелюбия не осталось и следа. Он сразу же пожелал говорить один на один.

— Эвелина мне все рассказала! — начал Горанчев. Васко сделал вид, что не понял. Тот продолжал тоном оскорбленного товарища: Эвелину он ни в чем не винит. Она — женщина, и, как умная жена, поступила правильно, не рассказав ему об их давнем знакомстве… Но вот Петринский… Значит, он умышленно послал его в город, чтобы иметь возможность встретиться с его женой? Васко молчал и курил. Горанчев с самого начала не пожелал сесть, так и остался стоять у двери. — Я прошу тебя оставить мою жену в покое! — Васко почувствовал, что тот в первый раз говорил искренне, с болью, не как соперник, а как друг… Уже несколько лет с женой что-то происходит, у нее развилась болезненная меланхолия. Он делал все возможное, чтобы ее успокоить, вылечить. Он не мог понять причины ее состояния. В их «просто безоблачном мире» не было ничего, что могло бы его вызвать. Но она все более отдалялась от него… — Поверь, дружище, твое появление ее просто доконает! Если ты действительно любишь ее, не вставай между нами! — просил Горанчев. — Она — единственное, ради чего я живу!

Васко продолжал молчать, не зная, что ему ответить. Разумеется, он ему верил. Но в то же время ясно сознавал, что не намерен отказываться от Эвелины. Более того, не мог он не верить и тому, что рассказывала она… Да, ситуация еще та… Тут не было места для недомолвок, да и вообще недомолвки были не в характере Васко Петринского. Но ведь, черт возьми, перед ним стоял человек и вполне по-человечески делился с ним своей болью, просил его — того, кого терпеть не мог! Отдавая себе полный отчет в том, как важен для другого этот разговор, он хотел быть правильно понятым и поэтому мучительно думал, с чего начать. И начал с того, что все происшедшее между ним и Эвелиной шесть лет назад глубоко в свое время подействовало на него. Разумеется, Горанчев здесь ни при чем, он ведь и не знал об их отношениях, вообще не подозревал о его существовании в жизни жены. Но сейчас она сама поняла, что сделала ошибку, не оставшись с Васко, и готова ее исправить… Но она ни в чем его никогда не упрекала и не могла его упрекнуть! А, может быть, это ее и мучило, грустно добавил Васко. И вдруг его будто осенило. Неожиданно для себя самого он ясно связал свою забинтованную голову с разговором, состоявшимся между Эвелиной и Горанчевым. «Почему бы не попытаться?» И без всякой связи, в лоб, задал вопрос:

— Горанчев! Вы ездили вчера в город за материалами. Когда ушел от вас Динко?

— Прости? — Гость не мог скрыть растерянности. Вопрос явно застал его врасплох. — Мы уехали вместе!

— Лжешь, Горанчев! Андон Рыжий другого мнения! — Горанчев сморщил лоб, придав своему лицу напряженно-задумчивое выражение.

— Ах, да… Динко сошел по дороге, не знаю, зачем…

— Он вообще не ехал с вами, он ушел от вас еще в обед… Как ты думаешь, Горанчев, где был вчера Динко после обеда? И вечером, когда со мной случилась эта история? — Васко указал на свою забинтованную голову.

Горанчев пожал плечами:

— Каждый отвечает за себя, коллега Петринский… Но ты все еще не ответил на мой вопрос.

Васко поднялся с кровати:

— Попробую твоими же словами: каждый отвечает за себя. Динко — за себя, ты — за себя, я — за себя, Эвелина — тоже за себя. Я не вмешиваюсь в ваши семейные отношения, но я люблю Эвелину. Все эти годы я любил ее, страстно, до боли. Когда я думал о ней, я сходил с ума от жажды встречи с ней, от желания видеть ее. Сейчас она здесь, ты сам привез ее, и мы с нею наконец снова встретились. Единственно, что я могу тебе обещать, как мужчина мужчине: не буду больше искать встреч с ней.

— Спасибо, — тихо произнес гость.

— Не спеши! Я не буду искать встречи с ней, обещаю тебе. Но если она сама предпочтет черта святому, я никому больше не уступлю ее.

Горанчев ушел не попрощавшись. А Васко разом почувствовал облегчение. В сущности, так намного лучше — открыто и ясно. Остальное зависит только от нее.

10

Брожение среди рабочих усиливалось с каждым днем. Собравшись на взгорке перед лагерем, они демонстративно отказывались работать на канатке. Верча пришла встревоженная. Стаменка пыталась их урезонить:

— Как не стыдно! Человек сна лишился, с ног сбился! И не думает ни о сверхурочных, ни о наградах!

— Не думает, потому что у него оклад идет! — раздались нестройные голоса.

— И вам идут ваши суточные!

— А мы что, пришли сюда за одни суточные любоваться скалами? — бросил один из бетонщиков. Стаменка тут же осадила насмешливо:

— Эх, сынок! Привыкли мы получать вдвое! Авось можно немножко и честно поработать, а?.. Пора бы уже! Новый главный не из жуликов!

Васко оделся и вышел к ним:

— Что тут у вас?

— А чему еще быть, товарищ инженер? Только что камни еще не начали дробить, — отозвался кто-то.

— Если нужно будет, и камни будем дробить, — тихо ответил Васко и сел на землю. — Так, так. Значит, ни на мосту, ни на канатке… Вам сейчас тяжелее работать, чем на трассе?

— Это не наша работа.

— А чья? — Ему не ответили.

— Скажите, скажите! — поддакнула тетушка Стаменка. Васко воспользовался паузой и продолжал:

— Я, как вы, может быть, уже поняли, не любитель говорить. Но хочу по-человечески вам объяснить. Хотя тут и объяснять нечего, поскольку все очень просто. Пока не будет моста, мы не сможем идти вверх. Так? — Молчание. — Так. Это ясно, как божий день. Скажите, что предлагаете вы? Распустить бригаду? Надеюсь, такого совета мне никто не даст, это глупо. Остается другое: будем валяться целыми днями и резаться в белот, накачиваться у Теофана Градского и ждать у моря погоды… Хорошо, будем ждать неделю, десять дней… Может, построят не скоро, в лучшем случае придется идти отсюда и работать где-то временно, помогать другим. А вы все знаете, что от нашей трассы зависит пуск двух заводов и железной дороги. Если будем ждать мост, все это отложится на два месяца. А если используем канатку, потеряем только одну неделю… Ведь не для себя же мне это нужно! Разве я сижу гляжу, как вы потеете, попивая кофе? Ведь нет же!

Васко выпрямился. Рана продолжала болеть, и он по привычке потрогал голову. Бинт ослаб, край его висел. Он не собирался искать сочувствия, но мелькнула мысль, что и забинтованная голова может прийтись кстати. Он громко попросил бригадира Сандо, который стоял напротив, и старый рабочий стал его перебинтовывать. Инженер поблагодарил за это и, перед тем как уйти, вновь обернулся к бригаде. Не повышая голоса, лишь печально и горько усмехнулся:

— Выходит, вас и вправду интересуют только деньги!

— Вовсе нет! Не только деньги, — возразили несколько голосов.

— Я не призываю членов партии и комсомольцев к сознательности. Хотя некоторым из вас следовало бы подумать и об этом. Но для меня вы одно целое, одна здоровая мужская бригада. Нет, не вы виноваты! Но обидно, мать моя женщина, что у некоторых хватает стыда говорить, будто мы тут все идиоты и грешники, что сбежали сюда в поисках беспечной жизни и длинного рубля на высоте полутора тысяч метров, что для каждого главное — свой любимый мозоль, а если не заплатить вам побольше, живо смажете пятки!

Рабочие совсем притихли. Он продолжал:

— Когда-нибудь человеку приходит срок доказать себе самому, что он человек, а не барахло, что есть у него за душой что-то, помимо естественного желания есть и пить, иметь побольше денег. Неужели вы сами не чувствуете, что только работа дает настоящее удовлетворение, захватывает тебя и подымает, черт побери! Мне больше нечего вам сказать. Как решите, так и будет. Мы будем продолжать, если нас будет хоть пять, хоть два человека. Кто захочет!

Через полчаса бригадир Сандо постучался и вошел, улыбаясь:

— Товарищ инженер, пошли! Все грешники отправились как один! Ей-богу, ты нас своим словом прямо за душу взял, понимаешь!

Петринский вышел из комнаты и тоже направился к подвесной дороге. По пути он встретил Небебе. Она остановилась вся сияющая.

— Чему радуешься? — спросил Васко, у него тоже было отличное настроение.

— Получила письмо! Руфаду дают отпуск! Руфад скоро здесь, со мной!

— А, вот оно что! — похлопал он ее по плечу и пошел дальше, до ее голос догнал его:

— Товарищ инженер… А ведь нынче и тебе весело! С тебя бакшиш. Аллах услышал мою молитву. Твоя Небебе пришла к тебе… Знаю, знаю! — погрозила ему пальцем цыганка. — Все рабочие знают, очень красивая твоя Небебе!

— Красивая, да не моя! — засмеялся Васко и зашагал в гору. «Пусть знают! Пусть все знают!» — улыбнулся он счастливо. Ему было легко идти, приятно думать об Эвелине и о бригаде. Сейчас можно было и помечтать…

11

В ту ночь ему снилась мать… Он мальчик, совсем малыш, восьми или девяти лет. Бежит по коридору больницы — не той, из детства, а сегодняшней, новой. Длинный-длинный коридор с белыми стенами, с блестящими золотыми окнами… Внизу его мать, в белом переднике и белой косынке, высокая, молодая, красивая, убирает полы. А везде столько грязных бинтов и ваты, что она никак не успевает… «Хватит, хватит с этими полами. Больше я не пущу тебя в больницу! Я большой, я буду заботиться о тебе!» — кричит мальчик… Мать открывает перед ним дверь за дверью и зовет заглянуть. Васко робко подходит и заглядывает. Огромные палаты наполнены мужчинами — рабочими из бригады, и все с забинтованными головами… Мать открывает и открывает двери; лицо ее становится все грустнее и грустнее… Неожиданно Васко останавливается: это уже не лицо его матери. Это лицо Стаменки — она тоже в белом переднике, но косынка черная. Хватает его за руку и ведет обратно: «Иди, детка! Это не для детей, сынок!» — «Живы ли они?» — плачет мальчик. «Живы, все живы. Только вот Небебе нет. Небебе погибла…» — «Какая Небебе?» — спрашивает Васко. «А ты что, забыл ее? Уже забыл? Не нужно ее забывать! Нужно помнить! Всем нужно ее помнить!» — «Мама, — спрашивает мальчик тетушку Стаменку, — почему больные не стонут?» — «Стонут, только мы их не слышим. Они нутром стонут, душой стонут!» И вот они уже оба на дворе. А там светло-светло, глаза начинают слезиться от света. Тетушка Стаменка ведет его через сад, а Васко вновь спрашивает: «Мама! Много ли больных на земле?» — «Много, сыночек, много. Только ты не бойся. Этот свет не даст им болеть. Он всех излечит, этот свет, все выздоровеют!» — «А твой сын за него сгорел, за этот свет?» — спрашивает Васко. «За него. И ты страдаешь за него… Все за этот свет… За него… Все за него…»

Проснулся весь в поту. Он нечаянно лег на бок, и незажившая рана согрелась в тепле и заныла. Васко сел, протер глаза, окончательно проснулся… Его мать! Сколько он уже не видел ее? Последний раз виделся с нею четыре месяца назад, еще до того, как его вызвали с прежнего объекта и послали сюда, на трассу. Он опять расспрашивал ее о работе, опять настаивал, чтобы она ушла из больницы, даже упрекнул довольно резко: мол, если денег, которые он посылает, не хватает, он может посылать больше! Она усмехнулась: этого ей хватало. И снова объясняла ему, что дело не в деньгах, а в привычке работать. Без этого как? А деньги есть, и он посылает, и за отца пенсия… Работа санитарки нетяжелая, просто хочется быть среди людей, которые нуждаются в ней, в ее помощи… Потом просила его пойти с нею в город, брала под руку и шла медленно, гордо — оба высокие, выше всех на улице, уж такая порода. Его сестру еще в школе отобрали в баскетбольную команду, потом в городскую, а в это лето она поступила в институт физкультуры. Он снова был обезоружен; на мать невозможно сердиться. После взрыва мины в 1959 году, когда его отца и еще троих минеров заживо засыпало, после того страшного погребения мать всецело посвятила себя детям, ему и его сестре… А сейчас она одна, совсем одна! «Сидеть дома кукушкой и тихо умирать? — спросила она его. — Женитесь, народите детей, привезете мне их, тогда я все оставлю и буду смотреть за ними».

«Вылечит этот свет, вылечит», — улыбнулся своему сну Васко. Да, попробуй-ка истолковать такой сон! Мама, Стаменка, Небебе. Прошлое, настоящее… Все вместе, все в одном сне!

Скоро стемнеет. Нужно искать следователя. Если старик не зовет, то явлюсь сам. Теперь уже можно со всей определенностью высказать свои сомнения. Горанчев, Динко… Только сомнения, ничего больше… Хорошо, но как могло произойти все сразу, в несколько дней: предупреждения Верчи, удар по голове, разговор с Горанчевым об Эвелине, а через три дня, всего через три дня, в то утро, когда решили, что все готово, и пустили канатку… Небебе им принесла воды, и они пили прямо из баклаги… И тут на противоположной стороне, рядом с Горским и Горанчевым, появился незнакомый человек. Рабочие сказали, что вернулся какой-то солдат. Тяжелая стальная секция только что неуклюже оторвалась от скалы. И прежде чем кто-нибудь понял, как это получилось, Небебе вскочила на огромную деталь, чтобы перебраться туда, на другой берег. Все перепугались, закричали… Это был первый, пробный пуск… И все же кто закричал первым? Динко! Да-да! Динко! Он просто взвился: «Стойте! Остановите!» — и сам бросился к машине… Тогда и послышался треск и раздался последний крик Небебе: «Руфааад!» То, что Динко закричал первым… Вроде бы ничего особенного. Действительно? Он и до этого помогал технику с катушкой… И все же Динко закричал как-то по-особенному, не так, как все другие. Он словно на секунду раньше уже знал, что Небебе погибнет. В его крике был не страх того, что случится что-то, это был страх от известной ему опасности…

12

Когда Васко подошел к дежурному, из управления как раз вышел старик следователь, постоял минуту на террасе перед входом и начал протирать очки с тем убийственным спокойствием, которое так бесило молодого инженера. Милиционер вытянулся у двери, но старик не обратил на него внимания. Он смотрел прямо на солнышко, и Васко показалось, что этот человек и солнце плохо видит, потому и смотрит на него так пристально.

— Доброе утро, — поздоровался он.

Старик спокойно надвинул очки себе на нос и воззрился где-то на уровне груди в стоящую перед ним фигуру, потом взгляд его пополз кверху и достиг лица.

— Опять пришли…

Васко вложил свою руку в простертую для приветствия длань и ощутил, как его пальцы утонули в чем-то мягком, расслабленном, как тесто.

— Эти дни вы не вызывали меня, и я решил сам…

— Решили рассказать? — прошелестел голос.

— Я пришел к кое-каким выводам, скорее даже подозрениям…

— Проводите меня. Мне нужно сходить в больницу.

— Если вы плохо себя чувствуете, я… не спешу, — улыбнулся Васко.

— Последнее время что-то сердце отказывается работать… Приходится его стимулировать, стращая белыми халатами… Слушаю вас!

Васко подробно рассказал о своих отношениях с инженером Горанчевым, с Эвелиной, с техником Верчей и Динко. Объяснил, что, по его мнению, не могло сорвать стальной трос, скорее повреждение было в одной из катушек. Но такое повреждение могло быть подстроено только нарочно. Он рассказал о том, как закричал Динко, увидев Небебе, вспрыгнувшую на деталь. Старик не прерывал его, не реагировал, словно все его внимание было сосредоточено на неровностях дорожки — чтобы какая ямка или камешек не помешали его страдающим плоскостопием ногам.

Во дворе больницы они остановились.

— Значит, вы считаете… — начал следователь. Васко с надеждой стал ждать его выводов. Но тот не продолжал. «Ну же, встряхнись! Скажи что-нибудь!» Его снова разбирала досада. Но собеседник его опередил:

— Все, что вы мне сейчас рассказали, я давно знаю… Значит, Динко закричал первым и как-то по-особенному, не так, как остальные? Этот, с усами, что ли? Ладно, ладно. Подумаем.

И больше ничего… Он опять будет думать. Уже месяц, а он все мыслит. Месяц и… Вдруг Васко вспомнил:

— Товарищ следователь! — Старик уже входил в больницу. — Завтра будет сорок дней, как погибла наша работница, Небебе… Тетушка Стаменка и остальные соберут там, на объекте, поминки. Наверняка соберут, там сейчас все… Можно, я съезжу к ним? На одно только утро, к вечеру уже опять буду в городе!

Следователь вторично подал ему руку.

— Не советую.

— Но я больше не могу так, не могу! — взорвался Васко. — Почему мне нельзя поехать? Там мои люди, моя бригада!

— Потому что вы мне помешаете, инженер. Вы спутаете мне все планы… Нет, не надо. Потерпите еще немножко, еще несколько дней. Мы уже близки к цели… Потерпите! До свидания!

Следователь скрылся в темноте больничного подъезда, а Васко почувствовал себя до того глупо, почти как ребенок, который попросил у матери кусочек луны, а она рассмеялась, даже не объяснив, почему этот банан на небе нельзя достать рукой.

Вечером он напился. Как пришел в гостиницу, как взял огромный кованый ключ, как открыл дверь и нашел постель, ничего он не помнил.

Проснулся среди ночи. Свет уличного фонаря бил в окно, и вся стена напротив превратилась в огромную решетку. Васко встал и включил лампу. Голова болела. Проклиная себя за старую привычку — как что-нибудь не ладится, обязательно надраться, он проглотил две таблетки анальгина и выпил разом полграфина почти холодной воды. Только теперь он заметил, что лег, не раздеваясь. Достал из дорожной сумки банку быстрорастворимого кофе, насыпал почти две ложки в большой стеклянный стакан и, наполнив доверху водой, как следует взболтал. А когда увидел, что кофе не размешивается, достал складной ножик и размешал им кофе. Он уже взял было стакан, как берут стакан с вином, чтобы разом опрокинуть в пересохшее горло, но вспомнил, что кофе следует пить маленькими глотками, если действительно хочешь, чтобы оно подействовало, и чуть-чуть отпил. Потом сел на постель и закурил… Было полчетвертого ночи.

«Ну что, старина? По какому поводу пьянствуем? — Голос Яневой прозвучал настолько реально, что он даже оглянулся, ища ее глазами. — Я здесь, у окна с решеткой!» То ли он снова заснул, задремал, то ли еще не совсем протрезвел?.. «Поминал Небебе! — сам себе ответил Васко. — И почему этот старый хрыч не разрешает поехать на поминки?» — «Я тебе разрешаю. Хочешь, я поеду с тобой?» — «Он боится, как бы мое появление на объекте не помешало следствию…»

«Я же не боюсь, — отозвалась от окна Янева. — Едем?» — «Думаете, это возможно?» — «Конечно! Станем героями детективного фильма! — Прямо перед собой он видел ее лицо, слышал ее смех. — Не беспокойтесь, все уладим». — «А милиционер поедет с нами?» — Раз я пытался шутить, значит, совсем протрезвел. «Зачем?» — спросила она. «Я могу сбежать!» — «Этого я не боюсь, вы ведь не трус. Итак, рано утром отправимся. Вам дадут цивильное платье». — «Но я одет!» — «Тем лучше! О служебной машине я договорилась. Будет интересно, адски интересно, как вы бы сказали… Знаете пословицу: «На воре шапка горит»? Наш герой, может быть, сам попытается снять шапку!» — «Почему вы все это делаете для меня?» — «Для вас? — смеется молодой следователь. — Нет, не только для вас, инженер Петринский. Делаю это и ради истины, и для себя. А вы очень мне помогаете… Знаете, инженер, в юриспруденции, кроме законов, есть также и догмы, и они в ряде случаев могут поставить законы с ног на голову… Мы с вами похожи. Я — плод вашей фантазии и, следовательно, должна быть такой, какой вы хотите меня видеть, какая вам нужна. В отличие от инженера Горанчева, я готова участвовать в вашей героико-романтической пьесе. Мое амплуа — не идти на соглашательство, не искать проторенных дорог, несмотря на высокие каблуки! Я отвечаю за вас и рискну отвезти вас в горы. Рискну! Красивое слово, правда?» — «А потом?» — «Что «потом»? Я докажу, что и следователь может работать творчески, что иногда вера в арестованного, доверие к нему — самый короткий путь к истине… Ну, едем?»

В лагере их никто не ждет. Еще издали они увидят бригаду, усевшуюся за длинным столом. Первым их заметит Горанчев. И вскочит: «Петринский, братец! Какая неожиданность! — Он будет трясти его руку, а на лице будет такое выражение, что вряд ли кто-нибудь поймет, что именно оно означает. — Я был уверен: там разберутся! Разберутся! — Потом он обернется к Яневой и галантно поцелует ей руку! — Простите, что нарушил этикет! Но, понимаете, такой случай…» — «Ничего, не беспокойтесь», — сдержанно ответит она.

Потом станут подходить рабочие, молча пожимать ему руку. Тетушка Стаменка обнимет и расплачется у него на груди. За ее головой Васко разглядит стол: там уже все готово для поминок. Важнее другое: только трое не подойдут навстречу — Верча, Динко и Эвелина. Эвелина! Она еще не уехала, она не может уехать прежде, чем…

Обняв за плечи Стаменку, он подойдет к ним, подаст руку технику Добревой, потом Эвелине. Она вся засияет, и лишь потом он пожмет руку Динко.

Стаменка пригласит Васко и следователя, которую будет звать «детка», и они сядут рядом. Рабочие займут свои места, Горанчев тоже.

И наступит молчание. Долгое, очень долгое…

Васко будет по очереди вглядываться в каждого, встречаясь с ними взглядом. Лицо Динко покажется ему несколько осунувшимся и очень бледным, почти белым, так что тонкая подкова усов повиснет по щекам как траурная ленточка.

Горанчев сядет на ту же скамью, по другую сторону от Стаменки. Именно так, ведь этот нахал не решится сесть напротив него, и Васко будет неудобно наблюдать за ним… Он будет искать и встретит взгляд Эвелины; глаза их заговорят, и он спросит: «Кто из них? Кто из них?» Она ответит ему также вопросом: «Что теперь будет, Васко? Что будет?»

Тогда встанет Горанчев, переставит без всякой необходимости стакан перед собой, оглядит всех и начнет: — Товарищи… — и в голосе его почувствуется дрожащая нотка. — Повод, который сегодня свел нас здесь… Нелепая случайность отняла у нас нашу Небебе… — Тетушка Стаменка всхлипнет в плечо Васко, он и сам едва сдерживает слезы. — Ее молодая жизнь останется замурованной, как невеста мастера Манола из народной песни… Наш невероятно тяжелый объект принял дорогую жертву. — Горанчев мучительно подбирает слова, никогда раньше его мысли не были такими отрывочными, такими нестройными… «Волнуется, смущается», — отметит Васко и поищет глазами Яневу. Молодой следователь смотрит спокойно и строго. — Мне трудно говорить, — оправдывается Горанчев и продолжает: — Вы знаете, как мы все любили ее и как сейчас глубоко переживаем, вспоминая, как красивый порыв, — именно так скажет Горанчев, это вполне в его духе, — красивый порыв толкнул ее к неразумному поступку, который стоил ей жизни… Мы будем помнить нашу Небебе, потому что… — Потому что ее убили! — крикнет Верча и громко зарыдает. — Молчи! — строго остановит ее Стаменка. Но техник не остановится: — Почему молчи? Я не буду молчать! — Она встает со скамьи, не может говорить сидя, такой характер. — Нелепая случайность? Так ли? — Успокойтесь, Добрева! — Голос Горанчева звучит сухо и властно. И совсем другим тоном он, обернувшись, скажет своей жене: — Эви! Дай ей что-нибудь, пожалуйста!

Эвелина не шевельнется.

Верча закроет лицо руками и станет ходить взад и вперед за спинами рабочих, от одного края стола к другому: — Вот и некролог состряпали, с красивыми словами! Выпьем за ее память! Потом закусим! А потом? Что потом, инженер Горанчев? — Верча, нам всем тяжело, — скажет овладевший собой Горанчев, но она не обратит внимания: — Снова за работу! Строим трассу! Ночью ложимся и спим спокойно! А в один прекрасный день едем в суд, где инженер Петринский должен будет ответить за гибель Небебе! Почему он? Почему не вы, инженер Горанчев? — Я был против подвесной дороги, это все знают, — мягко и с полуулыбкой защищается Горанчев.

— А почему тогда теперь ее используете? Почему тогда трос не выдержал, а сейчас выдерживает намного более тяжелые грузы? — Верча кричит, обращаясь к Горанчеву и ко всем другим: — Почему вы молчите? Ребята! Сандо! Или каждый из вас не сомневается в душе? Кто убил Небебе? Разве инженер Петринский? Может быть, кто-нибудь скажет, что он?.. — После повернется к следователю: — Тут произошло много чего, товарищ Янева, много…

— Да, знаю, — тихо скажет гостья, и это будет правда, потому что она ведь не тот старик, она-то… — Я уже говорила с большинством из вас. — Но Верча не успокоится: — Кто-то пытался убить главного инженера. Тот промолчал, хотя подозревал, кто это мог быть… Может быть, потому, что это было из-за меня… Ты! — показала она на Динко. — Ты пытался его убить. Почему ты молчишь? Ты ведь считаешь себя мужчиной, настоящим, сильным мужчиной, достойным человеком? — Но это ваши личные взаимоотношения. Я думаю, неудобно в такой момент… — не даст ей закончить Горанчев. Тут уж не выдержит Сандо: — Отчего же неудобно, товарищ инженер? — спрашивает он. Горанчев пытается объяснить, дескать, собрались на поминки, а не на суд. — А что, поминки разве не по Небебе? — все так же хрипло бросит бригадир. Горанчев вспыхнет, изобразит такое душевное волнение, что станет даже страшно за него: — Думаю, вы не допускаете, что кто-то хотел умышленно убить Небебе? — Он разводит руками и горько улыбается. — Но за что? Она ведь была самое безобидное существо!

И вот тогда наносится неожиданный удар в спину: — Я думала, у тебя больше храбрости. — Все повернутся к Эвелине, а Горанчев весь вспыхнет: — Эви!.. Эви, ты?! Как ты можешь?.. — Последние дни они часто были вместе с Динко. Эвелина скажет о том, что наверняка замечали и другие. Горанчев спешит опротестовать, но как-то уж очень виновато: — Но это по работе! — Не по работе! — Эвелина готова на все. Настал миг ее великого бунта и ее окончательного освобождения. — Ты ненавидел Васко, и Динко тоже его ненавидел. Ты говорил, что, если я уйду к Петринскому, ты еще себя покажешь! — Но это совсем о другом! — Это все о том же! — Теперь Горанчев меняет линию защиты: — Я не могу отвечать за поступки человека, ослепленного ревностью!

Динко вздрогнул, хотел было встать, но остался неподвижным. Рука его зло сжалась, и он поспешно убрал ее под стол.

— Идея канатной дороги принадлежала инженеру Петринскому, — тихо продолжает Горанчев. — Я был против, в канатных дорогах я ничего не понимаю. Когда случилось несчастье, мы с Горским были на другом берегу реки. Ведь так, дядюшка Крум? — Горский пожал плечами, развел руками и тихо промолвил: — Это же все знают… — Я думаю, вы нам все объясните, товарищ Янева. — Горанчев придаст своему красивому лицу скорбное выражение. Янева кивает: — Да, разумеется. Здесь все ясно, и мне даже удивительно, что здесь происходит. Распоряжение об использовании канатки дал главный инженер Петринский. Авария — прямое следствие его идеи! — Васко даже вздрогнул на мгновение, но потом понял, кому адресованы эти слова и кто их подхватит. Малышка подливает масла в огонь. Эвелина продолжает рассказ, погасшая сигарета дрожит в ее пальцах. Когда она волнуется, ее тонкие пальцы дрожат, будто ветер играет ими, как стебельками травы: — Вечером перед пробным пуском Динко был у нас в доме отдыха. Это меня озадачило. Пусть меня извинит товарищ монтажник, — Эвелина посмотрела на рабочего, — но я знаю своего мужа и удивилась такой их доверительности. Ведь раньше, буквально за несколько дней до того, он высмеивал «неандертальскую», как он выразился, ревность Динко. Даже описал его мне подробно… — Эвелина! — воскликнет Горанчев, но она продолжит: — Да, ты так прямо его и описал: как работящего, но очень ограниченного, даже тупого. Что общего могло у тебя быть с таким «ограниченным» и «тупым» человеком? — В сущности, товарищи, — снова включилась Янева, она не могла упустить случая, — я одного не понимаю: трос ведь не лопнул, просто катушка не выдержала? Но сейчас ведь она работает нормально, да? — Работает! — робко подтвердили рабочие. — А кто помогал технику канатки? Кажется, вы? — Этот вопрос уже впрямую обращен к Динко. — Я. — И вы ничего не заметили? — Он не ответил, и Верча снова крикнула: — Неужели ты один-единственный раз не можешь быть человеком? — Янева выдержала небольшую паузу и снова обращается к Динко: — Вы не помните, о чем вы говорили с инженером Горанчевым в тот вечер, о котором вспоминает доктор Горанчева, в доме отдыха?

Это уже чистый допрос, но кто может запретить следователю выяснять истину? Лицо Динко покрылось потом. Потом он сказал то, чего ждали все: — Он… Он сказал мне прийти к нему вечером. Он сказал, что решил отомстить, потому что… Сказал мне, что мы с ним теперь в одинаковом положении, что инженер Петринский разбил не только меня с Верчей, но и у него отбил жену. — Ты говорил с ним о вас? — воскликнула Эвелина. Горанчев криво усмехнулся. Он достаточно хитер, чтобы сообразить, к чему все клонится, и все же одну попытку он предпринимает: — Эви! Неужели ты допускаешь, что я с этим… — Динко молча посмотрел на него и продолжает: — Он сказал мне, что шесть лет назад между его женой и инженером Петринским что-то было, но он не знал об этом… И сейчас, когда они встретились тут… — Но это все выдумки, товарищ Янева! — возмущенно реагирует Горанчев. — Моя боль — это моя боль, и меньше всего я хотел бы обсуждать это с ним! С Динко! Ну, прошу вас!..

Ошибка, Горанчев! Самая большая твоя ошибка! Потому что из всего на свете Динко больше всего ненавидит ложь. Сейчас он поднимется, перебросит ногу через скамью, медленно, очень медленно обойдет стол и остановится перед лжецом. Тот мгновенно выпрямится. Монтажник сгребет его своей огромной пятерней за лацканы и размеренно, медленно, как мальчишке, залепит ему две пощечины. Горанчев даже не пикнет, потому что действительно виноват. Динко отойдет от него и непонятно почему сорвет некролог, приклеенный на ближайшем дереве. Сомнет его в руке и бросит на землю. — Ты права, — скажет он мимоходом Верче и встанет напротив Яневой: — Я не хотел никого убивать… Но это я развинтил болты катушки рано утром, чтобы сорвать пуск и завалить идею главного инженера… Эта грязная скотина, — кивнул он в сторону Горанчева, — он мне накануне сказал, что единственный для нас выход — убрать отсюда инженера Петринского. Он намекнул мне о канатке и… Может быть, я и туп, но мне стало ясно, что нужно сделать. Он мне прямо сказал, что, если эксперимент с канаткой провалится, остальное уже его дело. Он собирался поехать в Софию, у него там свои люди… И когда все уже было готово, когда запустили канатку и первая секция двинулась, я вдруг увидел на железной раме Небебе… Я закричал, бросился останавливать механизм, но… Вот! Если б вы не приехали, я… это… я сам бы пришел в милицию… Я больше не могу… Вот так…

Большего ведь нам и не надо, правда, малышка? Теперь мы с тобой просто уедем, оставив притихший лагерь.

И все будет ясно… А что будет ясно? Окно гостиницы с решеткой… Я вернусь на трассу, и снова… Но кого-то уже не будет, для всех не будет, об этом станут говорить все реже и реже… Небебе! В конце концов все забудется, память удивительная вещь… И Небебе — тоже. Только когда-нибудь, может быть, когда будет с Эвелиной, он расскажет ей о молитве цыганки: «Да возвратит тебе аллах твою Небебе! Да сбежит она от своего мужа и придет к тебе! Да ниспошлет тебе аллах легкое сердце…»

Представив себе все, что могло бы случиться там, в горах, если бы Янева действительно существовала и если бы они с ней вдвоем съездили на поминки, он успокоился и снова заснул.

Его разбудил громкий стук в дверь. Это была администратор.

— Ваш знакомый ждет вас внизу. Я стучу к вам минут десять! Что ему сказать?

— Спускаюсь, сейчас спускаюсь! — ответил полусонный Васко и застеснялся оттого, что администратор поняла, как он провел ночь — не раздеваясь, не раскрыв постели. Он наскоро умылся, смочил и пригладил взъерошенный со сна чуб, махнул разок расческой и вышел.

О, чудо! Это был следователь!

— Знаете, я вчера отказал вам, — начал старик, поздоровавшись кивком головы, — а утром, когда подумал, — он вновь снял очки и стал протирать их, — решил поехать с вами на поминки, может, что и выйдет…

— Вы?

Если бы в эту минуту его гостиница с облезлыми ангелочками и черными решетками окон вдруг повернулась на курьих ножках, как избушка Бабы Яги, или если бы река потекла вверх по склону горы, Васко, пожалуй, удивился бы меньше.

— Да, — все так же спокойно произнес следователь и взял его под руку, как отец сына.

Только теперь Васко заметил «Москвич» на углу. Предложив ему сесть впереди, чтобы показывать дорогу, следователь устроился на заднем сиденье. Поехали.

А летнее солнце припекало вовсю. И лучи его были натянуты между деревьями, как струны гигантской арфы. И воздух звенел от неслышной музыки. И Васко стало казаться, что сквозь шум мотора он отчетливо слышит пение птиц. Сердце рвалось из груди… туда, наверх, к грешникам, к Эвелине…

Что было то ночное видение в номере гостиницы? Где ты сейчас, малышка, товарищ Янева! Неужто и в самом деле повторится ночная сцена?

Он улыбался, улыбался, не замечая изумленных взглядов, которые бросал на него время от времени шофер. И не решался оглянуться, чтобы посмотреть на старого следователя — дремлет ли он, спит ли? Или все так же старательно протирает свои очки?

Перевел Николай Лисовой.

Кирилл Топалов

КОМНАТНАЯ ТЕМПЕРАТУРА

I

Как ни странно, вокзальная суета и эта аэровокзальная, в частности, всегда настраивает меня на лирический лад. Охватывает, как в юности, тяга к путешествиям, мечты о дальних странах и загадочных красотах, реальный мир кажется серым и сирым. Лет семь-восемь назад я представлял свое будущее именно таким — красивым. До тридцати мы не допускаем и мысли, что впереди ждет что-то, кроме счастья, вольности, славы и любви. Но, перевалив на четвертый десяток, поневоле станешь скептиком. Посылки к доказательству? Первая: выясняется, что счастье — понятие в этом мире относительное. Ему (счастью) плевать, существуешь ли ты — некий «икс» или «игрек».

Вторая: твое будущее стало настоящим, а перемен — никаких.

От меня равно далеки большая наука, мир, слава и любовь, как в двадцать пять, так и в тридцать пять. Разница в том, что десять лет назад сам господь не разубедил бы меня, что это предназначено не мне. Ну конечно, всему виной гороскопы: сулили отличные данные, успехи и вообще радужные перспективы. Увы, большая наука и большая слава в немалой степени зависят от стечения обстоятельств. Можно быть Ньютоном в лет двадцать или до самой смерти физиком-середнячком. Мои источники познания мира — фильмы, журналы, командировки дней на пять, экскурсии… А моя «большая» любовь — Милена — должна вот-вот прилететь из Берлина. («Большая» в кавычках — не уверен, была ли это любовь?)

Здесь, в аэропорту, нас четверо: отец Миленки, профессор Филипов, директор моего института, его жена, Игнат и я. Все при параде, при букетах. Игнат тискает букет (роз двадцать, не меньше — со вкусом у него лады). Занимает профессора беседой. Филипова прерывает их, обращаясь к мужу:

— Пообещай мне при свидетелях, что больше не отпустишь Миленочку ни на какие стажировки! Это немыслимо, столько лет за границей!!

— Обещаю, обещаю! — Профессор, улыбаясь, поднимает руку, сдается. Игнат, наловчившийся из любой фразочки раздуть тему для разговора с начальством, и тут угодничает:

— Мини-информация, профессор. Нынешний декан нашего физфака, доцент Недев, намекнул, что ждет не дождется, когда ваша дочь придет к ним на работу.

— Так-так, премного благодарны! — с ехидцей бросает Филипов. — У нее за плечами две стажировки у самых светлых умов Европы, она — физик-ученый, человек науки! Если б я не терял столько лет чистого времени на лекции и экзамены… Она пойдет работать в наш институт! Пенсия моя не за горами, кто же будет двигать вперед науку? Один из вас займет мое место, и втроем вы сотворите чу-де-са!..

О пенсии Филипов ведет речь с незапамятных времен (мечтает поработать на покое), но мне кажется, его изберут и на следующие пять лет. (Он — величина международного масштаба, так сказать, олицетворение не одного нашего института, — всей отечественной физики.) Представить трудно, что станется с нашим институтом, если он уйдет. Без него (авторитет! исключительный такт предотвращать открытые стычки!) скопившиеся конфликты разом достигнут критической массы, взрыв неминуем. Тут-то и развернутся Игнат со товарищи, а мне останется одна дорога — в университет. Конечно, директорство стоит не один миллион нервных клеток и не один час, потраченный на канцелярщину, и я допускаю, что профессор искренен в своем желании уйти на покой. Хотя, вероятно, с удовольствием продолжит чтение лекций в университете — пусть он и ропщет частенько на старушку альма-матер, душа его — там. Филипов рожден первооткрывателем в науке и в людях (таланты, будущие дельные физики). Пока он ни разу не ошибся, и не случайно говорят о «школе Филипова». Исключений почти не бывает, разве что Игнат… Этот всегда и везде находит повод и возможность оказаться рядом с шефом, между делом выболтать свежие институтские сплетни, обмолвиться об опозданиях некоторых коллег (о моих — чаще всего). Иногда мне кажется, что Филипов не может его не презирать. Но, видно, Соломона потому прозвали мудрым, что он мог извлечь пользу из всех и вся. Н-да, смутные времена настанут, если посадят на царство Игната и его свиту. Или Гавраилова. О, первый интриган института, к власти яростно рвется уже несколько лет.

— Миленушка! Мы здесь! — Это Филипова уже спешит навстречу стройной молодой женщине в сафари. Да, тридцать три Милене не дашь…

Мать с дочерью обнимаются, подходит и наша очередь: сперва отец, потом (естественно!) Игнат, троекратно выпаливший: «С приездом!», и — замыкающим — я. Милена едва удерживает охапку шуршащих целлофаном цветов. В некотором смущении подношу три свои гвоздички и не менее смущенно свою повинную головушку. Легкий укус в щеку! Миленка всегда была самой великой сумасбродкой в мире, но ее поцелуй меня застал врасплох — последний раз такое было с десяток лет назад.

— Спасибо! — отвечает она разом на все приветствия и на вопрос матери: «Как долетела, милая?», а Игнат, демонстрируя свое усердие, отрывает от пола внушительных размеров чемодан Милены.

— Осторожно! У тебя в руках новая теория относительности! — Хозяйка багажа задорно смеется. — Смотри… не перепутай машины, а то еще вскочишь в какое-нибудь такси и через часок запатентуешь ее как свою!..

Потянулось неловкое молчание, Милена попала не в бровь, а в глаз. Дело в том, что два года назад, когда с Игнатом я поддерживал отношения, он действительно ухитрился выдать за свои результаты моего самого крупного исследования. Нет, он тоже принял участие, но как бы выразиться… Техническое? Да и это громко сказано. После той истории наши отношения обострились, он попер на меня в тотальное наступление, вербуя в союзники Филипова, наших общих коллег, ребят из других институтов. В результате миф «Антон Антонов» был фактически развенчан, и для многих из атланта «школы Филипова» я превратился в заурядного простого смертного, физика-неудачника.

Эту фразу Милена выдала преднамеренно или просто так? (В ее стиле называть вещи своими именами и говорить правду в лицо.) В любом случае я ей благодарен. А Филипов, по-моему, недоволен, считает, что момент для подобных намеков не самый подходящий. Занервничал, приглашает нас в машину с преувеличенной любезностью. Я, Милена и Игнат садимся сзади. Профессор включает зажигание, поправляет салонное зеркальце и, повернувшись к жене, усмехается:

— Вот они снова вместе, сидят рядком, прямо как у меня на лекции. Весь институт втроем… Первая тройка.

Мы улыбаемся в ответ, хотя кое-кому из сидящей тройки сейчас не до смеха. А десять лет назад… Вспоминаю один из студенческих праздников.

II

Восьмое декабря. День болгарских студентов.

Перед центральным входом в университет колонна студентов готовится к факельному шествию под звуки летящего со всех сторон «Гаудеамуса». Шум невообразимый, все суматошно носятся взад-вперед. А наша троица — с Миленой посередине — примостилась в ногах у одного из братьев Георгиевых (до сих пор не заучу, кто из них Христо, а кто Евлогий), кричим, смеемся, машем и красно-бело-зелеными студенческими шапочками, и руками, и ногами, хором участвуем в коллективных декламациях.

— Сэ-гэ-у-у-у-у-у-у… Сачок, гуляка, уникум!

Скорее всего университет вызывают ребята из Высшего химико-технологического, потому что наши не задерживают ответ:

— Вэ-хэ-тэ-и! Вошел хватом, талант испарился!

— М-Э-И! Мудрость, энергия, интеллект!

Но Миленка, сложив руки рупором, выдает более популярную версию:

— Мужики элегантные, импотентные!

В ответ наш поток бурно скандирует:

— Ми-ле-на! Ми-ле-на! Ми-ле-на!

Она, смахнув шапочку, жестом, достойным Цезаря, приветствует ревущую толпу. Да, попался я на удочку — черт меня занес к этим праздным гулякам. Правда, время от времени выдавливаю улыбку — ради Миленки, — но, как видно, она не ощущает нехватки в компаньонах, вот он, пожалуйста, Игнат. Через неделю коллоквиум, если даже случится чудо — не успею прочитать все, что собрал по теме у себя в мансарде. А еще разработка… Филипов хочет выдвинуть ее на национальный конкурс, требует теоретическую часть и тезисы, а я на нулях. Какой тут праздник! В принципе ничего против торжеств и гулянок я не имею, но меня-то оставьте в покое! А все Миленка! Она умна, спору нет, но хлебом ее не корми, дай повеселиться. Эта несерьезность мне слишком дорого обходится. А чего стоят ее шуточки над моей «профессорской суровостью», она словно соревнуется со мной в изобретательности, но по части… способов зряшной траты времени. Я попытался выставить за себя Игната, но она на третий раз заявила в ультимативной форме, что с ним больше никуда ходить не желает. Я ее натуру знаю, потому и приходится волей-неволей убивать свои вечера. Намекнул было, что коллоквиум, что национальный конкурс, что времени нет даже восьмого декабря, но разразилась такая буря, что пришлось идти на попятную. Ну уж в ресторан я ни за какие коврижки не пойду, нечего там делать! И у меня есть характер!

— Последний раз — идешь? — спрашивает она, когда колонна возвращается от Братской могилы в центральном парке.

Упорно разглядываю фланирующую по аллее публику. Голос у меня как неверное пламя догорающего в руке факела:

— Я уже сказал. Нет.

— Я спрашиваю не для того, чтобы ты говорил «нет».

Приникла ко мне, но эта ее нежность вызывает лишь прилив решительности, даю выход своему ущемленному самолюбию:

— А я говорю «нет»! И нет вопросов!

Она отстраняется, шаг назад:

— Да ты, дяденька, философ!.. Не знаю, как с физикой, но великий стоик в тебе уже пробудился. Великий, весьма древний, почти дремучий. Учитель, вещай… Валяй, мудрствуй! Я уже записываю.

— Пиши: «Не должно посягать на личную свободу! Хочет человек — празднует, не хочет — не празднует!»

Игнатушка плетется рядышком и, благоразумно держа язык за зубами, выжидает свой час.

…После тостов, пения «Гаудеамуса» вступительное слово декана Филипова. Отметив успехи факультета за истекшее десятилетие, он пожелает всем «больших удач на ниве научной деятельности».

— Коллеги! После официальной части я хотел бы поделиться с вами радостной вестью. Один из авторитетнейших польских научных журналов опубликовал доклад, который наш коллега Антон Антонов представил на симпозиум по атомной физике в Варшаве. Предлагаю выпить за это — успех Антонова наш общий успех!

Рукоплескания. Филипов подходит к месту, где сидят Игнат с Миленой:

— Где же ваш Антон?

— Он… — начнет дочка, но вмешается Игнат:

— Он чересчур занят, чтобы удостаивать вниманием дорогие нашим сердцам праздники…

И Милена солжет во спасение:

— Ты не знаешь! К нему мама приехала… Я сама видела!

И Филипов улыбнется:

— Коли так… Мать дороже всего на свете.

Игнат, разумеется, нимало не обескуражен первой осечкой. Наяривая шейк (я, несмотря на отчаянные старания Милены, так его премудрости и не осилил), мой лучший друг не отстает от Милены:

— Слушай, твой отец уехал! Давай и мы слиняем!

— Еще не время! Да и куда?

— Ко мне.

Милена, выдержав свою фирменную паузу, отвернется в сторону, бросив вскользь:

— Два предательства за один вечер. Не много ли?

— Я… Предательство? Я… люблю тебя! Ты…

— Слышали, слышали. Ты уже сообщал.

— Не веришь…

— Ну почему! Меня и другие любят. Не уродка, не дура, с виду легко доступна, и ко всему — дочь того, кто повелевает судьбами бедных студентов… В общем, выгодная партия, как говаривала моя бабка.

— Антон не стоит твоего мизинца, подумай!

И Миленка, бросив гримасничать, скажет тихо, но гордо:

— Он не такой, как все! Он личность! Это вы мизинца его не стоите. Он пробьется и без меня, я ему верю. И люблю!

Я за столом, заваленным книгами. Лампа под самодельным абажуром высвечивает скромную библиотеку, богатый календарь, театральные афиши (Милена расстаралась!), над столом — скрещенные длиннющий зонт и сабля почтенного возраста (с барахолки).

За окнами — ночная София, догорает студенческий праздник. Перекинутые скамейки, урны. Молодежь гуляет. У костерка внизу греются, танцуют под отчаянные импровизации гитаристов, фальшивит тромбон. Кто-то одним духом взлетает по лестнице на мою затворническую мансарду, дверь (латанная остатками трухлявой бочки) — настежь. На пороге Миле-на, запыхавшаяся, счастливая.

Все как-то сразу стихло. Как в немом кино: я встаю, она порывисто бросается мне на шею, переворачивая настольную лампу.

Она целует мое лицо — спешно, страстно, а я стою как истукан. Эх, я должен показать характер!

— Погоди-погоди, да ты ли это? Я жду нападения разъяренной тигрицы…

— Ну и жди, дождешься! — Она бесконечно счастлива, смотрит влюбленно. — Я целую не тебя, дурачка, а Антона Антонова — светило мировой физики. Папа на вечере заявил, что «один авторитетный польский журнал опубликовал доклад, который наш коллега Антонов представил на симпозиум по атомной физике в Варшаве». А ты — тьфу! — зарылся как крот в свою темную нору! Свети, светило! Я тебя люблю!

Она целует меня. Давно я не был так искренне рад.

— Эх, у меня ведь только кофе и чай…

— Какой прогресс! Одевайся, идем к Игнату!

Только Игната не хватало! Но она выталкивает меня за дверь, мы целуемся, целуемся, и я согласен на все, не шотландское виски нашего друга, так второсортный лимонад.

— Кто? — несмело отзывается Игнат на долгий настойчивый стук Милены, она заговорщически глянув на меня, говорит томно:

— Это я, дорогой, Милена!

— Кто-о? — В голосе вечно самоуверенного хозяина страшное смущение. — Ах, Миленочка! Ты что хотела?..

— Мне что, кричать через закрытую дверь? Открывай! Кто-то приглашал на шотландское виски…

— Так поздно уже… — канючит Игнат. — Сплю я…

— Не дрейфь! Я при виде твоей голой пятки в обморок не грохнусь!

— Нет-нет, Миленочка… Только не сейчас! А домой я тебя провожу! Спускайся вниз!

— Благодарствую! Со мной Антон. Открывай, отметим его статью!

Слышно, как он уходит, вернувшись, на мгновение приоткрывает дверь, просовывает бутылку, в поле зрения попадают красные дамские туфельки, рядом на полу — бархатная юбка. Игнат сконфуженно:

— Миленочка, Антоха, брат, извините, приболел я…

— О, пардон! Мерси! Чао! — Милена многозначительно глянула на туфли с юбкой. И на лестничной площадке звенит пощечина.

Выходим на улицу. «Да-с, первая была не хуже», — говорит она. И на обратном пути я узнаю обо всех перипетиях праздничного ужина, о том, как Миленка в конце концов вывела Игната из зала и молча съездила ему по физиономии.

III

Утро. В комнате хаос. Милена спит на моей руке. Пытаюсь — безуспешно — повернуть к себе наручные часы. Который час? Голова свинцовая, я взбешен: значит, еще день псу под хвост.

— Иногда я спрашиваю себя: почему тебя люблю? — Милена говорит будто сама с собой. — Ты сухарь! В кино ходишь, чтобы сделать мне одолжение, в театр — чтобы не держали за деревенщину неотесанную, только народ собирается кутнуть — ты за дверь и бежать…

— Мне скучно!

— Не верю! Ты же молодой парень! Вы, близнецы, какие угодно, но не ограниченные… А ты все… все пересчитываешь на время и страницы, сам проговорился, точно! Чашка кофе — двадцать загубленных страниц! Фильм — тридцать. Вечерушка, к ней накинем и следующий день — все сто потянет! — Милена смеется саркастически. — А я? Сколько страниц, а? Скажи!

— Ну, ты мое сокровище бесценное…

— Не увиливай… Сколько? А? Сколько страниц? Скажешь ты мне? Антончик, пожалуйста, скажи! Скажи, если любишь! Сколько-сколько? Твоя кошечка ждет…

— Не знаю, не считал!

— Врешь! Считал! — Милена склоняется надо мной, глаза ее горят от возбуждения. — Голову даю на отсечение! Говори! Посмеемся вместе! Просто так…

Чуть поколебавшись, отвечаю, не отводя глаз от большущей паутины на потолке:

— Шестьдесят две тысячи.

Знаю, взгляд ее тотчас померкнет, но угрызений совести не испытываю. Наоборот, мое «я», эдакий крошечный Антошка, ликует, подпрыгивая на одной ножке. Вы просили? Мы вам отомстили! Сама заслужила! Сотни часов безвозвратно пропали благодаря ей! Будто люди не могут любить друг друга и при этом не тратить время на глупости! Кино, театр, концерты — ради бога! Когда, понятное дело, нет никакой запарки. Но от этих сборищ с бриджем, водкой, дреньканьем на гитаре меня воротит. Просто физически чувствую, как уходит время, бессмысленно уходит. А много ли его? Какие-то тридцать лет для активной работы, причем важнее первая половина. Если суждено тебе сделать открытие, то именно в эти годы. Потом шанс падает до нуля, это давно доказано. А кто из наших сейчас думает об открытиях? Один спит и видит учительское местечко с солидным отпуском, другой метит в начальники лаборатории заводика на периферии, третий лезет в мэнээсы — три рабочих дня и уйма времени на футбол, рыбалку и прочие развлечения. Да чем такая перспектива, лучше в петлю! Я их жалею, они меня ненавидят. Видно, считают карьеристом, только ловчее и лицемернее себя. Зубоскалят: как же, алкоголь он не переносит органически (по-моему, от водки несет лекарствами), не курит (и не собирается), футбол по телеку не смотрит (меня зло разбирает без дела сиднем сидеть). Но ни на что не променяю библиотеки, лабораторию, свою мансарду, на лекции — спешу… И еще — моя Милена… Кстати, лекция ее папочки через полчаса.

Миленка только теперь перехватывает мой взгляд — хвать горемычную «Победу» с тумбочки — и шарах об стену.

— Вот! Это ты! Тысячу раз говорила! Все у тебя рассчитано по минутам! Ты сам как часы! Автомат, кусок железа!..

И, как подкошенная, падает на кровать. Свернувшись калачиком, барабанит по ней кулачками, всхлипывая, как ребенок.

Меня прямо жалость берет, но время, я вскакиваю. А она — откуда только силы взялись — бросается на меня и валит на постель.

— Я… Часы хотел поднять, других-то у меня нет…

— Никаких часов! Хочешь удрать! Нетушки! Останешься здесь!

— Но, Миленочка! Десятый час! Полдня прошло! Это безумие!

— Ты еще вчерашний день приплюсовать забыл! Итого: полтора дня, это сколько страниц? — Ее лицо рядом, она почти овладела собой, лишь в глазах какой-то нездоровый блеск. — По моим скромным подсчетам, сто-двести… Займемся сложением: прибавь к ним еще столько же и смирись с тем, что отсидишь дома полтора дня!

Я в панике, после недолгой борьбы удается вырваться из ее рук. Одеваюсь, бормоча:

— Ты, раз понравилось, сиди хоть неделю. А я хочу через полчасика попасть в университет. На лекцию товарища Филипова, между прочим.

Мила, вскочив, рвет со стены мою сабельку. Обхватив рукоять двумя руками, замахивается:

— Иди-иди, я посмотрю, далеко ли! Разделю на два и глазом не моргну!

Она сможет! Ни дать ни взять амазонка: в коротенькой комбинашке, красивая, стройная, упруго стоящая на длинных ногах, глаза горят. Я, кажется, близок к пониманию того, как мужчины бросают все ради женщин. Может, и мне на всю плюнуть? Это минутная слабость, снова пускаю в ход примиренческий тон:

— Милая, пойми, мы — студенты, через двадцать пять минут мы обязаны предстать пред светлым взором твоего батюшки!

— Забудь о нем! Сейчас ты мой студент! Никуда не пойдешь!

Она начинает остывать.

Одевшись, стараюсь привести «Победу» в чувство, краем глаза наблюдая за Миленкой. Она немного расслабилась — сабля тебе не фунт изюму. Но едва повернулся к ней — молниеносно берет ее на изготовку. Молча смотрим друг на друга, и меня осеняет:

— Все-все, остаюсь.

Небрежно отшвыриваю сумку поближе к выходу, но она ловит ее клинком и кидает прямо в противоположную сторону, жестом средневекового рыцаря откладывает оружие и вешается мне на шею.

— Какой добрый слоник… Мила сейчас его поведет на прогулку в киношку, потом в парк, и потом сходим послушать новые записи Высоцкого…

Отпустив меня, тоже начинает одеваться, я — цап сумку и пулей на лестницу. Ей ничего не остается, кроме как проклясть меня в полный голос и с треском захлопнуть дверь…

IV

А вместо лекции — лабораторка, мы в белых халатах. Аппараты, установки. Пусти сюда хиляка филолога, из тех, что кропают статейки в «Студенческую трибуну», уж он бы непременно обозвал нашу лабораторию роддомом. С логикой у них слабовато. В роддоме все ясно: появляется на белый свет отрок или отроковица с генетически закодированным — читай: запрограммированным — будущим. А в науке рождение открытия — предсказуемая случайность. Многие открытия можно прогнозировать, не спорю. Но кто, когда их совершит? Явно не те, кто сейчас корпит над лабораторной. Закроется за ними дверь университета, и они забудут то, что им тут вдалбливали, и знаний по физике у них, за редким исключением, будет не больше, чем у обычного гимназиста. Милена, она не такая, есть в ней искра божья, а способность жертвовать всем ради дела отсутствует напрочь. Физика ей дается легко, но занимается она без особого желания, нет в ней того азарта, стремления к знаниям, когда проклинаешь себя за то, что каждый день нужно отдавать сну хоть несколько часов, а драгоценное время уходит… Милена… Почему я к ней привязан? Она печется о моем спартанском быте, ведь мама за сотни километров отсюда. Льстит честолюбию уверенность в любви первой красавицы факультета? Она смотрит на меня в детском восхищении — и испытываешь дикую гордость прамужчины… К сожалению, она скорее ценит во мне крепкого мужика, а не сильную личность. И умна она, и честолюбива, но она прежде всего женщина. А уж если Милена такова, об остальных и говорить нечего! Вполне могу предсказать и логику (женскую) ее действий: лабораторная начинается, она (после утренней истории в мансарде) садится с Игнатом, ну вот, заважничал, как индюк, на мою милость — ноль внимания.

У нас с ним странные отношения. Все считают нас близкими друзьями, доля истины в этом есть, но любая истина относительна. Ко мне он пристал с первых дней нашего студенчества. Мы были с ним на равных — два честолюбивых провинциала, даже снимали похожие комнатенки. Видно, он интуитивно почуял силу моего творческого потенциала. Он тотчас сориентировался в отношении Милены, но та откровенно выказывала свои симпатии мне. Сперва я порадовался — появились серьезные друзья, Игнат же рассчитал трезво: чтобы победить врага номер один, надо стать ему первым другом. А я, дурачок, полюбил его как брата и еще долго находился бы в неведении, но Игнат сам себя выдал беспрестанными перебежками на сторону Миленки при малейших моих с ней раздорах. Но уже сложилось мнение, что мы — неразлучная троица друзей, а Филипову — еще и надежная смена для его школы. Попробуй тут вырвись! Обзовут мелкой душонкой и карьеристом молодым да ранним. В конце концов должен я с кем-то общаться! С остальными у меня практически ничего общего.

Ну вот, рядом плюхнулась Пепа. Теперь лабораторную придется с начала до конца делать самому — для нашей красотки даже стройные системы частиц — дебри. Как она гимназию окончила, как прорвалась в университет? Родитель дипломатствует где-то в Африке, дочка болтается по не-представляю-сколько-комнатным апартаментам. О сборищах в ее дворце ходят легенды. Пепа сколотила себе свиту из пустобрехов и гулен, и они жизнь прожигают вовсю. Хотят и нас переманить, если не всех гуртом, то поодиночке. А до второго примерно курса нас вниманием не удостаивали. Нас — это, разумеется, меня и Игната, с Миленой все стремятся поддерживать добрые отношения. Игната (в отличие от меня) такое отношение задевало, но когда мы стали «троицей Филипова», он восторжествовал: «Ага, загнивающая и вырождающаяся аристократия идет на сближение с презренной процветающей буржуазией! Мы повергнем ниц хайлайфных дамочек-пепочек, мы — способные и честолюбивые крестьяне! Мы пробьемся и без связей, и без папашиных заслуг!» Я поинтересовался тогда: «Ну, победим, и что? Продадимся за квартиры, связи и титулы этих самых папаш, которые тоже когда-то наверняка пришли из деревни, будем кормить-одевать женочек-пепочек из своих мощных профессорских и членкорских зарплат, народят они нам деток — чтоб их победили очередные способные и честолюбивые крестьянские сынки? Где логика?» — «Смысл в том, — отвечал он злорадно, — что эти размалеванные крали, которые порхают на французских шпильках, будут глаза друг дружке выцарапывать из-за меня, который до восьмого класса ходил в галошах на босу ногу, из тех, что отцу выдавали бесплатно на работе, в МТС». Я ответил, что он разменивается на мелочи, все это треп: для него такая женитьба — поражение. «Тебе отведут функцию вьючного осла и непрестанно будут пилить, как же — из грязи в князи». Но Игнат держался своего мнения и помчался на первый же зов из дипквартиры. Мы с Миленкой посмеялись и решили объявить ему недельный бойкот, наказание подействовало: ходить в высший свет он перестал. Но экспансия дипквартиры и ее хозяйки повернулась против меня. Пошли приглашения на вечеринки (виски, джаз и «сюрприз»), слезные просьбы о консультации или подготовке к экзаменам (вдвоем). Но все вхолостую. Последний вариант — приглашалась вся троица — тоже был отброшен как несостоятельный, но и это не привело Пепу в отчаяние. Да, предводительница явилась на лабораторную явно не случайно…

Так и есть — тараторит без остановки (я свел ответные реплики до минимума), из кожи вон лезет, чтобы подчеркнуть свободу наших отношений: мурлыча, поправляет мне то воротник, то галстук. Ба, знакомые красные туфельки! Бархатная юбка. Диагноз болезни, свалившей Игната в ночь на девятое декабря.

Ай да Игнат! Уморил! Повернувшись к его столу, наблюдаю, как он сломя голову бросается выполнять любую просьбу Милены, демонстрируя всем свои исключительные права. Хоть бы взглянула, все сидит спиной. Красные туфельки Пепы — недурной повод заговорить! Выручает Игнат: отходит сверить данные по справочнику. Быстрее! (Задеваю прибор на столе, но поднимать некогда.)

— Мил, выйдем, есть новость, — шепчу ей на ухо, но, крутанувшись на стуле, она снова показывает мне спину.

Вернулся Игнат. Выпаливаю первое, что приходит в голову:

— Я к тебе, принес спортивный костюм. Напомни, чтобы отдал.

— Ладно.

— И… это… Пришла посылка от мамы. Вечером я вас жду?

Не посмеют же они нарушить священную двухлетнюю традицию! Но Игнат подсекает коротко и ловко:

— Мама — святое дело, всегда пожалуйста… Знаешь, старик, мы с Миленочкой вечером идем в концерт, никак не получается к тебе…

Она сосредоточенно пишет, как будто меня и нет, это безразличие и молчание оглушают сильнее пощечин, на которые она мастерица.

V

В моей мансарде — тишина. Согнувшись в три погибели, колдую над кофеваркой. И вдруг (неужели при переутомлении начинаются слуховые галлюцинации?) — звук пощечин. Все, лицемерие Игната осточертело. Ах, великолепная троица! А я от него устал, разыгрывать фарсы не приучен. А что подумают другие — наплевать!

Кофе готов, разгибаю спину. Шаги на лестнице? Показалось. Плюхаюсь на кровать, смакую горячий кофе. Что привязывает меня к Милене? Любовь? Сомневаюсь. К примеру, я знаю, что люблю физику, ради нее готов на любые жертвы. А ради Милены? Величины несравнимые: физика и женщины… им несть числа.

За работу! Надо читать! Все напрасно — книжка в сторону. Стучат?

— Да!

За дверью никого. Лгать Милене дольше непорядочно. Скажу: «Мне с тобой приятно, но не более. И кроме того, в ближайшие десять лет я жениться не собираюсь». Это, конечно, веский аргумент, он поохладит ее пыл: всякая женщина в конечном итоге мечтает о свадьбе. Хотя Милена мечтает и о научной карьере. Создавать семью сейчас, без крепкой базы: ни жилья, ни денег, ни постоянной прописки? Идти в примаки к Филиповым — слуга покорный. Жениться после тридцати пяти — другое дело, тогда у меня будет для этого все: приличная зарплата, квартира; вероятно, машина, и главное — я сделаю  с в о е  открытие, я стану величиной в научном мире. Понятно, допускается вероятность (один-два процента), что до тех пор я не сделаю  с в о е  открытие. А раз так — хоть женись, хоть в воду: разница невелика.

Кофе в горло не идет. Хоть легкую уборку начну (продолжения хватит до конца моих дней). Глянул бы кто со стороны: типичная старая дева в ожидании гостя. Остается кисло улыбнуться и хоп — мусорная корзина с черновиками, порожними сигаретными пачками, высохшими цветами, шоколадными обертками летит на пол. Нет, определенно кто-то топает к двери. Аж дыхание зашлось, ну кто там?!

Никого.

Деревянная лестничная площадка шатается под ногами. Никого и ничего, далеко в пролете первого этажа ржавый светляк консьержкиной сорокаваттки.

Дверь закрывать не буду…

Сама прибежит.

Бежит!

Пепа. Притащилась. Давно пробило полночь. Еще на лестнице мурлыкала, вылетел из двери как сумасшедший. Но она сделала вид, что ничего не заметила, потянулась целовать в щеку, небрежно сбросила пиджак и по-свойски растянулась на кровати. Чего я не выставил ее сразу?

— Раз гора не пришла к Магомету, произошло обратное. Ты моим призывам не внял, я и решила без приглашения подняться к тебе на заоблачные высоты и поглядеть, где ж обитает новое светило физики. Что, выгонишь, козлик?

Дурацкое «козлик», с которым она обращалась ко всем, бесит. Но я не говорю «да» и закрываю дверь. Сельский атавизм какой-то — уважение к гостю. Ну, прогоню я ее, она же всем растреплет, смех да и только!

— Будь как дома.

— Ого-о! Да тут, кроме присутствия физики, видны следы жизни, — она наткнулась взглядом на батарею бутылок, которые я собирался сдавать (это называлось «талон в столовку»). — Предаетесь пороку в компании или тайно, как? А я всем доказываю, что твой родитель не страдал от алкоголизма.

— Чистая правда, козли… к. Еще вопросы?

— Так и знала, все — сплетни. А я верю только собственным глазам!.. А! — Она будто только сейчас вспомнила. — Знаешь, кого я сейчас повстречала в баре? Филипову и Игната. Ты, как вижу, предпочел коллективу коллоквиум…

Вот так концерт!.. Впрочем, они могли туда зайти после. А если Пепа врет? Она прожженная интриганка: видела, что у нас какие-то трения, и готово дело: «Видела в баре…» Нет, едва ли. Раз притащилась сюда, значит, уверена, что я один дома. Выходит, видела?

— Козлик, да на тебе лица нет! Привыкай! Сэ ля ви!

Но я уже не слушаю — по лестнице, вниз!

Ну, Игнат…

Как всегда, использует любую трещинку в наших отношениях с Миленой, чтобы вклиниться. Средства? Концерт (в стиле Миленки), бар (их общий стиль), бесконечные мелкие услуги и разговоры (тут он мастак), и, чем черт не шутит? — может, они отправились сейчас к нему?

Спокойно. Сначала факты.

Игнат явно в контакте с Пепой. Доказательства: встреча в баре и то, что Пепа отыскала меня, хотя мой адрес знают только он и Милена. Чего добивается наша красотка Пепа? Оказывает услугу Игнату, получает обильную пищу для сплетен… И, по-моему, эта мадам рассчитывает, что рано или поздно персидские ковры и титулы ее предка добьют бедного провинциала. Пусть ее надеется…

А Милена? Женщины мстительны, возьмет и уйдет к Игнату. Ох и скотина же я! Кто-кто, но не она! А если пойдет? Просто так, чтобы отомстить… Точно, пойдет, и глазом не моргнет. А я-то дурак! Сам ее бросил!.. Ну нет, Игнат, дорогой, у тебя номер не пройдет по крайней мере сегодня ночью! Отыграем в шпионов и сыщиков до утра, но с завтрашнего дня оставьте меня в покое, да! У меня есть дела и посерьезнее!

…Воротник плаща поднят, руки в карманы поглубже. «Как могила пустая, город черен и мрачен», — очень часто вспоминаю строчки Христо Смирненского с тех пор, как живу в Софии. Наверное, и он блукал среди шикарных витрин и домов, всем чужой, лишний, но покорил этот город! И тысячи умов! Даже при моем рациональном мышлении память цепко держит столько его стихотворений… И я одержу победу! Не вдруг, но постепенно. Все телеграфные агентства мира будут передавать сообщения о моем великом открытии, и придет час возмездия за все идиотские комплексы, которыми бездушная столица давит на сознание робкого провинциала, дерзнувшего поднять руку на ее владения… Когда я приехал в Софию не экскурсантом, а студентом, то ощутил себя потерпевшим кораблекрушение и выброшенным волей рока на необитаемый остров. Ни с кем не знаком, ни единой близкой души, подохнешь тут на чердаке, никто и не вспомнит, разве через месяц любопытная соседка притащит домоуправа к двери, за которой будут покоиться мои тленные останки… а может, и раньше — когда хозяин подумает взыскать свои денежки!.. А потом жизнь вошла в колею: университет, куда все ходят, как чиновники на службу, отсиживают, принудительно отрабатывают часы, а уж потом — киношки, театры, кофейни, вечеринки, библиотеки, потом домой или на вокзал — подзаработать десятку за ночь на разгрузке вагонов. И тут — Милена… Она мне показалась самой серьезной и самой интеллигентной из всех, к тому же дочь крупного ученого-атомника (тоже ореол недосягаемости…). Но первой на меня глаз она положила.

Ох эти женщины! Мягко стелют… Милена начала садиться на лекциях со мной и с Игнатом, постепенно включаться в наши разговоры, и к началу второго семестра мы уже считались неразлучной троицей в экспериментальной студенческой группе ее отца. Рядом сидели в читалках, разом ходили в кино, на концерты (тут уж она нас взяла в оборот). На концертах бывали и ее родители, профессор стал приглашать нас время от времени на ужин, и наши отношения в троице — и мои с Миленой — постепенно укрепились. Филиповы, безусловно, все понимали, чего яснее, но не то чтобы противиться, они были довольны! Запрети профессор или его жена встречаться с Миленкой, я бы все подметки стер, бегая за ней. У нас в Петриче ротный твердил: «Македонец не отступает, македонец не отступает…» И я стал уклоняться от семейных вечеров (Игнат выражал превеликое огорчение). Да и при родителях я робел, терялся, держался хуже не придумаешь, мне представлялось, что они все знают о наших отношениях и презирают меня за то, что до сих пор я не сделал их дочери предложение. Сказал я как-то ей об этом, она хохотала до колик: «Ты что, с луны свалился? Моя личная жизнь — моя вотчина, а отец сам меня приучал с колыбели к самостоятельности. Я сама за себя отвечаю и решаю. Они, может, считают, что мне пора замуж, как только я диплом получу. А я, может, в тридцать лет выйду, а то и вообще не выйду» В таких откровениях я ей верил не до конца: кто откажется от своего счастья, от семьи? Но (в этом я убеждался не раз) типично бабские мечтания Милене не свойственны, а самостоятельность ее — факт, и притом бесспорный. Независимый характер — вот, наверное, главное, что надолго привязало к ней. Мне, в отличие от традиционных мужчин — семейных тиранов, импонируют уверенные в себе женщины, кто поступает вон как в народной песне моя землячка Сирма, которая сколько турок-поработителей зарубила. Короче говоря, нравятся мне боевые женщины, и все тут! А Милена по натуре своей боец. Наверное, не случайно корень ее по отцовской линии — нашенский, прадед ее, осевший в Софии после Илинденского восстания, был из Кукуша, погиб в ополчении. Мой дед тогда уцелел, и мы в детстве все просили его рассказать о том, как они рубились с турками под Одрином, как «на нож пятерых насаживали».

Ну-ну, ударился в воспоминания. Не отвлекаться: должен был я вчера пойти на лекцию Филипова? Должен. Обязан я выполнять чьи бы то ни было капризы? Нет. Мадемуазель Филипова, когда вы наконец осознаете, что для меня важнее всего Ее Величество Физика, а все остальное — мелочи жизни? Чего торчать у Игнатова подъезда? Посмеются они вволюшку, когда меня здесь увидят… А если они уже наверху? Ломиться в дверь? Вправе я это делать? Чуть не сорвался…

Все.

Оставьте меня в покое.

Из-за угла появляется Игнат. Один! А я — в телефонную будку. Повернувшись к нему спиной, снимаю трубку, набираю какие-то цифры. Проходит мимо и исчезает в подъезде, а мой маленький Антошка скачет и хлопает в ладоши от радости!

Вперед! Дверь будки распахивается с треском, выхожу в бодрый холод уходящей ночи. До сознания доходят внешние раздражители: трамвай скулит на центральной улице, «Волга» — наверняка персональная, где-то недалеко разгружают ящики со стеклотарой (как люди могут спать в таком содоме — бог знает). Чаще встречаются прохожие, жмутся в своих пиджачках: предутренние часы — самые холодные. Одному мне жарко, плащ нараспашку, холод даже приятен, и город выглядит не так враждебно, как час назад… К черту мысли о земных благах, о теплых квартирах… Все в мире относительно. Окажись кто из софийцев у нас в Петриче без крова — несладко и ему там придется. А у меня там родной дом (не роскошь, но со всеми удобствами). Сказано, что самое большое богатство дается один раз — шанс появиться на свет от нужных родителей. Я должен быть доволен, что не получил такого первичного ускорения; отец скорее отдаст, чем возьмет, до всех и вся ему есть дело, и чудо, что пока его миновал второй инфаркт. Меня бы грызли сомнения: достиг ли я всего благодаря собственным способностям или мне дали фору? Теперь я уверен, что сам смогу кой-чего добиться, сам дойду, своей головой (Милена считает, что у меня римский профиль, а по мне — так на плечах обычная южная тыква). Милена обожает историю искусств и постоянно проводит параллели с античностью, на что я заметил, что пора менять профессию. Так вот, что касается моего профиля. Я бы предпочел сходство не с каким-нибудь римским бездельником, развращенным вином и женщинами, а с моим прадедом, гайдуком Велю Хромым. Рубил он, как и дед Либен из Копривштицы, головы и христианам-предателям, и туркам, а их деньгами дань не одного села платил… Постарев, обзавелся Хромой солидной торговлишкой. Но продавал муку много дешевле турецкой — сбивал их цены, подговорил несколько отчаянных голов изгнать из города владыку — фанариота, его и застрелили дома два наемника. Вот человек! О нем до сей поры у нас в крае песни поют!

Только не время сейчас партизанить-воевать. В детстве я страдал от того, что история несправедливо отнеслась к моему поколению. Но потом в жизни моей появилась физика и я понял, что борьба с природой не менее важна, чем борьба с социальной несправедливостью, ведь наука до сих пор далека от полного познания мира. Для меня физика не просто профессия, как для большинства (как для Милены, Игната), а смысл жизни. Дай мне библиотеку, чего-нибудь поесть раз в день, и больше ничего не требуется. Ну и пусть еще в гости заглядывает хоть изредка Миленка (мой проклятый южный темперамент). Да, еще телефон — буду звонить Филипову для консультаций, у него ума палата, точнее, информации хватит на Народную библиотеку…

Умолкни, философ! (Древний и мудрый, — так Милена говорила?) Не мешало бы выпить горячего молока или кофе. И к девяти будь готов: лекция Филипова. Так как с Миленой? Демагог несчастный, болтал, болтал, а толку? Типично римская черта — демагогия. Хорошо, хоть не слышал никто.

VI

Желтый бородатый человек в очках на просторной и черной доске — я. Подпись: «Академик Антон Миленин Филипов». Все так громогласно выражают одобрение смешками и выкриками, что на меня известное время не обращают внимания. И Милена не заметила, распахнув двери, взлетает на кафедру, в три приема стирает шедевр и глухо, даже угрожающе говорит в наступившей тишине:

— Это я могу стать Антоновой, Антону быть Филиповым без нужды. Это к сведению пытливых умов. Можете законспектировать.

Только тут (или мне чудилось?) все поворачиваются разом в мою сторону, я вхожу по ступеням амфитеатра к середине, автоматически сажусь на постоянное место нашей троицы. Следом за мной садится Милена. Пересаживаться неудобно. Прямо перед Филиповым прибегает и Игнат. Плюхнувшись на скамейку, вынимает тетрадку и давай писать не поднимая глаз.

Я и не стараюсь вникнуть в объяснения Филипова. Кровь прилила к голове, стучит в висках, ощущение, что голова вот-вот взорвется. Я будто в невесомости, тела своего не чувствую, голова, в которой пульсирует кровь… «Академик Антон Миленин Филипов». Так и хочется выкинуть какую-нибудь глупость: вскочить, к примеру, на стол и заорать: «Гады вы все и сволочи!» Да, что-то чересчур я нервный с одной бессонной ночи.

— Не обращай внимания на эту муру! — Милена склонила голову ко мне. — Они от зависти!

Инстинктивно сдерживаю желание повернуться к ней, делая вид, что ничего не слышал. Не могу с ней разговаривать. Эти широкие жесты (у доски) раздражают, хотя подсознательно и понимаю, что она говорила искренне. Но все-таки отдергиваю руку, которую она гладит под столом.

— Сегодня срок твоего отлучения истек, — шепчет Милена строгим голосом и шаловливо дергает меня за руку. — Антон, руки на стол! — Она придвигается вплотную. — Ты что, подумал, что… я с Игнатом?.. Я же просто так, тебя позлить…

С нижнего ряда, слава богу, на нас шикает какая-то девица в очках. Прилежно разглядываю доску, уже исписанную формулами и чертежами. Пустует клочок в нижнем углу со следами желтого мела. Черт, мне и в голову бы такое не пришло, а ведь логика верная: через дочку к профессору! Вот с Игната бы сталось. Так-так, обшлаг его рукава запачкан желтым мелом. Проследив за моим взглядом, Милена тут же запускает руку к нему в карман и, выудив кусочек мела, кладет перед собой для всеобщего обозрения. Смерив нас обоих презрительным взглядом, снова начинает писать.

Красный как рак Игнат уткнулся в тетрадку, все пишет, его это не касается. В критических ситуациях у него реакция замедлена (мой давний вывод), и он себя выдает. А это выдает в нем честную крестьянскую закваску, думаю, даже временами чудится Игнату после его подлостей какой-то из дедов, недовольно грозящий пальцем. Но если дед предпочитает смерть бесчестью, то его внучек исповедует другую веру. Законы просты: не останавливайся ни перед чем, если хочешь достичь всего. Что ж, после лекции поговорим.

Миленка испугается, как же, будем мы драться, но все-таки выйдет: мужской разговор есть мужской разговор, и я скажу: решать должны мужчины! Или занимаемся наукой, или угреваемся на груди профессорских дочек! И пусть потом не болтают, что, мол, проныра, исхитрился, затесался Филипову в зятья. Я от такой перспективы отказываюсь. Он согласился сразу, подозрительно быстро. Прошу вытереть с доски остатки портрета, и когда Милена, не выдержав, ворвется в аудиторию, ожидая увидеть два хладных трупа, мы, живые и здоровые, будем крепко жать друг другу руки, стоя у доски.

…Всю дорогу от аэропорта профессор вспоминает былые дни, а каждый из «неразлучной троицы» погружен в свои мысли и не слушает его словоизлияния.

Милена, открыв сумочку, немного нервничая, достает сигарету. Я и Игнат одновременно подносим ей зажигалки, но она прикуривает от своей. Три горящие зажигалки, как три погребальные свечи.

VII

— Миленушка ушла, — отвечает Филипова, — только что, с Игнатом.

— А когда вернется? Скоро?

— Едва ли, они собирались где-то поужинать. Вы бы с ним график составили и развлекали ее по очереди, других-то кавалеров здесь нет. Ох уж эти стажировки…

— Конечно, конечно… Нашей дружбе стажировки-то нипочем — у нее стаж изрядный!.. Премного благодарен! Простите, что побеспокоил.

Получил? Представляю себя со стороны: озлобленный и обманутый тридцатипятилетний мужчина.

Игнат в эти минуты — воплощение самодовольства! Как же, и тут обскакал. Они в национальном ресторанчике (его слабость) высшего разряда, кавалер пустил в ход самые изысканные манеры, мелким бесом рассыпается. Угодник, расчетливый, больше и слов нет. Лет десять назад я бы вполне мог описать этот вечер.

У Милены излюбленная интонация человека заинтересованного и участливого (это поза, так легче выведать все, что нужно).

Игнат: Твой отец золото человек, но сверхмягок. Гавраилов и его команда вставляют палки в колеса — он терпит. А кто же режиссер этих пакостей? Представь, наш милейший друг-приятель Антон. Он и сам вошел в роль: изображает буфер, охраняет нервную систему профессора. И втихаря ему же роет яму. Кончится власть Филипова, один из них взберется в директорское кресло, помяни мое слово.

Милена: Что ж плохого? Значит, власть захватим мы, молодые! (Смеется.)

Игнат: Тебе бы все смешки да хаханьки, а дело нешуточное. Если прорвется в директора Антон, наша с тобой песня спета. Ты женщина, а его мнение о деловых способностях слабого пола не секрет. Будешь статисткой, на вторых ролях. Меня он ненавидит и жаждет первенства в нашей теме. Ну и… Я обладаю кое-какой информацией, нежелательной для него, одно мое присутствие вызывает в нем раздражение.

Милена: О, свежий анекдот: Антошка — и тайны с индексом «супер». У тебя в руках ключ к великой сенсации!

Игнат: Увы, сенсация со знаком «минус». Это горькая истина: отец его был явный алкоголик. А сын предается пороку дома, бережет репутацию. Ни одна живая душа не в курсе его связей с женщинами, ну и я об этом молчу…

Тут Милена должна ему закатить паузу, если еще не разучилась это делать, потом отказаться танцевать, оплатить половину счета. Вероятно, в машине Игнат сделает ей предложение, всерьез расписывая выгоды от этого брака для продвижения по службе.

Милена (с иронией): Так какую пользу принесет институту наш брачный союз?

Игнат: Как какую? Мы — единое крепкое ядро: я, ты, твой отец. Антон присоединится — спасибо. Нет — в обиде не будем…

Милена: А… это…

Игнат: Что «это»?

Милена: Кажется, «чувства» называется…

Игнат: Да я тебя люблю! Сама знаешь, с каких пор!..

Милена: А я?

Игнат: Мы друзья столько лет! В конце концов для брака это важнее, любовь уходит, остается взаимопонимание.

Милена: Не знаю, у меня нет такого богатого жизненного опыта. (Она должна включить приемник на полную катушку и следить только за дорогой.)

Должна… Должна, но кто знает, что будет. Милена, которую я знал десять лет назад, так бы и поступила, на сто процентов, но теперешняя? Все мы изменились, видишь, поехала же она с этим субъектом в ресторан… В тридцать три не ждут сказочных принцев. Ведь ты сам ее продал, рукопожатием под желтым портретом. В сущности, объяснения отпали сами собой. Милена перестала со мной разговаривать. (До вчерашнего дня.) И мы расстались. Достойно, без сцен. О ней я узнавал из институтских сплетен: четыре года работы на периферии по собственному желанию (нас с Игнатом оставили при институте), две стажировки за границей. Могу представить, что она испытывает ко мне. Давняя обида переросла, вероятно, в глухое, притупленное временем, но глубокое презрение. А все-таки она пришла на помощь (хоть я и не просил), когда Игнат присвоил результаты моих исследований.

VIII

Заварушка эта случилась два года назад. Милена только прибыла со своей первой стажировки и, ходили слухи, собиралась работать в институте. Все шесть с лишним лет ее отсутствия как-то сблизили нас с Игнатом (хотя после нашего с ней разрыва он незамедлительно предпринял безуспешный марш-бросок по руку Милены). Мы дорабатывали мой (студенческий еще) проект, который я забросил в университете, тогда не было экспериментальной базы. Я вернулся к исследованиям, поднакопив опыта и знаний за годы работы в институте, потому что понял, что моя старая идея — ключ к вещам куда более значительным. От Игната, в принципе, проку было мало, функции он выполнял чисто технические (с этим справился бы и лаборант), но он напыщенно восклицал: «Старая дружба — превыше всего!» Подошел срок получения окончательных результатов, мне предстояла командировка на симпозиум в Париж. Когда я вернулся, на весь институт только и разговоров было, что об Игнатовом открытии.

Первый человек, от которого я это услышал, была Пепа (при ее абсолютной ограниченности и пустозвонстве даже всесильный папаша с трудом выбил ей местечко в нашем институте — нечто среднее между лаборантом и научным сотрудником, вполне приемлемая форма вегетативного существования для пепоподобных за сотню левов в месяц).

— Хэлло, козлик! С приездом! — Внутренний телефон завибрировал ее голосом, едва я переступил порог кабинета (видно, наблюдала за автостоянкой из окна).

— Ты весьма любезна.

— Рассказывай!

— А есть необходимость?

— Ого, еще какая! Как там заграница? Как француженки?.. О подарках я и не заикаюсь, всегда помню, что ты принципиальный противник.

— Молодец, в твоем лексиконе масса новых слов (от панциря ее притворства срикошетирует любая ирония!).

— Ах, козлик, я все-все знаю. А ты? Как! Не знаешь последнюю новость?

— Сгораю от любопытства. — Я слушал ее вполуха, постоянно думая о своей разработке.

— Ты правда не в курсе? — В ее голосе прозвучала нотка искреннего сочувствия, и я насторожился. — Козлик, я мигом лечу к тебе!

Не успел я возразить, как зажужжали короткие гудки. Я, крепко впечатав трубку в аппарат, пошел переодеваться. Никогда себе не прощу, что единственный раз в жизни проявил беспринципность и воспользовался услугами Пепы. Год назад подходила моя очередь на получение квартиры, но ее увели перед самым носом: я-то холостяк, а были остронуждающиеся семьи. Доказывал, что мне нужна отдельная жилплощадь, кабинет, но все доводы били мимо цели. Пепа как раз оформилась в институт. Не виделись мы года три, она осталась все той же, только связей поприбавилось в дополнение к папочкиным. По одному из ее «каналов» я и получил квартиру — комнату и мансарду, связанные внутренней лестницей, сперва это показалось таким шиком, что я подумал, не перевезти ли к себе маму. Ломал голову, отблагодарить ее, но мадам сама «подсказала», заявившись (как когда-то) в гости за полночь… И началось… Бесконечные сплетни, истории семейные, истории любовные… Ее бабки и тетки в Софии и по всей Болгарии без передышки ругались за золотые перстни с миллионными камешками, делили наследства, дома и наделы, зарабатывали неврозы, истерии и инфаркты, заболевали раком, пытались кончать жизнь самоубийством, затеивали тяжбы, составляли и изменяли завещания (в ее, естественно, пользу — как же, любимицы всей фамилии) — меня с души воротило. Параллельно шло развитие темы сватанья и женитьбы с пятидесяти- (и более) летними докторами наук, профессорами, членкорами, дирижерами, оперными певцами: «Ах, козлик, какие культурные и галантные, истые рыцари», они покоряли весь свет с ее именем на щите, готовы были бросить многочисленные семейства, угрожали — по одному сценарию с тетушками и бабушками — самоубийствами, устраивали фантастические вечера при свечах на серебре и золоте, дарили дорогие подарки и т. д. и т. п. — и все ради того, чтобы коснуться губами кончиков ее пальцев…

В общем, в покое она меня не оставляла. Я слишком поздно узнал, что она растрезвонила на весь институт о своей новой «жертве». Пришлось вести объяснения на повышенных тонах. Тогда она начала новую кампанию: на меня вылился не один ушат информации о подземных лабиринтах отношений и связей в институте и вне его стен (о чем я имел весьма смутные представления). Пепа в рекордные сроки изучила все досконально. Окажись половина, да что половина — треть ее информации верной, это бы выбило из колеи кого угодно: работать в одном здании и ежедневно общаться с толпой интриганов, развратников, доносчиков, тупиц и еще бог знает кого… Таков был мирок Пепы… Каждый ищет в людях то, что его интересует… Запретил ей подобные разговоры — она модифицировала тему: «Антон Антонов и коллектив». Оказалось, что все меня ненавидят, завидуют, всем плевать на мою злосчастную особу, одна лишь Пепа, как тигрица, защищает своего неблагодарного козлика. Она попыталась переключиться на «любовные авантюры некоторых наших общих знакомых за границей», и я выставил ее из кабинета.

Хоть белый халат успел надеть до ее появления. Размалеванная физиономия, кричащие одежки — одно к одному. Прямо француженка… с пляс Пигаль. Произвел тактический маневр — встал за стол, пресекая; ее возможное желание облобызаться. Пепа, не ожидая особого приглашения, уселась на стул и закурила.

— Ну, что опять? (Тон раздраженный, у человека отнимают драгоценное время!)

— Известие европейского масштаба, козлик, — томно описывая рукой с сигаретой полукруг, она выговаривала слова терпеливо, загадочно и с явным превосходством, дескать, цену себе знает.

— Что ж за известие? Я только из Парижа, там что-то ни о каких суперновостях не слыхать.

— Кто ездит в Европу за суперновостями, а кто дома тихо делает супероткрытия…

— Кто? — вдруг кольнуло в сердце.

— Пока ты шляешься по заграницам, друзья твои время зря не теряют. Игнат…

Кабинет вертанулся, как ярмарочная карусель…

Когда я пришел в себя, вернулась способность анализировать. Хоть и с опозданием (как всегда), но я понял готовность Игната помочь «хоть чем-нибудь», его дотошность в деталях, особенно к сути самых первых студенческих исследований, стремление окружить полной тайной мою работу: «Сам пойми, а вдруг осечка?» Двое суток я просидел дома и решил поговорить с Филиповым. А тот, не поинтересовавшись даже результатами моей парижской поездки, с порога начал хвалить Игната. Я перебил его, едва тот перешел к тому, что я давненько не предлагал ничего интересного:

— Мою последнюю работу присвоил себе Игнат.

Филипов автоматически поднял на лоб очки в толстой роговой оправе и после значительной паузы холодно поинтересовался, могу ли я это доказать.

Что я мог? Работали мы тайком, а всю документацию — и мою студенческую разработку включительно — я перед отъездом оставил Игнату…

Группа Гавраилова раздула бы эту историю в надежде скомпрометировать Филипова. Выдвинув свое обвинение (не имея на руках доказательств), я бы косвенно помог злопыхателям и выступил против человека, к которому отношусь с сыновней почтительностью. Отказаться? Значит, признать, что готовил пакость. Филипов свою точку зрения на случившееся не стал высказывать никому. Этим воспользовался Игнат, развив бурную деятельность. Он приставал как банный лист ко всем и в считанные дни повернул общественное мнение в институте в свою пользу. Завершающий удар он провел на заседании нашей секции, на котором результаты «его» исследования должны были официально утвердить. Великий ученый разыграл небольшой спектакль.

Игнат (в горе): Друзья, с прискорбием хочу сообщить, что не вправе начать изложение тезисов моей работы. Сначала я вынужден снять с нее ложное обвинение. Коллега Антонов, выдвинувший обвинение, должен отказаться от него публично, ибо (торжественная пауза) оно ложно. Если нет, я вынужден буду передать иск в гражданский суд, документация и аргументы у меня готовы.

(Гробовая тишина весьма способствует обдумыванию решений.) Кому, как не Игнату, знать, что я, в отличие от него, не пожертвую добрым именем Филипова, да и что суд? У меня на руках доказательств не было. И я отказался от своего обвинения, попросив освободить меня от заседания по состоянию здоровья. Отказался от трех лет каторжного труда, от восторженных студенческих надежд. (А разрыв с Миленой!) Отказался от шести лет работы в институте, от возможности идти своим, оригинальным путем к открытию, начало которому положило украденное исследование. Игнат дальше не продвинется, но мне-то придется в будущем ссылаться на него! Главное: суть последующей работы коренится в нынешних выводах. Не случится ли однажды, что плагиатором обзовут меня, скажут: это давно предвидел другой и чуть было гениально не открыл.

И я отказался.

Своим самоуничтожением я угодил всем, за исключением Гавраилова, который рассчитывал на скандал. (Еще один удар по Филипову! Тогда пополз слушок, что директора хотят спровадить на пенсию, но нет, переизбрали.) Ведь из борьбы за директорское место при любом исходе дела выбывали и я, и Игнат. Да, Гаврюха расчетлив. Он просто внушает физический страх и, по-моему, в хвост и в гриву эксплуатирует это свое свойство в отношениях с людьми. Мне всегда виделись в лице Гавраилова признаки болезни Дауна. Все диву даются, как можно назвать его человеком науки, но ничего не попишешь, у него блестящая карьера: в тридцать семь лет старший научный сотрудник, доктор наук, не за горами перспектива выйти в профессора. Хотя в науке абсолютный нуль, и кандидатская его и докторская (де-факто) — компиляции, причем безграмотные… Случайно я познакомился с его бывшим соучеником по гимназии. В отрочестве нашего ученого считали слабаком, все над ним измывались, даже девчонки были посильней… Вполне возможно такое объяснение его манеры поведения и отчасти характера: с грехом пополам влез на первую ступень научной карьеры (при нашем широко понимаемом либерализме и вкривь и вкось толкуемой заботе о человеке это не так сложно), дальше — больше, а потом он стал вымещать на других свои детские комплексы (непрестанно изобретает клички, прозвища, пугает громкими именами, ногами топает, командует). Никто с Гавраиловым связываться не желает, вот он и ловит рыбку в мутной воде и сталкивает всех лбами, поодиночке, группами — он замыслил взять в оборот весь институт…

В день заседания Гаврюха догнал меня на стоянке и втиснулся в мой «фольксваген», я его недавно купил.

— Слушай, парень! — зыркнул по сторонам — не заметил ли его кто, расплылся в одной из самых добронамеренных улыбок. — Дурнее тебя я давно никого не встречал! Отступиться от единственного, может, шанса войти в историю науки ради этого… Ты что, слепой? Он же вас на поводке водит, молодых, в черном теле держит, ждет, пока на ваших надгробьях выбьют: «Здесь покоится мэнээс имярек…» Ты способный малый — поможем, в гору пойдешь, я о тебе уже словечко замолвил где надо, мнение о тебе самое благоприятное… Мы должны держаться друг за дружку. Филипов отпелся, приказ уже на подходе. — Так бы тебе и врезал, чтоб ты знал! Он попытался меня трясануть за плечо, но ощущение было, что к рукаву просто прилип комок теста. — Все уже на мази. Тебе помогут выиграть журналисты. Моя команда будет свидетельствовать в твою пользу. Мы знаем, кто из вас настоящий ученый, народ знает, как вы вдвоем работали… Пепа — я как чуял, попросил ее вас из виду не упускать — кое-что своими глазами видела, все подтвердит под присягой…

— Где тебе выходить?

— Брось эмоции, Филипову наплевать на твои сантименты. Если б он о тебе хоть раз серьезно подумал, то не принес бы так легко в жертву. Он только собой и занят, ему только бы перекантоваться еще чуть-чуть, доченьку пристроить, и привет… Он таких только балбесов, как Игнат, и может терпеть! А ты…

Торможу, выдергиваю его из машины и прямым справа посылаю прямехонько в сторону управления милиции у спортзала «Универсиада». Дамочки вокруг распищались… Только спустя несколько минут, уже в машине, охватило слепое желание бить его, бить, бить… Потеря человеческого в себе — ответная реакция на нечеловеческий облик других… Еще одним разговором об этой истории я обязан Милене.

Меня вызвал Филипов:

— Видишь, ли, мой мальчик, в твою пользу готова дать показания Милена. Но вещественных доказательств у вас нет. Не знаю, что и думать. Милена любила тебя, не исключено, что продолжает любить, а женщины в таком состоянии способны на все. Я верю и в тебя, и в нее. Докажите, что Игнат виноват, пусть идет в тюрьму или дадут условно, пусть покончим с ним… А если не докажете? Решать вам. Дознание, следствие, статейки, сплетни… Сумасшедший дом!..

Я поднялся как раз, когда он говорил, что, невзирая ни на что, готов содействовать установлению истины.

— Я уже все сказал на секции. Передайте мою искреннюю признательность вашей дочери…

Тогда я был задет ее великодушием, восприняв его как пощечину, но сегодня воспоминание об этом оставляет возможность верить, что Милена будет держаться с Игнатом как раньше, по крайней мере мне этого хотелось бы…

IX

Нет уж, Игнатушка, сегодня мой черед. Прибавим газу, машинка! Балбес я, балбес! Греет тебя, что сам выбился в научные сотрудники? Уважаю тех, кто в силе. Чуть сдал позиции, и тебя любой цыпленок заклюет. Вон после той истории как презрительно буфетчица меня осаживает, смотрит свысока…

На сложном «листке» перед отелем «Ропотамо» налево, к телебашне, «фолькс» теряет скорость — дорога в гору, приходится переключить на третью, в остервенении давлю на газ. Откуда эта уверенность, что вчера Милена поставила Игната на место? Разговорчики! Да пройди она десять стажировок, женщина — она женщина и есть. А в тридцать три поневоле может развиться комплекс старой девы. Представляю, как ее донимают старики…

В конце концов я был у нее первой любовью. А если единственной?..

— Здравствуй, Милена!

— Здравствуй, Антон!

— Прошу! Мой «фау — тысяча двести» к услугам фрау! До любой звезды за десять минут! (Так искусственно, ужас!)

— Ну уж и до звезды! У нас этап ресторанов. Это во-первых. А во-вторых, не на твоем «фоксике», а на моем «Жигуле».

Конфуз!

— Это почему?.. Кто из нас кавалер!

— Ну если не хочешь, езжай следом…

— Нетушки! Без машины даже лучше. Дама дарит шанс пить шнапс, грешно не воспользоваться. А твой удел, милая, кока-кола!

Милена, открыв дверцу справа, ждет, пока я сяду. Как заправский шофер — хлоп дверцу, обошла машину сзади, села за руль. Настроение немного падает. (То, что машину она обошла не спереди — это суеверие шоферское или женское?)

Первой протягивает она и сигареты, едва мы тронулись (настроение все падает, хоть зажигалкой скорее щелкнуть), прикуривает от той зажигалки, что в салоне (как по дороге из аэропорта). Молчим. Я — потому, что чувствую себя обманутым. Она, видно, давно не водила, а сейчас час «пик». Только на станции, пока заправлялись, спросила, куда поедем обедать.

— Все едино.

Едем в «Мельницу», в Драгалевцах. Ощущение, что Игнат привозил ее именно сюда — Милена не преминет заявиться на то же место.

…Официант сразу приносит лепешки. Моя визави тянется к теплому хлебу.

— Помнишь, как ты делала маникюр, смешно махала руками и приговаривала: «Сохни лак, сохни лак»?

— А ты помнишь, как сразу все бросал и ходил за мной по пятам, чтобы я, не дай бог, чего не опрокинула на твоем чердаке?

Не помню, но смеемся вместе.

Ужин подан. Мы старательно занимаемся едой и молчим. От воспоминаний становится как-то неловко.

Так-так… Милена начинает внушать мне уважение (а ведь я всегда относился к ней с видимым снисхождением). Две стажировки (если судить по нескольким репликам и обмену мнениями с Филиповым на пути из аэропорта) сделали из нее отлично информированного и ориентированного в последних достижениях Запада физика-атомника. Внешне также девически стройна и юна. Но ощущается зрелость, глубокая, внутренняя уверенность в себе. Жесты, взгляды, слова — сама непосредственность — и тонкий шарм. Это я деревенщина неотесанная. Костюм старозаветный, потуги на светские манеры, приборов — тьма, на старости лет пора б научиться вилку и нож держать в руках. А руки! Грабли! Деревяшки, ногти синие от бесконечных ремонтов «фолькса»… Ба, да в тебе развивается комплекс неполноценности. У нее сейчас более выгодная позиция: я завишу от ее решения, а не она от моего… Да и для такой массированной атаки нужны нервишки покрепче…

Милена берет в руки обливную чашку — официант забыл налить кока-колы! — понимаем это одновременно, спешу исправить оплошность. Да так, что кола плещет через край. Веселая суматоха: Миленка вскакивает, пьет залпом. Встречаемся взглядами, и ко мне возвращается былая смелость.

— Ну, видишь, опять ты мне помог. Раньше водил по своему чердаку дамочку с накрашенными ноготками, направь и сейчас на путь истинный. Я хочу сориентироваться в институтской обстановке. Ты знаешь, я буду работать у вас.

— Когда?

— Скоро.

— Что сказать?.. В институте не все безмятежно.

— А конкретнее?

— Например, Гавраилов. — Поиграю в безразличие, пусть сама поспрашивает.

— И что же он, расскажи толком.

— Метит в директора. Располагаю конфиденциальной информацией, что уже в позапрошлом году был настолько уверен в успехе, что дал дома маленький прием для нового институтского правительства. После победы Игната.

— Кстати, что стало с той твоей работой?

— Дело прошлое, не стоит спрашивать.

Она и не спрашивает, возвращает разговор в старое русло.

— Игнат в лагере Гаврюхи?

— Наш пострел везде поспел. Наушничает Гаврюхе, строит глазки твоему папа́, а потом обоих подведет под монастырь. Да и наверху у него связи ого-го. Прет мужик в директора… Странно, что Филипов до сих пор не откроет глаза на то, что происходит вокруг него, не поймет, что Игнат карьерист и подонок.

— А ты сам ему скажи…

— Ходить в завистниках? Уволь. Я пока в опале, а Игнат — особа приближенная.

— Если скажу я?

— Что ж… Предупреди, что Игнат опаснее Гаврюхи…

— Кстати, Игнат сделал мне предложение.

— Не сомневаюсь. Он только этим и занимается с тех времен, когда с тобой познакомился.

— Я думаю согласиться.

Вид у меня, наверное, дурацкий, она громко смеется. Влип так влип!

— Ну… твое дело… Да, настанут для института смутные времена. Карьерист-директор!

— Это, похоже, наваждение, — ее голос доходит как сквозь толщу воды. — Все вообразили, что, женившись на мне, получат директорское место в приданое! Я бы на месте отца произвела раздел, как в сказке: одному царь вручает дочь, а другому — царство. Что, справедливо? Ты от меня отказался сам, Игнат навязывается уже десятый год…

— Милена, я… — хотел сказать, что я не питаю никаких надежд ни на отцовское кресло, ни на отцову дочку, но она не дает договорить.

— Знаю, знаю, ты такой же закоренелый холостяк, как и я. Поэтому мне с тобой приятнее, по крайней мере от тебя не дождешься разных глупых предложений, как от Игната. Я пока ему не ответила. Хоть бы пригласил потанцевать по этому поводу!

Голова кругом — Миленка постоянно меня подкалывает, весь мой план летит в тартарары. Делать ей предложение теперь — абсурд. А может, это игра и она меня испытывает?

Медленная, нежная мелодия, запах ее духов, сладостная счастливая дрожь. А сердце сжимается от мистического предчувствия непоправимой потери.

Милена положила голову мне на плечо и тут же встрепенулась:

— Антон! Есть идея. Пожертвуешь субботой и воскресеньем, тогда скажу!

— Идет!

Она сверлит указательным пальцем лацкан моего пиджака:

— Давай отправимся по местам, где бродили когда-то. Вдвоем.

Через два часа, выходя из машины перед ее подъездом, я с удивлением отмечаю, что думаю только о будущем уик-энде, а институт, дела переместились куда-то на периферию головного мозга. Попытка закурить не удалась — в моей зажигалке, видно, кончился газ. Милена протягивает свою:

— Возьми. На память об этом вечере. — Подает на прощание руку. — Значит, в субботу перед университетом!

— В девять ноль-ноль!

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, Мила!

Второй раз за вечер наши взгляды скрещиваются и задерживаются на секунду дольше принятого. Жду, она входит в подъезд. Я вскакиваю в свой «фолькс», врубаю приемник и лечу!

Ночная София почти безлюдна, пролетаю на красный мимо ошалевшей парочки. Парень орет вдогонку: «Алкаш проклятый!» Я ведь и вправду пьян. Оставляю машину в первом же переулке и трогаюсь пешком. Хорошо, что кругом ни души, люблю гулять один. Эх, молодежь, мотались небось по скамейкам. Посидели бы где-нибудь. Надо Милене предложить! А что? Сходим в бар… В другой раз, время еще есть. Какое время? Тебе все кажется, что те, у светофора, юнцы, а ты родился тридцатипятилетним дядькой. Н-да, дяденька… Надо было дать им денег на бар.

У подъезда отчаянное мяуканье. Наклоняюсь и, близоруко щурясь, усматриваю котенка — черненького дьяволенка, трясущегося от холода. Отправляйся за пазуху, снаружи прихватил рукой. Дома наливаю ему молока. А сам — на диван в коридоре (то есть в библиотеке). Закуриваю.

От Милениной зажигалки исходит запах дорогих французских духов, ее духи… Закрыв глаза, вспоминаю ее слова, движения, взгляды…

Милена…

Да, впервые в жизни у меня нет ощущения, что в ресторане я губил свое время…

X

Звонок телефона окончательно будит меня. Тянусь за трубкой — и ушам своим не верю!

— Алло, Антон? — глуховатый мягкий баритон Филипова.

— Да, профессор. Доброе утро.

— Доброе утро. Извини, что беспокою так рано, я хотел бы сегодня поговорить с тобой, вчера тебя не было в институте, решил узнать, ты не болен?

— Нет, что вы. Просто вчера…

— Ну-ну. Я просто спросил, не болен ли ты. Значит, я тебя сегодня жду?

— Да-да, конечно.

Прощаемся.

И так всю жизнь: «Разумеется, профессор, хорошо, профессор!» — скромен, как институтка. Все, даю зарок! Надо с шефом держаться пожестче. (Мужику тридцать пять, а он!) Филипов в твои годы уже профессором был! Правда, история с Игнатом меня несколько озлобила, долго не мог с ним разговаривать, даже видеть его не мог, на заседаниях молчал. Демонстративно. О причине нетрудно было догадаться, но Филипов о том случае и словом не обмолвился. Но о нем самом я ни разу не подумал плохо, слова плохого не сказал. А Игнат удесятерил усилия, доказывая свою преданность. Я чувствовал себя в изоляции. Мои отчеты завсектором выслушивал вполуха с нескрываемым пренебрежением, а работы Игната бывали разбираемы в деталях и оценивались исключительно в превосходной степени.

Котенок пьет молоко, спинка дрожит от удовольствия (или от слабости). Такой смешной, миляга! Милене надо его показать обязательно.

С вечера я непрерывно думаю о Милене, обо всем, что связано с ней. Представь, Антон, дорогой, что мадемуазель Филипова придет с визитом? И что удивит? Квартира — хаос и запустение, паутина, спасет только ремонт. Господи, а шторы! Раньше я внимания не обратил бы, купил и купил, тем более что посоветовала продавщица. Они же не в тон обоям. Ванна потемнела, зеркало в пятнах, махровые полотенца облысели и продрались, половики в холле на ладан дышат. Все нужно срочно менять. Скромная кухонная утварь убога: тарелки, разномастные ложки-вилки, по всей квартире чашки, чашечки, стаканы… Покажи свой дом, и я скажу, кто ты! Можно, конечно, опротестовать: мол, это вопрос времени, возможностей, денег, наконец, но в большей степени — отношения к вещам. Мне все равно, где, на чем, как есть и спать, голова моя занята вещами слишком далекими от гармонии в цвете штор, обоев и мебельного гарнитура. Но сейчас! Милена обращает внимание на все и… Как это мне до сих пор в голову не пришло?! Картина! Для Миленки человек без картины в доме (хоть одна, но чтоб висела!) нищ духом и убог. Так было еще в студенчестве, да и вчера вечером она меня с полчаса просвещала: Дрезденская галерея, Дрезденская галерея… Любой ценой надо доставать картину. Продавщицам — никакого доверия. Как же выбрать, я же не дока? Пойдем логическим путем: если картина дороже, то она ценней, значит, берем самую дорогую и самую маленькую, то есть качество гарантируется наверняка.

Одежда. Миленка одета стильно, а я все из «дудочек» не вылезаю. Итак, на первый случай: костюм посветлей, куртка есть, отдам шить брючную пару (не вопль и не крик моды, но немного клеш). Пиджаки есть. Рубашки, галстуки (с большим узлом!) — срочно покупаю, белье, носки — тоже. Ох-ох-ох, Антон, душечка, совсем ты себя забросил, хорошо, хоть Милена появилась, будет повод собой заняться! Все это отправимся покупать вдвоем. Она будет самым компетентным консультантом — ее вкусу доверяю на все сто. Нечего ей знать, как я тут жил бирюк бирюком, холостяк холостяком.

Пойдем по магазинам вместе. Она будет выбирать мне одежду, чертовски приятно! В детстве я ходил с мамой и папой. Детство. Семья. Стабильность. В первый раз Антон, дорогуша, тебе захотелось жениться. А?

Ночью выпал снег. Еле расчистил дорогу своему «фольксвагену».

Эх, машинка! Как я раньше обходился без нее? Когда она в ремонте, я просто болен. С ней я независим от времени. Может, это возраст и характер, но в машине и дома мне лучше всего, я один. Никто не досаждает, ни с кем я не должен считаться, открыто высказываю каждому, кто меня заденет, все, что о нем думаю. Для людей с такими нескладными характерами, как у меня, машина — освобождение. Мой «фолькс» — как друг.

На стоянке у института пока две-три машины, и среди них Игнатов «Москвич». Хозяин снимает дворники. Ставлю машину недалеко. Он внимательно наблюдает за мной. Не снимая дворников, небрежно захлопываю дверцу и направляюсь к институту (два года, после той истории, мы не сказали друг другу и слова). Едва поравнялся с ним, Игнат зашагал рядом:

— Как вчерашняя акция? Надеюсь, прошла успешно, по всем правилам стратегии и тактики?

— Военные действия, как и удары из-за угла, — не мой удел, дорогуша! Как пугает твой дружок Гавраилов: «Особое внимание — завершающему удару»… Да, кстати, чем обязан чести разговаривать с вами, магистр?

— Антон, я не с того начал. Захотелось поговорить, а с чего начать? Ничего в голову не пришло. У меня к тебе предложение. — Он вынимает сигареты, отрицательно качаю головой. Пока он закуривает, ухожу вперед, Игнат догоняет вприпрыжку. — Давай забудем прошлое! Предлагаю снова работу в тандеме. А хочешь, заявим наш мини-коллектив официально.

Наглость Игната меня давно не удивляет. Как и его подлость. Сказать ему пару ласковых или выдать пару горячих? Молчу, он не унимается:

— Ты же сам кричал, что главное прийти к цели, любыми средствами?!

— Да, на средства ты горазд. Да и по части интервью и снимков на первую полосу силен. А как насчет цели и идеи? Слабо́ вытащить на свет божий? — Я, стукнув пальцем по своей голове, смеюсь. — Так я и предполагал. Жаль мне тебя, браток!

— Я даю тебе единственный шанс извлечь хоть минимальную пользу из той работы. Ты не дурак, соглашайся.

— А ты уверен, что не дурак?

— Брось прикидываться, я тебя знаю. Ту работу так просто не выкинуть из головы. Да и твой знак зодиака… Он не рекомендует останавливаться на достигнутом.

— Железная логика. Только формальная, и датирован гороскоп задним числом. Твой бывший приятель уже два года, как порвал с Близнецами и перешел в Тельцы. Мы люди простые, без талантов, шансы нам ни к чему, однако ж, не в пример некоторым, недоверчивы, мстительный расчетливы…

— Вот и рассчитывай. Этот шанс — единственный. Ты уже столько лет ничего не делаешь, свалят Филипова, вылетишь и ты. Гаврюха тебя взял на карандаш и постоянно повторяет: око за око, зуб за зуб.

— О, твой друг безумно деликатен. В наших краях на библейские мудрости плюют. Там говорят иначе: голова за око, полголовы за зуб. И мстительны все — страсть! Как Тельцы.

— Я серьезно.

— Ну, если серьезно… Сколько дашь, если я подскажу, как закончить разработку?

— Ты что, правда?..

— Честное бизнесменское! Ты пока цену обмозгуй, а я пойду на службу…

Теперь бежать, Игнат никогда так скоро не выпустит — начнет еще пытать, последнее это мое слово или нет?! Эх, войны-битвы. Пистоль бы в руки… Грохот музыки и голоса в институтском кафе поэтому, наверное, показались похожими на канонаду.

XI

Филипов встречает меня, выходя из-за стола. Сердечное рукопожатие. Выглядит он резко постаревшим, бодрость его показная.

— Располагайся, Антон, на диване… — для официальных бесед он зовет к столу. — Да, ты не болен? — Утром я уже отвечал на этот вопрос! О пресловутой профессорской рассеянности и речи быть не может, не наблюдалось за шефом и симптомов склероза, напротив, по остроте и быстроте ума он всему институту даст сто очков вперед. Скорее всего он растревожен.

— Спасибо, нет, — а сажусь я, между прочим, до сих пор по-ученически, поджав под себя ноги. Сколько можно! Осуществляю почти революционный акт: закидываю ногу на ногу — будем как дома.

— Как начать, ума не приложу, — и эту фразу слышу сегодня уже второй раз. — У меня на совести большой грех, и ты просто…

— Кто старое помянет, как говорится, — неожиданно для самого себя перебиваю Филипова, он кладет мне руку на плечо:

— Нет и еще раз нет! Прошлое не уходит бесследно! Ни для тебя, ни для меня, ни тем более для науки, — смотрит в одну точку, вниз, сплетенные пальцы рук неспокойно подрагивают. — Я поступил по отношению к тебе несправедливо, но сделал это неумышленно. Ошибка моя в том, что я доверился Игнату, а не вам с Миленой, а ведь она клялась и мне, и матери, что правда на твоей стороне.

Интересно, ни о каких клятвах Миленки до сих пор слыхом не слыхивал, но приятная горячая волна всплеск застарелой злости гасит. Хотя, в принципе, проблемой директора было избежать огласки. Если я соглашусь с ним сейчас, то обесцениваю жертву!

— И все же не будем касаться давно прошедшего. Куда важнее, что вы поверили мне. Остальное не столь существенно, тем паче изменить ничего нельзя. И коль скоро это вас беспокоит, — я даже выдавливаю из себя подобие улыбки! — будем считать, что все забыто.

— В том и беда, что беспокойство мое иной природы, — он вздыхает, идет к столу, достает из выдвижного ящика пачку «Астора», возвращается с пепельницей. Предлагает мне, закуривает сам. Дело, видно, серьезное — профессора редко увидишь с сигаретой. Этот «Астор» трава травой, но не обижать же старика! Он сосредоточенно закуривает. — В институте грядут перемены и весьма кардинального свойства, полагаю, что требуется мое вмешательство… Итак, все по порядку. Вчера президиум академии принял решение выпроводить на пенсию всех директоров НИИ, у кого в этом году заканчивается срок, и всех избранных повторно. Пара-тройка коллег-старейшин попытались было возвысить голос протеста, но оказались в меньшинстве. По всему видно, новая директива: давать дорогу молодым. Я нисколько не против, даже наоборот — на пенсии я наконец займусь делом и отдохну от склок. Мы пытались опротестовать срок — один месяц! Кто, скажи на милость, сможет за месяц подготовить себе заместителя? Да и, скажу тебе, есть доля обиды… Сегодня решение приняли — а завтра выметайся?! Ну да этот вопрос не в нашей компетенции, хотя мы к нему вернемся на более высоком уровне… Главное: я в тот же час отправился к Ненову, думаю, знаешь, науку курирует. Он мне земляк, отношения у нас приятельские, правда, он помоложе. В пятьдесят втором его осудили, ни одна… живая душа из тех, что у него в друзьях ходили, слова в защиту не сказала — да и как скажешь? — потому-то после реабилитации он ото всех отошел, избегал. Так вот, вчера он принял меня радушнее, чем я мог себе представить, причем дома. Оказалось, о решении он знает, слово за слово, вынимает он из стола папку. И что в ней? Представь, доносы. На меня и кое-что на тебя. И кто же авторы? Гавраилов и твой приятель Игнат. Все собственноручно подписаны — никакой анонимности, все честно и благородно, как же, радетели за добрую славу института и отечественной науки… Гавраилов начал кропать доносы пять лет назад — едва вышел в доктора и старшие научные сотрудники, а Игнат — с той поры, как сделал себе имя за твой счет. Они туда приплели и Миленку, и Пепу Георгиеву, и какого-то твоего незаконного ребенка — уверен, это ложь, и еще бог знает что… В общем, что касается Гавраилова — я не удивлен, это люмпен без морали, я бы удивился, если бы он этого не делал… Но Игнат? Ведь я вас как родных детей… Вперед мне наука… За все приходится рано или поздно расплачиваться, — он словно телепат прочитал мои мысли вслух.

Секретарша вносит сок и кофе:

— Игнат пришел, товарищ Филипов.

— Вон! — вскипает профессор. (Игнат в приемной и через открытую дверь не может этого не слышать.) — Так и передайте ему: — вон! — Это он повторяет уже спокойно, у секретарши едва не валится из рук поднос, а я готов поверить, что Филипов — из нашенских краев, дай только пистоль в руку. — Я поинтересовался, почему он мне показывает только сейчас. Если хоть одна десятая того, что тут написано, правда, меня же под трибунал и в двадцать четыре часа… Как с тобой тогда… Мой институт, пишут, нанес ущерб в десять миллионов в валюте, а я и слыхом не слыхивал?! «Потому и не слыхивал, — Ненов мне в ответ, — что я тебя знаю получше, чем твои фискалы. Этим бумажонкам дальше моего стола хода нет. Да и не показывал бы я их, если б не стоял так остро вопрос о твоем заме. Право выбора за тобой, а там уж мы будем смотреть. Знал бы ты, как мы глотки друг другу грызли с такими простаками, как ты: все норовили в заместители деляг, которые им ямы копали. Только им-то я всей истины открыть не имею права, а то ведь начнут еще счеты сводить и черт-те что станет»… — мне покоя не дает, что же трепал обо мне Игнат во время их конфиденциальных бесед в этом кабинете. — Антон, я всю ночь обдумывал свое решение. Недорого мне директорское кресло, дорог мне институт, здесь — моя жизнь, здесь и в университете. Там я, несомненно, читать еще смогу. Лекции лекциями, но вот институт — сердце мое не на месте, не могу его передать в чужие руки. Прикидывал я, прикидывал, перебирал в уме всю нашу верхушку, завсекторами, но ни одна кандидатура мне не внушила абсолютного доверия. Я не против установки, нужно давать дорогу молодежи, без ложной скромности скажу, что это всегда входило в мои планы. Короче говоря, я предложу тебя, вернее, уже предложил. Я утром звонил Ненову.

— Вы не учли одной малости: я не приму такой чести.

Филипов не ожидал такого поворота. Принимая свежесваренный кофе из рук секретарши, выпаливает с поспешностью (как это похоже на Милену!):

— О, наши друзья будут тебе признательны до конца жизни. Институт — тоже. А правда о твоем лазере будет погребена на веки вечные.

— А я уже ее похоронил.

Я спокоен, я абсолютно спокоен!

— Какой скорый… Так вот, когда похоронят меня, я хочу перед святым Петром предстать с чистой совестью, ясно, молодой человек? Время у вас еще есть! Можете идти, — и он хлопает меня по коленке (честно говоря, этот его жест для меня значит больше, чем рассуждения, об апостолах и директорских креслах).

XII

Закрываю Миленины глаза ладонью. Она, смахнув мою руку, улыбается:

— Эй, дяденька, ты что! Это ж курам на смех!

— Ну уж и дяденька! А куры здесь ни при чем!

…Главное здание университета. Прошло десять лет (для меня целая вечность), а тут все по-прежнему, если не принимать в расчет макси: а) юбки у девчат, б) прически у парней (кое-кто даже при бороде). Теперь физики переселились в здание бывшей семинарии, а в свое время мы слушали лекции здесь, в старом ректорате, для нас с Миленой именно здесь — университет, все так же стоят у входа братья Георгиевы, все так же я не разберу, кто из них кто. Сегодня восьмое декабря. Пока стоял у входа, выяснил, что суета вокруг не случайна: новый ректор возродил старую добрую университетскую традицию и через час — факельное шествие. Ректор и деканы в черных мантиях, все выдержано в лучшем европейском стиле. Милена не случайно выбрала именно этот день… Как легко было решать: два дня мы вместе, и как тяжелы эти дни. Оба держимся так, будто ни о чем и не договаривались, оценивающе разглядываем девчонок и ребят — одеты они много пестрее и красивее, чем мы когда-то, мини, макси, миди, — приходим к единодушному заключению, что блузоны и штаны-«бананы» ни в какие ворота не лезут, мешок да и только. Милена, заметив, что так ходит вся Европа, признается, что сама собиралась сегодня прийти в таком же наряде, но: «Мне и самой не по душе, а ты в моде — профан, обойдемся без жертв».

Стоим у самого входа, нахлынувшая толпа увлекает нас за собой в фойе. Милена любила, встав в центре, хлопать в ладоши или топать каблучком — и слушать долгое эхо. (По-моему, это интерференция звуковых волн: эффект возможен, если человек стоит точно по центру.)

Милена, видно, тоже вспомнила об этом:

— Жаль, сейчас не получится эха — народу много. А нужны тишина и уединение, — она смеется. — Как и для любви.

Я не без зависти думаю, что Милена почти не отличается от теперешних студенток, а ваш покорный слуга — увы — годится им, пожалуй, в дядюшки.

— Тишина и уединение сейчас только в аудитории шестьдесят пять. Давным-давно там жила-была любовь… — Она увлекает меня в южное крыло, где читал лекции профессор Филипов.

Он, всходя на кафедру, первым делом убеждался, что доска чиста, а уж потом поворачивался к аудитории. Потому что (это он объяснял позже) для него важнее было лекцию преподнести, а не донести до каждого. Ему ли не знать, что красноречие свое он тратит на десять-пятнадцать человек, а остальные пройдут тему перед экзаменом, а пока читают что ни попадя, играют в карты, морской бой, пишут письма и записки, а то и отходят после вчерашней вечеринки.

Наша троица записывала лекции дословно — в ход шли особые значки: тридцать стенографических и еще столько же собственного изобретения — для записи терминов. Даже если мы не успевали, Милена к следующему дню тайком переписывала, что нужно, из бумаг отца. «На компромисс ведь иду, только ради друзей готова использовать свои преимущества профессорской дочки. И нечего думать, что я всю жизнь буду пастись в папкиной папке! Настоящим физиком я стану все равно!»

Чувствую прикосновение ее руки, наши пальцы сплетаются — сильно, до боли в каком-то тихом исступлении. Медленно поворачиваю голову, она отдергивает руку, напряженно засмеявшись:

— Айн момент — начинаем лекцию! — Встав из-за стола, спускается вниз, встает за кафедру. Откуда ни возьмись появляются на носу очки, и Милена «читает лекцию» голосом сурового профессора. — Итак, коллеги, студент должен овладевать знаниями! Для этого он обязан слушать лекции! М-да… — Она поправляет деловито очки и, полистав воображаемую тетрадь, заводит: — Тема сегодняшней лекции: «Прошлое, настоящее, будущее»… Современная наука ставит вопрос так: прошлое познаваемо, но безвозвратно, настоящее — познаваемо и изменяемо, а будущее — непознаваемо, но реально осуществимо… Пожалуйста, вы двое, да-да, которые играют в морской бой, встаньте!.. Так-так… Сколько ж у вас бойцов оказалось! Все с лекции шагом марш!.. Получается, что вы, коллега Антонов, один не в ногу со всеми: бросаетесь не в морской бой, а в науку? Ничего, ничего, не волнуйтесь, лекцию я отменять не стану. Пусть лучше меня слушает один студент, но вдумчиво, для меня настоящий студент тот, кто во имя большой науки способен отказаться от суетного… Вы, коллега, хотели что-то сказать?

Я как будто смотрю на себя со стороны (я это или нет?): встаю, спускаюсь вниз. В горле пересохло.

— Я люблю тебя. — Раскатывается шепот, в аудитории отличная акустика, и ясно слышно дыхание идущей навстречу Милены.

Через несколько часов мы в эпицентре праздника — как он похож на наш, десятилетней давности! То же столпотворение перед факельным шествием, те же декламации хором:

— Сэ-гэ-у! Вэ-хэ-тэ-и! М-Э-И!

А на нашем месте — во-он там, высоко, в ногах каменных братьев Христо и Евлогия — расположилась другая троица, машут руками, привлекая к себе внимание. Мы же с Миленой стараемся не выделяться из толпы. Ну, теперь мы сойдем за своих: кто-то сунул нам в руки по факелу, можно и поорать со всеми. Недостает еще пригласительного на праздничный ужин, но я просчитал и этот вариант: после шествия мы отправимся в мою былую студенческую мансарду.

Перед самой дверью останавливаемся. Внутри гремит маг, веселье полным ходом, но я стучу. Открывает какой-то бородач.

— Вам кого?

Снова я в нерешительности! Еще секунда и, извинившись: ошибка, мол, — а бы повернулся и ушел, но рядом Милена!

— Ищем хорошую компанию!

Кто-то убавил звук, и, поскольку разговор идет через порог, наши слова слышны всем.

— Принимаем! Да здравствуют заочники!

Борода чуть отодвигается и, сопроводив широким взмахом руки широкую улыбку, приглашает:

— Милости просим!

Входим. Компания изучает нас с интересом (точнее, не нас, а Миленку). Раздевшись, садимся рядом с остальными прямо на пол. В ногах мигом приземляются две зеленые пластмассовые чашки. Замечаю, как грустно Милена оглядывает комнату, и тут кто-то выдает тост:

— За здоровье заочников и особенно заочниц!

Смех, врубают маг, танцы. Милена и меня вытащила в круг, она танцует великолепно. Молодая, стройная — от двадцатилеток не отличишь. А я в современных танцах медведь медведем. Пусть молодежь резвится. Иду к окну покурить. Внизу знакомые крыши, а слева что? На месте трехэтажного особняка в стиле итальянского — или французского? — барокко конца прошлого века (это заключение Милены) торчит многоэтажка. И парк, и телебашню, и Витошу загородила. Телебашня, парящая над однообразным массивом лесопарка, была для меня символом надежды, скрашивая студенческие будни.

Кто-то кладет мне руку на плечо. А, Борода.

— И долгонько вы здесь тянули?

В его взгляде нет насмешки, и я отвечаю. Нынешний хозяин узнал обо мне от художника. Тот снимал этот чердак лет за десять до меня, но до сих пор не изменил своим привычкам: носил всклокоченную бороду, жил где-то в Европе, раз в два-три года прибывал на студенческий праздник. Мы с ним спорили, может ли мир жить вне спора о физиках и лириках… Сперва он представился одной из парижских знаменитостей, рассчитывая, видно, что напал на зеленого юнца, но в последнюю нашу встречу, на следующий год после разрыва с Миленой, он в стельку упился и, рыдая, признался, что летом туристов рисует за гроши на одной из парижских улочек.

— Ведь это великое искусство! Я делаю моментальные фотографии! Пшик — и готово! Вот твой чертов портрет! Гони свои чертовы франки! Гони, не с голодухи же мне подыхать!

Я над ним посмеялся и выставил, когда тот маэстро полез на меня… Что нашло: я начал учить Бороду жизни! Чувствую, что говорю в точности как тот художник, и нет, чтоб замолчать, все больше погружаюсь в глубины собственного красноречия.

Хорошо, Милена вовремя уводит меня танцевать, извинившись перед хозяином.

Звучит блюз, свет, погашен, теплится свеча. Все вокруг танцуют и целуются. Мы замедляем шаг. Лихорадочные ласки ее рук, поцелуи и плач, поцелуи и плач… взяв ее голову в руки, я как в беспамятстве шепчу: люблю тебя, люблю тебя…

Потом все завертелось как в кошмарном сне: и концерт нашей компании для гитары (Борода) с оркестром свистяще-кричаще-улюлюкающей публики на лестнице перед университетом, и путешествие по Русскому бульвару верхом на театральном фургончике, в который впряглась развеселая команда; завершается буйство студенческого праздника швырянием фургончика в парковое озеро под вой пьяного пса. Начинается самая счастливая ночь в моей жизни.

XIII

Праздник угасает в глубине камина. Глаза открывать — ни малейшего желания. Утро мглистое и неприветливое, прямая противоположность вчерашнему — солнечному, ослепительно яркому. Весь день мы провели на Витоше. На полдороге пришлось бросать машину — путь наверх засыпало снегом. Шли пешком по лыжне, бросались снежками, дурачились, валясь в пушистые сугробы. Промокли до нитки. «Спасти может наш славный пребольшущий камин». И мы двинулись на дачу детским к Милене.

Утро. Просыпаюсь с позабытым ощущением: стряслось непоправимое, ужасное. Поэтому нет сил открыть глаза.

Плывет теплый аромат кофе с молоком. Милена гремит на кухне. Занимается хозяйством. Хозяйка дома. Почему это вертится в голове? Да, вчера вечером с этого завязался наш разговор.

— Представлять себя домохозяйкой — моя маленькая слабость, — и улыбка ее была извиняющейся.

Она шикарно сервировала наш не слишком богатый ужин у горящего камина.

— Странно! При твоем характере…

— А какой же у меня характер?

— Не… женский.

— Неизбежность кочевого способа жизни — мужчинам это не по нутру!

Садимся за стол, она зажигает свечу в кованом подсвечнике.

— Все относительно. Сперва это меня пугало, но потом показалось ужасно привлекательным.

— В глобальных масштабах или только в моем конкретном случае?

— Не знаю. Ход моих суждений возможен от частного к общему…

Мы засмеялись, но она быстро умолкла, даже не глянув в мою сторону, и вдруг:

— За отшумевшее бабье лето, наше лето.

— Какое?

— Неужели не слышал? — Она нервно усмехнулась, закурила. — Бабка рассказывала давным-давно так: «Это солнышко, вишь, расшалилось, когда было время летом — буянило, а теперь мы работаем, виноград собираем, а оно землю греет, лучиками играет…» Игра… И наша любовь стала только игрой.

— Не понимаю…

— Понимаю — не понимаю! Мы взрослые и достаточно умные люди, чтобы изображать непонимание. Десять лет назад мы расстались, а сейчас, когда есть шанс занять место моего отца, ты ко мне снизошел. Почему бы не пойти еще одной дамой козырной под Игната? Надо быть последним идиотом, чтобы не воспользоваться Филиповой, уж она-то у меня всегда в руках. Что, не так?

— Так… было. Но только сначала. Потом…

— Потом ты увлекся и заиграл искренне. — Милена закурила. — Может, потому, что и ты когда-то меня любил, сам того не сознавая… Сейчас ты слаб. А любит именно слабый. Сильного — любят. Как я тебя десять лет назад. А теперь… Теперь ты уязвим. Первое: понял, что ты не гений, по крайней мере на сегодняшний день ни одного открытия за душой, а что и было, позволил увести из-под носа. Второе: чувствуешь, как охладел к тебе отец. Игнат сумел-таки втереться к нему в доверие. Третье: потеряв уверенность в себе, ты превращаешься — как и твой дружок — в примитивного карьериста. До четвертого, слава богу, ты дошел своим умом: жизнь уходит, и оставаться при формулах и великих идеях невмоготу… Тебе не хватает элементарных человеческих радостей. Друзей нет. А девицы, которых ты иногда приводил, не включая свет на лестничной площадке, не годятся для сантиментов. Потому ты и стал играть искренне, но в твоем подсознании все сводится к директорскому креслу моего папа́…

— Неправда! Нет, правда, я согласен со всем, но только не с выводом! В тебе просто гнездится маниакальная страсть выволакивать отовсюду на свет божий подсознание!.. Ладно, объясни мне тогда свое собственное поведение в эти два дня! Тоже игра? И в душе ничто не дрогнуло?

— Я скажу… Мне давно хотелось заставить тебя стать таким, как бывало иногда, чтобы ты забыл все на свете ради меня. Хм, — она горько усмехнулась, — прости, я мечтала об этом с того самого дня, когда поняла, что люблю тебя, это превратилось в идефикс… Я решила добиться этого во что бы то ни стало и вырвать эту любовь с корнем. Но вышло наоборот…

— Значит, ни о какой игре и речи нет? Мы оба не обманулись! И выкинь из головы все эти фикс-комплексы!

— Я — с удовольствием, но из тебя это выбивать бесполезно. А игра игрой. Истинную любовь ценишь выше всяческих выгод и польз… Ты выбрал физику. И свое честолюбие и гордячество. А сейчас… жизнь вынудила полюбить меня, понимаешь? Мне противно…

Милена ставит на столик у дивана кофе, я крепче заплющиваю глаза.

— Подъ-ем! Тоже мне, мужчина! Соня!

Пытаюсь привлечь ее к себе — вырывается.

— Встанешь ты или нет? Работа не ждет! У меня же первый день в институте! Я же с сегодняшнего дня — мэ-нэ-эс! Как был бы рад отец это «эм» возвести в энную степень.

— А как насчет законного права гражданки на отдых?

— Какой отдых! Дома я с тоски помираю! Тут и мамочка масла в огонь подливает: в тридцать три не замужем. Выход один…

— Аминь!

…Всю ночь она плакала, вцепившись в мое плечо, не пустила даже подложить дров в камин. Заснул я почти на рассвете, Милена, по-моему, вообще не сомкнула глаз: в такую рань накрашена, волосы уложены, завтрак готов.

Пьем кофе. Она внезапно вскакивает:

— Бежим! Уже полвосьмого!

— Мила! Давай останемся на весь день, а?

— Абсурд.

— Брось, никуда институт не денется, если два нээса не явятся на службу.

Но она уже в блузке и в брюках — стоит в дверях, в руке дубленка.

— Товарищ Антонов, вы забываете, что через двадцать пять минут вы обязаны присутствовать в институте профессора Филипова.

Мгновенно вспоминается кадр из студенческого прошлого: Милена-амазонка с саблей у врат моей убогой мансарды. Попробую-ка хитростью.

— Иди, я остаюсь.

Она чуть раздраженно снимает со связки один из ключей, бросает:

— Только запри как следует.

И выходит.

Одеваюсь по-солдатски, за пальто — и во двор. Пока вожусь с замком, ее «Жигули» уже на улице. Бегом через двор, ворота закрывать некогда, кричу вслед уезжающей под гору машине. Не видит, что ли, или делает вид? Рвусь вслед, пятьдесят метров, сто, не хватает дыхания, машина останавливается.

— Какие планы на неделю? — выдавливаю я, отдышавшись минут через пятнадцать, когда мы крутимся в водовороте городских улочек.

Задумалась.

— Пока ничего конкретного. На мне диссертация висит. А вообще всем семейством планируем выбраться разок в театр или на концерт, минимум раз в неделю суаре для родительских друзей, которые взялись водить к нам толпы таких же старых холостяков, как я. Да, два вечера — английский, записалась на курсы, надо держать марку.

— Увы мне! Что остается на долю горемыки Антона?

— Позвони к концу недели. Что-нибудь придумаем. Я еще не сходила в новую галерею…

Молчим довольно долго, пробиваясь через скверный перекресток у гостиницы «Хемус».

— А в институте?

— Тут уж я навек твоя — в читалку и в курилку…

Как все просто со стороны (представляю): серый «Жигуленок» вливается в ревущий уличный поток делового серого утра и в конце концов превращается в маленькую точку.

Перевела Марина Шилина.

РАССКАЗЫ

Любен Петков

КИНОПРАВДА

На берегу у ресторана «Морская битва» все утро ползали по скалам, что-то измеряли. Открывали папку, отмечали в ней красным. Парень в кожаном пиджаке встал за кинокамеру — в объектив попали корабли.

— Маэстро, скорей!

— Сейчас, сейчас, — засуетился режиссер. — Кажется, будет за что похвалить тебя.

Прыгнул со скалы и поскользнулся: «Ладно, ладно!» — оттолкнул подбежавших подать ему руку, поднялся сам, взгляд не сводя с Юли. Будто ничего не случилось, а ведь мог прилично расшибиться, в кровь.

— Сам бог нам в помощь! — обрадовался он, заглядывая в объектив. — Лучше не придумаешь! Волк сначала сядет на скалу, потом пустим его с удочкой. А красавиц разденем.

— Корабли, море, красотки! — зажмурил глаза Кожаный.

— Привяжем лодку…

— Нельзя, — вмешался дядя Иван — тот самый Старый Морской Волк, о котором делался этот фильм.

— Почему нельзя?!

— Волна выбросит ее на скалы.

— Не выбросит.

Старик не возразил. Со вчерашнего дня он не мог очухаться. Они пришли поблагодарить его: вырастил четырех сыновей, пока сам больше сорока лет рыскал по морям, все четверо — моряки. Кто мог подумать, что когда-нибудь приедут с эдакой махиной снимать его? Снимать дом, старуху жену с остекленевшими от родов и ожидания глазами. Сказали, и сыновей снимут. Но сейчас здесь был только фаготист, что прошлым летом сошел на берег и осел с музыкантами. Остальные плыли к чужим портам и вернутся кто когда. Режиссер успокоил его, что фильму это не помеха: будет монтаж, и сыновья, и все, что должно войти, войдет.

На месте прикинул, как закрутит сюжет, и уже видел один из лучших своих замыслов экранизированным: в ушах жужжал проектор, выстраивались кадр за кадром — Волк выколачивает трубку о камень, обязательно о камень, обтесанный волнами. К нему устремляются чайки, садятся рядом, он откидывает поседевшую прядь, мудро улыбается и углубляется в размышления и воспоминания: сонная поверхность моря вдруг разрывается гейзерами… Проносятся «мессершмитты», вспарывают взрывами смешавшуюся синеву неба и воды. И где-то за винтом моторного танкера виднеется юное лицо Волка, палубного матроса на корабле, плывущем под панамским флагом от советского порта Туапсе на помощь испанским республиканцам. Воют сирены других кораблей, один вспыхивает на глазах, и все знают, что их тоже не пощадят.

Перед тем как поехать к морю, перерыл киноархив об испанской войне и наткнулся на потрясающе подходящие ему кадры в фильме Ивенса и Хемингуэя.

Потом отлив: камера наезжает на теплый берег, где барахтаются, заливаясь смехом, молодые девушки. За кормой стоит Волк с потухшими глазами — и каждый поймет, что он возвращается на берег навсегда. Это не простая боль, режиссер заставит и никогда не бывших моряками почувствовать, что это такое, он пригвоздит их к экрану и потрясет на всю жизнь. Для начала пустит Юлю, потом, может быть, жену, и эта вечная обреченность жен моряков заставит и старого Волка закрыть глаза, чтобы спрятать горечь…

Режиссер понял, что увлекся, вздрогнул и вытащил из кармана засаленную пятерку:

— Сходи к лодкам, — повернулся он к дяде Ивану, — возьми какую-нибудь рыбу, только свежую.

Волк поколебался: взять деньги или грубо отругать — рыбу он достанет и так, кто на берегу не знает его.

— Ну возьми, возьми, прошу тебя, — настаивал режиссер. — Только поторопись, сегодня сделаем дело.

Дяде Ивану стало стыдно, но он взял засаленную пятерку — у него не было и гроша в кармане ни на бензин для лодки, ни на сигареты, а его старуха в последнее время воинственно щетинилась и ругалась, узнавая, что через три дня после пенсии он уже с пустым карманом.

«Сейчас вернусь», — хотел сказать Волк, но промолчал, потащился своей расшатанной походкой, будто находился на палубе качающегося корабля. «Сейчас, сейчас вернусь», — твердя это, он свернул в лес. Оттуда спустился к порушенной римской бане, которую местные власти сейчас восстанавливали, чтоб показывать туристам во время курортного сезона, до тех пор пока режущий северный ветер не прогонит их под крыши далеких домов, если у них есть дома, конечно.

Так он думал, спускаясь к пристани, еще издалека заметив закатанные рукава рыбаков — наверное, вытащили ставриду — черноморскую рыбу, одну из самых вкусных в мире, уж он-то знал.

По скалам у «Морской битвы» рос инжир — это было очень кстати, и он сразу же обратил внимание оператора: зеленые плоды наливались молоком, и стоило только потрогать их, как капельки прилипали к рукам… Нет, нет, лучше находки и не придумаешь. Губы подрагивали, когда он возбужденно шел к скалам, видя уже в кадре капельки молока, стекающие с нежных плодов, и на миг забыл, что может снова свалиться своим грузным телом на острые камни.

И все-таки самая большая радость — вчерашний вечер, когда он услышал от Волка про Юлю.

Старик, потягивая рислинг, вспоминал своих сыновей, режиссер слушал его, и что-то заставляло вздрагивать от предчувствия удачи. Вот почешут затылки все друзья и враги. Он был неутомим: смело спускался до самых глубин, откапывал по меньшей мере десять возможных вариантов и только тогда начинал. У него не было болезненной амбиции коллег: дорасти до художественных фильмов. И он никогда не упускал возможности припомнить этим маньякам, что и Дзига Вертов, и Кулешов, и современники — Жан Руш и Крис Маркер, Рогозин и Ликок — все они посвятили себя «живому и образному летописанию своего времени», что значит «киноправда». И хотя до сих пор не сделал то, о чем всюду говорил, верить, что когда-нибудь да сделает, не переставал.

Сказанное Волком про Юлю глубоко врезалось в память, и долго потом не мог уснуть. В литературном сценарии не было такого образа, и, наверное, именно это смутило, когда впервые заглянул в текст. Говорил сценаристу, что хочется еще чего-то и чтоб это было не пустой болтовней, возможно, поэтому и рылся в некоторых эпизодах, хотя знал про себя — лишнее. «Вот что не заметил этот парень», — подумал он. И в который раз убедил себя, что нет никакой или почти никакой пользы от этих сценаристов, которые получают гонорар не меньше режиссерского. В таких случаях не хотелось гнать коварную мысль, что между автором и редактором попахивает чем-то неладным — то ли дележом гонорара, то ли еще чем.

И клялся, что с сегодняшнего дня сам будет писать сценарий или, если не осилит, то и не позволит сценаристу шагу в сторону, не то что до съемки последнего кадра и до монтажа, а до тех пор, пока не засветится экран зрительного зала.

Из-за этих мыслей не сомкнул глаз до утра. А когда солнце выпрыгнуло из моря, набросил купальный халат и побежал плескаться в воде. Не мог себе простить, что так и не вздремнул, — его ждал напряженный рабочий день, надо быть свежим. И зарекся больше не объедаться по вечерам, не выпивать за раз бутылку рислинга и еще половинку после ужина. И на сценариста хватит пенять. Важно то, что для себя «распутал узел», что фильм захватил уже полностью, а этого достаточно — работал, не жалея себя, когда дело увлекало.

Плюхнулся в воду. В одиночку не решался проплыть и до пирса — если вода доходила до подбородка, со страху цепенел и не мог даже вскрикнуть.

Улегся на мели и начал бить воду широкими ступнями. Волк сказал бы хорошие слова о его ступнях: с правильным ударом они могли бы сделать его неплохим пловцом. Только тело тяжеловато от жира. Поторчать бы ему в соленой воде подольше — снова подтянется, как оператор в кожаном пиджаке. Так сказал бы ему Волк, который за всю жизнь не перевалил за шестьдесят девять килограммов.

Бултыхался в прохладной воде, дышал йодистыми испарениями и чувствовал себя как никогда бодрым и работоспособным, забыл и про свои дурные мысли, и про тело, набухшее от регулярного увлечения едой и рислингом.

Юля отличалась от всех девушек, которых пригласили для эпизодов. У матросика Николы хороший вкус. Кроме женственности, она отличалась необычной сосредоточенностью, которую режиссер не хотел принимать за позу. Юля, думал он, подошла бы каждому режиссеру, который коснется темы моря. А когда она появится на экране, курносенькие помрут с зависти. Своей первичностью и классической мягкостью форм она окрутила бы многих поклонников «звезд» первой величины, затмила бы и самую дерзкую из них, в этом режиссер не сомневался.

Жаль, что сможет использовать ее так мало — поплакался Кожаному и впервые почувствовал зависть к режиссерам с художественной студии, которые могли бы сделать исключительный фильм с этаким открытием. А он сможет использовать ее в десяти-двадцати кадрах — и все, и никогда больше. Так оно и есть — это конец всему. Он не может дальше ни предложить ей какую-нибудь роль, ни утвердить ее в той среде, ничего, абсолютно ничего, даже если лопнет от бессилия.

— Из Юли может получиться великая актриса, — сказал режиссер Кожаному (его звали Гришей, кличку дали ему девчата: даже в жару он не расставался с пиджаком — слышал, как они хихикают, но только молча грозил им).

— Из Юли?.. — поковырял в носу парень.

Они работали вместе не так чтобы долго, но хорошо понимали друг друга. И эту площадку у «Морской битвы» нашел он, режиссер не мог быть недовольным. У парня был «глаз», и режиссер верил, что когда-нибудь тот станет известным. Верил и не жадничал, пытался передать ему весь свой опыт. Но для Юли… неужели для Юли бессилен что-либо сделать? Оставить рожденное для кино существо, медленно и незаметно гаснуть на этом далеком, заброшенном берегу, откуда люди бегут, лишь подует северный ветер?

Серо-зеленоватый плитняк крыши «Морской битвы» не сдавался жаре и манил прохожих. Пот сначала щекотал режиссера под мышками, потом ручьями хлынул по шее, и тщетны были все усилия остановить его. Но зато через месяц наверняка вернется в столицу черным, как арап, — нежные созданья, обреченные чахнуть в тени камня и бетона, будут засматриваться на него, а он гордо прошествует по улицам и канцеляриям, полный презрения к их чиновничьей судьбе. Каждый год он загорал, как арап. Ничего, что не всегда плавился на морском песке. Ветер полей и горное солнце иногда приятнее и полезнее, тем более что можно отдохнуть от ночных баров и занудливых приятелей.

Крупная муха прожужжала над ухом. Лениво приподняв бровь, проследил взглядом, как она плавно спустилась и устроилась на Кожаном. Тот не заметил: все время недовольно крутил камеру, заглядывая в объектив, — ни слова не скажет, пока не проверит все необходимое для съемок. Этой дисциплины таланта было уже достаточно, чтобы режиссер верил в неординарное будущее своего оператора. Но сейчас прервет его работу, и оба зайдут в рыбацкий ресторанчик со странным названием «Морская битва». Пропустят по кружке пива, посидят немного в прохладе, пока пот не уймется, потом и начнут.

Если день начался такой жарой, что же их ждет после обеда? И он снова обрадовался, что Кожаный выбрал место для съемок именно здесь.

— Гриша! — позвал режиссер, но Гриша не услышал его. — Гриша! — крикнул он снова, уже из ресторана.

— Что такое?

— Гриша, подойди-ка на минутку.

— В кабак, что ли?

— Давай, давай.

Гриша не заставил себя долго ждать. Он тоже был не прочь промочить горло, но всегда был так занят, что гораздо реже режиссера позволял себе отлучаться. Другое дело, если работы не было. Тогда он мог валяться в своей комнате безвылазно целую неделю, не читая и даже не отвечая на звонки. Просто вытягивался на диване с закрытыми глазами или смотрел на потолок, на раковину, на пуговицу рубашки, заброшенной на стул. Не шевелясь целыми днями. Вставал, только ощутив, что желудок прилипает к спине. Или когда вообще переставал чувствовать его и пугался. Природа щедро одарила его. Если за что-то брался, становился настойчивым и неутомимым. Мог сойти и за красивого мужчину и так, как сейчас — в шортах, и на пляже, и в вечернем костюме. Везде, где бы ни появлялся, он не оставался незамеченным и, если бы не пекся о себе и своей работе, мог бы быть раздавлен в похотливых набегах женщин.

— Гриша, давай! — послышался опять голос режиссера из окна.

— Иду, иду… вот и я! — улыбнулся он с порога.

— Почему один?! Пусть и Юля придет. Хочу, чтобы мы все вместе выпили чего-нибудь освежающего.

— Юля?.. Сейчас позову, — поволок он свои сабо на улицу.

— Надо, — сказал себе режиссер. Достал сигарету, размял ее, понюхал, перед тем как чиркнуть спичкой.

В зале было прохладно. На улице камни трескались от жары, а здесь воздух был влажным, дышалось как утром, когда дует благодушный левантиец, пробегающий мелкой зыбью по морю. Из окна увидел и остальных девиц, которых нанял по пятерке в день. Юлины подружки. Им было интересно, как их станут снимать, и скорее всего поэтому они и согласились. Он их рассматривал и думал, что на этот раз не будет беситься, как обычно, в своих длинных командировках, когда наберешь статистов, и целые дни потом пропадают в словесных перепалках.

Он развалился на деревянном стуле с широкой спинкой и почувствовал, что официант с топорщившимися, как перья воробья, усами тоже наблюдает девиц, рассевшихся по скалам, выставивших на солнце округлые коленца.

«Бражка старуху под гору катит…» — донеслось вдруг из-за спины. Он обернулся.

Официант спокойно стоял за ним. Но кто пел?

«И о-го-го, а в бутылке ром…»

— На здоровье, — пробормотал режиссер.

— Что вы сказали? — подозрительно посмотрел на него официант. Он и директор ресторанчика еще с утра наблюдали все приготовления. Знали, зачем приехали киношники, и радовались, что торговля пойдет — сезон только начинался, и еще никто не останавливался у них.

— Ничего.

— Не хотите ли…

— Что, например?

— Ром.

— Ром?

— Кажется, я вас точно понял? — сказал официант.

Дверь открылась, и порог перешагнул сандалик Юли.

— Вот и мы, маэстро, — послышался голос Кожаного.

— Садитесь, — привстал режиссер, встречая Юлю. В который раз подумал, что мало будет назвать ее богиней или Золушкой.

«Бражка старуху под гору катит… — снова услышал он и осмотрелся, — и о-го-го, а в бутылке ром».

Позже опять услышал эти слова и заглянул в боковую дверь: откинув на спинку дивана крупную голову с красными щеками, сидел заведующий рестораном «Морская битва», и не было сомнения, что это пел он.

Юля тоже услышала песню, слова, которой падали звонко, как зимний дождь. Однако не знала: дать волю своему смеху или поджать губы. А когда тело режиссера затряслось, не выдержала и вслед за ним прыснула. До слез. А песня не умолкала, и Юля едва не лопнула со смеха.

— Давай-ка рому, — крикнул режиссер.

— Сколько?

— Три давай, только маленьких.

Юля, не приученная пить, поначалу отказалась, но потом подумала, что они расценят это как показное.

— На здоровье, — сказала она, едва коснувшись губами жгучего напитка.

Режиссер опрокинул залпом, Кожаный — тоже. Заказали еще. И для Юли заказали, но она подняла полную рюмку. Радовалась, что ее пригласили в эту компанию. Но боялась разочаровать их — не может ни пить, ни поговорить. Поэтому молчала, слушала их разговор и ни о чем не спрашивала.

— Юля, кто из четырех самый симпатичный? — поддел ее режиссер.

Взгляд ее весело заблестел, хотела сказать: «Никола», но горло пересохло; осталась с открытым ртом, растерянная и ослепленная.

— Или Старый Волк? — не поняли ее замешательства ни режиссер, ни Кожаный.

С улицы доносились крики расшалившихся девушек. Они карабкались по скалам, визжали и время от времени ревниво поглядывали на каменный дом, куда вошла Юля.

— Какой волк? — через несколько мгновений смогла выдавить из себя Юля.

— Морской…

— Он?

— Что он? — кольнул его взглядом Кожаный.

Щеки у Юли загорелись, ей стало жарко, как будто этот взгляд вошел в нее. Что они оба от нее хотят? Но когда режиссер уловил ее смущение, то чуть не задохнулся от смеха. Юля сочла, что все это шутка и незачем было потеть и сердиться. Гриша с самого начала раздражал ее, но не было причины грубить ему.

А день шел, и они с подружками не отходили от раскаленных скал. Все без исключения заглядывались на Кожаного, перешептывались и хихикали у него за спиной. Он был очень смешным в шортах и «вьетнамках». А когда сбросил рубашку, все удивились, увидев под изнеженной кожей худющее тело — ребра так и просили сосчитать их. «От любви!» — говорили одни. «От бессонницы!» — другие. Заспорили и побежали по скалам, догоняя друг друга. Юля тоже удивилась худому телу. Она думала, что это от ночных скитаний по барам, и тайно завидовала ему, что он в любое время может быть там, где захочет. Чувствовала, что Кожаный тоже украдкой следит за ней и ищет повода заговорить.

Утром он взял ее с собой, и она шла за ним, не проронив ни слова. Очень не похожи были они с Николой. И по характеру, и по остальному — этот был шустрый, поворотливый, не остановится до тех пор, пока не ступит на каждый камешек, не ощупает глазами всю округу. Вернулись, не обменявшись и словом.

— Опаздывает Волк, — сказал режиссер за следующей кружкой. — Эй, усатый, рыбку нам на обед пожарите?

— Откуда, браток?

— Мы принесем.

— Опаздывает, — вставил Кожаный.

— Знаешь, мы ошиблись. Не надо было никого отпускать, пока не начнем. Представь, если рыбы нет и он торчит там, дожидаясь кого-то с моря.

— Все. Больше не будем, — сказал Кожаный.

— Это нам на ус намотать надо. Чтоб в следующий раз…

— Чего в следующий раз — у меня уже голова закружилась — то пивка, то рома…

— А в бутылке ром, и о-го-го, — расхохотался режиссер, но Юля почувствовала, что смех этот от нервозности, от напряжения и ярости, может быть, потому, что сидят и нет сил выйти на улицу в пекло.

— Юля, — сказал Кожаный, и она снова смутилась, ее по-прежнему раздражал этот голос, — пойдем со мной на пристань.

Юля посмотрела на режиссера — сама не смела отказать. Чувствовала, что Гриша надумал остаться с ней наедине. Не пойдет она с ним, пусть думает что хочет.

— Попробуем разок с девушками, — предложил режиссер, — Старый, может, как раз и вернется.

Тут же позвал официанта с растопыренными усами.

Солнце уже запрыгнуло выше скал, било жаркими лучами море, и режиссер понял, что не сможет раскрыть глаза, жмурился и плохо видел вдаль.

Сначала пустили по скалам девушек. Юле определили медленно спускаться по крутому склону. Вдвоем с Кожаным сошли на песчаный берег и подняли камеру.

— Бегите, бегите, — крикнул он девушкам, — вы идете искупаться подальше от шумного пляжа. Как будто перед вами никого нет и вы бежите одни по скалам, через миг сбросите платьица и голыми нырнете в море.

— Голыми? — захихикали девушки.

— Ну-ну, давайте, давайте, — кричал режиссер, — будто никого нет и вы голые.

Девушки вдруг остановились — сказал «голыми», а раньше, когда уговаривал их сниматься, этого не требовал. У всех купальники были легкие, почти символические, но оказаться нагишом — они этого не сделают — крикнули: «Зачем голыми?» Режиссер разозлился на их ужимки. Сверху сорвался камушек, наверное, кто-то специально его пнул.

— Давайте, хватит баловаться, бегите сюда и еще на скалах сбрасывайте платья.

— Не слишком ли много хочет… — донеслось очередное хихиканье.

Двоим этого как раз и нужно было: режиссер подсыпал едкие словечки, раззадоривая скромниц.

Сорвался камень, плюхнулся в воду. Все складывалось неожиданно хорошо, и режиссер жалел, что не он сам стоит за камерой. Девушки пробежали по песку, сбросили легкую одежду, босоножки, кинулись в море. Им и без того было жарко. Юля шла за ними, самая красивая, с самой грациозной походкой — останавливалась, а раз нагнулась и сорвала веронику, проросшую в трещине скалы. Кожаный следил за Юлей еще сверху, ловил каждое ее движение. Потом немножко обернулась, чтобы снять легонькое платьице. Оператор поймал, и эту застенчивость, когда повернулась, не выпустил камеру: Юля так красиво шла на него. Режиссер едва сдержал восторженный крик. И чтоб не возвращаться к этому, сказал Кожаному, что следующий кадр, когда дойдет до монтажа, будет с корабля, где парень Юли бегает по мостику или вместе с другими моряками всматривается в скалистый берег, по которому спускаются красотки.

— Фантастика, — лениво проговорил Кожаный. Он все еще стоял с руками в карманах блестящей кожи, в замешательстве от Юли. Злился на девушек, которые звали ее искупаться вместе с ними.

— Юля, подожди, Юля! — крикнул режиссер девушке.

Скинул обувь, закатал брюки и зашел в соленую воду.

— Я предлагаю, чтоб вы с Гришей сразу же пошли. Пусть приходит с рыбой или без рыбы, но только поскорее. Перекусим и начнем. Вы все потрясающие, Юля! Я очень рад! Давайте.

Юля засуетилась, забыв, куда она бросила платье, думала отказаться и сердито уставилась на Кожаного.

Никто не заметил, как он поднял платье с песка и сейчас хотел помочь ей одеться.

Кожаный блестел, как раскалившаяся жестянка. Когда он поворачивался, его тощая плоть просвечивала между ребрами, и Юле хотелось уколоть эту нежную кожу, сделать ей больно, но боязно было насмешливого пристального взгляда. И зачем ей надо было с ним пойти, могла бы сказать режиссеру, что сама разыщет отца Николы. Она знала, что он сейчас в «Кронштадте» или в «Веселье». Процеживает воспоминания с рыбаками или, съежившись где-то в углу, потягивает свою виноградную. Никола ей рассказывал, как последний раз, как только вернулся из Японии и нашел своего отца в «Кронштадте», начал ставить всем подряд кому что хочется. Через два часа уже и официанты и повара — все были пьяны. Одни подрались, другие помчались к морю догонять свои корабли. Оставшиеся сидели до тех пор, пока наконец сам директор не сказал, что пора расходиться, уж очень поздно было.

— У вас прекрасные босоножки, — сказал Кожаный.

«А у вас — кожаный пиджак», — подумала она, но промолчала.

— Наверное, любите море…

Зачем ей надо с ним связываться? Пусть не сует нос не в свои дела.

— Вы знаете, почему вас зовут Юля?

Не поняла его и на этот раз, не обратила внимания на эти слова — пусть треплется себе на здоровье.

— Вы действительно не знаете, что означает ваше имя?

— А ваше? — хотела сказать про имя, которое придумали ему с девушками.

— Юля, неужели и твои родители не знают, что Юлия означает блестящая?

Она подумала, что он шутит, но зачем его осуждать, пусть говорит что хочет — скоро пожелает на руке ей гадать.

— Вы действительно блестящая. Блестящая, — повторил Кожаный.

Дошли до скалы, которая резко врезалась в море, — пройти было невозможно. Надо снять одежду и переплыть или с поднятыми вверх руками перейти глубокую воду.

— Переплывем?

— Лучше обойти, — отбросила вариант с раздеванием Юля, но за скалой крутые берега, заросшие вязами и кустами. Прикинула, откуда лучше пройти, и первой вскарабкалась по скале. Добежала до высоких деревьев и решила не останавливаться, пока лес не кончится.

— Юля, Юля! — услышала голос Гриши. Стало хорошо от того, что можешь разозлить его. Бежала через лес не оборачиваясь. Подумала взобраться на дерево и, спрятавшись в ветвях, понаблюдать, как он будет бежать за ней. Осмотрелась вокруг, но такого дерева не увидела, да и боялась, что он застанет ее как раз в тот момент, когда она будет взбираться. Поэтому встала за плющом на кустарнике и переплела ветви. Затаила дыхание. Сейчас увидит его с курткой через плечо, плотного, с высунутым языком. Знала, что он будет бежать. Постояла так, пока прошла усталость и страх от бега через лес. Прислушалась, но никто за ней не бежал. Постояла еще, вышла из своего убежища и посмотрела назад, приподнялась на носочки и опять посмотрела. Увидела, как идет он, насвистывая и размахивая кожаным пиджаком. Юля медленно пошла вперед. Зря она так плохо о нем думала и, как дикарка, мчалась опередить его.

— Юля, Юля! — очень близко услышала его голос, обернулась — он дружески помахал ей рукой. Нагнулся сорвать цветок и опять назвал ее имя.

Юля подождала его у большого дерева. Но когда он приблизился, снова поспешила вперед.

— Юля! — Почувствовала, что он бежит, но не обернулась.

Сквозь листья сочился зеленый свет, чистый, и она не хотела думать о преследующих ее шагах.

— Юля! — Затылком почувствовала его влажное дыхание. Обернулась — Гриша. Дотронулся до ее шеи, спросил, почему не подождала его. Преподнес ей цветок, и она не знала, не будет ли это глупо, если рассердиться. Взял ее голые руки, привлек к себе, попытался сам воткнуть цветок в ее тонкое платье. Почувствовал ее тепло, и самому стало неловко. В ветвях прощебетала птица. Услышал, как сильная волна разбилась о скалу, пульсирование в ее высокой шее заметил. Почувствовал и запах старого леса, гниющего дерева и листвы, но ему показалось, что ощущает запах грибов, маслят или сыроежек, как в его лесу — под дубами или в кустах после дождя. Он не чувствовал своей руки, притрагивающейся к загоревшей коже, не мог владеть собой.

— Юлия, ты уже большая и красивая. — Знал, что в прошлом году она закончила школу и сейчас работает на консервной фабрике, но ведь должен был что-то сказать, хотя Юля его не слышала и не думала ни о чем — ни о лесе, ни о грибах, ни о своем страхе, только пальцы на шее жгли ее, а она не могла оторваться от них; где-то глубоко или на самой поверхности сознавала, что это грех, но что такое грех, почему грех?

— Юля, — сказал он дрожащим голосом, хотя уже успокаивался и понял, что может приступить.

Юля отшатнулась вдруг от его руки, но Гриша потянулся к ней вслед за цветком, который хотел воткнуть в ее платье. Сейчас он должен придумать что-то, неважно что. Не слепой — заметил: девушка волнуется, а этого вполне достаточно, чтобы начать действовать.

— Ты бывала в Софии — нет! Мы уже знакомы — приедешь. Будешь поступать в театральный? Мой, а он и твой друг — режиссер — знаешь, ты ему приглянулась, он тебе поможет. Такая фигура, такая пластика, грация, Юля, — отлет! Сто процентов — поступишь! Спорим?!

Она молчала, но в какой-то момент удивилась тому, что стоит здесь, у этого вяза, и зло дернулась:

— Пустите меня.

Но Кожаный сильно прижал ее. Она извивалась в его руках, но не закричала. Он радостно засмеялся ее сопротивлению. Почувствовал, как падают в зеленую траву. Четко ощутил изгиб ее тела. Забыв, что нельзя ее пугать, набросился целовать. И не мог, не хотел знать, что она безучастна, мертва в своей красоте, что она далеко от этого берега, от вяза и зеленой травы, что не этого она хотела, встретив его взгляд, что все это страшно — она не хочет его. И уж не найдет в себе сил через месяц встретить своего так, как до сих пор.

Свет таял, гас понемножку, и она терялась… Перед тем как Никола отплыл, сидели вместе в «Шхуне». Вокруг одни моряки: вернувшиеся матерились, те, что уезжали с Николой, тоже матерились и тоже пили, потому что вернутся только через месяц, на пару дней, чтобы снова уйти. И снова. И так всю жизнь. Дома ее уговаривали отказаться, но Юля не хотела, смеялась в глаза — одна она знала, что это такое — встречать Николу с моря.

Почувствовав Кожаного на себе, ударила его под ребра. Гриша, охнув, откинулся в сторону. И Никола обнимал ее в «Шхуне». Немела от его грубости. Опрокидывая стакан, он все время смеялся, и потом его дыхание не было ей противным.

— Ты поедешь со мной, Юля, нам будет хорошо, очень хорошо, — шептал рядом Кожаный. Никола поздно вечером отвел ее из пьяной «Шхуны» на корабль. Закрылись в каюте, и она до утра не сомкнула глаз. А когда проводил ее и хотел возвращаться — подходило время, — Юля долго не отпускала его, говорила, что будет считать дни и ничего не утаит от него.

Небо остывало, начало литься на нее, на зеленые листья вяза.

— Подожди, помнем цветочек, — потрогал ее колени, холодные, как корни вяза. Ему показалось, что она вздрогнула и сказала что-то. — Что, Юля? — нагнулся, но она снова толкнула его.

— Убирайтесь! — Ее глаза зияли как пустой объектив.

Кожаный немного испугался, натянул помятые брюки. И попытался сказать что-нибудь смешное. Не получилось, она лежала в запахах скошенной травы — безмолвная, грустная. Смотрела высоко над собой, но он знал, что она ничего не видит. Сказал, что лучше встать — следом пойдет режиссер, и, если застанет их в таком положении, ничего хорошего не будет. Но Юля уже не боялась — чего бояться, потеряв свой девичий стыд. Подумала о себе самое плохое и в ярости едва не бросилась на него. Почувствовала, как в спину втыкаются корни, наверняка рвут ее тонкое платье, хищно впиваются в позвоночник, в кровь, в блудную душу, которая все еще спала, но могла проснуться и с плачем кинуться к морю.

Хотела закричать, чтоб заглушить плохие мысли. Повернулась — в ее лицо прошумел расцветший клевер; под ресницами зажужжала пчела в медно-желтых полосках, наверное, с переполненными корзинками пыльцы. Отвела голову, проследила неуверенный полет пчелы — не придавила ли ее, когда откинулась на траву, а Кожаный кривлялся рядом? Пчела поднялась и проползла по какому-то красненькому цветку, очень похожему на пуговицу ее летнего платья. Потянула руку к шее — расстегнуто. Осмотрелась, не видит ли ее кто-нибудь.

— Юля!

Забыла ли она про него?

— Убирайтесь.

— Юля.

— Убирайся, грязная тварь.

— Опомнись, Юля!

— Убирайся, грязная тварь, убирайся.

В открытые глаза падало небо, она лежала онемевшая от ярости, без единой мысли в голове.

— Прошу тебя, Юля.

Спрятался за деревом — подсмотреть.

— Я пойду, — крикнул Кожаный, — ты приходи после меня.

Юля не слышала его.

— Не идешь; ничего не говоришь. Сердишься? — нагнулся поцеловать ее, но она неожиданно повернулась и ударила его под ребра. — Уйду, раз не хочешь, уйду.

Решил сбегать на пристань, найти Волка и на обратном пути захватить ее. Сказал Юле подождать полчаса.

Но старика не оказалось ни на пристани, ни в «Кронштадте», ни в «Веселье». Обошел рыбацкие корабли и лодки. Везде говорили, что приходил, взял две связки ставриды, потом пошел в кабак. Но в который?

Гриша никогда не отчаивался ни от беготни, ни от работы — ни от чего. Пустился снова расспрашивать.

Если хочет, пусть ждет — подумал про Юлю. Вернуться в лес — ни за что. Видал он таких не одну и не две — всем хотелось быть Софи Лорен, и только после такой вот встречи понимали они свою истинную цену. Лучше так, быстренько.

И, развеселившись, расспрашивал про Волка всех подряд: на пристани, в городе — кого ни встречал. А острые скалы бросали тень, и он ощутил прохладу. И гнев режиссера, который, наверное, все в сторону города смотрит, а ни Юля, ни он, ни Волк не возвращаются.

Тени упали и в воду залива. Сквозь маленькие окна портового кабака дядя Иван увидел их и подумал, что пора отчаливать.

Старые рыбаки спрашивали его, не заболел ли — сидит один, не в море, а он сразу:

— Кино делаем.

— Какое кино? — смотрели на него с подозрением.

— Кино как кино. С аппаратами из Софии приехали.

— Кино ли? — И, хихикая, оставляли его сказывать свои сказки другим. И он оставался один за столиком, потом подсаживался к кому-нибудь еще, но его опять оставляли одного: пусть другим лапшу на уши вешает про свое кино. Поменял ресторан. Обошел весь городок и весь берег. И везде встречали его с усмешкой, оставляли с горькой жалостью к слегка тронувшемуся другу — после того как он провел столько времени в море, свихнуться было бы вполне нормально. Более жалостливые цокали языком и обсуждали, сейчас ли сообщить его жене про случившееся несчастье или вечером, когда вернутся с моря.

Дядя Иван не обращал на них внимания, разговаривал сам с собой над рюмкой виноградной и не заметил, как солнце перекатилось за город, и голова пошла кругом. Никак не хотелось вставать, но сидеть дальше уже было нельзя, снял со спинки стула связки ставриды, ссохшейся, сморщившейся от жары, нацепил их на толстые пальцы, рассчитался с официантом, напрягся и на пороге зажмурился от сильного солнца.

Не так уж и поздно, оказывается. Новая мысль дернула его назад, но он вспомнил, что она не новая, потому что уже несколько раз возвращала его то в «Кронштадт», то в «Веселье», то в маленькое казино, как называли между собой жители городка расхристанную прогнившую пивнушку.

Радостный, понесся по крутой улочке и снова к порушенной римской бане. Ему было тепло, глаза сверкали игриво, и он не рассердился на туристов, пытающихся вскарабкаться на руины. Страшнее нашественников, думал другой раз про них, потому что вспоминал средиземноморские города, где еще с молодых лет наблюдал за теми же толпами возле разрушенных стен или остатков мраморных колонн.

На этот раз даже не обругал их — думал о своих сыновьях, которых скоро увидит в кино. Даже не остановил «туриков», когда те встали на его дороге и начали щелкать фотоаппаратами. Хотел сказать им, что его и в кино снимают, а если не верите, то зайдите как-нибудь в кинотеатр и увидите его: и на корабле, и на рыбацкой лодке, и с сыновьями-моряками, и дома с семерыми внуками, и с женой, и со старыми капитанами. Но чего им объяснять — своими глазами увидят.

Как бы ни радовался дядя Иван, но все еще принимал видимое им за сон и ни в коем случае за чистую правду. Конечно, были мгновения, когда он соглашался, что аппараты, которыми щелкали в него вчера во дворе его дома и утром у ресторана «Морская битва», настоящие. А пузатый режиссер, а парень в кожаном пиджаке, который заставлял поворачиваться во все стороны? Потел от напряжения, но чтоб полностью «просечь» обстановку — как говорил его третий сын, Стоенчо, штурман, — не мог. И пока не видит черным по белому, не поверит, что такие важные люди с эдакой незнакомой махиной приехали из Софии только из-за него, Волка, как, он слышал, они называют его между собой.

Не такой уж тунец я, чтоб поверить им, упрекал он себя, приближаясь к «Морской битве». Чтоб всю жизнь тебя била волна и, когда выбросила на берег полумертвым, делать из тебя героя — нет. Сто раз — нет. А пузатый режиссер тащил его за собой, страшные слова говорил, хоть не угрожал ничем, по крайней мере до сих пор.

И может, из-за всех этих мыслей больше всего удивился, когда издалека услышал голос режиссера: тот кричал на него. Из всех слов понял только, что надо торопиться. Потом схватился за голову и, как женщина, начал рвать на себе волосы.

И Гриша, который только выходил из-за скал, услышал крики со стороны «Морской битвы». Добежал, не переводя дыхание. Все время с момента, как узнал, что Волк появлялся за римской баней, отчаянно гнался за ним.

— Откажусь, да, откажусь. Еще с самого начала понял, что с тобой будет трудно, — набросился на него режиссер. — Что ты думаешь? Ты думаешь — ты первый и последний моряк? Я пришел искусство делать, а он накачался! — распалял он свой гнев, и все больше станет распалять — Гриша это точно знал.

А Волк совершенно не понимал той ярости, на него ли кричат? Но почему на него — он ведь принес рыбу? Поискал взглядом Юлю, но не увидел ее, хотел спросить, где она, но режиссер завизжал и заглушил его. Неужели они так проголодались или что-то еще хуже? Улыбнулся, тот еще сильнее заорал, но почему? Почему пузатый режиссер так надрывается, если надо, он сам приготовит рыбу, разведет костер, можно пожарить ее на жести, можно на черепице, можно и на каменной плите.

Улыбнулся, сжал морщины, чтоб не рассмеяться, и услышал, впервые разобрал его слова. «Антиобщественные типы! — Это он хорошо услышал, хотя и не понял. — Убирайтесь, чтоб глаза мои вас не видели!» — И это хорошо услышал. Значит, он их гонит, всех гонит. «Я делаю искусство, и делаю его не для деклассированных элементов. Сам найду себе людей и никому не позволю…» — И гнев задушил его, и уже ни Волк не мог разобрать его слова, ни Кожаный, который осторожно приблизился к группе и встал у двери, где топорщил свои усы официант.

Девушки, вернувшись с пляжа, толпились перед «Морской битвой» и тоже недоумевали, почему разгневался режиссер. Кричал и на них, угрожал выгнать их, но ведь сам сказал им купаться. И уже не смеялись: если выгонит, уже никто из них не увидит себя на экране. И стояли не шевелясь, как приклеенные друг к другу. А он все пялил глаза и махал руками в их сторону.

Потом замолчал и отозвал Кожаного в сторону. Его гнев снова перешел на сценариста, на этого кретина, направившего их к Старому Волку. Кто знает, где тот сейчас. Хихикает, чтоб его… Он ведь заполучил свой гонорар. И режиссер решил еще отсюда связаться со сценарным отделом. Обругать за то, что привлекают таких кретинов в авторы. Если не свяжется по телефону, подумал он, даст телеграмму, что герой, которого он приехал снимать по написанному тексту, «не отвечает действительности», и так разделает сценариста, чтоб не смел и близко к киностудии подходить. Сам найдет себе образ, с пустой пленкой не вернется, но с этим моряком работать отказывается.

Только сейчас Волк почувствовал что-то неладное. Еще сильнее сжал свои крупные морщины, чтобы раскрыть затекшие глаза. Увидел девушек, официанта с желтыми усами и решил молчать, пока не узнает точно, в какую сторону ветер дует.

Потом услышал официанта:

— Вот это и есть моряк, самый обыкновенный и самый хороший. Возьми камеру и снимай.

— Замолчи, свинья! — крикнул на него режиссер.

— Вы не обижайте, товарищ… товарищ из столицы.

— Замолчи, тебя не спрашивают.

И, вырвав из рук старика связки ставриды, бросил их в лицо официанту.

— Вот это уже другое дело, — присвистнул тот. — Сейчас я вас накормлю, а потом разберетесь.

Режиссер хотел еще выругаться, но слова застряли в горле. Чуть позже он пришел в себя и, указав ребятам на камеры, штативы и чехлы, пошел к городу. Овальная голова директора, который днем пел «Бражка старуху и о-го-го…», в недоумении повернулась вслед. Вытер вспотевший затылок бумажной салфеткой, но не возразил.

Потом, когда тот удалился, крикнул:

— Сударыни киноактрисы, сюда. Идите сюда. Ты, надеюсь, тоже уважишь, дядя Иван?!

Старый Волк на этот раз ясно понял, что директор «Морской битвы» говорит про него.

Девушки удивленно переглянулись: директор открывал дверь, и они увидели, как плывет по противню свежая ставрида.

Перевела Светлана Кирова.

Захарий Крыстев

ЧУКА

А

Черт его знает, как у других, но меня любовь, этот трепет душевный, который искусство объявило даром божьим, меня она пугает. Так я думал задолго до того, как эта Чука узрела мою небритую физиономию. Как узнал, куда меня распределят, сразу сказал себе: «Приплыли. Технолог на заводе — смерть мечтам об аспирантуре, ладно, будем вливаться в рабочий класс, выпал шанс заработать звание раз не академика, так Героя. Быть тебе карьеристом». А любовь меня сразила наповал из оконца отдела снабжения. Такое было начало, да. Следователю, наверное, это будет крайне важно. Начало — живой девичий взгляд из окна и конец — мертвые глаза, сирена «скорой», слепота. Неужели Ананиев на допросе сумеет доказать, что в ослеплении Зойки виноват я? Спросить меня, так тут другая виновница — Чука. В этом гигантском котле варится из тысяч людских судеб настоящее. Варится сталь. Парок из этого котла и потомкам нашим будет щекотать ноздри…

Закон вправе привлечь к ответственности кого угодно, но записать в ответчики строительный объект, тем более национального масштаба? Как оправдается Чука перед истицей Зоей Басаревой? Выплатит компенсацию? Нельзя ж все переводить на деньги, деньги… Вот приходят к тебе в дом, платят за каждый квадратный метр, оценивают каждое деревце, хилый курятник и тот в реестрик занесут — а кто обозначит цену воспоминаниям? Мой дом, отец, я — совсем маленький, терпкий вкус первых желтых груш, красные бисеринки крови на разбитой коленке… Сердце защемило. …Ностальгия… Да ничего в тебе и не вздрогнет, сентиментальности, а уж тем паче сантиментов — ни на гран, у тебя ж сердце — из металла с порядковым номером то ли девять, то ли десять по таблице твердости, — так дядька Тимофеев заключил, а его надо слушаться! Во-первых, начальник, во-вторых, ветеран, в-третьих, действительно дядька — Зоин.

Зойка! Это безумие! Зачем? Ослепла… Я слеп… Уже три месяца. И моей слепоте, и твоей — виной любовь. Зачем ты пытала меня, слепца, ну разве мог я сказать тебе, зрячей, что люблю. И ты твердила, что ослепнешь… И я… Я сказал: «Это другое дело, детка…» Так я сказал.

В этих словах, гражданин следователь, вся моя вина. Я готов под ними подписаться. Вообще-то я могу подписать что угодно — куда вы мою верхнюю правую поставите, там моя подпись и будет. Итак, я, Румен Станимиров Пасков, родился в семье фининспектора… Я — Румен. Да, теперь не вам одному мое имя напоминает о благородном отпрыске семейства Капулетти. (Видите, я был уверен, что хоть о театральной классике вы имеете представление.) Зоя, естественно, Джульетта, и чего мелочиться — действие из Вероны, XVI век, переносится в Чуку, век XX. Но стыковки не будет, предупреждаю, я ценю вой турбин выше завываний трубадуров. Конечно, напрашивается вывод, что Пасков бесчувственный технарь. А когда увидел ее в химлаборатории, сердечко задрожало. Это чудо мне явно предназначала судьба. К Севде я зашел за справкой. Тут же прочитал, и настроение упало — чтобы выйти из прорыва на подстанции нужно выбивать кучу оборудования через снабженцев. Я, видно, заговорил со зла сам с собою вслух — Севда меня услышала и понимающе улыбнулась: «Ты спасен — моя подружка Зоя, из снабжения…» «Ну, Пасков, держись!» — так я себе приказал. Из-под малинового берета на меня смотрели глазищи — каждый величиной с малый абразивный круг. Оранжевые кудряшки рассыпались по плечам, белый халат впереди она, видно, задела шариковой ручкой, а ноздри ее подрагивали с амплитудой колебаний пламени газовой горелки. Рука Зоина была прохладна и мягка, как заячья лапка, а глаза блестели, как свежевымытые черешни. Правда, в отличие от Севды она не стала говорить, что я спасен — интуиция подсказала, что я не спасенный, а пленный. Она записала три цифры своего внутреннего телефона и подала листок, как сказочная принцесса. Помню, на ум пришло: «А перстень этот волшебный, смотри не потеряй! Повернешь три раза, явлюсь тебе во всей красе и выполню три твоих желания. Без моей помощи не совершить тебе подвиги, для которых ты избран». Я побагровел как рак от волнения и смущения, но в глубине души почувствовал прилив сил: ура! У меня теперь свой человек в стане злого старика Тимофеева: наш начальник отдела снабжения царствовал над нами круто, некоронованный король в старозаветном замызганном берете…

Любой парень из нашего цеха, если Ананиев будет искать свидетелей, подтвердит, что я пахал не за страх, а за совесть до той минуты, когда меня поразил любовный недуг. Все знают принцип работы электромагнита: накрутишь вокруг гвоздя проволоку, пустишь постоянный ток — и готов магнит. Вот и Зоя излучала притяжение вся, с головы до пят, причем ток явно менял характеристики при моем появлении. К тимофеевскому вагончику не проложили настил, и в грязи четко смотрелись следы приличного количества мужских сапог. И дело тут было явно не в главном снабженце, потому что уже через неделю после нашей первой встречи с Зоей мои кроссовки бороздили пространство до вагончика в одиночестве. По нескольку раз в день. И это произвело впечатление. И на нее, и на меня.

— Я всех твоих поклонников распугал. — Я задержал ее руку в своей. — Тебе следует меня прогнать, чтобы я не бросал тень на твою репутацию.

Она по-детски закусила губу.

— Я подумаю…

Пространство между нами сотрясалось от столкновений разноименных зарядов, причем я тоже чувствовал, что начинаю выделять тепловую энергию. Наше притяжение явно было взаимным, но ни я, ни Зоя не набрались смелости определить его природу. Это было как лихорадка… Болезнь. Теперь я это понимаю: любовь, мука. А инвалиду и вовсе не до любви…

На последнем осмотре доктор Везенков определил, что потеря зрения у меня — тридцать процентов: «Только не вешать нос! Работу тебе подыщут. На будущий год продолжим курс лечения, а пока — отдых, отдых и отдых!» Только дверь за ним закрылась — Зоя. Белый смазанный силуэт. Дрожит, всхлипывает, гладит мои руки. Я ей:

— Здорово, Заяц! — А она в рев. И от меня ни на шаг. Что объясняй, что не объясняй: со злости лопнуть готов, когда меня жалеют.

— Ты не ослепнешь! Доктор сказал, что всего тридцать процентов… И полный ажур… — Это она меня передразнивает. Ажур. Тужур. Н-да, Франция. Францалийский, мой шеф, вышел сухим из воды, а я тут как мокрая слепая курица… Вот тебе и бонжур. Лямур…

— Слушай, а ты не могла бы любить меня не так интенсивно, процентов на тридцать слабее?

Как она стала тискать мою руку!

— Ты жестокий! Ты ужасный! — сразу опомнившись, постаралась отшутиться. — Я тебя люблю на триста процентов сильнее, на триста…

Вот так, в Чуке все подсчитано в процентах.

Но я чувствовал, что призма рационализма, сквозь которую смотрел на мир с доисторических времен, тает, как банальная льдинка. И Зоя будто чуяла это и, как Герда, пыталась растопить мое сердце слезами: на мою небритую физиономию просыпались оранжевые упругие завитки ее волос, скользили между пальцами, и я то и дело касался щек, мокрых от слез.

— Как в дурацкой мелодраме, правда? — спрашивала Зоя дрожащими губами, я ощущал, как испуганно она озирается на дверь — в любой момент могла войти старшая сестра.

— Что ты, тут налицо отличная драма! Мелодрама не получится при всем желании: ты своим носиком не шибко мелодично выводишь тему!

Не знаю, что бы сейчас отдал… Вернуть бы назад этот момент! Шуткарь. К стенке отвернулся, герой! Тебе бы орден всемирной ассоциации садистов на шею… А ведь Зоя наверняка, увидев мою холодность, стала выискивать способ, чтобы доказать свою любовь. И я ее не остановил.

Так еще сплетницы из главного корпуса во главе с Севдой — ведь они внушали Зойке, что я за ней увиваюсь только ради новой партии импортного оборудования.

Кто мне рассказал? Тимофеев должен был подмахнуть нам накладную на четыре пневмопогрузчика. Зоя его не меньше недели обрабатывала. Он и подписал, да так, что продрал бланк и отшвырнул подставку для ручки! Итог: у нас — комплект подъемников, у Тимофеева — некомплект оконных стекол. Потом он отфутболил мусорную корзину, натянул промасленную кепчонку и процедил сквозь желтые зубы, чтобы его не искали — он на три дня заболел, — и пошел к здравпункту.

Она и рассказывала. Мы сидели на террасе ресторанчика — для праздника был повод: Тимофеев сдался. Мы смеялись. Не воспринимала же она этот смех как издевательство над своим шефом? Не станет же она в конце концов слушать какую-то Севду? Да и потом, она стала другим участкам выбивать больше техники, толкая на подобные разорения Тимофеева, чтобы не так бросалась в глаза ее благосклонность ко мне. Думаю, здесь был подсознательный расчет, хотя наивняки были склонны приписать все благородной силе любви…

Уж тут-то вы, гражданин следователь, пренепременно полистаете кодекс и откроете статью, гласящую о злоупотреблении служебным положением. И мои слова о Зоиной любви останутся гласом вопиющего в пустыне… А если в свидетели позовут Тимофеева? У него из-за четырех отечественных подъемников желчь разлилась, а если придется списывать два японских!..

Правда, конечно, что нам эти «Фануки» не были нужны, но настоял начальник цеха (Францалийский — у, старая лиса, он эти по снабжению огни, и воды, и медные трубы прошел, — то-то у него темечко как медным тазом накрытое) — и я написал заявку.

Следователь, по-моему, пока ему повестку не послал, хотя наверняка знает, как тот меня использовал. Шеф шефом, но у меня и своя голова на плечах, не маленький, нечего думать, что я пешка в чьих бы то ни было руках. Сам сделал, сам и отвечу. Конечно, я знал, что Зоя абсолютно не способна мне отказать в любой заявке, грех было не воспользоваться, я и провел несколько рейдов для стабилизации снабжения нашего участка.

Монтировать японскую технику нам было не к спеху. Но ее могли перехватить Дочев и Каракондов. И шеф сказал: «На эти «Фануки» я наложил руку. Когда следующая партия придет и придет ли, аллах знает! Пусть пока постоят на складе, кокс весь вывезен, а вагонетки выдержат. Достанешь их — с меня шампанское».

Я окрестил операцию, как в детстве, «Собака на сене». Сплошная романтика. Кстати, глаза у Зойки вовсе не с абразивный круг. У Андерсена в сказке есть волшебная собака, у которой глаза не меньше блюдца. Сидит на волшебном сундуке. И сокровище отдаст только храбрецу. Теперь у меня сравнения исключительно сказочные: Заяц, у тебя волшебные глаза. Если бы ты знала, как помогла мне! Я и ждал от тебя поддержки, как-никак в женихах ведь ходил. Это только к сердцу мужа путь лежит через желудок…

Правда, Тимофеев по-отечески грозился все стежки-дорожки перекрыть, и ноги повыламывать, и все передать Басареву — отцу, — пока дело до суда не дошло.

А-а, суд да дело. А мы получили две установки и поставили на склад, метрах в четырех-пяти от входа, чуть правее рельсов. День этот я запомнил. После аванса Францалийский меня и еще пару наших отвез в загородный ресторанчик и умильно глядел, как мы пьем выставленное им шампанское (сам он был за рулем).

Оказалось, что тот день был днем Веры, Надежды, Любви. Ну, я и выпил от души. И раскис, что-то лепил о неверии начальника, которое заставляет действовать, о моих далеко идущих планах и светлых надеждах и больше всего — о любви, о той, что города берет, о той, что не знает расстояний между Болгарией и Японией…

Бахвальства в тот вечер мне было не занимать. Судьба этого не прощает. Может, поэтому на следующий день так и влип я.

…Смена шла к концу, ну, самое большее, полчасика оставалось. Я собирался со второй промежуточной площадки спускаться по дряхлой лестнице ремонтников к дощатому бараку (там хранили пустые кислородные баллоны). А тут как толканет! Крутанулся перед глазами парапет, я вцепился в ржавые поручни, сжав ногами поперечную балку. Вниз не смотреть — до земли метров тридцать, — а смотрю: далеко, на первом участке, заскользила одна из двух форм, наполненная горячим металлом, и прямо в стену цеха огнеупоров. Народ бежал от разваливающейся домны, то ли прыгали, то ли падали в трещины — поди разберись! Затрясся кран, рассыпая панели-противовесы, и клюнул стрелой, расплющив два грузовика.

Сполз я по балке — так когда-то в деревне мы удирали с черешен, — руки в крови, кожа содрана, но боли я не чувствовал. Повезло, хоть сознание не потерял. Побежал по утоптанной насыпи к северной стороне склада. Картина, скажу я вам: провал, как после попадания из легкого танка, панели упали. Земля все еще ходила ходуном… Стихийное бедствие… Тут уж надо действовать по инструкции: спасать самое ценное… Японские установки.

Те места крыши, где не выдержала сварка, сразу бросались в глаза; главное — несущая балка. Подвернулась под руку доска от опалубки, сослужила службу: перебрался, как по мостику, в склад. Лестница внутри была цела. Только об одном думал: был бы ток, был бы ток… Бухта кабеля здесь, а электроды — одни четверки, тонкие, не для балок, там же сечение ого какое, а что оставалось делать? А подсобка — вот она-то была и закрыта! Я чуть не зарычал от злости — придется, значит, варить без маски, это ж не сварка. Долго раздумывать некогда — опять затрясло, выпала панель из восточной стены, в складе стало светлее. Строительная люлька, как живая, скользнула по стене.

Включил трехфазный рубильник. О чем я думал? Все молил, чтоб ток не отключили. На сварочном аппарате засветилась индикаторная лампочка, длина кабеля нормальная. Коробку с электродами сунул под мышку, схватил держатель и двинулся как на учениях по пересеченной местности. Пока лез по балке, отталкиваясь коленями и локтями, представил, что бы сказал по случаю моего отбытия в горные выси шеф; хотя говорить ему пришлось бы только одно: «Почтим память, товарищи, инженера Паскова, прекрасного человека и самоотверженного строителя нового…» Но я его недооценил. Прошел всего час, Францалийский, невозмутимо заменив масло в машине, навострил лыжи на выезд к своей красотке. Мои благородные порывы, правда, тоже коренятся в прозаических причинах. Вот, как в детстве, родители наградили фамилией, мелюзга всегда дразнила: «Пасков, ты снова пас?» И я старался не пасовать ни перед чем.

Все стало ясно у конца балки — шов не проварен и разошелся в пяти-шести местах, края рваные. В общем, руку приложил кто-нибудь из тех, кто после двухмесячных курсов считает себя асом. Выход был один: как летчику работать вслепую. Балка, естественно, — масса, электрод — в держатель. Ведь я сразу же отвернулся! И полетели искры, закапал металл, завоняло флюсом. Дуга погасла быстро — электрод прямо таял… Один электрод — три сантиметра шва. Обгоревший электрод упал вниз. Ну что, шеф, и мы можем работать, спасем импортное оборудование досрочно! Дело пошло веселее, дуга больше не гасла, но шов я малость искривил. Надо смотреть, что делаешь! Человек и радиацию переносит, а уж ультрафиолет тем паче. Пока варил на ощупь, голову отворачивал, смотрел на два контейнера с установками. И на кой пес они нам понадобились?! Пусть только что случится с глазами, я эти железки на кусочки собственноручно распилю и в металлолом…

Сколько времени висел, как шмат мяса на шампуре, не помню. Вертикальной сваркой я давно не баловался. А как не хватит электродов? Точности-то никакой, варишь наобум. Дернуло меня смотреть чаще… Потом глаза стали как у кролика. Капли дали в здравпункте, а что толку? Жгло сильнее с каждым часом. Пришлось валяться в общаге. Зоя пришла через два дня…

…Следователь, конечно, скажет, что ответственность лежит на нас: оборудование получили в обход норматива, запихнули его в негодное складское помещение. А газеты раструбили: подвиг! Подвиг! Какой, к дьяволу, подвиг — я, можно сказать, следы заметал. Так-то.

Все, зрение я потерял окончательно. А врачи-то — молодцы! Тридцать процентов — не сто… Я не верил в это. А Зоя верила. Ананиев скажет: зачем же было говорить девушке всякие глупости? Что же говорить? Эти ежедневные пытки: она же хотела обречь себя на добровольную жертву инвалиду, на всю жизнь, что я ей должен был сказать? Я искал слова как средство самообороны. Я-то думал, что поступаю так и в ее интересах. Это же аморально — здоровая красивая девушка и слепой инвалид! Зоя, это все равно что сплав низкоуглеродистого чугуна и алюминия. Не бывает такого в природе. Я примерами так и сыпал. А она в конце возьми да скажи: «А ты передумаешь, если и я… — Я ведь не понял сначала! Рожа у меня была, наверное, дурацкая! — если и я потеряю тридцать процентов?» Идиотская привычка всегда говорить правду! Ну, я и молчал. А она держит свою руку в моей, чувствую, глаз с меня не сводит, и мне тогда показалось, что желание принести жертву во имя любви приводит ее в трепет. Дрожит, как двигатель на высоких оборотах. Но я-то понимаю режим работы таких агрегатов — пару лет и перегрев, намотки не выдержат, и привет… Принцесса из сказки. Только жизнь ей обломала крылышки…

И все мои слова были впустую. Она только и поняла, что две души могут соединиться, когда равны — равно отдают и равно получают. Да если б я знал, к чему толкаю ее своим дурацким ответом. Она же три раза переспрашивала! Как она могла решиться на такое?!

«Это другое дело, детка…» Вот почему меня вызывает назавтра Ананиев.

Б

Люблю я покормить в обед голубков; не подпускаю к ним ни жену Катерину, ни сноху. Сажусь на треногий стульчик на заднем дворе, сыплю зерно из миски, у ног так и снуют… Венценосец, египетская горлинка, турманы. Развожу их, дай бог памяти, лет десять. Но лишь когда на пенсию вышел, понял, насколько облагораживает душу эта несложная ежедневная забота.

Когда перевалит за шестьдесят, человек ищет утеху в воспоминаниях. Моряк, попыхивая трубкой, живописует свои одиссеи, а я чаще думаю о последних пятнадцати годах нашего с Катериной учительствования, когда мы, тоже довольно постранствовав по городам, купили дом и осели в Чуке.

Катерина, свято веровавшая только в математику и физику, сперва доказывала, что я не смогу пробудить в детях тутошних шахтеров и переселенцев те чувства добрые, которые они должны были усвоить хотя бы из хрестоматии.

Бывали моменты, я и сам впадал в отчаяние. Что за примитивные взгляды, что за грубость в речах и одежде! Какое невежество! А родители? Придут на собрание, рассядутся. Как могут они меня понять? Мужики за партами — горы мускулов, въевшаяся в кожу угольная пыль, тяжелые руки с квадратными ногтями… А женщины! Если мужья все выслушивали молча, неуклюже потирая руки, то жены нахально вступали в спор: «Да . . . с ним, учитель, пересидит еще в школе пару годков и делом займется, на печь вон работать пойдет. Ты учи, раз тебе государство деньги платит, а уж мы со своими лоботрясами разберемся, еще не хватало, чтоб у нас за них сейчас душа болела. На стройке этой чертовой навкалываешься…» Все разговоры заканчивались строительством, доменными печами и хлебом насущным, все крутилось вокруг Чуки. А я ведь мечтал вложить в детишек пищу духовную. Составлял списки дополнительной литературы… Хотя в получку родительские карманы распухали от денег, ни один не додумался купить — пусть самую дешевую — книжку. О, как завидовал я коллегам из округов с давними культурными традициями! Но мои стенания вызывали лишь дежурные аплодисменты на учительских конференциях. Помощи ждать было неоткуда, наш район только-только заселяли, правда, вышло специальное постановление ЦК. В папках были заготовлены проекты оперного театра, Дома молодежи… Но в Чуке не было даже клуба! Латание прорех в культурной жизни вменялось в обязанности учителям, в первую голову литераторам из техникума и гимназии!..

Да, поначалу я со многим не мог примириться. Катерина мне все растолковывала, как ребенку. Давала уроки в пустом кабинете математики, как сейчас помню. Очертила буковым циркулем меловой круг на доске и вписала в него многоугольник. «Любишь метафоры — вникай. Вот тебе наглядное соотношение котла гигантской отечественной экономики и ломаной судеб наших вчерашних крестьян. Они же не осознали пока толком, что на месте заштатного городишки и кучки сел здесь рождается нечто невообразимо громадное и новое. Сейчас первый этап процесса. И стройка вполне обойдется без романтиков. Значит, наша задача — готовить для нее человеческий материал, не мудрствуя лукаво. А время само подыщет матрицы, с которых будет печатать на этих чистых заготовках…» — «Глупости, — отвечал я, — форма неразрывна с содержанием».

Наши споры совпали по времени с модными дискуссиями о физиках и лириках. Кому будет принадлежать завтрашний день? — так спорили. Будто будущее — кусок пирога, который каждый стремится урвать… Мы же все плывем на одном корабле…

Диспуты диспутами, дело прошлое, но иногда мне кажется, что над моей Катей вся эта казуистика до сих пор имеет власть, да такую, что, бывало, приходило на ум: а не мечтала ли она и наш брак превратить в эксперимент для доказательства своей правоты? Жизнь рассудила, воздав должное и физике и лирике. У нас два сына: Огнян окончил английскую гимназию, дипломированный врач, но работает как профессиональный переводчик для одного издательства, а Панайот — инженер-гидротехник. И всегда у нас в семье царила гармония. Но вне стен нашего дома… Борьба честолюбий, конформизм, животные инстинкты…

Но наступал очередной сентябрь, звенел школьный звонок, и я снова входил в класс и с упорством, достойным автомата, растолковывал классические сюжеты литературы, отделяя зерно от плевел, причем мой язык становился до того примитивным, что я бывал противен самому себе. Но я укреплялся мыслью, что должен заложить нравственные основы в эти слепые души, такие же темные, как и невинные. Голубиные точь-в-точь…

Нет, конечно, я не чувствовал себя миссионером, одержимым желанием преобразить Чуку, ибо понял, что индустриализация накладывает на быт и сознание отпечаток рациональности и вытесняет разинь. И точно, стряслась беда с одной из моих бывших учениц. Но случай этот не имеет ничего общего с теми, которые на производстве обыкновенно указывают в статистических отчетах в графе производственного травматизма.

…Лихая беда прошла по полю, на котором сеял я добро.

Девушку звали Зоя Басарева. Я был у нее классным наставником. Девочки-подростки, многие, как-то разом, дружно расцветают, и школьная форма не скрывает их превращений. Появляются парочки… Но, читая ее сочинения, я смутно сознавал, что ухаживания соучеников и парней-выпускников не по ней. Она ждала истинного чувства, а не игры в любовь. Зоя, подобно полевому цветку, не спешила склонить головку под первым порывом ветра. Ее сердечко сверяло свои движение по компасу высоких чувств.

Да, я радовался цельности ее натуры и не скрывал своей привязанности к ней. Иной раз Катерина выговаривала мне за это, но все же всегда шла мне навстречу, когда я просил поспрашивать Зою еще после очередной двойки по математике (точные науки девочке не давались). В их классе были девушки много краше, отличницы, но ни единая не внушала мне уверенности в глубине своих душевных качеств. Для меня Зоенька всегда была как дочь. (Мы с женой мечтали о дочурке, но природа распорядилась по-своему.) Она догадывалась о добром отношении и платила нам с Катюшей откровенностью и доверием. После окончания гимназии она поступила в техникум. Я подумал было, что она нас забудет, но нет — появлялась время от времени, забегала поболтать, посоветоваться… Потом поступила в институт. Я долго ничего не слышал о ней, пока она училась, виделись мы один или два раза. Она вернулась в Чуку работать и только тут наконец нашла своего Ромео. Было ей уже двадцать пять. До того момента я постоянно испытывал глухие угрызения совести: ведь не кто-то, я зарядил ее мировоззрение чрезмерной дозой максимализма. Для мужчины это, возможно, и не страшно, но женщина с такими представлениями о жизни может остаться вековухой…

Потому-то я нарадоваться не мог ее счастью. Да и в Зое каждый жест, каждое слово открывали перемену, она словно готова была взлететь от счастья. О ее избраннике я узнал в один из ее приходов, точнее, все вызнала о нем моя жена, вот уж мастерица выведывать тайны за чашечкой кофе со своим фирменным грушевым вареньем. И Зоя пообещала привести своего Румена к нам в гости.

Парень понравился мне с первого взгляда: безупречные черты, утонченное лицо, стальные глаза. Но от него исходила какая-то сверхсдержанность. И я испытал смутное беспокойство. Или предчувствие? Не могу сказать. После нашего разговора я посчитал его человеком себялюбивым и поверхностным. Конечно, возможен упрек в подсознательной ревности, но, уверяю вас, это не так. В общем, он и не старался произвести приятное впечатление. Когда Зоя и Румен ушли, Катя заявила, что они рождены друг для друга. Я что-то пробормотал в ответ, чтобы не обидеть жену, но меня не покидала мысль, что эти двое не похожи ни на одну из известных мне влюбленных пар… Румен, показалось мне, слишком холоден к тем порывам, которых превеликое множество, к тем, что ассоциируются у нас с понятием «любовь»: ласковые слова и взгляды, касанья рук… Не то чтобы этого не было вовсе, но на фоне Зоечкиной расточительности…

Потом землетрясение. Наворочало оно дел не в одном нашем квартале. Ходили слухи, что и на стройке были разрушения, обрывы линий, что двоих едва вызволили из-под коксобункера. Через несколько дней окружная газета напечатала статью о подвиге Румена Паскова, и я в сотый раз сказал себе: «Ковачев, в людях ты разбираться не научился».

Статью я прочел Кате, а она: «Вовремя тебя на пенсию спровадили! Да и я хороша… Положа руку на сердце и сама ведь грешила на мальчика. Слава богу, наши педагогические стандарты — одно, а жизнь… Ну и времена настали: строят тяп-ляп, все им темпы подавай…» Что я мог ей возразить?

В тот вечер у нас, стариков, в шахматном клубе только и разговоров было, что о несчастье, приключившемся с Пасковым. Тебе урок, учитель! Поставил легкомысленно парню троечку по нравственности, а он собой пожертвовал ради дела.

Мы надеялись, что Зоя зайдет непременно, но она появилась лишь через несколько дней.

Ананиеву я рассказал все подробно: как девушка целый вечер плакала — в тот день ей сказали, что Румену дали инвалидность, и парень прямо заявил ей, что их дороги теперь расходятся. Как я мог ее утешить? Как облегчить муки человека, еще вчера купавшегося в счастье, а теперь тонущего в собственных слезах от горя? Я городил чепуху. Зоенька бросалась на диван, заламывая руки, кусала побелевшие костяшки пальцев. Глаза все выплакала… «Я, я, виновата, — рыдала она, — если бы не я, Францалийскому бы век не попала в руки эта проклятая техника, Руми бы не полез в это пекло. Если есть на этом свете справедливость, то я должна быть наказана!» Какой у девушки характер оказался! Я и не подозревал.

И жена моя раскисла. Бросалась ее утешать, но тоже безуспешно. Бедняжка заходила через день, и после ее ухода мы часами обсуждали ее судьбу. Будила меня Катя и ночью: «Скажи, а если они уедут к его родителям? Ох, не стала бы для них Чука после таких злоключений мачехой!» Я понимал, что решение не от нас зависит… Позже, правда, узнал, что Зоя предлагала Румену и такой вариант.

Однажды встретил их на улице — возвращались из поликлиники: он — в темных очках, исхудавший, небрежно причесанный, кадык резко бросается в глаза, она — тоже вконец измученная, в видавшем виды бежевом пиджачке, взгляд опущен, будто плитки тротуара считает. Хотел их окликнуть, но комок застрял в горле, и я, стиснув зубы, чтобы не зареветь, отвернулся к какой-то витрине. Да, жизнь — лучший учитель. В теории я могу чему-то научить, но практика преподносит самые невероятные уроки. Господи, сказал я себе, сколько я терзал ребятишек, огорчал двойками за то, что они не могли пересказать своими словами и прочувствовать трагедию Ромео и Джульетты! И вот живой пример из классики, и где?! В Чуке, которая может послужить объектом писаний лишь для паршивого репортажика, и то как будущая дойная корова черной металлургии.

Впрочем, о поступке Румена писали порядочно — сперва окружная газета, потом две столичные. Популярность его росла, даже в Книгу почета городского комсомола его имя занесли, но я стал подозревать, что Зое это не по душе. Она начала его ревновать к людям, ей хотелось быть рядом с ним единственной, девушка даже взяла отпуск по уходу за больным, когда Тимофеев не разрешил за свой счет.

…Накануне того ужасного дня Зоя зашла к нам вечером на чай. Бодрая, улыбчивая! Это было в первый раз с начала трагедии Румена. Жена заволновалась при виде такой перемены, но как ни старалась что-нибудь выпытать, девочка была тверда, только улыбалась рассеянно, глядя поверх наших голов (помню, так же она смотрела в окно, когда писала сочинение в классе). «Просто я все решила. И давайте говорить о чем-то веселом, — все предлагала она, и чайная ложечка позвякивала в фарфоровой чашке. — Будем смеяться, я вас такими и запомню…» Будто мы готовились к отлету на другую планету: «Я вас такими запомню!» Ведь мелькнула же у меня мысль, но я ее тотчас отогнал. Слишком Зоенька была оживлена, нет, никто бы не поверил, что она могла задумать такое…

Назавтра было пятнадцатое октября. Зоя, как обычно, отправилась на работу, не зайдя в тимофеевский вагончик, направилась к восьмому корпусу — там вели монтажные работы. В утренней спешке никто не обратил на нее особого внимания. Добрых полчаса она стояла на участке, где шла сварка, не отводя глаз от дуги. И когда пошла обратно, стала натыкаться на людей. Она была уже слепа, но не поняла этого. Наверняка она только и думала, что об этих треклятых тридцати процентах… Как из трех бригад не нашлось мужика, который бы силком оттащил ее от сварки?!

Пока ее везли домой, она просила передать Румену, что у них больше нет причин быть порознь. Могу представить состояние Паскова после такого известия! И я предположил, что парень испугался. Этим и объяснял то, что он ни разу не навестил Зою в больнице. Я его прямо возненавидел! Эгоист, только о себе и думает, а тут ничего, кроме стрессов, не ожидается! А ведь девочке так нужно было его присутствие. Не мать, не отца она встречала при каждом хлопке двери… Она ждала своего Руми.

Как я был слеп, слеп, как крот, не замечая, что это лишь начало, первый шаг на пути в небытие. Впервые, наверное, я понял прозаическое присловье, что любовь зла.

Оказалось, что опять я возвел напраслину на Румена! Не мог он прийти в больницу: после случая того он исчез из городка, хоть и давал следователю подписку о невыезде (Ананиев сказал мне об этом, когда вызывал в первый раз). А через неделю — дикая весть: Пасков бросился в форму с расплавленным чугуном. Его заметила оператор — парень стоял один на самом краю площадки, перегнувшись через перила-трубки.

Ананиев вызвал меня вторично. Он пытался уяснить, считаю ли я молодого человека способным на самоубийство? Я разнервничался, ему пришлось отпаивать меня водой. «Успокойтесь, — сказал, — вы же сами понимаете, как сложно мне вести следствие. Мне интересно ваше мнение, поскольку вы некоторым образом психолог…» — «Психанул ваш психолог, — отвечал я кисло, — да будь я профессором, я бы не рискнул делать никаких заключений. Какие могут быть правила? Чука — исключение из всех законов реальности, здесь же стык средневековой наивности и дикости нравов с темпами двадцать первого века».

Десять дней продолжала милиция поиски Румена Паскова по всей Болгарии. Безрезультатно.

В день его символического погребения мы с женой тоже шли за гробом, несли гладиолусы. Я старался не плакать, но при виде его родителей — как они похожи на нас с Катей — слезы сами полились в три ручья. Я молча пожал им руки. «Вы отец Зои?» — прошептал сгорбленный от горя Станимир Пасков, и я промолчал…

Гроб был запаян, но все знали: внутри спецодежда, пояс, ботинки… Яму засыпали, и люди стали расходиться, кто молча, кто в голос причитая… Понять поступок Румена не могли…

…Сижу вот, кормлю голубей, и перед глазами эти раздирающие душу похороны. Там, на кладбище, мне вдруг почудилось, что это не последний акт драмы. И я сказал об этом следователю. Но даже и после сигнала Севды никто не принял никаких мер. Хотя, может, вмешиваться в эти дела не в моей компетенции? Есть ли у Ананиева власть над душевной стихией?

В

Слава богу, нет. Нет у нас бульварных газетенок. А то бы журналисты выдали дело Басаревой — Паскова в таких красках — держись. И мой бы портретец намалевали — как же, следователь. Давненько это двойное самоубийство у меня из головы не идет.

Логику фактов я понял верно, но кто ж знал, что брать этот случай надо не умом, а сердцем? Дал я маху. Не смог ничего предвидеть! Любовь у Басаревой — Паскова, вишь ты… Только в кино да в романах осталась любовь, а я на службе приучен брать во внимание факты, а не разные там охи-вздохи. Есть моя вина в их смерти — готов хоть сейчас под трибунал, вот так. В этом деле одни узлы.

1. Пасков. В свой первый и единственный приход был возбужден (сильно), отвечал бессвязно. Деталь: выпил с полграфина воды, зубы на краю стакана чечетку били, облил весь пуловер.

Дал время прийти в себя. Допрос вел по всей форме: когда начались их отношения с потерпевшей Басаревой, какие планы он строил на будущее и т. д. Подвел его к главной цели допроса: меня интересовало, говорил ли он своей невесте следующие слова: «Тогда другое дело, девочка моя», — если да, то в связи с чем. Признался! Ну, инженеришко надутый, признался. Взглядом так и полосанул, звереныш. Факт — капкан. Вложил ему в руку ручку — пусть подпишется под обязательством с невыезде. Проводил до двери. Дал указание отправить повестку учителю.

2. Ковачев. Старик вызывает уважение: внешность, речь. Слишком убедительно говорит — это вызывает недоверие. Первый вопрос (даже скаламбурил): «Тов. Ковачев, так что вы ковали из своих учебников? Вы преподавали литературу, а у Басаревой были и классным руководителем?» Суть ответа: по мнению свидетеля, Румен сначала легкомысленно отнесся к связи с Зоей, использовал близкие отношения для снабжения цеха дефицитным оборудованием. (Ковачев поговорить мастак.) То есть для парня японские машинки были ценнее. А то чего бы он полез их спасать?

3. Пасков исчез. Объявить в национальном розыске. Что могло подтолкнуть к побегу? Отчаяние от того, что Басарева лишила себя зрения; по сути, это инспирировано Пасковым. Установлено, что неизвестный внушил Паскову, что его фотографию показывали по первому каналу телевидения как особо опасного преступника, разыскиваемого милицией. Парень впечатлителен, мог в это поверить. Ослепление Зои для него крепкий удар. А раз он поверил, что находится вне закона, решение покончить жизнь самоубийством становится объяснимым, вот так. Пасков дал понять, что считает себя недостойным ее любви, еще вначале. (В городе расползаются слухи, что инженер-де и мизинца девушки не стоил, а она, дура, из-за такого жизнь себе испортила.)

4. Доктор Заилов. (Сосед). Зашел сказать: к ним в клинику приходил Зоин брат. Заилов выполнил печальную миссию — сообщить заключение проф. Сарандева. Вероятность восстановления зрения у девушки равна нулю. Младший брат Басаревой — гимназист. Заилов дал словесный портрет «брата», идентичный описанию внешности Паскова.

5. Пазарджик. (Пасков?) В городское отделение милиции поступил рапорт от дежурного по городскому вокзалу. Среди задержанных ночью на вокзале без документов находился молодой человек, походящий по описанию на разыскиваемого Румена С. Паскова, уроженца Софии. При попытке выяснения личности затеял скандал и, воспользовавшись ситуацией, скрылся.

6. Пасков. Самоубийство произошло на следующий день после разговора «брата» Басаревой и Заилова. За несколько минут до смерти Паскова заметила оператор второй печи. Как и когда он упал в расплавленный чугун, неясно. Что это: самоубийство? Несчастный случай? Месть из ревности?

6.1. Версия «Месть из ревности». До появления Паскова в Чуке у Басаревой было достаточно поклонников.

В местной газете появилось стихотворение одного из них — некоего виршеплета Н. «О лучезарные глаза твои, что в жертву на алтарь любви принесены». Ковачев, прочитав стихотворение, заметил, что больше тройки с минусом он за сей опус не поставит.

— Может ли автор сводить счеты с Пасковым из-за Басаревой?

— Выбросьте это из головы. Пусть парнишке не повезло в любви, пусть его обделили большим талантом, пусть у него нет четкого алиби, но в душе он поэт. Человек, взошедший на Парнас или хоть приблизившийся к нему, не способен на преступление. Гений и злодейство несовместимы. Вывод: поклонники Басаревой объективно непригодны для совершения преступления такого характера.

6.2. Тимофеев. Мотивы родного дяди пострадавшей серьезнее, чем у других. Алиби: в момент происшествия находился на наряде у директора комбината.

7. Пасков — Францалийский. Телефонистка коммутатора комбината обратилась с заявлением. Она соединяла молодого инженера с его шефом, причем парень с первых же минут обозвал своего начальника такими словами, что девчушка не устояла перед искушением подслушать весь разговор, точнее, свару. Пасков обзывал Францалийского «вонючей гнидой», «выродком», «нравственным троглодитом»… Кончив, Пасков «шарахнул трубку на рычаг». (В случае необходимости проверить, у какого из внутренних телефонов повреждена коробка.)

Объяснение состоялось предположительно за пятнадцать-двадцать минут до происшествия. Это характеризует в определенной степени душевное состояние самоубийцы.

…Парень-парень… Наверняка он растаял еще в воздухе…

(Сверить показания телефонистки и Францалийского. Оформить дело Басаревой — Паскова для сдачи в архив.)

7.1. Францалийский. Свидетель явился добровольно.

…Такие субчики, как он, чуют, когда паленым пахнет, сразу проявил гражданскую сознательность…

Вопрос: был ли осужден, если да, где, когда, по каким статьям, где отбывал наказание.

…И глазом не моргнул! Выставил вперед плоскую, как рожок для обуви, бороденку цвета сопревшей соломы и отчитал, как пономарь, все свои статьи…

Свидетель уверяет, что смерть Р. Паскова наступила в результате самоубийства.

…Вот сволочь: «Хотя о покойниках плохо говорить не принято, считаю своим долгом содействовать выявлению истины». Как тут не посетовать на службу: сиди выслушивай негодяя и слова не скажи — в разговоре по телефону он был стороной потерпевшей… Умеет волк овцой нарядиться. Ничего, ты у меня ответишь по закону за сверхнормативные запасы оборудования, голуба, вот так. Подписал протокол, напялил свою кожаную кепчонку, шарфик у него, вишь ты, в клеточку. Еще и рассыпался в уверениях о своем нижайшем почтении…

…Время в городке тянется для меня как для осужденного перед казнью. Ковачева видел, все кормит голубей. Но явно без удовольствия: любимая-то голубица его ослепла окончательно, операцию делал приезжий профессор, коллега Сарандева, но эффект нулевой. Смерть Румена, считай, месяц скрывали от девушки, он, мол, в заграничной командировке. Раскололся Тимофеев, слеза пошла из него, как из дождевальной установки. Надо записать: Ковачев советует почитать У. Шекспира «Ромео и Джульетта» (трагедия). Сказал, что им судьба подстраивает козни, а любовь слишком чиста и потому обречена на гибель у гробовых дверей, это, мол, неизбежно в Чуке. Старику есть время читать, а тут текучка: новые дела, обвинительные заключения…

…И снова всплыло дело Басаревой — Паскова. Является ко мне в кабинет как ясно солнышко Севда, свидетельница, проходившая по делу. И давай драму разыгрывать (это я сначала так подумал): всхлипы, грим течет и т. д.

В общем, Зоя решила сходить на могилу жениха. Умолила Севду проводить ее. Подружка соврала родителям слепой, что они идут подышать свежим воздухом. А надвигалась гроза… Что их понесло в такую погоду, да еще и за город?..

Добрались все-таки до кладбища. Хлынул ледяной дождь.

…Ну удумали, ноябрь на дворе…

Град лупил по памятникам, в сумраке как фосфорный светился. А спрятаться некуда. Зоя все падала на колени перед могилой Румена. Севда пыталась отвести девушку под каштан, обе были легко одеты — одна в пальтеце, другая в плащике. Слепая выла, губы распухли от плача. Севда посчитала, что как старшая и более сильная вправе попытаться силой отвести подругу на сухое место. И тут Басарева так ее отшвырнула, что та отлетела на металлическую ограду соседнего памятника.

— Вот они, синяки, ходи теперь с ними! А что потом началось! Самое ужасное! Как вспомню… Пальто с себя рвет, прямо кусочками, кусочками, волосы выдирает клочьями. Вой стоит, как будто самодива из лесу вырвалась. Час целый, бр-р. Она буйствует, а я кулак закусила, дрожу, и, как на грех, ни души, ни кладбищенских сторожей, ни прохожего. Дернулась на окраину бежать, там точно людей найдешь, а потом думаю: как же Зойку одну оставишь? До ближних домов не меньше километра. Ой, а она все мечется среди могил. То земли схватит полную пригоршню, к груди прижмет, то руки к лицу, грязь течет. И песок, песок на зубах скрипит…

…Ну пошли страсти-мордасти! Хотя, видно, девушка эта с характером, точно…

— Зоя как только присела, я к ней, кое-как одела, она почти нагишом, вся в каплях дождя, как ртутью покрытая, ужас! Представляете, выходим на дорогу, и такси!.. А утром у нее пневмония. Я — «скорую», дождалась врача. Рецепт у него из-под руки вырвала и в аптеку, а Зоечка чувствует, что я еще не ушла, и мы одни с ней в комнате, подозвала меня, говорит: «Что врач прописал? Лучше бы ты мне из своей лаборатории принесла чего-нибудь посильнее, и у всех забот поубавится». Представляете, какая она?! Ой, это карма, точно, она в нирвану хочет уйти.

…Взял я это на заметку. Ан нет, кармы ваши — это после смерти, а жизнь сильнее, молодое тело крепкое, поборет все недуги, вот так. Ковачев примерно сказал то же. Родичи хотели ее отвезти в другой округ, там тетка какая-то ее, больно боевая, бралась выбить Зое дурь из головы. Несчастная девушка отказалась. Чудно, но ее дядя поддержал — Чука, говорит, лучший лекарь, да и время работает на нас…

Ох, ошиблись мы, старые дураки. Зоя все ж раздобыла через два месяца, что хотела…

Скончалась она тихо, в местной больнице…

Соревнование самопожертвования — она и Румен. В мыслях я уже не могу отделить их друг от друга. И Ковачев не может.

В деле подшито предсмертное письмо. Сплошь каракули, слова с листка убегают, о смысле только гадать остается. В последние свои минуты она просила об одном: похоронить ее в пустом гробу Румена.

Пасковы дали официальное согласие.

Так завершилась эта печальнейшая история.

Как Ковачев рассказывал? В древности строители, вроде для того чтобы дело их пережило века, замуровывали в фундамент самую красивую девушку или юного героя. В нашу стройку Зоя и Румен вложили душу. А то все «внесем свой вклад»… Проценты, кубометры, километры… Теперь у Чуки есть своя легенда, свой завет для потомков, вот так.

Перевела Марина Шилина.

Димитр Живков

ЖЕЛТЫЙ ШЕЗЛОНГ

На старинном фасаде, рядом с круглым чердачным оконцем, красовалась надпись: «Вилла «Чайка». Белые буквы рельефно вырисовывались на стене цвета морской волны. Странной казалась Малчо эта причудливая вилла-птица, устало опустившаяся против их стройки, за много километров от моря. Над островерхой кровлей вращался под ветром жестяной петух, и парень сразу подумал, что в этом доме живет какая-нибудь важная персона. Так оно и оказалось.

С утра, когда Малчо только-только натягивал свою брезентовую робу, из застекленных дверей голубого дома вышел солидный мужчина в ослепительно белом костюме. «Да, в такой одежке на стройке не будешь работать», — сказал себе парень, провожая взглядом представительную фигуру заспешившего к центру города. В правой руке владельца виллы весело покачивался кожаный портфель, и кто может сказать, что за важные вещи были в нем.

О таких людях отец Малчо, свиновод сельскохозяйственного кооператива «Червена могила», говорил однозначно: «портфельщики», не делая между ними дальнейшего различия. По размерам портфеля он прикидывал только, сколько бы можно втихомолку спрятать туда ягнят или поросят: одного или двух. Если человек ходил с авторучкой в кармане или с тростью, отец неизменно именовал его «писателем» или «палководцем». Каждому, таким образом, подбирал он соответствующее прозвище, за что самого его и окрестили «кумом».

Не хотел бы Малчо воспринимать все так же поверхностно, как его отец. За явным, видимым он всегда стремился сыскать какой-нибудь скрытый смысл, для всякой вещи понять подоплеку. «Вот, скажем, я: маленький, но с большой головой. Когда я родился, отец назвал меня Малчо, малыш. И действительно, я вырос большой, а остался маленьким. Вот ведь как получается. Есть во мне скрытый смысл, и это куда важнее!»

Все имеет свой смысл, во всякой вещи, кроме лица, есть и изнанка. Человек как карта, которую надо открыть. И всякий человек того заслуживает. К этому убеждению Малчо пришел не путем изнурительной мыслительной работы, поглощающей энергию и нервы ученых людей. Открытие инстинктивно возникло в его большой голове.

Если бы Пешо Длинный спросил, что так влечет его в доме-птице, Малчо, пожалуй, едва ли бы объяснил. Скорее сказал бы: «Тут есть скрытый смысл». Если приятель умный, сам поймет. Но Малыш и себе не признался бы в том, что не только морская голубизна старинного фасада делает взгляд тревожным и нетерпеливым, как у заждавшегося на суше морского волка. Вот уж несколько дней, лишь только солнце зависнет над большой трубой виллы, из-за стеклянных дверей появлялась девушка. Спускалась по каменным ступеням и осторожно, чтобы не занозить ноги, проходила в зеленый сад. В эти минуты ее белая блузка с красной юбкой на зеленом фоне были для Малчо словно трехцветное знамя, которое парень готов был бы вскинуть над головой обеими руками. В глубине сада, немного в стороне от тенистых деревьев, поблескивал синеватый круг наполненного водой бассейна. Девушка садилась в желтый шезлонг и склоняла голову над книгой. И так повторялось изо дня в день. Когда припекало, сна раздевалась, оставаясь в купальном черном костюме. Юбка и блузка, ненужные более, летели в траву. Время от времени, ударяя по воде то одной, то другой ногой, девушка разгоняла по воде волны.

— Не перегрелась бы на солнце, — покачал головой Малыш, глядя на ее белое тело.

— Она меня дразнит! — буркнул Пешо и пристукнул по кирпичу мастерком. Известь брызнула ему в лицо, но он не обращал на это внимания. Девушка ни разу не посмотрела в их сторону, вот что его задевало. — Ишь, лежит, читает… Работать мешает, а, Малыш? Даже не взглянет, как мы тут работаем.

Малыш черпнул мастерком раствор. Невозможно понять, чем именно мешает им девушка в шезлонге. Она мирно читала. Если бы еще действительно подразнила, посветила б в глаза зайчиком, можно было бы сердиться. Да он не возражал бы и против зайчика, только наклонил бы пониже голову, солнечный зайчик играл бы в волосах, а он продолжал работать. Он сказал возбужденно, будто плеснул воды на горячие кирпичи:

— Есть, знаешь, книги, которые не позволяют с ними расстаться. Захватят и держат, как в узде. Пока не дойдешь до последней страницы. А потом жалеешь, что быстро прочел. Хочется от нее еще и еще чего-то.

— Знаю! — перебил Длинный. — Только пусть дома читает. Тут она только раздражает!

— В доме? — переспросил Малыш. Меньше всего ему хотелось, чтобы девушка ушла.

Около бассейна, видно, вились мухи, и она отгоняла их, хлопая рукой по голым ногам. Звук едва достигал слуха, но Малчо почему-то воспринимал хлопки как пистолетные выстрелы, от которых хотелось укрыться за кирпичной стеной.

— Нечего туда глядеть! — потребовал Пешо. — Только и вертишь головой! Учись строить! Смотри, как держать мастерок! Что ты его так зажал?! Вот, смотри!..

Длинный загреб цемент, приготовившись показывать. Взял кирпич и бережно положил поверх раствора, затем пристукнул слегка рукояткой.

— Когда положишь кирпич, пристукни его мастерком, чтобы прихватил цемент, и проверь потом… Теперь покажи, как я тебя учил.

— Я понял!

— Понял! — передразнил Пешо. — Покажи, чтобы я видел, как ты понял. Чтобы мог на тебя рассчитывать, если куда-нибудь отлучусь.

При этом Пешо бросил взгляд в сторону девушки. И сразу на Малчо. Хотел проверить, как он будет реагировать. Малыш будто не слышал. Хотя, и не поворачивая головы, чувствовал, как напряжены нервы Длинного. Тот подошел к углу стены, где у них стояла прикрытая газетой бутыль с водой. Подняв за горло, он покачал пустой бутылкой, так что на дне зазвенели крошки сухого раствора.

— Малчо! — крикнул он.

Малыш взял бутыль и побежал за водой.

Оставшись один, Длинный, теперь уже спокойно, повернулся к шезлонгу. В это время девушка, чтобы загореть пониже, спустила с плеч купальник. Она сделала это первый раз, и у Пешо перехватило дыхание. Он даже приоткрыл рот, чтобы не задохнуться. Опершись на кирпичи, весь так подался вперед, что еще чуть-чуть и свалился бы. Ему бы теперь бинокль!

С другого конца стройки приближался, прихрамывая, Попе, прораб. Он напоролся на гвоздь и теперь старательно обходил разбросанные по площадке доски. Шел на перевязку в медпункт. Там недавно появилась новая медсестра, а по женщинам Попе был большой специалист. С ходу смекнув, куда загляделся Длинный, он погрозил пальцем и сказал:

— А работа как, Пешо?.. Двигается?

Длинный ненавидел, когда его поддевали. Усмехнувшись, Попе вынул рулетку и стал мерить, сколько успел сделать Пешо. Обычно прораб делал это вечером. Но теперь парень попался под горячую руку: хотелось показать девице, что Длинный от него зависит.

Попе мерил длину стены, мерил ширину, помечал что-то в своем блокноте. Склонив стриженую голову набок, лукаво поглядывая в сторону шезлонга, прикидывал в уме кубатуру. Опять, конечно, только для того, чтобы показать, как лихо считает в уме.

— Сегодня, Пешо, ты что-то не очень! — сказал он наконец, сматывая рулетку. Перед тем как уйти, еще черкнул что-то в своем блокноте, чем окончательно испортил человеку настроение.

— Этот опять выпендривается, — ворчал Длинный, когда вернулся Малчо с бутылкой. Несколько раз зачерпнул раствор, размазал во всю длину стены, а положить сверху кирпичи — это для Пешо уже не работа. Лишь бы его не трогали!

Девушка взметнула в воздух свои голые ноги. Стала быстро сгибать их поочередно и разгибать, будто вращая колесо. Видно, хотела перед купанием немного размяться.

— Малчо, скажи, а как называются те, которые загорают нагишом на море и вместе купаются? — спросил вдруг Пешо.

— Нудисты.

— И женщины и мужчины вместе, да? — Пешо не спускал глаз с мелькавших, как спицы, ног девушки.

— Нет. Но есть и такие, которые вместе.

— Нужно бы съездить на море, — пробормотал Длинный. И вдруг, схватив мастерок, закричал: — Мешает — и все тут! Вот пойду и не знаю что сделаю с ее книгой!

— У девушки, видать, экзамены… потому и читает, — предположил Малчо.

— Экзамены! Нарочно выходит! Знает, что у нее ноги белые и красивые, и думает: «Погодите, вот лягу в шезлонг, Пешо засмотрится на меня и не сможет работать, не сможет». Она такая!.. Что ей до того, что у меня план, который надо выполнять.

— Я не верю, что девушка такая, — заступился Малчо. — Может, отсюда нам кажется так, а посмотреть поближе, окажется…

Он хотел сказать «скрытый смысл», но остерегся, чтобы Длинный не стал подтрунивать над ним за «ученое словцо». Добавил просто:

— Может, окажется что-то другое.

— Да нет, такая, как я говорю, — стоял на своем Пешо. — Сейчас пойду к ней в сад и скажу: «Другарка! Вот ты лежишь тут на солнце в купальничке, машешь себе ножками, и ничуть тебя не интересует, что ты мешаешь людям выполнять план». Так и скажу — план! Чтоб припугнуть немножко. Небось испугается, сразу уберется и не будет мешать работать. Как думаешь, Малчо?

— Погоди. — Малыш не видел ничего крамольного в том, что девушка сидит в шезлонге. Даже приятно смотреть, как она разминает ноги. Но не хотелось и обижать приятеля. — Погоди, «другарка» не очень подходяще для девушки, а вот если скажешь «барышня»…

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Длинный. — Какие церемонии!.. Барышня!.. Ха-ха-ха! Сейчас разбегусь!

Длинный остался доволен, что сумел убедить Малыша, мол, не боится и таких — «ученых женщин». Теперь ничто не могло остановить его. Взял бутыль и отпил воды. Потом подставил пригоршню, чтобы умыть лицо. Корявые ладони терли по обветренным скулам, как наждак по кафелю.

— Чисто? — Длинный повернулся мокрым лицом к Малчо.

— Чисто, — кивнул тот.

— Полей еще! — Пешо набрал в пригоршню воды и плеснул на свою вихрастую голову. Разгладил волосы пятерней, потом достал из заднего кармана гребенку и начал причесываться.

Занимаясь своим туалетом, он, однако, не спускал глаз с девушки.

— Чтоб не мешала нам работать, а, Малчо? Посмотрим, что будет, как я схожу туда!

Чтобы не терять времени, он натянул рубашку и пошел «туда»…

— Может, не надо? — пытался остановить его Малчо.

— Вернусь через пять минут! — откликнулся Длинный, уже с другой стороны стены.

Но он не вернулся ни через пять, ни через десять минут.

Одним прыжком длинных ног перемахнул он через железную ограду в сад. Малыш, хоть убей, не смог бы. И это незначительное на первый взгляд обстоятельство сразу неприятно напомнило о том, что вот, не вышел ростом и все время должен уступать верзилам. Чем лучше его Пешо, кроме того, выше — умом, что ли. И тут же Малыш смутился. «Куда клоню! Плохо думаю о своем д что руге!» Да, если мериться шапками, то в шапку Малыша войдут две таких головы, как у Пешо. Этого никто не сможет отрицать, но зачем же плохо думать о друге. Ему стало так стыдно, что захотелось стукнуть себя по этой непропорциональной голове. Решил, как только вернется Пешо, попросить у него прощения.

Длинный, перемахнув через ограду, не пошел по выложенной белым песком тропке, а зашагал прямо по траве. Он приблизился к шезлонгу, и девушка сразу обернулась. Он сделал еще несколько шагов, почему-то уже не так решительно. Начал что-то объяснять, показывая в направлении стройки. Потом замахал руками, словно отбиваясь от налетевшего осиного роя. И побежал через сад обратно, перескочил ограду, но вместо стройки пустился почему-то к городу.

Пока Малыш размышлял, что же произошло, перед виллой остановился зеленый «газик», из которого вышли парень и девушка в синих стройотрядовских формах. Слева на груди у них алели прямоугольные значки командиров.

Девушка, завидев синие формы, захлопнула книгу и мигом погрузилась в бассейн. Только русая голова осталась торчать над водой.

Прибывшие поднялись по каменным ступеням и нажали кнопку звонка. Кто-то изнутри открыл стеклянную дверь, и они вошли. Не задерживаясь долго, снова вышли на крыльцо в сопровождении черноволосой женщины, которую Малчо впервые видел. Она остановилась на площадке перед дверью и несколько раз крикнула в сад: «Маргарита! Маргарита!»

«Значит, девушку зовут Маргарита! — отметил про себя Малыш. — Красивое имя, как и следовало ожидать. Но почему она не отвечает? Спряталась за цементной стенкой бассейна. За высокой травой ее никак не могли увидеть. Должно быть, любит играть в прятки», — сказал себе Малчо. Ему бы очень просто было подсказать черноволосой, что Маргарита в бассейне. Та позвала еще несколько раз и ушла в дом. Ребята в формах вскочили в свой «газик». Машина затарахтела по дороге за город, испуская черные клубы мохнатого дыма.

Как только «газик» скрылся, Маргарита вышла из бассейна. Взглянула на миг в сторону стройки — впервые за все утро, легла в шезлонг и закрыла лицо руками. «Прикрылась от солнца, потому что кожа слишком нежная», — подумал Малчо. Инстинктивно он понял, что хорошо сделал, не выдав девушку. Что бы это дало ему? Ничего! Только потерял бы доверие. «Не зря она посмотрела на меня! — порадовался Малыш. — Теперь между нами установилась общая тайна». Их тайна! Это уже нечто, о чем можно будет в дальнейшем поговорить с Маргаритой. И Малчо с нетерпением стал ждать возвращения Пешо.

Длинный вернулся к обеду, с плоским пакетом под мышкой.

— Книгу купил! — улыбнулся он. Крупные зубы сверкали, будто он наелся известки. — Девушка сказала — хорошая. — Он сорвал обертку и издали показал заглавие.

Маргарита развернула шезлонг по солнцу и легла к ним спиной. Не отвечая, Малыш смотрел на нее. Пешо решил даже, что он сердится, почему не купил книгу и на его долю, и сказал виновато:

— Не мог я ее обругать, что она там лежит… Когда подошел, она засмеялась… Спросила, зачем пришел. Я и скажи, что пришел книгу попросить почитать. А она, оказывается, еще сама не прочла, зато сказала, что эта книга есть в магазине. Вот я и побежал сразу в город, потому что книжный работал до двенадцати. — Пешо посмотрел в сторону шезлонга и добавил: — Без книг нельзя. Сейчас в перерыв почитаем.

Сел на выложенную перед тем стену и склонился над книгой. Малыш ждал, что, полистав немного, приятель поймет, что книга не для него, и отложит ее в сторону. Вот тут он и расскажет ему о «газике» и о том, как пряталась Маргарита в бассейне.

Длинный, однако, не собирался отступать: словно держал пари, что прочтет ее до конца. Но едва он перелистнул первую страницу, Малыш не выдержал.

— А знаешь ли ты… Пока тебя не было, приезжал «газик», и Маргарита спряталась в бассейне.

— Какая Маргарита? — спросил Пешо, оторвавшись одним глазом от книги.

— Да она! — Малыш показал своим острым подбородком на шезлонг.

— Ее зовут Маргарита? — поднял от книги и другой глаз приятель.

— А ты не знаешь! — удивился Малыш.

— Не было времени спросить, — буркнул, оправдываясь, Длинный и вновь углубился в чтение.

Малышу было еще что сказать, но, увидев Попе, возвращавшегося из медпункта, он замолчал. Прораб остановился прямо под их стеной, прикрыв голову от солнца больничным листом, и крикнул:

— Эй, Пешо! Такое время, а ты книжки читать!

По земле, где стоял в своих блестящих ботинках Попе, был разлит раствор, и, раздражаясь все более явно, прораб кричал, проявляя явную враждебность:

— Много извести переводишь, Пешо!.. Поэкономнее, экономнее! Так тратить всякий сумеет, ты это запомни.

— Ладно, Попе, не учи! — огрызнулся Длинный.

Он отнес книгу в тот угол, где стояла бутыль с водой. Вернулся и быстро развел раствор в корыте. Загреб мастерком и плеснул цемент поверх кирпичей. Половина раствора брызнула по сторонам, залепив Попе его стриженую голову.

— Так не работают, парень! — отпрыгнул прораб. Вытер темя больничным листом. — Мы-то рассчитывали на него!.. Наверху, в управлении, на тебя молятся: «Без Пешо нам никак!»

— Если взялся за стену, я ее закончу! — уже более мирно ответил Длинный. — Вот это ты запомни.

— Так-то лучше, мастер! — Вспотевшее лицо Попе покраснело от удовольствия. Для тех, в управлении, Пешо Длинный был «не подмажешь — не поедешь», Попе умел его укротить двумя-тремя словами. А он ничего начальник — за словом в карман не полезет. Самое большее — один-два года предстоит мотаться еще по стройке, а потом поднимется: засядет под могучую сень какого-нибудь бюро, не будет тут напарываться на гвозди.

Стеклянные двери виллы «Чайка» снова отворились. Черноволосая вышла на площадку, сложила руки рупором и прокричала в сад: «Сестра, иди обедать!» Маргарита сидела с закрытым руками лицом и не откликалась. Вроде бы заснула. Черноволосая повернулась к двери, розовый ее пеньюар распахнулся сзади, как парашют, обнажая стройные бедра. Маленькие глазки Попе сверкнули, как стеклянные шарики, только что вынутые из воды. Он был твердо убежден, что это прямой женский вызов, перчатка, брошенная ему в лицо.

— Обалденная женщина! — прошептал он, чувствуя, как пересохли его губы. Мучился и припоминал, где он мог еще видеть такой распах… Кроме как в баре «Морское дно», нигде в городе нельзя было увидеть ничего подобного. Обычно в таких случаях Попе всегда становился щедрым.

— Ну-ка, Малчо, — сказал он и в этот раз, — принеси-ка из магазина по одной пива. Угостим мастера — Пешо!

Жестом обнищавшего аристократа прораб налепил двушник Малышу на лоб. То, что Попе не собирался пить пива, было ясно. Но просто он искал лишний повод повертеться около виллы. Может быть, и выпадет что. И не ошибся. Черноволосая отворила одно из окон, облокотилась на карниз, вглядываясь в сад. Из глубокого декольте выпирали крупные груди, и она прикрывала их пальцами.

«Обалденная женщина!» — прошептал Попе. В первый раз на него напали так подло — из засады!.. Хорошо, что поддерживал определенные навыки, «фронтовые», как он их называл, и выдержал искушение. Спрятав больничный лист в задний карман, он потер руки. Видно, неудержимо разгорался старый, благородный мужской инстинкт охотника.

Малыш вернулся с пивом. Прораб потрогал бутылку и поморщился.

— Продавщица сказала, что холодное пиво только для распива на месте.

— Ты, верно, не сказал, что для меня, — предположил Попе, подбрасывая в руке бутылку.

Возле бассейна шумел фонтанчик. Маргарита подставила свои ладони под струю. Вода рассыпалась, и солнечные лучи отражались в каплях маленькой радуги.

— Ну-ка отнеси пиво охладить там, под радугой! — сказал прораб. — Скажи ей, что это я тебя послал!

Малыш не заставил себя упрашивать. И тут же перешел улицу. Просунув бутылки меж железными прутьями ограды, он попытался перескочить, как это делал Длинный, но не смог. Вскарабкался по одному из толстых столбов и соскочил в сад. Трава, не кошенная с весны, была ему по грудь. Две бутылки он рассовал в карманы брезентовых штанов, а третью сжимал в правой руке, как гранату. Как будто собирался ее бросить возле бассейна, чтобы «расчистить место». Осенью Малышу предстояло идти в армию, и он уже сейчас вырабатывал в себе солдатские привычки. Служить будет полегче.

Приблизился к шезлонгу. Маргарита, словно не замечая его, играла струей.

— Извини!.. — Малыш запнулся на первом же слове. Глотнул воздуха и начал сначала: — Извини! Бутылки теплые. Попе сказал остудить их.

Маргарита повернула порозовевшее от солнца лицо и удивленно взглянула на Малчо. Маленький, с большой головой и выпуклыми глазами, он выглядел скорее смешно, чем нахально. Она засмеялась и махнула рукой на струю.

— Остуди! — разрешила.

Пока Малчо лез через ограду и шел по траве, он думал, что зря послушался Попе. Сейчас же, встретив смеющееся лицо девушки, успокоился. Достал бутылки и, пристраивая их под струей, сказал:

— Знаешь, такая некультурная продавщица в палатке… Лень остудить пиво.

— В палатке работает моя тетя!

Как приклеенный, согнувшись над бутылкой, Малыш повернул свою большую голову к Маргарите. На ее розовом лице не было и тени улыбки, голубые глаза смотрели строго. Он неосторожным словом, наверно, обидел ее и теперь спешил исправить ошибку:

— В сущности, виновато управление торговли! Не привозят лед в палатку.

— Мой отец начальник торговли. — Она снова оборвала его.

— Извини! — пробормотал Малчо. Откуда ему было знать, что у нее отец начальник. А мог, впрочем, и догадаться, когда видел его утром с большим портфелем, упрекнул он себя. — Ну кто может быть виноват! Сейчас жарко, вода не замерзает, потому и нет льда. Твой отец вовсе не виноват.

— Хи-хи-хи! — рассмеялась Маргарита. Ее светлые очи с любопытством глядели на забавную фигуру сидевшего на корточках Малчо. Парень вертел бутылку под струей, словно початок кукурузы на углях. — Ты очень смешной! — продолжала она. — От всего сразу отказываешься! Я же тебя обманула!

Малыш молчал. Как бы опять не попасть впросак. Еще, чего доброго, разозлится, разорется, прогонит из сада. Попе и Длинный на смех подымут. Малыш тоже не вчера родился. Он лучше помолчит, пока не поймет, куда она в конце концов клонит.

— Прости, пожалуйста, если я тебя обидела, — тихо сказала Маргарита. — Все же ты не имеешь права сердиться. Залез в сад через ограду, учишься у этого твоего приятеля.

— Пешо? — спросил Малыш.

— А он невоспитанный! Прятался от меня, когда залез, так ведь.

— Но…

— И не оправдывайся, ни за что не поверю! — Маргарита упрямо шлепнула ногой по воде, и вода разбрызнулась по нагретому цементу. — Я все поняла по твоему поведению. Выходит, вы с приятелем решили, что я уже настолько эгоистка, что и пива остудить не позволю.

— Неправда! — изумленно воскликнул Малчо. — Мы с Пешо к тебе со всем уважением… Честное слово!.. — Малыш прижал свою мокрую руку к рубашке, пока влага не охладила его разгоряченную грудь.

— Не хочу, чтобы ты клялся, я тебе верю! — сказала Маргарита. — Но я… Я не заслуживаю, чтобы меня уважали! Мой отец врач и дал мне медицинскую справку, чтобы мне не ехать в стройотряд. Утром, когда приезжали из штаба, пришлось прятаться тут! Как это унизительно! — Она опустила голову, и русые волосы упали ей на лицо. Покрасневшие плечи нервно подергивались.

— Да, это унизительно! — согласился Малыш. Ему показалось даже, что девушка плачет, захотелось как-то утешить ее. — Я видел, как ты пряталась под водой, но не выдал тебя…

— Глупости! — Маргарита тряхнула головой, и ее волосы рассыпались по спине. Она не плакала. Смотрела на Малчо сухо и ядовито. — Я не пряталась, а купалась!.. Так и скажи своему приятелю! Мне было жарко, и я купалась!.. Вот и сейчас мне опять жарко… — Маргарита прыгнула в бассейн, легла на спину и забултыхала по воде ногами. Тяжелые брызги разлетелись во все стороны. Как будто летний дождь обрушился на Малчо. — Я здорова и завтра же уеду в отряд! — выкрикнула она. Ее белые ноги то сверкали, как рыбы над водой, то исчезали в глубине. Наигравшись, она снова притихла, словно застыдившись чего-то, и виновато усмехнулась: — Ведь я здорова?

Малыш не знал, что ответить. Что девица вполне здорова, он не сомневался, но то, что она вдруг возьмет и уедет, оставив им здесь пустой шезлонг, это казалось ему верхом несправедливости.

— Что ты спрашиваешь! Если твой отец врач, ему лучше знать.

— Нет, нет, нет! Я здорова! Вот видишь… — И Маргарита снова забарабанила ногами. Потом вдруг остановилась и, задыхаясь, сказала: — Знаешь, что я решила?

Малыш поднял плечи, и его голова до половины ушла в них.

— Хи-хи-хи! — Его поза рассмешила девушку. — Наверно, у вас на стройке весело… Так что я, пожалуй, пойду к вам. Возьмете?

— Разумеется! — расплылся в улыбке Малчо. — Это ведь все равно, как если бы ты была в стройотряде. Попе даст тебе справку, что ты у нас работала. А нам как раз нужен человек — ходить за водой. Работа легкая.

— Я не ищу легкой работы! — воспротивилась Маргарита. — Буду носилки с цементом таскать, пусть все видят! — Она вылезла из бассейна и взглянула на дорогу, ведущую в город, словно ожидала увидеть кого-то. Но никого не было. И тут вдруг, забыв про Малчо, Маргарита бросилась в шезлонг и неудержимо разрыдалась. Ее мокрые плечи нервно дрожали.

Теперь она действительно плакала. Но о чем?

Малыш усвоил от отца одно правило: не говорить много. Слова как мозаика. Скажешь много, для одного не найдешь правильно места, теряется весь смысл. Для парня достаточно было того, что он услышал. Он подхватил свои бутылки и пошел к стройке.

— Она хочет у нас работать! — сказал он Попе.

— Идея неплохая, — сразу отозвался прораб, словно только и ждал этого. И, открывая пиво, сказал: — В конторе техническая документация сколько времени не разобрана. Хоть бы разложить по алфавиту…

— Она не хочет работать в конторе. Хочет таскать носилки с цементом!

— Ты с ума сошел! — Попе чуть не поперхнулся пивом. — Что скажет ее сестра, когда увидит ее с носилками. Это невозможно!

Черноволосая выбила из окна какую-то накидку и скрылась.

— Заставить сестру такой женщины носить известь! — говорил прораб, пытаясь заглянуть через открытое окно внутрь комнаты. — Куда мы докатились, Малчо… Какими глазами я буду потом смотреть! Нет, тут надо все обговорить как следует, пока не поздно.

Попе поставил недопитую бутылку на кирпичи и решительно пересек улицу. Быстро поднялся по каменным ступеням и без стука вошел в дом.

Малыш так и не понял, что, собственно, хочет еще обговорить прораб, если Маргарита решила пойти на стройку. Он взглянул на часы, было без пяти два. Он не очень-то доверял Попе и решил, что, если тот не вернется к двум, сам пойдет в синий дом. Он с нетерпением следил за секундной стрелкой, перескакивавшей с черточки на черточку… Не успела она обойти и двух кругов, как звяканье стеклянной двери заставило его поднять голову. Попе, прихрамывая, сходил по ступеням. Еще с середины улицы он крикнул:

— Эти люди как будто говорят на другом языке…

Маргарита надела блузку и застегивала белые пуговицы на красной юбке. Прораб взял свое пиво и показал на сад.

— Или ты ее неправильно понял, или она просто лгала тебе. Они уезжают на море.

— Неправда! — сказал Малчо. — Я своими ушами слышал, что она пойдет к нам.

— Ты не понял… Они с утра ждали кого-то с машиной, чтобы ехать к морю. А она, — прораб снова махнул бутылкой в сторону шезлонга, — она немножко ветреная, как мне объяснила сестра. Разумеется, обиделась, что этот, с машиной, задерживается. Решила ему отомстить — пойти на стройку цемент носить. Есть такие девицы: взбредет что в голову, а после отказываются.

— Не может быть! — повторил Малчо.

Маргарита села в шезлонг и, натянув юбку на колени, опять принялась за книгу.

— Ей не о чем было говорить с тобой, и она просто решила пошутить, — продолжал Попе. — Знаю я этих девиц: увидят, что парень попроще, и начинают издеваться…

Черноволосая закрывала створки окна, и, взглянув на нее, прораб добавил:

— Со мной тоже пытались шутить, но со мной такие номера уже не проходят!.. Стреляный воробей!

И, засмеявшись, Попе пошел к конторе.

— Не может быть, чтобы я не понял! — сказал Малчо, когда он ушел. — Пойду еще поговорю с ней!

— Поговоришь!.. — отозвался со стены Пешо. Он наклонился, держа в одной руке мастерок, в другой — книгу. — Ты посмотри, какой ты растрепа! Поправь хоть волосы.

— Я поправлю, — пробормотал Малыш. Он вылил на ладонь остатки пива и пригладил волосы. Тем временем Пешо положил книгу на стену, налил на нее раствора и сверху стал ставить кирпичи.

— Ты же замуруешь книгу! — крикнул Малчо. Длинный даже не взглянул на него. Когда он делал что-либо важное, то не любил, чтобы ему мешали.

— Может, переодеться, а? — спросил Малыш. Его брезентовые штаны были белые от известки. Он попытался их чистить.

— Что так, что эдак — все одно! — сказал Пешо. И подровнял рукояткой книгу, чтобы ее не было видно.

— Ничего страшного, если я пойду к ней и так. — Малыш задумался и добавил: — Только на сей раз я не полезу через ограду, а то Маргарита сердится. Войду через калитку.

По улице, со стороны города, прошумело красное такси, и Малчо умолк. Машина пронеслась вдоль ограды и остановилась перед входом виллы. Гудок просигналил несколько раз. Маргарита как будто только и ждала этого знака. Она тотчас вскочила с шезлонга и побежала по траве, ничуть не боясь занозить ноги. Из машины вышел длинноволосый парень. Покачиваясь на длинных ногах, остановился на площадке перед каменными ступенями. Маргарита так разбежалась, что, должно быть, упала бы, если б длинноволосый не подхватил ее. Он прогнулся в талии и отвел плечи назад, как боксер, уклоняющийся от удара. Затем сделал такое же движение вперед, имитируя ложный удар; Маргарита испуганно вывернулась, побежала по ступенькам и исчезла за стеклянной дверью.

Вскоре обе сестры вышли с двумя громадными сумками, из которых торчали акваланги и резиновые ласты. Длинноволосый помог сложить вещи в багажник. Зашел вперед, открыл правую дверцу машины и с поклоном, который показался Малчо ужасно пошлым, пригласил сестер садиться. Захлопнув за ними дверцу, он, все так же покачиваясь, будто устал от тяжелой работы, пошел к рулю. Машина загудела и двинулась по дороге за город, и Маргарита даже не взглянула из окна в сторону стройки.

«Она просто подшутила надо мной! Видит, я маленький, с большой головой, а скрытого смысла ей не понять! А может, Попе был прав, что они говорят на другом языке. Странно как-то», — думал про себя Малыш, глядя на медленно тающий дымок, оставленный машиной.

— Что ворон ловишь! — Длинный с грохотом сбросил сверху пустые ведра. — Неси цемент!

Малчо взял ведро, но не пошел за цементом, а пересек улицу и остановился перед железной оградой. На желтом шезлонге белела брошенная Маргаритой раскрытая книга.

— Если бы сильный бинокль, я и отсюда мог бы прочитать эту книгу, — прошептал про себя Малыш. Он еще постоял немного у ограды и пошел к бетономешалке.

Перевел Николай Лисовой.

Иван Джебаров

ВИНА

Тем вечером «гайка», облезавшая и коптившая не один десяток лет, гудела вовсю. В городке, где самую длинную улицу отшагаешь за полчаса, а все достопримечательности можно досконально изучить за одно утро, такие заведения всегда на виду и в чести у мужчин. Они сходятся в ресторанчик, и над каждым столиком гомон поднимается. Тут враз заспорят, там разбранятся на минуту-другую. Теперь понимаю: завернул я тогда в «гайку», чтобы избавиться от одиночества. Осень и та грудами своих золотых нагоняла на меня тоску. Я внушал себе: уже десятое, а Жанна из своего нескончаемого отпуска вернется восемнадцатого, однако проку никакого не было. В «гайку» я захаживал на кружку пива, но в тот раз не нашлось сил бежать из-под зависших над залом сетей табачного дыма. Мой приход кого-то озадачил, в несколько голосов отразилось удивление: «Хм, так-так», — а тут и Васил Женишок, поднявшись, громогласно позвал меня:

— Эй, инженер, поди садись сюда! Чего у стойки торчать!.. Да иди же!

Я жил в городке меньше четырех месяцев, ни с кем из сидевших в зале не знался, потому и принял приглашение Женишка.

Тот отхлебывал из стоявшей перед ним рюмки, прислушиваясь, как сзади пробирали за очередной проигрыш местную футбольную команду. Озабоченно цокнул языком:

— Такие дела, инженер! И эти вот! Как говорится, у нас только и надежды на их ноги, а пять голов пробегали! Так ты о прозвище моем спрашиваешь… как-то наша тетя Стойна, слышь…

Говорливый мужик он, среднего роста и возраста; в его пересказах, потешное прозвище ему навесили кумушки еще в молодые годы. Стойна, его жена, смышленая и статная в те времена девушка, чтобы проверить, правду ли передают о Женишковых «подвигах», а может, от чего другого, остановила раз его и шепчет: «Ночью моих не будет дома. Собаку привяжу. А ты уж решай…»

— Самолюбие, вишь ты, взыграло! Я и клюнул на эти сказки. Шасть через забор — собаки голос подали. Я назад, дак тут как тут и отец ее, и братья. А хозяйка из нее вышла будь здоров. Живем душа в душу!

Мне все едино, что ни рассказывай, я не перебиваю. Он, увлекшись, снова заводит про то же. Время еще есть, я приспускаю веки и мысленно отправляюсь к пустующим отелям Черноморского побережья. В одном из них — Жанна. Уже четырнадцать дней. Давали путевку на август — вернула. Кончился сентябрь — уехала. Почему? Вот и Васил недоумевает. «В октябре льет как из ведра, а то и снег повалит», — говорит и вспоминает несколько раз имя доктора Эмила Дасева рядом с именем Жанны. Это заставляет меня вернуться к действительности.

— Что? — Я ничего не понял. Он обижается, смекнул, что не слушаю, ворчит недовольно:

— Что, что… Думаю… Брешут бабы, Жанна твоя с доктором, а им веры не давай! Было времечко, я…

— С каким доктором?

— Парень, парень! — Женишок вздыхает сочувственно, его осеребренная шевелюра покачивается. — Коли с первой кружки пьян, грош тебе цена!

— Что за доктор? Что за сплетни?

— Дасев, будто не слыхал! Да нет его здесь. Он только-только в отпуск укатил. А бабы болтают, что…

Словно раскинули над залом еще сеть — гуще, плотнее, не вздохнуть, ныл рой невидимых дудок. С трудом пробиваясь сквозь вой, издалека приходит тихий голос Жанны:

— Мы увидимся с морем чуточку позже. Что поделаешь, сестер в поликлинике не хватает, в общем, меня попросили… Ты поедешь со мной, ведь так?

Она знала: я не смогу — и все-таки спрашивала, спрашивала. Пока не уверилась, что вправду не поеду. Пожала плечами: «Ничего, — говорит, — будущим летом». Дудки забирают еще круче, еще чуть — и у меня рванут барабанные перепонки. Тряхнул головой, писк пересыпается смехом. Кто-то в углу запевает, фальшивя.

— Так что они болтают? — переспрашиваю, но Женишок, сбросив меня со счетов как трезвого собеседника, завел спор с болельщиками, сидящими сзади.

— Чем футбольное поле носами пахать, трактор бы взяли… Что ж это, братцы?! Пять голов…

Пулей вылетаю на улицу, в ледяные объятия ветра. Мертвые листья слепо тычутся в ноги, постанывая при каждом шаге. Бреду куда глаза глядят. Стоп: гигантская свеча! Это ж уличный фонарь. Внезапность испуга загоняет меня за угол. Десяток шагов, и, распознав двери своей квартиры, останавливаюсь. На ступенях сидит моя хозяйка.

— Тебе письмо, Филипп, письмо! — Голос ее немощный, больной, старушечий. Вконец ослабевшие ноги волокут комнатные тапки, на меня вплотную надвигается ее одышка. — Откуда — не разобрать, Филипп, но принесли аккурат после обеда. Да возьмешь ты иль нет!

Письмо от Жанны. Ждал его три дня, и вдруг стало страшно вскрывать. А если она там с Дасевым, и между нами все… «Милый, — открывается написанная крупным почерком первая строка, — погода на диво хороша, мы даже выбираемся на пляж, а я жду не дождусь дня, когда опять буду рядом с тобой на любимом нашем месте…»

Снова и снова я берусь за начало, перечитываю. «Мы выбираемся на пляж…» С доктором Дасевым, с кем же. Зачем они ушли в отпуск одновременно? Сам видел, как возвращались с работы вдвоем, смеялись… Им весело… Проскакиваю всю страницу, последнее предложение: «Думаю о тебе! — пишет. — Целую!» Есть идея, рывком открываю дверь на двор.

— Ты куда? — изумленная хозяйка, собравшись с силами, ковыляет ко мне. Пока открываю гараж, проверяю резину на скатах, она крутится около, покашливает.

— Филипп! — заговаривает она под конец, убедившись, что я действительно уезжаю. — Фили-и-ипп! Я все сказать тебе хотела…

Как пить дать помочь попросит. Женщина она одинокая, то в магазин пошлет, то уголь выбить. Разве что на этот раз ее голос построже:

— Совет тебе дам, Филипп! Меня не проведешь! Жанку я не одобряю! А над тобой весь город смеется! Она ж одиночка, у нее ребенок, что, не знал?

На душе гадко. Атака лобовая, нет сил сердиться. Скорей вырваться из окружения.

— Знал! — включаю зажигание. — Зовут его Петр. И что дальше?

В сумерках не разглядеть, но уверен, глаза у нее стали от удивления величиной с орех. Отпрянув, она схватилась руками за голову.

— Ох-ох-ох… А о матери подумал? Приведешь сношеньку, и на тебе… Угораздило ее год назад приехать! И сынка этого притащить…

Надо было взять кое-что из вещей, но я жму на стартер… Вообще-то старушка она незлобивая, я ее уважаю; причины этой душеспасительной беседы: уличные сплетни и сорокалетняя разница у нас в возрасте. Подхлестываю «коней» своего «Москвича», нагоняя ночное шоссе. В первом письме Жанна не написала адрес, а тут есть: «Отель «Эдельвейс», комната 334». До него километров двести. Слежу за скользящим вперед взглядом фар и мысленно возвращаюсь к прошедшему месяцу, воскрешая самые малые подробности, грежу наяву: городской парк, наша ажурная беседка, рядом неспокойное озеро.

— Знаешь, — лицо Жанны рядом, она кладет ладонь мне в руку, — раньше мне здесь не нравилось, а теперь…

Она улыбается, совсем ребенок — глаза теплые, ласковые. Не выдержав, замирая в тайном ожидании чуда, шутливо выпаливаю:

— Это оттого, что ты меня любишь!

Ее глаза распахнуты широко, два счастливых огонька зажигаются на их дне. Молчит минуту-другую, и негромко:

— Как и ты, правда?

Ее рука по-прежнему лежит в моей, глажу ее, касаюсь волос. Странно, все вмиг становится так ясно, так просто. Я говорю об этом вслух и добавляю, что весной мне дадут обещанную квартиру, и…

— А Петя? — Она в замешательстве, не дослушав, вскакивает, беспокойно оглядывается. Трехлетний озорник подобрался к самой воде и замеряет глубину камешками.

— Петя! — Малыш вздрагивает, Жанна стремительно спускается к нему. — Беги оттуда скорее! Ах ты баловник!.. Беги!.

Малыш, истолковав ее страх по-своему, затрусил по аллее, напрягая ножки, но не к нам, а прочь. Жанна, смеясь, догоняет его, подбрасывает, ловит. Мальчишка визжит от удовольствия, что-то лопочет. Напротив, на скамейке, пара пенсионного возраста; очнувшись от дремы, они поднимают улыбающиеся лица, переговариваются. И я хочу тоже побежать по аллее и, крепко обняв Жанну и Петю, почувствовать, что мы единое большое-пребольшое целое навсегда… Но они возвращаются. Машу им рукой, и ни с того ни с сего приходит в голову, что мальчик не похож на Жанну ни цветом глаз, ни цветом волос. До сих пор она и словом не обмолвилась о его отце, неизвестность все сильнее изводит меня, дразнит. Лишь однажды, осмелившись, я завел об этом разговор. Жанна отшатнулась, стала непривычно нервной.

— Обычное дело! — ответила она неопределенно, давая понять, что разговор не состоится. Не потому ли несколько дней подряд она заставляла с несвойственным ей упрямством повторять Петю: «Моя мама — самая добрая, моя мама — самая добрая…» В его розовых губешках звук «р» получался картаво — от серьезности не осталось и следа, все превратилось в забавную игру, повторение слов. Но мой вопрос оставался без ответа… Решив отдохнуть, я сделал остановку. Значит, городские кумушки глазом не моргнув объявили, что связь Жанны и Дасева не вчера началась. Жанна появилась в городке месяц спустя после приезда доктора. Ребенка не таила, однако, кроме его имени, никому ничего вызнать не удалось. Да и я, в сущности, знал не больше. Хотя были вечера в нашей беседке, ее ласковая рука… Слабый говор озера… ее смех. Веки слипаются, все кругом постепенно немеет, тонет в темноте…

Шоссе проснулось задолго до меня. По его выгнутой спине неслись, обгоняя друг друга, десятки машин. Плавясь в улыбке, солнце всплывало над горизонтом, воздух теплел. Нас с Жанной разделяли каких-то пятьдесят километров, и я ехал тише. В душе поулеглось, и дважды я было развернулся. Но в третий раз сам на себя озлился, переключил на четвертую, машина полетела вперед. В конце концов, что особенного? Проезжал мимо, решил повидаться. Если она с Дасевым… Поздороваюсь, поздравлю… Жанна заметила меня первой из окна своей комнаты. Мотор еще не замолк, а она уже бежит к машине. Удивленная и счастливая. Обняла меня:

— Я так рада, что ты приехал! Так рада…

Тем временем я украдкой осмотрел из конца в конец просторную автостоянку. Красных «Жигулей» Дасева не видно. Не было их ни перед отелем напротив, ни в ближних улочках. Дальше взгляд упирался в пояс деревьев. Я почувствовал себя обманутым и грубо развел руки Жанны.

— А где наш доктор Дасев? — Я смотрел на нее в упор. Ни тени смущения. Пожала острыми плечами, засмеялась.

— Какой Дасев? — в ту же секунду сообразила, смущение длится недолго — всплеснув руками, беззаботно тараторит: — Ну, ну, не сочиняй! Что ему здесь делать? Он давным-давно отдыхает где-нибудь в горах с женой.

— Ах, женат…

— Два года. Но ее распределили в соседний городок. Еще год — и съедутся. Какая красотища, да? — Она снова как маленькая девчонка. Ластится у плеча, укоряя: — Взял бы недельку за свой счет… Тебе дали бы, точно! Одной — тоска зеленая! Купаться холодно, в комнате — не усидишь…

Я поднимаюсь с ней по крутым ступеням… Только перемахнуть через парапет — полетишь как птица. Такая во мне легкость, так все замечательно, что, не удержавшись, склоняюсь к Жанне, обнимаю мою девочку, взяв ее на руки. Она смеется, целует меня, не обращая внимания на обалдевшую администраторшу, требует нарочито звонко:

— Пусти, уморишься! Пусти-и!..

Отпускаю, различив в глубине коридора русую головку Пети, а спиной к нам сидит на корточках мужчина. Пацаненок верен себе: невзирая на возраст, наскакивает на него, усердствуя, ерошит остатки волос на оплешивевшей голове. Тот пытается откупиться какой-то игрушкой, но руки у него опускаются, незнакомец сдается.

— Это дядя Симо! — указывая на мужчину, Жанна заторопилась освободить его от нашего сумасброда. Мальчишка, завидев нас, раскинул руки, спешит навстречу, рот — до ушей. Крепко прижимаю его, — господи, легкость во мне какая! — подтрунивая, шепчу на ухо:

— Здорово ты лыску общипал?

— Не-а, не успел! — Сидеть у меня на руках уже невмоготу, начинает брыкаться, приходится отпустить Петушка на пол. Незнакомец подходит, подает руку. Внешне он приятен. Жанна так и осыпает его знаками внимания… А не сбросить ли через парапет эту плешь?

— Это наш дядя Симо! — повторяет Жанна, нежно держась за его локоть. — Дядя Симо живет в комнате рядом. Дядя Симо — большой друг Пети. Петр, кончай бузить! Подойди к нам!..

Между прочим, этому «дяде» от силы лет тридцать пять. Невысокий, полнеющий, круглолицый. Ему, конечно, не терпелось меня порадовать, и потому с места в карьер он стал хвалиться, как много общих тем для бесед они нашли с Жанной, как вместе обедали, как вчера искали Петю в парке… Я возненавидел его сразу и от души. А потом… Было за полдень, Петя спал, и мы могли понежиться втроем на солнышке часик-другой. Я решил выехать обратно, как только стемнеет, и поэтому слушал их разговоры бесстрастно. Не пойму отчего, но эрудиция «дяди» стала меня раздражать. Слишком он выпендривается. Прервал его, вызывающе спросив:

— Сезанн лучше Моне? Я вас правильно понял? А Ван Гог?

— Вопрос вкуса, молодой человек, — затряс он неопределенно головой. — Не будем забывать, однако, что Клод Моне — один из основоположников импрессионизма. Его насыщенные светом пейзажи, с таким осязаемым ощущением солнца и воздуха, недосягаемы.

Зрачки Жанны расширились, взгляд, адресованный «дяде», стал каким-то особенным. Симо все лепетал, а она прямо впивалась глазами в его губы. Мне стало не по себе, парировать нечем, захотелось тотчас встать и уйти. В этот момент из открытого окна послышался плач проснувшегося Пети. Жанна встрепенулась и побежала наверх. Я отправился за ней и, пока она одевала малыша, стоял молча, прислонившись к косяку.

— Ну и?! — Я ждал от нее оправданий, уверений в том, что с этим «дядей» у них нет ничего общего, что это банальный плешивый дурак и она выслушивает его рассуждения от нечего делать. Или хоть скажет, что…

— Подай мне пуловер! — Она даже головы не повернула, что-то ища в чемодане. — Куда же я сунула его тапочки? Петька, где твои тапочки?

Все в ней — лицо, неспокойное тело — жило в стремительном порыве. Петя скакал по кровати, тянул время, и она пару раз легонько шлепнула его по щечке. Малыш сморщил носик, изобразив обиду, затянул: «Ой-ой-ой, болит, болит!» Из груди Жанны вырвался утомленный вздох, взгляд метнулся через окно — в парк. Скамейка, на которой восседал «дядя», из комнаты не видна, но по всему я понял: взгляд предназначался ему. Во мне все перевернулось, и, не успев потушить злость в голосе, я почти крикнул, шагнув вперед:

— Ты хочешь уехать со мной?! Сегодня! Немедленно!

— Хочу! — в ответ завопил Петя и запрыгал еще азартнее. — Хочу мороженое, хочу пирожное…

Молчание Жанны мне казалось вечностью. Я почувствовал ее взгляд, поднял голову. Изумление сменялось в ее глазах озорными зарницами. Мне послышалось в ее мягком голосе скрытое удовлетворение:

— Хорошо, раз ты хочешь! Мне и самой здесь не отдыхалось! Все, собираюсь!

Мы отъезжали через час с лишним. «Дядя» пришел проводить, нескончаемо тряс руки на прощание. Я нарочно не отходил ни на шаг и слышал, как он рассыпался в любезностях:

— Адрес мой, Жанна, у тебя есть! Если понадоблюсь, пиши. Да и в гости — милости прошу, раз есть у вас машина.

— Да, да, — соглашалась она, ничуть не собираясь отпускать его руку. — Спасибо за все, напишу!

Я почти сразу переключил на четвертую, циклопический коробок отеля скрыл первый поворот, исчез машущий «дядя». По обеим сторонам шоссе метались ветки деревьев, за ними поля гнули к горизонту свои спины. Чернела свежая зябь, желтел несобранный урожай. Я глянул на спидометр: если так держать, к ужину будем дома. Хотя к чему спешить? Жанна со мной. Сидит рядом, задумалась. О чем? В этом терракотовом платье она на зависть женственна.

— Эй! Ты не спишь?

— Ну, здрасте! — Она заразительно смеется. Оборачивается. Петя увлеченно копошится на заднем сиденье, среди своих игрушек. В глазах Жанны снова озорные зарницы.

— Представь, я рада, что уезжаю! Пустопорожние споры, разговоры начали набивать оскомину… И все ж, по-моему, Моне лучше всех. Его насыщенные светом пейзажи…

Я едва не завалил машину в кювет. Жанна вещала словами «дяди» лысого. Даже назидательная интонация — его. Как клещами перехватило дыхание — мне дурно? — белый свет померк. Тормоз! Петя ткнулся мне в спину, что-то залепетав. Тут я и догадался: свет закрыли его ручонки. Пришлось объяснять, что так делать нельзя, но он почти сразу же повторил свой эксперимент. Жанна, не выдержав, пересела к нему. Миловидное смуглое лицо — в зеркале перед моими глазами. Что оно выражает? А мозг сверлили слова Женишка. Выходило, доктор Дасев должен был вернуться через день-два. Ушел в отпуск за неделю до Жанны, значит, вернуться должен… Руки похолодели как от страха, машина перестала слушаться руля. Я сбавил до шестидесяти. Поискал ее взгляд в зеркальце:

— Чего вдруг ты согласилась уехать?

— Ты же сам захотел!

— Ах, да…

От бесцветного ответа стало не по себе. Ничто в ней не дрогнуло, ничем она себя не выдала. Отодвинулась к двери и стала рассказывать Пете длинную сказку. Но тот не поверил доброй синеглазой принцессе. Встав на сиденье, упорно требовал свою излюбленную песню. Жанна смиренно вздохнула и, тронув меня за плечо, пригласила запевать. И мы выводим дуэтом:

Заинька белый

прыгал день целый…

— Браво! — Петя счастлив, что растормошил нас, а я сдерживаю распрямляющуюся пружину боли: этот ее скорый отъезд неспроста. Наскучил дядька-лыска, она и воспользовалась подвернувшимся случаем… Женишок — мужик серьезный, ему врать не резон. «На неделю раньше укатил доктор, на неделю раньше прикатит» — так он говорил?

— Жанна, сколько у тебя до конца отпуска?

— Неделя, а что?

Я жму полным ходом, «лошадки» под капотом разыгрались, стрелка спидометра скачет: 110, 120… Деревья — сплошная стена, поля серые. 140…

— Потише, прошу тебя, потише!

Испуг в глазах Жанны стреножит моих «коней». Скорость вряд ли убьет то, что нарастает против воли в душе. Сбавляю еще, Жанна, успокоившись, задремала. Нас обгоняют. Сморило и Петю, он нешумно посапывает. Так даже лучше. Разговаривать нет охоты, ни о чем и думать не хочу. А боль все ширится. И вот асфальт снова летит под колеса, ночь догоняет нас на въезде в город. По главной улице рассыпаются шаги зрителей — закончился последний киносеанс. Жанна живет напротив кинотеатра. Дом за кованой оградой. Торможу у самой калитки, мотор работает.

— Спокойной ночи! — В ожидании ответа я как натянутая струна.

— Спокойной ночи! — лаконично отвечает она, ничем не выказав желания задержать меня, как бывало. Ведет Петю к дому, мальчуган спотыкается спросонья, хнычет. Окна на первом этаже засветились, слышу кашель хозяина, выходящего их встретить.

— Чао! — Петя оглянулся у самой входной двери, вместе с Жанной машет мне рукой. Она улыбается, машет рукой:

— До завтра! Спасибо тебе!

А вышло, что встретиться нам не удалось еще два дня. Но со мной переговорила добрая половина городка, для которого моя поездка к морю превратилась в новость первой величины. На заводе сослуживцы, которые раньше и не здоровались, спешно обнаружили дела у меня в кабинете, заглядывали по любому мизерному поводу. Друг за дружкой нанесли визиты все барышни из управления, глаза их из орбит лезли от любопытства. Чего они ждали? Это все дурацкий прогул! Чувствовал себя не в своей тарелке. И вдруг заявился дед Сандю, швейцар. По привычке кашлянув, он без приглашения погрузил свое тучное тело на один за стульев, да так, что стул дал осадку. Его пожелтевшие от никотина усы заволновались, и слова, процеженные сквозь них, стали выпадать глухо, шепеляво как-то.

— То-то гляжу — не было тебя?

— Не было!

Зачем он пришел? Дед медлительный, выходил из своей будки редко. Мы там недавно сцепились, не помню из-за чего, он разозлился, изругался. Может, Сандю пришел мириться, я вынул коробку конфет, угостил. Шоколадный шарик, хрустнув, провалился под стеснительно шевельнувшимися усами.

— Фу-ты, шлушал я фшех этих… — он активно зашепелявил. — Недобрые они люди, нет. Оставьте, говорю, парня в покое. Полюбил женщину, что такого?.. Съездил, привез…

Букет гвоздик — и здесь окружили заботой! — сразу поплыл пятном. Боль, просыпающаяся, стоит только вспомнить о Жанне, стала безжалостнее… Да уж, обмозгую я сегодня деталь для новой машины, сделаю расчеты… Думал, и в цех зайду, и монтажникам помогу, как же, разбежался… Чертежную доску — к стене, линейки — в стол. Все, поработал.

— Было дело — ребенок, то ж когда было и от кого… Не от… не знаю уже от кого? Что, думаю, вам-то мешает? Так…

В заводском дворе оживленная группка рабочих. Видно, время обеда, все выходят из цехов. Эх, спуститься бы, привычно побегать с мячом на волейбольной площадке. Лучше всех играют ребята из инструменталки. Однажды…

— Сандю!

Дед встает, на лице жалостливая гримаса.

— Да, спрашивай, чего там?

Выставить бы его, и вся недолга. Представляю: спускается, что-то бурча, по ступенькам, запирается в будке и всем сообщает, что я такой-сякой… Боль непереносима. Не боль — злость и любопытство, которое хоронил в себе много дней. Усаживаюсь напротив. Нет, не буду. Не узнаю собственный голос:

— Ты что знаешь о… Короче, о Жанне и о… — Уж ему-то есть что порассказать, но старик одергивает китель, как же, он умеет держать язык за зубами. Минуты не проходит, он добровольно сдается и поспешно выкладывает:

— Я? Что я скажу? Это кто другой болтает, не я… Видели ее. С доктором! И я разик видел, в его машине. Тут тебе и ребенок, чтоб ты знал… У нас в былые времена одна такая…

У деда в голове все до того перепуталось, что понять ничего ровным счетом невозможно. Ясно одно: незачем было срываться как полоумному к морю. В итоге, кроме гонок и бессонной ночи, получи еще порцию заботы… Да пошел он — и я распахнул перед ним дверь. На первом попавшемся листке размашисто вывел: «Заявление. Прошу уволить меня…» Шариковая ручка хрустнула между пальцами. Издевательский смех, шарят взглядами невидимые глаза. И, как назло, больше нет чистой бумаги. Ладно. Две двойки, пять, два. Звонок должен был, по-моему, оглушить всю поликлинику, они там что, заснули?

— Алло, можно сестру Жанну Димитрову!

— Привет. — Она на другом конце провода смеется. — Ты откуда узнал, что я вышла из отпуска? Утром звонила тебе, похвалиться хотела, но…

— Ты почему вышла раньше срока?

Помолчав, уже другим голосом:

— Надеялась, сам догадаешься. Хочу, чтобы осталось несколько дней отпуска в запасе и, когда ты возьмешь свой… Ой, сегодня такое было, — смех оживляет в памяти ее образ: женственная, тонкая, белый халат, накрахмаленная косынка. Боль как рукой снимает, какое тут заявление… Голос, такой родной, я обезоружен. Так мне хорошо, хорошо. И вдруг — обрыв: выслушиваю, закусив губу, как в историю с ловким пациентом проворно вмешался доктор Дасев. «Осмотрел и разоблачил».

— Он что, на работе?

— Да, сегодня вышел. Слушай, этот ловкач стал Дасева умолять: «Я, — говорит, — о больничном и думать забуду…»

Да-с, эта девочка воистину прирожденная актриса. Голосок так чист и искренен — сплошное притворство. Будто скрежет пилы прорывается в уши, рвет мозг. Пора все это кончать! И через день потухнут любопытствующие взгляды, исчезнут недомолвки вокруг Пети… Интересно, какого цвета волосы у Дасева? Каштановые, русые?

— Алло, Филипп, ты слушаешь?

— Да-да!.. Что?

Они именно сегодня решили устроить вечеринку! Как заведено, фельдшер Методиев возьмется растягивать вытертые мехи аккордеона, санитарка Валечка будет дренькать на гитаре. Кто-то в микрофон объявит конкурс песни, пойдут приглашения на танго, на вальс, на танго… Не хочу и не пойду. Вернусь пораньше, посижу с книжкой.

— Филипп! — недовольно гудит в руках трубка. — Ты приходишь? В восемь!

— А доктор Дасев осчастливит нас своим присутствием?

«Рассмеяться или рассердиться», — видно, думает она. Выбран прежний беззаботный тон:

— Всенепременно!.. И хватит о нем. Мы просто коллеги…

Действительно, какого цвета волосы у Дасева? Петр — шатен, кажется, и доктор тоже… А глаза? Так не вспомнить.

— Лады, приду! В восемь.

Отправился пешком, пошатался по улицам и появился к девяти. На торчащем в углу магнитофоне свежие бобины, колонки рассеивают неторопливую мелодию.

— Разрешите пригласить! — только обернулся, как Жанна сплела руки у меня на плечах. Повлекла за собой, двигаясь в такт музыке — два шага вперед, один назад, два вперед… И все пошло не так, как рассчитывал. Прошел час, а я и не вспомнил о своих планах. Хохотал вместе со всеми, дважды пытался подтянуть за Жанной, когда она пела.

Она захотела забраться в глубь зала, и я пошел следом. Там несколько человек, отделившись от всеобщего галдежа, о чем-то спорили. Ба, Дасев! Я обнаружил это, лишь когда он замотал в несогласии головой и начал свои декламации:

— Призвание медицины не только лечить человека, но и жизнь его удлинять. Природа сама нам подсказывает, что это реально. Некоторые виды, например…

Еще один умник выискался! Его соломенный чуб довел меня до белого каления.

— Люди, доктор, — прервал его нарочито нахально, — и так живут слишком долго. Кое-кто даже чересчур…

Смолкли все как один. Удивленно переглядываются. Плечом почувствовал, что Жанна дрожит. Ее рука нашла мою и больно сжала. Но и это не остановило, напротив, довершило удар, к горлу подкатила обида.

— Было бы полезнее, доктор, выдумай ваша медицина средство против тех человеческих изъянов, которые…

— Танцуют все! — Жанна направилась к центру зала. Никто за ней не пошел. Дасев стукнул о стол песенником:

— Если вы пьяны, идите проветритесь, а нас оставьте в покое. Я продолжаю: наш организм приготовлен к долголетию. Пример — Кавказ…

Почва, и без того шаткая, уходит из-под ног… Я пошел на доктора с единственным желанием — унизить его перед другими, а обернулось против меня. Минуты шли, все ехидно пялились. Никто не проронил ни звука, и вдруг докторишка невозмутимо улыбается:

— А медицина, товарищ инженер, не должна выдумывать лекарства ни для добрых чувств, ни против злых. Мы бы тогда стали одинаковы, как вот эти лампочки. Дышащие роботы, и только, ведь так, Жанна?

— Да-да! — подтвердила она с готовностью.

Оставалось одно — уйти. Я старался держаться как можно хладнокровнее, но все внутри дрожало, чуть не выломал неподвижную створку двери. Перегуд за спиной взвился с новой силой, меня настиг беззаботный смех Дасева. Он и Жанна в его красных «Жигулях» год назад, два года, три… Доктора направили сюда по распределению, она приехала вслед за ним. Связь продолжалась, но — тайно, скрытно…

— Постой! — сзади прерывистое дыхание Жанны. Мне все ясно! Я спокоен и даже разминаю губы в пустой улыбке.

— К чему все это? — на ее глаза наворачиваются слезы. Саркастически молчу: что, не нравится? Это ее выводит из себя. Жанна почти срывается на крик:

— Зачем ты делаешь все это? Зачем?

— Иди к своему Дасеву! — мне не к спеху уходить. Качнувшись с пятки на носок, изображаю абсолютный холод. На ее по-детски милом лице — вопрос, отвести взгляд нет сил. Молчим, глаза в глаза. У нее дрожат губы:

— Ну зачем?!

Не дожидаясь ответа, беззвучно вздыхает. Решительно тряхнув головой, говорит, едва сдерживаясь:

— А я-то верила… Проверку закатил на море… Мне было даже приятно, но сейчас… Что тебе дался Дасев?

— А Петя? Неужто ты думаешь, все люди только-только на свет народились?

Ее лицо стало белее мела, громко хрустнули сплетенные пальцы рук. Склонив голову, Жанна уходит в клуб. Снимает с вешалки пальто. Опустив плечи, возвращается. Идет, сгорбившись, не поднимая глаз от земли, не вытирая бегущие по щекам слезы.

Перед тем как открыть дверь, она повернула ко мне лицо, яростная мука пульсирует во взгляде:

— Оставь ребенка в покое! Пусть я для тебя дрянь, но Петю не трожь! Слышал?!

В ту ночь я почти не спал. На одной чаше весов — все хорошее, что пережил с Жанной. И кажется, нет ничего весомей. Но потом как в дьявольском калейдоскопе: треп в «гайке», бьющие издевкой сотни взглядов. Я вскакивал, совал голову под холодную воду. Легчало, но ненадолго. Нет, все это кошмарный сон. Но оживала вечеринка! И снова меня вертит чертово колесо…

В конечном счете люди не будут за здорово живешь языками чесать. Наблюдали, сложилось определенное мнение. Я не без самолюбия. В перспективе — главный инженер завода, а тут… Оптимальный вариант: завтра звоню, встретил, мол, другую женщину, встретил, полюбил. Тот день оформить за свой счет… Да, извиниться перед дедом Сандю…

Разбудил меня будильник хозяйки, еле продрал глаза и понял, что опаздываю на работу, а тут еще добрых минут пять отнял на улице Васил Женишок. «Можешь ты, — интересуется, — выточить одну штуковину?» — «Могу, — ответил, — будь здоров». Он пристроился за мной и опять давай о прозвище, о том, что у баб только и дел…

— А вы с Жанной как? Друг друга понимаете? — И встал столбом.

Я верен принятому ночью решению:

— Всё уже поняли! Всё, конец!

Не понимает он, что ли? Головой участливо качает.

— Сестре ее тогда не так повезло…

— Что случилось-то?

— Что-что… С месяц назад приезжала мать их, у нас заночевала. Они все со Стойной шушукались. Ребенок, Петя то есть, сестры ведь родной сынок. Муж взял да и бросил сестру, та больная была, когда рожала, и…

К счастью, я успел схватиться за его мускулистое плечо. Кровь прилила к лицу, словно ветками исхлестали. Эх, сейчас бы, как в сказке, одно-единственное желание: быть рядом с Жанной, говорить ей добрые, теплые слова…

Завтра же возьму за свой счет, и уедем втроем… Петя по дороге закрывает мне глаза, а я страшно сержусь. Мы поем и рассказываем забавные истории…

— А у тебя гости, инженер! — издалека усмехается мне дед Сандю и подмигивает как заговорщик. В кабинете ждут тебя! — кричит вслед.

Не сбавляя оборотов, залетаю в кабинет. Скорее к телефону. Две двойки, пятерка… А Жанна стоит, прислонившись к стене у двери.

— Жанна!

Она словно этого и ждала. Взяв со стола свою сумочку, направляется к выходу. Остановилась на пороге, глядит поверх моей головы.

— Извини, — ее голос едва слышим, — извини за беспокойство. Хочу объяснить… Я встретила другого. Мы любим друг друга и собираемся… Прощай!

— Жанна!

Звук удаляющихся по лестнице шагов. Скорее к окну, еще успею окликнуть… Но у входа взвизгнула, тормозя, «неотложка». Дасев отправляется на визиты. Жанна, проходя мимо, кивнула ему. И все. Хрупкая, беззащитная, одинокая фигурка растаяла на утренней туманной улице.

Перевела Марина Шилина.

Светла Андреева

СТРАХ И РАДОСТЬ

За восемь лет практики через его руки прошли тысячи пациентов, чье отчаянье и надежды повыветрились из его памяти. Он забывал лица, имена тех, кого привели к нему недуги. Сознание удерживало детали только что сделанной операции инфарктника, ожоги пострадавшего на пожаре, переломанные конечности попавшего в катастрофу. И было странно, почему сегодня, на утреннем обходе, в его память врезалось лицо девушки в лучистом обрамлении рыжих волос. Он запомнил его сердцевидный овал, подчеркнутый четкой, отнюдь не мягкой линией подбородка. В минуты, отведенные на осмотр, он призывал всю свою профессиональную строгость, но, вслушиваясь в тревожные ритмы сердца, видел упругие девичьи груди без того красного операционного шва, которому еще предстояло возникнуть между ними.

Он видел посмуглевшую от загара кожу, сильные, здоровые мускулы. Он забыл, что могут быть такие больные…

— Необходима операция, — заметил доктор.

Пациентка, отвернувшись, молча застегивала пуговицы на пижаме. «Боится…» — отметил про себя доктор. Он позабыл, что такое страх, и теперь с любопытством разглядывал ее. Ничего особенного в веснушках на щеках, если бы не глаза, под пристальным и глубоким взглядом которых доктор встал и безо всякой надобности занялся поисками ручки в верхнем кармане пиджака, залитого синими чернилами. Дежурства в «Скорой помощи» сделали его немногословным и решительным. Ему было тридцать три года, и он не ожидал, что может произойти в его жизни что-то не похожее на то, что он не раз переживал, сидя на краешке кровати своих подопечных. И трудно было объяснить, почему он вдруг почувствовал в себе какое-то мальчишеское волнение.

Каждый день, сидя в своем кабинете, он ждет ее прихода. Среди его пациенток были, конечно, и красивые женщины, разумеется были, но его всецело поглощала первозадача — причина, следствие недуга. Он вслушивался в шумы клапанов, улавливал особенности миокарда. Так было и сегодня — девушка разделась, он слушал ее, постукивая по спине согнутым пальцем, и, как всегда, говорил: «дышите», «не дышите»: подтянув пояс своего халата, запретил, как ему казалось, с той же надлежащей врачу сдержанностью и строгостью, курить и пить, как не советовали ей пить и курить другие врачи.

В кардиологии он делал первые успехи, уважал мнение практиков, особенно доктора Пеневой — лечащего врача девушки. Он теперь боялся малейшего разногласия с ней, боялся, что она «отберет» у него новую пациентку. «Девушка сама старается попасть ко мне, не могу же я не считаться с этим», — оправдывал он себя, не сознаваясь в том, что каждое утро спешил в свой кабинет и ждал минуту, когда, усевшись в кожаные кресла, они начнут разговоры о книгах, о писателях, о санаторных приключениях.

Только теперь доктор Балев узнал, что больные прозвали сигареты «синкумар» (антикоагулянт), а водку — «кардиотоник», и ходят, невзирая на запрет, развлекаться на танцплощадки, на концерты.

Девушка говорила быстро, негромко, слова ее убаюкивающим дождем касались слуха доктора, привыкшего к размеренному писку мониторов в реанимационных палатах, ее смех уводил его от повседневности, заполненной историями болезни, рецептами, анализами…

Он не замечал проходящих мимо коллег, а потому не отвечал на их приветствия, погруженный всецело в мысли о девушке, о предстоящей встрече. Он не испытывал ни страха, ни радости, но, когда она приняла его приглашение «выкурить по сигарете», он несказанно воодушевился.

Они устроились на заднем дворе, где на столе вместо пепельницы стояла наполненная окурками стеклянная банка. В ветвях порхали воробьи, выстукивая клювами о сухие семена нежный шелест. Смахивая с ее волос летящую с веток шелуху, он впервые коснулся пальцами ее лица. И может быть, потому, что на нем не было белого халата, в руках стетоскопа и тонометра, он с удивлением открыл, что девушка красива и что имя Кристина, как ни одно другое, подходит ей. Ему захотелось дотронуться до нее, сидящей здесь, на скамейке, в неусловности белых стен, сверкающего глянца никелированных инструментов и темных пятен рентгеновских снимков. Ветер погасил зажженную спичку, и он опустил руку…

Сейчас в кожаном кресле его кабинета никто не сидит, доктор Балев отдыхает: он пытается не думать о веснушках, настраивается на строго рабочую волну, собирается заняться расшифровкой кардиограмм, но Кристина присутствует во всем, от чего бы он хотел отделить ее. Каждый день они молча проходят по коридору, тщетно стараясь не замечать друг друга. Он видел ее внизу, на скамейке при входе, с каким-то парнем, говорила о чем-то, смеялась, юноша обнимал ее за плечи.

Балев не мог скрыть раздражения, попросил ее немедленно подняться к нему. Ощущение стыда не покидало его. Он слушал сердце Кристины и думал: «Целовал ли ее этот парень?» «Нет!» — успокаивал он сам себя. Теперь уже все чаще и чаще он видел свою пациентку с тем ладно и крепко сбитым юношей. Это выводило из равновесия. Мысль о том, что они бывают всюду вместе, не давала покоя. Он нервно перелистывал страницы с записями кардиограмм, почерк его становился еще более неразборчивым, он ловил себя на том, что во всей суматохе рабочего дня не перестает поглядывать во двор, на скамейки, взгляд его ловил всполохи осеннего леса.

Кристины нигде нет. Он называл ее ветреной, глупой, давал себе слово, что выпишет ее за нарушение санаторного режима, и знал, что не сделает этого.

Во дворе остановилась машина «скорой помощи», кого-то вынесли на носилках, может быть, это новый его пациент, которого несут в «интенсивку», но это сейчас не интересовало его. В коридоре он едва не столкнулся с носилками. Он не ошибся — это тот самый парень. Взгляды их встретились, глаза юноши возбужденно блестели. Решительность, отчаяние, ненависть — что они выражали?.. Наклонившись, Балев услышал цокающий, как часы, искусственный клапан. «Они поссорились», — решил доктор. Он искренне пожалел парня.

Свою пациентку он нашел в палате, встряхнув ее за плечи, он увидел, как пламя волос коснулось ее веснушек.

— Он болен, он серьезно болен, прекрати игру с ним… Не увлекай его… Каждый бокал вина, каждая сигарета пагубны для него… Ему нельзя волноваться!..

Она посмотрела на него так, словно видит впервые. Отвела в сторону его руки и встала с кровати.

— Да…

— Что «да»?! — повысил голос Балев и спохватился, что не имеет на это права.

— Это все… — произнесла она.

Доктор Балев чувствовал себя так, словно и не было за его плечами восьмилетней упорной практики, словно не было тысяч пациентов, чьи лица и имена он не помнил, не помнил потому, что забыл страх, забыл радость.

Он устало опустился на кровать. «Велика беда, и она выпишется, уедет… Но куда?..» Он не заметил появившегося в дверях парня.

Кристине необходима операция. Та, что обезобразит швом ее грудь, потом, во избежание тромбов в искусственном клапане, ей предстоит постоянно принимать лекарства. Но самое страшное наступит в тот момент, когда она вернется в жизнь — к здоровым людям…

Он зашел к Ламбреву — социологу санатория, попросил данные социально-трудовых анкет, где значились получившие инвалидность, те, кого предстояло трудоустроить, те, кто приступил к работе. Он просматривал анкеты, но думал сейчас только о Кристине, думал о том, как заполнит ее карточку, как появятся в графе ее фамилия и имя. Он впервые спрашивал себя, что стало с его пациентами, с теми, что вернулись домой…

Многое открывалось доктору Балеву по-новому, он собирался взять отпуск для сдачи экзамена по специализации, но до окончания стажировки было еще двадцать два дня.

Он знал, что Кристина продолжает встречаться с парнем и за пределами санатория: ходят по ресторанам и дискотекам, танцуют, целуются… Он мог бы уже выписать парня, но вдруг она захочет уйти вместе с ним?.. Он ждал, рассчитывая на непрочность их случайной встречи.

В пятницу, в ночное дежурство, он не нашел Кристину в ее палате. На полу брошены комнатные туфли, она спешила. Балев поднял туфлю, некоторое время постоял в растерянности — откуда у него такая уверенность, что связь их непрочная, легкомысленная?

После операции девушке предстояло пережить все, что пережил этот юноша, бесконечные осмотры, исследования.

Доктор поднялся в лабораторию. Было темно, где-то щелкнул ключ, потом он услышал, как кого-то поднял лифт. В ванной с шумом открылся кран, раздались шаги, и снова все утихло. В потемках светлячком мелькала его сигарета.

«Глупышка, — рассуждал он, — не знает, что ее ждет, не знает, что я хочу предостеречь ее от неожиданностей, облегчить ее переход в то новое состояние, в котором неизбежно оказываются больные, подобные ей».

Балев погасил сигарету, ткнув ее в обшивку дивана, и поспешил в отделение. В коридоре он увидел Кристину, что-то резануло под самое сердце. Догнав ее у двери палаты, он ощутил свой пульс в кончике каждого пальца.

— Как самочувствие? — сколько можно равнодушнее поинтересовался доктор.

— Нормально, — ответила она. Следовало бы сказать, что простудилась и появился кашель… Но она не сказала этого.

Балев был удивлен, когда на следующий день главврач ни с того ни с сего предложил ему ознакомить с работой санатория немецкую делегацию. «Хорошо», — согласился он и повел вверенную ему группу в лабораторию, в кабинет функциональной диагностики, в рентгеновское отделение.

— Эта система, — объяснял он переводчику, — помогает своевременно диагностировать малейшую аритмию, нарушения в кровеносных сосудах…

…Сколько же он встречал, будучи участковым врачом, стариков, страдающих артритом, склерозом, но его никогда не интересовали их проблемы…

— Это эхокардиографический компьютер… — пояснял Балев.

…Он видел молодых женщин, которые пытались отравиться. Преодолевая сопротивление, он с силой вталкивал зонд в желудок несчастных, но он никогда не спросил, почему они хотели уйти из жизни…

— У нас лечатся сотни больных, 98 процентов покидают санаторий в стабильном удовлетворительном состоянии. После проведенного лечения люди чувствуют себя хорошо, — заключил доктор Балев, а про себя подумал: «Где они, эти 98 процентов, что с ними, здоровы ли они так, как было записано в их анкетах… счастливы ли, веселы, грустны…» Он подумал о них о всех, и о Кристине, о ее парне. Глаза немцев светились искренней радостью общения с задумчивым доктором Балевым.

По пути к дому он решил чего-нибудь выпить. В привокзальном кафе было мрачновато и накурено, он сразу же увидел в углу за столиком Кристину. Сел рядом и, не поздоровавшись, спросил, что она хочет пить. В сердце колыхнулась радость. Она была одна. Доктор попросил по ее желанию подать «Балантайн». У него оставалось немного денег до конца месяца, но он вспомнил лозунг над постелью одной пациентки: «Каждый сбереженный лев — упущенный миг счастья». Пили молча, потом попросили повторить. Он любовался веснушками на ее щеках.

— Знаю, что вам неприятно видеть меня с Бориславом, — сказала она неожиданно.

Доктор стиснул бокал.

— Его оперировали два раза. При первой операции внесли инфекцию. Он был прикован к инвалидной коляске; потом учился ходить с помощью костылей… Его оперировали второй раз, — продолжала девушка громко и торопливо.

Ему показалось, что она старается перекрыть своим голосом жизнерадостные ритмы музыки.

— Сколько воли, сколько усилий стоил ему каждый самостоятельный шаг, первая прогулка, танец! — Она восхищалась его мужеством, его борьбой с тяжелым недугом. — Вы не знаете его, не знаете, какой он человек!

Доктор Балев не слышал. Он еще не знал, что происходит в его сердце. Медленно стряхивая пепел с сигареты в пепельницу, стоящую посредине стола, он уже знал, что должен уйти в отпуск. Боль ползла по левой руке, переходила под лопатку. Он не понимал, что это не боль, а тоска.

Перевела Людмила Шикина.

Борис Нинков

ТРУС

Йордан еще только поднимался по тропинке, когда Розалина поняла: к ним. Было что-то странное в приходе этого незнакомца… Собаки! Они не лаяли, хотя к дому приближался чужой.

— Добрый день! — улыбнулся Йордан.

Розалина же никак не могла прийти в себя.

— Почему на тебя собаки не лают? — забыла ответить на приветствие.

— А чего им лаять? — пожал плечами Йордан. — Я ж не воровать пришел, не убивать… — Помолчал, всматриваясь в ее лицо. — А тебя Розалиной зовут, верно?

Она кивнула.

— Одна дома?

— Папа в деревню спустился, скоро будет.

— Значит, разминулись…

Розалина смотрела на него во все глаза. Каких только историй не слышала она об этом Йордане, однако видела его впервые.

Третий год жила здесь — с тех пор, как мать убежала с соседом. Отец не вынес позора: на следующий же день запер дом и перебрался в горы, в эту старую, давно пустовавшую кошару. Тогда Розалина училась в девятом. Бросила школу и ушла с отцом — боялась за него. Долгое время он головы не поднимал, все в землю смотрел, что там видел — никто не знал. И молчал, целыми днями молчал. Дел было пропасть: отара, которую он пас, быстро росла — успевай только пошевеливаться. Розалине иногда казалось, что отцовская рана наконец зажила, что скоро удастся вернуться в город, а там она хоть как-нибудь да устроит свою жизнь. Но проходила неделя, вторая, и, напуганная, вскакивала она посреди ночи — отец громко бредил. Розалина трясла его за плечи, звала самыми ласковыми именами, пока он не просыпался и не приходил в себя…

— Заходи, подождешь его, — пригласила она Йордана в дом.

— Ничего, я здесь посижу… А ты не боишься?

— Кого?

— Ну, зверей диких, например. — Йордан уселся на траве недалеко от собак, продолжавших дружелюбно помахивать хвостами. — Батя твой наказал вас проведать — волк, мол, завелся, десяток овец уже вырезал.

— Одиннадцать! — подсказала Розалина. — Хитрый — жуть, никак не дается. Папа и яд закладывал, и капканы ставил — без толку.

— Посмотрим. — Йордан обернулся к лесу. — Давно в этих местах волков не было, издалека пришел. Раньше их полно водилось, потом запропастились куда-то…

Уже смеркалось, а отца все не было. Розалина собралась зайти в комнату запалить лампу, когда обе крупные собаки заскулили, задергали цепью… Йордан подошел к ним, погладил, но те не успокоились, шерсть на загривках стояла дыбом.

— Серый где-то рядом… Ну, мне пора…

— Куда?! — испугалась Розалина. — Папа вот-вот придет.

— К волку, — улыбнулся Йордан и расстегнул полушубок: на поясе была намотана толстая веревка.

Он отвязал собак и исчез в темноте. Было очень тихо. Розалина зажгла фонарь и пошла проверить, заперта ли дверь загона. Овцы, чуя зверя, жались друг к другу. В это время вернулся отец и еще с порога спросил про Йордана.

— Не дождался, — тихо ответила девушка.

Это походило на сон. Как и тот день, когда хищник появился впервые. Прежде она думала, что волки существуют больше в книжках, чем в горах. Но зверь превратился в реальность, таскал овец, оставляя после себя кровь и разорванную плоть, ночами долго и протяжно выл, проклиная кого-то за злую жизнь свою. Розалине иногда казалось, судьба — пакостливая старуха — из чистой вредности загнала и ее в эту кутерьму: и побег матери, и уход отца сюда, и ее словно раздвоение между людьми, которых она одинаково любит и понимает настолько, насколько и не понимает. Мать звала к себе, но не бросишь отца — одинокого и обманутого. Он не удерживал, наоборот, уговаривал вернуться в город, дескать, ты уже девушка на выданье и нечего дичать в глуши. Но когда она отказывалась, где-то глубоко в его глазах вспыхивала благодарность.

— Пойдем, — тронул ее за плечо отец, — холодно уже. Йордан авось уймет серого. Никто этого человека в толк не возьмет. Где что стрясется, все его зовут. Пожар ли полыхнет, река разольется или зверь объявится — всегда Йордан подсобит… Ты похлопочи, чтоб ему было где прилечь, как вернется.

Они легли, оставив в керосиновой лампе лишь слабо мерцающий огонек. Долго не могли заснуть, прислушиваясь, не донесется ли вой волка или лай собак, но только вязы шептались о чем-то тихо и бесстрастно. Небо растеряло где-то облака, и над огромными кронами повисла тощая луна.

На заре проснулись от тяжелого удара в дверь. В комнату ступил, чуть не вполз Йордан. Лицо его было пепельно-серым, на лбу краснела широкая царапина. Они вскочили, помогли ему лечь, сняли разорванную одежду.

— Здорово он его… — сплюнул отец. — Хотя опасного ничего нет. Через день-другой оклемается. Настырный он, выкарабкается… Сбегай-ка за первачом… да чистые тряпки захвати.

Розалина только шагнула за порог, как послышался ее визг. Отец кинулся к двери. Дрожащей рукой она указала ему на ближайший вяз. Под ним темнело что-то большое.

Это был волк, связанный, с толстой дубиной, торчащей поперек пасти. В робком свете зари он казался огромным, глаза сверкали вызывающе и дико. В них было все, кроме ужаса. Зверь лежал, уже смирившись со своей позорной участью: его — мудрого и могучего, ловкого и отчаянного — поймал и связал человек. Откуда-то налетели собаки, захлебывались лаем, однако боялись наброситься — даже в веревках он внушал страх и трепет…

Перевязанный, Йордан походил на здорового, пухлого ребенка, укутанного в разноцветные пеленки. Над верхней губой белели нежные усики — след парного молока, которое принесла для него Розалина. Большой ребенок спал, и только сейчас девушка увидела огромную силу, таящуюся в молодом мужчине. Только сейчас она поняла, как слаб и беспомощен ее отец — будь он Йорданом, он не искал бы спасения в бегстве, не принимал бы жертву дочери…

Йордан проснулся под вечер. Встал, сделал несколько нерешительных шагов и, перекосившись от боли, присел на кровать. С тех пор как вернулся, он не проронил и слова, даже не охнул ни разу, и сейчас впервые заговорил, чтобы спросить о волке.

— Он там, где ты его оставил, — ответила Розалина. — Папа привязал собак, чтоб не разорвали его.

— Да, — покачал головой Йордан, — набрасываться на связанного зверя каждый может, — лицо его все больше расслаблялось, наполняясь добротой. — Бате скажи, чтоб прогнал этих собак, пусть других себе найдет. Вчера пошел с ними, оглянуться не успел, а их уж и след простыл…

— А как ты волка нашел?

— Не я его, а он меня… — рассмеялся Йордан. — Ох и злющий же, дьявол!

— Тебе не страшно было? — не отрывала глаз Розалина.

— Как не страшно, страшно. Это же зверь. Подбросил ему дубинку в овечьем жире, а он ее одним щелчком надвое. — Йордан прикрыл глаза и с каким-то наслаждением произнес: — Зверь! Большой, сильный!..

— Папа сказал, тебя все зовут, когда не могут сами управиться…

— А чего ж тут такого, ну зовут… Думают, я ничего не боюсь. Не правда это, конечно, меня тоже мать рожала… Только мы, мужчины, рождаемся не единожды, первый только раз — от женщины, остальные — от жизни, от схваток с ней…

Йордан замолчал, подпер лицо кулаками, задумался. Давно так повелось — самые высокие деревья он обрезал, молодых непокорных коней он объезжал, в первый раз буйволов он запрягал… Его переезжали, лягали, бодали, он падал, тонул, горел, но всегда выживал. И все же ему казалось: это случалось с кем-то другим, а он лишь смотрел со стороны, или нет — не со стороны, а откуда-то сверху, как бы с самих звезд. Теперь, когда в его сознании прокручивалась ночная битва, чудилось, что сидишь на своей звезде, молча наблюдая за всем этим. На другой, соседней звезде — эта молоденькая женщина, запеленавшая его, как ребенка. И оба далеки и недостижимы, ничего не боятся. Только сейчас пришло в голову, что все время, пока тысячу раз умирал и снова воскресал, его страх оставался здесь, на земле, а он, Йордан, сидел на звезде.

Он медленно открыл глаза, в них медленно вошла Розалина. Ему казалось, плавно и неторопливо спускались они вдвоем со своих звезд, чтобы прийти сюда, в тесную комнатку, окруженную отовсюду лесами, далекую от людей. Оба молчали. Йордан ощутил покой и очищение. Рядом сидела эта маленькая, до вчерашнего дня незнакомая, женщина. На дворе волк ждал приговора, еще вчера свирепый зверь, сегодня — обмотанная веревками горка мяса, костей и шерсти. Розалина же не знала, что говорить. За годы, прожитые далеко от шумного и пестрого мира, она незаметно и естественно распрощалась с детством и как бы неожиданно превратилась в женщину.

Йордан подошел к окошку, надолго задержал взгляд на толстом потрескавшемся вязе.

— Уходишь? — тревожно спросила Розалина.

— Надо!

— Можешь переночевать… Папа скоро вернется с пастьбы.

— Нельзя!.. Лучше уйти…

Йордан почувствовал что-то напряженное и тревожное вокруг себя. Отвернул лицо от лица Розалины… и понял, что снова поднимается на звезду, чтоб наблюдать за собой с выси.

— Подумают еще, что волк загрыз, если вечером не вернусь…

— Кто подумает, ты же один живешь?!

— Один… живу один, но все знают, что пошел за волком. Не вернусь я сегодня вечером, решат: не стало Йордана. А я им отведу его. Пусть смотрят. Скажу, чтоб придумали, куда девать. Такого зверя убивать нельзя… Хорош, бродяга!

Шагнул за порог и направился к вязу.

— У вас покрепче веревки ничего не найдется?

Розалина порылась под навесом, молча подала ему старую ржавую цепь. Йордан обмотал ее вокруг мощной шеи зверя, потом снял канат, оставив только дубину в пасти.

— Ну что, волчонок, — сказал он нежно, — пошли?

— Может, все-таки останешься?.. Папа рассердится, если отпущу тебя…

— В другой раз… Сейчас нам надо торопиться — скоро стемнеет.

— У тебя никогда не было жены? — с внезапной смелостью спросила Розалина, наперед зная ответ.

— Никогда… — тихо ответил Йордан.

— И всегда один живешь?

— Один!.. Но дома не очень-то задерживаюсь — все время зовут куда-нибудь…

— Значит, не останешься сегодня?!

— Нет! Подумают, волк меня съел. Пошли, серый! — дернул он цепь.

Волк послушно поплелся за Йорданом, сильно прихрамывая на одну ногу.

Розалина смотрела вслед, пока они не скрылись в лощине. Потом уткнулась в корявый ствол вяза, где прежде лежал зверь, и тихо заплакала. Вековая кора привычно впитывала слезы…

— Трус!.. — процедила сквозь сжатые зубы женщина.

Откинула голову. Слезы все еще подступали к глазам, она их утирала своими маленькими кулачками, тихо, как заклинание, повторяя:

— Трус, трус! Трус…

И вдруг резко выпрямилась. Посмотрела на мир сухими глазами, заторопилась к обжитой, богом забытой кошаре.

Перевела Светлана Кирова.

Христо Карастоянов

ДЕКАБРЬСКИЕ ДОЖДИ

К вечеру заморосил дождь, и асфальт стал опасным. Проехав несколько километров за городом М., человек увидел: на шоссе женщина ловит попутную машину. Он неохотно притормозил.

Она доверчиво села на переднее сиденье, сбивчиво заговорила. По ее растерянной улыбке нетрудно было заметить, что она чем-то озабочена. Сразу же стало известно, что незнакомка добирается до своего родного села и просит подбросить ее до развилки — в двадцати километрах отсюда.

Быстро смеркалось. С приближением перекрестка, к которому они теперь спешили, усиливался дождь, и на лице молодой женщины все явственнее проступала тревога. А когда человек пошел на поворот, чтобы остановиться на обочине, женщина внезапно повернулась к нему и взволнованно спросила, спешит ли он?.. Человек в нерешительности пожал плечами, не дожидаясь ответа, незнакомка попросила уделить ей два-три часа времени — поехать с ней в село.

Человек совершенно растерялся, женщина перевела умоляющий взгляд на рукав его пиджака и, краснея, принялась объяснять ему, что едет навестить больную мать, что она так плоха, что нет никакой надежды…

Человек смотрел на нее с недоумением. Он не был врачом и потому не понимал, чего она хочет от него.

Женщина залилась краской до корней волос, когда говорила о том, что мать мечтала видеть ее замужней — это успокоило бы мать. Женщина понимала, что это глупо, но не умела объяснить матери причину своего одиночества… Вот почему просит поехать с ней, надо показать матери своего жениха.

Человек встревожился и поспешил объяснить, что он женат. Женщина нервно засмеялась, втолковывая ему, что это не имеет значения, все только ради матери. Она обещала вместе с ним вернуться в город и все объяснить его жене… если это понадобится.

Человек колебался, но женщина просила так убедительно, что в конце концов он, обреченно вздохнув, согласился.

— Хорошо, хорошо… — успокаивал он свою спутницу.

Незнакомка ответила вздохом облегчения и заверила его, что они побудут там совсем недолго и вернутся обратно в город. Бледнея от смутных, тревожных мыслей, человек вывел машину на ухабистую дорогу, ведущую к селу.

Их встретил отец и два ее младших брата, в которых угадывалась та же, присущая сестре, решительность. Она с порога представила человека как своего жениха, о котором им когда-то рассказывала, ему искренне обрадовались. Обменявшись крепкими рукопожатиями, будущего родственника повели представить матери.

Услышав радостную новость, мать побледнела, кроткие, счастливые слезы медленно потекли по ее увядшему лицу, она ласково приняла в свою немощную руку сильную руку незнакомого ей человека. Дочь торопилась показать матери свое счастье, она говорила без умолку, улыбка не сходила с ее пылающего лица, а человек, опустив голову, стоял под только что озаренным надеждой, но теперь уже безучастным взглядом старухи. Она устала — старик заботливо поправил на постели жены домотканое одеяло и, повинуясь просьбе, одному ему понятной, которую он прочел в умиротворенном взгляде жены, пригласил всех в большую теплую комнату для гостей.

На столе, во главе которого горделиво восседал отец, появилось вино и обильный ужин. Старик с удовольствием называл гостя по имени — по-свойски. Когда все было подано, свои места за столом заняли и братья. Рядом с человеком сидела женщина. Она благодарно поглядывала на него. Отец расспрашивал будущего зятя подробно о жизни, о городских новостях, о службе. Невзрачная вроде бы профессия человека не разочаровала старика. Напротив, он словно ждал именно его, а не какого-то там большого начальника. Человек старался отвечать на все вопросы с любезностью, на которую был способен в этих обстоятельствах. Отец, в свою очередь, рассказал ему о своей семье, о хозяйстве, погоревал о том, что врачи никак не могут определить, что за хворь привязалась к его старухе, поведал и о том, что неустроенность единственной дочери сильно ее огорчала…

— А теперь вот и у нас все по-людски… — порадовался отец.

Дочь нервничала, но это замечал только человек, который сидел рядом с ней. Она смотрела то на отца, то на братьев, поднимавших запотевшие от прохладного вина бокалы. Братья приглашали выпить за здоровье гостя, за счастье. Человек уклонялся — за рулем. Тогда женщина пришла на помощь братьям. Она заявила, что у нее есть «права» и на обратном пути машину поведет она. Мужчины стали убеждать гостей, что лучше уехать пораньше утром. Но женщина помнила свое обещание и категорично заявила, что им необходимо уехать сегодня.

Время тянулось медленно. Человек поглядывал то и дело на часы, пытался выйти из-за стола, но вся его решительность разбивалась о добродушие этих милых, доверчивых людей.

В половине одиннадцатого один из братьев пошел к матери. Он нашел ее уснувшей навсегда. Ее спокойное лицо словно говорило им: «Не печальтесь, я только и ждала этой минуты…»

Естественно, человек не мог покинуть этот дом сейчас же, он понимал, что ему надлежало разделить с этими людьми горе. Он отправился в ближайший городок за врачом, а утром он был с «невестой» в том же городишке, где их ждали хлопоты, связанные с этим трагическим событием. Нельзя сказать, что он не пытался объяснить женщине, что ему уже давно надо быть дома, что его собственная законная жена могла уже не раз умереть за это время от переживаний, ожидая его. Женщина разделяла его тревогу, сочувствовала ему, признавалась, что и она в полнейшем отчаянии, но не видела теперь другого выхода. Она просила его не уезжать, пока не похоронят мать. И человек умолкал, соглашался, хотя внутренне противился этому и ненавидел себя за малодушие. Но если бы он махнул рукой на все, что натворил, и помчался домой — нет, это невозможно, ему не приходилось бросать человека в беде, он не знает, как это сделать!..

Самое ужасное, что он не мог позвонить жене и объяснить, в какую историю попал. В этой округе все, в том числе и телефонистки, знали семью, где он принят как будущий зять. По той же причине он не мог дать телеграмму с тем необходимым набором слов, который бы не вызвал у его жены недоумения… Единственное, что он сообразил сделать в этой ситуации, — позвонить на работу и попросить о продлении этой фатальной командировки. Кровь пульсировала в висках, он подыскивал слова, но так и не мог объяснить причину продления командировки в этом городе М. Телефонистка не решилась ему подсказать, что у него умерла теща. Человек обреченно остался ждать. Женщина обещала, что они постараются уехать в тот же день. Это «постараются» вызывало в нем мрачные предчувствия.

И действительно, они не уехали после похорон. Снова хлопоты: понадобилось отвести по домам престарелых родственников. Какое-то благоразумие (которое, в сущности, преследовало его всю жизнь) внушало ему непоправимое покорство… Женщина оказывалась неизменно рядом с ним. Как раз в те самые минуты, когда он готов был собрать в себе остатки жалкой решительности, она смотрела на него с обезоруживающей мольбой, с благодарностью. Тяжело и безнадежно вздыхая, он примирялся (теперь уже в который раз!) со своею необыкновенной судьбой.

Он заснул поздно, мысли о жене мешались с мыслями о чужом и непостижимом для него доме. Спал тревожно в просторной спальне, которую отец приготовил для дочери. Проснулся в плохом настроении и почти с бунтарской решительностью уехать тайно, немедленно, он уже предусмотрительно подвинул в угол подоконника горшок с аспарагусом… В дверях появилась женщина, она взяла его за лацканы пиджака и почти шепотом попросила остаться… Человек вскипел, но так же шепотом спросил ее, что она хочет. Он сделал все, что ей пришло в ее взбалмошную голову. Женщина не спорила, она согласилась с тем, что он исполнил все ее просьбы, но пусть он не уезжает сейчас. Отец хочет поговорить с ним. «Только не сейчас, не сейчас!» — повторяла она шепотом. Человек высвободился из ее рук и назвал ее просьбу нахальной. Женщина снова согласилась с ним, но продолжала просить. Человек заколебался и решил дождаться разговора с отцом. Братья не оставляли его ни на минуту, тогда как сестра избегала своего жениха, хлопотала по дому. Братья с гордостью водили его по двору, по саду, который показался ему бескрайним.

А поздно ночью женщина осторожно, чтобы никто не слышал, вошла в спальню. Она подошла к человеку, лежащему в постели, и что-то стала шепотом объяснять. Он не понял, что она говорит, но чувствовал, как тревоги этих дней и все, что казалось абсурдным, невероятным, отступило куда-то далеко-далеко. Он отвечал на ее поцелуи сдержанной, почти мальчишеской лаской. Эти короткие минуты нетерпеливой любви заставили их забыть все радости, все предшествующие разочарования. Женщина восхищалась его мужеством, добротой, которая мешала ему оттолкнуть ее, может быть, в самую трудную пору ее запутанной и, как ей казалось, бесплодной жизни.

В эту ночь она рассказала ему все о себе, о своем затянувшемся одиночестве, о работе…

Наутро он проснулся с чувством гложущего стыда и с мыслями о предстоящей встрече с женой. День выдался серый, братья уже уехали в городок, расположенный неподалеку, где они работали на какой-то фабрике. Женщина уже приготовила отцу липовый чай, а ему сварила ужасный кофе. Неожиданно старик заговорил о предстоящей свадьбе. Человек вздрогнул, словно коснулся чего-то горячего, его уклончивые ответы не смущали старика. В таком серьезном деле, как свадьба, надо обо всем поразмыслить и день выбрать для всех удобный. Старик ограничился тем, что желал уточнить на сегодня, где будет свадьба — в городе или здесь. «В городе», — ответила дочь. По лицу старика нетрудно было определить, как он воспринял это решение и то, что на вопрос, заданный жениху, отвечала невеста.

Неизвестно откуда взялась храбрость, но человек бросил неодобрительный взгляд и заявил улыбающейся женщине, что сегодня он уезжает обязательно. Она не возражала и, так же улыбаясь, сказала, что и она уезжает с ним…

Отец крякнул и неопределенно пожал плечами. Человек провел ладонью по обросшей щеке и заметил, что необходимо побриться.

Они собирались торопливо. Бросив сумки на заднее сиденье, попрощавшись с обиженным отцом, человек с облегчением хлопнул дверью спасительных «Жигулей»…

Они долго ехали молча, и наконец женщина не выдержала, его беспокойство было так мучительно для нее, что она наивно предложила поехать вместе с ним к его жене — «она все поймет, она же женщина…».

Человек решительно поднял руку, не согласился на такую нелепость. Он предпочитал сам объяснить жене эту фантастическую историю. Наступившее молчание снова нарушила женщина. Глядя через стекло на дорогу, ведущую к концу ее горького счастья, она неожиданно заговорила о том, как любила его в эту, уже прошлую, ночь. Человек недоверчиво улыбнулся, она продолжала рассказывать ему, как на исповеди, о чувстве, которое испытывает к нему. «Если ты позовешь меня, я приду…» — говорила она, глядя на летящую навстречу дорогу. Человек коснулся рукой ее колена, обтянутого джинсами, оба светло, спокойно посмотрели друг на друга. Преодолевая невероятную боль, человек ответил, что, будь он неженатым, непременно бы женился на такой женщине, как она. Он постарался сказать это с улыбкой, которая так нравилась его спутнице. «Верит ли она в то, что я говорю?» — подумал он. «Ты знаешь, что я верю тебе!..» — неожиданно ответила она на не произнесенный им вопрос.

И тогда он понял, как хорошо ему с этой странной женщиной. Он подвез ее к дому, они поднялись к ней, и он не мог не выпить предложенный кофе, так же неумело сваренный, как утром.

Человек признался, что он впервые за всю свою, впрочем, ничем не примечательную жизнь вот так вошел в квартиру женщины.

К вечеру человек припарковал машину к тротуару, рядом со своим домом. Он не торопился выходить. Его руки тяжело лежали на баранке. Он почувствовал физическую усталость, почувствовал, как в коленях появилась какая-то отвратительная слабость, он вспомнил, как бросил снятое с пальца обручальное кольцо — там, в комнате той женщины, он бросил его за шкаф… Он встряхнул головой, отгоняя только что возникшее видение, вышел из машины и направился к подъезду, яростно повторяя адрес женщины.

Тоскливый декабрьский дождь рассеянно моросил в тусклых огнях витрин.

Перевела Людмила Шикина.

Кирилл Ганев

ГОРЬКО!

I

Той осенью я вернулся из армии и искал себе девушку. Бывшие одноклассницы, которых встречал на улице, катили детские коляски. Мы здоровались, смущенные и удивленные, и расходились с чувством легкой досады.

Девушка из техникума, с которой я встречался четыре года до армии, вышла замуж в другой город, и я ничего не знал о ней. В последний раз видел ее из окна автобуса, увозившего меня в часть. Заплаканная, с горящими, как пион, щеками, она стояла между моим отцом и матерью, становясь по мере движения автобуса все меньше и меньше, дальше и дальше…

На похоронах отца ее уж не было, она ушла из моей жизни так же случайно, как появилась когда-то в нашем классе, куда уже не вернешься.

Эта осень выдалась дождливая, главная улица пустела в часы сумерек, и только рекламы кафе отражались в асфальте, радуя глаз.

Кафе «Космос», где я раньше часто сиживал, находилось в конце улицы. Бывало, летом, до ухода в армию, мы приходили сюда, в летний садик, под своды акации, садились под тентами, расставленными во всю длину тротуара.

Мы были откровенны, меж ребят существовало понимание и доверие, и наши вечера проходили приятно. У нас был свой угол, и, когда погода портилась, мы забирались внутрь. Официантки принимали нас, насколько позволялось, как старых друзей, и мы платили им тем же. Это были молодые девушки, стажерки, и улыбки для них значили больше, чем наши чаевые. Как и для нас.

В тот вечер асфальт был золотист и мокр. Тенты свернуты, столики не покрыты, а стулья убраны. Дождь кончился, и умытые стекла «Космоса» смотрели празднично. За белыми занавесками, горшками с пушистой зеленью виднелся бар: зеркало, то вспыхивающее отражениями синих, белых, зеленых и красных глобусов, то отсвечивающее пластиком стойки.

Большинство ребят, с которыми я бывал тут до армии, этой осенью уехали, отправились в свои первые студенческие отряды, и я чувствовал себя покинутым и одиноким в нашем кафе. Официантки тоже изменились, стали нервные, издерганные, и одной улыбки было уже вовсе недостаточно, чтобы тебя обслуживали вовремя.

Незнакомые парни и девушки сидели на наших местах. В углу у окошка расположился диск-жокей, а самым ходовым танцем был теперь кон-фу.

Я устроился за столиком и стал наблюдать за двумя девчонками, которые танцевали там, где раньше сидели мы. Обе были в джинсах: ударяясь сначала задницами, потом плечами, они подпрыгивали, и это называлось танец. Ничего не зная о его происхождении, легко представить себе дикарей с тимпанами, скачущих в кругу.

Девушки уморились и сели. Одна из них, маленькая, полная, обмахивалась, как веером, листочком счета. Другая откинула голову, стряхнула волосы со лба и вздохнула. У нее были ярко-красные губы, черные волосы, а в ушах серьги, дрожа, рассыпали золотые отблески. Она была сильно накрашена, смотрела огромными, темными, миндалевидными глазами. Их блеск тревожил меня: как молнии в ночном небе, сверкали в них огненные язычки.

Я разглядывал брюнетку и не мог оторваться. Передо мной стояла уже вторая бутылка, я набирался упрямства и нахальства. Она смеялась, весело разговаривая с приятельницей. Похожа на куклу, однако прекрасна, как живая кукла. До меня, в промежутках, когда отдыхали усилители, доносились отдельные слова: «Хорошо было, дорогуша; вот увидишь, дорогуша; я же говорю тебе, дорогуша».

Первой на меня обратила внимание подруга, которая сказала, коснувшись локтя брюнетки: «Погляди-ка, как он набрался, дорогуша. Того гляди, тебя съест». Обе открыто уставились на меня, но мне это не было неприятно. Напротив, я был доволен, хотя несколько смутился.

Брюнетка подозвала официантку и долго шептала ей что-то на ухо. Официантка была молодая, длинными пальцами она крутила шариковую ручку. Потом, подняв голову, посмотрела на меня, засмеялась и понимающе кивнула. Взяв поднос, она, проходя мимо меня, вздохнула.

«Эге, мальчик, тебе, кажется, светит!» — сказал я себе. Но вместо радости почувствовал, как что-то сжало мне горло, словно петля затянулась. Вскоре официантка возникла передо мной и со словами:

— Вас угощают, — поставила стопку водки и томатный сок. Я взглянул на брюнетку, та опустила глаза.

— Спасибо, — сказал я. — Я тронут.

— Было бы за что! — Официантка отошла к девицам, которым поставила то же самое.

Я поднял стакан, в ноздри ударил запах, в глаза туман. Поприветствовав брюнетку, показывая, за кого пью, я отхлебнул. Девушка улыбнулась, сверкнув зубами.

Набравшись смелости, я встал и со стопкой в руке подошел к их кабинке.

— Очень, девушки, мило с вашей стороны, — сказал я. — Благодарю.

— Не стоит, — ответила брюнетка. — Мне показалось просто, что вам скучно.

— Я тронут. Просто очарован, девочки.

— Не стоит, дорогуша, — сказала подруга.

— Вы бы не составили мне компанию сегодня вечером? — спросил я.

— Куда собираетесь?

— Поужинать в «Золотом якоре». Там у меня приятель играет. Уговорил пойти. (Не было у меня никакого приятеля-музыканта.)

— Очень любезно с вашей стороны, но мы заняты, — сказала подруга. — Ждем.

— Жаль.

— А я пойду с вами, — неожиданно решила черноволосая. — Хотите?

Я взглянул на нее, чтобы понять, шутит она или нет и чего ей надо от меня. Наклонив голову, она ждала ответа на свой вопрос. Сама скромность, сама чистота, сама робкая нежность.

— Еще бы я не хотел! Прошу вас!

Так мы познакомились с Магдаленой.

Ужин заканчивался. Она мне рассказывала о прежней любви, о моряке, который ее обманул, и я сочувствовал ей и ревновал к прошлому. Хотелось, оказаться с ней вдвоем на необитаемом острове. Хотелось, чтобы мы были чистыми, почти святыми, чтобы мы спаслись из мрака, который тянет назад, и улетели, обнявшись, к заветному берегу.

Она, наклонив голову, смотрела на дно бокала, где оставались крошки от пробки. Думала о своем капитане, который наверняка был простым матросом с рыболовного судна.

— Твое здоровье, Магда! Не думай о нем. Ни к чему.

Она возвращалась как бы из другого мира, глаза ее были усталы и печальны. Постепенно приходила в себя, преодолевая воспоминания, медленно выбираясь на поверхность, где ее ждал я, спаситель, с обещанием тихой пристани.

Среди бури вырос дом с вечерней лампой, в свете которой две взлохмаченных головы слагали азбуку жизни. Какой заманчивый свет открывался, какое блаженство в конце этой тягостной осени! Какая судьба, моя девочка, какая огромная радость!

Я делился с ней моими мечтами, а она раскрывалась навстречу им, как роза, лепесток за лепестком. Пурпурная мантия недоступности сползала мне в руки, ее лицо алело, глаза искрились странным блеском, они излучали свет и надежду, неумолчно струили неудержимый поток самоотверженности.

И она это подтвердила:

— Смотрю на тебя и думаю: такой парень! Только с тобой! А ты ничего себе, уставился своими глазищами — как зарезал. С первого взгляда влюбилась. С этим, сказала я себе, с этим и ни с кем другим!

— Мы поженимся. Хочешь?

— А ты?

— Я готов. Идем домой, объявим моим: невесту привел! Радуйтесь, старики!

— Поднимем их в такое время! Они уже видят третий сон.

— Ты знай свое дело, а мне оставь мое.

— Да, милый, тебе оставлю твое, никому другому — только тебе, но потом…

Она зябко сжалась, взяла меня за руки, глаза умоляли не оставлять ее, потому что она много страдала. И она опять закуталась в свою пурпуровую мантию, в свою непроницаемость, отдалялась. Я спешил за ней. Мое сердце билось, как безумное, на волоске от вечного блаженства. Я воочию видел тот самый другой берег, которого невозможно достичь…

— Ну, говори же, говори. Скажи что-нибудь. Что случилось, иначе я сойду с ума.

Она была очень несчастлива, сделала аборт (ну, я человек с современными понятиями), очень тяжело ей было, только что закончила школу, и старики, ты их не знаешь, милый, когда им стало известно (не знаю, зачем тебе сейчас рассказываю), выгнали меня, я была в отчаянии и не видела другого выхода, хорошо, что приняли в учительский, иначе хотела уже сунуть голову в петлю, хотела пустить пулю в лоб, у отца есть ружье с патронами, которыми можно кабана убить. Она видела и другое: знаешь, как люди обманывают, да зачем я тебе рассказываю, потеряла себя и бросила якорь в «Космосе», и там пошла ходить по рукам, мусорной ямой стала, милый, если бы у тебя не были такие глаза, то…

— Убей меня… враз убей… У меня нет смелости, милый. Мои старики переживут…

У меня храбрости было на целую роту. По пути домой я целовал Магдалену, мы шли, обнявшись, и она прижималась ко мне, как дитя, ищущее помощи и утешения, побитая морозом роза в моей руке. Смогу ли я вернуть ее к жизни? Спасу ли? Выхожу ли?

Храбрости было хоть отбавляй. При свете уличного фонаря мы прощались и не могли оторваться друг от друга.

— В «Космосе», да?

— В пять буду там.

— Не опаздывай.

— Не опоздаю.

И все не могли расстаться.

Под конец она вырвалась, заспешила и утонула во мраке входной двери. Я глядел ей вслед. Провожал глазами и после тронулся к дому, радостный, весело насвистывая. Луна серебрила деревья, и мой путь вел меня навстречу рассвету.

II

Наша свадьба была роскошна.

Двоюродный брат Магдалены предоставил нам свой белый «мерседес». Две переплетенные золотистые ленты и великолепная кукла красовались во главе шествия, которое двигалось под липами главной улицы в тот ветреный осенний день.

В загсе Магда наступила мне на ногу, но я не рассердился на нее, поскольку она меня предупредила, что так делают все.

Перед рестораном «Золотой якорь» нас встретили две полные тетечки. С двумя хрустальными бокалами, связанными белой лентой. Мендельсоновский марш грянул, и мы выпили на брудершафт, к удовольствию всех дальних родственников, прибывших из сел в своих пестрых одеждах.

Наша свадьба была роскошна.

В ресторане отправились обходить приглашенных, сначала со сладкой ракией, потом с дарами, и под конец Магда повела хоровод невесты. Сбросила свою фату, растрепалась, монисто из двадцатилевовых бумажек подпрыгивало на ее груди, как будто нитка тяжелых монет.

Я сидел за столом и смотрел на маленькую белую сумочку, распухшую и доверху набитую, в которую приглашенные, как бы между прочим, двумя перстами складывали деньги за сладкую ракию и за дары.

Я был отчаянно трезв.

Мать моя еле-еле поспевала в хвосте златочешуйчатого змея, который вился, извивался, кричал громогласно.

Мать была счастлива, что сын женился, что она могла оказать внимание гостям. Я не был счастлив, даже не был спокоен.

Тяжелое чувство охватило меня еще до того, как я начал принимать поздравления, как начал чокаться за здоровье, как начал целоваться под «горько». Попрошайничество было настолько явным, что всякого мало-мальски интеллигентного человека от такого зрелища кондрашка бы хватил, а человек, просто еще не потерявший стыда, каковым я считаю себя, почувствовал бы омерзение — до спазма в сердце, до боли в желудке, до кривой усмешки. Так и случилось со мной, оттого не влился в хоровод, а остался сидеть один перед столом, заставленным жарким, салатами, красным вином и шампанским. И едва сдерживался.

Мгновение спустя со мной случилось нечто ужасное, непоправимое, потому что появилась черная кошка. Она выскочила из-под скатерти и начала торжественно расхаживать по столу, опрокидывая тарелки и бутылки. Из одной ноздри кошки торчала сигара, через другую ноздрю пускала дым. Глаза ее были зеленые, а усы белые. Мне стало плохо, я приставил руки ко рту и побежал в уборную. По-видимому, лишь я один видел кошку, поскольку веселье продолжалось.

По пути домой, когда мы уселись на заднее сиденье «мерседеса», жена притянула меня к себе, поцеловала и, касаясь ласково язычком моего уха, тихо сказала:

— Дорогунчик, какое счастье!.. Мы покрыли все расходы.

Ее брат взглядом поймал нас в своем зеркальце, покрасневшее его, блестящее от пота и духоты лицо просияло, и он, повернувшись к нам вполоборота, ущипнул Магдалену правой рукой за щеку и сказал грубым голосом, пьяно пуская слюни: «Ну, сестричка, что воркуете шепотком». И после этого долго смеялся своей шутке невыносимым хриплым басом, поглядывая в зеркало, тряся головой, мигая и гогоча, но мы уже сидели далеко друг от друга на разных концах заднего сиденья. И ничего не сказали больше.

Дома Магдалена втолкнула меня в вонючий чуланчик, поскольку в других комнатах продолжался пир, закрыла дверь, поставила белую сумочку на мою детскую коляску, воткнула мне в руки лист бумаги и огрызок химического карандаша и произнесла: «Давай-ка сразу посчитаем доход». Она вынимала измятые купюры, расправляла их, складывала в пачки и сообщала мне цифру. Я записывал.

Столько денег сразу я не видел за всю свою жизнь.

— До чего ж мало собрали! — сказала она наконец. — Что это — три тыщонки? Совсем ничего.

— Разве это мало?

— Совсем ничего.

— Чего же ты хочешь?

— Ну, не будь дураком! — сказала она и резко толкнула меня в бок.

— Перестань! Давай выйдем. Гости заждались.

— Пусть подождут, — простодушно заявила Магдалена. — Какие у них дела!

— А у нас какие дела в этом вонючем чулане?

— Нужно решить, что будем делать с деньгами.

— Мы их зароем во дворе, — попытался пошутить я, не выдержав.

— Не желаю, чтобы в один прекрасный день наш ребенок был хуже других.

— Чей ребенок? — Ее слова застали меня врасплох. Она взяла мою руку и приложила к своему животу.

— Ничего не чувствуешь?

— Ничего.

— Так знай, — сказала она, зевнув, и я увидел ее огромные миндалины. Потом махнула рукой и чмокнула меня в щеку. — Глупыш, отцом станешь.

— Ого! — удивился я, чувствуя себя так, будто кто-то ударил меня по лицу мокрой тряпкой. — Хм, видишь ли… Даже не знаю, что тебе ответить. А сколько уже?

— Почти два месяца.

— И не сказала мне?

— Хотела убедиться.

— Ах…

— Понял теперь, почему я настаивала на свадьбе?

— Нет, — сказал я. — Почему настаивала?

— Чтобы собрать хоть сколько-нибудь денег. Чтобы наши дети не были хуже других.

Я тогда убежал из дома. Знал, как опасен может быть мужчина, раздраженный и озлобленный тем, что его провели.

III

Наша свадьба была роскошна… да.

Но с той поры каждую ночь я вижу во сне черную кошку, лезущую по моему одеялу. Она появляется из темноты бесшумными шагами, вероятно, вылезает из-под скатерти на столе или из-под моей детской коляски, входит в комнату и ходит по моему одеялу. Зеленые глаза, гипнотизируя, приковывают меня к постели, и, когда кошка доходит до моего лица, я просыпаюсь. Дрожу от страха, а Магдалена нежно похрапывает. Она запретила мне ее будить.

Хочется уйти в спальню родителей, спрятаться между ними, прижаться к маме, как делал в детстве, когда видел кошмары, но не смею выйти и спуститься в пристройку, где она сейчас. С некоторого времени живет она одна.

— Не нужно, чтобы она вмешивалась в наши дела, — сказала как-то Магдалена. — Деремся ли, миримся ли, все сами — между четырех глаз… и, кроме того, дети…

Сколотили лежанку, постлали несколько шерстяных одеял, перетащили буфет, с которым мама не рассталась бы ни за что на свете, потому что он достался ей от родителей, и она осталась внизу, доживать.

Иногда прибегут мальчишки, она развяжет узелок и даст им по пятаку. Они бегут в бакалею на углу, покупают себе конфет, а фантики бросают через отверстия в решетке. Мама слышит шелест бумажек, но ничего не видит последнее время, и, когда я прихожу к ней, весь пол усыпан разноцветными бумажками.

Я хочу рассказать маме про кошку, про свою нескладную женитьбу, про тысячу вещей, которые нас с мамой связывают, и не могу открыть рта. Сяду на кровать, возьму ее немощную, морщинистую, со вздувшимися синими венами руку и глажу. И молчим. Мои невыплаканные слезы блестят в ее глазах.

Перевел Николай Лисовой.

Милко Кунев

ШЛИ ПАРЕНЬ И ДЕВУШКА

Шли парень и девушка по городу.

Маэстро с ними не знаком. И не видел никогда, и не знал, что они женаты всего три месяца.

И они не знакомы с Маэстро. Но вот парень — долговязый, длинные волосы расчесаны на прямой пробор, — спросил, свободны ли места за столиком. «Да, — кивнул Маэстро. — Присаживайтесь!»

— Классно, — парень откинулся на спинку стула, огляделся. — Я здесь ни разу не был…

— И я, — заметила девушка.

— Тогда как же ты додумалась меня сюда привести? — с подозрением поинтересовался он. — Не успели войти — ты уже как дома. Как будто приходила тысячу раз.

Девушка прыснула. У нее белые зубы, передние крупноваты, волосы каштановые, короткие, виски острижены высоко, по-мальчишечьи.

— Да ты ревнуешь, а?

— Кто, я, что ли? — парень слегка раздосадован. Последние дни он не мог отделаться от мысли, что поторопился с женитьбой. — Ничуть не бывало! Ты знаешь, что я не ревнивый…

— Хоть капельку, а! — девушка поцеловала его за ухом. — Поревнуй капельку, мне будет приятно.

— Брось, ну! — Он мотнул головой. — Не балуйся! На нас смотрят!

Уютный бар полон, от дыма не продохнуть. На них никто и не взглянул. По шкале внушительного кассетника, стоящего среди бутылок на стойке, — мигающие красные огоньки. Челентано поет, возвращаясь домой глубокой ночью…

— Меня можете в расчет не принимать, — неожиданно подал голос Маэстро, — я ничего не видел.

— Видел, он ничего не видел, — обрадовавшись игре слов, девушка заулыбалась. — Товарищ ничего не видел, а ты…

— Видел — не видел! — парень насупился. — Нечего лезть не в свое дело.

— Не сердись! — пошла на попятную девушка. — Вот хмуришься, на лбу образуются морщины и…

— Баста! — взрывается парень. — Ты меня уморила своими советами.

Девушка вся подобралась.

— О, прошу извинить мое недавнее вмешательство! — Маэстро немного ироничен, касается полей своей круглой черной шляпы, поправляет очки. — Стоит ли ссориться! Право, я ничего не видел, не беспокойтесь…

* * *

Маэстро добрался до бара с полчаса назад. Бармен наводил блеск на сверкающую никелем стойку. По правую руку, где в три этажа составлены стаканы, лист прилегает неплотно, клацая под влажной тряпкой. И всякий раз бармен морщится.

— Как обычно, Маэстро? С лимоном? — уточняет он.

— Да. С лимоном… — Голос глухой, с хрипотцой.

Маэстро располагается за столиком у окна и прячет табличку «Занято» под пепельницу.

Скоро бармен принес рюмку. На стенку насажен кружок лимона, обсыпанный сахаром.

— Я начал думать, что вы сегодня не появитесь, Маэстро! Припозднились.

— В городе толчея.

— На здоровье.

— Спасибо!

Бармен направился к стойке. По пути еще раз бросил взгляд на девушку, одиноко сидящую в углу, за столиком на двоих. Постоянных клиенток он знал — эта пришла впервые. Русые волосы, узкая косичка справа, накрученный хвост тяжело опускается на левое плечо. «Без лифчика, — отметил он механически, — и вообще девочка в порядке. Лет двадцать, не больше. Сейчас кто-нибудь клюнет! Видно, свежий кадр! Поглядим…»

* * *

До поезда оставалось целых четыре часа. Нада собралась отдохнуть. Прежде чем войти в этот бар, набрала номер Рангела. Ответили, что и после обеда он не приходил. В мелком кармашке брюк лежала последняя двушка.

Утром она звонила прямо с вокзала. Уже тогда дала о себе знать усталость: в купе ночью было душно, какой-то сухой как щепка железнодорожник богатырем храпел в углу — глаз не сомкнуть. Может, поэтому и не распознала в голосе Рангела досаду. Показалось, он обрадовался по-настоящему.

— Нада, ты! Что делаешь в наших краях? Какими судьбами?

Хотелось говорить — примчалась ради него, взяла день за свой счет, только бы повидаться. И вдруг выдавила: «В командировку… Сам знаешь, шеф рад спихнуть все однодневные командировки на таких, как я…»

— Увы, все шефы таковы, — как-то искусственно хохотнул Рангел, — но мы их не станем обсуждать, и у стен есть уши. Надеюсь, понимаешь…

— Да, да, — смешавшись, отвечала Нада, — вообще-то я могу задержаться и до завтра…

— Чудненько! — Его голос тянулся откуда-то издалека. — Извини, но я занят — оперативка ни свет ни заря. Позвони мне в девять тридцать, и договоримся, где встретиться.

Она едва дотерпела до половины десятого: нужно быть точной. На том конце провода ответили, что Рангел минуту как вышел по делу. Он скоро вернется? Неизвестно — может быть… А вероятнее всего, после обеда.

И тогда в первый раз Нада ощутила засевшее где-то внутри напряжение — холодную дробинку. Неужели уйти потребовалось так спешно, не подождав ее звонка? Пять, десять минут, пусть полчаса — роковая задержка! Нечего не попросил передать мне, когда позвоню, а ведь договорились. А если он меня избегает…

Неприятные раздумья — прочь. Нет, невозможно! Если он не хотел встречаться, сказал бы сразу, какой смысл лгать…

Звонок в десять, в десять тридцать, в одиннадцать и перед самым обедом. Еще не вернулся, возможно, к половине второго… Вы уверены? Почти…

Не было Рангела и в два. Он не звонил? Не передавал на случай, если позвонит Нада… Нет, не звонил, ни о какой Наде речи не было… Впрочем, девушка, сколько вам лет…

Она сидит в баре, за небольшим столиком в углу. Новые босоножки оказались неудобными, сдавили пальцы, и Нада потихоньку их сбросила. Кофе здесь жидкий, безвкусный, отпила кока-колы. Через дорогу, в витрине магазина, видны два прислоненных к стене голых манекена. Розовые, смешные. Мужчина и женщина…

* * *

— Привет, Маэстро! — с мужчиной в очках кто-то поздоровался.

Девушка подняла любопытные глаза.

— Вы музыкант?

— Нет, художник. Точнее, был им…

— Кто это «был»? Художник всегда художник…

— Ну а я уже нет…

Его голос стал глубже, словно на миг у Маэстро перехватило дыхание. Девушка не обратила на это внимания, но Нада, уловив перемену, пристально взглянула на него.

— Так случилось, что я больше не художник…

— Ой, вам запрещают рисовать или что-нибудь такое?

— Что-нибудь такое. Не имеет значения — я пошутил.

Парень нетерпеливо заерзал на стуле:

— Куда провалился кельнер? Битый час торчим, как…

— Здесь самообслуживание, — объяснил Маэстро, — вам нужно подойти самому.

— Ага, — кивнул парень и полез в сумку девушки за деньгами. Нада смотрела, как он вынимает оттуда аккуратный яркий сверточек…

* * *

— Знаешь, ты вся зеленая, — сказал Рангел в их первый вечер, — и волосы у тебя зеленые, и глаза зеленые, и руки…

Она смутилась.

— Это от освещения. — И показала на массивные грозди сотен зеленых лампочек, свисавшие с потолка. — Мы должны чувствовать себя как в аквариуме — мы же в баре «Нептун»… И ты весь зеленый.

— Господи, какая ты зеленая! — твердил в упоении слегка ошалевший Рангел. — И какая красивая!

Как давно было все это! Две недели, нет, — ровно шестнадцать дней назад, в пятницу…

В витрине оказалась девушка, через руку переброшено платье. Ногой пододвинула к себе объемистую коробку. Ловко, несколькими размеренными движениями натянула платье через голову на манекен, оправила складки. Левую руку — вверх, на оттопыренный мизинец повесила миниатюрную сумочку. Шарфик на точеную шейку. Шляпку хитро закрепила сзади двумя заколками…

В тот вечер, шестнадцать дней назад, они уходили из бара последними. Третий час. Море шумит внизу, от лагеря долетает музыка. Голова кругом. Рангел обнял ее…

— Давай искупаемся?

— Прямо сейчас?

— Да.

— Я не взяла купальник…

— И я…

Вода, поглотившая тысячи звезд, была удивительно теплой; обвивала бесшумно и лакомо, и в первый момент Нада не ощутила его руки…

* * *

Парень, покрутив в руках сверток, пытался развязать розовый шпагатик:

— Это еще что? Опять себе что-то укупила?

— Блузку, — боязливо произнесла девушка. — Не сердись, я купила…

— Ты отдала тридцать восемь левов! — В голосе парня звенят металлические нотки. — Тридцать восемь левов! Наши последние деньги…

— Так уж и последние! — Девушка было засмеялась. — У нас есть еще тридцать. И талоны в столовку. До стипендий дотянем…

— Тридцать восемь левов за эту тряпку! — рубанул рукой по свертку парень. — Есть у тебя голова на плечах?

Парень зол не на шутку. Нада отметила, как запульсировала тонкая жилка у него на шее.

— За эту тряпку! — не унимается парень. — Ума у тебя ни на грош — зато блузка за тридцать восемь левов!

— Не сердись, прошу тебя! — Девушка едва не заплакала. — Ты знаешь, как мне была нужна именно такая…

— Вы позволите взглянуть? — Маэстро протягивает руку.

Девушка мигом разворошила упаковку. Белая блузка легкого льна, шитая золотом по рукавам и красным по вороту. Маэстро поглаживал ткань, расправляя складки…

* * *

— У тебя нежные руки, — проронила Нада, когда они вышли из моря, — я не вижу тебя, мне страшно…

— Не бойся, не бойся! — Темнота пустого пляжа звенит от шепота. Спина впитывает теплоту мягкого песка. — Я не хочу, чтобы ты боялась…

— А сам дрожишь?

— Мне холодно.

Да, да, ему действительно нужно было спешно уйти. Ждать — ни малейшей возможности, его же самого где-то ждали. Нелепо, не вяжется: Рангел и такая ложь! Такая ложь: знать, что она рядом, ехала ночь, за триста километров, чтобы увидеться, провести вместе несколько часов, — и сбежать. Зачем? Ведь ты сам когда-то, так давно, шептал: «Не бойся…»

Закапал дождь. Улица, совсем недавно оживленная, обезлюдела. Кто спрятался в подъезде, кто под козырьком трамвайной остановки. Внезапный летний дождик, отшумит через несколько минут.

Нада наблюдает, как девушка в витрине принялась за второй манекен. Сперва брюки, так, левую ногу чуть вперед, показать носок ботинка; пиджак небрежно расстегнут, под ним жилет — в крупную клетку, однако в тон костюму. Руки опущены, крепки, но как-то скованны…

Закончив, девушка ушла, захлопнув за собой неприметную дверку. Раскрыв изящный зонтик, уже с улицы оглядывает свою работу. Мужчина и женщина. Элегантные. И безжизненные. Случайные.

Вот, смешно перескакивая через лужи, отошла шагов на десять, резко остановилась, будто о чем-то вспомнив, и поспешно вернулась. Перевесила сумочку на плечо, дьявольски кокетливо сдвинула шляпку; подняла правую руку в незавершенном жесте — поправить ли прическу, махнуть ли рукой: привет, прощай?

Теперь — молодой джентльмен. Черный «дипломат» поставим рядом, платочек из верхнего кармана вытянуть еще чуть-чуть, узел стильного галстука расслабим. Да, ему все ясно, молодому джентльмену. Ничего невозможного нет! Для него незаконченный жест всегда будет означать лишь одно…

* * *

— Очень мила! — похвалил блузку Маэстро. — И вам будет к лицу.

— Понял? — обрадовалась девушка. — А ты не соглашался покупать. Я взяла последнюю! Еще секунда, и ее бы с руками оторвали…

— Такую вышивку создать весьма сложно, — Маэстро бережно вел пальцы по блузке. — Она характерна для Юго-Западной Болгарии. Вышивка трудоемкая, но итог весьма эффектен. Ручная работа. Все искусство в том, чтобы скрупулезно воссоздать узор, понимаете, и, по сути, блузка не так дорога. И будет сочетаться с цветом ваших волос — носите их распущенными…

— У нее стрижка. — Парень отвел взгляд от блузки. Он рассматривал вышивку, рассеянно прищурившись, но Нада поняла, что блузка начинает ему нравиться. — Короткие волосы, как же она их распустит?

— Не беда, пусть отращивает. — Маэстро улыбается. — Замечательно, когда у женщины длинные волосы. И такая блузка. Признавайтесь, блузка — чудо!

Парень успокоился, но упорно не отвечает.

— Будет, будет вам упрямиться. — Маэстро не унимался. — То, что вы ее приобрели, несомненная удача.

— Ну, — колеблясь, буркнул парень, — неплохая. Вы художник, человек со вкусом, разбираетесь. Ничего блузка, хотя…

Девушка стремительно обняла его. Поцеловала. Парень не сопротивлялся.

* * *

Они остались на пляже до утра. И на весь день. Она — в бархатных брюках, в карманчике которых сейчас оставалась последняя двушка, и в свитере; он сунул приталенную рубаху под голову, закатал штанины. Одетые, под палящим солнцем, на пляже! Но никто не обращал на них внимания — нынче каких не развелось!

Нада лежала расслабленная, объятая какой-то тихой, покойной радостью. Лежала с закрытыми глазами, зная: стоит их открыть — и рядом увидит его.

— Улыбнись, у тебя потрясающая улыбка…

Она улыбалась и думала о том, что через четыре дня ее смена кончится…

Девушка снова перед витриной. Так и впрямь лучше: этот думает, все ему ясно, все он понимает. Тайн нет! Ничего невозможного нет!

Дождь прошел. Легкий парок закурился над лужами, их края истаяли, и вода постепенно исчезла — дождя как не бывало.

* * *

Назавтра похолодало, еще через день зарядил дождь. На пляже уныло обвис черный флаг; спасатели, натянув видавшие виды спортивные костюмы, враз потеряли свою импозантность.

Пришлось отсиживаться в баре.

— Жаль! — вздохнула Нада. — Моя смена кончается, пора уезжать, а погода не меняется.

Рангел вертел рюмку между пальцами. Вдруг оживился:

— Я тоже уезжаю! Подброшу тебя на машине.

— Но у тебя еще несколько дней?

— Неважно! Здесь скучища без тебя…

Отправились к вечеру. Нада уже заснула, когда Рангел приметил впереди старика. Тот ехал на велосипеде, не сворачивая, впритык к правой обочине, вне проезжей части. Их разделяло метров десять — и тут старик резко выкатил на шоссе. Рангел вывернул руль, насколько смог, задние колеса занесло на мокром асфальте. Он услышал взвизг тормозов, тугой удар по бамперу. В ту же секунду в зеркальце заднего обзора мелькнули вскинутые руки старика: тот летел в кювет, высвеченный красным светом стоп-сигналов.

И Рангел испугался. Ощутил страх как вселенскую ледяную тоску. Автоматически глянул на приборную доску, на бампер, на пустое шоссе в густеющих сумерках и нажал до упора на акселератор. Машина помчалась, подгоняемая странным звуком — будто рвался под колесами сырой картон…

«Никого не было, никто меня не видел, — бухало сердце, — никто меня не видел, никого не было!»

«Убил человека, человека убил! — кричали кроны придорожных деревьев. — Человека убил, убил человека!»

«Подлец, подлец, подлец», — скрипели перила моста.

Наконец, окружная дорога. Быстрее, еще быстрее!

Наконец, первые дома городка, утонувшие в невысохшей зелени деревьев. Еще, еще быстрее!

Наконец, ресторан, автостоянка у входа, освещенная терраса, доносятся спокойная музыка и нестройный говор безмятежных посетителей.

Он загнал машину в самый укромный, самый темный угол автостоянки. Пальцы, мертвой хваткой стиснувшие руль, онемели. Никак их не разжать.

И внезапно столкнулся взглядом с девушкой — огромными, наполненными презрением глазами; услышал и ее голос — сдавленный, прерывающийся:

— Как ты мог? Трус! Грязный, низкий трус!

Так и случилось, если бы Рангел сбежал…

Выбираясь из машины — ноги казались ватными, — он подумал, что иногда труднее сделать самое простое — выжать до упора акселератор и бежать, исчезнуть…

Старик тем временем поднялся на дорогу и пытался обеими руками выпрямить вилку, зажав раму между колен. Нада принялась его лихорадочно ощупывать, не веря, что ничего ужасного не произошло. Голос ее звучал странно высоко:

— В самом деле все в порядке?

В нескольких метрах за велосипедом темнела разметанная горка песка. «Значит, из-за нее старик выскочил на шоссе», — догадался Рангел. И его рассмешило то, как Нада упрашивала старика подтвердить, что тот не пострадал: «Скажите, я увижу!» Рангел успокоился, правда, еще дрожали ноги, после пережитого напряжения так и подмывало рассмеяться.

— Если вам плохо, сядьте в машину, — предложила Нада, — мы отвезем вас в больницу.

— Да со мной ничего, да уверяю! — Похоже, старик просто испугался, отвечал едва слышно. — Я сам виноват, это все мои глаза — не усмотрел песок вовремя…

Упал он на правый бок, и по рукаву катились струйки жидкой грязи. Сгорбившись, он неловко пытался оседлать велосипед.

— Может, у вас перелом, погодите! — Нада суетилась около него. — При переломе боль можно сразу и не почувствовать.

— Знаю я, что такое боль, девушка! — Старик окончательно оправился, уже не шептал, голос у него был тонок. — Я упал раньше, поскользнулся на грязи. Если что и пострадало, так колесо. Это мелочь. Я сам виноват. Езжайте себе на здоровье…

Нада бросила взгляд на Рангела, и он понял: девушка удивлена поведением старика. Не кричит, не угрожает милицией, а заявляет: «Я, я, виноват, угораздило же, не усмотрел этот песок вовремя…»

— Вы весь в грязи, — нарушил неловкое молчание Рангел.

— У меня дома нет никого! — В голосе старика усталость. — Мои разлетелись, один живу…

Нада смотрела на него сосредоточенно, потом скорым шагом направилась к машине. Рангел видел, как она, встав коленом на переднее сиденье, достала со дна своей сумки платяную щетку, из тех, что укладываются в пластмассовые футляры.

— Ехать в таком виде немыслимо! Что люди подумают! А мы очистим все до капельки!

Волоски щетки сразу намокли, слиплись и только размазывали грязь…

Старик, засмущавшись, порывался уклониться: видимо, его одежды щетка не касалась давно.

— Ты, девушка, обо мне печешься, ровно я какая франтиха! — Старику, в конце концов, удалось схватить Наду за руки и высвободиться. — Грязь, как высохнет, я сам соскоблю…

Нада не смогла удержаться от смеха.

По шоссе неспешно катила груженая «татра» с прицепом. Водитель, заметив девушку, нажал на клаксон. За «татрой» тянулась вереница легковушек…

— Мне пора, вот! — Рангел различил просьбу в голосе старика. — Пора мне. Тоже выдумали — авария. Стоим тут курам на смех. Шоферы уже сигналят…

Но Нада его не пускала: хотела окончательно удостовериться, что все нормально. Они стояли на обочине без малого час. А когда старик двинулся в путь — толкая велосипед напрямик, через размякшую пахоту, к огонькам раскинутого напротив села, — Нада, легонько коснувшись руки Рангела, поцеловала его в щеку.

— Я вдруг представила, что ты не остановишься!

— Глупости! — грубо отрезал он, испытывая жгучий стыд: ведь она не знала!

Не знала, что он сбежал, сбежал в мгновение ока, укрылся в темноте автостоянки у ресторана, откуда доносилась спокойная музыка.

Не знала, что видел ее глаза — огромные, полные презрения.

Не знала, что слышал ее голос: «Трус, ты грязный трус!»

Не знала и еще одного — того, в чем Рангел мог признаться одному себе: он не был уверен, что остановился бы, не будь рядом в тот вечер девушки.

Он не был уверен…

* * *

Бармен заметил, что рюмка Маэстро пуста. Принес еще одну — тоже с кружком лимона. Сменил пепельницу — парень изрядно курил.

— Ваше здоровье, Маэстро!

— Ваше здоровье!

— Две по сто водки! — обратился к бармену парень. — И две соды.

— У нас самообслуживание, — забрал пустую рюмку бармен.

— Самообслуживание, значит! — задиристо начал парень. — А его почему вы обслужили сами?

— Он слепой! Неужели не поняли?

Парень вздрогнул, девушка, ойкнув, прикрыла ладошкой рот, побледнела. Она еще не знает, что беременна.

— Ничего, ничего. — Маэстро неловко. — С очками не похоже…

— Извините нас! — пришел в себя парень. — Правда, вы вообще не похожи…

Маэстро кивнул.

Вздрогнула и Нада, но постепенно ею овладело странное умиротворение — стало легко, свободно. «Господи, какая ты зеленая!»

Ничего невозможного нет…

* * *

Когда поздним вечером в баре зажгли свет, в углу, у столика на двоих, блеснуло глубоко в щели ребрышко монетки. Двушки, из тех, что бросают в телефоны-автоматы.

Ее никто не заметил, покрытую зеленой патиной двушку…

Маэстро этого не знал. Он знал лишь, что идут парень и девушка по городу. И он с ними не знаком. Но будет ждать за столиком для троих…

Перевела Марина Шилина.

Здравка Евтимова

ХИТРАЯ

Я очень хитрая. Не могу не схитрить. «Добрый день» не скажу без пользы. Так меня мама научила. И сейчас хитрю. В селе все знают, кто такой Колин. Черный Колин — сын Горана. А Горана знают не только в нашем АПК, но во всем округе. Большой человек Горан. А если поглядеть, увидишь: вся родня Горана в начальниках и крепко держится за свои места. Колин тоже человек с положением. Агроном. Мне все это ясно, как дважды два — четыре, очень даже ясно. А наша родня — все одного поля ягоды. Никто выше другого не стал. Вроде бы и не дураки, но на язык остры, где бы и промолчать, а им неймется. Потому и росту нету. Мама, правда, вышла в люди — начальник склада. Она меня и учила с малолетства держать язык за зубами. Как что, так за ухо… Я уж умею где надо помолчать. Мама задумала сделать из меня человека. Подождите, еще позавидуете мне, посудачите — вон, мол, откуда вылезла, каким человеком стала!

Одной мне не справиться с этой задачей. Это мне понятно, как дважды два — четыре. Потому я и выбрала Колина, сына Горана, не последнего человека в нашем АПК, агронома. В Софии в институте учился, но, если по совести, не очень то заметно. Мой двоюродный брат, тот, что шофер, никогда мимо знакомого не проедет, подвезет, а то еще и в корчму пригласит. А Колин проходит мимо людей — все равно что мимо столбов телеграфных, головы не повернет. За это я его очень не люблю, но оправдываю. Человек в столице учился, голова наукой набита, что же, он рассядется с нашей деревенщиной время терять?! Они и так благодарны ему, что вернулся хозяйство по-новому вести. За то, что он вернулся в село, я многое ему прощаю. Где бы мне его увидать?.. Теперь по одной дорожке ходим, а я все ему навстречу норовлю. Сколько девчонок вокруг него вертятся… Он еще неженатый, если женится на мне, отцу его куда деваться — поставит меня секретаршей!

А это вам не в поле торчать с утра до ночи, где солнце печет, ветер сушит, да еще и дождь поливает. А дома — куры, осел… все на моих руках, да мало ли по дому работы! Потому я и не на заводе, завод от нас далеко, времени на домашнюю работу не останется. Вот и работаю в женской бригаде; одна я из девчат осталась, все подались на завод да на фабрики, кто где пристроился. А женщины в бригаде немолодые, «не отпустим, говорят, тебя никуда, ты наша опора…».

Послушаю, что они скажут, когда выйду замуж за Колина. Сразу же уйду из бригады. А может быть, он меня в Софию повезет. А что мне бояться Софии?.. Трамваи ходят, да народу побольше, толкают друг дружку, пройти негде. Была я в Софии на экскурсии, понравилось мне, магазинов много, не как у нас — в одной лавке сахар, мясо, обувка… Поначалу Колин не обращал на меня внимания. Я очень обижалась. В Софии он нагляделся на женщин — каких там только нет… А я что, деревенская, да еще от солнца веснушки выскакивают на лице, платья все повыгорели, не пойду же я на работу в праздничном. Конечно, мне за софиянками не угнаться, это я знаю, как дважды два — четыре. Но я и то знаю, что грамма жиринки на мне нету, как вербовая веточка, — на работе никто за мной не угонится. Любую софиянку за пояс заткну. Тут уж они за мной не сравнятся. Да и статная я, складная, тут им тоже до меня далеко.

Поначалу я старалась ходить мимо Колиного дома, платье праздничное, зеленое надену, а платье такое красивое — залюбуешься! Заметит, думаю, не слепой… Не заметил. Я мимо кафе, куда он вечером любит заходить, повадилась гулять, отцу за сигаретами ходить. Норовлю пройти мимо стола, где он сидит, чтобы увидел меня. Наши ребята, того гляди, шеи себе перекрутят, на меня уставясь — здороваются со мной наперебой. Я на них никакого внимания. Колина жду. А он даже головы не поднимает. Опять я его оправдываю: культурный человек, в Софии учился, не будет же он головой вертеть, как эти наши неучи. Правда, мог бы как-нибудь незаметно взглянуть. Такое платье зеленое, специально для него надела, а он… Больше ни у кого во всем АПК нет такого платья. Надоело мне, решила бросить все это, выбрать себе нашего парня, но мама опять на своем:

— Не отступай! С ним ты в люди выйдешь!

Стала я ему букеты носить по вечерам. Прилажу на крылечке, а сама гуляю неподалеку — все надеюсь, что он меня увидит. На работе устаю страшно, и букеты эти мне совсем не в радость. Нет отдохнуть, а я по полянам бегаю как ненормальная, цветы собираю. Говорила маме, что мне все это надоело. Она стала мне помогать: приготовит букет, мое дело отнести его, незаметно положить на крылечко. От отца все скрываем, как воры. Он такие дела не любит.

Однажды Колин меня увидал и пригласил в гости. Я обрадовалась. Наконец-то победа! Кончилось мое рабство цветочное. Сели мы, а я слова не могу выговорить, все перезабыла, чего мама мне наказывала, молчу да и только. И Колин молчит, глядит на меня с любопытством, посмеивается. Чего смешного? Был бы он нашим парнем, он бы у меня заговорил как миленький, а этот образованный, в Софии жил, про что с ним говорить?.. Скажешь чего-нибудь невпопад и все дело испортишь. Молча выпила чай, сказала: «До свидания». Вот и весь наш разговор. Мама обо всем расспросила меня подробно и всплеснула руками:

— Я думала, ты смекалистая, а ты ноль без палочки!

Так она расстроилась, еле отошла, а у меня и голова разболелась, и все как отнялось, и руки и ноги не мои стали.

— Проучу я его, — успокаиваю маму, а сама едва держусь, чтобы не зареветь, надоело мне все это.

Мама тут же меня останавливает.

— По два букета будешь ему носить. Один утром, пораньше, другой — вечером.

Раз мама говорит, я не могу перечить. Она у нас всем совет умеет дать. Думаю, не может она своей дочери не желать добра. Да и не слушать ее никак нельзя. Кто еще в родне умней ее: все в земле копаются, а она только глядит и записывает — чего привезли на склад, чего взяли со склада. Отец, может, покрепче ее соображает, да когда ему моей судьбой заниматься! Он целый день кирпичи грузит, тонны две за день перенянчит, целый день под солнцем, под дождем, какой он мне совет может дать?! Он и не жалуется на свою работу, делает вид, что доволен. Вот мы и скрываем с мамой от него наш секрет.

Стала я носить агроному по два букета в день, мама букеты готовила. Ох и проклинала я нашего агронома! Иногда думаю — зачем он мне нужен, лучше всю жизнь на поле гнуться, чем за такого пенька безглазого, бессердечного выйти замуж! Но характер у меня упрямый — что ни начну делать, все до конца довожу, намечу себе борозды, из сил выбиваюсь, а отдохнуть себе не даю, пока не доконаю, и никто меня не погоняет, я сама себе начальник — такая я упрямая, просто невозможно.

Смотрю, Колин стал меня замечать, встретит — улыбается. Наша бригада картошку убирала, Колин приехал к нам, а я ведро с верхом спешу набрать, не велю себе перерыв сделать, он подошел, по плечу меня похлопал. Ну, думаю, и культура, я ему цветы со значением, и про любовь, и про свидание — все в моих букетах было, даже мама травку одну подкладывала, которая означает, что девушка тоскует, мама мне рассказала, что букет как письмо, только его прочитать надо. Какой же он агроном, что такое про цветы не знает. Думала я, глядя на него, но ошиблась, знает. Пригласил меня Колин в кино, я два часа держала руки в уксусе с водой, чтоб отмякли, мама мне голову особенной глиной белой помыла, чтобы волосы были шелковыми и блестели. Вечером через все село прошли с Колином под ручку. Иду, голову высоко держу. Потом в кафе ходили, и все нас видали. И пошли разговоры по селу. Мы с мамой расцвели от радости. Мама совсем осмелела и на другой день полную кастрюлю овечьего молока надоила и понесла нашей будущей родне, отец Колина встретил маму, остановился, поговорил с ней. А люди у нас все видят, стали маму уважать еще больше, а некоторые на «вы» к ней стали обращаться. Соседка в очереди за хлебом не дает ей стоять:

— Если хочешь, Вера, я тебе хлеб возьму. Давай деньги.

Мама понимает, за что ей такое уважение со всех сторон.

Все идет хорошо, только Колин у меня сомненье вызывает.

— Ты, говорит, от этой работы совсем одубела.

Ничего себе — верчусь как пружина, тут хочешь, да не одубеешь. В другой раз принялся мне говорить, что сельские платья мне к лицу и что руки у меня сильные, обветренные. Я чуть было не сорвалась, ответ так и вертелся на языке. Удержалась, поженимся, он мои руки не узнает, ногти накрашу, крем куплю заграничный отдельно для рук, для лица… При должности буду… А пока я ему ношу сливы, покупаем на базаре, а мама велит говорить, что в нашем саду такие сладкие поспели. И я еще должна его ждать! На свиданье опаздывает, по полчаса его жду. Был бы это свой парень, я бы ему такой скандал закатила! От отца все скрываем, если узнает, будет нам! Он строг до невозможности. Говорит мало, но слова запомнишь на всю жизнь, я очень люблю его за это. А маму надо слушать, он тоже велит слушать ее. Мама купила пряжу, коричневую, вяжет Колину свитер, руки как осы, следить не успеваешь. За пять дней управилась.

— Никаких свитеров и ни шагу к Колину! — откуда он узнал, мама так все маскировала. Мама притворилась глухой, понесла этот свитер, а отец остановил ее у калитки.

— Вернись!

Ох как я испугалась. Все, думаю, пропала, но мама проскользнула в калитку. Отец вернулся рассерженный и стал громыхать по дому посудой, скамейками, все перевернул вверх дном. Вечером Колин пришел к нам. Отец повернулся спиной, мама его под ребро толкнула, он и не думает поворачиваться.

Все испортил. Колин весь посерел, встал и хлопнул дверью. Мы с мамой переглянулись, и я за ним бросилась бежать. Ах, думаю, гордец, я-то тут при чем, найди подход к отцу, раз собираешься зятем стать. Догоняю его, а он мне прямо так и говорит:

— Отец твой тупой, отвратительный человек! Как ты позволяешь себя топтать?

Я готова была его удушить за такие слова, но промолчала. Я своего отца и на министра не променяю, пусть он кирпичи грузит, он честный, смелый, добрый. Я его люблю больше всех на свете. И тебя, Колин, заставлю уважать моего отца, ничего, что ты ученый. Теперь я и подавно добьюсь своего. Успокоила я Колина, как могла, всю хитрость в ход пустила. Пошли мы с ним в кино. Возвращаюсь домой, отец сидит за столом с каким-то парнем, угощает его ракией, попросил меня закуску приготовить. Парень молодой, с усами, глаза черные-пречерные, и такой же загорелый, как отец. Я его разглядываю, а он тоже на меня уставился, улыбается, зубы белые, блестят, а в глазах солнышко.

— Здравствуй, — говорит, подает мне руку. — Я Гоша.

— Здорово, — говорю. А самой весело стало, и я и Гоша рассмеялись непонятно над чем, и отец вместе с нами смеется.

— Я согласен, — наконец выговорил отец и уже совсем серьезно сказал парню: — Если возьмешь, ее, все трое будем в одной бригаде!

Мне стало стыдно, поняла — речь обо мне. Уйти не тороплюсь, смотрим друг на дружку с Гошей и смеемся. Давно мне так весело не было, с агрономом-то не посмеешься, как на страже, все боишься чего-то не так сказать.

Как уйти, Гоша достал из кармана букетик незабудок и протянул мне. Я-то знаю, чего означают эти цветы. На следующий день Гоша опять пришел к нам, с розами. Встретились мы с ним во дворе.

— Отец твой согласен, — говорит он, а сам волнуется, держит мою руку в своей. А я так бы и стояла рядом с ним хоть до утра. Мама меня окликнула:

— Сейчас же иди домой!

— Нам надо поговорить, — ответил за меня Гоша и загородил меня собой. Ну и смелый парень!

— Чтобы здесь была! — приказала мама.

Я редко вскипаю, но если меня выведут из терпения!

— Пойдем, — говорю я Гоше, взяла его под руку, и мы пошли гулять по селу. Боялась, конечно, Колина встретить, но виду не подавала. Хитрая я. Слышу, встречные меня обсуждают: вот, мол, вчера с Колином ходила под ручку, а нынче с другим. Все, думаю, ославила я себя на все село. А тут опять хитрость мне помогла, и надумала я всего за два дня: замуж выйду за Гошу — полюбила я его сразу же, и Колина проучу, пусть полюбуется на нас — такую пару поискать.

Отец чуть не все село заугощал. Мама не говорит со мной. Одна у меня теперь забота: с мамой все уладить. А живу я как в раю. Работаю на электрокаре, кирпичи вожу. А наряжает меня Гоша… Все оглядываются, с каждой получки обнову мне. А с этой зарплаты стиральную машину купим. Никак не могу себе простить, что бегала за агрономом, но и эту неприятность забываю, как сяду на свою электромашину, погляжу на Гошу, душа замирает, все на меня глядят и не поймут, отчего я такая счастливая. А мне хочется на весь мир крикнуть: «Да здравствует Гоша!»

Перевела Людмила Шикина.

Валентин Пламенов

ЧЕМПИОНЫ ВСЕГДА ПООДИНОЧКЕ

Нервы у меня напряжены с утра. С самого раннего утра, с границы ночи и дня, когда дома грустны и сердиты, мостовая вся чернильная, окна светятся лишь кое-где. Деревья, враждебные и грозные, кажется мне, воткнуты корнями кверху. Воздух голубой, он пропитан затаенной тоской, долго копившейся в течение ночи, чтобы рассеяться с наступлением света. За теми окнами, что светятся, сонные мрачные мужчины пьют кофе и глотают второпях бутерброды. Всем своим существом отмеряют минуты, которые остались до того, как надо будет идти наружу, в полумрак. Это в большинстве своем горняки. Благодаря рудничному карьеру и возник-то городок. Наверное, оттого бесхарактерен он, как многие его собратья, тоже отстроенные наскоро. Городок без истории, возраст его — двадцать лет. Поначалу были бараки и вагончики, на смену пришли панельные кварталы, какой-никакой гастроном, огромный полупустынный Дом культуры, шедевр по части смешения стилей, служит он только для показа кино. К этой схеме можно прибавить две-три лавчонки, несколько ресторанчиков — странный симбиоз кафе-кондитерской, столовки и откровенного кабака, но схему едва ли таким образом разукрасишь.

Нервы у меня напряжены с утра, однако всегда просыпаюсь я в это время, меж ночью и днем. Сам того не желая, естественно. Потом снова погружаюсь в вялую тревожную дремоту.

Тренировка в десять. Десять — сильно сказано, на стадионе мы собираемся где-то в половине одиннадцатого — шестнадцать футболистов, два тренера и несколько любопытных, которые, подозреваю, приходят не смотреть, а попить в затишке пива, убивая время. Да-да, за эти два года довели мы до отчаяния болельщиков, истинных серьезных болельщиков, надеявшихся, что их молодой город сможет создать такую команду, которая будет заметна всей стране, войдет в группу Б, а после, эх, после… Нам же и в золотой середине трудно удержаться, это, правда, недурно с точки зрения эмоций, ибо нет для ценителя ничего скучней золотой середины. Надежды болельщиков вначале окрепли в основном потому, что знали нас по именам. Да, имели мы имена, когда собрались тут, кое-кто из публики их не позабыл и порой где-нибудь припоминал в оживленной беседе: «А что стало с этим вот, помните, в свое время он…» Слушатели пожмут в ответ плечами.

Ну вот Пешо, центральный нападающий. Сколько забивал в юношеской сборной страны! Отменные команды спорили, кому его взять. Он, пожалуй что, самый разнесчастный в плеяде футбольных неудачников, каковы мы по сути. У команды, в которую он тогда попал, была единственная задача — каждый год становиться чемпионом. Страсть как трудно играть в такой команде, оттого Пешо протирал скамейку. Новичок, необстрелянный, так сказать, поди знай, как заиграет. И выпускали его на категорически выигранные или безнадежные матчи. Например, у противника преимущество в три-четыре гола. Редко такое случалось, но случалось. Вот за десять минут до конца и вводят Пешо. За эти десять минут будь любезен показать и технику, и взаимопонимание с партнерами, и не меньше как пять голов забить, и все прочее, что в конце концов утвердит тебя в мастерах. При другом положении, когда ведут с перевесом в несколько мячей, тоже невозможно проявить себя, быть замеченным. Игроки как на крыльях, разъярились от успеха, редко догадаются дать пас. Победители — эгоисты, не любят делить свой успех. Всякому, кто мало-мальски играл в «промышленный» футбол, это знакомо. Через какое-то время Пешо обменяли на одного подававшего надежды форварда из провинции, потом та провинциальная команда, в свою очередь, обменяла Пешо, и так далее. Вот и добрался он досюда. Отяжелевший, сварливый, безвольный. Играть с ним чистая мука. Непрерывно орет и сердится, хоть и сам ничего с мячом не делает, только нервы другим дергает, те оттого еще пуще ошибаются. И голы Пешо забивает раз в год по обещанию. Да и откуда ему забивать, коль на тренировке только и думает, как бы смотаться. Если б дело в одних тренировках… Если б лишь в режиме… Его и за рюмкой не разговорить. Алкоголь не бодрит его, а расслабляет. И пьяных бесед Пешо не любит. Глотнет несколько рюмок и говорит с полуулыбкой:

— Нет смысла, Мишка. Нет смысла. Все кончено.

— Да, — отвечаю. Мишка — это я.

— Мимо нас прошла слава Круифа и Бекенбауэра.

— Да, — продолжаю соглашаться, поскольку ничего другого мне не остается.

— Вот не пойму только, чего они нас тут держат и деньги нам платят.

— Не пойму и я. Наверно, нужна им мечта.

— Что за мечта этот футбол? Футбол — каторжная работа и случайность на случайности. Я чувствовал себя большим мастером в какие-то моменты! Выдающимся, понимаешь ли. И потом все исчезало. Ни единого защитника обойти не мог. А после — все снова при мне. Понимаешь?

— Да. Но они-то этого не знают.

— Жалко мне их. Видал я, как люди плачут, когда их команда горит. Небось и так у них в жизни полно неприятностей, а ежели и команда подводит…

— Здешние не плакали.

— Потому как нас не ощущали своими. Кто мы для них? Кучка кавалеров. У меня такое чувство, что даром ем их хлеб. С ума схожу от этой мысли. Никогда я не был нахлебником!

— Какой нахлебник? Ноги у нас обезображены операциями. Ревматизм крутит. Сердце порой готово выскочить. Сам знаешь.

— Но и они болеют, Мишка. Всякий день хожу я на рудник и смотрю, как там работают, и мне стыдно становится. Обсуждаем матчи. Подойдут, перекурят и назад уходят. Им на смену другие. А я стою и болтаю глупости, как транзистор.

— Болеют. Хоть не требуют уж, чтоб каждую субботу побеждать, чего, вспомним, хотели от нас.

— Хотели, хотели… Глупости от нас хотели! Обманывали нас, Мишка! С юных лет обманывали. Играй, это матч единственный в своем роде! Играй, этот матч решает твою судьбу! Играй, это матч всей твоей жизни! Играй, ты защищаешь честь Болгарии! Играй, старайся, ты же патриот! Патриот… Фигляры мы всегда были, Мишка. Кто на руднике, они патриоты. А мы жалкие фигляры. И никогда ничего не защищали. Все это парадная глупость. Плакат на плакате!

Тут я его обрываю, по больному месту меня задел:

— И что с того? Выпади мне стать горняком, и стал бы. Всякому отмерена порция горя и счастья в этой жизни. Так вышло, что не горняк я, а футболист. Не больше и не меньше. Назавтра кем буду, вообще не знаю. Но сегодня я футболист. Зональный. Однако правила игры на всех одни. Играем в футбол не ради своего удовольствия, а чтоб другие смотрели. Зона — вот наши возможности. В футболе не могут все быть чемпионами. Чемпионы всегда поодиночке.

— Верно, Мишка. Чемпионы всегда поодиночке…

Тренировки проходят вяло. Тренер разделит на группы, даст указания. Расшевелимся, не более того. Да как, например, Недо заставишь бегать? Чего ради ему стараться? Левый наш край в сборной страны побывал. Блестяще провел несколько игр, потом вдруг заколодило. И такое бывает в «промышленном» футболе. В другом, дворовом, лидер дворовой команды всегда лидер. В «промышленном» не так. Ноги у Недо стали будто чужие. Не мог мяч остановить как положено. Видно, надо было дать ему передышку, отдых. Или еще что придумать, не всяк же день появляется такой игрок. А его раз и засадили на скамейку запасных, в прессе появилось несколько ядовитых статеек, и всему конец. Списали Недо. Живет он бедно. По скупости никто с ним в команде не сравнится. Что ни заработает, сбережет и жене отправит. Жену его только однажды мы видели. Сошла бы за красавицу, если б не мещанский налет. Замечал я, красивые женщины, воистину красивые, на первый взгляд, и на второй, и на третий смотрятся так, будто не связаны с горячечной суетой этого мира, стоят над ней. А коль вымогают из мужчин нечто, то делают это элегантно и с изысканностью. Уж такие они от природы. После каждого матча Недо едет в город, где живет его жена, а возвращается еще молчаливее и скупее.

Кыц — правый крайний. С ним не бывало особых превратностей, и он себя не чувствует обиженным, в отличие от большинства из нас. Оттого, видать, общительный он, весельчак. Играл пятнадцать лет за команду группы А, без блеска, но и без провалов, здесь заканчивает свои счеты с футболом. То ли подзаработать еще хочется, то ли жаль с мячом расставаться, поскольку футбол — единственное, чем владеет толком, не скажу в точности. Мало его знаю, так, здравствуй-прощай. Кыц постоянно расписывает какой-то матч на кубок УЕФА, в котором сыграл как факир и забил гол. Ирландцам.

— Выхожу, — начинает Кыц сперва спокойно, чтоб не заподозрили, что расскажет ту же историю, какую мы чуть не сто раз слыхали, — выхожу к боковой. Ага. Передо мной, — тут он слегка напружинивается, приклоняется и начинает размахивать руками, — «четверка». Ирландчик тощий, длинный, рыжий — порода, братишки. Лицом узок, прямо топор, честно… Слушайте дальше. Обвожу его, значит. Сам подаюсь влево, ага, а мяч скоренько пускаю с правой стороны. Обштопал «четверку», тот глазами хлопает. С улыбочкой прошел я его, иду к штрафной. Навстречу «тройка». Я его финтом. Публика ревет, девчонки визжат. Сзади кто-то наседает, хочет подкат сделать. Ага, я с мячом приостановился, ирландец на заду по земле пополз. Один смех! На всякий случай оглядываюсь. Это я теперь говорю, будто оглядывался, а тогда и времени на то не было, только делай одно за одним. Ну, огляделся я как кот в корчме и понял — отдать некому. Ясно, действуй самостоятельно. Резко рванул вправо, проскочил промеж двух защитников. Как оно удалось, ума не приложу, прогал был — нос едва всунешь. А наши опять же все прикрыты. Один лишь дотянулся-таки до мяча и в таком трудном положении паснул мне. И я с ходу — хрясь! Вратарь и за линией не достал! Ирландцы по траве катаются, рыжие свои космы рвут на себе. А стадион гремит, словно… словно… уже не знаю, как гремит. Пожалуй, как лопнувший мяч. Не опишешь, братишки! Ради того одного, чтоб так гремело, и возился я, ровно дурень, с футболом — и дождался. Это ничем не заменишь. Угу! А вот Пеле, уж ему сколько гремело, как он разрыв сердца не получил? Ведь страшное дело, скажу вам, братишки!

Потом по городу ходил будто президент. «Вон он», — девчата друг дружке шепчут. «Я самый!» — прохожу небрежно мимо, топаю на главную площадь. Зайду в ресторан — через секунду столик уставлен питьем и закусками. Официанты кланяются. Местные боссы здороваются со мной, спрашивают сердечно: «Как самочувствие?» — «Отлично», — отвечаю, если захочу. Стоит ли садиться с ними да объяснять международное положение, боссы и без меня разбираются в международном положении. Что в Ирландии террористы действуют. А мы их разве не побили? «В следующем матче тоже забьете?» — «Не стану обещать, — важничаю, — что я могу без коллектива?» А все думают, что фасоню и прикидываюсь скромником. Да так оно и было.

В то самое время познакомился я с профессорской дочкой. Походил с ней за ручку по площади, по пятачку, но без дополнительности. Выжидал момент, ишь. Так и не дождался, с большого-то ума. Уж профессор сам ко мне подошел, сам заговорил: «Заходите к нам домой, познакомимся». — «Можно, — отвечаю, — велик ли труд познакомиться». Важничаю. Как ни важничал, дочка его ко мне подскакивает, я диктую условия, словно Крум, хан такой был, срубил головушку бедняге Никифору. А девонька уж была, братишки! Слеза и огонь! Метель-метелица, одно слово. Эх, не выгорело дело… С чево? А вот почему… Вбил я дурь себе в голову. Стал думать, что и дальше стадион будет греметь и такие вот барышни подворачиваться. Сопляцкие рассуждения. Только взялся греметь стадион, хватайте, братишки, удачу за шкирку и сматывайтесь! С того матча десять лет жду, а не гремит. Даже не чихнут. Ну, тогда профессор, тоже мне растяпа, в дверях встречает: «Прошу разуваться». Новый ковер, ишь, купили, и потому просят разуваться. А мне, только попросят разуться, дурно делается. Дома всю жизнь приходилось разуваться, отец в ночную смену работал, днем спать был вынужден. И я, чтоб не топать, разувался. А тут-то! Победитель ирландцев — в носках? Вскипел я: «Не выйдет, профессор, разуться. Носки у меня рваные, плохое впечатление произведу. Уж загляну к вам другой раз, когда ковры выбивать будете». Вот так, братишки, заявил ему! Показал спину да испарился. А носки-то у меня целехонькие были. Чего мне стоило разуться? Мать честная! С тех пор осложнилась моя жизнь, как положение на Ближнем Востоке. Разувайтесь, братишки, послушайтесь меня, разувайтесь, пока есть момент! Ирландцы-то нас все-таки выбили на своем поле, ни мы, ни террористы не остановили. Выиграй мы там, я, может, собрался бы с духом да извинился перед профессором. Ну ладно. С того матча у меня только пиджак остался, приволок оттуда. Красный такой пиджак, с эмблемой, носить его не ношу. Криклив он, простачкам такой носить. А мне чего выставляться?..

В нападении только Гоша, «десятка», первой молодости. Его к нам тренер привел за собой. Гоша рассчитывает, что поиграет здесь и его приметят. Не знаю, вдруг и получится так. В футболе все бывает. Только вот не крутятся около нас спецы из ведущих команд. Мы, как говорится у журналистов, не на гребне волны. В моде другие команды зоны. Там играют молоденькие ребята, нетерпеливые, неопытные. Из них и выбирать будут. Сперва мне казалось, запросто мы их одолеем, этих цыплят, едва понюхали футбол и уж считают, будто им море по колено. Но не идет у нас игра. У каждого техники в избытке и опыт есть, и вот такие парни, стоит мяч получить, гонят его десяток метров, бить не бьют. Почему? Пожалуй, нет у нас в игре нерва, нет желания. Команда наша напоминает мне мужчину во втором или третьем браке. Все ясно, нет непредвиденных положений, никаких протуберанцев. Игра течет нормально и скучновато. А без неожиданностей, нервов, провалов — и брак и футбол безвкусны, в тягость становятся.

У нас многие не смирились: Боря, Илья, Коце, Данчо, Митя Пробка. Пробкой его здесь окрестили, хоть с больших стадионов мы пришли сюда уже с прозвищами. Низковат наш центральный защитник, но выпрыгивает ловко и вдруг, словно пробка из воды. Удивительно, что не женился он еще, уж очень любит вкусно поесть. Постоянно бормочет над котлетами, которыми нас пичкают:

— Вот женюсь-ка и слиняю. Что наша жизнь? Котлеты. Женят они меня.

В городке свадьбы в общем-то редкость. Нет девушек. Просто нету. Красавицы все повыходили замуж, горняки их прячут по домам, не разгуляться. Есть несколько разгульных, обязательно такие появляются около мужчин, играющих за деньги, но увидишь прокуренные улыбки тех дамочек, противно и заговорить. Имеется тут и техникум, но, батеньки, не дай бог поклеить какую студенточку! Преподаватели и преподавательницы целым роем бдят день и ночь над ними, в порошок тебя сотрут перед общественным мнением. А общественное мнение, особенно в малых городках, сила великая! Согласно этому мнению футболисты будто созданы нарочно для того, чтоб разбивать жизнь невинных созданий.

С нами водится только Сия Белокурая. Ее муж работал прежде в тотализаторе и загремел. Был тихий-мирный человек, но захватила его горячка азарта. Ставил большие деньги, сначала свои, потом из кассы начал вытягивать, надеялся, что выиграет и вернет. Но есть ли логика в том тотализаторе? Сплошная мгла, недаром его выдумали большие головы. Лишь туманить простачков. Схватил Сиин муж на полную железку, двенадцать лет ему влепили. Одна у Сии отрада — дочурка. Вся команда ей подарки покупает. Сия часто плачется, что складывать некуда, набили комнату. К Белокурой никто не смеет прикоснуться. Водится она с нами, ходит в кино, в ресторан, по квартирам собираемся. Развеселится она порой, но границ приятельских никогда не перейдет. Мы впрямую не заключали соглашения, но вроде как существует договоренность не приставать к Сии, пусть сама кого выберет, ежели пожелает. А попробует кто-то силком, то наверняка она с нами расстанется, уйдет с ней тот кусочек красоты, что предлагает нам жизнь в городке. Постоянно подмечаю, Сия страдает, убивается, разрывается между супружеским долгом и нерадостной перспективой на будущее. Двенадцать лет — страшный срок, никому не вытерпеть. И чего ради? Была б серьезная причина, а то тюрьма. Сия о муже никогда не упоминает. Страдание у нее соединяется с удивлением: до чего ж быстро может жизнь разбиться. И не только чья-то собственная, но и жизнь окружающих. Начнешь с малого, с незаметного, с пустяка. И не остановиться, и нет силы в душе, чтоб остановила, предупредила: «Погоди-ка, эй, куда тебя несет?» До чего ж бессилен человек перед самим собой, до чего ж беззащитен!

Вероятно, Сии и хотелось бы мужской ласки, особенно в холодные ветреные вечера, наполняющие непокоем ее прибранную комнатку. Но женский инстинкт подсказывает, что уступишь одному, не достанет отваги отказать и следующему. А кандидатов до ее тела, стройного, полного жизни, сколько хошь.

Я играю правого полузащитника. Михаил Михайлов, может, слыхали. Полузащитник чемпионов передал мне свою футболку. Прослезился:

— Берегись, паренек! Праздник когда-нибудь да кончается!

Тогда я не обратил внимания на его слова. А мой праздник кончился с этой передачей футболки. Тот ведь был любимец зрителей. Поди замени любимца в чьих-то глазах. Наследовал бы я кому посредственному, все бы, наверное, ладно пошло. Не забыть, как гневно меня освистывали, если мяч останавливал неверно, если пас давал неточно, если что-то не так делал, как их кумир. И, вполне естественно, оттого я пуще сбивался. А вдруг еще и наказание заработал. Один приятель попросился отпраздновать у нас дома свой день рождения. Не откажешь. Вероятно, соседи известили тренера. Не ладили мы с нижними соседями, в разные инстанции те постоянно жаловались, что у нас в ванной трубы не в порядке и промокает потолок у них в квартире. Тренер явился в первом часу ночи, застал нас в самый разгар, навеселе… На беду, именно тогда предстоял нам важный матч. Ну да какой матч не бывает важным! Спортобщество меня наказало дисквалификацией на год, федерация утвердила. И совершил я большую ошибку. Озлился. Попросился в другую команду. Там начал играть нетренированный, злой. А футбол при злости, которая не от самой игры исходит, — это не футбол. В нем не до шуток, житейские счеты не сводят.

Каждую пятницу звоню в Софию. Трубку всегда берет мать.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, Бонжо.

Так она зовет меня сызмалетства. В ту пору героически старалась научить французскому. Я запомнил лишь «бонжур», да и то не полностью. Перед гостями, когда требовалось проявить чудеса сметливости, деревенел и с поклоном выдавливал из себя: «Бонжо!» И бегом из комнаты. Я того не помню, мама это рассказывала.

— Как ты, Бонжо?

— Нормально. А вы?

— Так-сяк. Ждем тебя.

— Вот возьму отпуск для поступления.

— Опять в театральный?

— Опять, мама.

— На что надеешься?..

— На этот раз получится, мама, вот увидишь!

— Готовишься?

— Да.

— Береги себя, Бонжо.

— Справляюсь. А… папа?

— Не тревожься, с отцом наладится.

— Ой ли…

— Да уж. Но все поправится. Обещаю тебе. Что еще нового?

— Ничего. До свиданьица, мама.

С отцом я рассорился, так и не помиримся, штука-то непростая. Он мечтает, чтоб я выучился на инженера. Сам он техник в телефонной сети, для него нет выше звания, чем инженер. А я вон «гоняла» в убогой команде и неудачный кандидат в артисты. В театральный сдавал уже не раз. Дойду до третьего тура, тут и остановка. Сбивает меня, что сцена маленькая и комиссия впритык сидит и жужжит, едва меня увидит: «Это не футболист ли?» Ух, наклеят тебе этикетку, попробуй освободиться! Подобная известность, не отрицаю, способна в ином случае и помочь, но и вредить способна, какие-то барьеры ставить. Не ищу оправданий, покамест неизвестно, есть ли у меня талант. Да кажется мне, что есть, черт его дери! Попытаюсь и на этот год, а уж если опять не выгорит, придется, видать, всерьез задуматься, чего с давних пор желают мне родители. По их мнению, достаточно сказать себе: опля! Взять с маху себя в руки. Оставить футбол, сыскать какую-нибудь основательную девушку — и проблемы автоматически исчезнут. Забавно это родительское представление, будто коль последуешь их модели жизни, все у тебя пойдет как надо. Говорят, с годами человек умнеет. По-моему, не совсем так. Глядь, с годами человек — очевидно же это — обрастает комплексами. Табу. Границами. Пределами. В шорах жизнь скорее покажется в розовом свете. И до какого потолка должны простираться совет, намек, скандал, чтоб не превратиться в тормоз, иссушающий жизненные силы?

Ну и ну, разболтался я как деревенский краснобай. Все вышесказанное изложил я не ради того, чтобы просить снисхождения себе или другим из моей жалкой третьесортной команды, нет-нет.

О матче со сборной страны хочу я рассказать. Этот матч научил меня, что в человеке всегда скрывается запас сил, о котором не подозреваешь и который может проявиться, когда того совсем не ждешь, когда уверен, что все кончено. Во всяком человеке кроется нежданный взрыв энергии и восторга, только вот редко дает о себе знать, подобно голубизне раннего утра, если спозаранку проснуться с напряженными нервами.

Фантастический был матч.

Национальная сборная готовилась к решающей международной встрече, и совершенно неожиданно для контрольной игры выбрали нас. Видимо, ответственные товарищи хотели порадовать жителей городка. Сообщили о том за два дня, так что и подготовиться-то времени не было. Да того и не спрашивали с нас, спарринг-партнер есть спарринг-партнер.

— Смотрите не травмируйте кого, вас потом в прессе уничтожат! — морщился тренер, ему эта затея тоже была неприятна. И без пояснений мы все понимали. В последнее время у сборной была серия неудач, вот и старались найти любые оправдания. Если кто из наших травмирует сборника, неудивительно будет, коли назовут виноватым в последующем поражении. Тут, как и в боксе спарринг-партнер, принимай удары, человече, и веди себя разумно, не вздумай, будто это тебе спарринг-партнера поставили!

Из федерации тоже явились. Опять же твердили:

— Смотрите не учините какой-нибудь неприятности, ребята, ведь это сборная страны!

Сборная! Сборники против неудачников. Звезды в полном блеске, могут и с Сией Белокурой позабавиться да покинуть ее, и замечаний от родителей и супруг не выслушивать, и вопросов, до каких пор этак вот перебиваться и что тебя ждет в будущем, себе не задавать… Добрая их половина мне знакомы. Уж лучше б не встречался с ними вечером в ресторане. Здороваются со мной — едва кивают. «Как жизнь, батрак?» Батрак! Да по крайней мере трое из них мне бутсы шнуровали! «Горе побежденным!» — сколь точно сказал кто-то из римлян, этого мудрого исчезнувшего народа.

И Стояну, вратарю нашему, бутсы шнуровали, перчатки за ним носили. И его обидели, а он-то сама кротость, второго такого не сыщешь. Очень напоминает электрокар. Неторопливый и спокойный, порой можно с ума сойти от его флегматичности. Забьют ему гол — молчит. Спасет стопроцентный момент — молчит. Я с ним вместе играл в чемпионской команде. Там сгубила его эта молчаливость. Стеснялся кричать на оборону. Другой их вратарь был неврастеник — орал и на поле, и вне поля. Вообще не умел по-человечески говорить. За то его и предпочли. Стоян обожает детей. Постоянно гуляет со своим племянником. Интересное зрелище — рядом громада и малышок. Беседуют на полном серьезе. Стоян ничем не подчеркнет превосходство взрослого, малец в нем души не чает. Возвращает Стоян его, полного конфетами и мороженым, своей сестре, та смотрит укоризненно. Он мечтает жениться и завести кучу детишек. Одна женщина сделала аборт от него, не предупредивши. Не хотела связывать свою жизнь с запасным вратарем. Стоян две недели не появлялся. Что с ним было, одному ему известно. Не пойму, отчего не может он подружиться с дочуркой Сии, девчушка бегает от него чуть не в страхе. И вот этому-то Стояну один из нападающих выкрикнул:

— Стоян! Я тебе полную сетку набивать не буду, спи спокойно. Штуки три всажу, и хватит. Но образцовых!

Стоян ничего не ответил.

Пока Пешо не забил первый гол, мы переругивались, злились друг на друга. Странно человек устроен! Именно когда ему хуже всего, готов самоуничижаться! Так и мы. Играли с футболистами, у которых до тех пор все шло как по маслу. Справедливо или несправедливо, не нам судить. А забил Пешо со штрафного, мы не кидались его обнимать. Столь часто судьба показывала нам язык, что и тут мы ей не поверили. И заиграли. Не опишу как. Не старался запоминать, предостаточно есть у меня горьких воспоминаний. По телевизору матч не передавали. И по радио тоже. Никто, кроме жителей городка, игру эту не видел. Они же пришли нас освистать. В газетах появилось невнятное сообщение: «Вчера наша национальная сборная встретилась в городе Н. с местной командой и проиграла со счетом 0 : 3». Не хотели раздувать страсти вокруг состава накануне ответственной игры, которую в свой срок сборники все-таки выиграли. Выдающийся был матч, матч года. А я вам говорю: наш матч, на бедненьком стадиончике, был выдающийся! Играли, себя не узнавая. Каждый чуял, куда пасовать, каждый чуял, где примет мяч. Эта игра стала отплатой за бестолковую нашу футбольную молодость. Наконец поверили мы Кыцу, что касается его матча с ирландцами. Наконец уяснили, что Пешо имел право покрикивать на нас, потому что игрок он блестящий. Наконец Недо дал себе волю и творил чудеса на флангах, рта не закрывая. Стоян после матча плакал. Пробка заявил, что скоро позовет нас на свадьбу, кое-кто есть у него на примете. Тренер целовал нас и уверял, что еще поиграем в группе А. Никого из сборной мы не травмировали. Как кончилась игра, в их сторону и взгляда не кинули. Никто из нас не показал им кукиш, хоть заслуживали того. Но мы не злобились. Мы убедились, что не побирались в футболе. Нисколько. Молодые годы свои провели столь же полноценно, как и наши сверстники. В труде.

Сейчас заказал я междугородный. Надо основательно поговорить с отцом. Очень основательно. Не серчайте, умолчал я, что у меня с Сией любовь. Мы это до сих пор скрывали. Когда в жизни у тебя все наперекосяк, чего выставляться со своей любовью. Но с завтрашнего дня — хватит, сказал я Сии. Пускай весь белый свет глядит! Непросто, понимаю, показаться всему белому свету, поскольку с такой девушкой, как Сия, нельзя играть как попало. Ну и что ж! Я готов.

Сия выслушала меня внешне спокойно. Только под конец ресницы дрогнули. А было это вскоре после того, как тренер сборной перехватил меня без свидетелей и шепнул:

— Брякни-ка через недельку в Софию, Мишка. Из тебя еще может получиться чемпион! — Горячее его дыхание буравило мне ухо.

— Не, — ответил я, — чемпионы всегда поодиночке.

Вот и все.

Перевел Николай Лисовой.

Примечания

1

Диарбекир — город в Турции, где находилась известная своими ужасами тюрьма. В современном болгарском языке это название стало нарицательным.

Content

Характеристика

ВЫЯСНЕНИЕ

ПОВЕСТИ

Александр Томов ХАРАКТЕРИСТИКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Димитр Гонов ГРЕШНИКИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Кирилл Топалов КОМНАТНАЯ ТЕМПЕРАТУРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

РАССКАЗЫ

Любен Петков КИНОПРАВДА

Захарий Крыстев ЧУКА

А

Б

В

Димитр Живков ЖЕЛТЫЙ ШЕЗЛОНГ

Иван Джебаров ВИНА

Светла Андреева СТРАХ И РАДОСТЬ

Борис Нинков ТРУС

Христо Карастоянов ДЕКАБРЬСКИЕ ДОЖДИ

Кирилл Ганев ГОРЬКО!

I

II

III

Милко Кунев ШЛИ ПАРЕНЬ И ДЕВУШКА

Здравка Евтимова ХИТРАЯ

Валентин Пламенов ЧЕМПИОНЫ ВСЕГДА ПООДИНОЧКЕ

Примечания