Елена Сазанович

Убить Гиппократа

«…Я написал эту невероятную историю на всякий случай. Да, она невероятна, но не фантастична, поверьте! Я не знаю, сможете ли вы мне поверить. И главное – захотите ли. И не захотите ли признать меня просто сумасшедшим. Ведь это проще всего. Гораздо проще, чем поверить. Или признать очевидное. Хоть и невероятное. Но у меня больше нет входа и выхода, кроме как написать Это. Мало ли что… Мало ли что может со мной случиться. Время такое… Впрочем, не будем о времени, это другое измерение. И не мне в нем разбираться. Да и работает оно не на меня. Мне не повезло. Как и многим… И даже если я напрасно написал это письмо… Даже не письмо это вовсе. Письмо все равно – нечто лаконичное и личное. А то, что я написал… Не знаю, какое этому дать определение. Какую подобрать формулировку. Литератор бы назвал это прозой (даже если негодной). Прокурор – признанием (даже если неполным). Но то, что есть у меня на руках, то и есть. Негодное или неполное – это и есть. И пусть. Это все равно будет. Хоть время не в моей компетенции, но одно я знаю наверняка – оно бесконечно. Значит, есть шанс, маленький шанс, что когда-нибудь время поработает и на меня. И на мою правду. Хотя я сам в это почти не верю…

С уважением, Георгий Павлович Кратов

Впрочем, проще вы меня вычислите по моему прозвищу Гиппократ. Хотя, прошу прощения, это прозвище нигде не указано. Ни в метрике, ни в паспорте, ни в дипломе, ни даже в справке о регистрации брака. Его знают лишь близкие. А близких… Мне кажется, близких у меня уже нет. Хотя трудно поверить, чтобы у человека не было близких. Но почему-то именно со мной это случилось. Впрочем, не думаю… Что только со мной… Это было бы совсем уж печально.

(Подпись)»

Я аккуратно сложил стопку исписанных листов в большой конвертный пакет. И даже скрепил сургучной печатью. На пакете большими печатными буквами написал: «Вскрыть в случае моей смерти». Осталось довериться адвокату, и все. Я ничего не забыл? Нет, пожалуй, ничего. И все. Только довериться адвокату. Хотя разве сейчас можно кому-нибудь доверять?..

Но я сам написал – если нет входа и выхода… И даже оконной форточки. Если выбирать не приходится… Приходится выбирать из того, что есть, даже если уже нет ничего…

Я вышел на улицу, сжимая в руках пакет. Я даже побоялся положить его в сумку, вдруг сумку где-нибудь оставлю? В метро, например. Или в кафе, куда я по пути собирался заскочить, чтобы выпить рюмочку для храбрости, чтобы избавиться от сомнений. Ох уж эти проклятые сомнения!.. Жить людям мешают на свете две вещи – они сами и их сомнения.

Ну, зачем столько сегодня солнца? Зачем? Его же так долго не было! Так долго не приходила весна! И мне это было только на руку. Вернее, на руку моему настроению. Хотя у настроения нет рук. И эта моя мысль была совершенно неверной, даже безграмотной.

Черт, мысли путаются, путаются, хотя я еще даже не выпил. Может, если выпью, мысли обретут свой природный порядок? Не знаю, я уже давно ничего не знаю. Что делать, что не делать. И, к сожалению, слишком много понимаю. Лучше бы я ни черта не понимал! Насколько было бы проще. Как я завидую, искренне завидую людям, которые ничего не понимают и не хотят понимать. Они просто живут. Просто, просто. С сомнениями или без. Какое это имеет значение? Вот для них, наверное, и солнце в радость! Наконец-то – думают люди. И так ведь просто радоваться солнцу. Хотя бы только солнцу, даже если уже радоваться нечему. А может, я слишком упрощенно думаю о людях? Или о солнце?.. Опять, черт, опять ничего не знаю!..

Я зажмурил глаза, слезившиеся от солнечного света. Какой природный парадокс! Чтобы ни случилось, солнце может светить всегда! Даже если сейчас упадет атомная бомба. Даже в это время будет светить солнце! Как будто ничего не случилось. Как будто солнцу все равно!..

Нет, я не прав, конечно, не прав… Я давно заметил, как природа реагирует на время. В каждом времени свое время года. И даже если солнце приходит в свой час, оно все равно другое. Вот как сейчас. Больное, что ли… Как красивый, светлый, но больной человек…

Боже, я все о своем. О больных и болезнях. Вот у меня уже солнце даже стало больным. И это правда. Этот неестественно яркий свет, пыльный, дрожащий, как в лихорадке, сдавливающий со всех сторон, даже агрессивный. И какой-то обреченный, что ли… И операция уже не поможет… Только осталось время для завещания.

Интересно, если бы солнце могло написать завещание, что бы оно нам завещало? Завещало бы свой солнечный свет?.. И еще более интересно – кому бы все завещало? Нет, точно могу утверждать – кому угодно. Да кому угодно! Вон той гусенице, черно-белой, переползающей «на красный» светофора. Скорее, скорее к траве! Хоть какой. Грязной, мусорной, изувеченной, но траве… Или вон тому голубю. Белому с черными пятнышками. Прямо как далматинец. Как похожи!.. В природе мы все похожи. Гусеница на голубя, голубь на собаку, собака на человека, человек… Я не знаю, может быть, на медведя коала, а может, на пятнистую жабу-альбиноса…

Какая чушь лезет мне в голову! Наверное, потому, что солнце бьет мне прямо в макушку. Больное солнце. И заражает меня больными мыслями. Больными ассоциациями. Больное, больное солнце. И я ничем не могу ему помочь. Даже если я отличный врач. Я его не могу вылечить… Только время. Но у каждого времени свое солнце. Нам досталось такое… Больному времени – больное солнце. И нам от этого солнца еще, еще больнее. И мы сами больные… И мир болен. И его не спасут никакие лекарства и операции, никакие президенты и послы дружественных стран, никакие медики и священники…

Я перевел дух и вытер рукавом вспотевший лоб. Наконец-то вот оно, первое попавшееся кафе, где я смогу часок посидеть, выпить и подумать. И хотя мысли давно сводят меня с ума, все же они должны быть. Даже в сумасшедшем виде. Они как необходимо жизненные органы тела. Даже если мысли сводят с ума. Это как хроническая болезнь. Хотя, возможно, это просто крылатое выражение – мысли сводят с ума. Красивое выражение. Для поэтов. Для мудрецов. А иногда для простых обывателей. А на самом деле ничего они не сводят. Ерунда все это! А вот без них действительно грозит сумасшествие… Жаль, мы не знаем, сколько вокруг нас сумасшедших. А их с каждым годом все больше и больше! И так не хочется, чтобы мир стал одной большой палатой, в которую иногда заглядывает очень больное солнце… Которое никогда и никому не оставит своего завещания. На солнечный свет…

Я сел за столик и постарался отвлечься изучением меню. Пожалуй, мне это удалось. Я был голоден. Нервы шалили. И я хотел их успокоить – просто едой. Удивительно, но простые вещи так успокаивают! Вкусный бифштекс, бокал вина, теплая ванна, книжка, поцелуй… Да мало ли что… Впрочем, они меня уже давно не успокаивают.

Хотя я лгу. Сам себе. Меня иногда успокаивают транквилизаторы, которые я в последнее время стал принимать. Хотя как врач всегда был категорически против таких методов успокоения. И лишь в крайнем случае советовал их пациентам. Удивительно, как они настаивали на этом. Нет, не потому что были зависимы. В них жило другое. Более страшное, более безнадежное и более неизбежное. Они хотели вырубиться и уснуть. Смерти боялись. А вырубиться и уснуть – нет… Я вдруг подумал, что многие этого хотят. И их с каждым годом становится все больше и больше. Подсознательно, не признаваясь в этом даже себе, каждый просто хотел смерти. Он знал, что проснется, после транквилизаторов. Но ведь мог и не знать, если бы не проснулся… Меня пугала эта тенденция к нежеланию полной жизни, а лишь к полному покою. Ведь сон существует независимо от нас. И дело даже не в страхе перед бессонницей.

И однажды я принял эти правила игры в покой. Мнимый покой. Впрочем, я не утверждаю… Потому что уже тоже больше не мог… Просто жить. Все чаще мне хотелось вырубиться и уснуть. Я, наверное, плохой врач. Я не победил болезнь, а просто принял ее как неизбежность… Я слишком был уверен в себе. Есть вещи, которые теплой ванной не заглушить. И даже бокалом вина. Я это уже знаю. Точно знаю…

Я огляделся. Удачное место. Очень простое (ненавижу вычурные рестораны). А это… Даже можно назвать забегаловкой. Но было бы не точно и даже оскорбительно. Это было нарочито простенькое кафе. С деревянными столиками и деревянными лавками. И даже с репродукциями голландских художников на деревянных стенах. И даже с ромашками в глиняных горшочках. В таких кафешках наверняка любил бывать Моцарт. И в таких кафешках проще напиться. Хотя это и не Австрия. И при чем тут Моцарт вообще? Лучшее, чтобы он тут сделал, устроил маленький дебош. И ромашки бы валялись на полу, и разбитые осколки глиняных горшков, и синяк под глазом у официанта… Так что Моцарт тут ни при чем. Он только мешает. Вернее, помешал бы, если бы… И напиваться я не собирался, как он. Мне предстояло очень важное дело. И я положил пакет на колени. Вот так будет надежнее.

К столику приблизился молоденький официант.

– Я вас слушаю!

Господи, как он не похож на официанта, который посмел бы приблизиться к Моцарту. Впрочем, я больше чем ошибался. К Моцарту наверняка подходили и не такие. Но вот поверьте, Моцарт бы этого пальцем не тронул. Свой кулак пожалел. Таких было мало в те времена.

Официант улыбнулся. И вопросительно взметнул брови. Он ждал моего заказа.

И почему они всегда вот так делают бровями? Их так обучают? Где? В Оксфорде? В Кембридже? В колледжах Москвы, которые совсем недавно именовались ПТУ? Не важно. В ПТУ все же учили… А здесь… Улыбаться учат… Я давно уже не верил в эти улыбки… Впрочем, зачем я так? Может, он и неплохой парень. Может, даже добродушный. Вполне доволен жизнью. И посетителями. А может, и совсем наоборот. С тайными пороками и потаенными злобненькими мыслишками. Вот я с утра надумал отдыхать, а он вкалывает…

Тьфу, ты. Что со мной? Зачем я так? Какое мне вообще до него дело?! Как и ему до меня. Мы видим друг друга в первый и последний раз… Почему я подумал – последний? Почему? Ведь я могу еще не раз заглянуть в это кафе, оно не так далеко от моего дома…

– Вы уже выбрали? Могу предложить…

Как всегда – эта тягучая навязчивость. Как я хочу свободы!

Он не успел договорить, как я молча протянул бумажку, где записал блюда, которые хотел заказать.

Официант недоуменно повертел бумажку в руках.

Он не знал, да и как он мог знать, что я давно придумал такой способ, чтобы лишний раз не общаться с людьми. И прикидывался немым. И на листе бумаги мог написать все, что можно было сказать. Я давно понял, что не стоит тратиться на лишние слова. Жаль, что многие этого не понимают… И я как врач, как неплохой врач, заявляю – поменьше слов. Только это может продлить нашу жизнь и жизни других. Спасти от многих ошибок, разочарований, потерь. Вот такое незамысловатое лекарство для продления жизни я придумал когда-то. Может, это лекарство более философское. Но жаль, как жаль, что философия так и не стала наукой, способствующей развитию медицины. Хотя давным-давно. Очень давно. Это было именно так. В те времена, когда еще был жив Гиппократ…

– Но не проще было бы сказать, что вы желаете?

Официант вновь по привычке взметнул брови. Он был плохим учеником в колледже.

В ответ я промычал что-то нечленораздельное. Вот! Сработало! Официант сочувственно посмотрел на меня. И даже если он по натуре злобный и у него тайные пороки – на глазах подобрел.

Испытанный способ! Жалость! Вот сейчас жалость к немому. А если бы я имел неосторожность завести с ним диалог? Неизвестно, чем бы еще все закончилось. Нет, мои нервы мне еще пригодятся. А любой диалог хоть капельку нервов, но сжигает.

Официант даже слегка поклонился несчастному немому и удалился в кухню. Даю голову на отсечение, он быстро выполнит заказ. Во-первых, из-за жалости. А во-вторых, из-за того, чтобы я поскорее покинул их заведение, поскольку испытывать жалость никто не желает. Вызывающих жалость нигде не любят. И свои нервы жалеют все…

Но зачем я мысленно поклялся своей головой? Она и так еле держится. Нет, нужно быть осторожнее. Как нельзя разбрасываться словами, так и мыслями. Вот-вот, мыслями. Хотя они неизбежны. Хотя они неизбежно забивают голову. И голова тяжелеет, словно в нее забили тысячу гвоздей. Но нет, это не гвозди, это просто мысли.

Я потер виски, из которых торчала тысяча гвоздей. Но не поранил пальцы. Господи! И страшно, и нет! Как-то нет страха, когда за спиной смерть. И когда он исчезает? Если реально чувствуешь смерть. Если уже знаешь. Я знаю уже наверняка как врач, что люди, обреченные и знающие о своем обречении, не испытывали такого страха, как здоровые и счастливые. Они думали о другом. Это не страх. Это какое-то… Какое-то уже другое, что ли, измерение. Или уже понимание, ну, хотя бы начало понимания жизни и ее конца. И, скорее, желание высказаться. А может, и наоборот. И просто подумать, как помочь близким, чтобы им стало легче. Я не знаю…

Близкие… Были ли они у меня? Конечно, ну, конечно же, были. И я, наверное, до конца не понимал, что теряю, когда они уходили. Ведь кроме близких никто нам помочь не может. И мне уже никто не может помочь…

Вот отец… Он словно предчувствовал смерть. Хотя был не из тех, кто скажет – предчувствую. Он был настолько реален, настолько правилен, что ли, настолько правдив… Он не понимал, что за правдой всегда стоит что-то большее. И слава богу! Помню, он что-то захотел подарить мне на память. Зачем? Ведь он был не настолько стар, чтобы на память. Но он захотел. Отвергая все предчувствия. Предчувствия просто за него внесла жизнь.

– Гера, самое лучшее – это… Я не знаю, что самое лучшее… Что самое лучшее, что я могу тебе подарить, сынок…

Так он тогда сказал. Он не знал.

Сынок. Он всегда называл меня сынком при всей его сдержанности и замкнутости. Это меня убивало и это меня возрождало…

Что подарить? Я знал. У меня не было очков. Они просто разбились накануне. И я подумал, это правильный подарок. И сказал ему об этом. Он не обрадовался. Я знаю, почему. Слишком бытово, слишком практично, слишком свежо – очки побились накануне.

Но отец не стал противиться и повел меня в магазин. Странным был мой отец! Он еще не знал, что магазины уже другие, что очки уже другие и цены уже другие, что очки теперь – один из самых дорогих товаров, он тоже не знал, что зрение теперь на вес золота! Что можно обойтись без почки, как врач отец это знал. А очки уже стоили почки. А возможно, и сердца… Отец долго смотрел на ослепительную витрину с ценами. И я увидел, как он съежился и поник. Я помню это мгновение. Поник. Он просто поник. А я почему-то взбодрился и объяснил, что очки теперь дорого стоят, что папа не понимает в ценах и я все куплю себе сам. Домой мы шли молча. Два глухонемых.

А утром я увидел на своем столике часы. Простенькие такие. С таким же простеньким ремешком. Папа не знал (или не хотел знать), что часы уже не носят и давно все узнают время по мобильникам. Папа, мой папа, верил еще в какое-то другое время. О котором я не узнаю. О котором не узнают многие. Но которое существует. Независимо от нас.

Когда мне плохо, я всегда надеваю эти часы. Они – мой талисман. Хотя в талисманы я не верю. В них не верил и мой отец.

Мой отец свято верил в другое. В клятву Гиппократа. Он был врач от Бога, хотя я подозревал, что в Бога он тоже не верил как истинный ученый-практик. Но о Боге тогда принято было говорить всем. Это считалось правилом хорошего тона. Во времена, когда в обиходе превалирует крайне дурной тон, в словах обязательно следовало упоминать Бога. Мой отец упоминал Бога в очень редких случаях.

– Я не знаю, сынок, есть ли на свете Бог. Но если он есть, запомни – наместники его на земле – не правители и не священники. Наместники его на земле только врачи. Потому что только от них зависит в конечном счете жизнь человека. Поэтому врач как никто другой должен быть абсолютно профессионален и абсолютно честен. Даже если ничего в мире абсолютного нет. Врач должен, обязан быть абсолютным!.. От него в конечном итоге зависит и смерть человека. А что важнее жизни и смерти? Все, что кажется более важным: и любовь, и подвиг, и честь – это тоже жизнь и смерть. И можешь представить, сынок, что судьба, целая судьба человека порой находится в руках одного врача!.. Поэтому врача часто и приравнивают к Богу. Поэтому у врача должна быть и такая же ответственность. Божественная. Даже если он сам в Бога не верит… Ты запомнишь мои слова?

Я запомнил эти слова. Навсегда. Хотя и не был таким идеалистом, как мой отец. В эти слова я поверил. Эта вера меня и привела к гибели…

Я встряхнул головой и посмотрел на часы отца. Что ж. Скоро принесут. Я знаю, наверняка знаю, что для немого всегда делают поблажки. И не ошибся. Мне принесли все, что заказал. И я залпом выпил бокал вина…

Папа мне говорил: «клятва Гиппократа – святое, и ты должен ее соблюдать». Господи! Странная вещь, может, чудовищная, но иногда я думал: хорошо, что папа умер, так ничего и не поняв…

Гиппократ… Когда у меня появилось это прозвище? В институте, пожалуй. В школе не докумекали. Георгий Павлович Кратов, а проще – Гиппократ. И кто же мне ее придумал? Ах да, Валя Лисецкий. У него тоже было прозвище – Лис…

Мы тогда любили давать прозвища. Это было характерно для того, нашего времени. Прозвища и клички. Необидные и безобидные. И всем нравилось. Хотя к Лису его прозвище никак не подходило. Он не был хитрым, он не был подлым. Он даже не читал Экзюпери, он был не очень начитанным. Но прозвище прижилось. Лис.

Он был хорошим парнем. На первый взгляд не слишком умным, на второй – умным. Мы сдружились. И когда нам объявили, что пришла пора давать какую-то клятву врача, мы переглянулись. И перемигнулись. Но дали ее. Перефразированного Гиппократа. Клятву, которую давали во всех медицинских вузах. А потом мы вместе уехали за город. И там произнесли настоящую клятву. Ту, которая стоит жизни врача. И которая никогда не будет стоить жизни пациента.

Мы торжественно произнесли клятву. Стоя. Взявшись за руки. Мы не предлагали друг другу порезать палец или еще что. Чтобы скрепить клятву кровью. Мы в нее просто верили… Мы были слишком молоды…

ТЕКСТ КЛЯТВЫ ГИППОКРАТА

«Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями.

Это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного кессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении, а также и без лечения я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и славе у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Мне нравился Валька Лис. А ему, как и мне, нравился Гиппократ. Пожалуй, Гиппократ и благословил нашу дружбу.

А еще мне нравился Валька, потому что был какой-то основательный, что ли. Твердо стоял на земле. И твердо знал, что можно земле дать и что у нее взять. И это – хорошая, умная сделка. Он никогда не попадал в истории. И я был уверен, что никогда и не попадет. Казалось, его судьбу можно прочитать у него на лице. На широкоскулом, открытом, простом лице.

Бог не мудрствовал, когда лепил его образ. Прямой нос, зеленые близорукие глаза, спрятанные под круглыми очками, вьющиеся рыжеватые волосы. Бог, пожалуй, не мудрствовал, и когда сочинял его судьбу. Из семьи преподавателей мединститута. Отличник и староста класса в школе. Красный диплом в институте. Как и положено, после окончания вуза женился. Тоже на очень основательной, очень милой и скромной девушке в очках. Из провинции. И познакомились они непременно в клинике, где практиковал Валька. Он, как и следовало, справедливо сделал карьеру. И стал главврачом одной из самых престижных клиник столицы. Его жена Иришка была здесь старшей медсестрой хирургического отделения… Если Бог хотел показать пример наглядного счастья, то точно выбрал для этого Вальку и Иришку.

После окончания института я редко встречался с Лисом. Жили мы в разных спальных районах, и времени практически ни у кого не хватало, разве что на телефонные разговоры. Но с годами стали все реже созваниваться, пока окончательно не упустили друг друга из вида.

Столкнулся я с Валькой случайно, в центре, когда мимо парка спешил на деловую встречу. Хотя и был выходной, она была для меня крайне важна. Я искал новую работу.

Поначалу я его не узнал. Вернее, не то чтобы не узнал. Просто не имею привычки глазеть на прохожих. Это тоже один из моих принципов. Не мозолить глаза. В основном смотрю под ноги или куда-то в неопределенную даль. Считаю, что встреча глазами со случайными людьми тоже необязательна.

Во взглядах, как и в словах, я тоже видел тайное значение. Взгляды, как и слова, могут вызывать и злость, и раздражение, и печаль. А этого добра в жизни и так хватает. И зачем его к себе лишний раз притягивать?

Вот только поэтому я и не узнал Вальку.

– Гиппократ! Не может быть! Это ты? Неужели ты, что ли?!

Я недоуменно обернулся. Я уже стал забывать свое юношеское прозвище.

– Ну конечно ты! Кто же еще! Вот болван! Как всегда, ничего не замечаешь!

Валька бросился ко мне, и мы крепко обнялись.

– Валька! Лис! Ну конечно, Лис! Кто же еще! Как я давно тебя не видел!

– Еще бы! Словно и не в одном городишке живем!

– Да, в большом городе у каждого есть свой город. Или городок.

Валька Лис обернулся и кивнул даме с собачкой. Безусловно, это была Иришка. И хотя я ее видел один раз в жизни, на свадьбе у Вальки, я ее не мог не узнать. Сейчас такие редко встречаются. Валька не мог ее не полюбить. Хотя я допускал, что никто бы в нее не влюбился, кроме Вальки. Скромная, приветливая и милая. В юбочке до колена. Стрижка-завивка делала похожей ее на мальчишку-подростка.

Она смущенно потупила глаза. И поправила очки на переносице.

– Я вас хорошо помню, Гера. Вы нам еще сервиз такой чайный подарили, помните? Гжель. И еще дождь шел, на нашу свадьбу. И гжель была так кстати!

Тот сервиз был самым глупым подарком в моей жизни. Но на этом настоял папа. Он считал, причем категорично, что дарить деньги лучшему другу – верх неприличия. Да и друг может обидеться.

Папа еще жил старыми понятиями. Я сомневаюсь, чтобы друг обиделся. Но я почему-то не хотел обижать отца. Не Лиса, а отца. И подарил сервиз.

– Вы знаете… – Иришка приветливо улыбнулась. – Ваш подарок был самым лучшим и самым запоминающимся. Потому что других и не было. Все подарили деньги. А мы до сих пор пьем чай из гжели, и ни одна тарелочка, ни одна чашечка не разбилась! И особенно любим пить из гжели в дождь…

Иришка радовалась, как ребенок. А мне почему-то на душе стало так тепло, нет, так жарко, что я расстегнул ворот рубахи. Хотя шел дождь. Господи, мне бы такой простоты, понятливости и незамысловатости! Гжель, дождь, свадьба… Хотя ведь и у меня было нечто подобное! И дождь, и даже свадьба! И даже гжель была! Валька не мудрствовал и сделал мне на свадьбу ответный подарок. В виде гжели (ну, конечно, от души, ну, конечно, не назло…).

За эту прямолинейность и простоту я тоже любил Лиса. Да и гжель мне нравилась, потому что нравилась моему отцу. Но, в отличие от семьи Лисецких, семья Кратовых так ни разу из гжельских чашек чай и не попила. Даже в дождь…

Собачка Лисецких радостно бегала возле меня. Еще чуть-чуть – и она бы протянула мне лапу. И я бы не удивился. Вот еще! Ведь даже собака была такой незамысловатой и приветливой! И похожей на Вальку и Иришку! Рыженькая, плотненькая, кудрявая. Ей так не хватало очков! Впрочем, они у нее были. Беленькие аккуратненькие круги обрамляли добродушные глаза. И я с ужасом вспомнил своего неадекватного пса. Ну почему, почему именно у меня все не так?! Даже гжель, даже собака и даже дождь!..

Я не помню, кого первым возненавидела моя жена Ада – меня или гжель. Возможно, все одновременно. Во всяком случае, во время нашей первой большой ссоры в меня полетела тарелка из гжели. Потом с завидной регулярностью в меня летели чашки, блюдца, ложки, салатницы. Один раз в меня полетела даже пельменница. Последним, по-моему, был кофейник… Так разбился наш свадебный сервиз. Так разбилась моя семейная жизнь. Но голова моя все же осталась целой. Я умел увертываться от ударов.

А еще Ада ненавидела дождь. Почему-то именно в дождь у нее обострялась истерика. Почему-то именно в дождь она растрепанной кошкой металась по квартире и размахивала кулачками. А потом, закрывшись в спальне, истерично плакала.

Хотя в день нашей свадьбы шел дождь. И она весело смеялась. И повторяла:

– Как я люблю дождь, Герка! Если бы ты знал! И как обожаю гжель! Это что-то из ретро! Ни у кого такого быть сейчас не может! Все так стандартны, Герочка!

Я верил ей.

Когда она лгала мне? Возможно, всегда…

А ведь я ее очень любил. Впрочем, теперь уже не знаю. Возможно, я влюбился не в нее, а в небо…

Мы познакомились в небе, высоко-высоко от земли. Ада была стюардессой. И соответствовала всем стандартам этой профессии.

Вначале я увидел ее длинные худые ноги, потом тонкую талию и наконец, подняв голову, – узенькое хорошенькое личико с немного впалыми щечками. Мой принцип глухонемого на сей раз не сработал.

– Так вам кофе, чай, сок или… – повторила она хрипловатым голосом, в котором проскальзывали нотки раздражения.

– Или?

– Фу, а я уже подумала, что вы глухонемой.

– Теперь уже нет. – Я улыбнулся.

– Вылечились?

– Точнее, меня вылечили.

– Вам повезло. Наверное, на хорошего врача нарвались.

Ада по-прежнему была серьезной и нотки раздражения в голосе стали еще ярче.

– Пока не знаю. – Я улыбнулся во второй раз, еще приветливее.

Сколько раз, гораздо позднее, я проклинал себя, что изменил своим принципам. Принципам нельзя изменять! Я теперь это знаю точно. Если ты их нарушил, то они могут запросто разрушить твою жизнь. Сколько раз, гораздо позднее, я думал, что если бы следовал своему железному правилу не вступать в необязательные беседы, возможно, моя жизнь бы удалась. Во всяком случае, удалась бы гораздо больше.

Но в те мгновения невесомости я уже не думал ни о чем. Я летал и в прямом, и в переносном смысле. И летел в головокружительную неизвестность. И мне наивно казалась, что Ада послана мне самим небом. В прямом и переносном смысле. Впрочем, возможно, я и не ошибался. Насчет неба.

Сколько раз, гораздо позднее, я ей повторял:

– Ада, ты мне послана адом.

Мне нравился каламбур, который я сочинил. И я даже научился варьировать:

– Ада, ты вышла из ада!

Ада – ты сама ад!

Ад для тебя, Ада!

Нет ада, кроме Ады!..

И все в таком духе. Как ни странно, эти вариации действовали на мою жену магически. Иногда даже я улавливал в ее глазах искорки восхищения. И тоненькая рука с тарелкой из гжели застывала в воздухе. Впрочем, ненадолго…

– Как твоя Ада?

Мне показалось на секунду, что в меня полетела очередная гжельская тарелка. И я вздрогнул. Слава богу, в меня вежливо полетел всего лишь вопрос Лиса. И слава богу, он вывел меня из внезапно нахлынувшей волны воспоминаний, как из гипноза. Лис был отличным врачом.

– Ада? В аду, пожалуй. Мы расстались. – Я пожал плечами.

– Сочувствую.

Я недоуменно посмотрел на Вальку.

– А я думал, ты меня поздравишь.

– В общем, и то и другое. – Валька почесал затылок.

…Ада с первого взгляда возненавидела Вальку. Она не могла простить ему гжель. Валька же не умел ненавидеть. Но все понимал. А этого было вполне достаточно. Возможно, в том числе и поэтому мы практически перестали видеться с Лисом…

Повисло неловкое молчание, которое разрядил мелкий дождь.

– Знаешь, Гиппократ, пойдем-ка ко мне. Мы тысячу лет не виделись! Посидим, вспомним. – Валька запнулся. Он не помнил, что можно вспомнить. – Вообще просто посидим.

Я посмотрел по сторонам.

– Так ты уже в центр перебрался?

– Странный ты, Герка. Годы идут, все течет, все изменяется. У кого-то в лучшую сторону, у кого-то наоборот. А ты словно застыл во времени. Я вот переехал. В центр. Кто-то, у кого в худшую, уехал подальше. А ты… Ты, Герка, все на одном месте?

– В общем да… Хотя… Хотя вот подумываю о другой работе.

– А! Давай сегодня же вместе и подумаем. У меня.

Я был готов пойти к Вальке. Тем более что в этом случае исчезала необходимость в сегодняшней деловой встрече. С появлением Вальки у меня появлялся шанс… Хотя я вдруг подумал, что Лис пригласил меня из вежливости. И у него нет желания принимать гостей. И когда я осторожно отказался, Валька облегченно вздохнул.

– Жаль, ну да ладно. В другой раз обязательно.

– В другой раз.

– Знаешь, дружище, позвони-ка ты мне завтра. Окей? Только обязательно! Думаю, смогу тебе помочь. Только позвони! Не выламывайся. Я не шучу. У нас тут перестановка кадров намечается. Что-нибудь точно придумаем, вот увидишь. Не вешай нос!

Валька говорил быстро, словно извинялся. Но я почувствовал, что насчет работы он не лгал. И искренне желал мне помочь. А я знал, что помочь он сможет. Лис был человеком слова. И дела тоже. Дела, пожалуй, даже в большей степени.

Иришка все это время молчала. Я даже забыл про нее. Как и про их добродушную собачонку, бегавшую вокруг нас. Они были такие тихие, ненавязчивые, милые, что я вновь с ужасом вспомнил Аду. Катись ты, Ада, в ад!.. И я почти с благоговением посмотрел на Иришку. Она улыбнулась. У нее была очень приятная улыбка.

– Очень рада нашей встрече, Гера. Вы позвоните. Валя умеет держать слово.

– Да, знаю. – Я крепко пожал руку Иришке…

Черт побери! Не женитесь на стюардессах! Даже если очень любите небо. Потому что к небу стюардессы не имеют никакого отношения. Они даже его не видят, не слышат, не понимают. Самые земные на земле – стюардессы! Как моя Ада. Жить стюардессой было у нее в крови. Даже когда она уже не смогла летать, на земле она оставалась тоже стюардессой, то работая в каком-то баре, то организовывая какие-то фестивали, то устроившись каким-то риэлтором.

В сущности, все это не имело никакого значения. Ада оставалась прислуживающим и очень активным персоналом. Мечтающим о нужных знакомствах. И стреляющим хорошенькими глазками налево и направо. Хотя редко попадающим в цель. (Впрочем, в меня попала…) И все время ей нужно кому-то что-то подносить…

Не женитесь на тех, кто подносит. Это потом… Потом, потом, когда женитесь, уже сами решите – что и кому подносить.

Это просто звучит красиво – стюардесса. Потому что мы все мечтаем о небе. И думаем, что там работают исключительно бесстрашные и благородные люди. Далеко, далеко не все… Ведь небо – это и ад и рай. Впрочем, как и земля…

Не женитесь на стюардессах! Женитесь лучше на медсестрах! Я это мог сделать тысячу раз. И ни разу не сделал. О чем до сих пор жалею…

Я вновь бросил на Иришку благоговейный взгляд. Моя мечта о спокойной, уютной жизни не сбылась. Она сбылась у Вальки. И я искренне ему позавидовал. Когда они, взявшись за руки, как дети, уходили по тенистой аллее и рядом бежала их собачонка, весело помахивая хвостом. Втроем они были так похожи. Рыженькие, плотненькие, кудрявые, в круглых очках.

И мелкий дождик был им к лицу. И моросил на их счастливые лица. И где-то в уютной квартире их поджидал уютный сервиз из гжели. Из которого они опять будут пить чай, сидя за круглым столом.

Так ясно, до сладкой боли в сердце, я представил эту картину. Собачка за столом, рядом со своими хозяевами, с чашкой в лапе, шумно прихлебывая, лакает чай… И эта картина не вызывала ни капли удивления. Эта картина не была модернистской, а очень даже реалистичной.

Впрочем, модернизм, реализм – всего лишь слова. Все дело в воображении. У меня этого было с избытком. Как и чувства горечи, что на воображении моя жизнь и заканчивается. А реальность, настоящая, прочная, надежная, к которой можно прикоснуться, которую можно пощупать и понюхать, осталась разбитой и выброшенной на свалку осколками гжельского сервиза. Настоящая реальность досталась другим. В том числе моему лучшему другу Вальке. Мне остался лишь мелкий дождь. Мелкая жизнь. И огромное воображение. Что с ним делать, я совершенно не знал. Я готов был продать его какому-нибудь поэту, художнику, но сегодня и они вряд ли бы купили. Сегодня и они предпочитают надежную реальность…

И я почему-то представил Аду в аду. Она не извивалась на сковородке. Она просто сидела одна за круглым столом сред белых стерильных стен, уставленных белой стерильной мебелью. И только сервиз из гжели был бело-голубым. А с потолка моросил мелкий дождик. Ада ежилась. Ей было очень холодно и очень одиноко. И я ее пожалел. И из чайничка показалась струйка пара ароматного чая. Согревайся, Ада, в аду…

Я поежился и успокоился… В конце концов, не все в жизни так уж плохо. Дом мой стоял на месте. На месте сидел сумасшедший мой пес. За окном крапал дождь. И рядом не было Ады. Разве что не хватало гжельского сервиза. Но совсем чуть-чуть…

Стоп. О чем я? Вранье! Мне не хватало главного – моих родителей. И кто сказал, что родители более всего важны в детстве. Да, конечно, важны. Но для себя я уяснил другую, возможно, для кого-то спорную истину. Чем старше становишься – тем больше нуждаешься в матери и отце. И тем более чувствуешь одиночество. Без них… Стоп. Это уж совсем больная тема. А темы я лечить не умею. Не научился. Так, кажется, говорила мне мама. Мама!.. Я сжал виски. И опрокинул голову. Чтобы почувствовать капли дождя на лице…

Брехня! При чем тут гжель? Ада ненавидела мою мать. Опять брехня! Не мать. Мать она в живых не застала. А вот ее имя… Рая… Оно всегда было живым. Оно жило в моей квартире, ненавязчиво, где-то в уголке, возле иконки. Но так высоко, что дотянуться до него, смахнуть его веником или вытереть влажной тряпкой не было никакой возможности. И оно – имя – было просто копией моей матери. Как иконка… Где бы ни проявлялась моя мать – в счастье или в беде. На рассвете или при закате. В морозной стуже или с солнечными зайчиками. То всегда цвели лилии… Более точно я выразиться не могу. И менее красиво. И объяснить, пожалуй, тоже.

Она была редким человеком. Рай для Раи. И ад для Ады. Как же все прямолинейно, даже топорно. И тем не менее все это – правда. Потому что правды бывают всякие. Даже топорные. Ада и Рая никогда бы не ужились в одном пространстве. Как и в одном времени. Даже если пространство и время – понятия эфемерные. По Канту…

Хватит! Какое мне дело до Канта. Эфемерность – это его прерогатива. Его тема. Я эту тему вылечить никогда не сумею… И его корона мне не нужна. Как и ничья другая. Мне на жизнь хватит Раи. И Ады…

Валька сдержал слово. Уже следующим утром я сидел у него в просторном кабинете. И он, постукивая костяшками пальцев по дубовому столу, возбужденно строил за меня планы.

– Так вот, Герка, теперь у тебя начнется иная жизнь! Совершенно иная! Ты мне поверь, своему старому товарищу. И матерому волку. Я же понимаю – участковый поликлиники… Это не то что не сахар. Тут и на соль не хватит. Мало того – копейки, и перспектив – ноль целых ноль десятых. И такая тоска-а-а! Жалобы одиноких старушек и свирепая очередь у кабинета! С ума сойти!

– Мой отец всю жизнь проработал участковым и не жаловался. – Не знаю почему, но мне вдруг стало до ужаса обидно за свое место под солнцем и еще обиднее за своего отца. – Кстати, и Чехов был участковым, по сути. И гордился!

Валька расхохотался во весь голос.

– Удивляюсь я на тебя, Гера! Тогда что ты тут делаешь? Если не хочешь жаловаться, а хочешь гордиться. И при чем тут Чехов? При чем тут твой отец?

В целом Валька был прав. И Чехов, и отец были ни при чем. А я сидел у Вальки в кабинете и выбивал новое место под солнцем.

– Я так понимаю, что с женой ты расстался из-за этого…

– Из-за чего? – спросил я с любопытством.

Мне самому было интересно, почему мы развелись с Адой. Сам я понятия не имел. Я-то думал из-за гжели. И из-за имени матери. Неужели все сложнее? Похоже, обо всем знал Валька.

– Так это же ясно, как дважды два! – Валька постучал себе по высокому лбу. – Ада… С такими амбициями, с такой внешностью… Если хочешь – летающая в небе! Не меньше. Ну, разве она могла вынести приземленную жизнь участкового терапевта? Да и разве это жизнь?!

– Ну, вообще-то в небе летают лишь ведьмы. Стюардессы в самолетах, герметизированных и технически оснащенных. И не технически тоже. Но ладно… Будем считать – это не про Аду. Она была же какой-никакой, но моей женой.

Мне хотелось объяснить Вальке другое. Что это тоже была моя жизнь. И это я… Я не мог вынести Аду. И все гораздо, гораздо сложнее. Но почему-то передумал. Разве он мог понять, что такое ад. Разве он мог понять, что ад – это Ада.

– Кстати, ты действительно джентльмен. Я понятия не имел, что ты сочувствуешь моей жене.

– Брось, Герка! – Лис со всей силы хлопнул меня по плечу. – Ты прекрасно знаешь, как я к ней относился! Такую стерву еще поискать! Извини, конечно. Но с другой стороны, я объективен. Если выбрал ее для жизни – так дай жизнь, которую она хочет. Не заслуживает, а хочет! Такова печальная правда семьи!

– У тебя она не печальная. Но не будем об этом, Герка.

– Давай не будем. Этот разговор не для кабинета, а для кабака. А я тебе вот что предлагаю…

От его предложения у меня перехватило дыхание. Я знал, что эта клиника одна из лучших и самых дорогих. Но все же… Или я просто давно привык к минимуму?.. Пожалуй, именно тогда я вдруг впервые в жизни понял глубинный смысл фразы: продать душу… Это когда слабость по всему телу. Покалывание в пальцах рук и ног. Перебои дыхания и учащенное сердцебиение. А в том месте, где, по сути, должна находиться душа – невесомость. Как воздушная сахарная вата. Которая все тает, тает. (Как в детстве. Когда в детстве и душа не нужна. Потому что она есть всегда…) Оставляя приторное послевкусие…

Но детство давно прошло. И мне не хотелось воздушной сахарной ваты. Я вообще никогда ее не любил. Не знаю как другие, но в этот момент я вдруг до ужаса стал неприятен сам себе. И одновременно мне было на это наплевать.

– Сколько-сколько? – Я облизал пересохшие губы.

Валька блеснул очками и равнодушно повторил сумму. Эта сумма была для Вальки пустым звуком. Но для убедительности он постучал карандашом по столу.

Я развязно развалился в кресле. И посмотрел Вальке в глаза. Черт побери, жадность не знает границ! А продажа души не знает предела ее цены! Черт побери!.. Черт, похоже, меня услышал.

– Ну, Валька, стоит подумать. – Я почему-то зевнул и мерзенько усмехнулся.

– Гиппократ, ты что? Чокнулся?! Я тебе хорошую цену предлагаю, и то только потому, что прекрасно знаю – ты настоящий профессионал и никогда не подведешь. Знаешь, команда – это большое дело. Ты что, Гера?

Я встряхнул головой. Похоже, у меня помутился разум. И при чем тут продажа души? Если все элементарно. Просто в этой клинике высокие ставки. И все. Что за чушь я себе вообразил? Черта какого-то? Ну и бред! Я просто так же буду работать. Так же блюсти клятву Гиппократа, которую мы с Валькой когда-то произнесли вслух. И буду за это просто получать солидные деньги. И папу, конечно, не забуду! Еще чего! И маму! И иконку, рядом с которой покоится ее имя. И Чехова по-прежнему буду любить! Вот еще! При чем тут продажа души?..

И вдруг мне до слез стало жалко свою маму. Если у нее появлялись деньги, то ей тут же нужно было кому-то помочь. А отец? Он работал за такие копейки. И не считал их. Он считал спасенные жизни. Он считал, что только жизнь человека имеет настоящую цену, потому что бесценна. Наверное, так считал и Чехов. И вдруг мне до слез тоже стало его жаль…

Но сердце успокоилось. Температура вернулась к норме. И я вдруг физически ощутил, где находится душа. Я чувствовал, что она материальна. Что в ней циркулирует кровь. Что у нее есть болевые точки. Я даже почувствовал маленький шрамик, который сегодня появился на ней. Я вдруг понял, что по-настоящему можно узнать, где находится душа, лишь когда на секунду ее потеряешь. Но уже на второй секунде можно потерять душу навсегда. Слава богу, я это вовремя осознал. Второй секунды у меня не случилось. И, надеюсь, не случится никогда.

Как назло, я взглянул в окно, за которым на улице шумно и громко продавали воздушную сахарную вату. И дети ее покупали. Черт! Здесь я ни при чем!..

Я постарался естественно улыбнуться Вальке. И честно посмотрел в его честные светлые глаза.

– Ты что, Лис, я же пошутил. Шуток не понимаешь? Да после моей старой зарплаты я тебе в ноги должен кланяться! С утра до вечера!

Валька расхохотался.

– Нет, дружище. Этого не получится. С утра до вечера ты будешь работать. А иногда и по ночам. Вот так. Причем обещаю – на износ. Деньги здесь платят приличные, но не зазря. Их приходится отрабатывать по полной.

– Ну, Лис, я всегда работал по полной. И без денег. Так что мне не привыкать. Клятву Гиппократа я помню. От зубов отскакивает.

– Клятва Гиппократа… – Валька почему-то задумчиво посмотрел за окно. – Клятва Гиппократа… М-да… Словно это было и не на нашей планете… И совершенно в другом измерении…

– Не понял. – Я нахмурился.

Мне не понравилась ни Валькина задумчивость, ни его тон.

– А даже если и так. Даже если на другой планете и в другом измерении. Какое это имеет значение? Клятва-то осталась! Ее ни изменить, ни поправить. И ей не изменить… Даже если все и вся в мире изменяются.

– И ей не изменить, – как эхо повторил Валька. – Но если все и вся изменились… Черт!

Валька посмотрел на часы. И вскочил с места.

– Мне пора, сам понимаешь, дела не ждут…

Конечно, был рабочий день, даже для продавца сладкой ваты. И я понимал, что дела не ждут. Но мне показалось, что дела еще могли бы чуточку подождать. Просто Валька не захотел продолжать разговор. И мне это не понравилось. Шрамик на моей душе слегка кольнул. Он был совсем свежий и еще не зарубцевался. И мне это не понравилось еще больше…

А из распахнутых окон, как назло, доносилось громкое и базарное: «Покупайте сладкую воздушную сахарную вату!..»

* * *

При этих воспоминаниях, да именно о шрамике, в глазах появилось множество темных пятнышек, и я стал видеть мир словно сквозь пятнистую сетку. Мысли вдруг стали отрывочными, как отдельные бессвязные слова. И воспоминания отрывочны, как безграмотно смонтированные кадры. Дорогая мебель, дорогой район… Лучше, чтобы напротив церкви… Или пруда. А в пруду чтобы лебеди. На крайний случай – утки… И мой сумасшедший пес держит в лапах чашку из темного чешского стекла. Она стоит целых 500 долларов… Белые стены, ни одного пятнышка. И запах нашатыря и валокордина… Лис в черной марлевой повязке. Иришка в стерильных перчатках со шприцом из гжели… На операционном столе лежит человек. Под наркозом… Как же его звали… Не помню. Не может быть, чтобы не помнил… Я же помню! Ведь с него, пожалуй, все и началось… Или гораздо раньше?.. Господи, как же его звали?..

Я ударился лбом о стол. И очнулся.

Голова гудела. Хотя, возможно, это гудела бежавшая за окном электричка. Я со всей силы надавил на веки. И перевел дух. Неужели я умудрился так напиться? Этого не может быть, я ведь даже не добил бутылку вина. Впрочем, вчера ночью я отогнал бессонницу хорошей дозой феназепама. Ко всему прочему постоянно шалящие нервы. И страх… Тут даже напиваться необязательно. И без вина можно свалиться с ног.

Я на секунду успокоился. И налил себе остатки вина. И вдруг вспомнил. И хлопнул себя по коленям. Пакета не было… Сердце бешено заколотилось. Я огляделся. Посетителей в кафе тоже не было. Только я. И маячащий у барной стойки официант. Так. Нужно успокоиться. Взять себя в руки… Никто, никто на всем белом свете не знал о том, что я вчера написал. А сегодня сложил в пакет и скрепил его сургучной печатью. Значит, пока я вырубился, пакет просто свалился.

Я залез под стол – ничего. Обшарил пол под близстоящими столиками и стульями – ничего. Пакета нигде не было.

Мои руки задрожали. Мысли запрыгали в бешеном танце. И я уже не в силах был их остановить. Кто, зачем, когда? Впрочем, разве не я сам совсем недавно вынес себе приговор и даже простился с жизнью? Я сам все чувствовал. Нет, черт побери, знал! Знал, что за мной могут следить! Разве не поэтому я и пришел сюда, в это случайное кафе? Передохнуть. И успокоится. В безопасном месте.

Нет, похоже, для меня безопасных мест уже нет. На всей огромной круглой планете не найдется для меня хоть одного маленького безопасного местечка. И это надо безоговорочно признать.

Голова по-прежнему гудела. Конечно, это не электричка. Я вдруг понял – просто в вино мне подсыпали снотворное. Кто? Какой глупый вопрос.

Я взмахнул рукой, подзывая официанта. Он мигом очутился возле меня. Я внимательно на него посмотрел. Я хотел его на всякий случай его запомнить. Молодой парень, таких сотни тысяч. Высокий, худой, светловолосый. И такой прямой. Такие не сутулятся. Ничего зловещего в открытом незамысловатом лице. Я посмотрел на его бейджик.

– Дима, – вслух прочитал я. – Приятно познакомиться, Дима.

– А мне приятно вас слышать. – Он почтенно склонил голову. – Я-то думал, вы немой.

– Как видишь, от стресса и немые могут заговорить.

– Стресса? – Дима недоуменно взметнул брови. – Спят не от стресса, скорее, от усталости. Вообще-то, у нас тут не положено. Но, вижу, человек вы совсем измотанный. К тому же немой. Пожалел – потому и не будил… А вы вовсе не немой. А вовсе даже наоборот.

Этот факт, пожалуй, его обидел больше всего. Словно доверчивого ребенка.

– Скажи, Дима. С какой стати я так крепко и так внезапно заснул?

Дима невинно пожал плечами, захлопав длинными светлыми ресницами.

– От вина, пожалуй, а от чего еще?

Дима ловко убрал со стола пустую бутылку и пустой бокал.

– Скрываешь улики?

– Не понял?

На лице Димы появилось такое искреннее недоумение, что на секунду я даже растерялся. Но, конечно, не поверил. Конечно, это бред, если я потребую, чтобы официант не уносил бутылку с бокалом. И что скажу? Отдай мне, чтобы я отдал их на экспертизу? Из-за того, что в вашем чертовом кафе посетителям подсыпают снотворное? И как я тогда буду выглядеть? Знаю, прекрасно знаю – как… Дима бы вновь недоуменно захлопал ресницами. И уже вместо немого представил бы меня параноиком или сумасшедшим.

Нет, игру нужно вести осторожнее. Учитывая, что сейчас козыри не у меня. А на карту поставлена моя жизнь. Черт с ним, с бокалом. И с бутылкой. Даже если мне подтвердят тысячи экспертов, что там было снотворное, куда я пойду с этим заключением? Да и где найти этих экспертов? А что там было снотворное, я и сам догадался.

Еще я догадался, что где-то там, за углом, возможно, даже за углом этого кафе, меня поджидает смерть. При этой мысли я вновь похолодел. И потому как можно раскованнее развалился на стуле. И добродушно улыбнулся Диме. И посмотрел прямо в его светлые глаза.

– Что-то мало в вашем кафе народу. А что, пока я кимарил, так никто и не заскочил перекусить?

Дима стойко выдержал взгляд. И даже печально вздохнул. И непринужденно почесал за ухом. Мол, вот какой я простой, бесхитростный паренек.

– Да уж, незадача. Ни одно человека! Но у нас всегда так утром. Кафе-то небольшое, не очень известное. Это вам не центр какой-нибудь! Да и просто у нас тут все, – начал жаловаться Дима. – Да и зарплата небольшая. И чаевые никакие. Вот так и перебиваемся. Жить практически не на что! А я еще учиться хочу. Знаете, за учебу такие бабки нужно выложить! А где их взять? Если пашешь в такой забегаловке…

От такого монолога впору было заплакать. Но мне показалось (хотя, возможно, только показалось), что Дима на что-то намекает. Ах да, скорее всего, на то, что если кто предложит большие деньги, то он не откажется. Видимо, он и не отказался, когда ему заплатили за то, чтобы меня усыпить. И украсть мой бесценный, вернее очень ценный, пакет.

Дима даже по-своему был честен. Похоже, в глубине души его даже мучили остатки совести. Раз он произнес такую жалобную речь. Мол, не виноват я вовсе! Если платить за учебу нечем!

А может, и впрямь не виноват? Кто теперь отказывается от денег? Я знаю одного. Это – я… Я не просто отказался от денег. Практически я добровольно отказался от собственной жизни. Так что Дима гораздо умнее меня. Возможно, потому, что гораздо моложе?..

Безусловно, парень не расколется. В его кармане шуршат бумажки. И я даже слышу это шуршание. Но сам я, похоже, влип… Впрочем… Впрочем, нужно теперь хорошенько подумать.

Скорее всего, меня захотят убрать. Потому нужно все взвесить и решить что делать. Чтобы этого не произошло… В этой кафешке, похоже, побоятся. Вон, уже появились и первые посетители. Ничего подозрительного. Парень с девушкой. Скорее всего, студенты. А вон и старичок с газетой. Нет, они неопасны. И они свидетели… Значит, безопасней всего побыть пока здесь и подумать. Хорошенько подумать, что делать дальше.

– Вас рассчитать? – Дима с надеждой посмотрел на меня.

И по его тону, и по взгляду было понятно – он хотел, чтобы я поскорее убрался отсюда. Чтобы вместе со мной из его сегодняшнего утра убрались и все его неприятности. Его стыд и угрызения совести, которые ему хорошо финансово компенсировали. Нет человека – нет проблемы…

Нет, Дима, все не так просто. Возможно, когда нет человека – проблемы только начинаются. Будем вместе надеяться, что это не про тебя. Потому что мне тебя искренне жаль. Причем от всего сердца я желаю тебе учиться. Только не знаю, чему ты научишься за такие деньги.

– Рассчитать? – Я усмехнулся. – Похоже, мне предстоит рассчитаться по полной… Но не обращай внимания на мои слова, Дима. Это я так. Сам с собой разговариваю. Тем более давно просто так не болтал. Да и утро располагает. И выпитое вино. Знаешь, Дима, принеси-ка мне еще бутылочку. Мне нравится твоя забегаловка. Знаешь, и Моцарту бы здесь понравилось. Удивлен? Да ладно. Тебе, похоже, действительно нужно учиться. Впрочем, и мне не помешало бы… А я еще посижу здесь. К тому же время наступило обеденное, так что принеси мне еще и перекусить. Ты, надеюсь, не против?

Дима вздрогнул. И искренне расстроился. Определенно он был против.

– Против? Как можно! А вы, я вижу, на работу не торопитесь, – Дима не выдержал, чтобы меня не уколоть.

– Не тороплюсь. Уже не тороплюсь. А вот ты поторопись. Хотя понятно – работа не волк… Но я действительно проголодался.

В глазах официанта мелькнули злобные огоньки. На долю секунды, но я заметил. А он не так прост. И, похоже, всю жизнь был уверен, что он – хороший, простодушный парень. И даже кичился этим. И, похоже, теперь всю свою сознательную жизнь будет обвинять меня за то, что я разбил этот хрупкий образ.

Значит, пакет у них в руках. С моим прощальным письмом или завещанием. Или… Мое откровение тянуло на роман. Что ж, приятного вам чтения! Хотя что нового они могут там открыть для себя? Что…

Я писал, как начал работать на новом месте в клинике Лиса. И как мне безумно нравилось там работать. Я особо не парился на литературные изыски. Что-то вроде и работа непыльная, и деньги, о которых можно только мечтать…

Хотя я никогда не мечтал о деньгах. Мне казалось, мечты – это что-то другое, нематериальное. Что мечты не зависят от посторонних людей и случайных обстоятельств. В детстве я мечтал, что открою новую звезду. В юности – что изобрету лекарство от рака. В молодости – что встречу настоящую любовь, с которой мы вместе откроем новую звезду и изобретем лекарство от рака.

Потом я понял, что звезды открывают астрономы. Лекарство от рака изобрести невозможно, потому что оно давно уже изобретено. А любовь зовут Ада. И все это, возможно, называется разочарованием…

И лишь работая в клинике Лиса, я понял, что деньги – тоже мечта. И не хотел с этим мириться. И очень быстро смирился. Списав все на разочарование.

Я писал, как стал мечтать о смене квартиры. В новом районе. Непременно центральном… И мне хотелось, чтобы напротив окон стояла церковь. И в определенные часы били колокола. Так громко, громко. Чтобы на душе становилось радостно. На тихой душе… Ну, если не церковь, то хотя бы пруд. В котором плавали бы белые лебеди. Ну, если не лебеди, то хотя бы утки. Или тот парень, которого я встретил – голубь, такой смешной, как далматинец. Белый с черными пятнами. Хотя я не знаю, плавают ли голуби в пруду. А почему бы и нет? Если в небе летают. Не одно ли и то же?.. Вот моя Ада летала в небе и прекрасно плавала. Она была невесома – и в небе, и на земле, и в пруду. Странное существо. Наверное, ведьма… И почему я ее вспоминаю? Наверное, любил. Наверное, печалюсь, что она меня не любила. А может, все-таки любила? Когда-то. Хотя бы часок, хотя бы минуту, хотя бы секунду. Хотя я не знаю, хватает ли секунды для любви. Мне кажется, хватает. А возможно, эта секунда и есть любовь… Хотя гжель простить Аде не могу… А вот за маму простил легко. Потому что мама ее давно простила…

Еще бы по утрам я подкармливал уток в пруду. И голубей, особенно далматинца. Правда, не знаю, умеют ли голуби плавать… И любовался бы белыми кувшинками… И мебель бы я поменял в доме. Моя совсем старенькая, старомодная, еще родительская. Я бы купил что-нибудь стильное. Только не белое. Белого цвета мне на работе хватает. К тому же я не настолько пижон. И книжный шкаф бы себе купил. Обязательно, хотя держать в доме книги уже не принято. Но я бы от них ни за что не отказался. Я не настолько жлоб. К тому же мне все равно, что обо мне подумают. Я всегда хочу быть собой. А новый престижный район и новая мебель – просто элементарное желание уюта.

Все же не права была моя мама. Все же не прав был мой отец. И Чехов тоже не прав. Это я заявляю со всей ответственностью. Что он там написал: жить среди народа, а не на Малой Дмитровке! Ерунда какая! Можно прекрасно думать и о народе, и жить в новой квартире в центре, с новой мебелью, и работать в престижной клинике, и получать большие деньги, и… В общем, одно другому не мешает. Что – я хуже стану лечить, если буду жить лучше?

Впрочем, на этот вопрос я себе ответил позднее. Категорично и прямо. И этот ответ подвел меня к краю пропасти. Где я сейчас и сижу. Эта пропасть на данный момент имела вид забегаловки, за столом которой я и сидел, глядя на бутылку вина. И здесь мог бы даже сидеть сам Моцарт. Если бы жил, конечно…

Тихо. Спокойно. С первого взгляда и не скажешь, что пропасть. Но я-то знаю, знаю, что на краю. И об этом знаю не только я…

А еще я написал про машину. Ведь на машине гораздо удобнее добираться до работы. Какую я хотел марку? Мне было почти все равно. Ведь я не настолько сноб…

М-да, и зачем я это все это писал? И кому это интересно? Я чувствую смерть, а пишу про какую-то мебель и уток. И даже про голубя. Который ко мне, наверное, никогда больше не прилетит… Впрочем… Думаю, без этих деталей мой дальнейший рассказ невозможен. Нет, конечно, возможен, но он выглядел бы не так ярко. К тому же я хотел рассказать всю правду. А правда заключалась в том, что я оказался не настолько хорош. В отличие от моих матери, отца, Чехова и моего тезки Гиппократа.

…Так как же была его фамилия? Того пациента, что умер на операционном столе. Такая простая фамилия. Как странно, почему-то сложное всегда запоминается легче, чем простое. Уралов или Уваров? Уралов, Уралов, конечно, от Урала… Но почему он умер? Сколько раз я задавал себе этот вопрос! И сколько раз находил на него ответ. Ведь врачи не боги. Да мало ли от чего может умереть человек. К тому же он уже был далеко не молод… Да, я наблюдал его. И это я отправил его на операцию. Пустяковую операцию. И сердце у него было в полном порядке. Помню, я еще удивился: это же надо, и не молод, а сердце как часы. А во время операции эти часы остановились… Я его даже плохо помнил в лицо. Простое лицо, как и фамилия.

Поначалу я винил себя. Хотя был уверен, что врачебной ошибки не было и быть не могло. Тогда почему остановилось сердце? Впрочем, в этом возрасте… Даже такое сердце может не выдержать наркоз.

Помню, мне было очень плохо. Хотя я и был уверен, что не виноват.

Я сидел у Лиса в кабинете и бубнил под нос что-то невнятное. Типа что все мы смертны, что врач – неблагодарная профессия, что даже если не виноват – все равно виноват…

Тогда Лис резко меня перебил.

– Брось, Гера. Скажи, что ты хочешь от меня услышать? Тогда я скажу то, что ты хочешь услышать. Может, тебе полегчает… Наша клиника – одна из самых лучших и самых продвинутых. Но и здесь, и здесь допускается определенный процент смертности. И это неизбежно. Неизбежно, черт побери! Иначе это была бы не клиника, а священное место. Но священных мест не бывает. Во всяком случае, там, где царствует наука. А наука еще не изобрела панацею от всех болезней и средство для бессмертия. И ты не хуже меня это знаешь! И не хуже меня знаешь, что в пожилом возрасте при операции допускается определенный риск! И даже самые лучшие часы могут внезапно остановиться!..

– И все же… Мне казалось, всему есть объяснение! – Я вяло пытался сопротивляться.

– Извини, дружище. Но ты работал в поликлинике. Участковым. Там действительно всему можно было найти объяснение. Если ты, конечно, лечил язву, гастрит или даже ишемическую…. Но здесь не терапевтическое лечение! Это хирургия. Пойми, хирургия! Здесь как в совместном творчестве. Это художник, писатель или музыкант создают шедевры один на один с собой. А в театре, кино, балете – целая армия. У нас примерно то же. За жизнь пациента отвечают многие! И ты знаешь это не хуже меня! И терапевт, и нарколог, и анестезиолог, и ортопед, и хирург, и медсестры, и, и, и…Они могут выполнять работу тысячу раз на «отлично». В нашей клинике это – факт. Но их отличная работа не означает стопроцентную гарантию. Еще есть сам пациент. Его организм, его воля, его выдержка! А для верующих – еще и вера. Так что… Так что наш разговор может быть бесконечным или очень коротким. Я предпочитаю второе. И очень заинтересован, чтобы ты продолжил у меня работать.

– И я в этом заинтересован. – Я усмехнулся. – И все же мне стало бы гораздо легче, если бы я… Ну, запомнил его лицо, что ли. Хотя бы только лицо…

– Гера, хватит этих сантиментов! Это, в конце концов, глупо! В конце концов, относись к работе как к работе. Работа не любит философов. А в нашей – философия только мешает. Ты уж не мальчик. Должен понимать, что в пациенте, как это ни кощунственно звучит, мы должны в первую очередь видеть пациента. А потом – человека. Только тогда у него будут реальные шансы на выздоровление. А человеком он пусть останется для родных и друзей. Со своим лицом и своими чувствами… Иначе действительно возможна врачебная ошибка. В этом – последнем – случае никакой врачебной ошибки не было. Заявляю со всей ответственностью.

– Странный у тебя подход к врачеванию. – Я не скрывал своего раздражения. – Словно это не с тобой мы когда-то давали клятву Гиппократа.

Валька тяжело поднялся. Подошел к окну. И забарабанил по стеклу пальцами, почти в такт дождю.

– Со мной, Гера, со мной. Просто ты должен усвоить, что пациент в поликлинике или на дому разительно отличается от пациента на операционном столе. В первом случае ты можешь себе позволить чеховские сантименты. Потому что пациент, как правило, умирает долго. Когда просто болеет. И тогда ты, черт побери, можешь даже погрузиться в его судьбу! Это право врача. Хотя я таких врачей давно не встречал. Но пациент в хирургии… Это другой случай. Хирург должен мгновенно решить – жизнь или смерть. Ну, или отсрочка смерти.

– Но я, даже работая в хирургии, остаюсь терапевтом.

Валька резко обернулся и посмотрел прямо мне в глаза… Как же все-таки он постарел за это время. Потяжелел, что ли. И наша дружба потяжелела, что ли?

– Ты, работая терапевтом, остаешься в хирургии. И поэтому принимаешь все правила игры нашего отделения. Это не приказ. Это дружеский совет.

Мне этот совет не понравился. Особенно выражение «правила игры». Оно, конечно, образное. Я не совсем тупой. Но Валька наверняка имел в виду нечто иное. А если нет… Если какая-то игра и впрямь существует? Как существуют и ее правила? Но тогда я вряд ли буду хорошим игроком…

Разговор с Валькой меня не успокоил. Я даже боялся, что мне будет сниться умерший на операционном столе. Но он так ни разу и не приснился. Возможно, потому, что я не запомнил его лица? И возможно, Валька был прав? Лица пациентов запоминать нельзя…

Окончательно я успокоился, когда нашему отделению вскоре была выписана премия за успешное завершение квартала. Деньги были немалые, и я купил новую итальянскую мебель. Папину, старенькую, пришлось выбросить. Если бы у меня была дача, я бы ее свез туда. Но дачи у меня не было. Хотя это не означало, что я всю жизнь должен был жить среди старья. И старых воспоминаний. Жизнь – это движение. Одно умирает, другое рождается и заполняет пустоты. Топтание же на месте похоже на добровольную смерть.

Да и мебель была действительно красивой. В общем-то, я хотел все устроить как-то поуютнее. Но не получилось. Уют – слишком архаично. Все же мебель должна соответствовать современным стандартам. И стеклянный столик. И угловой диван с баром. И лаконичные полки…. Я немного печалился, что в гарнитуре не оказалось книжного шкафа. Но ничего, надо что-нибудь придумать. Не хочу отказываться от своих привычек! Ни за что! Я ведь обожаю читать! Куплю его потом. Отдельно. Как-нибудь… А пока у меня нет времени на эти материальные удобства…

Валькин совет я выполнил наполовину. Я не вникал в судьбы пациентов. Избегал разговоров с ними на душещипательные темы. Но настойчиво пытался запоминать их лица. И по лицам даже угадывал характер, словно упражнялся в физиогномике. Хотя читать по лицам в нынешнее время было все труднее и труднее. Почти невозможно. Практически все ходят в масках. Впрочем, это меня и спасало. Вернее, спасало мой душевный покой.

Но что-то случилось. Нет, не с моей теорией, не с моей практикой и не моим желанием понять лица и нравы больных. Я просто увидел ее…

Она лежала в палате, как и тысячи пациентов… Она была похожа на всех них… Такая же… В больничной пижаме. И даже в больничных тапочках. Я знаю все про тапочки. Чаще их приносят с собой, впрочем, как и пижаму. И по лицам знаю – кто захотел именно в больничных, а кто – нет. В больничной обуви ходили в основном старики или одинокие. Или одинокие старики. А она была другая, совсем другая. Та, что не должна быть в больничных. Значит, она сознательно их надела. И как ни странно, они ей шли. Это, пожалуй, единичный пример. Чтобы больному шли к лицу больничные тапочки. Коричневые, из искусственной кожи. А возможно, просто, что бы она ни надела, ей все было бы к лицу.

Из-за тапочек я и обратил на нее внимание… А может, и не поэтому…. Может, я просто обратил на нее внимание. Хотя как врач знал, что нельзя обращать внимание на пациентов. Я вообще все знал…

«В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами…» Какие знакомые строчки! Тьфу ты! Это же Гиппократ. И почему я стал его забывать? Наверное, слишком древний слог. И древнее мировосприятие. И все же. Этика врача во все времена одинакова. Но я ведь и не собираюсь иметь любовные дела с пациентками. Еще чего! И впервые в жизни обратил на одну из них свое внимание. И, возможно, даже не потому, что она мне понравилась внешне. Или какие-то подленькие мыслишки прокрались в голову… Она просто была другой.

Если честно, я сразу подумал – она не пациентка. Это случайный человек, случайно забредший в нашу клинику. И я не потому теперь так думаю, когда уже все знаю наверняка. Она действительно была случайной. Хотя почему люди с приятным лицом и приятными манерами не могут заболеть? Конечно, могут. И они болеют. Еще как!

Но тогда я готов был дать голову на отсечение. (Слава богу, у нас нет этой средневековой казни…) Я готов был дать голову на отсечение? (Слава богу, этого не могло случиться…) Я готов был дать голову на отсечение! (Хотя, скорее, меня просто пристрелят или собьет машина…) Я готов был дать голову на отсечение, что она была не просто пациенткой… И зачем я про это подумал? Не потому ли, чтобы себя оправдать? С пациентками нельзя иметь любовные дела. А не с пациентками очень даже можно… Пожалуй, все свое свободное время я посвятил тому, чтобы доказать, что эта женщина не больна.

В общем-то, я оказался прав. Если человек называет себя больным, это еще не означает, что он болен. Диагноз ставят компетентные люди. Врачи. Такие, как я…

Она поступила в отделение хирургии с приступом аппендицита. Под утро. Но аппендицита как такового не обнаружилось. Да, по сути, ничего не обнаружилось. Она сдала все анализы. И результаты анализов оказались вполне приличными. Ее можно было сразу же выписывать. И я заглянул к ней в палату.

Я так хорошо помню то утро. Осеннее, прохладное утро. Последние солнечные дни. Солнце на прощанье почему-то всегда особенно красиво, свежо, миролюбиво. И даже всегда кажется настоящим. И совсем не кажется больным. Даже если оно поселилось в больничной палате. А возможно, все на прощанье такие? Впрочем, как врач я этого не замечал.

Мне показалось даже, что это ее личное солнце. И никто на него не имеет права, что она принесла его с собой. И включила в своей палате. А на улице – хмурь, тучи и дождь. Как вчера.

И мне почему-то показалось, если она сейчас уйдет, то унесет с собой солнце. И придется долго-долго его ждать. До самой весны.

Она сидела на койке, в спортивном костюме, скрестив ноги по-турецки и уплетая за обе щеки фисташки. И смотрела телевизор. У кровати вызывающе стояли больничные тапочки. Вообще все было как дома. Словно она к больнице не имела никакого отношения… Если бы не тапочки. Казалось, она вот-вот вскочит с кровати и примется за утреннюю гимнастику. Если бы не тапочки. Они меня откровенно раздражали. От них даже шел запах больницы. И этот коричневый цвет, и эта потрескавшаяся кожа. Хотя совсем недавно я приветствовал тех пациентов, кто пользовался именно больничными шлепками. Для чего-то же мы их закупили!

Но это было вчера. А сегодня я со злостью разглядывал эти тапочки. И мне даже захотелось пнуть их ногой.

– Вам в них удобно? – первое, что я спросил у нее.

Ни «здрасьте», ни «как вас зовут», ни тем более «как вы себя чувствуете». А именно со злостью и раздражением: «Вам в них удобно?»

– Очень, очень удобно! – Она вызывающе щелкнула орехом.

– Просто у нас вполне разрешается и вполне допускается приходить со своими тапочками. Думаю, домашние гораздо уютнее.

– Ага, – тут же согласилась она. – И мягкие, и пушистые. И в виде мишек, и в виде слонов.

– Тогда в чем проблема? – Я нахмурился.

Я не любил иронии со стороны пациентов. Тем более хорошеньких пациенток.

– А разве это проблема? – Она почесала за ухом.

И я заметил, что у нее слегка оттопыренные уши. Такие часто бывают у подростков.

– Просто мне ваши тапочки больше подходят. Должно же хоть что-то напоминать о том, что я в больнице, а не дома. А то… И телевизор, и диван, и кофейник, и белые стены.

Я откашлялся. И вполне серьезно ответил:

– Мы сделали все, чтобы наша современнейшая клиника отвечала запросам пациентов. Чтобы она не напоминала им о болезнях, а, напротив, создавала впечатление, будто они в санатории или в доме отдыха. И вот-вот вернутся домой.

– Но ведь не все возвращаются?

Я вздрогнул. Она что-то хотела сказать? Или мне показалось? Конечно, конечно, показалось.

– Безусловно, не все. Как и не все возвращаются с плаванья, полета, даже из дома отдыха. Люди вообще не всегда возвращаются. А не вернуться из больниц – это, увы, более естественно, чем откуда бы то ни было. Даже с войны… Но вас этот вопрос точно не касается. Потому что вы точно вернетесь домой. И совсем скоро.

Ее солнце стрельнуло в меня своим лучом. И мои глаза заслезились. А она громко щелкнула фисташкой.

– Это еще почему?

– Почему вернетесь домой? Это предельно ясно.

– Нет, почему скоро?

Я пожал плечами и открыл папку с историей ее болезни. Точнее, с историей ее не болезни.

– Так, так. Ядвига Пичугина. Поступила ночью с приступом аппендицита. Анализы все хорошие. Рентген хороший. Самочувствие хорошее. Приступ быстро прекратился. Необходимость в операции отпала, поскольку это форма вялотекущего аппендицита. Который неудобств не причиняет. Только в самых исключительных случаях. – Я оторвал голову от истории болезни. – Как у вас, к примеру. Исключительный случай.

– Не понимаю, если аппендицит есть, почему он не может болеть?

– Во-первых, аппендицит не болит. Это его воспаление вызывает острую боль в животе. Впрочем, вам эти детали знать необязательно. Во-вторых, опасен острый аппендицит. А в-третьих, чтобы вы знали, отросток слепой кишки есть у каждого. И каждый прекрасно с ним живет. И не чувствует его. А если он воспаляется, то боль в животе длится от 4 до 6 часов, при повышенной температуре. Чего у вас явно не наблюдалось.

Она глубоко вздохнула, словно искренне расстроилась, что у нее не острый аппендицит.

– Значит, доктор, в вашей больнице неправильно ставят диагноз. И у меня болело что-то другое.

Только я попытался заглянуть в ее глаза, как в меня вновь выстрелил луч ее солнца. Я зажмурился.

– Вы что-то имеете против нашей клиники?

– Нет, просто ошибаться могут везде.

– Могут. Но не в вашем случае, – довольно резко отрезал я. Хотя никогда себе не позволял резкого тона с пациентами. Но мне по-прежнему казалось, что она симулянтка. – Учитывая, что у вас вообще не было никакого случая. Основные анализы мы сделали. У вас все в порядке. И вы можете возвращаться домой.

Я посмотрел за окно. Там по-прежнему было ее солнце. Свежее, бодрое и совсем не больное. Мне стало тоскливо. Мне вновь показалось, что она вот-вот заберет его с собой. И я его до весны не увижу.

– Но…

Я запнулся. Как мальчишка. Хорошо, что еще не покраснел.

– Что «но», доктор?

– Но, чтобы окончательно убедиться, что у вас все в порядке, лучше, если вы еще задержитесь до утра. (А про себя почему-то подумал: ну хотя бы еще три денечка.) Мы вас еще понаблюдаем.

– Понаблюдайте, доктор, понаблюдайте. – Она протянула мне горстку фисташек.

Я отрицательно покачал головой. У меня давно болел зуб. И я давно собирался к стоматологу. Но так и не собрался. Хотя стоматологический кабинет находился на первом этаже нашей клиники. И я решил сегодня же его посетить. Я тоже любил фисташки.

Ее солнце стреляло мне в спину своими лучами, пока я шел к двери. И я чувствовал его физически. Мне было почти жарко. И вокруг было так светло. Мне давно не было так тепло, светло и спокойно. Наверное, потому, что я безоговорочно поверил, что еще три дня будет солнце. Что на три дня осень взяла отсрочку. А потом она заберет солнце с собой… Кто она? Пациентка или осень? Или они вместе? Заберут солнце, которое мне никогда не принадлежало… И убегут…

– Доктор! – Она окликнула меня в дверях. – Доктор, в палате не хватает фикуса. Ну, чтобы совсем по-домашнему.

Я не обернулся. Наверное, потому что не хотел знать – серьезны ли были ее глаза или смеялись? Не хотел знать – задумчиво ли было ее лицо или насмешливо? Не хотел знать – понравился ли я ей или совсем наоборот?

В любом случае в этот же вечер я распорядился поставить в ее палате фикус. И этим же вечером посетил зубного врача.

Следующей ночью я дежурил. Дежурство как дежурство. Я уже привык к ночным дежурствам. Ничего особенного. Впрочем, опять лгу. Зачем? Мне эти дежурства очень даже нравились. Я был одинок. А ночи одинокого человека всегда проходят лучше на работе, чем дома. Дома одиночество обостряется. Оголяется, что ли. Как наэлектризованные провода. Стоит прикоснуться – и ток по всему телу. Болезненный, очень болезненный ток, до агонии. И чтобы он не оказался смертельным, есть один выход – уснуть. И вечный сон заменить на кратковременную маленькую смерть. Смерть на одну ночь. Смерть до утра… Но как это тяжело! По ночам дома бороться с одиночеством. И как это легко! С одиночеством бороться на работе.

Вот поэтому я любил ночные дежурства. И думаю, каждый одинокий человек подпишется под моими словами: работать легко по ночам. И жить по ночам легко на работе.

Я включил чайник. И машинально подошел к зеркалу. Странно, никогда не замечал, что в моем кабинете есть зеркало. Я вообще не любил зеркал. И всегда считал, что без них жить проще. Мы бы никогда не узнали – красивы мы или нет. Не придирались бы к своему носу. И не ругали форму своего лица. Мы бы никогда не увидели свои первые морщины на лице. И последние тоже. И не узнали бы, что состарились. Мы для себя всегда были бы одинаковы. И всегда оставались собой. Мы бы не винили время в своих неудачах. И не клеймили внешность за свои поражения. И, возможно, у нас больше времени и больше желания оставалось бы на философию. И, возможно, в первую очередь мы научились бы конструировать свою душу. И свой разум. А не свое тело и свой внешний вид. Конечно, со стороны нам бы как друзья, так и враги не преминули бы напомнить, что мы хуже выглядим. Что у нас болезненный вид. И круги под глазами. И вообще за последнее время мы чертовски постарели…

Но что такое слова? Это просто слова! Может, они и бывают образными, но реального изображения лишены. Это всего лишь звуки, которым можно доверять, а можно и нет. Они даже не имеют зеркального отражения… Что такое слова по сравнению с зеркалами.

А еще зеркала никогда бы не бились. Если бы их не было. Вдруг тогда поменьше бы бились и наши судьбы? И наши жизни… Впрочем, о чем это я? Я не философ-идеалист. Я врач-практик.

И все равно я не любил зеркала. Но они существовали. И я вынужден был с ними смириться. Хотя при любом случае старательно их избегал.

Но в это дежурство я вдруг подошел к зеркалу. Странно, но на этот раз оно меня не разочаровало. А даже взбодрило. Тщательно выбритый, подстриженный, помолодевший. Если открыть рот – там можно даже увидеть пломбу… Жаль, зеркало не может отображать не только слова, но и запахи. Иначе сейчас оно бы непременно источало аромат дорогущей туалетной воды, которую я почему-то приобрел накануне. Зато галстук, купленный тысячу лет назад, но с тех пор заброшенный, зеркало хорошо отразило. Как и то, что он не вышел из моды. Хотя я не знаю, есть ли сейчас мода. Скорее всего – нет. И зачем мне галстук, я сейчас надену халат, и галстук почти будет не виден. Хотя разве галстуки надевают для красоты? Нет, безусловно, нет. Галстуки предназначены для солидности, строгости и уверенности в себе. Можно сказать, для повышения самодостаточности. Сегодня я хотел выглядеть солидным, строгим и особенно уверенным в себе.

Зачем? Затем, что мне нужно расспросить пациентов об их самочувствии и пожелать спокойной ночи. Стоп. Не то. Для этого я никогда не надевал галстук и не покупал туалетную воду. Просто среди пациентов была одна пациентка… У нее еще фикус в палате. И больничные тапочки у кровати. Но это-то тут при чем? Разве из-за фикуса надевают галстук?

Я совсем запутался. Пожалуй, пора. Я бросил умоляющий взгляд на зеркало. Оно отразило вполне симпатичного мужчину около сорока лет. С довольно мужественным широкоскулым лицом. Слегка раскосыми проницательными глазами. В белом халате, из-под которого неожиданно выглядывал дорогой галстук. Мне вдруг показалось, что в этого мужчину можно влюбиться. Может быть, не зря придумали зеркала…

Мое ночное дежурство было предсказуемым. Я обошел все палаты. Расспросил всех пациентов о самочувствии и всем пожелал спокойной ночи. К ней я заглянул в последнюю очередь.

Она не щелкала фисташки. Она читала книгу. Настольная лампа освещала ее круглое лицо. Но я по-прежнему не мог его уловить. Почему-то ярче всего были видны ее по-детски оттопыренные уши. А книга делала выражение лица умнее. Все книги всегда делают лица умнее. Жаль, что лица не могут сделать книги умнее. Хотя умные книги в этом не нуждаются.

Я хотел спросить, что она читает. А вместо этого у меня почему-то вырвалось:

– Угостите фисташками?

Она отложила книгу в сторону. И ее лицо слегка поглупело.

– Они закончились.

Я растерялся. Я чувствовал, что теперь и мое лицо глупеет на глазах. И я схватился за ее книгу. Она пришлась очень даже кстати. Это был Достоевский. А я думал, что девушки с круглым лицом и оттопыренными ушами Достоевского не читают.

– Я и не знал, что девушки еще читают Достоевского, – глупо, тем более с поумневшим лицом, пробубнил я.

– Это чтобы побыстрее уснуть, доктор, – отрывисто ответила она. И зевнула, не прикрыв рот ладошкой? – А вообще у меня самочувствие нормальное, температуры нет и…

Она запнулась. Она хотела сказать: спокойной ночи. Она хотела от меня отвязаться. И мне стало так грустно, словно у меня вновь отобрали солнце. Хотя ночью его не могло быть априори.

– Спокойной ночи, – опередил я ее.

Видимо, ей стало стыдно.

– Очень красивый фикус. Я даже его полила. И галстук мне ваш нравится.

Как она могла заметить галстук? Ведь он совсем не виден из-под халата. Я еще больше смутился. И отложил книгу на тумбочку. Мое лицо вновь поглупело. Мне следовало давно уйти, я это чувствовал. Свой долг врача я уже выполнил. И о самочувствии узнал, и пожелал спокойной ночи. Но я не уходил. Хотя прекрасно знал, что уходить всегда нужно первым. Зная, что тебя не задерживают. Это не так болезненно.

Меня не задерживали. И мне было от этого чуточку больно. Мне так хотелось с ней поболтать. Но она, похоже, соблюдала режим. Похвально.

– Жаль, доктор, что я не могу вас угостить фисташками. – Она вновь демонстративно зевнула.

Она словно куда-то торопилась. То ли уснуть. То ли дочитать Достоевского. Хотя мне казалось и то, и другое неправдоподобным. Кто в мире торопится спать или читать Достоевского?

И я подумал, что зря запломбировал зуб. Похоже, в ближайшее время поесть фисташки мне так и не придется.

Вернувшись в свой кабинет, я вдруг почувствовал себя одиноким. А ведь никогда, никогда еще на работе я не чувствовал одиночества. Почему, почему оно вновь безжалостно и навязчиво нагнало меня? Только потому, что какая-то лопоухая девчонка не захотела со мной поболтать? Какие глупости. Что я себе вообразил! Она не девчонка! Не так уж она и молода. Просто выглядит так. Пусть свои уши за это благодарит. Она всего лишь одна из пациентов. Которым следует строго соблюдать режим. И я принципиальный сторонник клятвы Гиппократа. И прозвище у меня Гиппократ. Прозвища зря не дают, их заслуживают. И я не имею права относиться к пациентам по-человечески…

Тьфу ты! Что я болтаю? Конечно, по-человечески. Но не по-другому. А как это – по-другому? Я спорил с собой, убеждал себя. Пытался с помощью валерьянки утихомирить свое взбунтовавшееся сердце. Но переубедить себя мне не удалось.

Я опять посмотрел в зеркало. На меня смотрел влюбленный человек. Гладковыбритый, аккуратно подстриженный. С мужественным широкоскулым лицом. В галстуке. От которого пахло дорогим парфюмом. И даже зуб был запломбирован. В завершение совершенного образа. И я подумал в очередной раз, что в этого человека можно влюбиться. Мое отражение меня победило. Зеркала победили мой мир. Он стал прозрачным, сквозным. И я поежился от сквозняка.

К середине ночи мне вздумалось перекурить свой совершенный и прозрачный образ. В себе разбираться мне уже не хотелось. И я, достав из ящика стола пачку сигарет, вышел на балкон. Да, именно на балкон. В нашей клинике были балконы.

Изначально она была задумана как санаторий или дом отдыха. Эта идея принадлежала Вальке Лису. Чтобы больница внешне никоим образом не напоминала больницу. Упаси боже! Чтобы, один раз взглянув на нее, никто не посмел сказать: а ведь тут лежат больные люди, некоторые очень даже больные, а некоторые вообще при смерти. Словно суть вопроса зависела от внешнего вида. Словно внешний вид мог победить болезни и противостоять смерти. Словно больные исчезнут, если больничные стены будут окрашены в салатовый цвет. А палаты будут напоминать жилые комнаты. Хотя никто не задумывался, что жилые комнаты сегодня скорее напоминают больничные палаты.

Иногда создавалось впечатление, что эта игра в красивости специально уводит от сострадания и переживаний. Мы откровенно говорим о болезнях больному, понимая, как это ему больно. И в то же время избегаем внешней правды. Чтобы в том числе и прохожий, посмотрев на комфортабельный, веселенький вид клиники, равнодушно прошел мимо. Возможно, буркнув под нос: а неплохо тут больные пристроились.

Впрочем, разве только больницы это касается? Это касается всего в нашей жизни. Вот Достоевский не боялся настоящей правды. Чтобы больно было не только больному, но и здоровому ближнему. В том числе было бы больно самому писателю. И он бы этой боли не избегал. Это и есть сострадание.

Хотя вполне можно было строчить развлекательную ерунду. И по ночам спать спокойно. Но сейчас у писателей другая миссия. Писатели спокойно спят по ночам. И прохожие равнодушно проходят мимо больниц. И никому уже не больно. И только физическая боль еще может причинить страдание. Но если в жизни осталась лишь физическая боль, разве мы мало отличаемся от животных? А возможно, в этом и заключается сегодня основная миссия мира? Чтобы он стал однородным. Страшная миссия…

Я вышел на балкон. И вдруг понял, что и мне тоже давно уже не больно. Давно. Больно – это конкретное слово, из жизни, что ли. А если больна душа? Нет, я понимал, когда я физически болен. Это другое. Хотя уже казалось, это одно и то же. И фраза «душа болит» уже выглядит не просто анахронизмом, а банальностью и безвкусицей. За такую фразу становится стыдно. А мы выше этого. Потому что циничнее, увереннее, равнодушнее. Правда, мы еще помним, что такое душа. Но не знаем, зачем она нужна. Если понимаем лишь физическую боль. И то исключительно свою.

Я закурил. Я не винил Вальку. Он хотел как лучше. К тому же он шел в ногу со временем. Можно сказать, даже бежал. И, по сути, это верно. Правда, балконы в палатах оказались ошибкой. Открытыми их нельзя было оставлять, потому что больные там тайком покуривали. Даже были случаи, некоторые хотели выброситься… Потому балконы в палатах заколотили. А зачем нужны заколоченные балконы? Валька пока придумать не смог. Но, как всякий энергичный человек, идущий, вернее, бегущий в ногу со временем, активно его искал. Я был уверен, что он найдет ответ. Потому что нельзя допускать бесхозяйственности. И расточительства. И попустительства. Ведь в эти балконы вложены большие деньги.

Я стоял на балконе и курил. Вот в моем кабинете балкон был как нельзя кстати. И в Валькином тоже. Валька тоже курил. Впрочем, наши кабинеты располагались рядом, и балкон был один на двоих. Его разделяла лишь узенькая перегородка.

Вдруг я заметил, что из-за перегородки просачивается слабый луч света. Возможно, мне это кажется. А возможно, и нет. Валька был, конечно, ответственный человек. Но бывали случаи, когда он забывал выключать настольную лампу или компьютер. Я переступил через перегородку. Конечно, на этот раз опять компьютер.

Монитор горел тусклым синим светом… Лучше бы синим пламенем. Компьютеры я ненавидел. Как и всю новомодную технику. Нет, я не был ярым противником научно-технического прогресса. А просто считал, что он не должен происходить так резко и навязчиво. И тем более обгонять самого человека. Душа которого давно уже не болит. Да и как может болеть душа, если она давно заложена в компьютер и ее можно легко починить?

Я осторожно открыл балконную дверь. Она даже не скрипнула. Сам не знаю, почему я сделал это осторожно. Ведь для этого не было никакой причины. Просто, наверное, сработал элементарный инстинкт. Ночью все нужно делать тихо и осторожно. Ночь не любит скрипучих дверей. Ночь не жалует громких шагов… И я тихо переступил порог Валькиного кабинета. И застыл на месте. Мгновенно у меня даже во рту пересохло.

Я увидел ведьму. Или приведение. Или русалку. У меня не было времени разобраться. Да и разница небольшая. Я плохо ее различал в темноте. Я увидел только длинные черные волосы с синевой, бледный профиль лица с синевой, и белые одежды с синевой. И мне показалось, что она что-то толчет в ступе. И над чем-то колдует.

Впрочем, мое видение продолжалось одно мгновение. Единственный слабый источник света – компьютер – вдруг потух. И ведьма, от которой остались только белые одежды, вылетела в едва приоткрытую дверь. Не утверждаю, на метле или еще как…

Я перевел дух. Или у меня галлюцинации, или я сошел с ума, или все это чушь собачья. И включил свет. Вместе со светом в кабинет вернулась реальность. Нет, все же научно-технический прогресс – это совсем неплохо. Особенно я приветствую изобретение электрической лампочки. Хвала Яблочкову и Лодыгину! Так и быть – Эдисону тоже! Хвала электрификации всей страны!.. И что я, врач-практик XXI века, себе вообразил? Право, смешно! Ведьму! Это когда вот-вот полетят на Марс. Когда мобильники, скайп и компьютеры. Цифровая спутниковая связь и искусственная сетчатка глаза! Когда в любой момент можно увидеть лицо человека, находящегося от меня за миллионы километров. И запросто с ним поболтать. И почувствовать запах через компьютер!.. Какие, к чертям собачьим, ведьмы?

Правда, почему-то все эти аргументы мне показались не очень убедительными. Когда я вдруг вспомнил еще один продукт научно-технического прогресса – телевидение. Допотопность его мышления и варварство его сплетен. Когда вдруг вспомнил уровень общественного образования. И слепую веру людей. В ведьм, чертей, домовых, гадалок, экстрасенсов и прочих. А еще человеческое мышление. И восприятие невероятной информации.

Похоже, я оправдывал себя. Я ничем не отличался от темных людей XXI века. И тоже безоговорочно поверил в ведьму.

Нет уж, в отличие от них, я еще помнил, что являюсь врачом-практиком. Материалистом и реалистом. А папа у меня вообще был ученым. Хоть и работал простым терапевтом. Как Чехов. И Чехов – мой любимый писатель и тоже – врач-терапевт. И тоже реалист и материалист. Хотя и писатель. Потому что тоже ученый…

В итоге я окончательно запутался, работая сам себе адвокатом. В общем, пошли все к чертям собачьим! Учитывая, что чертей не существует. И собаки к ним никакого отношения не имеют… Поэтому я сумею во всем разобраться. И найду эту «ведьму». Которая окажется простым воришкой. Даже если в белых одеждах. Может, это и вовсе был медицинский халат?

Я тщательно осмотрел кабинет. Все было на своих местах. Конечно, только Валька сможет вынести окончательный вердикт – не украдено ли чего? Но внешне все довольно прилично. Не разбросано, не побито, не разгромлено. Я решил выйти в коридор. И дернул ручку двери. Черт! Дверь была заперта! Значит, не было никого! Значит, галлюцинации! Или все-таки ведьма?! Похоже, я возвращаюсь к исходному. К человеку XXI века. Прилипшему к компьютеру. И сжимающему в руках мобильник. Как спасательному кругу. В современном стеклянном доме, обустроенном в стиле минимализма и напоминающем больничную палату. С головой, забитой лабиринтом дремучих, примитивных, запутавшихся мыслей. Распутывать которые человек не желает. И даже не может. Учитывая, что мысли его давно не болят. Как и душа.

Щелкнув ручкой дверного замка, я вышел в коридор. В дальнем конце дежурила медсестра. Вернее, дежуря, дремала. Как жаль, что мое дежурство не совпадает с дежурством Иришки, жены Лиса! Вот кто ответственный работник! Вот при ее дежурстве невозможно никакое ЧП! Никакие воры! Не говоря уже о ведьмах или привидениях…

Я скучал по Иришке в ночные дежурства. Она просто излучала настоящую реальность, спокойствие и уют. Особенно когда брала гжельскую чашечку в руки, наливала туда из гжельского чайника ароматный дымящийся чай и гжельской ложечкой размешивала сахар. А еще она пила чай из гжельского блюдечка, конечно, если чай очень горячий. Хотя, признаюсь, всего этого я не видел. Но ярко представлял эту картину, сотканную из гжельского уюта, гжельской реалистичности и гжельского умиротворения…

Это я постоянно вспоминал, когда болела душа. И мне казалось, что только такие, как Иришка, способны вылечить душу. Она воистину была медсестра от Бога. И не только для пациентов…

И я в который раз позавидовал Лису. И в который раз пожалел, что не дежурю с Иришкой…

* * *

Увы, это была не Иришка. Это была всего лишь медсестра с очень медсестринским именем – Мила. Но несмотря на милое имя Мила, несмотря на то, что она была очень мила собой, она не любила свою работу. И предпочитала на ней спать. Иногда красить ногти. В это дежурство она, похоже, успела и то, и другое.

В коридоре пахло лаком, а Мила мило дремала на стуле. Валька давно бы ей голову свернул и обломал бы все ее накрашенные ногти. Валька есть Валька. Но он был слишком… Слишком хороший… Даже для Милы. Он давно хотел ее уволить, но почему-то не увольнял. Валька был просто добрым парнем. Хоть и бегущим в ногу со временем.

– Милая Мила, – тихо позвал я медсестру.

Она тут же проснулась. И сразу приняла строгий вид. Ни сна на лице, ни следов сновидений. Ни частого моргания спросонья. Ни зевоты. Секрет профессионала.

– Да, Георгий Павлович?

– Да, Мила. Вы не видели случайно – никто сейчас не прошел по коридору?

– Прошел? Я вас не понимаю. Я бы точно заметила! Я бы никого не пропустила. – Мила ответила уверенно, даже не моргнув глазом. – К тому же кому тут быть! Это вам не бульвар и не спортплощадка, чтобы тут прогуливаться или бегать. Слава богу, наша клиника современная. У каждого в палате свой туалет. Это вам не допотопные больницы, где туалет один на всех, и тот на коридоре. Так что…

– Я вас понял, Мила! Вы все очень аргументированно объяснили. Можете дальше продолжать…

У меня чуть не вырвалось в рифму – спать. Но я вовремя остановился. Мне не хотелось ночных разборок с Милой. Да и прямых доказательств сна на дежурстве не было.

– Продолжать дежурство.

– Я и продолжаю.

Милое лицо Милы выглядело очень глупым, хоть и уверенным.

– Кстати, Мила. А что вы всю ночь делаете? Я ни разу не видел вас с книжкой. Кстати, она была бы вам к лицу.

– Странный вы, Георгий Павлович. На дежурстве я дежурю. Что же еще? Я выполняю все инструкции. Читать не положено, разве не так? Чтение – это нарушение правил.

– Вы правильный человек, Мила. И ответственный. Я рад за вас.

Лицо Милы стало еще строже и еще глупее. Не могу понять, как это возможно совместить – строгость и глупость одновременно. Но Миле это всегда удавалось. Возможно потому, что она искренне верила в свою правильность и ответственность.

И я в очередной раз вздохнул по Иришке. Она всегда сомневалась в своей ответственности и правильности. Но более правильного человека я не видел. Ее лицо было всегда умным. И с книгой в руках, и с гжельской чашкой. За круглым столом.

Я двинулся по коридору. По пустынному коридору своей больницы. Ночью мне она нравилась еще больше. И репродукции русских, французских, голландских художников вдоль стен выглядели настоящими именно ночью. И мне казалось, что я иду по художественной галерее. Может, Лис действительно прав? Когда думаешь, что ты в музее, а не в больнице, стоны больных за стенами, на которых развешаны картины, не слышны. И, безусловно, нам от этих стонов уже не больно. Больно только больным.

Может, Лис прав? Боль должен испытывать только тот, кто болеет? И этой боли на каждого за жизнь хватит… Но мне казалось по-прежнему, что Гиппократ с Лисом ни за что с этим не согласились бы…

Хотя что мы знаем про Гиппократа? Когда столько веков прошло. И столько историков родилось за это время. И столько эти историки смогли переврать и насочинять за эти века. Хотя мой папа и Чехов тоже бы никогда не согласились с Лисом. А они верили в Гиппократа, словно знали его всю жизнь. А я верил им…

Возле двери палаты, где лежала моя пациентка… Вот я уже и констатирую – моя… Ведь все – мои пациенты. Так почему именно она?.. Наверное, правильнее будет сказать: «возле двери палаты, где лежала пациентка по имени…» Как же ее зовут? Имя какое-то дурацкое. Я вообще плохо запоминаю имена. Какое-то не очень русское. И не очень нерусское. С ягодой ассоциируется. Да, точно, точно… Ядвига. Польское имя. Хотя в Белоруссии и на Украине навалом девушек с таким именем. Думаю, и в Словакии, и в Словении, и в Германии их навалом… Зачем это я ударился в географию? Учитывая, что всегда неважно ее знал. Потому что плохо ориентируюсь в пространстве, а может быть, и в самом мире. Плохо запоминаю города и страны. И имена людей тоже. Может быть, потому, что среди людей тоже плохо ориентируюсь. Поэтому разве имеет значение, как зовут мою пациентку? Ну вот, я опять за свое. Еще не хватает, чтобы я назвал ее пациенточкой. Нет, нет, ни в коем случае. Ее зовут Ядвига, я вспомнил! Обычное нерусское имя.

Так вот, возле палаты Ядвиги я остановился. За стеной, на которой висели репродукции картин известных художников, лежала она. Нас разделяли художники. И я почему-то сделал вид, что внимательно рассматриваю одну из картин. Чтобы, не дай бог, Мила, ничего такого не заметила. А пронзительный взгляд Милы буквально впивался в мою спину, и я это чувствовал. Слава богу, она сидела в другом конце коридора, иначе от ее взгляда у меня наверняка бы остались синяки.

Мила впилась в меня. Я впился в картину… И вдруг до меня дошло, что на ней изображена ведьма. Я буквально похолодел. И напрасно. Потому что это была вовсе не ведьма, а обыкновенная Баба-яга работы сказочника Васнецова. Она так и называлась «Баба-яга». По-моему, еще в детстве я видел это полотно в доме-музее художника. И тогда она меня не испугала, а рассмешила. В детстве мы всегда смелее. А сейчас я, врач-практик, реалист и материалист, вдруг похолодел от этой картины.

Хотя при чем тут ведьма? Моя ведьма, как и положено, была в белом. С черными, как и положено, волосами. И пугающе красива, как и положено. Нет, про красоту я придумал. Потому что даже не разглядел ее лица в темноте…

А эта васнецовская Баба-яга была даже трогательной. Потому что очень хотела напугать всех своим классическим образом. И носом-крючком, и клыками, и растрепанными волосами, выбивающимися из-под косынки, и костяной ногой, и ухающим филином. Но разве может напугать классический образ? Классика заставляет думать. А пугает в основном масскульт. Вон Гоголь сколько пугал-пугал, но так и не напугал. До сих пор его читают – и вдумчиво, и недоуменно.

Впрочем, при чем тут Гоголь, классика и Баба-яга… Да и не читают уже ничего вовсе… Но почему, почему именно картина с этой ужасной до смеха бабкой висит на стене, за которой временно живет Ядвига?

Мне это не понравилось. Вдруг – плохая примета?.. А с каких пор я стал верить в приметы? И что эта примета может означать? Что в одно солнечное осеннее утро влетит на ступе Баба-яга и унесет через балкон мою пациентку? Вместе с солнцем. Последним солнцем для осени. Ну, хорошо, одну из моих пациенток. Но это невозможно. Хотя бы потому, что все балконные двери в палатах заколочены. Так распорядился главврач Лис. И солнце украсть невозможно. И девушку тоже… Хотя почему девушку невозможно украсть?

Я похолодел. А возможно, я и не о пациентке беспокоюсь. А о солнце, которое мне хочется удержать. И я так не хочу, чтобы его украли. А Баба-яга просто невозможна… Я похолодел еще больше. Но ведь кто-то был ночью в кабинете Вальки Лиса?

И внезапно мне захотелось убедиться, что с Ядвигой все в порядке. Что она спокойно спит в своей постели. Но могу ли я ночью разбудить пациентку? Просто из-за каких-то бредовых подозрений? Особенно, когда пронзительный взгляд медсестры вцепился в мою спину. До боли… Тут кто-то больно хлопнул меня по спине. Я резко обернулся. Это была сама Мила, а не ее взгляд.

– Бабкой-ёжкой любуетесь? Хороша! И кому только в голову взбрело вывесить в больнице этот комикс? Больных, что ли, пугать!

– Милая Мила, это не комикс, а шедевр. Да и больных уже не испугаешь Бабой-ягой. У них совсем другие страхи. И очень даже реальные. Обоснованные.

– Ну, Баба-яга – это тоже основание. Особенно когда идешь на операцию. А перед твоими глазами клыки и нос крючком. Всякие могут возникнуть ассоциации.

– Вряд ли те, кто идет на операцию, глазеют по стенам. В основном, Мила, их везут на каталке. И впереди они видят лишь белый халат. Халат медсестры. Такой, как у вас, Мила.

Мне захотелось добавить: хотя какая, к черту, ты медсестра? Но я промолчал. А она потянулась к дверной ручке палаты.

– Вы куда, Мила? – почему-то испуганно пробормотал я.

Мила удивленно посмотрела на меня.

– Как куда? Уже утро, Георгий Павлович. А вы и не заметили. А этой пациентке сегодня выписываться. Вот я ей первой градусник и несу.

Я, как фокусник, изящно выхватил градусник из рук Милы.

– Вы ответственный человек, Мила. Вы всегда следите за режимом пациентов, вы всегда охраняете их покой. Но позвольте, я занесу градусник.

Мила бросила на меня подозрительный взгляд и, по-моему, даже хмыкнула. А может, и нет. Может, я преувеличиваю.

– Вообще-то это входит в обязанность медсестры – разносить градусники и записывать температуру…

– А я как врач должен всего лишь подтвердить возможность выписки пациента именно сегодня.

– Пациентки, – навязчиво (или ненавязчиво) поправила меня Мила.

– Разве? А я почему-то подумал, что здесь лежит именно пациент. Впрочем, это не важно…

– Ну да, где уж запомнить, – поверила (или не поверила) мне Мила.

Я тихонько отворил дверь. Ее солнце еще не влетело в палату. Было слишком раннее осеннее утро. Солнце еще стояло за дверью балкона, ожидая, когда его пригласят. И мне казалось, что не время, не природа, не климат, а именно она должна его пригласить.

Она лежала на диване. Слава богу, ее не украла ни Баба-яга, ни кто-либо другой. Сегодня моя пациентка уйдет сама. И заберет с собой солнце. И я до весны его уже не увижу.

Она спала на диване. И ее веки подрагивали. Такое бывает, когда крепко спишь. Или когда притворяешься, что крепко спишь. Я не знал – она крепко спала или притворялась. Впрочем, это было не так уж важно. В любом случае вранье могло быть простительно и уместно. Неловко лежать с открытыми глазами, когда входит лечащий врач.

– Ядвига? – тихонечко позвал я ее.

Она тут же открыла глаза. И спросонья потянулась. Или сделала вид, что спросонья.

– Здравствуйте, доктор.

Она включила настольную лампу. Свет осветил ее круглое лицо и оттопыренные уши. И пышные светло-русые волосы, особенно ярко подчеркивающие ее черные глаза и черные брови.

– Вы должны измерить температуру. Вас сегодня выписывают.

– Правда? А если будет высокая температура?

– Ну… Значит, вы, возможно, простыли. Но это не означает, что вам нужна операция. Поймите, у нас хирургическое отделение.

– А если будет болеть живот?

– Вы не хотите идти домой? У вас неприятности? – откровенно спросил я.

Хотя Лис меня учил, что врачу нельзя прибегать к подобным приемам. И особенно откровенничать. Но почему я должен во всем верить Лису? Гиппократ так не думал. И мой папа тоже. И Чехов.

– Я живу одна. – Она вздохнула и приподнялась на подушке? – А какие у одинокого человека могут быть неприятности? Их нет. Вернее, только одна неприятность и есть – одиночество. Вы не согласны? Или вас это не касается?

Ну вот, теперь она и меня вызывала на откровенность. Лис бы этого не просто не одобрил. Он был бы возмущен. И моя карьера оказалась бы под большим вопросом.

– Меня многое в жизни коснулось, наверное, как и всех, – неопределенно ответил я.

Так, на всякий случай. Чтобы она не потеряла ко мне доверия. И чтобы на доверие тоже не рассчитывала.

Она приподняла подушку еще выше. Одеяло сползло до пояса, и я заметил, что у нее совершенно белая пижама. Не знаю почему, но этот факт меня насторожил. Хотя не думаю, что многие девушки носят белые пижамы. А, может, многие. Но это так непрактично и даже грустно. Если бы еще в цветочки какие-нибудь. Или мишки. Было бы гораздо веселее. Нет – чисто белый цвет.

Мне стало не по себе. Вот, я опять вру. Мне стало больно. Может, и потому, что она лежала в больничной палате, хотя не должна была там лежать. А белый цвет пижамы… Он всегда напоминал больницу. И я постарался ее утешить.

– Ядвига, – тихо позвал я ее.

Надеясь, вдруг не услышит? И совесть чиста, и ответа не нужно. Она, как назло, услышала. У нее был хороший слух. Наверное, потому что большие уши.

– Доктор, не люблю, когда меня так называют. Какое-то польское имя. Точнее, вообще немецкое. Вы разве не знали? Хотя я не против поляков. И немцев. Разве что старые счеты… Но меня все зовут Яга – сокращенно от «Ядвиги». Ведь имена всегда сокращают.

Я вздрогнул. Нахмурился. Захотел закурить, но не закурил, потому что в палате не положено.

– Яга, Яга… Яга?

Я не то чтобы удивился. Пожалуй, я был ошарашен. От этого и не удивился.

– Ага, Яга. А вам что – не нравится?

Мне не нравилось многое. Мне не нравилось, что в кабинете Лиса совсем недавно промышляла ведьма. Или Яга. Что на стене висела картина Васнецова «Баба-яга». И что ее пижама была белая… Ах да, еще хуже. Мою бывшую жену звали Ада! Какая связь? Я ее не видел, но чувствовал. Ада… Я ее ненавидел. Но Яга?.. Я просто не мог в нее влюбиться, потому что любил когда-то Аду. Как просто. Но всему этому доказательств не было, а я был плохим и адвокатом, и прокурором. Я выбрал третье. Риторический вопрос следователя.

– Яга… Ну да, это логичнее. Это проще. Но как-то некорректно, согласитесь. Во все времена, – неуклюже пробормотал я.

– Неуклюжая речь. – Она встряхнула пышными длинными волосами.

И только теперь я заметил, что они не просто светло-русые, а с золотистым отливом. Хотя раньше этого не замечал. И еще не взошло, нет, не верно – не вошло, вернее – не ворвалось в палату ее солнце.

– Неуклюжая речь дилетанта. Который ни черта не мыслит в бабках-ёжках, – повторила она.

– А должен? – Я пожал плечами. – Как-то никогда о них не задумывался.

– В таком случае попробую все объяснить. Мой папа был…

Она начала рассказ. Про папу. И не только…

Вот так, запросто, в мою жизнь вошел ее отец.

Да, он был… Он и впрямь уже был. В прошлом. Я еще не мог его отчетливо разглядеть. В своих фантазиях. Слышал только голос. Низкий, хрипловатый. Голос, который выглядел старше его лет.

– Своего ребенка я назову Яга!

– Ты с ума сошел? – А это ее мама.

У нее непременно должен быть мягкий, тоненький, почти писклявый голосок.

– Нет, просто я всю свою жизнь посвятил этому образу. Его правде. Но правда так и не всплыла. Почему я не могу посвятить своей дочери труд всей моей жизни?!

– Я ничего и не поняла… Но Яга – это уж слишком.

– Тогда… Ядвига! Хочешь – Ядвига? Это, правда, древнегерманское имя. Теперь – чаще польское. Поляки – славяне, как и мы. Во всяком случае, в миру это имя будет понятнее, чем Яга. Хоть и чужеродное… Ох, как же мы все склонны к предрассудкам.

– Не к предрассудкам, а к рассудку. Точнее, к разуму… Ядвига? Х-м. Оригинально, – немного успокоилась мама.

– Имя как имя – а папа разволновался. – Имя – как и Яга. Это почти одно и то же. Вернее, станет одним и тем же… Оно означает: «воительница»… Но при чем тут что чего означает? Мы – ученые. И это не имеет значения.

– Не имеет, но ученый лишь ты… Я не знаю… Я хотела… Но если ты так… Ведь я знаю… Но ты ученый…. Ядвига. Хорошо, приятно. Ядя, что ли… Почти ягода. А для того, кто ее полюбит – можно и «ягодка»…

Я вздрогнул. И очнулся…

– Доктор!

Яга опять слегка потянулась. Яга была в белом. Яга была рыжей. Но я не понимал, вернее, ничего не хотел понимать.

– Доктор, мой отец всю жизнь изучал образ Бабы-яги. И всю жизнь хотел оправдать этот персонаж. Он не был адвокатом, он был фольклористом. Но считал, что жизнь так несправедлива. Начиная с Бабы-яги…

– Странное начинание… Более чем! Но это странным покажется лишь человеку необразованному или не заинтересованному в образовании, поверьте!

– Я верю. Но слишком много слов. Я не верю в множество слов.

– А верите моему отцу? Ведь он был не я и не вы… И даже не из нашего времени.

– Не хочу, но, наверное, верю…

– Вы же знаете, что все можно оболгать?

– Да.

– Вы верите, что все можно опорочить?

– Наверное… Только непорочные люди не верят в это. Их, пожалуй, теперь уже нет…

– Что можно зло назвать добром? И наоборот?

– Я живу вместе с вами в одном времени. Поэтому верю. Но в добро в последнюю очередь…

– Все можно опошлить, принизить, утоптать?

– Еще бы! Мы и сами на это способны…

– Что все можно переиначить?

– До сегодняшнего времени, пожалуй, нет. Но учитывая Бабу-ягу…

– Вижу, вы во многое верите. Раз работаете здесь. Вам… Что подают, в то и верите? Как в ресторане. И не боитесь отравиться?

– Иногда побаиваюсь…

– Вы верите, что слишком много времени уходит на оправдание правды? Вы верите, что это время уже пошло?

Я посмотрел на часы. Время шло. Но время еще было. На наш разговор. И мне не хотелось его заканчивать. Потому что ко всему прочему существовала ослепительно-белая пижама. Хотя их столько на свете!

– Мой папа…

Яга запнулась.

– Разоблачать подлог он начал с нуля. Все нужно делать не с единицы, а именно с нуля. Ведь единица – это уже потом…

Я уже не просто мог представить голос ее отца. Я уже видел его. Так ярко, так отчетливо. Словно пять минут назад с ним расстался. Типичный профессор-фольклорист. Седой, бородатый. На носу немодные очки в роговой оправе. Но голос все равно был старше его лет.

– Я благодарен, что ты позволила… Позволила назвать мою девочку Яга. Это дело принципа.

– Я лишь позволила назвать ее Ядвига.

Маму я по-прежнему не видел. А возможно, мне было просто лень ее рисовать в своем воображении. Или моего воображения не хватало. Как в детстве не хватало цветных карандашей.

– Но ведь позволила… Ты же знаешь…

– Да, знаю. Я тысячу раз слышала эту историю. Тысячу раз слышала, что имя Яга – старославянское. И так называли многих девочек. Как теперь называют Катей, Галей, Верой. И что… Что она… Она первая организовала приют для бездомных детей…

– Первая, понимаешь, она первая это сделала! Яга! И дети ее очень любили! По сути, ее именем нужно было называть детдома! Во вселенском масштабе, историческом…

– Ну и что? В истории масштабы, особенно вселенские, легко изменяются и заменяются. А потом все века ее именем детей пугали! Не будешь слушаться – в приют! К Яге!

– И это справедливо?

– Не знаю… Нет, конечно… Но фразеологизмы… Устоявшиеся выражения. И их бесспорность… Разве что-то можно изменить?

– Если бы нет… Все так думают, что нет. У всех одна философия. Нет, скорее психология – раз так случилось, то альтернативы нет. И изменений тоже. Хотя… Всю жизнь и изменяют, и переворачивают. Можно, и я хоть раз что-то изменю и переверну?

– Только кто это поймет и услышит?

– Не знаю. Сегодня нет. Но если слово вброшено… Если мысль посеяна… Они же этим и руководствовались… Словом… Мыслью… Я буду действовать их же методами…

– Про Бабу-ягу?

– Она всего лишь начало. Начало тому, почему все перевернуто. И почему никто, никто в этой жизни не хочет перевернуть все назад? Вернее, поставить все на свои места…

Я встряхнул головой. И родители Яги мгновенно исчезли. А сама Яга сидела на кровати, поджав по-турецки ноги. Ее круглое лицо покрылось красными пятнышками. А волосы, казалось, порыжели еще больше. А возможно, просто наступал осенний рассвет. И Яга вот-вот должна была впустить к себе в палату солнце.

– Вот так, доктор. Папа даже написал докторскую, и даже защитился. Но многие, очень многие обвиняли его в ненаучном подходе к теме. Хотя уверена, он на все сто был прав!

Она на секунду замолчала. И продолжила:

– Когда-то давным-давно жила милая и обаятельная, умная и образованная женщина по имени Яга. Да, еще и очень одинокая. Она была богатой. Даже стильной, как сказали бы сегодня. Она носила красные сапожки с золотой вышивкой. Но у нее не было детей. И она решила организовать для всех обездоленных ребятишек детский приют. Так у нее появилась настоящая семья. Слава о ней пошла по всей округе. О ее щедрости и красоте. Щедрость сделала ее еще красивее. И вот злобные и завистливые мамаши, не раз ловившие любопытные взгляды своих мужей в сторону Яги, стали потихоньку ее травить… Так и пошло. Ягой пугали детей. В тридцать с лишним лет ее обозвали Бабой-ягой с костяной ногой. Придумали, что нога у нее не настоящая, деревянная, поэтому она всегда в сапогах. Это уже для своих мужей… И пошла гулять дурная слава. Приют закрыли. А Яга умерла в нищете. Есть даже версия, что ее убили… Вот так ее отблагодарили за сделанное всем добро… Это хорошая слава быстро забывается. А дурную славу не остановить. Причем со временем она обрастает еще более страшными подробностями. Так для Яги придумали избушку на курьих ножках. Возможно, прообразом послужил ее детский приют. И что она в этой избушке деток в печи запекает. И прочее, и прочее… И эти все выдуманные фольклорно-исторические гадости мой отец хотел разоблачить. Вывести завистников на чистую воду… Через столько-то веков!.. Ему это, конечно же, не удалось… Мой отец был романтик. Возможно, немножко донкихот. Но даже он не пошел до конца. В паспорте я всего лишь Ядвига. Немецко-польское имя – пожалуйста! А старославянское – увы…

– И слава богу, – вздохнул облегченно я. – Это хоть и красивая легенда, но все же легенда. А если даже и нет… Знаете, возможно, в любом случае Бабе-яге повезло. Мало того что ее имя на века вписано в историю. В истории обязательно найдется человек вроде вашего отца, который попытается восстановить историческую правду. И даже если эту правду узнают немногие, все равно она тоже останется на века. Вот – даже научные труды уже пишутся… Глядишь, и роман появится, и фильм, и картина. А если еще они будут созданы гениальными художниками?

– Вы считаете, что и Мюнхгаузену и Сальери тоже повезло? Из первого сделали посмешище, из второго – злодея. А если это не так?..

– А если так? Даже если и не так. Кто бы сегодня знал какого-то ничем не примечательного барона-выдумщика и средней руки композитора?

– Вы считаете, что дурная слава – тоже слава? Не важно какая, лишь бы была?

– Слава богу, я так не считаю. Просто спорные имена в истории всегда вызывают спор. А это уже немало. Впрочем, гораздо больше я верю в таланты. А ошибки в истории случаются крайне редко.

– Вы оптимист. А на мой взгляд, вся история состоит из ошибок. И мы на этих ошибках учимся. Это я в буквальном – плохом – смысле слова.

– Умные люди понимают и настоящую историю, и исторические ошибки. Но это уже отдельный разговор… А действительность такова, что вас сегодня выписывают.

Ядвига вздохнула. Мне так хотелось вздохнуть вслед за ней. Вздохи, как и зевота, заразны. Но я удержался. Мне не захотелось демонстрировать свое печальное настроение. Возможно, потому, что ее звали Яга. Она была рыжеволосой. И спала в белой пижаме.

– Вы собирайтесь, Ядвига. Ну, хорошо, хорошо, Яга, – тут же поправился я, уловив ее протестующий жест. – Я подготовлю документы к выписке, а вы после завтрака ко мне зайдите.

Ядвига вскочила с постели и подбежала вплотную ко мне. И сжала мой локоть. Словно прощалась со мной. Это уже никуда не годится! Не хватало, чтобы пациентка прощалась с врачом, умываясь слезами. И обнималась при расставании…

Я резко развернулся. И направился к двери.

Солнечный луч скользнул по моей руке. Словно хотел на прощание пожать мне руку. Я бы хотел ответить ему тем же. Но я не умел пожимать руку солнцу. Возможно, это умела Яга. Не зря у нее такое волшебное имя. Не зря она умеет подчинить себе даже солнце. Мне же оставалось только вздохнуть. Я не выдержал и сделал глубокий вздох…

В кабинете меня ждал Валька Лис. Он нервно шагал взад и вперед. И его очки тревожно сползли на кончик его толстого носа.

– Послушай, Гера, послушай меня. В общем, у меня неприятности. Куда-то задевался этот треклятый ключ от моего кабинета. Я, безусловно, никого не подозреваю. Не хочу, во всяком случае, подозревать. Да и красть там нечего. Нет там ни золота, ни бриллиантов. Но сам понимаешь – медицинские карты, документы и прочее… В общем, малоприятная штука случилась. Ты же ночью дежурил. Ничего такого…

– Ничего такого, – спешно ответил я.

И сам не понял этой спешки. Ведь видел собственными глазами, что в кабинете Вальки промышляла какая-то ведьма.

– Ничего такого… – машинально протянул Валька. – М-да, не хотелось мне разборок в собственном отделении. Но, видимо…

Валька повернулся, направившись к двери. Нужно было выкручиваться из неприятного положения. Нет, надо скорее, скорее все рассказать. Пока не поздно. Ну же, скорее!..

– Валька. – Я сделал шаг к Вальке.

И в моем кармане звякнули ключи. Я похолодел. И сунул руку в карман. Да, Валькины ключи. С его постоянным квадратным брелоком. Ведьма! Яга! Белая пижама, которую я принял за белые одежды. Рыжие волосы, которые в темноте казались черными. С синеватым оттенком от включенного компьютера. Черт! Да, здесь черт уместен. Он про ведьм и бабок-ёжек знает все. И я кое-что знал. Наверняка во время нашей беседы она подбросила ключики в мой карман…

– Валька? – позвал я.

Лис резко обернулся.

– Валька, глупости какие, – неожиданно для себя вдруг сказал я. – Безусловно, неприятно. Но стоит ли так категорично? В конце концов, возможно, все гораздо проще. Ты же мог просто где-то засеять ключи.

– Я ничего и никогда не засеиваю. – Валька нахмурился. – И это одно из моих главных достоинств. Ты, Гера, об этом прекрасно знаешь.

Я это прекрасно знал. Но совершенно не понимал, почему вдруг решил защищать Ягу. Которая украла Валькин ключ. И промышляла в его кабинете. А затем подбросила ключ мне…

– В таком случае просто вспомни. Вспомни, когда в последний раз ты видел свой ключ?

Валька еще больше нахмурился. Он действительно был еще тот аккуратист, но прекрасной памятью похвастаться не мог. И я это тоже прекрасно знал.

– Ну? – Валька снял очки и машинально стал протирать их носовым платком. – Ну… В общем, я закрыл дверь.

– Ты закрыл дверь, а потом? Ну же… Потом ты… Ты пошел…

Я подсказывал ему, как сердобольный учитель двоечнику.

– А потом ты направился прямо ко мне. В кабинет, – уверенно продолжил я.

И Валька на лету схватил эту подсказку.

– Правильно, Гера, в твой кабинет.

– Вот с него и начнем. – Я недоуменно развел руками. – Если здесь нет, то будем шаг за шагом вспоминать твои последующие шаги.

Но ничего вспоминать не пришлось. Я незаметно положил ключи на подоконник, на балконе. И ненавязчиво объяснил Вальке, что он забыл их именно здесь, когда мы курили. Курили мы или нет, это уже не имело значения. Поскольку мы с Валькой всегда курили вместе. И все наши многочисленные перекуры в его памяти сбились в одну кучу…

Так я легко убедил Вальку. Легко перетасовал факты в его памяти. Легко защитил Ядвигу, точнее и уместнее – Ягу. Что она – Яга, я уже не сомневался. Но очень сомневался, зачем мне нужен был весь этот обман.

Валька сидел на диванчике, стоявшем на балконе, и пускал кольца дыма в утреннее осеннее небо.

– Фу, – облегченно пыхтел он. – Знаешь, Гера, а у меня все внутри аж похолодело. Все равно неприятно. К тому же мне показалось… Знаешь, что и компьютер как-то не так выключен. Некорректно, как они говорят.

– Ладно тебе, Валька. Все у тебя корректно, будет тебе. Вся жизнь у тебя корректна. А в компьютерах мы с тобой так себе. К тому же паранойей никогда не страдали.

– Ага, не страдали, – усмехнулся Валька. – Этакие простые, незамысловатые парни.

Наши взгляды столкнулись. Валька незамысловато улыбался. Но мой взгляд не выдержал его улыбки и попытался увернуться.

Дежурство мое закончилось. Но я не торопился. Нужно было решить вопрос с одной проходимкой. Так что после утреннего обхода и завтрака в кабинете я ждал Ядвигу. Я был по-настоящему зол. Но при этом все же не забыл причесаться и побрызгаться туалетной водой. И даже посмотрел на себя в зеркало. И искренне удивился. На меня смотрело само обаяние и доброта. И даже какая-то глупость. Слава богу, что еще любовь не вылезла наружу. А вот злость осталась вне зеркала. И я уже сомневался: а была ли она вообще? Я сурово сдвинул брови. Получилось еще глупее. Так, так, так… Что со мной? Лучше на этот вопрос пока не отвечать. Ответ мне явно не понравится. Так, так, так… Так. Спасет сигарета. Она придаст облику усталость после ночного дежурства. А если часто стряхивать пепел, то, безусловно, еще и раздражения. Если повезет – даже злость может проявиться. Это если глубоко затягиваться. В злости я нуждался как никогда.

И я схватился за сигарету, как за соломинку, когда в дверь постучали.

– Войдите? – сурово ответил я, но на последнем слоге голос приторно дрогнул.

Она вошла. В больничных тапочках и спортивном костюме. И присела у моего стола на уголок стула.

Я уткнулся взглядом в бумаги. И ничего там не видел.

– Я за выпиской, доктор. Мне уже все? Пора?

– Пора. Но это не все.

Я наконец-то взял себя в руки и поднял на нее тяжелый взгляд. Он действительно был тяжелый. И она покачнулась на стуле.

– Ядвига! Вы ничего не хотите мне сказать!

Она мило потупила глазки. И даже покраснела.

– А что говорят в таких случаях? Спасибо. Нет – большое спасибо. За хороший уход. И внимание.

– И это все? – Я не отрывал от нее своих глаз. И мне это нравилось.

– Все? А что, еще что-то полагается? Ну, я не знаю… В общем, извините за напрасные хлопоты. Я ведь здорова. Как оказалось. Извините, что зря вас побеспокоила…

– Ну, ну, теплее…

– Теплее?

Она захлопала черными ресничками. Она ничего не понимала. Вернее, это она так думала, что я так подумаю, что она ничего не понимает. Невинный ангелочек с именем Яга.

– Теплее… Ну, я и не знаю, что даже сказать. Мне, право, неловко…

– Ну же, наберитесь мужества.

– Мужества. Да где его взять при такой ситуации? Хоть я знала, что полагается… Ну, отблагодарить, что ли? Да? Это теплее?

Я вскочил с места. Терпение мое лопнуло. Да как она смеет!

– Да как вы смеете!

– Просто вы так настойчиво добиваетесь благодарности. Нет, не подумайте. Я вовсе не то имела в виду. Я имела в виду хороший коньяк, к примеру. Или виски…

Я не заметил, как от злости со всей силы тряханул ее за плечи. Это было уже за рамками дозволенного. Врач избивает пациентку! Если учитель ученика – это еще как-то. До революции, конечно. Но чтобы врач поднял руку на больного! О господи! А вдруг это не она мне ключ подложила? О господи!..

– О господи? – Я вернулся за стол и обхватил голову руками. – Извините, ради бога! Извините.

– Ничего страшного. – Она демонстративно потирала больное плечо. – Я же понимаю. Я все понимаю. Сложное ночное дежурство и так далее. А синяк – такой пустяк. Я с детства вся в синяках…

Она неожиданно расхохоталась.

– Нет, меня не лупили. Я сама падала. То с дерева, то на ровном асфальте, то на катке. Все коленки были в синьке и зеленке.

Как все невинно! Слишком невинно! Если бы не вот это – каток, синяки, дерево, я бы и впрямь засомневался, что это она подложила ключ. Если бы праведный гнев! Или хотя бы обида! Ведь я ей причинил физическую боль… Нет! Лишь милые воспоминания детства. Всего лишь синька и зеленка. Это аномально в подобной ситуации. И эта аномалия неизбежно доказывает ее вину. Может, я и не психиатр. Но я врач. Любой хороший врач – психиатр неизбежно, ну в крайнем случае психолог. Я был неплохим врачом.

Я резко встал с места. Она испуганно вздрогнула и обхватила плечи руками. Вот! Еще одна ложь. Ни черта она не боялась! И тем более меня. И тем более того, что я причиню ей боль. Опять вранье! Она вся состоит из вранья!.. И ее мнимый аппендицит. И ее папа-фольклорист. И солнце, которое приходит по ее вызову. И даже фисташки… И ее имя! Разве бывает имя Яга? Это полная чушь. И как я на эту чушь купился?! Она просто обыкновенная аферистка…

Но что, что она искала в кабинете Лиса? И что там было такое необыкновенное, чтобы она так рисковала? Неужели все просто – происки наших конкурентов из соседней клиники, искавших компромат? Как до обидного просто. Я даже зевнул. Черт побери, так и не удалось выспаться… А чего я ожидал? Ну, хотя бы она была агентом иностранной разведки. И то солиднее. Или… Или просто воришкой. В этом было бы даже что-то трогательное. Трудное детство. Детдом. Не зря так много слов про приют добрейшей бабки Яги… Или… Черт с ним, с этим «или»! Я уже совсем спятил. Зачем мне шпионы и воры! У меня и своих проблем по горло. К тому же я не поставил дома кондиционеры. А что за жизнь без кондиционеров! Ад кромешный… А теперь еще придется распутывать эту до обидного простую и нечистоплотненькую историю. И, конечно, нужно предупредить Лиса… И я вновь зевнул.

– Так вы меня выписываете, доктор?

Ух, мерзкая шпионка! Наверняка хочет разорить нашу клинику! Или занять место Лиса. Нет, слишком мала, слаба и тупа в медицине. Скорее, за дружка старается. Или за бабки.

– Не волнуйтесь, милая, выпишу. Чуть погодя. Только решу один важный вопросик. С тобой и главным. А там – на все четыре стороны. Правда, смотря куда они тебя заведут.

Она вздрогнула. И на этот раз искренне. И в черных продажных глазенках промелькнул искренний испуг.

– Я вас не понимаю, доктор.

Меня вдруг понесло… Но она резко прервала мою хвалебную оду, посвященную Лису. Положа руку на сердце, не такому уж выдающемуся и уж тем паче – вполне заменимому.

– Можно я закурю? – просто и как-то по-бытовому спросила она.

И не дожидаясь моего ответа, вышла на балкон. И тут лицом к лицу я столкнулся с солнцем. Надо же! Это по-прежнему было ее солнце! Может, поэтому, испугавшись, что она захлопнет перед ним дверь балкона, вышел вслед за ней. И шире распахнул дверь балкона. Входи, входи солнце! Даже если ты – ее, а не мое.

Яга… Так и не могу привыкнуть к этому нелепому, почти комичному имени. Хотя что может быть комичным в Яге, которая бросала в печь детей? Меня передернуло. Пора привыкнуть, чтобы еще немного, еще чуть-чуть оттянуть осень. И еще на чуть-чуть сохранить солнце…

– Только скажи – ты украла ключ?

Я спросил грубо. Перейдя на «ты» только потому, что резкое «ты» – всегда грубо.

– Да.

Короткое и ясное «да». Такого я даже не ожидал. Человек знает, человек уверен, но когда говорят то, в чем он уверен и что знает, это всегда становится более шокирующим. Мы всегда готовы ко лжи. А не к правде.

– Да, – еще более уверенно повторила Яга.

– Зачем?

Я растерялся. И еще глубже затянулся сигаретой.

– Потому что убили моего отца. Здесь.

Я еще больше растерялся. Лис не говорил об убийстве. Оно бы все-таки подорвало престиж. И вообще…

– Погоди-погоди, что ты такое болтаешь? Какое убийство? Какого отца?

– Моего отца, – невозмутимо ответила Яга, не отрывая от меня своего темного взгляда.

В ее глазах стояла ночь. Но летняя теплая ночь. Летние, летние ночные глаза. «Некстати», – подумал я. И зябко повел плечами. Потому что уже была осень. И было прохладно. Как и полагается осенью. Несмотря на ее солнце.

– Отца… Фольклориста, что ли? Который защищал Бабу-ягу и с ее помощью защитил диссертацию?

– У человека бывает только один отец.

– Да, только один…

Я вдруг вспомнил своего отца. Его, слава богу, не убили. Но иногда мне кажется, он мог бы еще долго-долго жить…

– Ты погоди. Ты что-то перепутала. Я бы знал, ей-богу, знал. Такие скандальные вещи не скроешь. Да и как его могли убить? У нас круглосуточная охрана, да и вообще… Все это как-то… И при чем тут Лис… То есть кабинет нашего главного вообще?

– При чем тут охрана…

Яга затушила сигарету, и мы вернулись в кабинет. Было действительно холодно.

– Ему здесь делали операцию. А потом он взял и просто умер.

– Фу. – Я перевел дух. – Ерунда какая-то, девочка, получается. Я-то думал, ворвались в палату с ножом или пистолетом… А он умер после операции? И ты считаешь, что его как-то убили? Кто? Врачи? Медсестры?.. Чем? Цианидом? Мышьяком?.. Ты этого никому не говори, а то обсмеют! Убили! И если хочешь знать, просто так не умирают. Особенно после операции.

– Я никому говорить и не собираюсь. Главное, чтобы вы не сказали. И в больнице мышьяк необязателен. Есть и другие способы.

– Так, стоп! – Я вскочил с места и нервно прошелся по кабинету? – Стоп! Осторожненько! Думай, что говоришь! Здесь работают врачи, а не убийцы! А то, что родственники жалуются, если что-то не так… Впрочем, это понятно. Чуть что – во всем виноваты врачи. Врачи спасают жизни. Но, увы, они не всесильны. Есть еще сама жизнь. Точнее, смерть… И это сильнее врачей.

– Мой отец умирать не собирался. Во всяком случае – пока. Но он предчувствовал смерть. Хотя был далеко не мистик.

– Не мистик? – Я не выдержал и расхохотался. – Извини, конечно. Но защищать Бабу-ягу и не быть при этом мистиком… Это мистика!

– Он защищал правду, Георгий Павлович. Всегда. И думаю, в вашей больнице он тоже пытался ее защитить. Я тоже, кстати, далеко не мистик. И если я что-то говорю, то знаю, что говорю…

Яга запнулась и посмотрела за окно. Не скажу, чтобы в ее взгляде была тоска, боль, тоскливая боль, болезненная тоска… В ее взгляде было разочарование. То ли наступившей осенью. То ли мной.

– Ну, говори. Может, и операция ему была не нужна?

– Нет, нужна. Конечно, нужна. Он поступил с острым приступом аппендицита. Конечно, нужна. И операция прошла успешно. Хотя я переживала, ведь он был уже в возрасте. Но, действительно, все прошло успешно. Он даже быстро пошел на поправку. И, более того, уже даже назначили день его выписки! Я испекла его любимый яблочный пирог с корицей! Но накануне выписки ночью он умер. Взял вдруг и умер.

– Вдруг не умирают. Только погибают.

– Вот поэтому я и здесь.

Голос Ядвиги вздрогнул, и она перевела взгляд за окно. За окном солнечно улыбалась осень. Но в этой солнечной улыбке было что-то то ли печальное, то ли прощальное. Что-то болезненно-бледное.

– И какой был диагноз?

– Умер от острого астматического приступа.

И я вспомнил. Вернее, я и не забывал. Я ни одного умершего пациента не забываю. Кладбище умерших больных всегда перед моими глазами. И я время от времени мысленно его посещаю. Правда, теперь все реже и реже. Потому что все чаще и чаще думаю о живых… Да, я его не забывал. Только… Только…

– Вы его помните?

Ядвига посмотрела мне прямо в глаза. И этот взгляд мне не понравился. Это не была теплая летняя звездная ночь. Это была просто ночь.

– Только… Только… Если это несовпадение. У меня был похожий случай. Но фамилия «Пичугин» мне не знакома. Я бы запомнил эту фамилию.

– Пичугин – это фамилия моего мужа. Моя девичья фамилия…

– Ершова?! – зло выкрикнул я.

Мне так хотелось, чтобы это был не мой случай. Чтобы ее отец умер задолго до меня. Но мне не повезло.

– Вот видите, вы все помните.

Да, я все помнил. Даже то, хоть это было уже не к месту, что она совсем недавно жаловалась на одиночество. А оказывается, существует еще какой-то непонятный Пичугин, чью фамилию она с гордостью носит. И чем Пичугина лучше Ершовой? Это я не мог понять. Хоть это понимание опять же было не к месту. Но я разозлился.

– Да, помню, – с нескрываемым раздражением ответил я. – Конечно, редкий, но вполне объяснимый случай. Ваш отец страдал астмой. Если по-простому… То да. – Накопившаяся доза лекарств в один момент дала о себе знать. Предугадать такое было невозможно. Но и без этих лекарств нельзя было обойтись. Иначе бы он умер от аппендицита… Это в некотором роде замкнутый круг. Такое бывает в медицине… Замкнутый болезненный круг. Когда операция неизбежна при минимальном риске. Но процент эксцессов при подобном риске всегда остается. Знаете… Впрочем, вы девушка грамотная, так что знаете. Когда в инструкции любого, даже самого безобидного лекарства, продаваемого без рецепта, можно прочитать о возможных последствиях. Они крайне редки! Крайне! Но это не означает, что они не случаются. Если о них пишут, значит, проведены тщательнейшие исследования. И об этом откровенно предупреждают! А часто случаются и вовсе парадоксы! Когда при приеме препарата от аллергии предупреждают, что возможны аллергические реакции. Да! И такое бывает! Пусть ничтожные доли процента – но в практике бывает! Когда лечишься тем, что может вызвать то, от чего лечишься… Так что в случае с вашим отцом ничего, абсолютно ничего криминального нет! Да что там криминального! Здесь на сто процентов исключена даже врачебная оплошность! На все сто!

– Возможно, возможно, вы правы. Если бы… Если бы я не была у отца после операции! И если бы он не пытался меня предупредить! А я, как и вы, не поверила…

– Предупредить? Он что-то сказал? Ну же, что сказал?

Я придвинулся к Ядвиге и легонько сжал ее плечи. Я так надеялся, что она лжет. Вообще, она была похожа на человека, который обожает сочинять. Существует даже такая болезнь. Болезнь постоянной лжи. Кто-то называет это сочинительством. Ученые-психиатры – мифоманией или патологической ложью… Вот бы она была этим больна!

– Это все правда, Ядвига?

Она аккуратно освободилась из моих нецепких рук.

– Да, все, все правда… Кроме…

Яга опустила глаза.

Вот оно! Наконец-то! Сейчас я выведу ее на чистую воду. Впрочем, вода оказалась вовсе не мутной. К моему сожалению.

– Кроме пирога. Это не я испекла. Я вообще ленюсь готовить. И меня до сих пор мучает совесть. Папе я сказала, что испеку его любимый яблочный пирог, а сама купила в кулинарии. Я всегда так делала. А он с гордостью хвастался всем, какие замечательные пироги я выпекаю. А я… Даже перед его выпиской… Впрочем, я не умею готовить пироги…

Она на секунду замолчала.

– Странно, как-то все странно. Почему-то какая-то мелочь вопьется, как пиявка, в голову. И не дает жить. Мучит, мучит… А ведь наверняка есть гораздо более важные вещи, из-за которых меня должна мучить совесть перед папой. Он даже наверняка бы повеселился, узнав правду о пирогах. Он был с юмором… Но почему-то именно этот… Этот купленный пирог в кулинарии… Перед смертью… И эта маленькая ложь. Которой он так обрадовался…

Я приподнял ее подбородок. Ядвига плакала. И я понимал ее слезы. Я так понимал ее слезы. Потому что сам не раз мучился, когда попросил отца купить очки. И они оказались слишком дорогие. И его простеньким часам не обрадовался. Хотя… Хотя перед отцом был виноват в гораздо более серьезных вещах. А эта мелочь не давала жить… Ведь даже после смерти я так был виноват перед отцом. Когда безжалостно выбросил на помойку его мебель, его личные вещи. Вот на очереди книги… Книги… Их так много… Так много они занимают места… А сейчас так популярен стиль минимализма…

– У вас, наверное, много книг в доме, Ядвига? – вдруг некстати спросил я.

Почему-то этот вопрос мне показался очень важным. Словно от него зависела моя жизнь. Или, во всяком случае, какая-то важная ее часть.

– Книг?

Она удивленно захлопала ресницами и совсем по-детски кулачками вытерла слезы. Но, как ни странно, этот вопрос, такой простой и такой хороший, что ли, ее успокоил.

– Да, очень, очень много.

– А я думал, что человек с фамилией Пичугин не любит книги. Ведь они столько много места занимают.

– А он и не любил. Но я живу в доме отца. Дома Пичугина уже давно нет. Нет, он есть, конечно, но не для меня. Там слишком много места, слишком много пространства, чтобы я там жила. И еще там нет книг.

Я улыбнулся. И подмигнул бледному больничному солнцу.

– А вы помните моего папу? – вдруг спросила она.

* * *

Наверное, наши отцы были похожи. Я не говорю о внешности. Хотя… Я принципиально запоминал в лицо всех пациентов и этим гордился. Все-таки я чуткий врач! И я отлично помнил отца Яги. Он в точности совпадал с тем образом, который рисовался мне, когда она о нем рассказывала. Возможно, подсознательно я даже подозревал, о ком идет речь. Седой, бородатый, в немодных очках с роговой оправой. И голос, который гораздо старше его лет. Как и подобает настоящему профессору.

Он умер… Ну да, умер. И ничего удивительного в этой смерти не было. Во всяком случае – ничего, чтобы меня насторожило. Операцию он перенес хорошо. А потом взял и умер. Так часто бывает.

Вообще я заметил по своей врачебной практике, что нужно повнимательнее относиться к пациентам, кто слишком хорошо перенес операцию. У них больше шансов на то, что послеоперационный период будет для них опасен. Хотя бы потому, что они расслабляются. У тех же, кто перенес хуже, организм мобилизуется, и они быстрее идут на поправку.

Помню, к ее отцу я отнесся со всем вниманием. По десять раз на дню к нему заходил. К тому же он был в возрасте… Как я мог все это забыть? Конечно, не забыл… Да, он умер. Он хорошо перенес операцию и плохо выздоровление. Что в этом удивительного?..

Конечно, я помню! Я тогда получил неплохую премию. Да и всему нашему отделению выдали поощрительные премии. Тогда я и сделал евроремонт. Я так не хотел, чтобы дома были белые стены. Но так получилось. Белый цвет подходил к моей кремовой итальянской мебели. Другой цвет никак бы не гармонировал с ней. Конечно, это немного напоминает больницу. Вот прихожу домой с работы – и словно опять на работе.

А с другой стороны, может, это и неплохо. Совмещение труда и отдыха? Дом как бы продолжает работу. А работа продолжает дом. Дома я вспоминаю о работе, анализирую, прогнозирую, даже внезапно могу вспомнить, что что-то не досмотрел, не доделал. А на работе чувствую себя уютно, потому что я словно дома. Все в мягких белых тонах. И тоже многое вспоминаю, что не успел сделать. Выключить свет, например. Возможно, я даже бы всем порекомендовал совместить работу и дом. Чтобы они были похожи. И работа не будет в тягость. И домашний очаг. А сколько ошибок при этом можно избежать!

Да, зря дизайнеры не додумались до этого. Может, еще и додумаются. Тут для идей поле непаханное. А дизайнеры – люди очень умные и с большим креативным вкусом.

Да-да… Именно после смерти ее отца умер я и принялся за ремонт. И даже пригласил дизайнеров. Так все и было. Это жизнь, что поделаешь. Кто-то ее заканчивает, а кто-то начинает ее ремонтировать.

Правда, книжный шкаф я тогда все-таки не купил. Дизайнеры заявили, что для него нет места. И вообще что он не к месту. Я, помню, расстроился. Куда девать столько книг? Господи, сколько мои родители, а потом и я за жизнь их накупили! Теперь думаю, зачем? Если жизнь все равно когда-нибудь закончится. И кто-нибудь в это время начнет ремонтировать жизнь. Книги обязательно улетят на помойку. Так лучше это буду я. Не так обидно. Тем более для книжного шкафа нет места. И он не к месту. Так сказали дизайнеры. Им я научился доверять. Ведь у них вкуса побольше моего. Они лучше знают, как лучше жить. Это их профессия, в конце концов – учить людей жизни. И я на это не претендую. Как и они не претендуют на лечение больных. Как они бы мне целиком и полностью доверили свою жизнь в больнице. Так и я им смело могу доверить свою жизнь в быту. Они лучше знают, как для нас лучше.

Мой папа был не прав, когда морщился и плевался при виде какого-нибудь дизайнера по телевизору, с пеной у рта вдохновенно рассказывающего о красоте жизни и доказывающего, какие мы идиоты, понятия не имеющие, как нам жить лучше. Мои папа и мама не разбирались в красоте. И в уюте. Для них уют ограничивался письменным столом и книжным шкафом. Как и для Чехова. Что они могли понимать? Ладно, еще Чехов. Может, в его времена профессия дизайнера была не настолько востребована. Но для папы с мамой в нашем новом времени все возможности для красоты и уюта были открыты. Нет же, упрямцы, они отказались от красоты. И уюта. Письменный стол. И книжный шкаф. Что можно уместить в эту жизнь? Наверное, уместили смысл жизни. А возможно, и саму жизнь. И папа, и мама, и Чехов…

Воистину, люди, не умеющие жить! И не умеющие доверить жизнь другим. Например, дизайнерам. Слава этой нужной профессии! И как я раньше без них только жил? Жизнь, лишенная смысла…

– Помните? Помните моего папу?

Издалека прозвенел голос Яги. Словно из прошлого. Но только не моего.

– Или врачи сознательно не запоминают лиц пациентов? Чтобы они не стали чем-то большим, чем пациенты.

– Я сознательно запоминаю. Хотя тоже считаю, что пациенты должны быть лишь пациентами. Но все равно запоминаю. И хорошо помню вашего отца. Он был приятным, интеллигентным человеком. Но мне казалось, очень недоверчивым.

Я не лгал. Я помню даже тембр его голоса. Очень низкий голос. Хриплый голос. Старше его лет. Короткие фразы, хотя и по существу. И этот недоверчивый взгляд исподлобья. Не по существу. Почему мне нельзя было доверять? Впрочем, кому мог доверять человек, доверяющий лишь Бабе-яге?..

– Так что он вам сказал перед смертью?

Ядвига опустила глаза. И я знал почему. Есть вещи, о которых говорить трудно. Чтобы они не показались смешными или абсурдными. Чтобы не выглядеть дураком или чудиком. Или просто параноиком. Не знаю, отчего, но в этот миг, когда она опустила глаза… Если бы она начала с ходу, сгоряча, убежденно доказывая и размахивая руками… Но после этого смущенного взгляда… Почему-то в этот миг затянувшегося молчания я почти был готов ей поверить. Какую бы она ерунду ни сказала. Или какую бы ерунду ни сказал ее отец.

– Ну, хорошо. – Яга сцепила пальцы. И, не поднимая глаз, продолжила: – Он был уверен… В общем, у него была теория… Ну, в общем… Только не обижайтесь, пожалуйста. Ведь вы врач… Просто он считал, что самый легкий и безнаказанный способ убить – убить в больнице. Что некоторые сознательно становятся врачами, например, по идейным соображениям. Чтобы убивать неугодных. Ведь когда нет войны, это не значит, что ее нет… Это его слова. Война всегда продолжается, просто у нее нет названия. И пока есть добро и зло – война вряд ли закончится. Мирное сосуществование – не для этих понятий. В общем, добро и зло вряд ли примирятся. И поэтому…

Яга запнулась. И еще крепче сцепила пальцы. Они покраснели.

– И, ну же, продолжайте. Что поэтому?

– Опять же, я передаю слова своего отца, которому всегда, поймите, всегда верила… И поэтому, каким бы невероятным вам это ни показалось, каждый человек на учете. Каждый. Теперь с помощью компьютеров это вообще несложно… Учитывать человека. Его характер, привычки, его мысли, идеи, поступки. И… И, безусловно, его болезни. Ведь каждый, практически каждый человек не вполне здоров, не здоров или попросту болен…. Каждый хотя бы раз в жизни обращался к врачу. Вы понимаете?.. Вы мне не верите… Или я неправильно объясняю…

– Почему, я понимаю. И пытаюсь поверить. И даже частично верю. Разные есть люди, разные есть врачи. В жизни все возможно…Но…

– Вы меня не поняли. Я не о единичных случаях. Я о целой системе. Которая, возможно, была придумана очень, очень давно.

– Ну, хорошо. Возможно, подобным образом… Хотя мне, как врачу, сложно с этим согласиться. Но допустим. Подобным образом убивали правителей, политиков, ученых… Ученых, которые не оправдывали Бабу-ягу, а придумывали новейшее оружие или еще что-то такое. Но при чем тут ваш отец, например? Да и по сравнению с количеством людей на земном шаре количество значимых людей очень-очень мало. При чем тут система?

– В общем, я ничего не доказываю, а лишь рассказываю о папиной теории. Я и сама не хотела в это верить. Но, поверьте, мне нужно было в этом убедиться…

– Убедились?

– Не знаю…

Яга вздохнула. И стала рыться в сумочке. Наконец вытащила оттуда распечатанную на принтере страницу и протянула мне.

Я внимательно стал ее изучать.

– Ничего не понимаю… Фамилии на букву «А».

– Это только то, что мне вчера удалось извлечь из компьютера вашего главрача. Если бы вы не помешали, то, может, нашли и что-то большее…

– Если бы я не помешал, было бы гораздо хуже, поверьте. Все закончилось бы скандалом. И вряд ли бы мы с вами сейчас обсуждали эту… Этот… Даже и не знаю, как все назвать… Ну, хорошо, список фамилий на букву «А». Вполне возможно, данные о пациентах, которые лежали в этой клинике. И что с того? Это нормально. В любом случае картотека, больничные карты – это одно из основ функционирования лечебных учреждений.

– Может быть. А если это не пациенты? Если это люди, которые никогда и не обращались за помощью?

– Глупости! Но в любом случае это легко проверить.

– Спасибо!

Яга легонько прикоснулась к моей руке. Так легонько, словно я случайно задел рукой осеннюю листву. И все же это было сродни крепкому рукопожатию.

– И все же не хочу, Ядвига, тебя разочаровывать. Но думаю, это пустая трата времени. Поверь, это фамилии обычных пациентов. Не больше и не меньше.

– Думаю, все же больше. Здесь не только фамилии. Посмотрите внимательней. Напротив каждой какие-то маленькие значки.

– Ну да, что-то непонятное есть. Какая-то игра в крестики-нолики.

– И плюсы…

– И плюсы.

Да, в списке напротив каждой фамилии стоял то ли нолик, то ли крестик, то ли плюсик. Я ничего не понимал. И все же знал, что всему есть логичное объяснение. Может быть, Лис так характеризовал степень тяжести операции для каждого пациента?

– Может, сделать проще? Я просто спрошу у главного…

Яга опустилась на стул. Ее губы дрожали.

– Ну почему, почему вы так ничего и не поняли? Что вы спросите? И как? Скажете, что я залезла в его компьютер? Или вы сами там покопались? Даже если вы найдете логичное объяснение поиска в чужих файлах, все равно это лишь увеличит потенциальную опасность для жизни. И вашей, и моей… Вдруг и впрямь здесь все нечисто? К тому же логичного объяснения вы не найдете. Да и вряд ли вы настолько хорошо разбираетесь в компьютерах, как я. А я расшифровала сложнейший пароль! Потому что умею это делать. Возможно, кроме меня, этого никто бы не сумел.

– Вы хакер? Любопытно. Вот так сюрприз.

– Да нет. Никакой я не хакер. Я окончила физико-математический университет. Информатика и вычислительная техника. И окончила на «отлично». И компьютеры по сравнению со многим другим – для меня сущий пустяк.

– Хорошо, Ядвига. Хорошо. Я продлю на пару дней ваше пребывание в клинике. И за это время мы подумаем. А для начала я хотя бы узнаю, что за фамилии в этом списке…

С этого разговора с девушкой со странным именем Яга и начались мои кошмары. Да, по-моему, я так и написал. Началось начало моих кошмаров… Я встряхнул головой. И огляделся. Посетителей в кафе не прибавилось. И вино было выпито наполовину. Мне уже не хотелось пить. В принципе, можно было идти домой. Папка все равно пропала. Но я был словно прикован к месту.

Мне по-прежнему почему-то казалось, что именно здесь, в полутемном зальчике, на деревянном стульчике за деревянным столиком, где в центре – букетик ромашек, где можно вообразить музыку Моцарта, я в полной безопасности. Хотя это более чем странно. Быть в безопасности там, где тебя пытались отравить. Прямо как Моцарта. Этим, конечно, можно себя успокоить. Но я не был Моцартом. И отравление было преувеличением. Меня всего лишь хотели усыпить. Чтобы украсть папку.

– Долго же вы здесь сидите…

Передо мной как привидение вновь возник официант Дима. За время, в которое я его не видел или просто не замечал, он стал еще прямее. И, мне показалось, более уверенным, что ли. Впрочем, да. В его кармане шуршали бумажки. За которые он меня продал. Точнее, мою папку. Потому что я для него был никто, чтобы меня продавать.

– Вы должны быть довольны. Кроме меня, кажется, здесь никого.

Но Дима был недоволен. Муки совести по-прежнему маячили в его глазах. Вернее, одна мука. В моем лице. С бутылкой вина и букетиком ромашек на столе.

– Вам некуда идти?

Дима попытался изобразить на лице сочувствие. Кажется, он готов уступить мне даже свою квартирку, лишь бы я поскорее куда-нибудь убрался. Но я был неумолим. Чем больше этого хотел Дима, тем больше я сопротивлялся. Так, по меньшей мере, хотел хоть этим ему отомстить. Ведь он подставил меня по-крупному. Вернее, мою жизнь. Хотя я по-прежнему был для него никто.

– Вам некуда идти? – настойчивее повторил свой вопрос Дима.

– И да, и нет. Нам всем есть куда идти. И нам всем идти некуда. По большому счету.

Дима по профессиональной привычке взметнул брови вверх. И захлопал рыжими ресницами. Он не понял этого философского замечания. Из него получится плохой студент. Даже если он продаст еще тысячи душ. Или хотя бы одного человека. Такого, как я. Даже если я для него никто.

Так на чем я остановился? Ах да. Как я написал? Началось начало моих кошмаров… Плохо. Тавтология… С другой стороны, все-все всегда начинается. Даже начало…

Довольно просто я узнал фамилии всех пациентов, поступающих в нашу больницу за последние годы. И самое удивительное, что не удивился. (Ну, вот, опять повтор… Похоже я стал часто повторяться…) Да, самое удивительное, что не удивился, что из 25 всех фамилий на странице Яги только пять совпали. Остальные к больнице не имели отношения и ни разу сюда не обращались. Почему я не удивился? Неужели я изначально поверил Яге? Или она меня околдовала?

Вечером я сидел в палате Ядвиги. И готов был околдовываться все дальше и дальше. Потому что она мне нравилась все больше и больше. Хотя и дело меня занимало не меньше… Опять наворотил! Если после моей смерти будут читать мои опусы, наверное, без бутылки не обойдутся.

Яга ликовала.

– Я знала. Знала, знала, знала, что мой папа не мог соврать. И никогда не был параноиком. Поэтому и его теория о Яге наверняка верна!

– Дело сейчас не в Яге. Хорошо, фамилии не совпадают. Хорошо. Допустим. Но что нам это дает? Может, это фамилии… Ну, не знаю, каких-нибудь лиц, причастных к строительству больничного комплекса. Или к его финансированию. Да мало ли к чему!

Яга вздохнула.

– Уж и не знаю. Я ведь тоже время не теряла. Я пробила эти фамилии – так, наугад, по инету. Совсем разные люди. Некоторых вообще нет. Некоторые случайно попадаются. Менеджер, студент универа, учитель средней школы. Некоторые поинтереснее – полковник милиции, владелец ресторана, авиаконструктор… В общем, совсем разные. Я, правда, не всех еще пробила.

– Ну и?

– Не знаю с чего и начать. Нужно, скорее всего, побольше узнать, чем они дышут. Больше не вижу выхода. Еще эти крестики-нолики…

– «Крестики-нолики – детская игра», – пропел я.

Пел я всегда довольно плохо. И все же сделал дубль два. Хотя на бис меня не вызывали.

– «Крестики-нолики – детская игра…»

– Вы плохо, Георгий Павлович, поете. Уж не обижайтесь. Не всем дано и петь, и лечить.

– И все же крестики-нолики. – Я рассмеялся. – Знаешь, Ядвига, я, кажется, знаю, с чего начать.

– И с чего?

– Мы начнем с пациентов. Их всего пять. Уж чем они дышат, я узнать смогу.

– Или дышали когда-то.

– Ну-ну. Не нужно сразу о печальном. Может, все это просто крестики-нолики…

– Если вы еще раз споете, я убегу из больницы!

В необъяснимом порыве я обнял Ягу. Даже не понимая, что обнимаю. Так обнимают товарища, друга, сестру. Она не вырывалась. Когда я понял, что обнимаю, а она не вырывается, я не знал, что делать дальше. Как и положено, смущенно откашлялся. И даже, как полный дурак, слегка отодвинулся.

– В общем, я узнаю, чем они дышат. Или дышали, – хрипло продолжил я, хотя сам уже еле дышал. – А потом мы сопоставим с этими крестиками-ноликами. Вдруг что-нибудь да поймем.

Так я начал расследование. И начал с нуля. Как и положено. Все начинается с нуля. Опять же, доступ к документам в больнице я имел. Поэтому мне это было не так сложно сделать.

Авдеев. Начальник монтажного цеха. Операция грыжи. Прошла успешно. Выписан два года назад. Напротив фамилии – ноль… Так, следующий. Алексеенко. Нет, это женщина. Учительница музыки. Перелом правой лодыжки. Все срослось, все зарослось. Выписана полтора года назад. Один раз еще обращалась из-за болей в ноге, но рентген показал хорошие результаты. Напротив – ноль… Асмолова – пенсионерка. Воспаление легких. Были осложнения из-за возраста. Выкарабкалась. Выписана девять месяцев назад. Ноль.

Теперь пошли крестики. Так, так. Это уже интереснее. Аргунов. Авиаконструктор. Сложнейшая операция. Удаление злокачественной опухоли в легком. Ничего себе! Прошла успешно. Выписан около трех лет назад. Конечно, шансов на продолжение жизни нет. Но на всякий случай стоит проверить. Хотя зачем? С таким диагнозом долго не живут. Это нам ничего не дает… И последний крестик. Кто у нас крестик? Вот – Агафьев. Детский врач. М-да. Врач. Впрочем, почему детский врач не может заболеть? Так, что у него? Бронхит. Ну, совсем не страшно. 35 лет… Бронхит… 35 лет… Бронхит… В моем горле запершило. Ноги потяжелели. Душил кашель. Мне казалось, меня сейчас свалит приступ бронхита. 35 лет. Бронхит. Даже не острый. Умер… Умер… Умер…

Я сидел, тупо уставившись в карточку. Умер. Мне казалось, что я узнал о смерти очень близкого мне человека. Во всяком случае, таковой была моя первая реакция. Непонимание и отупение… Я быстро пришел в себя. Нет, нельзя расслабляться. Вернее, нет. Нужно, наоборот, расслабиться. А не загонять себя в угол. Подозрительностью и недоверием. В конце концов, это моя работа, это моя больница. И это мои коллеги! И что эта девчонка себе вообразила? Какое она имеет право? Маленькая негодница! Маленькое чудовище с чудовищным именем. Только вообразить такое – Яга! Может, это вообще ее происки? Настроить меня против своей больницы, против своих коллег! Против замечательных врачей! Против моего лучшего и единственного друга со студенческой скамьи! С которым мы давали клятву Гиппократа. Не кого-нибудь, а Гиппократа! А я, как последний дурак, поддался! Уму непостижимо! Я совершил преступление! Против себя, своего отца, Чехова и Гиппократа! Против – в конце концов – самой благородной профессии на свете! На земле врачи – наместники Бога. Так, кажется, говорил мой отец. И был тысячу раз прав. А я поверил не ему! А этому маленькому чудовищу. С чудовищным именем. Проще говоря, я поверил Бабе-яге. Надо срочно с ней поговорить!..

Я ворвался к ней в палату. Буквально ворвался. Все было написано у меня на лице. Можно было ничего и не говорить. Не кричать. Не размахивать руками. И не топать ногами. У меня на лице все было написано. И она все легко прочитала. И закрыла лицо руками. Вот еще одна ложь. Закрыть лицо руками, чтобы не видели слез. Я не поверил в слезы. Я легко оторвал ее руки от лица. Слез не было. Конечно, я так и знал. Никаких слез. Но отчаяние все-таки было. И я слегка смутился.

– Я поняла. Можете не объяснять. Вы ничего не нашли. Все живы-здоровы. Вы узнали, чем они дышат. Вернее, что они просто дышат. – Она проговорила это на одном дыхании, тяжело дыша.

Теперь пришла моя очередь закрыть лицо руками. Не потому, что я готов был заплакать. Просто так я успокаивал головную боль, слегка надавливая пальцами на веки.

– В общем, не все.

Я буквально выдавил из себя эти слова. И оторвал руки от лица. Яга пристально смотрела на меня.

– Да не смотри так на меня! Еще порадуешься чужой смерти, чтобы убедиться в своей дурацкой теории! Да, один умер! Да! Черт побери, но ведь это ничего не значит! Ни черта! В больницах умирают десятки людей. И это не значит, не значит, что их убивают! Люди у-ми-ра-ют! Понимаешь! Сами! Иначе бы давно было придумано средство для бессмертия! Но жизнь умнее и логичнее всяких идиотских теорий. Умнее и логичнее бессмертия! И, как ни странно, именно поэтому и существуют и смерть, и болезни. А еще – аварии, катастрофы, наводнения! Это жизнь! Где еще есть разводы, предательство, ненависть, боль! Или это тоже все выдумки? И злодеи-синоптики нам посылают природные катаклизмы? А солнце-злодейка – пожары? А зима-злодейка – заносы, гололед и сосульки? А летчики-злодеи разбивают самолеты? А…

– Можешь дальше не продолжать. Я тебя поняла. А ты меня – нет. Когда мне можно выписаться?

– Завтра утром.

И я, как мальчишка, выскочил из палаты. Изо всей силы хлопнув дверью. Но сильно не получилось. Двери у нас закрывались мягко, медленно. Лис их специально выписал из Швейцарии. За бешеные деньги. Чтобы лишний раз не тревожить больных. И как Лис, мой дружище Лис, выписывающий из Швейцарии бесшумные двери, мог вдруг оказаться убийцей? Нет, убейте меня – не могу поверить. Или сам в конце концов кого-нибудь убью. И я даже догадывался – кого.

Дома я сидел, тупо уставившись в чашку остывшего чая. Она была не из гжели. Эту гжель – ко всем чертям! … Даже уже не на помойку, а черт знает куда. Рядом лежал мой сумасшедший пес и тихонько подвывал в такт моим мыслям. А мысли прыгали, плясали, куражились. Или это куражился надо мной мой сумасшедший пес? Единственное живое существо, которое я действительно обожал. Ах да, еще был Лис. Но мы с ним дружили. Это другое. Со своим псом я не очень дружил. Мы ругались, скалились друг на друга, рычали. В общем, портили друг другу нервы. Но мы обожали друг друга.

Я потрепал его по загривку.

– Да, Вражок. Да-да. Я тебя тоже.

Я вылил чашку с нетронутым чаем в раковину. И вскоре уже сидел с рюмкой водки. Рюмка тоже была не из гжели. И я очень об этом пожалел. Хотя, наверное, гжельских рюмок не бывает. Гжельские рюмки – это оскорбление. Для гжели. Или для тех, кто ее придумал.

Я обвел взглядом свою квартиру. Белые стены. Минимум мебели. Минимум вещей. Мне она не нравилась. И только книги… Которые я еще не выкинул. И за это себя еще уважал. Только это не давало свести мои мысли к минимуму. И принять, как и все, стиль минимализма. Минимум вещей, минимум сердца, минимум дружбы и минимум любви. Минимум Родины. Хотя в минимуме действительно живется легче. Я это и не отрицал. И дал себе слово, если уйду из профессии (мне уже этого хотелось), то непременно посвящу свою жизнь искусству дизайна. Чтобы придумать (или возродить) стиль максимализма. Максимум салфеточек, статуэточек, максимум книжных полок и музыкальных инструментов. Максимум души. Максимум любви и максимум дружбы! И максимум Родины… Да здравствует стиль максимализма!!!

После третьей рюмки я гнусаво запел. Во весь голос:

Мальчик с нашей улицы с девочкой играл,

На асфальте крестики мелом рисовал…

Крестики-нолики – детская игра!

Пара-ра-ра-рарушеньки-па-ра-ра-ра-ра…

Итак – нолики. Я стал лихорадочно набирать телефонные номера «ноликов». По очереди. Все они были живы-здоровы. Другого я и не ожидал.

– Крестики-нолики… Где же мои плюсики? Детская игра, – еще более гнусаво пропел я.

После четвертой рюмки уже дрожащей рукой набрал номер «плюсика» – авиаконструктора Аргунова. Я знал, что он умер. Иначе и не бывает. Злокачественная опухоль легкого. Судя по диагнозу – шансов никаких. Неоперируемый. Бесполезно. Хотя операцию все же сделали. Три года назад. Возможно, настаивали родственники или он сам?.. И что я хотел узнать у его родственников? И зачем? Такую опухоль придумать нельзя. И спасения от нее не придумаешь…

После недолгого разговора я осторожно опустил трубку на рычаг. Мои руки буквально тряслись. Аргунов, по словам родственников, был жив-здоров. Прекрасно себя чувствовал. Его жена заявила, что это чудо. Но разве в медицине не бывает чудес? Как и в природе. Я уже ничего не понимал. И налил пятую рюмку.

– Итак, нолики-плюсики, детская игра… Что там еще? Ах да, крестики, конечно, крестики, – уже не пел, а бормотал я.

И позвонил еще одному «крестику» – детскому врачу Агафьеву. Он уж точно умер. Так написано в карточке. Впрочем, я, пожалуй, уже бы и не удивился, если бы он воскрес. Особенно после пятой рюмки. Всякие чудеса в медицине бывают. Как и в природе. Он, увы, не воскрес.

Я представился его старым другом. Тем более мне это сделать было не сложно. Мы оба были врачи.

– Уже столько времени прошло… – Женский голос в трубке дрожал. – А до сих пор… До сих пор жизнь лишена… Я даже не знаю. Лишена смысла? Смысл – слишком высокое слово. Все проще. Просто жизнь лишена его… И я очень, очень буду рада встретиться с его старым другом. Когда можно? Да хоть сейчас. Ведь еще не так поздно. Да-да, запишите адрес. Хотя его легко запомнить…

Но я записал. Через минут сорок я был у Агафьевых.

Его квартира оказалась полной противоположностью моей. Она была похожа на квартиру моих любимых родителей. Или любимого Чехова. Если бы во времена Гиппократа были квартиры, наверное, она была бы такой же. Впрочем, я наверняка не могу знать… Хотя совсем еще недавно я жил именно в такой квартире…

Впервые за все время нашей дружбы с Лисом я поморщился, вспомнив его сытое, круглое лицо. Словно новая работа и новая квартира были не моим выбором… И, пожалуй, дизайнером мне стать так и не придется. Стиль максимализма придуман задолго до меня.

С женой Агафьева мы пили чай не из гжели. Но чашечки были тоже уютные и домашние, в розочки. И блюдце – с золотой каемочкой. Чай из такого блюдца я пил в детстве. Почему теперь не пьют чай из блюдца? И почему на блюдцах теперь не бывает золотых каемочек? Я не знал. Но не пьют. И не бывает.

Жена Агафьева была такой же уютной и домашней, как и ее чайный сервиз.

– А я так всегда мечтала о гжели. И Пал Палыч все хотел мне купить сервиз на нашу годовщину. Но так и не собрался… Но я не жалею. Мне было бы еще больнее…

Я опять вспомнил свой сервиз, чашки, ложки, поварешки, которые систематически летели мне в голову. И я мужественно отражал удары. Ады из ада.

– Я что-то не помню вас на похоронах Пал Палыча, возможно, просто много времени прошло.

– Нет-нет. Просто я был в длительном отъезде. Вот вернулся. И случайно узнал, что он внезапно умер, – поспешно перебил я ее.

– Да, удачное слово – внезапно…

Агафьева всхлипнула. И промокнула глаза салфеткой.

– Извините. Действительно, так внезапно и так неправильно.

– Он очень болел?

– Ну что вы! Вы как друг, наверное, знаете, что он был очень сильным, здоровым человеком. Занимался спортом. И вот… Какой-то бронхит. Кто бы подумал, что такой мужественный человек умрет от бронхита. Я себе никогда не прощу…

– Ну, вы точно не виноваты.

– Конечно, виновата! Конечно! Это я согласилась, чтобы его положили в больницу! Он вообще никогда не обращался к врачам! Он сам был врачом. И для себя, в том числе. И любил повторять – врачи боятся лечиться друг у друга! А я сама тогда испугалась! Этот приступ кашля. В общем, его госпитализировали.

– Но больница тут ни при чем. – Хотелось бы, чтобы мой тон был более уверенным. Но получилось вяло.

– Нет, что вы! Я никого не обвиняю… Просто почему-то кажется, если бы он остался дома, все было бы хорошо. Но я понимаю, это может просто казаться. Хотя ни в чем нельзя быть уверенным.

– А кто был его лечащий врач?

– Еще раз извините. Вы меня не так поняли. Я действительно никого не хочу обвинять! Никого! Тем более у него был замечательный врач, сам заведующий больницей Лисецкий. Очень чуткий человек. Просто это роковая случайность. Приступ кашля – и он задохнулся. И никого рядом. Ведь он умер ночью. Вот мне и кажется, если бы он остался дома…

Агафьева резко встала и подошла к окну. Я был уверен, что она плачет.

Мне очень хотелось узнать хоть что-нибудь про Пал Палыча, как его называли. Хотя ему было всего тридцать пять лет. Фактически мальчишка. А ощущение – что такой взрослый. И его жене, пожалуй, не больше тридцати пяти. Но тоже ощущение взрослости. Теперь такую взрослость редко встретишь. Разве что после пятидесяти.

Я прекрасно понимал, что взволновал Агафьеву. И лишние вопросы могли вызвать лишь лишнюю подозрительность. Поэтому пришло время откланяться.

– Да, в эту субботу будет годовщина со дня его смерти. Я буду рада вас видеть. Тем более соберутся все его друзья. Ведь у вас наверняка есть общие друзья, – уже у дверей сказала она, слегка сощурившись.

И мне вдруг показалось: она мне не поверила. Особенно, что я друг ее мужа.

Мой взгляд остановился на фотографии маленькой девочки, висящей на стене, сбоку от двери. Белый бант на макушке короткой стрижки. И веселые веснушки. Мне показалось, что это Агафьева. Симпатичная фотография. Из прошлого, которое не вернешь. Где остались белые бантики. И веснушки… И я поспешно откланялся.

Никуда идти я не собирался. Ни на какие поминки. Я не знал Агафьева. Но я знал Лиса. И разговор с ним решил отложить до утра. Сейчас моя голова ничего не соображала. И дома я уснул как убитый…

И мне снилось, что я со своим псом Вражком играю в крестики-нолики. Таблица была начерчена мелом на большой старой школьной доске. Я не знаю, существуют ли такие доски еще в школах?.. И в этой таблице были еще плюсики. И мы с моим псом Вражком, который был с меня ростом, по очереди заполняем мелом таблицу. Крестики, нолики, плюсики. А Лис кружит возле нас и поет гнусавым голосом: «Крестики-нолики, плюсики-колики – детская игра…» При этом он притоптывал толстыми ногами. И после каждой строчки добавлял: «Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!..»

Мой пес спал на моем диване, у моих ног. Но ему вряд ли снилась игра в крестики-нолики…

Утром, по дороге на работу, я продумывал разговор с Лисом. Поначалу я решил действовать откровенно. Что тут такого, если я хочу узнать о внезапной смерти пациента? Но, переступив порог кабинета Лисецкого, я вдруг резко передумал. Не знаю почему. Передо мной сидел мой старый друг Валька, с которым когда-то мы давали клятву Гиппократа. Круглолицый, полнеющий, близорукий товарищ. У которого чудесная жена Иришка. И чудесная собака. И все они так похожи друг на друга. И по вечерам за круглым столом они обожают пить чай из гжели, которую я когда-то подарил им на свадьбу по совету отца. Как все мило и как все просто. И как все понятно.

И все же… Слишком про него все было мило, слишком просто, слишком понятно. Когда слишком-слишком – это настораживает.

– А, дружище, привет? – Валька пожал мне руку. У него по-прежнему было крепкое рукопожатие. – Какие-то проблемы?

– Да нет. – Я пожал плечами, не зная, с чего начать разговор. – Хороший сегодня день.

– Ага, отвратительный.

На улице было так пасмурно, что казалось, это не утро, а вечер. И лил мелкий дождь.

– Что-то ты странный какой-то. – Валька с беспокойством взглянул на меня. – С бодуна, что ли?

Он сам подсказал направление разговора. За это я ему был благодарен. И сразу схватился за незамысловатую подсказку.

– Угадал, – вздохнул я. – Вчера старый друг приехал, ты его не знаешь, когда-то вместе работали. Вот и посидели.

– Да уж, со старыми друзьями опасно сидеть. Старые мысли, старые воспоминания и новые сожаления о том, что не сбылось. Советую тебе, Гиппократ, поменьше встречайся со старым. Слишком о многом приходится жалеть.

– С тобой я встретился и не жалею.

– Да уж! Да я же не старое! Я – навсегда! Я – твое вечное! Это разные вещи? – Валька хохотнул и хлопнул меня по плечу. – Ладно, понял. Иди домой, выспись. А я вызову Мишку Лопухова, он недалеко тут живет. Подменит.

– Нет, что ты! – Я так испугался, что Валька отправит меня домой и что Мишка Лопухов вдруг за меня начнет лечить. А вдруг и он?.. – Я в полном порядке. Я же не о том. Просто мой старый друг работает где-то на Севере и вот впервые за три года в Москве. В общем, приехал тоже к своему другу, однокурснику, они младше нас, поэтому ты их не знаешь.

– Ты что-то хочешь сказать? – Валька снял очки. В его глазах мелькнуло что-то пьяноватое, неприятное. Впрочем, это, наверное, от близорукости. – Какие-то старые друзья. Или друзья друзей. Или… Черт, я совсем запутался.

Пожалуй, я плохой врун. Ну, не умею… И актер плохой… Я весь сжался и даже решил уже ретироваться. А может, и впрямь отправиться домой? Мишка Лопухов не такой уж плохой парень. Правда, жмот немного, сотню до получки зажал… О чем это я? Куда-то хочу убежать? От себя? Или своих подозрений?.. Тут меня опять спас Валька:

– Ну, ты совсем уж никакой. Сейчас буду тебя спасать. Так, так. Пару таблеток аспирина. И крепкий, наисладчайший чай.

Валька повернулся ко мне спиной, растворяя таблетки и одновременно суетясь над чайником. А я облегченно вздохнул и успокоился. Со спиной разговаривать гораздо, гораздо легче. Вот бы люди всегда разговаривали, не глядя друг другу в глаза, а поворачиваясь друг к другу спиной. Насколько бы легче, проще, свободнее проходил их разговор. Возможно, и все проблемы быстрее решались бы! Хотя, с другой стороны, сколько лжи можно наворотить! Впрочем, про ложь я не к месту. Лучше всего лгут, глядя в глаза. Главное – уметь лгать и не уметь краснеть.

– Так что ты там про старого друга? Или друга старого друга? – спросила широкая Валькина спина.

Иришке повезло! За такой спиной действительно можно жить в полной безопасности.

– Ах да. Так вот, этот друг моего друга, оказывается, умер еще три года назад. В тридцать пять лет.

Мне показалось, Валькина спина застыла. А рука с чайником дрогнула. И кипяток разлился на пол.

– Черт, переборщил с водой, – сплюнул Валька в сторону. – В тридцать пять, говоришь? Это печально.

Я ждал, что он спросит, от чего умер. Это был бы естественный вопрос. Даже не зная человека, всегда спрашивают, почему он умер. То ли страх это перед смертью, не знаю. То ли проявление элементарной вежливости. Но и это не важно. Мой старый друг Лис молчал. Молчал с бурлящим чайником в руках, так и не повернувшись ко мне.

Поэтому я просто выпалил. На одном дыхании. Пока он не повернулся ко мне лицом:

– Умер внезапно. От бронхита. В нашей клинике. Три года назад. В тридцать пять лет. И его лечащим врачом был ты.

И вот тогда Лисецкий повернулся ко мне лицом.

Если бы я смог проваливаться сквозь землю, то непременно бы это сделал. А еще лучше, если бы земля, вернее, ламинатный пол в Валькином кабинете провалился.

Валька повернулся ко мне лицом. Оно было бледным, нет, точнее, белым. Глаза стали еще пьянее. А рот слегка приоткрыт. И в полумраке кабинета показалось, что он скалится. Я уже не знал, мой ли это друг? Мой друг остался там, в прошлом, где мы давали клятву Гиппократа. А это… Это незнакомый мне человек. Однофамилец моего старого друга Вальки Лисецкого.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – процедил он сквозь зубы. Стерильно. Я не преувеличиваю. Он именно процедил слова. От этого они стали чистыми и пугающими.

И вот тогда я понял, что все делаю неправильно. Именно потому, что знаю, что делаю. А если бы не знал? Если бы у меня и впрямь был старый друг, у которого тоже был старый друг? И который умер? И я бы захотел узнать о его смерти. Разве бы разговор был таким? Глупости. Все было бы гораздо, гораздо проще.

Похоже, это понял и Валька. Если я говорю правду? И всего лишь хочу узнать детали той правды, которая случилась три года назад. Даже если у той правды страшное, очень страшное имя – Смерть.

В общем, мы с Валькой поняли это одновременно. И одновременно улыбнулись друг другу. Как добрые старые приятели. Впрочем, почему – как? Ведь никто нашего приятельства еще не отменял.

– Ох, Гера, Гера… Что-то ты все усложняешь, темнишь. – Валька не переставал улыбаться.

– Ну что ты, Валька! Ты же понимаешь. Просто мой старый друг был очень встревожен. Он не ожидал, что вернется, а его ждет страшное известие.

Я не переставал улыбаться тоже. Хотя это было глупо. Мы же говорили, в общем-то, о смерти.

– Конечно, конечно, я все понимаю! Даже помню того парня. Редкий случай. Агашин, кажется?

Валька широко улыбнулся. Словно этот парень был жив и здоров. Если бы у меня было две головы, одну бы я отдал на отсечение, что он прекрасно помнил фамилию. Но единственную свою голову бы пожалел. А вдруг Валька и впрямь призабыл?

– Агафьев. – Я поправил его и улыбнулся еще шире. Словно речь шла о моем живом друге, с которым мы только что расстались.

– Да, три года – срок немалый. Но я действительно помню. Мой пациент. Трагическая случайность. Задохнулся от кашля. Крайне редко, крайне редко бывает. Но такие случаи в мировой медицине случались. Ну, знаешь, как это… Поперхнуться и умереть.

– Конечно, всякие случаи случаются. И от царапины даже до сих пор иногда умирают. Редко, но бывает.

– Вот видишь, Гера. Ты врач, ты меня понимаешь. Ты знаешь, что смерть подстерегает чаще всего там, где с ней не ожидаешь встретиться.

– Значит, лучше всегда быть готовым. Только что это будет за жизнь?

Мы по-прежнему улыбались друг другу, философствуя о беззубой смерти. Но, скорее всего, наши улыбки назывались «скалить зубы».

– Да, кстати, у меня есть материалы по поводу этого дела. Тогда – кстати, успокой своего старого друга – было произведено тщательное вскрытие. Ты знаешь, такая внезапная смерть в таком молодом возрасте тщательно проверяется. – Валька открыл шкаф ключом и стал рыться в документах. – Насколько я помню, он на ночь ел рыбу, жена, по-моему, принесла. Было высказано предположение, что одна маленькая косточка застряла между зубов, а когда он спал, попала ему в горло. Он не успел даже опомниться… Вот такая недетская смерть детского врача.

– А какая смерть детская? Смерть возраста не имеет. Вернее, она всегда в возрасте…

Наш диалог уже проходил без улыбок. И мы даже не скалились друг другу. Валька наконец протянул мне больничную карту Агафьева.

Я отрицательно покачал головой.

– Я все понял, Валька. Извини, что отвлек от работы.

– Что ты! Ты поднял важный вопрос. Надеюсь, твой друг теперь успокоится. Или главное, чтобы успокоился ты? – Не отрываясь, Валька смотрел на меня.

Честно говоря, мне его спина нравилась гораздо больше, чем его полупьяный близорукий взгляд.

– Все нормально, Валька. – Я повернулся к двери.

– Гера, – окликнул он меня. На этот раз он говорил с моей спиной. – Гера, я ни в чем не виноват. Но, как любой врач, хочу, чтобы ты знал – как любой врач, я очень мучился. Я негласно взял вину на себя. И живу с этой виной все эти годы. Вот так…

Я почувствовал секундное облегчение. Мне захотелось в эту секунду обнять Вальку, признаться, как же я ошибался. И я резко обернулся. И застал его врасплох. Я видел, видел по его презрительному лицу, по его сжатым кулакам, по сгорбившейся фигуре, что он хочет меня ударить… И мне захотелось ударить его в ответ. Только гораздо сильнее…

Может, только поэтому я еще раз навестил Агафьеву, чтобы отдать дань уважения смерти. И пошел на годовщину смерти Агафьева.

Его жена Людмила мне по-прежнему не доверяла, но мне уже было на это плевать. Мне необходимо было узнать, как можно больше о враче, который лечил детей. И умер почти от детской болезни. Так задохнуться… Можно только в младенчестве. Упаси боже!..

– Вы знаете, наверняка знаете Георгия Павловича Кратова. – Жена Агафьева представила меня довольно официально. И мне кажется, она знала, что никто, никто меня не знал.

Меня действительно никто не знал. А я знал… Хотя ничего и никого я тоже не знал.

– Он – давний друг Пал Палыча. И тоже врач.

Людмила робко и уж очень неестественно улыбнулась. Все-таки она поняла, что я не друг! И вдруг все начали кивать. От вежливости. Однако как в жизни помогает вежливость! Всем так неудобно было признаться, что не знают друга их друга. И тем более – врача. Коллегу. В общем, я почувствовал себя (правда, это неудачное сравнение) как аферист на свадьбе.

С течением времени, с течением выпитого каждый уже искренне думал, что знал меня. Наверное, я тоже так думал. Все мы – коллеги, и у всех у нас – одна больница. И одна боль на всех. Надеюсь, за пациентов в том числе.

– Да, да, я слышал о вас, – сказал мне пожилой врач-анестезиолог. Профессор Долин, кажется.

– И я тоже, – смущенно ответил я.

Естественно, ничего мы друг о друге не слышали. Но после выпитого решили искренне послушать друг друга. Я честно рассказал ему о себе. Скрывать мне было нечего. А услышав, что я друг Вальки Лисецкого, он стал нервно пощипывать свои седые усы. Я тут же смущенно заверил его, что работаю в клинике недавно, а Агафьев умер задолго до моего прихода. И мне самому стало противно.

Я напоминал школьника, трусливо уверявшего, что болел, когда училке подложили кнопку на стул. Поэтому тут же исправил положение. Валька оставался моим другом. Так я считал. Правда, не знал, оставался ли я его другом.

– Лисецкий – ответственный и талантливый врач! (Пожалуй, слишком дежурно.)

– Лисецкий – честнейший человек, я знаю его еще с юности! (Пожалуй, слишком пафосно.)

– Валька Лисецкий до сих пор переживает эту историю! (Вот это уже лучше.) Именно переживает! Потому что он талантливый и честный врач. Потому что он не допустил ошибки в этом случае. Но Пал Палыч умер… Когда не было ошибки. Когда нет фактического объяснения. Такое будет переживать любой уважающий себя врач.

Пожалуй, я вновь ошибся, выпалив все это на одном дыхании. Получилось слишком горячо. И я расстегнул пиджак.

– Никто этого не отрицает. – Седые брови Долина вновь сомкнулись в одну седую линию. А седые усы грустно опустились. – Разве об этом речь?

Профессор невозмутимо пожал плечами. Мне кажется, если бы плечи можно было назвать седыми, я бы непременно их так назвал.

– Мы в общем-то пришли выпить за упокой прекрасного детского врача Агафьева, а не за здравие врача Лисецкого.

– Тоже прекрасного, – буркнул я.

– Молодой человек, я старый врач и не имею привычки обсуждать компетентность своих коллег.

Так, похоже, в компетентности Вальки Лисецкого он сомневался. Конечно, Валька звезды с неба не хватал. Но он был честным врачом и прекрасным организатором. Без этих качеств в медицине не обойтись. Впрочем, как и ничему другому на этой земле… Но мне пришлось отступить. Профессор прав. Не за Вальку Лисецкого я пришел пить и тем более отстаивать его врачебную честь. Впрочем, и не за упокой Агафьева, которого я и в глаза не видел, а услышал о нем лишь пару дней назад. Мне нужно было…

Черт побери! В том-то и дело, что я понятия не имел, что мне было нужно и что я искал. Но ведь что-то же мне нужно! И что-то я ищу! Значит, пора отступить. К тому же, похоже, профессор Долин только со мной пошел на контакт. Похоже, других контактов он сторонился. А я был незнакомым и безопасным. Так, значит, я отступаю. Только бы не пришлось слишком много врать. Это напрягает. Врать пришлось. И это действительно напрягало.

– Так вы говорите, давно знали Пашу?

Если прекрасный врач Агафьев стал просто Пашей, значит, профессор тоже решил не обострять… И действительно, потеплело. Впрочем, меня бросило в краску. Мне стало жарко. И я снял пиджак. И повесил его на стул. Я приготовился врать.

– Пашу?.. Познакомились на одной конференции…

Я тут же стал вспоминать все научные конференции, где мы могли столкнуться. К счастью, мне озвучивать их не понадобилось. Профессор широко улыбнулся.

Да не знал я никакого Агафьева, даже если он был великолепным врачом! Я опустил глаза. Как ни странно, именно то, что я уткнулся взглядом в пол, заставило профессора говорить самому, не дожидаясь моего ответа. Мой опущенный взгляд он расценил как ответ.

– Вижу, знали… Да, им с Людочкой много пришлось пережить. Впрочем, теперь она переживает сама… В одиночку. Это вообще недопустимо… Что я говорю… Я врач и уж, как никто, знаю, что в жизни абсолютно, абсолютно все возможно. Так не должно быть, но так есть. И тут уж ничего не поделаешь… Талантливейший детский врач… Спасающий и, более того, спасший столько детей! Но перед судьбой собственного ребенка оказался беспомощен. Вернее, перед его возможной судьбой. Вот вы говорите – Лисецкий… Да вообще, при чем тут Лисецкий? Паша мог умереть и от гриппа. Если до гриппа случилась бы такая трагедия… Не то чтобы ослабший организм. Скорее всего, ослабшая воля. А возможно, простое нежелание бороться за жизнь. Вы как врач знаете, что, бывает, умирают только от нежелания жить. Вот и вся причина… А вы мне – Лисецкий!.. Человек в любой болезни словно отрывается от земли. Пусть даже на сантиметр. Смотря какая болезнь. Но не все хотят возвращаться… А вы мне – Лисецкий! Да бог с ним!

Я внимательно смотрел на седого профессора. Старый врач. Старый идеалист. А возможно, он прав? Если Агафьев пережил горе…

– Вижу, вы мне не верите. Да, я старый идеалист. Но я не дурак. Более того, скажу вам. Как бы я себя в этом ни убеждал, я сам себе не верю. Удивлены? Понимаете, в чем парадокс. Агафьев действительно чуть с ума не сошел от горя. Но вскоре у него возникла совсем другая реакция на болевой синдром. Он фанатично, как-то яростно, даже жестоко пытался убедить себя, что болезни могло бы и не быть. Нет – он пошел дальше! Да, болезни могло бы и не быть! А если есть – то легко излечима! Более того – он себя в этом убедил. И вдруг сам умер.

– Извините, не совсем понимаю…

– Еще бы! Вы, как я понял, с ним редко встречались. А хоть бы и часто! Он тщательно скрывал свои научные изыскания! А в диссертации указал лишь общую тему. И добросовестно писал ее под моим руководством. Но я знал, догадался потом, что это липа. Хорошая, талантливая, но липа!.. Фу, что я такое говорю. Липа не может быть талантливой. Но Агафьев никогда, поймите, никогда бы не писал подделку. Я уточню. Это была диссертация. Настоящая, умная, новаторская. Но помимо нее существовала еще более настоящая диссертация. Совсем другая! Там, где он сделал сенсационное открытие! Действительно сенсационное!.. Хотя, увы, я точно не знаю, действительно ли он его сделал. Или еще работал над ним… В любом случае Паша был заинтересован жить! А не наоборот! Именно заинтересован! Если хотите – расчетливо, почти математически, трезво. Даже если жизнь была ему в тягость… Пустить на самотек исключительный научный эксперимент! На это никакой ученый не способен. Особенно, если его эксперимент удался. А хотя бы и нет. Ну, какой писатель захочет умереть, оставив незаконченным произведение? Конечно, если оно удачное. А какой художник? А какой музыкант?.. Нет, это нелогично и противоестественно. Вначале завершить свой труд. Обнародовать его. А потом – умирай сколько хочешь. Поэтому… Как бы я ни пытался себя убедить, что он был физически сломлен. Дух его тысячу раз сопротивлялся. А дух способен на многое в борьбе со смертью. Разве вы как врач не согласны?

Я как врач, конечно, был согласен. Я видел десятки примеров, когда человек выживал благодаря одному только духу. Но физически сломлен… Это уже причина… Пока вслепую, но я стал что-то нащупывать. Агафьев работал над каким-то научным открытием. Это, как я понимаю, было какое-то лекарство от какой-то болезни. Но какое и от какой? Ведь я должен догадываться как его друг. Да и профессор в этом уверен. А я ничего не мог даже предположить.

Вдруг незаметно возле нас оказалась жена Агафьева. Я не знал, слышала ли она последние слова профессора о нежелании умирать. О борьбе духа и тела. Во всяком случае, она не подала виду.

– Вы так уединились. Я знаю, профессор, что вы не любитель больших компаний. Скорее, привязываетесь к менее знакомым людям, но…

– Ну что ты, Людочка. – Долин приобнял Людмилу и дружески похлопал по плечу. – Просто тут все мы слишком хорошие знакомые. А со слишком хорошими знакомыми какие общие темы? Только слишком хорошо знакомые. А они-то как раз часто перерастают в болтовню и слухи. А тут новое лицо…

– Да, именно – новое…

Людмила произнесла это рассеянно, словно невпопад. Но я почему-то все понял.

– Мне пора. – Я пожал ей руку.

– Жаль, – вновь рассеянно и уж очень дежурно ответила она. – Очень жаль…

Ну хотя бы не повторяла и не акцентировала!

– Мне пора. – И я почему-то повторно пожал ее руку.

– Я провожу вас.

Мы вышли на лестничную клетку. Мы были одни. А двери, я надеялся, не умеют подслушивать. Похоже, она тоже так думала.

– Вы ведь вообще не были знакомы с моим мужем? – Она спросила так просто, что я не мог уже лгать.

– Не был.

– Я так и думала. Есть разные отношения. Но самое главное, что нас связывало с Пашей – это… Все. Поверьте – все, все, все. И ни одной, самой малюсенькой тайны. Поймете ли вы меня? Но я бы знала.

– Я понимаю.

Она кивнула и посмотрела в окно подъезда. Хотя смотреть было некуда. Грязное окно. Ни черта не видно за ним! Только на нем. Пыль и засохшие подтеки.

– Вы о чем-то хотели меня спросить? – Она резко повернулась ко мне.

И я резко ответил:

– Да. Над чем работал ваш муж? Какое-то новое лекарство?

Она пожала плечами.

– Это не тайна. Нашу дочь внезапно разбил детский паралич. Внезапно. Нет, не церебральный… Впрочем, вы должны разбираться. Но, как правило, это навсегда. Паша мучился. И в общем…

– В общем, он нашел способ вернуть ее к нормальной жизни?

– Я не знаю. Честное слово, не знаю. Во всяком случае, я уверена в одном. Если бы не нашел… Но, если бы остался жив. Обязательно, все равно бы у него получилось. Видите, сколько «если»…

– Ваша дочь…

Не знаю почему, но я споткнулся о свой вопрос. И Людмила перекрестилась.

– Она в санатории. Она там периодически бывает. Вряд ли ей становится легче. Но мне всегда легче, когда она там. Всегда кажется, что там есть надежда. А где, где еще может жить надежда, если не там? Особенно, когда нет Паши. Паша никогда не верил в безнадежность диагноза. Он искал… Честное слово, я не знаю, не знаю, нашел ли. Но у него был повод жить… А теперь – извините…

Не знаю почему, но я решил ничего больше не спрашивать. Валька Лисецкий был моим другом. И он был мне гораздо дороже.

А потом, только для очистки совести. Поверьте – только! Я еще раз позвонил авиаконструктору Аргунову. Тому, у которого была злокачественная опухоль. Чтобы убедиться воочию. Чтобы поговорить лично! Это было кощунственно, но я думал – лучше бы он умер. Так было бы правильнее.

Я искал, жадно искал во всем этом логику. Ну, чуть-чуть, чуть-чуть логики! Логичнее было предположить, что ошиблись родственники. Или пофантазировать, что по какой-то причине скрывают его смерть. Логичнее. Чем выкарабкаться после такого диагноза! Увы. Логика меня подвела. И я уже не являлся ее сторонником. Скорее – я уже переставал верить в медицину как науку. Или вовсе – полагаться лишь на волю Господа. Знал бы это папа… Интересно, вот интересно, как бы он все это объяснил?

Аргунов не умер. Он был жив-здоров, чего и мне пожелал. Более того, семья Аргунова чуть ли не молилась на Вальку. Конечно, это чудо. Да и на Вальку молиться никто не запрещал.

И тогда я подумал… Нет, я не был идеалистом. Но – врач. И поэтому подумал, что все действительно фикция. Все действительно ложь. И фальшь. А во всей этой антилогичной и антинаучной смеси маячила толстая тень моего лучшего друга. Вали Лисецкого. Попросту Лиса, с которым мы когда-то дали клятву. Кажется, Гиппократа…

И если я поверил в алогичность, то вопреки логике и поступил.

В конце концов, что лежало на поверхности? Некая девчонка, охмурившая меня. Со странным именем Яга. Ее папочка, боготворивший бабку-ёжку. И куча сомнительных фактов в окружении крестиков, плюсиков и ноликов.

Надпись полустертая

Посреди двора.

Крестики-нолики —

Детская игра…

Вот и все. И этому ВСЕ я должен поверить? И ради этого ВСЕ я должен предать своего лучшего друга? Послать к черту свою работу, свой недостроенный дом, свою мечту о пруде с утками напротив окон? Ну уж нет! Лучше послать к черту эту девчонку, страдающую мифологией… По сути, я ее к черту и послал. Где, впрочем, Бабе-яге и место.

Утром я выписал ее из больницы. И выписал из своего сердца. И в оправдание себе подумал, если так легко выписываешь женщину, значит, просто ее не любишь. Простое и по-настоящему логическое объяснение. Я был уверен в своей нелюбви. Она, похоже, тоже. Поскольку не объяснялась и не сопротивлялась. И мы без сожаления выписали друг друга. Из головы и сердца.

Я хорошо запомнил то утро. Наверное, потому, что оно было самым незапоминающимся из всех моих утр. (Именно «утр» – так мне нравится.) И никакого солнца! Что я себе насочинял? У нее есть свое собственное солнце? Курам на смех! Никаких солнц! («Солнц» – мне нравится тоже.) Мелкий противный дождь. Мутное небо с грязными разводами. И зябкий туманчик. Не туман, а именно туманчик. (Туманчик – мне опять также нравится.)

В это утро я на отлично вызубрил главное антистрессовое правило жизни. Быть глухонемым. Никогда не смотреть в глаза. А если слова неизбежны – то по минимуму. И со спины. Разговаривать со спиной, спиной и только спиной.

– Это все? – Ее короткая фраза лишь слегка кольнула мне в спину.

– Вы совершенно здоровы.

Я смотрел в окно. Я уже знал – в этом году солнца уже больше не увижу.

– «Улетел, развеялся Пароходный дым. Стала взрослой девочка, Мальчик стал большим…» – неожиданно пропела она чистым голоском.

– «Крестики-нолики – детская игра…», – прогнусавил в ответ я.

У нас получилось опереточное расставание. И все же я настаиваю, это было самое обыкновенное из всех утр в моей жизни. Даже если оно и получилось опереточным. Так не бывает? Бывает, если уже встал на путь алогичности. Кто-то может сказать – это скользкий путь. А кто-то – как по маслу. И тот и другой будут правы. На разлитом масле можно споткнуться. Но разве об этом думаешь? Когда – как по маслу…

* * *

А потом… Потом я просто жил. Разбирался с квартирой, ремонтом. Книги занимали слишком много места. В доме должно быть много воздуха и пространства. Тогда и появятся логика и, возможно, смысл жизни. А книги… Своим количеством они мешают думать. В конце концов, они же есть в библиотеке. Впрочем, выбросить их не повернулась рука, потому отдал их соседям. Есть же на свете еще чудаки, которые держат дома книги. Дом книг – это библиотека.

Зато любовь, которая так и не случилась, я выбросил без сожаления. Если бы это было возможно – я бы тоже ее отдал соседям. Но увы… Да бог с ней! Может, я выбросил жизнь? Не знаю. И, наверное, не хочу знать. Мне так легче – не знать. Ничего. И всем-всем, поверьте, станет легче, если они однажды поймут – безопаснее не знать НИЧЕГО.

Утихнет боль моя немножко,

Потом, потом, но не теперь.

Бог обещал свое окошко.

Через захлопнутую дверь…

Это я написал тогда, еще осенью. Правда, поздней. Когда вот-вот должна была наступить зима. И я открыл настежь окошко – вдруг она уже пришла? И о чудо! У моего окна под мрачным тучным небом блестел пруд. И в нем даже плавала утка. Правда, она была в единственном числе. И какая-то общипанная, грустная. И пруд был грязноватым. Но какое это имеет значение? Факт оставался фактом. Чудо свершилось! Сбылись все мои мечты. Свободное пространство дома. Книги у соседей. И пруд с утками, вернее с одной. А завтра наступит зима. Значит – весна уже совсем скоро. Она явится независимо от… И от меня. И от вас. И уже не важно – верим мы в нее или нет. Понимаю, зимой в нее верится с трудом. И все же. Возможно, единственно независимая на этой планете – весна. И да здравствует весна!

Она пришла. Как всегда и как обычно. Печальная, с грустным солнцем. И почему-то для всех с надеждой. Почему? Я это никогда не мог понять. Но, наверное, принимал. Я оставался врачом. Тем врачом, который давным-давно, еще в юности, дал клятву Гиппократа. Вместе со своим товарищем Валькой Лисецким. Попросту Лисом.

И я трижды перекрестился, что не поверил той девчонке со странным именем Яга. Валька оставался Валькой. Тем, с которым мы играли в детстве в хоккей, гоняли на катке, летали в космос. И, безусловно, разоблачали шпионов.

Интересно, в самой-самой глубине души (а она, глубина, существует, обязательно существует!) … Интересно – знал ли я, что Валька не чист на душу. Но я уже выбрал для себя единственно верный путь. И сделал единственно верный ход конем. Не знать… Поначалу конь меня не подвел. И не сбросил с седла.

Если бы не случилась весна. Да здравствует весна! И если бы весной не умер он. Господи, упокой его душу. Валька ведь всегда мне говорил, чтобы я не запоминал пациентов. Так легче. Наверное. Но его я все же запомнил.

У него была такая простая фамилия – Петров. Я не помнил его имени и отчества. Но фамилию запомнил. Петров.

Возможно, если бы не одно совпадение, то я ничего бы и не заподозрил. Да мало ли кто и как умирает в больницах! И я бы с удовольствием отогнал от себя подозрительные мысли. Вот как иногда хочется подмести мусор. Я бы их просто подмел. Метлой. Никаких следов! Но он все-таки умер. Этот злосчастный Петров.

Почему-то простота фамилии меня взбесила больше всего. С такой простой фамилией – и такая непростая смерть! И ведь операция прошла более чем успешно. Обычная операция. Аппендицита. А Петров потом взял и умер. Парадокс, который не позволил мне спокойно жить дальше. Любить пустоту дома, наполняя его мыслями. Любить пустые стены, где когда-то по-дурацки стояли стеллажи с книгами. Любить пруд с утками в количестве одной-единственной, да и то общипанной.

И вот какой-то Петров! Вернее, его смерть все-все мне нарушила! Не дала дальше спокойно жить и наслаждаться пустотой жизни.

Пациент Петров задохнулся уже после операции в палате. Случайно. От косточки, которую принесла его жена. Кстати, любимая жена, я это знал точно. Просто от косточки.

И такое бывает… Или не бывает? Все – совпадение… Я, наверное, приблизился к главному. В смысле, не к Главному. А просто к главному вопросу – почему он умер? Почему, почему, почему? Он взял и умер?

Не думаю, чтобы он не хотел жить. Не думаю, чтобы он не хотел увидеть еще одну, хотя бы еще одну весну. И почувствовать запах черемухи… Ладно, не буду вдаваться в сантименты. Но согласитесь – запах черемухи все равно приятен. Даже без сантиментов. Все равно приятен. Иногда даже ради него одного хочется жить…

А он хотел жить. Может быть, только поэтому я и стал писать это письмо. Нет, доклад. Нет, просьбу. О продлении жизни. Хотя бы еще одной…

Тогда, после смерти Петрова, я не выдержал. И пошел в гости к Вальке. Меня никто не приглашал. И я был не самым званым гостем. Потому что не шел в гости. Это просто выражение – идти в гости. Я в гости ворвался.

Я не был поражен богатством и стилем жизни Вальки. (У меня самого такой же.) Меня поразило или возмутило – как хотите, другое. Он с Иришкой сидел за стеклянным столиком, да еще и собачка с ними. И дружно пили чай. Такие все миленькие, пухленькие, рыженькие, в интеллигентных очочках… Но это не была гжель! Представляете, это не была гжель! Не знаю почему, но именно этот факт вывел меня из равновесия.

Я вдруг понял, что все, все – ложь. И гжель, которую я купил им на свадьбу по совету отца, давно выброшена на помойку. Значит, все – ложь. И Валька, и их собака. Нет, против животных я ничего не имею… Пожалуй, собака единственная была настоящей. В этой мертвой, убогой квартире, напоминающей больничную палату. Интересно, за окном у них есть пруд? Наверняка озеро. Наверняка с лебедями. И наверняка еще видны купола церкви…

Все это вихрем пронеслось у меня в голове. Надеюсь, я не успел позавидовать. Поскольку выпалил на одном дыхании:

– Валька, почему он умер?

– Если бы мы знали ответ на вопрос, почему умирают люди, мы бы не были врачами.

– Какая демагогия! Валька, просто ответь, ну, имей же совесть, ответь, я все пойму! Почему, почему он умер?!

– Это случайность. И не нужно вот так ко мне врываться. Ты мой друг. Но это не значит…

– Это уже ничего не значит. Ты только скажи, почему, почему, почему он умер?!

И тогда сказала Иришка. Она встала, такая уютная, из-за такого неуютного стола.

– Гера, я так переживаю, Гера. Если бы только знал. Мне самой все это не нравится. И дело даже не в престиже клиники. Дело в неправильной ситуации. Он не должен был умереть. Я согласна. Во всяком случае, такая ситуация не должна повториться.

– Извини, Иришка.

Я смягчился. Идти против Иришки я не мог. Она вообще ни при чем. Как и собачка.

– Ты прости меня.

– За что?

– Ну, за будущее в том числе. Мне придется написать… Придется. Я просто не хочу, чтобы еще умирали…

Я резко направился к двери.

– Я не знал, понятия не имел, что ты параноик! – кричал мне вслед Валька. – Я понятия не имел, что ты так легко, в один миг предашь нашу дружбу! А как же Гиппократ?!

Да пошел ты к черту со своим Гиппократом. У меня свой Гиппократ. Значит – их уже два…

Я выдержал и не обернулся на крик. Не хотелось видеть его распухшее багровое лицо. Его сжатые толстые кулаки. Я прекрасно знал, он вновь хотел меня ударить.

И я громко хлопнул дверью. А как же без этого? Но дверь тут же чуть приоткрылась, и сквозь щелку моя спина услышала торопливый шепот Иришки:

– Гера, я согласна с тобой. Нужно вот это остановить. Правда, еще не знаю что. Но я на твоей стороне. Что-нибудь придумаем.

Иришка, Иришка, я знал, что она настоящая. И был уверен – если бы их рыжий песик умел разговаривать, то и он бы непременно меня поддержал.

В мою спину два раза гавкнули. Пронзительно. Одобряюще. И дверь бесшумно закрылась. Я перевел дух. Я был не один.

Возле самого дома меня чуть не сбила машина. Я успел отскочить в сторону. Сильно ударил одно колено. Второе – послабее. В итоге стал хромать на одну ногу. И тогда понял – мне грозит опасность. А когда поздно вечером позвонили и предложили взять безвозмездный кредит, я машинально спросил:

– А как может сочетаться кредит и безвозмездный?

Бодрый женский голос не раздумывал:

– А вы разве не знаете, что теперь в жизни все возможно. Такие времена бывают редко. Не упустите момент.

В моей голове в один миг промелькнули картинки спасительного калейдоскопа. Милиция, скорая помощь, пожарные, соседи, Агафьева, профессор Долин, Яга, Иришка и даже ее собачка. Но я решил остаться один. И… Не думаю, что из-за страха. Не думаю, что из-за безысходности. Скорее – из-за той спасительной логики, которую я не так давно уж отверг.

Только в одиночестве, будучи глухонемым и незрячим, можно получить шанс на спасение. Все в подробности записать. И непременно передать свои записи адвокату.

И я официально и как можно спокойнее ответил бодрому женскому голосу:

– Хорошо, я согласен обговорить с вами условия безвозмездного кредита.

– Мы с вами свяжемся. – Голос стал бодрее и веселее. – Ждите.

Чуть позже мне перезвонили и назначили встречу. На сегодня. На вечер. В трубке что-то прошелестело. Мне показалось – мой безвозмездный кредит.

Ждать у моря погоды, когда шторм накроет меня целиком, я не собирался. Все подробно записал. Но не передал. Не успел. Мое сочинение украли. В этом кафе… Такое любил Моцарт. Скрипка в тишине. Ромашки на столе. И милый официант по имени Дима. Который скоро будет учиться в колледже…

Я стукнулся лбом о стол. И встряхнул в полузабытьи головой. Я что-то сочинял? Или мне снилось, что сочинял? Мне снились мои же воспоминания?

– Вы ударились? – Вопросительно-мягкий голос заставил меня вздрогнуть.

Я медленно поднял голову. Посмотрел вперед мутным взглядом. И ничего не увидел.

– Вы ударились. – Голос был уже утвердительно твердым.

Я отрицательно покачал головой.

Я ударился, но мне почему-то от этого стало стыдно. И я повернул отяжелевшую голову. Рядом со мной сидел незнакомец примерно моего возраста. Примерно моего роста. Лица его я не разглядел. К тому же он был в шляпе, надвинутой на лоб. И тень от широких полей полностью оттеняла его лицо. В полумраке кафе.

«Ну, вот и конец», – подумал я. Мне почему-то уже не было страшно. И я даже облегченно вздохнул. Страшно ждать. Не важно – хорошего или плохого. Всегда ждать страшно. Когда дожидаешься – почему-то становится легче. Наверное, потому, что ожидание – это в некоторой степени остановка жизни на время. И остановка времени тоже. Когда дожидаешься – время идет. И жизнь вновь идет. Даже если она вот-вот может остановиться.

– Вашу папку взял я.

Я это уже понял. Но упорно продолжал молчать. Я помнил свою игру-молчанку. Хотя этой игре здесь уже вряд ли поверят.

– Вы ведете себя крайне неосторожно. Приходите в незнакомое кафе, имея при себе важные документы. К тому же торчите здесь уже несколько часов, привлекая внимание. Пьете вино. Вот и головой ударились. Тоже по неосторожности. Кстати, вам больно? Пожалуй, будет шишка. Попросить лед? Или, пожалуй, не надо. Вот. Пустая бутылка. Она холодная. Приложите.

Я послушно взял бутылку и приложил ко лбу. Я хотел хоть каких-то действий, пусть незначительных, машинальных. А еще я не хотел смотреть в глаза незнакомцу. Учитывая, что все равно я их не мог рассмотреть. Тогда как он запросто мог видеть мои. Впрочем, что он мог в них прочесть? Облегчение.

– Молчите? Это уже хорошо. Молчаливые люди вызывают уважение. Хотя они, как правило, более всего опасны. Я прочитал ваш доклад… Впрочем, что я говорю. Ваше сочинение. Подробно. Но слишком много лирических отступлений. А по делу – очень, очень мало информации. Но для того, чтобы вас уничтожить – и этого мизера достаточно. Вы знаете мало, но кое-что знаете. А это уже много.

Я отставил бутылку. Лоб горел. И я уже не знаю – от холода или от жара. Меня нагнали. Хотя с ними я должен был встретиться вечером. И далеко отсюда. Но за мной следили. Мне не доверяли. Еще бы! Закатить такой откровенный скандал! Я, наверное, сошел с ума. Вместо того чтобы молча написать отчет (незнакомец прав – лучше всего без лирических отступлений), передать его адвокату или еще куда. Так я закатил скандал. И вот теперь… Теперь покорно жду своей участи. Но мне уже не страшно.

– Вы написали, что должны с ними встретиться сегодня в семь.

Вот тут я испугался. Почему? Почему с ними? Разве он – это не они? И с испугу заговорил:

– С ними? Я вас не понимаю. Встретиться с вами?

– Ну, слава богу. – Незнакомец улыбнулся. У него была широкая приятная улыбка. Только ее я и заметил на его затемненном лице. – Вот вы и заговорили. Хотя замечу, ваш метод прикидываться немым очень удачен. Я бы сказал – талантливое изобретение. Насколько в жизни было бы все проще и благороднее, если бы люди почаще прикидывались немыми. Или были немыми. Впрочем, тогда многое невозможно было бы объяснить! Особенно дурного.

– И все же, – грубо перебил я его. Меня не грели его комплименты. – И все же, я ведь должен был встретиться с вами?

– Я редко ошибаюсь в словах. Если я сказал – с ними, значит, имел в виду – с ними!

Он сделал акцент на последнем слове.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я.

– Я для того и здесь, чтобы объяснить.

– Ну, так объясняйте скорее.

– Вы так долго здесь торчали, что лишние полчаса ничего не решат. Если они вас вычислили, то уже вычислили. И я не знаю, чем смогу помочь. Если нет… Все же, надеюсь, нет. Иначе папка была бы у них, а не у меня. Но вы правы – лучше побыстрее в любом случае. Крестики-нолики – быстрая игра. И далеко не детская. И нам нужно в ней победить. И побыстрее.

– Кто вы? И почему я должен вам доверять?

– Доверять или нет – ваше право. Как и право выбрать жизнь или смерть. Но я бы вам посоветовал – жизнь.

– Вы мне угрожаете?

– Напротив. Я просто пытаюсь вас защитить. И больше сказать, чем смогу… Увы, не смогу. В основном вы мне должны поверить на слово. Просто поверить. Поскольку у вас есть выбор – с ними. Или со мной. Давайте рассуждать логически. Вы уже составили примерную картину, что это за люди. Про меня вы не знаете абсолютно ничего. Вот и весь выбор. Довериться незнакомцу. Или тем, кто совсем недавно хотел вас убить.

– Как я понял, это означает – выбора нет. В любом случае мне ничто не мешает вас выслушать.

– Вот и прекрасно. Разговор будет недолгим. Насколько я понимаю – вы подозревали, что в вашей больнице творится что-то неладное. Более того – по каким-то причинам умирают люди, которые не должны умереть. А некоторые выживают. Хотя не должны.

– Это был единичный случай, – неуверенно перебил я его.

– Да, один. И, безусловно, вы имели право списать его на чудеса в медицине. Которые действительно редко, но случаются. Просто случай с этим авиаконструктором не так прост, как вы думаете. Поверьте, мы этот случай проверили. А вот вы проверили людей только на букву «А». Точнее – одну страничку из буквы «А» А знаете, сколько букв в алфавите? И сколько могло быть подобных случаев? Смертей и исцелений? Даже если один случай на одну букву одной только странички. Уже тридцать три!

– У меня не было возможности. Файл заблокировали после того, как мне удалось извлечь кое-какую информацию.

Тьфу, какой же я дурак! Ядвига! Я не хотел упоминать ее имя. Я хотел уберечь ее. Но это же глупо! Папка у незнакомца. А так – все разложено по картинкам. И на одной из картинок – Яга… Мне стало за нее страшно.

– Я знаю. И, уж конечно, вас не виню. Вы как честный человек попытались разобраться в этой темной истории. Поэтому я вам доверяю. Хотя вы и остановились на полпути. Нет, даже в начале пути. Но ведь в любом случае уже встали на этот путь!

– Крестики – нолики – плюсики?

– Вот видите, вы сообразили и без меня.

– Почти. Крестики – умирают, должны умереть, даже если в принципе ничего серьезного со здоровьем. Плюсики – должны выжить, даже если все слишком серьезно. А нолики?

– А у ноликов все по-честному. Если больны – их лечат.

– Это такое своеобразное досье? На каждого? – Я поежился. – На каждого, начиная с буквы «А»? И подобное – в каждой больнице?

– Я ничего больше не могу вам объяснить. Это вы, скорее, объясните нам и поможете. И чем скорее – тем лучше.

Странно, но он ни разу не упомянул в этой истории имя Ядвиги. Почему? Хорошо это или плохо? Я не знал. И поежился.

– Вы сегодня должны пойти на эту встречу.

– Это обязательно?

– А вы как думаете? Если вы изначально пошли на риск, то обратной дороги нет. К тому же я действительно считаю вас порядочным человеком. И думаю, вы сами бы хотели узнать правду… Или вы хотели, чтобы и дальше умирали люди?

– Но ведь кто-то и выживает, хотя это и невероятно.

– Именно – невероятно. И мы должны узнать степень этой невероятности. И куда она ведет. Поэтому вы пойдете.

Я вздохнул и залпом выпил бокал минеральной воды.

– И что я должен буду сказать? Если меня, конечно, прежде не пристрелят. Или не бросят под машину. Или не отравят…

– Ну, зачем так мрачно. Ваша смерть для них тоже представляет некоторую опасность. Вдруг вы кому-то все рассказали? Нет, неосторожно. А это, поверьте, очень осторожные люди. Вам, скорее всего, предложат какую-то сделку. И вы согласитесь. Хотя…

– Хотя сделать это будет очень трудно. – Я помрачнел и постучал костяшками пальцев по столу. – Мне они уже не верят. Я вел себя как дурак. К тому же… Если к этому причастен Валька… Он меня знает. Знает, что я на подлые сделки не пойду. А Валька… О господи. Валька! Нет, он не мог, не мог… Или мог?.. Я уже ничего не знаю.

– Вот видите, все-таки логика есть и в этой безнадежной ситуации. Вы верили Вальке, а он смог. Почему бы и не наоборот? Он вас знал как честного человека. Но вдруг сможете и вы. Просто нужно быть очень, очень, очень осмотрительным. Нужно, и это главное – не переиграть. Но что мне вас учить? Вы понимаете. Это опасное дело. Вы будете отказываться от сделки. Но в конце концов испугаетесь. Плюс, запомните, это немаловажно, вас интересуют деньги. Придумайте что-нибудь. Но помните: по сути, вы – хороший человек, даже совестливый, не забывайте об этом. Здесь вы не должны играть. Здесь вы – какой есть. И в политику не вмешиваетесь, она вас попросту не интересует…

Он сделал секундную паузу и продолжил монолог.

– Но у любого, даже хорошего человека есть свои слабости. Учитывая, что все хорошие – со слабостями. Для вас это деньги. Вы вдруг физически ощутили, что такое деньги, много денег. Кстати, ведь так практически и было. Вы красочно описали эту главу в своем сочинении… Потом после смерти пациента у вас на мгновение проснулась совесть, даже не совесть, так, порыв отчаяния. Но теперь…Теперь, когда они вам предложат сделку, вы в первую очередь испугаетесь. А потом вновь вспомните, что такое материальные блага. К тому же, думаю, уже известно, как вы в свое время и с каким рвением обустраивали квартиру, покупали мебель. Возможно, вы теперь мечтаете о загородном доме. О хорошей машине. О красивой, но требовательной жене.

– В красивую, но требовательную жену они вряд ли поверят…

Я готов был некстати расхохотаться, вспомнив вдруг Аду. Сколько стоит ад, Ада? Сколько на Аду надо ада?

– Люди меняются. Изменились и вы. Особенно в таком тупиковом положении. Плюс страх, плюс деньги. Много денег. Торгуйтесь. Но не заноситесь. Всего в меру.

– Что они мне могут предложить? Вы можете предположить?

– Возможно. А возможно, и нет. Но вам лучше не предполагать. Так будет естественнее. Экспромт всегда выглядит натуральнее, нежели отрепетированная игра.

Незнакомец взглянул на часы.

– Ну вот. Вам пора. Пока доберетесь до окраины города…

Я поднялся вслед за ним. И невольно схватился за голову.

– Дима? – громко выкрикнул незнакомец.

Из-за стойки бара показалась прямая спина официанта Димы.

– Принеси аспирин моему приятелю.

Через минуту Дима протягивал мне стакан с растворенным аспирином. И я не удержался:

– А все-таки, Дима, ты мне подсыпал снотворное в вино, а?

Дима часто заморгал ресницами и с мольбой взглянул на незнакомца. Незнакомец улыбнулся своей широкой приятной улыбкой:

– Но ведь не яд.

– Да уж, яд, пожалуй, стоил бы дороже. К тому же я далеко не Моцарт. Да и Дима на Сальери не тянет.

Дима мгновенно исчез в подсобке. Похоже, к диалогу со мной он был не готов.

– А как мне потом с вами связаться?

– Мы сами свяжемся. И скорее, чем вы думаете. А сейчас… Я выйду первым, вы минут через пятнадцать. И, ради бога, умоляю, не приставайте с вопросами к этому милому официанту. Он и так не в своей тарелке.

– Мне бы такую тарелку…

Незнакомец кивнул и исчез в дверях.

Я сидел за столиком. Я плохо соображал. Я понимал, что меня втянули в опасную игру. И сомневался даже не в том, что выиграю в этой игре, а что вообще дойду до финиша. Скорее всего, слечу с дистанции уже сегодня вечером. Тем более не исключено, что этот незнакомец из той же банды. И меня просто проверяли. А я вел себя как загипнотизированный. И сам себя заманил в сети…

И еще я подумал, что так и не разглядел лица незнакомца. Дурак. Мог хотя бы напоследок попросить его снять шляпу. Впрочем, что бы мне это дало?

К тому же у меня уже не было моей папки с моей рукописью. И, если я сегодня вечером пропаду без вести, от меня не останется ничего. Даже последней исповеди. И никто, никто не узнает, что я когда-то был. И что любил весну. И любил больное солнце. И свою работу. И книги, которые я когда-то выбросил. Черт, не выбросил, а отдал соседям! Впрочем, не одно ли и то же? Книги моих родителей… А, если и узнают, то все равно никто не заплачет. Я один на этой земле. И даже в кафе не было свидетелей, что я здесь был.

Незнакомец все предусмотрел. Мы все время находились здесь одни. Разве что Дима. Но он не в счет. Ему счет уже выписан. И немалый. Он, наверное, сможет даже учиться. А я… Разве кому-нибудь дорог? Мертвый отец, мертвая мать, бывшая жена, предавший друг… Боже, как я забыл! А девушка со странным именем Яга. Как я забыл! Она, она сможет понять. Может, бабкам-ёжкам и нельзя верить, но кому я сегодня мог еще верить? У меня просто не осталось выбора.

И я лихорадочно принялся искать в карманах мобильный. Фу… Не украли… И вдруг почувствовал, как кто-то сильно сжал мою ладонь.

– А вот звонки вам противопоказаны.

Я резко повернул голову и уперся взглядом в Диму. Ух ты! Я и понятия не имел, что у этого невзрачного паренька такая железная хватка. Я потер горящую ладонь. Похоже, будет синяк.

– Похоже, Дима, мне противопоказано это кафе.

Теперь я окончательно понял, что попал сюда не случайно. Сила рекламы. И слабость воли. Больше ничего. Ну, ведь была же реклама! Светящаяся, манящая! Каждое утро я подходил к окну с чашкой кофе и сигаретой. И видел… Себя, похожего на себя. С чашкой кофе. И сигаретой. В кафе. Рядом с моим домом. Даже название этой забегаловки не запомнил! И зачем? Вот она – сила рекламы.

– Удачи! – Дима дружески похлопал меня по плечу и слегка подтолкнул к выходу. – И никаких лишних жестов. И поворотов. И главное, поменьше думайте. Мысли сейчас – ваш главный враг.

– Мысли для всех и всегда – главный враг, Дима. Если бы не мысли, я бы здесь не очутился.

Дима подобострастно распахнул дверь кафе. Он научился играть в официанта.

Как ни странно, я последовал совету Димы. Мне это легко далось. Ни одной мысли не шевельнулось в голове, пока я машинально шел к метро. Пока машинально ехал в метро. Машинально выходил из метро… И только очутившись на улице после долгой поездки под землей, я очнулся. И мне стало… Нет, не то чтобы страшно. Скорее всего, не осознавая, я уже подготовил себя к худшему. Я даже похоронил себя. Еще утром. Разве что не успел памятник себе поставить. Я всегда плохо разбирался в памятниках. Как и в дизайне. Просто на улице мне стало очень уж неуютно. Солнце спряталось. И осталась просто ранняя весна. Промозглая, слезливая, в каркающих воронах. С ужасным дизайном. Памятник такой весне я бы не поставил.

Я понятия не имел, что будет дальше. В принципе, это было и лучше. Когда не знаешь, что произойдет, нет смысла готовиться к этому. А значит, думать об этом. Ситуация сама найдет меня. И ко мне подготовится. А мне останется только принять ее или отвергнуть.

Остановился я возле фонарного столба, как и было сказано. Я уже сам себе напоминал фонарный столб. Прямой, сосредоточенный и достойный. И ни единой мысли у нас с фонарным столбом не возникло. Как говорится – все до фонаря… Неужели я такой бесстрашный? Сомнительно. Просто, наверное, я так много за это время пережил, перепил и передумал. Что ничего уже во мне не осталось. Естественная реакция на стресс. Возможно, самый сильный стресс – это и есть противоестественное спокойствие. А мой стресс сейчас достиг пика. Когда, как столб, я замер возле столба.

Вскоре возле столба резко притормозила машина. Из нее выскочили двое великовозрастных ребятишек, в одну секунду запихнувших меня на заднее сиденье. Замки автомобильных дверей автоматически защелкнулись. Перед водительским местом было опущено тонированное затемненное стекло.

И лишь тогда я испугался. И мой стресс принял осязаемые, реальные очертания. Ужас на побелевшем лице, дрожащие руки, прерывистое дыхание… Так выглядел мой стресс. Впрочем, вот это и была правильная реакция на ситуацию. В таком состоянии мне было легче поверить. И мне поверили. И даже попытались успокоить.

– Не нужно бояться. Мы вас пригласили для мирной беседы, – услышал я хрипловатый, спокойный голос.

Я промолчал. Я был в своем репертуаре. Немого. Раве что искренне испуганного немого.

– Мы понимаем. У вас вполне оправданный шок. Но постарайтесь успокоиться. В любом случае наша беседа должна была состояться. И это, в первую очередь, в ваших же интересах.

Вообще, я понял, что так и не увижу лица этого голоса. И мне придется разговаривать с невидимкой. Глядя в темное зеркальное стекло, в котором отражался лишь я. Это в некоторой степени напоминало психическую атаку. Я смотрел прямо и видел себя. Только с чужим хриплым голосом. Я должен был разговаривать сам с собой. И себе я не имел права лгать… Нет, лучше уж с невидимкой. И я опустил голову, только бы не смотреть в свое зеркальное отражение.

– Поднимите голову и смотрите прямо перед собой. – Вот уже властвующие нотки в хриплом голосе.

Похоже, меня прекрасно видели. Каждый жест, каждое движение, каждое изменение мимики. Мне придется нелегко. Чтобы себя не выдать. Впрочем, я еще и понятия не имел, что нужно выдавать, а что – нет.

– Ваше имя?

– Кратов, Георгий Павлович. – Почему-то мой голос тоже внезапно охрип.

Скорее всего, из-за подсознательного желания понравиться врагу. Что-то типа принципа соучастия.

– Возраст?

– Сорок один.

– Вы любите животных?

– Обожаю.

Я вдруг вспомнил своего неадекватного пса Вражка, который вчера цапнул меня за штанину, и тепло улыбнулся. Я успокаивался. Похоже, мне верили.

– Любите больше, чем людей?

Я посмотрел на себя, отражающегося в стекле, и просипел:

– Да.

Это была моя первая ложь. Не то чтобы ложь. Во всяком случае, это была неправда. Нам, людям, животных, конечно, легче любить, чем себе подобных. Гораздо легче. Животные не скандалят, не грубят, не пишут анонимки, не клевещут, не предают. И не болтают! И гораздо, гораздо реже совершают преступления и убивают. И не начинают войну с нами. И не совершают массовых убийств. И не бросают на нас бомбы…

Конечно, их легче любить. Очень, очень просто любить животных. Поэтому любовь к ним сегодня так популярна. И так популярна ненависть людей друг к другу. Из этого уже даже создается культ.

Ведь это опасно, когда человек человеку – друг, товарищ и брат… Да и попробуйте полюбить людей! С их пороками, их невероятным несовершенством. Учитывая, что каждый из нас бывает порочен. И, как правило, все мы несовершенны. Попробуйте полюбите себе подобных! Это нелегко. Поэтому мы не любим себе подобных. И обожаем животных. Возможно, потому, что ищем лазейки. Чтобы себя оправдать.

Потому я соврал, заявив, что животных люблю больше, чем людей. Конечно, мне тоже гораздо легче любить своего Вражка, который рычит и кусается. Чем своего соседа, который мило здоровается, спрятав фигу в кармане… Но я знаю, что это неправильно. Что так нельзя. Что это непросто, но так нельзя.

А еще я знал, что любви хватит на всех. У любви нет измерения. Она не поддается математическим подсчетам. И она достается бесплатно. И раздается бесплатно. Бери сколько хочешь! И раздавай кому хочешь!.. Но мы даже любовь научились искусно экономить. Дозировать. А так нельзя. Так нельзя поступать с тем (особенно с тем), что нам достается бесплатно. И что полностью зависит от нас. Даже если это не просто – любить. И гораздо, гораздо проще – ненавидеть…

– Кого бы вы спасли в первую очередь: свою тонущую собаку или ненавистного вам соседа?

– Собаку.

Вновь соврал я, даже не моргнув. А может, и моргнув. Просто так говорят, когда хотят подчеркнуть ловкое вранье.

– Собаку, – повторил я уже увереннее.

Зря, наверное. Незнакомец предупреждал – не переигрывать. К тому же я вспомнил физиономию одного из соседей…

– Ваши политические взгляды?

– У меня их нет. Я всего лишь врач.

– Вы верите в клятву Гиппократа?

– Раньше – конкретно да. Теперь – лишь в общем.

– Вы считаете себя порядочным человеком?

– Главное, чтобы другие так считали. Они считают.

– Много вы совершили врачебных ошибок?

– Есть факт, что не совершил. Но, возможно, моя ошибка в том, что я верю в этот факт.

– У вас есть родные?

– Только мой пес Вражок.

– Каковы ваши принципы?

Вот тут моя щека дернулась. И я это заметил в отражении. Это был коварный вопрос. Я знал, что человек не может жить без принципов. Особенно врач. И я просто обязан сказать: спасать людей. Но этот ответ… Впрочем, выхода у меня не было. Меня знали как принципиального врача. В том числе знали невидимки на первом сиденье.

– Спасать людей.

– Вы лжете.

– Разве это удивительно для профессии врача – спасать людей?

Браво, Гиппократ! Я аплодировал сам себе. Я их переиграл. Хотя и интуитивно. Они мне не поверили, потому что у меня дернулась щека… Как же был прав незнакомец! Честность! Вот что может спасти в любой ситуации и что по-настоящему заставит поверить. Честность в оценке своего характера. А потом уже – слабости характера. Которые и подкупят и которые дадут право меня подкупить.

– Вам кажутся подозрительными некоторые события, происходящие в вашей больнице?

– Да, безусловно. Я даже это проверял.

– Но после таких подозрительных смертей вы получали премии?

– Да.

– Вы связывали эти факты?

– Я об этом не задумывался.

– Что вы делали с деньгами?

– Я покупал вещи.

– Вам нравятся деньги?

– Не настолько, чтобы причинить вред людям.

Черт! Вот здесь я сплошал. Деньги! Вот мой конек! Впрочем… Я же считаю себя порядочным человеком. И они должны этот миф развеять… И они не заставили себя ждать.

– Вы лечили Петрова. Есть профессиональное и доказуемое мнение, что он умер по вашей вине. Родственники умершего готовы в любую минуту подать на вас в суд.

Вот здесь я буквально онемел. Нет, не играл в немого. А по-настоящему онемел. Во рту пересохло. Язык стал деревянным. И буквально прилип к небу. Я смотрел на свое отражение. Передо мной сидел врач-убийца! Перекошенный рот. Выпученные глаза. И ужас! Который легко можно было списать на страх. Но по-настоящему это был ужас…

Меня впервые обвинили в таком чудовищном преступлении. Мне даже показалось, что где-то там, в зеркальном отражении, за моей спиной стоят отец и мать. И Гиппократ. Мама просто плачет. Отец беспомощно моргает близорукими слезящимися глазами. А Гиппократ закрывает глаза, чтобы только меня не видеть…

Какая чудовищная клевета! Мне захотелось разбить темное стекло, чтобы не видеть своего отражения, загнанного в тупик.

Так, это не сделка. Это откровенный шантаж. Даже незнакомец этого не предугадал. И что должен ответить честный человек? Наверное, только правду.

– Это ложь!

Я сказал правду.

– Эту свою правду вы можете попытаться доказать в суде. Но, боюсь, у вас мало шансов. Все улики против вас. Вы были непосредственно лечащим врачом. И доказать, что вы применили… Пока я оставлю в стороне названия тех медикаментов… Но то, что именно они привели к ухудшению состояния пациента, а потом и к его смерти, труда не составит.

Так, нужно до конца играть в честность. И пока не сдаваться.

– А если я попробую возбудить процесс против больницы, указав на некоторые подозрительные обстоятельства?

В ответ раздался хриплый смех.

– Ну, вы же понимаете, что это наивно. Вы же неглупый человек. Глупый человек не смог бы оперативно провести такое расследование в клинике! Совершенно, запомните, совершенно напрасное! Вы должны понимать, что у нас есть все доказательства чистоты и профессионализма клиники. И нечистоплотности, и непрофессионализма ваших врачебных действий. Кроме того, судебный процесс, в результате которого вас навсегда дисквалифицируют как врача или даже посадят в тюрьму, будет для вас подарком. И мы еще думаем – дарить ли вам его.

– Что вы имеете в виду?

Я взглянул прямо себе в глаза – темные и стеклянные. Глаза были откровенно испуганные. В них затаился страх.

– То, что и вы. Кстати, кто-нибудь видел, как вас забрала машина? Нет. Наши действия всегда просчитаны и мгновенны, не оставляющие ни единого следа.

Что ж. Нужно сделать паузу. Я замолчал. Лучше даже опустить голову. Опустил. Сделать глубокий вдох. Сделал. Так, теперь поднять голову. Поднял. Можно, потереть виски. Потер. И опять посмотреть себе прямо в глаза. Через зеркальное стекло. Посмотрел…

– И что вы от меня хотите?

– Вот это уже ближе к делу. Только еще несколько уточняющих вопросов. Для перестраховки. Отвечайте честно и без промедления. Смотрите перед собой.

– Я готов.

– Есть люди, которым вы желаете зла?

– Если точно, есть те, кому не желаю добра.

– Для вас имеет значение, в каком государстве вы живете?

Так, уже пошла политика. Я сосредоточился.

– Нет. Профессия врача нужна в любом государстве.

– Для вас имеет значение, кого вы лечите?

– Нет. Врачебная этика предполагает лечить всех, кто нуждается в помощи. В том числе врагов и преступников.

– Вам уютно в сегодняшнем государстве?

– Я бы сказал – мне уютно в любом. Пока существует медицина.

– Вас не интересует политика?

– Я же сказал – нет! Врач – это, возможно, единственная профессия, которой не нужна политика. Точнее – опасна.

– Вы верите в понятия зла и добра?

– Относительно. Поскольку эти понятия относительны.

– Если бы победило зло, вы бы оставались врачом?

– Безусловно. Это моя профессия и я давал клятву.

– Вы любите деньги?

– Да. Я уже говорил – да!

– За большие, очень большие деньги вы смогли бы изменить своим принципам?

– Нет! Я не знаю! Возможно! Я, честно-честно, не знаю!

– Ваш любимый цвет?

– Белый, черт побери, белый! Так выглядит больница, мой дом и мои пациенты!

– Вы спасли бы прежде свою собаку, чем своего соседа?

– Да! Да, да, да…

– Если бы сосед убил вашу собаку…

– Я бы убил его, о господи!

– Как?

– Черт побери! Черт, черт, черт! Я же медик! И знаю не только как можно вернуть жизнь, но и как ее отнять!

– Без следов?

В ответ у меня хватило сил только кивнуть и схватиться за голову. Я тяжело дышал. Глаза по-прежнему блестели страхом. А лицо перекосилось в отчаянии. Честно говоря, я не знал – симулировал ли я этот стресс? Сердце мое стучало так ровно, как никогда. И я не мог даже как врач это объяснить. Возможно, я смог бы это объяснить как актер. Но спектакль, в котором мне приходилось играть, был отвратителен. Хотя, думаю, я заслужил аплодисменты.

– Достаточно. А теперь к делу. Мы вам предлагаем работу.

– Я понятия не имею, кто вы.

– Для вас это и не важно. Важно, что получать вы будете раз в двадцать больше. И еще более важно, что суд вам не грозит. Но самое важное – мы сохраним вам жизнь… Подумайте. Это выгодное предложение. Жизнь, свобода и огромная зарплата.

– В двадцать раз. – Я слегка усмехнулся. Я помнил, как незнакомец меня предупреждал – изображать жадину, но не чрезмерно. Похоже, ситуация выходит обратная. – В двадцать раз… Какая-то невероятная цифра. И даже опасная.

– Вы быстро научитесь считать другие цифры, поверьте. И привыкните к ним. К большим цифрам не так уж сложно привыкнуть. Гораздо сложнее – к простым.

– Прямо сказка какая-то. – Я облизал пересохшие губы.

– Главное, чтобы эта сказка оказалась с хорошим концом. Все теперь зависит от вас. Исключительно.

– И что я должен делать?

– Ничего. Просто мы на некоторое время отправим вас на симпозиум. Видите, как все просто.

– Куда уж проще. А куда? И когда?

– Завтра. Вот вам место, куда вы должны подойти. И время. С собой иметь только самое необходимое.

Затемненное стекло чуть приоткрылось, и мне на колени спланировал лист бумаги.

– Прямо как в тюрьму. Или в могилу.

– Ошибаетесь. Но то, что вы напуганы и тем, и другим – нормально. В вашем положении… Да, постарайтесь отдохнуть. Думаю, не следует напоминать, что о нашем разговоре никому ни слова. Иначе… Скорее, не тюрьма, а могила. Вы под нашим постоянным наблюдением. До завтра.

Машина резко притормозила. Замки щелкнули, и дверь открылась.

Я резко выскочил на тротуар. Вечерело. Автомобиль исчез так стремительно, что я не смог разглядеть не только его номер, но и марку. Какая-то стандартная, обычная иномарка… Она исчезла, как и появилась. И я подумал: вдруг просто схожу с ума?

Если честно, то в моем положении, возможно, это был бы лучший выход. Тогда бы появлялся шанс вылечиться. Сейчас же никаких шансов я попросту не имел. И даже не предполагал, что происходит в настоящем и что произойдет в ближайшем будущем. И на какой симпозиум меня хотят отправить? Или на какой свет?

Домой я вернулся затемно. Пока блуждал по улицам, не переставала преследовать мысль, что меня преследуют. Что я на прицеле. Что я мишень. Что вот-вот в меня вонзится пуля и никто на свете уже не сможет мне помочь.

Я вошел в квартиру и запер дверь на все замки. Меня никто не встретил. Господи, Вражок! Вражок, где ты, что они с тобой сделали?!

– Вражок! – закричал я во весь голос.

И прислонился спиной к двери. Я боялся пройти в комнату и включить свет.

Настольная лампа в комнате зажглась без моего вмешательства. Но это был не Вражок. При всем к нему уважении он вряд ли управился бы со светом.

– Не бойтесь. Вражок у вашего соседа…

Это был знакомый голос незнакомца из кафе.

– Он в порядке. Просто лучше, если он временно поживет там. Я сказал, что вы уезжаете… Проходите. Большой свет не нужен. Свет, по большому счету, вообще не нужен. Но если за вами следят, то темнота вызовет лишь подозрения.

– Что вы делаете?!

Мне хотелось кричать. Но чем больше хотелось кричать, тем больше мой голос становился слабее и беспомощнее.

– Что вы делаете… За мной следят. Они предупредили. Если они вычислят вас, мне – конец.

– Не вычислят. Мы не такие тупые.

– Вы думаете, они – тупые?

– И они не тупые. Поэтому все будет так, как всегда и бывает. Они будут следить за вами. А мы – за ними…

Я присел на краешек кресла. Незнакомец вальяжно разместился в другом. И я по-прежнему не мог разглядеть его лица. Потому что тусклый свет настольной лампы. Потому что широкополая шляпа. Потому что тень на лице… Все, как и задумано.

Но мне почему-то его лицо вдруг стало безразличным. Я вдруг решил плыть по течению. Когда не знаешь куда плыть – надежда только на течение. Так проще. И легче. Есть шанс куда-то доплыть.

И я стал говорить. И моя речь тоже плыла по течению. Я рассказал все в мельчайших подробностях. Память у меня была хорошая. Особенно она обострилась в обостренной ситуации.

– Вот куда я должен завтра подойти. – Я протянул незнакомцу листок. – Вы теперь все знаете. А я больше не знаю ничего.

– А от вас ничего большего и не требуется. Вы прекрасно справились. Что ж. Я и сам не ожидал, что все так замечательно выйдет. Вообще-то у меня отменная интуиция на людей. Я вам доверял. Но не думал, что вам можно доверить ответственное дело. Здесь был определенный риск. А вы вдруг так замечательно справились.

– Значит, вы отправляли меня на верную гибель?

Впрочем, я не удивился. Меня последнее время все хотят отправить на верную гибель… Странное выражение. Разве бывает гибель неверная? Если гибель – просто гибель. И какое имеет значение, какая она – верная или нет? Впрочем, мои философские измышления здесь ни к чему. Если за поворотом поджидает верная или неверная гибель. Все одно…

– Да, риск был. Но и выхода не было. В том числе его нет в первую очередь для вас. В противном случае вас бы просто ликвидировали. А так появлялся шанс, что вы договоритесь. Так и вышло. К тому же мы тоже за вами следили. Хотя, увы, все отследить не удалось. Как, к сожалению, и вычислить этих людей.

– Завтра вообще будет мало шансов за ними уследить.

– Да, мало. Но мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

Он сказал это так уверенно, что я почти поверил ему. Не знаю почему, но мне очень хотелось ему верить. Кому-то же нужно верить, в конце концов!

– Но что это? Что происходит вообще? – Почему-то я перешел на шепот. – Я не верю, что вы вообще ничего не знаете. Этого не может быть. Хотя бы приблизительно, хотя бы чуть-чуть что-то можно предположить, что меня ждет завтра?

– Приблизительно, чуть-чуть, что-то? – протянул незнакомец. – Конечно, вы имеете право на это. Но, увы, мы сами не так уж и много знаем. Увы. Поэтому и обратились к вам за помощью. В одном я уверен – и вы должны мне верить – вам пока ничего не грозит. Но вы должны сыграть на их стороне. Со всей искренностью. Если нужно стать сволочью – станьте сволочью. Если нужно стать мерзавцем – станьте мерзавцем. Если нужно стать врагом страны – станьте врагом. Но не сразу! Поначалу – с обреченностью. По необходимости…

Он поправил широкополую шляпу.

– И, похоже, вы действительно завтра едете на симпозиум. Главное – все запоминайте. И ни шага в сторону. Идите по прямой. А мы, чем сможем, вас подстрахуем… Теперь постарайтесь уснуть. У вас есть успокоительное?

– Вы смеетесь. – Я вдруг улыбнулся.

Впервые за последнее время я улыбнулся. И это было так некстати накануне тревожной неизвестности завтрашнего дня.

– Вот и хорошо. – Незнакомец улыбнулся мне в ответ. – Не знаю почему, но я за вас теперь действительно спокоен. Спасибо. И удачи.

Он протянул мне руку. Я пожал ее в ответ. Лица его я так и не увидел. Но рукопожатие у него было крепкое и какое-то надежное. Я верил такому рукопожатию. И мне стало спокойнее…

* * *

Теперь – Вражок. Мой верный дружище. Он был у соседа. Нет, не у того, который с фигой в кармане. Этот, скорее, с бутылкой, что не так страшно. Соседа звали… Как же его звали? Не помню… Игнатюк? Да – Игнатюк. Часто фамилия становится не только фамилией, но и именем, и отчеством. Мы с ним дружили. Правда, шапочно. Не то чтобы снимали шапки при встрече. Но подмигивали друг другу частенько. А вот в любви к животным сошлись однозначно. Он с полгода назад похоронил своего кота. Никогда не забуду, как он, здоровенный мужик, плакал на кухне, поминая своего Дружка… Да, вот так вышло, не специально: у меня был пес Вражок, а у него кот Дружок. Это нас сблизило еще больше. Хотя не сказать, что Вражок и Дружок дружили.

– А, это ты, Палыч…

Игнатюк широко улыбнулся беззубым ртом. А Вражок уже прыгал возле меня, лизал мои руки, лицо. Он хотел домой. Ему казалось – все становится как обычно.

Я присел на корточки и обхватил его морду ладонями.

– Дружище, мой верный, мой самый лучший на свете… Самый единственный на свете дружище… Я скоро вернусь. Ты поживешь здесь. Хорошо? Тебя здесь никто не обидит.

– Не обидит, – уверенно подтвердил сосед.

Я изо всей силы прижал Вражка к груди. Он жалобно заскулил. Он прощался со мной. И мне захотелось расплакаться. Неужели я в последний раз вижу эту рыжую морду?

– Да ладно тебе, Палыч. Не на смерть же идешь. И не на смерть своего Вражка оставляешь. Все в норме.

– А если что? – Я запнулся. – Ты же пока никого не приютил? В общем, Игнатюк, не бросай Вражка…

– Ты что, Палыч! Мысли у тебя какие-то странные! Командировка – не погибель.

– Да, всякая ерунда в голову лезет.

– Будь спок. Твой Вражина будет в полной норме.

Знал бы Игнатюк, что еще пару часов назад я убеждал злодеев, что запросто могу прихлопнуть соседа. Не его, конечно. Но все равно. Мне вдруг никого из соседей не хотелось уже прихлопывать. Даже на словах. И я хлопнул Игнатюка по плечу. И нежно потрепал Вражка по загривку. Вражок смотрел на меня вопросительным влажным взглядом. Но спросить так ничего и не смог. Он не умел разговаривать. Я впервые не жалел об этом. Все равно я бы ничего ему не ответил…

Утро выдалось неспокойным. Само по себе. Я был ни при чем. Утро выдалось мелко дождливым. И от этого – каким-то охрипшим, скрипучим и рассерженным. Этим утром решалась моя судьба… Ее я поджидал на тротуаре. У перекрестка. Мимо по широкому проспекту проносились мокрые, охрипшие и рассерженные автомобили.

Инструкцию я выполнил с точностью. Как и было указано на бумажке. Едва зажегся красный свет, я бросился на шоссе. Риска для жизни особенно не было. Машины еще не успели рвануться с места. Тем более все водители хорошо меня видели… Вообще, по плану я должен был перебежать шоссе и свернуть за угол. Но план не сработал. Вернее, он сработал, но не так, как я предполагал. Когда я оказался на середине проспекта, возле меня резко тормознула черная иномарка, вынырнувшая из-за поворота. И меня опять буквально на ходу втащили в открывшуюся заднюю дверь. И чья-то сильная рука сразу же зажала мой нос влажным платком…

Больше я ничего не помнил. Нет, еще смутно помнил, что, очнувшись, попросил пить. И мне дали что-то горькое и невкусное, но отлично утолившее жажду. И я залпом выпил. И тогда окончательно провалился в глубокий сон.

Впрочем, возможно, для меня это был лучший выход. Во всяком случае, в глубоком сне еще никто не нервничал. Никто не боялся. Не переживал и не отчаивался. Но жил. Иногда даже жил в глубоком сне, как в раю. Ничего не чувствовать, но жить – может быть, это и есть рай? Хотя проснуться можно уже в аду.

Я проснулся в аду. Надо мной склонилось лицо Ады. Из ада. Утонченное личико, впалые щечки. Длинные прямые волосы щекотали мой нос. Осиная талия, обтянутая формой стюардессы. Мне на миг показалось, что меня безжалостно перебросили в прошлое. В этот ад с Адой. И в этом прошлом мне придется влачить жалкое существование до конца жизни.

Мне легче было признать, что я просто умер и попал в ад. С Адой. Но и это признать я не мог. Потому что такие, как Ада, не умирают.

– Ты вышла из ада, Ада, – прошептал я хриплым голосом.

И мне опять захотелось пить.

Ада рассмеялась. Как-то недобро, нехорошо рассмеялась. И мне вдруг показалось, что в меня полетит очередная гжельская тарелка.

– Выпей, милый, тебе станет легче. – Ада, смеясь, протягивала мне стакан.

Я боялся, что она меня хочет отравить. Но жажда оказалась сильнее страха. В конце концов, не все ли равно, как умереть?

– Гори ты в аду, Ада…

Я с жадностью выпил целый стакан горькой жидкости. Губы мои горели. Внутри все горело. Похоже, это я горел в аду. Куда меня отправила Ада.

И когда я в очередной раз проваливался в глубокий сон, уверенности, что я выкарабкаюсь из него, вообще не было…

Но я выжил. Правда, поначалу, очнувшись, решил, что попал в рай. И даже удивился. С какой стати? С какой стати такая честь? Не так уж много хорошего сделал я в жизни. Впрочем, как и плохого. Работал, как все. Женился и ошибся, как многие. Правда, пытался недавно отыскать правду, как немногие. Но ведь не получилось!.. В общем, самая обычная жизнь.

И почему рай? Вообще-то, наверное, неверно, что существует только ад и рай. Я, конечно, не утверждаю. Да и как могу утверждать, если не знаю. Но, по логике, должно, обязательно должно быть что-то среднее. Для большинства. Которое на земле испытало предостаточно всего разного. И благородства в меру, и грехов в меру. Чтоб заслужить рай, нужно очень постараться. Чтоб заслужить ад – тоже. Ад и рай – это уже не мера. Это безмерность. Это – крайность. Для очень даже немногих.

Вот поэтому я удивился, что в раю. Столько солнца! Откуда! Словно оно было прямо в моей комнате, а не за окном.

Лучи били в глаза. Но не до боли. Солнечные зайчики прыгали по пастельно-зеленым стенам. По красным, синим, белым комнатным цветам, стоящим на подоконнике. Запрыгивали на пуховую постель, на которой я лежал. Щекотали мой нос. Я даже чихнул. И окончательно очнулся. И услышал всплеск воды за окном. Это определенно рай. Море и солнце. И эти пастельные стены, и эти красно-сине-белые цветы. И эти пушистые зайчики на белоснежном пуховом одеяле. И этот легкий ветерок струится через распахнутую форточку… Как давно я не отдыхал! Ну как еще вот это можно назвать, если не раем.

Я уже понимал, что жив. Я был врачом. А значит, реалистом и материалистом. Конечно, врачи имеют право на веру в ад и рай. Но это не означает, что они в это окончательно верят. Эта профессия, возможно, единственная, допускающая сомнение. И, возможно, единственная, это сомнение прощающая. Иначе бы врачевание просто-напросто утратило смысл.

Но даже я – врач, реалист и материалист – дрогнул, когда распахнул дверь. И вышел на крыльцо. К черту материализм! Ну как это еще можно назвать, если не раем?..

Я стоял босиком на крыльце и вдыхал чистый, соленый и влажный воздух. Море золотилось на солнце. Море сверкало бриллиантовой пеной. Восторженно кричали чайки. Не знаю, о чем. Просто так, наверное. От радости. И мне также хотелось закричать в унисон им. Ни о чем. От радости.

А еще невозможно заманчиво пах эвкалипт. Последний раз похожий запах я чувствовал в нашей больнице. Запах эвкалиптовой настойки. Мне даже стало немножечко грустно. И от этой грусти тоже хотелось кричать… Самое необъяснимое сочетание – легкой грусти и безмерной радости. Это, пожалуй, и есть восторг. И он, как правило, мгновенен. И, как правило, бывает только во сне. Или в раю.

Увы. Это был не рай. И даже не сон. Я тут же в этом убедился, когда услышал позади себя хрипловатый голос. Знакомый хрипловатый голос.

– Рад, что вы уже в норме.

Я резко обернулся.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Ангела или черта. Но ни крыльев, ни хвоста. Ни синей бороды, ни зловещих усов. Ну же, хотя бы темные очки на пол-лица! Ничего подобного. Я бы не запомнил его ни с первого взгляда, ни со второго, ни с пятидесятого. В нем одно запоминалось – голос. Какая ерунда – голос. Самое легкое, что можно безболезненно изменить. Впрочем, он его не изменял. Голос был точь-в-точь такой же, какой я слышал в машине.

Похоже, этот человек уже ничего не опасался. Среднего роста. Волосы – нечто среднее между темными и светлыми. И такие же глаза. Самой обыкновенной формы. И цвета. И нос – не большой, не маленький, не курносый, не с горбинкой. И лицо просто овальное. Не к чему придраться! Ни красив, ни уродлив. Про таких говорят – обыкновенный человек.

Хотя он был слишком обыкновенен. И, возможно, этим и отличался. Я считал, что слишком обыкновенные, как правило, опасны. Наверняка его звали самым обыкновенным именем.

– Андреев, Михаил Дмитриевич, – хрипло представился он.

Ну вот! Хотя бы Иванов! Петров! Сидоров! Уже запомнилось бы. А тут – чрезмерная мера. И Михаил не Александр. И Дмитриевич не Алексеевич. Уж точно никогда правильно не назову его имя. И точно никогда не запомню. На что он и рассчитывал.

– Вы когда-нибудь что-нибудь мне объясните?

– Безусловно. Давайте прогуляемся.

Мы шли по берегу пенящегося моря босиком. По желтому пылающему песку. Песок обжигал мои босые ноги. Морская холодная вода тут же смывала ожоги. Вот так – жар и холод. Получается – мера. И ничего сверх нее. Приятная мера. Как в раю.

– Вам здесь нравится? – спросил он.

– Да. – Я хотел назвать его по имени-отчеству, но не вспомнил. – И все же мне бы хотелось, чтобы вы мне хоть что-нибудь объяснили. Ну хотя бы, где я?

– Вы начали с самого невозможного вопроса. На который ответ просто невозможен. Вы не узнаете – где вы. Впрочем, в этом вы не одиноки. И, впрочем, какая вам разница? Это чудесный остров. Райское место. И какая разница, он в Тихом океане или на Черном море? В Америке, Европе или в России? Какая вам разница?

– Ну, разница, безусловно, есть. Из России домой попасть легче, чем из Америки.

Вот тут я ждал, что он непременно скажет – возможно, домой вы не попадете. Никогда.

– Возможно, домой вы не попадете. Никогда, – сказал он. И прибавил хрипло-сладковатым голосом: – Но все зависит от вас. Целиком от вас.

– В таком случае я должен хоть что-то знать. Потому что я очень хочу домой.

Я сказал так искренне, что сам не ожидал такой искренности от себя. Я очень, очень, так очень хотел домой!

– Вас кто-нибудь ждет?

– Собака.

– Да, я помню. Но это хорошо, что вас ждет только собака. Впрочем, это, возможно, единственные существа на свете, кто умеет ждать. До конца. И в вашу пользу, что вы не стали разглагольствовать о тоске по родным местам и прочей патриотической чепухе. Собака – и все. Так просто и так честно. Кстати, вы вопрос с ней решили?

– Да, она у соседа.

– Которого вы не спасли бы, если бы он тонул? Во всяком случае, в первую очередь. А теперь?

– Все зависит от того, как он будет обращаться с моей собакой.

– Что ж, тоже разумно. Ну что, повернем к дому?

Мы так же медленно направились к дому.

– К дому… – Я усмехнулся. – К чьему дому?

– К вашему. Во всяком случае – на эту ночь. А там будет видно. Опять же – все зависит от вас. Либо вы переселитесь в Городок. Либо этот станет вашим последним домом и собака вас не дождется. Но в любом городке, согласитесь, веселее. Природа хороша в определенных дозах. Чрезмерное наслаждение ею… В полном уединении… Может привести либо к сумасшествию, либо к алкоголизму, либо… к самоубийству.

– Либо к религии, – вдруг некстати ляпнул я и сам испугался своего неосторожного дополнения.

Он внимательно посмотрел на меня. Его глаза ничего не выражали. Они были пусты. Ни холодно, ни жарко. От этого взгляда я похолодел, и меня тут же бросило в жар.

– Вы правы. Либо к религии. Вы религиозны?

– Я врач. И мне, как никому другому, известно, что не все может вылечить Господь Бог. И вряд ли я изменю свое мнение. Я прекрасно знаю, как устроен человек. А вот как устроен Бог – увы…

– Прекрасно. – Похоже, ему мой ответ понравился. Мне мой ответ понравился тоже. – Знаете, а вы мне даже симпатичны. Или совсем наоборот. Не могу определиться. Хотя здесь симпатии или антипатии не допускаются. Но ведь не все зависит от приказа.

– Чьего приказа?

– Да, еще. Не задавайте слишком много вопросов. Они ни к чему. Они только могут усугубить ваше положение. А ответы… Ответы вы сами со временем узнаете. Без лишних вопросов. Да, и не пытайтесь сегодня выбраться отсюда. Даже в Городок. Вы не видите здесь никого. Но вас хорошо видно… В общем, завтра для вас решающий день. Хорошенько отдохните, выспитесь. В шкафу найдете отличный костюм. За вами приедет машина. Остальное – потом… И после всего мы с вами вновь встретимся. И тогда я узнаю наверняка, насколько вы мне симпатичны. Или совсем наоборот… До скорой встречи, Гиппократ.

Он неожиданно назвал меня по моему давнему прозвищу. И протянул руку. Я пожал ее в ответ. По всем законам вежливости я должен был его назвать по имени-отчеству. Но так и не вспомнил их. Думаю, мой злодей совсем не обиделся. Ведь он этого и добивался…

Какой же случился долгий день! Какой же случился долгий вечер! И какая же долгая ночь, в которую я так и не уснул! Когда все очень долго и медленно – это уже не выглядит раем. И крик чаек уже не приводил в восторг. Мне казалось, они кричат от тоски. И море уже не казалось ласковым, а каким-то угрюмым. И солнце не играло лучами, а беспощадно палило в лицо…

Странно, ведь природа та же. Хотя ее красота целиком зависит от нас. Как мы ее видим – такова и природа. Один и тот же пейзаж может выглядеть прекрасным и уродливым. Наверное, так обстоят дела и с нашей жизнью, которая целиком зависит от нас, какой мы ее видим – такой она и бывает.

Выбраться отсюда я и не пытался. И не только потому, что за мной наверняка следили. Просто это не имело смысла. Ведь я абсолютно ничего не знал. И как ни странно, это абсолютное незнание меня не пугало, а успокаивало. Хотя бы на один долгий-предолгий день и на одну долгую-предолгую ночь, в которую я все равно не уснул. Несмотря на успокоение.

Утром прозвенел будильник, хотя я его не заводил. Все было предусмотрено без меня. Солнечный зайчик уже раздражал, и я от него отмахнулся. Он запрыгал по сине-бело-розовым цветам, от приторного запаха которых я поморщился.

Действительно, в полном одиночестве можно либо свихнуться, либо спиться. К самоубийству я был не готов. Как и к религии. Впрочем, я почти всю жизнь был одинок. И даже страдал от этого. Но теперь… Теперь мое прошлое одиночество казалось счастьем. Разве можно быть одиноким в большом городе? В многоэтажном доме? С собакой по имени Вражок.

Этот мой… Черт, нужно все же запомнить его имя-отчество! Так вот, этот, ну злодей, куда ни крути – злодей, не обманул – костюм был отличный. И сидел на мне как влитой. Я даже попытался найти лейбл. Вдруг по нему узнаю, в какой я стране?

Впрочем, все глупости. Мир теперь настолько универсален, интернационален и глобален, что ни за что нельзя определить, в какой ты стране. И костюмы наши интернациональны. И еда. И пьем мы одинаковые напитки. И живем среди одинаковой мебели. И курим одинаковые сигареты. И ездим на одинаковых машинах или автобусах, или метро. И живем в одинаковых гостиницах с одинаковыми названиями. И отдыхаем в одинаковых местах. Или одинаково не отдыхаем. И одинаково не читаем и не увлекаемся искусством. Или читаем одинаковую дрянь и увлекаемся одинаковой дрянью. И смотрим одинаково безвкусные фильмы. И думаем тоже одинаково. И мысли наши одинаково ограничиваются квадратными метрами нашего дома. И границы иногда кажутся надуманными. Потому что чем дальше – тем больше сами становимся одинаковыми. Ближе к анатомии, нежели к мыслительному процессу. Неужели приходит пора возвращаться к Дарвину? Впрочем, мы далеко от него и не уходили…

Точка, точка, запятая —

Вышла рожица кривая.

Ручки, ножки, огуречик, —

Получился человечек!

Что увидят эти точки,

Что построят эти ручки,

Далеко ли эти ножки

Уведут его,

Как он будет жить на свете —

Мы за это не в ответе:

Мы его нарисовали,

Только и всего!..

Я вдруг во весь голос запел эту детскую песенку. Хотя понятия не имел, что ее помню. Оказывается, как много может запомнить человек. И в нужный момент это вспомнить. Или совсем в ненужный.

Раздался шум подъезжающей машины. Я поправил интернациональный галстук. Что ж. Вроде бы ничего. В меру солиден. Хотя понятия не имел, для чего мне эта солидность. Но раз такие галстуки дарят, значит, это кому-нибудь нужно. Скорее бы узнать – кому. И главное – зачем.

Я не знал – к чему приведут эти знания. Главное, чтобы в итоге они привели к моему дому. Где меня ждет любимый пес Вражок, где меня ждет мой город, моя работа. И наверное, притаившаяся любовь. По имени Яга.

Ну вот – опять к месту или не к месту – вспомнил Ягу. Вспоминал я ее в самые трудные моменты своей жизни. Значит, этот момент наступил. Хотя разве бывает любовь по имени Яга? И любимая собака по кличке Вражок? Еще как бывает. Еще как… Ну вот, время садиться в дорогом интернациональном костюме в дорогой интернациональный лимузин.

Дверца белого пошарпанного жигуленка распахнулась… Да-да, это был именно жигуль! Хотя я был готов увидеть что угодно, только не его! То ли нарочито мне давали понять, что я на родине. То ли откровенно намекали, что дорогую машину я еще не заслужил.

А для меня это был неожиданно приятный сюрприз. Мои недавние размышления хоть как-то разбивались на глазах. Нет, не все одинаково, не все интернационально. Пока по дорогам ездит только наша машина «жигули». И пиво только наше «Жигулевское». И только у нас может жить девушка по имени Яга. И собака по кличке Вражок. Значит, еще не все потеряно. Значит, у меня есть шанс вернуться домой. Главное – поскорее…

Но теперь самое главное – не переиграть в игру, названия которой я не знал и правила которой мне были неизвестны. Главное – не переиграть. И по возможности – выиграть. Впрочем, ничья в моем положении меня пока тоже устраивала.

И золотое солнце меня сегодня тоже устраивало. И молчаливое море. И пушистый лес, промелькнувший мимо. И веселое щебетанье птиц. Я смотрел сегодня на природу другими глазами. И мне она вновь нравилась. И молчание шофера, лица которого я так и не увидел, меня очень, очень устраивало. Зачем мне его лицо? И асфальтированная дорога, на которую мы выехали, меня тоже устраивала. Казалось – эта дорога ведет меня не в опасный тупик, а возвращает к дому.

Такое прекрасное настроение меня пугало. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне казалось, я еду на праздник, который непременно состоится у меня дома.

Но едва мы въехали в Городок (так называл его тот, чье имя никак не запоминалось), я внезапно помрачнел. Хотя вроде бы причин не было. На первый взгляд – городок, как городок. Даже красивый. Зеленый. Солнечный. Веселый. На первый взгляд. Но я никогда не доверял первому взгляду. Вернее, у меня сразу открывался второй.

И вот вторым взглядом я уловил в этом городке что-то искусственное. Словно он был построен совсем недавно. Как декорации для фильма. Причем построен на ровном месте, на голом месте, на пустынном месте. Вроде бы много старинных домов, но такое ощущение, что умелые архитекторы и строители возвели новейшие здания и их нарочито состарили. Ну, как искусные копии старинных картин. Вроде бы много зеленых деревьев, но такое ощущение, что они были привезены откуда-то и посажены здесь, уже большие и старые. Вроде бы много прохожих. Куда-то спешащих или просто гуляющих с собаками. Но такое ощущение, что и прохожие были надуманными, кем-то нанятыми, словно играли разные роли. Точка, точка, запятая…

Хотя это было лишь ощущением. Единственное и главное, что меня вновь повергло в уныние, – моя теория универсальности мира оправдывалась. По городу (Городку – как они его называли) нельзя было определить – в какой стране он находится. Ну, никак нельзя! Такие дома могли быть и у нас, и за океаном. И прохожие так одеты летом в любой стране. Шорты, хлопковые брюки, сарафаны. Темные очки, кепки, соломенные шляпы. Кеды, сандалии, босоножки. А деревья – тут вообще полный хаос. Тут – береза, тут же – кипарис, тут же – елка, тут же – пальма, тут же – дуб…

Неужели только я заметил эту ненатуральность? Эту фальшивку… Или это просто со мной забавляется мое воображение. Нет, нет, нет, тут что-то не так. Такое ощущение, что это карточный городок, который в любой момент – одно неосторожное движение – и рассыплется. Или его просто снесет ветром с моря. Или он сгорит от жары.

Ко всему прочему я увидел надписи на русском языке. А внизу, как положено, на английском. На кафешках, гостиницах, магазинах… Но не убедило! Ей-богу, не убедило! У нас в стране – английский не на «бис» и мы с ним не на «ты». А весь мир на английский молится. Так что вполне разумно допустить в городке двуязычие. Мир, в принципе, сейчас и разделен на две половины. Кто-то болтает на английском, а кто-то нет. Мы относимся ко вторым. И я бы посоветовал первой половине выучить в совершенстве русский. Так было бы справедливее. Мы все же самая большая страна по площади. На земном шаре.

Возможно, в городке к этой справедливости и призывают? Сомневаюсь…

Я видел перед собой лишь декорации к фильмам – и все! Массовка – и все! Или декорации к большой игре. Игре в карточный городок. В которую вот-вот, совсем скоро мне придется сыграть. И кто главные действующие лица? Кто? Еще чуть-чуть…

Резкий скрип тормозов – ну, вот и все. Приехали. Похоже, первый раунд начинается.

Мы остановились возле старинного здания, окрашенного в розовый цвет. Даю голову на отсечение, что здание не было старинным (хотя моя голова мне еще как пригодится). Не было, и все. Эх, сюда бы экспертов… Какие, к черту, эксперты! О чем это я?..

Я подошел к двери, на которой висела табличка (уже без английского дубляжа): «Врачебные курсы повышения квалификации врачей г. Городка». Я едва повернул голову. За спиной стоял шофер. Да какой он, к черту, шофер! Все ясно. Этот человек станет моей тенью. И будет повсюду следовать со мной. Вместе со мной повышать квалификацию, вместе со мной есть, пить, отдыхать и… возможно, жить. Повезло! А на что я рассчитывал?! Ведь мне дали ясно понять – лишние вопросы не задавать. Вот он и убережет меня от лишних вопросов. Спасибо…

Конечно, мое положение не из легких. Но ведь он человек? Я откровенно повернулся к нему. И задал самый безобидный вопрос:

– Мы здесь будем повышать квалификацию?

Он промолчал. Но я успел его разглядеть. Он был очень светлый. Нет, не в том смысле, когда с первого взгляда говорят – это светлый человек. Нет, нет, нет. Он был… В общем, светлые волосы, светлое лицо, светлые глаза, светлые губы, светлая одежда. Как «жигули». Хотя со второго взгляда я понял – он не светлый, а какой-то выгоревший. И волосы, и глаза, и лицо, и одежда. Впрочем, здесь столько солнца, что быть выгоревшим не странно. Ведь солнечный свет действует как на кого. На него, похоже, он действовал преувеличенно. Как на «жигули».

Он осторожно взял меня под локоть и подтолкнул вперед. Мы пошли по длинному коридору и остановились у кабинета с цифрой 8. Не 13! А именно 8. И мне показалось, что даже цифра выбрана совсем не случайно. Восьмерка – бесконечность, что ли? Ну вот! Еще чего не хватало. Сейчас я поверю в нумерологию. А закончу колдовством?.. Мой провожатый еще раз меня подтолкнул, уже настойчивее. И я распахнул дверь.

Это была просторная аудитория. С партами в три ряда. Прямо как в школе. И лишь кафедра для оратора на возвышении заставляла думать, что это не школьный класс, а нечто посерьезнее и повзрослее. В общем, все, как положено для эффективного повышения врачебной квалификации. А еще – в отличие от школы – здесь сидели по парам на партах не мальчик с девочкой, а мальчик с мальчиком и девочка с девочкой. Все просто. Каждый – со своей тенью. Мы уселись за четвертую парту. Мы с моей выгоревшей тенью тоже образовали ненавязчивую пару.

Правда, от школьной или студенческой эту аудиторию отличало одно – молчание. В зале, что называется, царила тишина. Здесь бы, по логике, следовало добавить – пугающая тишина. Но я бы солгал. Это была просто тишина. Скорее, тишина ожидания. Хотя все было не так просто…

Наконец вошел профессор. Он встал на трибуну и просто сказал:

– Я профессор.

Помолчав, добавил:

– Профессор Склифосовский.

По аудитории наконец пронесся легкий шумок. Но не между собой. А каждый «студент» этот шумок создавал поодиночке. Кто-то даже осмелился хихикнуть.

– Почему вы изволите удивляться? Кто-то даже нетактично изволил хихикнуть. Впрочем, это понятно. Склифосовский – это уже имя нарицательное. Ему почему-то из врачей больше всех повезло. Впрочем, есть много нарицательных фамилий. И так легче. Согласитесь, среди вас тоже есть и Аристотели, и Платоны, и Гиппократы. И Цельсы, и Герофилы. Меня вот прозвали – Склифосовский. Знаете, прозвища упрощают жизнь. Их легче запомнить. Но главное – они вполне нам соответствуют. Даже если только по внешнему виду. А впрочем, по внешнему виду они в основном и даются.

В этом профессор, пожалуй, не солгал. Его внешность была копией Склифосовского. И остренькая бородка, и пышные усы. И кругленькие очки. С одной поправочкой. Какому профессору такая внешность не свойственна? Но не всех же называют склифосовскими. Более того – кто не способен сам придумать такую внешность и под ней скрыть свое истинное лицо.

Склифосовский протянул руку вперед. Я другого и не ожидал.

– Господа! Я не буду уделять много времени преамбуле. Поскольку теория и практика, которую вы здесь познаете, не стоит преамбул. И вы многому удивитесь. И многое примите на себя. Так и должно быть. Сегодняшняя лекция будет недолгой и исключительно общего плана. Поскольку каждый из вас должен решить окончательно, где он и с кем.

Так вот. Вы здесь собрались не случайно. И вы все – неслучайные люди. Вы – избранные. И это должно вас согревать, по меньшей мере. Вы должны, обязаны стать сплоченнее и, безусловно, умнее. Но для этого нужна цель. Для любой цели нужна цель. Иначе и невозможно. Вы познаете эту цель. И сами вы есть ничто иное – как цель. Цель всей Земли. И всего нашего общего общества, в котором нам с вами предстоит жить. Конечно, если мы захотим. И эту цель мы будем приближать. Но! Для этого…

Вы должны внимать. Вы не должны поддаваться на чувства. Вы должны изучать. Вы не должны отвлекаться. Впрочем, это и есть основная ваша задача. Внешняя задача…

Профессор сделал паузу. Все ясно. Он условно обозначил наши задачи, вернее, одну главную задачу – ни с кем не вступать в контакт.

– А теперь к главному, – продолжил он. – К тому вопросу, по поводу которого мы здесь собрались. Мы все хотим получить ответ. Не буду впадать в банальности. Вы все образованные люди. И все же. Я напомню, чтобы легче было понять. Вы все прекрасно знаете теорию золотого миллиарда. Эта теория настолько публична, что уже стала притчей во языцех. Или просто сплетней. И многие от нее начинают отмахиваться. В том числе умные люди. И многие в нее перестают верить. В том числе умные люди. Умных я и имею в виду. Каковыми вы и являетесь. Про остальных умолчу. Это проще и легче – если они не верят…

От себя лично хочу заявить. Эта теория есть не что иное, как правда. Истина. С которой нам и придется работать. Если мы хотим сохранить и себя, и нашу планету. А мы, все мы, то есть вы, безусловно, этого искренне желаете.

Итак. Напомню. Золотой миллиард. То количество людей, которые и спасут нашу планету. Остальные четырнадцать миллиардов должны погибнуть. Нет, только умоляю, заранее не паниковать и не впадать в сантименты. Вы же знаете, что на войне погибают. Зачем? Чтобы спасти страну. Или чтобы страну укрепить и прославить. И это оправданно. Здесь же речь о спасении не отдельной страны, а всего, всего мира! Это не просто задача, это сверхзадача. И вы должны ее ясно осознать.

Я понимаю, возникает вопрос: кто те несчастные, которые не имеют права жить, чтобы выжила наша Земля? А на войне спрашивали, когда убивали: кто лучше, а кто хуже? Убивали, и все.

Наша цель гораздо, гораздо гуманнее и человечнее. Мы не будем воевать. Мы не будем стрелять, взрывать. Главное – мы не будем калечить. Калечить тело и души. Это и без нас все равно будет неизбежно происходить. Мы, как бы сказать… Мы мирным путем уберем неугодных. Это в некоторой степени можно назвать уборкой планеты. Кстати, она давно нуждается в генеральной уборке. Учитывая, что наша планета называется – Земля… Ах да. Вижу, как запрыгали вопросительные знаки в глазах. Земля? Ну и что?

Профессор опять сделал положенную для опытного оратора паузу. И выпил стаканчик воды. И, облокотившись двумя руками о кафедру, продолжил:

– Конечно! Что означает слово «земля»? Планета, страна, дом, дачный участок. А вы не задумывались, что земля имеет и другое значение? Более маленькое, что ли. Почва, глина. А пойдет дождик? Вот уже и грязь. Неприятно жить на планете Грязь? Даже если после дождя. А дожди у нас идут часто…

Склифосовский от удовольствия потер руки.

– И хоронят именно в ней, в родной земельке. Не на небе же нас хоронят. Ну, возможно, душа и переносится на небо, но это история для тех, кто боится земли. Но тело… В любом случае тело здесь, в ней, и только в ней! Представляете, что там делается? Сколько костей? И тлена. Лучше не представляйте, уверяю, вам это удовольствия не доставит.

Я уже не говорю о подземных обитателях земли. Кто лучше всего себя в ней чувствует? Червяки, улитки, ящерки, змеи, насекомые, жабы… В общем – один краше другого. Вы брезгливо морщитесь, когда они вылезают из земли. Да и вообще, едва прикоснувшись к родной земельке, мы неизбежно бежим мыть руки. И ноги тоже. И не так уж много среди нас тех, кто обожает ходить босиком… Возможно, вы хотите от меня услышать, что на земле еще растут розы, на земле светит солнце, на земле рождаются дети? Но похорон больше, чем рождений. И туч больше, чем света. И розы очень быстро отцветают… Сравните одно с другим. Чего больше? Вы удивитесь, насколько они не сравнимы…

Ну, вот, в ваших глазах уже не вопрос, а любопытство. Надеюсь, совсем скоро заслужить ваше одобрение. От вас, врачей, оно, поверьте, придет гораздо быстрее. Это с теми, кто от культуры, сложнее. Слишком уж поддаются поэтике и романтике. Тем же сантиментам. Хотя… Пожалуй, теперь те, кто от культуры, к сантиментам вообще не склонны. Им черви ближе. В своей поэтике…

Но в любом случае! Вы же – практики, физиологи и анатомы. И вы как никто знаете, как устроен сам человек. Вот, уже потеплело в ваших глазах!.. Да, именно человек, я пока имею в виду чистую анатомию. Он устроен отвратительно! Прямо как земля. И грязи много, и мути, и глины, и микробов, и червей. Возможно, мы живем на самой грязной планете и поэтому так грязны! Возможно, наша планета – это ад. И потому она так дурна. Возможно, мы – проклятые? И, возможно, мы – всего лишь периферия Вселенной. Жаль? Вижу по вашим взглядам – очень, очень жаль. Особенно если кругом вертятся столько планет с такими красивыми названиями.

Возможно, есть хрустальная планета, где люди чисты, как хрусталь. И ходят не по грязи, а по искристому хрусталю. А возможно, есть водная планета. А возможно, снежная. А возможно – цветочная. И только мы живем на самой грязной планете с самым неудачным и грязным названием. Так не пора ли, господа, это изменить? И разве так уж преступно изменить название нашей планеты? Мы с легкостью меняем названия улиц, городов, стран. Мы даже собственные имена и фамилии меняем с легкостью! То, что дано нам от рождения! Так почему не заслуживает перемен наша планета! Земля! Фр-р-р…

Профессор неинтеллигентно фыркнул и неэстетично сморщился.

– И неужели вы против? Если наша планета станет называться – Золото! Сверкающая, нержавеющая планета, где миллиард купается в золоте? Где нет болезней и нет больных! Нет неудачников и недоумков! Возможно, останется лишь смерть… Единственная неприятность. Но как знать… Останется ли… Так неужели вы против очищения? От грязи? Учитывая, что кроме тела, сколько грязи в наших головах и душах! Просто у одних она несмываема, увы… Значит… Пора, пора приниматься за дело. Нужно тщательно умыть руки. У врача должны быть чистые руки. И стерильное сердце. Ничего лишнего в сердце, ничего. За дело!..

Может быть, у вас есть вопросы? Поскольку окончательного одобрения в ваших глазах я не увидел. Разве только испуг. Ну, смелее!

В аудитории повисло молчание. И страх. Впрочем, и страх, и молчание за время лекции и не исчезали. Им просто не давали исчезнуть.

– Что ж. Я вас понимаю. Неизвестность всегда пугает. Не вы первые – не вы последние. Это первая реакция, которая со временем обязательно пройдет. Когда вы освоитесь. Надеюсь, все. Срывы в нашем деле не допускаются. Вы наверняка хотите задать единственный вопрос – за какое дело нам следует приниматься? Ответ будет уже завтра. Вернее – начало ответа. Сам ответ будет относительно долгим. И удивительным. Вы познаете то, что никто за свою жизнь так никогда и не узнает…

А сейчас просто добавлю. Опять же обобщенно. К примеру, каждый шестой на земле – убийца (включая не пойманных и действующих по приказу), каждый пятый – вор, каждый четвертый – наркоман или пьяница, каждый третий – неадекватный, каждый второй – потенциальный убийца, вор, наркоман, пьяница или сумасшедший (просто повезло им не стать) … И вот остается золотая единица. Один миллиард нормальных людей на планете по имени Земля или по имени Грязь, если после дождя…

Вас это устраивает? Устраивают тюрьмы, психбольницы? Нищета, подворотни, беспризорщина, разбой, грязь, сумасшествие? Или все-таки чистые руки? Чистые дома? Чистая, сытная еда? И конечно, покой, радость и мир. Сюда можно добавить розы, солнце и детей. По желанию. Вот – уже знак одобрения в ваших глазах… А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь. До завтра. Надеюсь, мы все доживем до завтра. Ведь всем так хочется дожить.

Склифосовский театрально поклонился. Все, как по команде, подняли руки для аплодисментов. Но тут же резко опустили, заметив, как недовольно блеснули кругленькие очки.

Мы выходили по парам. Последний раз я так выходил из класса лет в десять. Впрочем, мне было не до школьных воспоминаний. Мысли путались, сердце стучало, руки дрожали. Я ничего не понимал. Куда я попал? Зачем? Почему? И во имя чего?.. Я даже не разглядел своих «одноклассников». А возможно, подсознательно боялся разглядывать. Боялся проявлять излишнее любопытство. Вообще, мы все, похоже, были одержимы страхом. Самоконтроль был невероятный! Тем более что с каждым из нас рядом шла тень по имени Страх.

Моя тень с выгоревшим лицом, волосами, глазами распахнула дверцу «жигулей». Я уселся на заднее сиденье. Вначале мы ехали молча. Я пытался разглядывать Городок. Но ничего особенного уже не видел. Моя фантазия притупилась… Обычный маленький городок, старинные дома, узкие улочки, много зелени… От того же страха я вдруг подумал, что мое молчание тоже может показаться подозрительным. Любой нормальный человек в подобной ситуации попытался бы что-нибудь выяснить.

Поэтому я не по собственной воле, а, скорее, по собственному принуждению удивленно протянул:

– Да… Как все удивительно…

И тут же испугался, что вышло слишком уж удивленно. Я глубоко вздохнул и уже спокойнее спросил:

– И все же, может быть, вы мне хоть чуть-чуть объясните, что это значит?

Мы встретились с ним глазами в автомобильном зеркальце. Мои глаза изобразили легкий испуг. Его, выгоревшие и бесцветные, в общем, ничего не изобразили. Он механически покачал головой.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Я знал, что он мне не ответит. И спросил лишь от страха. И подумал, что уже сам боюсь собственного страха. Более того, я просчитываю каждый свой жест, каждое свое слово, каждый свой взгляд. Нет, так никуда не годится! Самоцензура зашкаливает! Шпион из меня никакой! С таким скрупулезным подсчетом собственных ошибок я быстро засыплюсь. Нужно как-то поработать над собой. Нет, и это никуда не годится. Работа над собой – это тоже открытый путь к провалу. Значит… Значит, нужно собраться и… И наверное, просто жить. И просто оставаться собой. Ни больше ни меньше. Впрочем, я уже не помнил, кто я на самом деле. Значит, нужно вспомнить.

– Извините, но хоть ваше имя я смогу узнать? – Это был уже обычный вопрос, без скрытого умысла. – А то как-то неловко обращаться без имени.

– А ты не обращайся. И имя не понадобится.

Черт побери! И голос у него выгоревший! Никакой! Бесцветный, безвкусный, ну, прямо как у инопланетянина. И меня так и подмывало хорошенько стукнуть его по спине. Я был уверен, что тогда раздастся звон железа. Но я вовремя одумался.

– М-да, – раздраженно протянул я. – У вас столько солнца… Немудрено, что вы так выгорели.

Впервые на его лице я заметил подобие чувств. Если едва заметную растерянность можно назвать чувствами.

– А знаете, мне приглянулся ваш городок. – Я продолжал изгаляться. – Пожалуй, прекрасное место для курорта. Я с удовольствием на пару неделек здесь задержусь. Хоть вспомню, что такое чистый воздух. У вас наверняка же чистый воздух? И с чего ему быть нечистым?

Через автомобильное зеркальце в меня вонзился испуг его глаз. И я в ответ испугался не меньше. Стоп. Нужно выбирать среднее. Между собой настоящим и игрой в себя. Иначе и впрямь засыплюсь. А безопасным воистину способно быть только молчание. Слава богу, машина вовремя притормозила. Мы были на месте.

– Всего доброго, – вежливо промурлыкал я.

Он ничего не ответил, даже не кивнул головой. И мне вновь захотелось стукнуть его по спине. Явно железной.

В доме меня ждали. Ничего удивительного. Ждал тот, чьего имени я никогда не запомню. Может, записать и читать по бумажке?.. Что-то уж я развеселился. Не к месту.

– Что-то вы слишком развеселились, – вместо приветствия сказал мне он.

– Да, это так… Извините, никак не запомню, как вас по батюшке?

– А вы запишите, можете читать по бумажке.

Он остался довольный своей шуткой. Хотя первым ее придумал я.

– Михаил Дмитриевич меня величают. Андреев, – напомнил он.

– Добрый вечер, Михаил Дмитриевич. – Я приветливо улыбнулся. Вышло и впрямь приветливо.

– У вас действительно прекрасное настроение. Что ж, рад этому. Это такая редкость в подобных случаях. В основном все до ужаса напуганы.

– Значит, я – из редких. А вы?

– О, какие встречные вопросы! Выезжать на встречную полосу всегда опасно… Так что же вас так развеселило?

– Вернее – кто. А возможно, и что. В общем, ваш шофер. Я вдруг подумал, что он инопланетянин.

Теперь развеселился Михаил Дмитриевич.

– Ну, вы скажете! Впрочем, возможно, мы и на другой планете…

– Ну, после лекции профессора Склифосовского я бы, пожалуй, этому не удивился.

– Вас впечатлила лекция?

– Скорее, удивила. Впрочем, пока я еще сам не разобрался. На это нужно время. И главное – окончательное понимание. Пока же я мало что понимаю.

– Вот оно что! Дело во времени! А времени, увы, ни у кого из вас нет. И сегодня же нужно решать. Принимать все как есть. Даже непонимание. Или остаться в стороне.

– В стороне? – Я усмехнулся. – В стороне? Заманчиво звучит. Только опять же непонятно – что это за сторона? И могилу можно назвать стороной.

– Пожалуй, – пожал плечами Андреев. – Все зависит от воображения.

– В таком случае мое воображение подсказывает, что выбора у меня нет.

Я приблизился к окну и распахнул его. За окном волновалось море. Взволнованно шумели чайки. Только меня уже это не волновало. У меня не было выбора.

– И все же… – Андреев встал у окна рядом со мной. – Все же предпочтительнее, чтобы это был ваш добровольный выбор, а не принудительный, из-за страха…

– Вы хотите, чтобы я вам солгал?

Я устало повернулся к нему. И уже не понимал – это я такой усталый или продолжаю играть в себя.

– Вы хотите, чтобы я вам солгал, что меня безумно впечатлила лекция? Что я безгранично верю профессору Склифосовскому? Что я вообще слепо верю в его существование? Вы хотите, чтобы я вам солгал?

– А вы знаете, не знаю, – вдруг неожиданно ответил он. – Повторюсь, вы мне симпатичны. И если бы вы солгали… Возможно, мне бы стало легче. А вы были бы в большей, гораздо большей безопасности.

– Но от этого вы бы мне доверяли не больше.

– Что ж, игра бывает разной. И правда не раз бывает игрой.

– Вот видите, в любом случае вы бы мне не доверяли.

– Это моя профессия. Не доверять никому.

– Тяжелый труд…

Я не выдержал и усмехнулся.

– Не иронизируйте. Если есть великая цель – труд всегда тяжел.

– Так вот, когда я эту цель пойму, тогда, возможно, и отвечу. А пока отвечу искренне – мной движет страх. Или не дает двигаться ловушка.

– Ну что ж. Пожалуй, из всех студентов вы дали самый искренний ответ. И хотя это настораживает… В любом случае человек искренний к себе невольно располагает. Особенно, если искренность ему во вред. Возможно, вы на это и рассчитывали?

А возможно, я переиграл? Вначале стоило сказать якобы неправду. Потом якобы правду. Потом опять испугаться и опять якобы неправду. В любом случае и то, и другое – неправда. И в любом случае мне бы не поверили. Стоп, стоп, стоп. Нужно, по меньшей мере, быть наполовину собой.

– Я вам так скажу, Михаил…

– Дмитриевич, – поспешно добавил он.

– Да, Михаил Дмитриевич. Я вам так скажу. Я знаю, что доверие в таких условиях – миф. Я на него и не рассчитываю. Я знаю, что в ловушке. После нее – или свобода, или могила. Могила меня не устраивает, вы хоть в это верите? Поэтому я буду здесь учиться. Буду пытаться понять. Буду стараться выбрать свободу. Которая, я знаю, здесь очень многого стоит. В конце концов, меня ведь дома очень ждут. Даже если это всего лишь рыжий и непослушный пес Вражок…

– Ну и замечательно!

При этих словах его невыразительные глаза стали как-то ярче и веселее. Да, похоже, он действительно ждал от меня неприятностей. Но неприятности для него были отложены. Хотя бы на время.

– Что ж, дорогой Гиппократ. Как это прозвище вам подходит, верно? Вы же не в обиде?

– Напротив, такая честь. Хотя и Аристотелем быть не меньше чести.

А ведь он изначально знал мое прозвище! Хотя мало кто про него знал… Мне и самому всегда было за него неловко. Без иронии – такая честь…

– Теперь о бытовых мелочах, Гиппократ. Жить вы будете в Городке. В отдельном двухэтажном доме. О, это прекрасный дом и условия для учебы вас ждут замечательные. Вашими соседями будут еще три студента. В нашем городке медицинский институт, точнее, институт по повышению квалификации, не единственный. Так что ваши соседи будут других профессий. Главное условие – это не называть своей фамилии, профессии и прошлого места жительства. Это не просто главное, это обязательное и строгое условие. Ни под каким предлогом никто не имеет права представляться. И рассказывать о своей жизни и профессии. Вас зовут Гиппократ. И вы забыли про свое прошлое. Начисто!

– Но мы имеем права ходить друг к другу в гости? В таком случае неизбежно поймем, кто есть кто по профессии. Хотя бы по учебникам поймем.

– Нет, не имеете. Комнаты запираются. Вы будете встречаться в столовой, в холле. Безусловно, у каждого – отдельная комната. Две комнаты на первом этаже. Две – на втором. Вы какой этаж предпочитаете?

Он спросил это непринужденно, легко, словно этаж – единственная моя проблема. И мне нужно тотчас со всей серьезностью ее решить.

– Этаж? – Я почесал затылок и улыбнулся. – Да уж, нелегкий вопрос. Из двух выбирать одно. А знаете, пожалуй, верхний. С верхнего больше увидишь. И к звездам ближе. А я так понимаю, мне частенько придется глядеть в окошко одинокими вечерами.

– Ну, не трагедизируйте так! И так уж кардинально – одинокие вечера! У вас будут соседи. Общайтесь, играйте в карты или домино. Мы же вас не в тюрьму посадили.

Я удивленно взметнул брови вверх.

– Неужели нам будет дана свобода?

– Конечно! Свобода для свободного времени. Остальное время – для занятий. Все просто. Как везде.

– И все же… Не до конца ясно, о чем мы можем говорить. В любом случае кто-то больше знает о медицине, кто-то о поэзии, кто-то об электронике. В таком случае можно будет приблизительно вычислить человека по профессии.

– Вот именно, приблизительно! К сожалению, всего предусмотреть невозможно. И наше предприятие далеко от совершенства. Но что такое приблизительно? Считайте – это ничего. Догадки без фактов – пустой звук. Да и зачем вам что-то вычислять? У вас будет своих дел по горло. К тому же мы предоставляем право выбора. Вы можете сегодня же изменить… Тоже приблизительно – свою внешность. Ну, к примеру, налысо подстричься. Нацепить очки. Перекрасить волосы. В общем, изменить детали. А детали во внешности – немаловажны. Именно они, как правило, и запоминаются.

– Вы сказали – право выбора…

– Да, а можете ничего не менять. А изменить уже в другой жизни, так сказать, по возвращении. Если оно состоится, конечно. Ваши коллеги знают, что вы уехали на курсы повышения квалификации. На довольно длительное время. А приедете, например, уже с бородой и усами. Этаким повзрослевшим и поумневшим врачом. Еще можно добавить этакой элегантной седины – для ума и возраста.

– Конечно, я выбираю второе. Усы, бороду и седину. Ваш шофер-инопланетянин, похоже, выгорел весь неспроста. В прошлой жизни, видимо, он был смуглолицым чернобровым джигитом. – Я не выдержал и вызывающе рассмеялся. – Кстати, куда вы его денете? Разве он не приставлен ко мне? Я думал, он уже назначен моей тенью.

– О господи, что за фантазии! Вы не под конвоем! Мы же понимаем, что присутствие постороннего будет вредить и вашим занятиям, и вашим философским размышлениям. И, в конце концов, вашему окончательному решению!

– И гулять я тоже смогу? Вот так, запросто?

– Гуляйте себе на здоровье! У нас чистый воздух… Все просто!

Да, все было так просто, что оказалось в тысячу раз сложнее, чем я ожидал. Я пока не понимал, что происходит. Но интуитивно чувствовал, что с инопланетянином было бы проще что-то вычислить. И безопаснее предпринимать какие-то шаги.

– Извините, но я вам не верю, – резко ответил я. – Не верю, что все так просто! И никакого наблюдения.

Хорошо, что я это сказал. Быть дураком мне уже не позволялось. Да и он прекрасно понимал, что я – далеко не дурак.

– Хорошо, что вы это сказали. Вы ведь далеко не дурак. – Он хитро сощурил свои блеклые глазки. – И я честно отвечу на ваш честный вопрос. Безусловно, видеонаблюдение в доме будет. И в институте тоже. Но исключительно для вашей безопасности.

– И исключительно для вашей.

Он развел руками.

– А разве в большом мире не существует видеонаблюдения? В магазинах, офисах, метро, трамваях, банках… Даже на улицах. Весь мир – под наблюдением. Потому что мир как никогда небезопасен… Так что здесь мы живем всего лишь по маленьким правилам большого мира. И мы все – маленькие люди под большим наблюдением.

Я хотел спросить: а на улицах тоже установлены видеокамеры, но почему-то передумал. Это был бы перебор. Он и так знал, что я не дурак. А я знал, что он это знает. Так что пусть останется и то, что я не спросил. Или забыл спросить.

На прощание Андреев пожал мне руку. Даже крепче обычного.

– До скорой встречи. А сейчас вас отвезет шофер. – Он не выдержал и усмехнулся. – Как вы его называете? Инопланетянин? Думаю, ему бы это не польстило. Хотя мне нравится.

– Мне собираться?

– А что вам собирать. Там есть исключительно все. Ах да, ваши старые вещи… Нет, пусть они останутся здесь. И подождут вашего возвращения. В том числе и мобильный. Они в городке запрещены. Но это не означает, что вы будете оторваны от мира. Телефон в номере – пожалуйста. Телефонные будки – на каждом углу. Ретро? Но разве не приятно?.. Так что из вашего прошлого не нужно брать ничего. Постарайтесь принять настоящее. И тогда вас ожидает великолепное будущее. – Он протянул мне ключи. – Номер три.

Вот у меня уже и есть номер. Хорошо, что число хорошее. Везучее. Я определенно становлюсь номерофобом.

На улице инопланетянин с достоинством распахнул дверцу «жигулей». А злодей Андреев помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ. Не знаю, о каком настоящем он мне говорил. И о каком будущем. Но я безумно тосковал по прошлому. И в этой тоске мне никто помочь не мог. Даже Вражок. Здесь я остался окончательно одинок.

* * *

Мы молча проехали уже знакомый путь. Я молча смотрел на светящиеся витрины и фонари. Вечером Городок казался обычным и молчаливым. Либо мне было просто лень осматривать его повторно. Мы молча подъехали к дому, где мне предстояло жить. И молча расстались. Даже не кивнув друг другу на прощанье. Одно радовало – инопланетянина я больше не увижу. Все-таки видеонаблюдение лучше. Прав был Андреев. И неизбежнее.

От дома, где мне предстояло жить, большего я и не ждал. И меньшего тоже. Он был на уровне. Стандартным и никаким. Дом, который себе может позволить средний класс. Со всеми удобствами и до ужаса неудобный. Стерильно чистый и до ужаса холодный. Простая современная гостиница… Впрочем, не так давно я сам выбрал себе подобный дом. Который, возможно, и привел меня в это место и который сделал меня несчастным.

Я лениво окинул взглядом большой холл. За ним, похоже, была кухня, а дальше – коридор, где, видимо, и жили мои соседи. Я поспешно поднялся по высокой лестнице с рельефными перилами на второй этаж. Две комнаты находились в разных концах коридора. Я нашел свой – номер 3 – и открыл дверь ключом, который дал мне Антонов. Черт, нет, Андреев. Впрочем, это не имело значение. Все равно его настоящей фамилии я не узнаю.

Комната меня также не удивила. Такое я и ожидал. Широкая удобная кровать. Плюшевый диванчик. Невысокий шкаф. Большие зеркала. Дубовый письменный стол. Ванна и туалет – два в одном. В общем, номер трехзвездочной гостиницы европейского класса. Хотя не утверждаю. Я плохо разбираюсь в Европе. И особенно в ее классах.

Хотя… Тюлевые занавесочки придавали этому номеру хоть какое-то тепло. Кружевные, немного нелепые, немного из прошлого, немного из детства. Мама и папа… Комок подкатил к горлу. Но я его подавил, проглотив слюну.

Не раздеваясь, я плюхнулся на кровать и прикрыл глаза. Теперь нужно хорошенько подумать. Что меня волновало в первую очередь? Видеонаблюдение. Нет, точнее, просто наблюдение. Допустим, видео есть и в номере. Допустим, они будут следить за каждым моим шагом. Нет, не то. Слежку в номере я все равно могу обнаружить. К тому же зачем здесь слежка? Здесь я совершенно один. Подглядывать, как я переодеваюсь или принимаю душ? Вряд ли. В самом доме – видеонаблюдение официальное. В этом нет тайны. Мы будем собираться в столовой, в холле. О чем-то болтать. Значит, видеонаблюдение – это правило. И беспокоиться из-за него не обязательно. И все же…

Все же мне нужно понять главное. Как ведется наблюдение? Если мы не в тюрьме, и я запросто могу прошвырнуться по улице. А если захочу с кем-то встретиться инкогнито? Видеокамеры на деревьях? На столбах? На домах? Но можно взять машину и уехать в поле…

Нет, что-то не складывается. Может, какая-то тень круглосуточно дежурит у дома и в любой момент может поехать за мной? Это возможно. Но слишком замороченно и рискованно. Любую тень можно обмануть. А в Городке, похоже, все рассчитано до мелочей… Да, все-таки следует прошвырнуться. Может быть, на улице что-то станет понятнее.

Я вышел из дома. Мне не хотелось встречаться ни с какими соседями. Конечно, с людьми нужно встречаться, даже если они, как и я, обязаны забыть свое прошлое. Но только не сегодня. Сегодня мне и так нелегко.

На улице было темно и прохладно. Да, это был южный район какой-то страны. Или просто южная страна. Темнеет рано. Днем жарко. Ночью прохладно. Но разве можно по этим признакам определить место? К тому же я всегда плохо разбирался в географии.

На улице стало легче. Хотя я кожей чувствовал, как за мной следят видеокамеры. Поэтому медленно, заложив руки за спину, обошел дом, словно из любопытства изучая новое место. Здесь был прекрасный садик, пахло… Нет, не яблоками. То ли мимозами. То ли даже айвой. Хотя мне всегда казалось, что айва не пахнет. Наверное, я это сочинил. Впрочем, в темноте трудно было что-либо разглядеть. Даже при свете висевшей над моей головой полной, налитой желтым цветом луны. Почти как айва.

Я вышел за высокие ворота, на дорогу, освещенную желтыми фонарями. Здесь было пустынно, как и положено по вечерам в маленьких городках. Я огляделся. За мной никто, похоже, не следил. Официально. Официальных систем видеонаблюдения на улицах не было. Просто горбатые фонари, как и во всем мире. Может, дело в фонарях? Нет, не то. За городом же фонарей почти нет. Да и я же не дурак вести беседы под фонарями. А у моря их вообще нет. Или есть? А за городом?.. Но там, может быть, что-то другое…

Я глубоко вдохнул свежий чистый воздух. Посмотрел на луну. Красиво. Но не успокаивает. И я так же осторожно вернулся в свою комнату. И тут же раздался звонок. Я взял трубку. Знакомый хрипловатый голос. Как его Антонов, Андреев, Александров? Одним словом – злодей.

– Ну и как вам у нас? – Голос звучал чуть насмешливо. – Прогулялись?

– Да, прогулялся.

Мне ясно дали понять, что я под пристальным наблюдением.

– Ну что ж. Перед сном это полезно. Сегодня полнолуние.

– Да, это красиво. Но немножко пугающе. Хотя я не верю в приметы.

– Я тоже. Спокойной ночи, Гиппократ. Будильник заведен. По внутреннему радио вас позовут к завтраку.

И короткие гудки. Я швырнул трубку на кровать.

Нет, спокойно, Гиппократ. Эмоции ни к чему. Ты под наблюдением. Тем более – тебя об этом предупреждали… Но где, где оно может быть? Ну, не верю я только в видеокамеры! Даже если их с первого взгляда не видно, их можно вычислить. Их можно обмануть!.. Тогда что, что?! Что-то вшито в одежду? Глупо! Одежду можно менять. Вмонтировано в каждую вещь?.. Не в меня же, Черт побери, что-то вмонтировали!..

Я усмехнулся. И похолодел. А почему бы и нет. Фантастика? Если я здесь и это не фантастика, то почему бы и нет. К тому же я совершенно не разбирался в шпионских штуковинах. Почему бы и нет?! Я подошел к огромному зеркалу. Снял пиджак, расстегнул рубаху, осмотрел грудь, руки. Ничего подозрительного. Конечно, нет! И быть не может. Тело прикрывается одеждой! Тогда что? И я приблизил к зеркалу свое лицо. Вроде лицо как лицо. Я слегка повернул голову влево. Заметил, что успел где-то испачкаться. Вон, от уха к шее идет тонкая, еле заметная полоска грязи. Я решил ее смыть. И вдруг остановился. Вот оно! Шрам!.. Но едва сильнее потер этот «шрам» – он исчез. Нет, не то. Все смылось. Это всего лишь маленькая полоска грязи…

При слове «грязь» я мысленно поперхнулся, вспомнив сегодняшнюю лекцию. Похоже, здесь умеют зомбировать. Так, значит, ничего не вшито… Я устало плюхнулся на плюшевый диван. Пожалуй, просто прослушка, встроенное видео… Устройства, которые я вряд ли смогу вычислить, учитывая научно-технический прогресс и высокие технологии.

В любом случае нужна бдительность и осторожность. Так всегда говорят, когда больше сказать нечего. Мне больше нечего было сказать. И не о чем думать. Потому что глубокий сон все за меня сказал и все продумал.

Я проснулся от будильника, который кто-то предусмотрительно запрограммировал на определенное время. Едва приняв душ, услышал учтивый голос по радио – меня приглашали к завтраку. Видит Бог, как я не хотел ни с кем знакомиться! Но знал, что знакомиться надо.

Третьим моим правилом (а возможно, первым, перед или после «немоты» и взгляда в упор) было правило не заводить близких знакомств. Нужных и ненужных. Из-за этого я упустил многие возможности в жизни, когда дело казалось «нужных». И многое выиграл, когда игнорировал «ненужные». Мне просто повезло, что Валька Лисецкий оказался по совместительству и моим другом, и ну очень даже «нужным»… Ну, что я говорю! Уже совсем тронулся! Лис! По вине которого я и очутился здесь. Вот оно – очередное подтверждение моего третьего (или первого) правила! Ненужные знакомства – не нужны. А нужные – могут быть опасны.

Сейчас мне предстоит сделать исключение из своих правил. Сразу всех трех. И завести близкое знакомство. Говорить много и долго. При этом глядя в упор – глаза в глаза… Ох, это меня пугало больше, чем сам факт пребывания в Городке.

Я часто думал, что в жизни – хочешь или не хочешь – но еще встретятся незнакомые люди. В юности мне даже казалось, что это как рождение (или возрождение) нового дня. Кто они? Эти люди, с которыми судьба уготовила мне встречу? И как я вот так запросто пожму кому-то руку. И зачем они?.. Впрочем, это уже другой вопрос.

Меня не то чтобы пугала неизвестность. Меня пугал сам факт, что эта неизвестность вот-вот станет очень даже известной. И я даже не верил в это. Просто не верил. Как может чужой человек стать частью твоей жизни? Но, увы, они – эти чужие люди – становились. С юностью ушло понятие рождения и возрождения нового дня. Оставались лишь голые факты знакомств, которые я обязан был принимать. Как любой человек, если только он не чуточку сумасшедший…

Я зашел в столовую. Они, эти неизвестные, уже сидели за длинным обеденным столом, накрытым белой льняной скатертью. Странно, но их было только двое. И еще более странно – среди них была одна девушка. Хотя почему это странно?.. Два на два? Что-то вроде, мол, и жить надо… Так, надо смириться, что мы вот-вот станем знакомыми. Может, даже приятелями. Может, даже врагами… При виде меня они не встали с места, хотя и вяло повернули свои головы в мою сторону. Я сделал вид, что их «дружелюбия» не заметил. И по очереди пожал им руки.

– Гиппократ, – представился я, изобразив на физиономии подобие улыбки.

– Туполев, – хрюкнул толстый бугай, не собираясь ничего изображать на роже. Но для подтверждения своих слов в мгновение соорудил самолетик из салфетки и запустил им в меня, не преминув гнусно захихикать при этом.

– Верю. – я едва склонил голову.

– Я – Айседора… Дункан. – Девушка (девушка, которой хорошо под сорок в лучшем случае) фарсово взмахнула руками, словно собиралась сделать пируэт.

– Безусловно, верю и вам. – Я еще ниже склонил голову.

– А нам, по большому счету, плевать – веришь ты нам или нет! – рявкнул Туполев.

– Как и плевать на то, Гиппократ ты или Айболит! – прохрипела Айседора прокуренным голосом.

И они дружно заржали. Я сразу усвоил – они были дружны. И все делали вместе. Это облегчало задачу. Когда два в одном, то легче разобраться в ситуации, чем вычислять поодиночке.

Так я присоединился к этой милейшей компании. Из кухни пахло горелым хлебом. Нам еще, как оказалось, прислуживали! Повар с лицом современного диктора принес завтрак. Так себе. Тосты и яйца всмятку. Может, он хотел подчеркнуть, что сам – англичанин. Или вовсе француз по имени Оливье? Но я этому не поверил.

Мы ели молча. Как никогда в жизни мне хотелось молчать! А они? Они молчали из-за наглости или от страха? Мало ли, что они передо мной выпендриваются! Страх! Вот что было единственно очевидным и бесспорным в Городке! И я первый, который ненавидел любые разговоры. Который всю свою жизнь избегал их… Я первым нарушил молчание.

– А где четвертый? – мило и просто, как бы невзначай, спросил я.

И накал молчания сгорел, как остаток фитиля. Мой вопрос прозвучал весьма обыденно. Мы обыденно сидим за обеденным столом. И я запросто спрашиваю: где четвертый?

В моей голове калейдоскопом менялись кадры из фильма «Четвертый». Почему я вдруг его вспомнил? Этот четвертый… По-моему, он стоял перед выбором – предать или нет…

– Да вечером припрется, – буркнул парень (если можно бугая лет сорока в лучшем случае назвать парнем). – Или ночью. Точно не знаю.

И вот это «точно не знаю» заставило меня поверить, что они – более-менее нормальные люди и с ними можно будет более-менее вести диалог. Но все это – более-менее. Не знаю почему – но я очень хотел познакомиться с четвертым.

Я в упор стал разглядывать парня и девушку. Но дело было не во внезапно нахлынувшей к ним симпатии. Просто я не любил слова «мужчина» и «женщина»…

Это была еще одна из моих слабостей. Каюсь, это чисто субъективное отношение к словам и звукам. Некоторые слова вызывали у меня зубную боль. От некоторых боль улетучивалась. Это такая долгая тема, что долгой я ей быть не позволю. У меня так мало времени… Можно назвать меня «с приветом», но кто без привета? Тому – привет!..

Итак – милый парень Туполев. Волосы (ей-богу, недавно) налысо сбриты. Щетина – на все лицо. Крупный и приземистый. В общем, персонаж из лихих девяностых. Только без красного пиджака. Я легко его представил с залысиной и гладковыбритым. Этакий неуклюжий толстяк в коридорах НИИ.

Итак – милая девушка Айседора. Следы от очков. Длинные кудрявые волосы… Нет, слишком уж для нее хороши. Скорее – парик. Я легко ее представил в очках и с короткой стрижкой. Тоже персонаж из лихих девяностых, ошивающийся где-нибудь на задворках телеканала «Культура».

Ребятки, видимо, потрудились над своей внешностью. Но меня не обманули. Они такие же Туполев и Айседора Дункан, как и я Гиппократ. И все же Туполев ловко моделирует самолетики из бумажных салфеток. А Дункан профессионально взмахивает руками. В этом что-то есть. От карикатуры. Но все же… Все же. И я лечу людей, хотя далеко не Гиппократ.

Тут есть к чему присмотреться. Но мне нужен, нужен четвертый! Почему? Неужели дело лишь в случайно всплывшем из памяти фильме «Четвертый»? Не знаю. Но он мне нужен позарез. И я невольно схватился за горло. Нет, позарез – не надо. Горло мне еще пригодится… Четвертый! Ау! С этими кашу не сваришь! Только сожрешь. И то – пригорелую. Мне нужен ты, четвертый. Ау!..

За завтраком мы больше не сказали друг другу ни слова. Затем каждый ушел заниматься в свой институт. Повышения квалификации. Как говорится, мы разбрелись на все три стороны… Да уж, здесь было что повышать.

* * *

В аудиторию я пришел первым. И, как плохой ученик, устроился на «камчатке», заняв последнюю парту. Постепенно аудитория заполнялась. Естественно, с последнего ряда. Каждый норовил быть в последних рядах и спрятаться за чужую спину. Как в детстве. Все по-прежнему боялись неизвестности. Хотя сознательно к ней пришли.

Каждого своего однокашника я старался запомнить в лицо. Впрочем, был уверен, что процентов девяносто из них уже изменили свою внешность. Чтобы потом, в реальной жизни, в которую все мечтали вернуться, их случайно бы не узнали.

Впрочем, я считал это грубой ошибкой. Сейчас мы вместе, мы привыкаем к лицам друг друга. К голосам, жестам, походкам. И даже если каждый потом вернется к своей прошлой внешности и привычкам, его проще будет узнать. Поскольку вернуться в точности к своему первоначальному виду никто не сможет. К тому же мысленно его можно будет представить в парике или лысого. При усах и бороде или без оных… А вот у того, кто изменит свою внешность потом, будет шанс остаться неузнанным. Он будет играть. Он придумает для себя совершенно новый образ. Он даже сможет изменить голос. И у него будет уйма времени на импровизацию. Точнее, вся жизнь…

На этот раз мы сидели за партами по одному. У нас не было больше теней. Но мы все были на виду. Поодиночке. Поодиночке отстреливать легче.

Последним в аудиторию вошел тот, кто непременно должен сидеть за первой партой и тянуть руку вверх. Нелепые очки в роговой оправе. Высокий лоб. Узкие длинные губы. Темные коротко стриженные волосы. И врожденная сутулость. Он наверняка не менял свою внешность. Потому что я его сразу узнал.

Сказать, что я был поражен – ничего не сказать. Я готов был свалиться со стула. Или громко воскликнуть: «Какого черта! А ты-то, ты-то! Какого черта ты тут делаешь?!» Мы встретились с ним взглядом. В этот миг его глаза готовы были вылезти из орбит. В данном случае – из-под увеличительных линз. Он был поражен не меньше моего. Впрочем, нет. Он не поразился, а, скорее, растерялся. От неожиданности. Или просто испугался. Так, знакомое лицо! Хорошо это или плохо? И что, черт подери, он тут делает?..

Я не мог вспомнить его фамилию. Он учился на пару курсов младше меня. А вот прозвище у него было… Так, так вспоминай… Какое же у него было прозвище? Я даже наморщил лоб от напряжения. Словно его прозвище могло мне в чем-то помочь. Не Ботаник же! Нет, но что-то типа Ботаника… Какое еще могло быть у него прозвище? У этого робкого парня, над которым многие беззлобно подшучивали. У этого честного парня, которого уважали. За честность. Но где-то очень глубоко в душе…

Мои воспоминания прервал профессор Склифосовский. Как всегда, с неимоверным достоинством он занял место на трибуне. Поправил очки и долгим взглядом обвел аудиторию. Он был – над всеми. И он дистанцировался от всех. И все благодаря трибуне.

– Что ж, весьма… Мне весьма приятно, что вы в полном составе. От испуга? О нет, я шучу. Вы не просто так. Вы просто идете к тому, к чему и должен прийти каждый уважающий себя человек. Точнее – профессионал, коими вы здесь и являетесь. Других в этих стенах не бывает. Вы медленно, но верно начали свой путь к истине, которую вы еще не знаете. Которая, возможно, покажется вам неожиданной. А уже потом – истиной. Истиной, данной от… (тут он запнулся, потому как далее подразумевалось – от Бога, но он это произнести не хотел, или боялся, или, скорее всего, в Бога не верил…) О! Кстати, мне так приятно, что на первой парте сидит человек… В общем, тот человек, который и должен там сидеть. Аристид?

Аристид? Аристид!.. Аристид – значит «честный»! Ну, конечно! Слишком уж честный. Нет, не стукач, а именно… Только в институте мы его прозвали Чеснок. Я вспомнил! Это проще, понятнее, смешнее. Как молодость, которая и должна быть простой, понятной, веселой… Так, а здесь он проходит под именем Аристид. Как греческий полководец. Политик. Воистину справедливый. По описаниям современников – до совершенства. Которым восхищались Платон, Плутарх и Аристотель. Кстати, они-то отношение к медицине имели, даже если некоторые опосредованное, но естественные науки усвоили на «отлично». А Аристид?.. При чем тут врач Чеснок и политик Аристид? Значит, нужно учесть, что кликухи здесь даются не обязательно по профессионально принадлежности. Впрочем, эти имена уже вряд ли что-нибудь и кому-нибудь скажут…

Потом я задумался. Потом уже. Когда произошел взрыв наших взглядов. Задумался. Черт побери, что он тут делает? Платон, Плутарх и Аристотель мне уже не смогут ответить. Я был один.

– Аристид, – обратился к нему профессор, чуть перегнувшись через кафедру, словно хотел убедиться, что там действительно Аристид. – Вы удивлены, что я удивлен? Что ж, попытаюсь откровенно ответить. Я в вас сомневался. Больше всех – в вас. Ведь не зря вы всю свою сознательную жизнь носили это имя. Правда, ваши сокурсники по молодости называли вас не столь уважительно. Но беззлобно, поверьте. Теперь вы Аристид – и не меньше. Чужое имя, но такое для вас гармоничное! Я изучал ваше досье. Кстати, чтобы все тут не питали иллюзий. Я изучал досье каждого… Так вот, Аристид, вы обладаете патологической честностью. И это великолепно. Но смотря при каких обстоятельствах. Наши обстоятельства весьма специфичны. И в вашем случае есть один выход. Либо безоговорочно принять нашу философию и наши принципы. Тогда ваша честность будет во благо. Во благо нашего проекта. Либо…

Профессор развел руками.

– Поэтому я напрямую спрошу. Аристид, вы уверены, что осилите нашу идею? Точнее – от всего сердца примите ее? Как честный человек. Отвечайте!

Я мог видеть только спину своего коллеги. Но спина зачастую говорит больше, чем лицо. Аристид вскочил с места, как провинившийся школьник. У него была очень сгорбленная, очень грустная и даже какая-то мягкая спина. И мне на миг показалось, что ее очень легко переломить. И я за него испугался. Ведь отсюда не было выхода… Только бы он согласился, только бы согласился.

Спина выпрямилась. Даже на мгновение стала тверже.

– Да, я уверен. – Прямой, твердый ответ был под стать его возмужавшей осанке.

Склифосовский изобразил подобие улыбки. А вообще мне показалось, что он не умел улыбаться. Есть такие люди, которые не умеют улыбаться. Просто знают, формально знают, как это делать и когда это делать. Впрочем, я был почти такой же. И мой отец тоже. Смеяться до слез мы умели. А вот осилить улыбку так и не смогли.

– Ну что ж, приступим к первому занятию. – Склифосовский, как и положено профессору, встряхнул лохматой головой. И почесал бородку. – Итак. Основную идею нашего проекта – стерилизацию Земли, я вам коротко уже изложил. И вы, как я понимаю, ее приняли. Поэтому пора двигаться дальше. И сегодня мы поговорим о медицине. Что, собственно, нас всех и объединяет. Не думаю, что мне нужно рассказывать историю развития медицины.

Вы все люди с высшим медицинским образованием. Поэтому акцентирую внимание на одной вещи. Медицина считается одной из самых древнейших наук. Поправочка! Она – самая древняя наука! Самая! Разумеется, я не имею в виду оформление ее в научную категорию, когда стали появляться профессионалы. Я имею в виду медицину в ее чистом виде.

С возникновением живых организмов на планете одновременно возникла и медицина. Иначе бы все живое не просуществовало и трех дней. Возьмем деревья. Ураганы, пожары, стихийные бедствия. Если бы деревья не умели лечиться, они бы просто исчезли с Земли. Но они знают, в какой момент утолщать кору, чтобы защититься от ожогов. А при повреждении выделяют смолу (очень действенное лекарство), чтобы рана затянулась и в нее не проникли паразиты. И деревья имеют раны, которые кровоточат древесным соком. И они знают, как остановить кровотечение. Они образуют наплывы вокруг ран. И та затягивается. И цветы, и трава тоже лечатся. Но все зависит, как и в человеческом мире, от стойкости растений, от их способности к лечению и к самовыживанию.

С животными вообще все просто. Вы и без меня это прекрасно знаете. Животные прекрасно чувствуют, какой травой лечиться. И умеют сами зализывать свои раны. Иначе бы они тоже не выжили без человека. А человек с момента его появления на Земле тут же научился лечиться и травами, и цветами, и древесной корой. И животные ему зализывали раны. И их шкура лечила их от ревматизма. А мех согревал. А их мясо и бульон из мяса были целебными при многих болезнях… Вот это и есть медицина. Как же все просто! Самая древняя наука на Земле…

Склифосовский некстати подмигнул нам. Достал из мини-морозильника бутылку минералки, запотевшую от холода, и залпом выпил налитый тут же стакан. А почему-то поежился я. Даже содрогнулся. Хотя не пил ледяную воду. Да и он говорил вроде бы правильные вещи. Хотя достаточно банальные.

– Вы спросите, к чему я это клоню? Вот теперь приготовьтесь к познанию тех знаний, которые доступны лишь избранным. Коими вы, кстати, и стали, едва вступив в Городок. На современных болезнях, придуманных в лабораториях, до поры до времени останавливаться подробно не буду. А в общих чертах вы знаете. К тому же у нас слишком болтливое информационное пространство. Слишком болтливый мир. Современные болезни, изобретенные в лабораториях, типа самого простого СПИДа, типа свиного или птичьего гриппа, современные техногенные недуги – на поверку легко вылечиваются. Кто изобрел инфекцию, вирус, образно говоря – яд, тот изобрел и противоядие. Но эта информация доступна лишь избранным! И потому эти болезни безнадежнее всего выглядят в миру. И тяжелее всего вылечиваются. Простой мир этим противоядием не обладает. Потому простые смертные вынуждены умирать… Впрочем, это потом… И посему я задам вам одной простой вопрос. О болезнях, которые пришли более-менее естественным путем.

Профессор шумно глотнул минералку прямо из бутылки, которая от тепла покрылась капельками пота. Я расстегнул ворот рубашки. Я вспотел.

– Вы верите, что медицина, существующая с начала Сотворения мира, не способна, к примеру, до сих пор вылечить онкологию или детский церебральный паралич? Или почему до сих пор не найдено средство, предотвращающее инфаркты и инсульты? Да, ладно, я уже не говорю о легочных заболеваниях, сахарном диабете, астмах, аллергиях, артритах и прочих, от чего сегодня страдает и умирает большинство. Подчеркну – простое большинство. И как же – более чем за два миллиона лет не появился гений, способный изобрести панацею от этих болезней?..

В аудитории воцарилось молчание. Глупость какая-то. Почему воцарилось? Оно и было, изначально было воцарено. Странное слово «воцарено», по-моему, такого слова не существует. Но как сказать по-другому? Просто нет других слов (или я просто их не вспомнил), чтобы выразить, насколько стало тихо в аудитории. И тут к месту действительно была бы муха, можно и пчела.

Благодаря этой тишине перед моими глазами вдруг возник образ умершего от простого бронхита врача Агафьева, который изобретал (или изобрел?) лекарство от детского паралича. И рядом – живой образ авиаконструктора Аргунова, который чудесным образом выжил при смертельном диагнозе. Крестики – плюсики, детская игра…

– Вы верите? Что медицина до сих пор, с начала Сотворения мира, не способна вылечить все?! – перебил мои воспоминания Склифосовский.

Тембр его голоса стал ярче и скрипучей, словно в него добавили золотой песок…

– Верите ли вы в это? – повторял и повторял Склифосовский, как вития. Как проповедник. Как пророк.

– А почему бы и нет? – в ответ раздался робкий, дрожащий голос Аристида. Словно голос из покорной толпы, молящейся на коленях.

Склифосовский взмахнул руками.

– Вот оно – первое ваше заблуждение! Вера! В ничто, в пустоту! Точнее – безверие! Вы – люди с высшим образованием. Начитанные, умеющие анализировать и сопоставлять. Обладающие биологической и исторической, генетической и географической памятью! Вы на слово верите в то, что пишут, что говорят! И в то – что предлагают в аптеках и больницах! Это по меньшей мере невежество! По большей – самообман, ведущий к халатности. Проще говоря – вы не верите в чудодейственность и всесилие медицинской науки. Самой древней науки на Земле!

– Но мы, в первую очередь, практики. – И вновь дрожащий голос Аристида.

Я давно замечал, что люди робкие, тихие, вдруг неожиданно проявляют себя как заядлые спорщики. Даже если спорят робко и тихо. А споры Чеснока я помнил. Из нас же пока никто не осмелился подать голос.

– Хорошо. Практики, – неожиданно примирительно согласился Склифосовский. И остался доволен своим великодушием. – Пусть так. В таком случае почему же вы как практики не способны хоть раз проанализировать самую простую вещь? Космос… Марс… Юпитер… Вселенная! Их всемогущество и вероятность! Ладно, про эти банальности не буду. Космос слишком далеко. Проще – про земное, родное, бытовое. Компьютеры, смартфоны, беспилотники, бионический глаз… И про это не буду… Да мало ли на что оказалось способным человечество! Вы и без меня все прекрасно знаете… Я коснусь лишь непосредственно интересующего нас вопроса. Человечество способно лечить технику! Лечить компьютеры. Неужели вы думаете, что это легче, чем лечить человека? Учитывая, сколько лет компьютеру – и сколько человеку. Разница несоизмеримая! Опыт несопоставим!

– Но и понятия абсолютно диспарантные, – не выдержал Аристид. – У человека есть мозг.

– Про диспарантность вы поторопились. Вы полагаете, что мозг человеческой особи сложнее устроен, нежели «мозг» компьютера? – В близоруких глазах Склифосовского мелькнуло откровенное злорадство. Словно он ликовал, что человек в принципе – это просто машина. – И не по подобию ли человеческому он устроен? Молчите? И правильно делаете – вы ни черта не понимаете в компьютерах! Вы лечите тело, и не более того. Даже не душу. А всего лишь – тело… Которое, уверяю вас, устроено гораздо проще, чем «тело» компьютера.

Мне казалось, что еще чуть-чуть – и Склифосовский будет сам себе аплодировать. Словно он давным-давно задумал отомстить проклятому человечеству. И наконец ему это стало удаваться.

Я понятия не имел – вмешиваться ли мне в этот более чем странный спор. В конце концов, в основном – все болезни от мозга. Чтобы было понятнее – от души. А вот чего-чего, а души-то у компьютера нет. Плохой врач Склифосовский, если он вообще врач, а не идеолог в чистом виде. Ему бы романы писать.

И все же, я прекрасно понимал, к чему он клонит. Но спорить не хотел. Моя задача более важная – уметь слушать и выслушивать до конца. Чтобы наконец понять – во что здесь играют?.. Именно игра. Самое подходящее слово для этого местечка. С его декорациями, бутафорией, сценическими монологами… Главное – чтобы это не оказалось правдой.

Склифосовский, как и положено, прошелся взад-вперед по подиуму, сложив руки за спиной. Резко остановился. И резко повернулся к молчаливой аудитории.

– Но ведь вы не настолько наивны, господа врачи! И не нужно лукавить! Не настолько наивны и не настолько безгрешны!.. Ой, только не нужно лукавить! Вы как никто прекрасно знаете, что мы… Ну, до сих пор пользуемся мазью Вишневского, изобретенной господином хирургом с одноименной фамилией более девяноста лет тому назад. Кстати, даже точного аналога ей не придумали! А вот производных от нее, что называется – аналогов, разве что менее безопасных – множество! Только называются они по-другому. И цена их тоже другая… В разы выше. И кто, как не вы, выписываете эти аналоги бедненьким пациентам. А желудочные, анальгетические, противовоспалительные аналоги препаратов, придуманных давным-давно? А зубы? Эй, где вы, стоматологи! Неужели и вы не верите, что зубную проблему можно решить единожды и навсегда! А не затягивать ее на всю жизнь!..

Ну, да ладно, довольно. Это разговоры для бедных. Мне вам тут ликбез устраивать нечего. Вы прекрасно все знаете. Возможно, просто уходите от этих знаний. И понимаете, что на свете существуют две вещи, способные приносить самые большие прибыли – медицина и оружие… Вы своими руками, вот этими…

Он вытянул руки перед собой.

– Вот этими руками без малейшего зазрения совести выписываете рецепты на лекарства, которые можно купить в разы дешевле! И лишь своим родственничкам да знакомым советуете правильные, недорогие… Мошенничество, господа врачи, элементарное мошенничество, которым вы и занимаетесь с утра до вечера. Пусть в качестве пешек. Пусть в качестве подчиненных, которым лишь дан приказ. А некоторые даже не гнушаются получать процентики от фармафирм, заключивших с ними единоличные «серые» договора…

На этом мошенничестве и держится нынешняя медицина. На этом процветают фармакологические, фармацевтические и прочие корпорации! И вы, именно вы – не спорите, не топаете ногами, не возмущаетесь. И не устраиваете забастовок! Единственные, кто не имеет право на забастовки – это врачи! Хотя, не спорю, забастовку в своих мыслях вы устраиваете. И получается, что она против больных.

Вы начинаете ненавидеть пациентов и зачастую мстите им. Исподтишка. За свою зарплату, за свою недостойную жизнь. Кто лучше и безнаказанней врача может отомстить?.. А потом идете на сделки. Разве не так? И не вы ли подписываете договоры с аптеками? И не вы ли трусливо молчите на летучках, когда вам диктуют перечень лекарств, необходимых для лечения? Некоторые из которых вообще бессмысленны! Ни холодно, ни жарко. Не помогут, но и не навредят! Ан нет – выписываете! И скажете, ваши руки чисты? Может, вы никого и не убили… Сознательно… Но кошельков, поверьте, опустошили за свою врачебную практику немало.

А потом вы вольно или невольно включаетесь в эксперименты. Например, по вакцинации. И в первую очередь – на детях при их вакцинации! И никаких противопоказаний!.. Бедные детишки!.. Это старо как мир. Это все называется: «человек в эксперименте», человек-бедолага, который об этом понятия не имеет. А вот вы – имеете! Вот и вся ваша этика!..

Так что все эти разговоры для бедных, пожалуйста, здесь не ведите. Здесь вы будете заниматься делом. Настоящим делом. Здесь, только здесь вы узнаете, что такое современная медицина. Как нужно лечить. Для спасения индивидуума. А не тупой массы. И… Как не лечить тоже. Если это необходимо для спасения планеты… Которую мы с вами обязательно, непременно переименуем… Ну что за пакостное название – Земля!.. И этот великий день не за горами.

А пока время собирать камни. Так соберем их с достоинством…

И запомните очень важный урок. На будущее, когда вы вступите в настоящую жизнь, на настоящую врачебную стезю.

Если вы входите в первую тройку, будьте в ней третьим. Если в первую пятерку – будьте в ней пятым. Если в первую десятку – соответственно десятым. Поверьте, лучше всего входить в десятку и быть десятым. Почему? Все очень просто. Вы будете среди лучших, но вас уж точно никто не заметит. Неприметность – вот условие нашего общего дела. Десятого не посмеют тронуть. Ни словом, ни мыслью. И главное – следствием. Никто…

Вы будете неприметными проводниками великой идеи. И будете иметь все шансы на выигрыш. Сложнее всего первым. К единице ноль сложно прибавить. Убрать ноль из десятки гораздо проще. И да станет десятка единицей! И да станут последние первыми! Только об этом пусть никто не узнает…

Я невольно поморщился. Уж если в подобном заведении цитируют Библию. Манипулируют ею. Монополизируют ее. Дела здесь совсем плохи. Нет, все, все гораздо хуже. Не последние станут первыми. А негодяи станут праведниками. А праведникам, похоже, приходит… Слово «конец» я не успел произнести даже про себя, как вновь грянул голос Склифосовского:

– Идеалисты – вот истинное зло для планеты! Идеи – вот истинная ложь для мира. И сколько раз эти самые идеалисты и идеи раскачивали мир, подставляли его, загоняли в тупик и в конце концов подрывали! Прикрываясь теорией всеобщего счастья… Увы, осчастливить мир практически невозможно! И уж тем более через идеализм. И все же осчастливить его можно. Через рационализм, и только! Если убрать идеалистов. Если оставить для мира прагматизм, расчетливость, холодный разум и обоснованную меру чувств. Как же тогда всем станет проще жить! И вот тогда счастье вполне возможно…

Идеализм – это, прежде всего, вера в мечты. И это прежде всего чувства. Только вера, мечты и чувства нарушают правильный ход жизни. Подтачивают здоровье человека. Лишают логики судьбу человека. Дестабилизируют, демобилизуют личность. И нарушают гармонию мира. И культура, искусство этому как ничто способствуют! А они – как ничто – должны играть на стороне прагматиков. Просто облегчать людям жизнь. Проще говоря, служить не чувствам, а смеху. Культуре достаточно, чтобы человек поскользнулся на арбузной корке. И тогда всем станет весело и легко жить…

А эти губительные, смертельные призывы идеалистиков: помоги ближнему, спаси ближнего, пожалей ближнего, полюби ближнего, поделись с ближним!.. Настоящий абсурд. Губительный абсурд… Помоги себе, спаси себя, пожалей себя, полюби себя, поделись с собой. И тогда все встанет на свои места. Вернее, все останется на месте. В том числе и каждый из нас. Ни мы не должны никому. И никто нам не должен. Все – в расчете уже при рождении. И у каждого – свой счет.

«Не относитесь к жизни слишком серьезно. Живым вам из нее все равно не выбраться…» Вот именно, дорогой Оскар Уайльд, вот именно, дорогой! Как только он начал серьезно относиться к жизни и людям – все полетело к черту. А черт опустил его на самое дно… Пусть пример его жизни станет и для вас наукой. И не только его. Никому из жизни живым не выбраться. Почти никому. Поэтому просто, просто, просто живите, господа!..

Вот почему нам нужно в первую очередь рассчитаться с идеалистами. И, ради бога, не жалейте их. Они себя не жалеют, поверьте. С какой стати мы в таком случае им что-то должны? Когда нас откровенно обзывают злом…

Профессор Склифосовский захихикал. У него был мерзенький и злобненький смех. И отвратительно реденькие зубки.

– Идеалисты! Иде… Оты! В том мире, откуда вы явились, зло узаконено! Врачи получают пятнадцать тысяч рублей! Футболисты – двадцать миллионов! Вдумайтесь! Ха-ха-ха! Безусловно, кому сегодня интересно спасение человека? Человека спасают без зрителей и аплодисментов. Без криков «ура» или «браво»! Не дождетесь. Жизнь отдельного человека интересна лишь единицам. В лучшем случае – родственничкам. И то по определенным материальным причинам. А в основном – не интересна. А футбол интересен всем. Это зрелище!.. И вы думаете, врачам не обидно?.. Повторюсь, но внутреннюю забастовку хоть раз в жизни провел каждый врач. Когда ему тошно становится смотреть на пациента… И вот на его личном кладбище (как говорится, у каждого врача есть свое кладбище) еще один покойничек. Случайный… Вы понимаете, безусловно, и без нас идет уничтожение людей! Мы всего лишь хотим систематизировать процесс, сделать его логичным. Чтобы не было случайностей. Чтобы выживали лучшие, а умирали лишние… Вот и все. Просто элементарная стерилизация мира. Упорядоченность мира, которая и приведет его к истинной порядочности…

Или вы не хотите жить в стерильных условиях, а предпочитаете купаться в грязи и инфекциях? Жить среди паразитов? В крайнем случае – на карантине?.. Мы с вашей помощью просто приведем мир в норму. И мир потом нам поклонится в ноги… Впрочем, эти лишние эффекты необязательны. Просто скажет спасибо… Вот поэтому мы здесь и собрались. Надеюсь, единомышленники. Но не идеалисты.

Мне было отвратительно смотреть на Склифосовского. У меня не было слов. Неужели фашизму теперь придумано другое название? Гестаповцы уже не рядятся в черную форму. Не надевают нарукавники со свастикой. Не затягивают черный ремень. Не вскидывают руку вперед с выкриком «хайль!». Сегодня гестаповцы ходят в гражданских костюмах и галстуках. Смешиваются с толпой. Ратуют за счастье мира, которое возможно лишь без идей и идеалистов. Примешивают в продукты и лекарства наркотики, чтобы создать недочеловеков. И прикрываются добрым именем. Например, Склифосовского. Неужели Геббельс еще жив?.. Но это уже к вопросу о вечных людях…

И войны не надо… Некому воевать. С кем воевать – еще как есть. А вот кому воевать? Некому. Разве что еще могут идти в бой девчонки. А мальчишки… Именно мальчишки, а не мужчины. Поскольку мальчишки сегодня уже не стареют, не взрослеют, не мужают. И мужчинами не становятся.

Они уже не умеют влюбляться. Не умеют страдать. И не умеют мучиться. Они делятся на наркоманов и… наркоманов. Первые заморожены, отморожены, обезвожены и… ухожены. Вторые – заморожены, отморожены, обезвожены, но не ухожены… Первые предпочитают роллы мясу. Велосипед. Морщатся от табачного дыма. И свысока смотрят на пьяниц в подворотне. Вторые предпочитают просто наркотики… Но и первые, и вторые никогда не станут мужчинами, способными защитить. Женщину, ребенка, Родину. Со вторыми – все понятно. Но первые? Которые поют гимны здоровому образу жизни. И честно, от звонка до звонка трудятся на благо… благоустройство собственного мирка.

Впрочем, еду и лекарства ничто не заменит. Без них невозможно выжить. Без чего угодно выжить можно, но не без них. Не в этом ли кроется истина? Тогда почему девчонки еще остаются девчонками? Умеют влюбляться, любить, мучиться и страдать? Ведь они принимают те же лекарства и покупают продукты в тех же сетевых магазинах? С одинаковым количеством наркотиков. Минимальным. Чтобы не случилось скандальной огласки.

Трудно ответить – почему. Дело, наверное, в природе. Той, которая была заложена еще задолго до нашей эры. Той, которую раскусила еще Ева. Вопреки Адаму. Когда-нибудь и до девчонок доберется феномен недочеловека, феномен робота. Когда-нибудь… Но не теперь.

Наверное, и жажда жизни в девчонках всегда гораздо сильнее. Полной жизни. Желание непременно сейчас, в эту секунду надкусить вкусное налитое яблочко. Даже если этого делать нельзя. Даже если это будет стоить жизни. И свободы… Жажда риска во имя любви для девчонок неискоренима. И дело не только в природных корнях. И не столько в генетических. Дело еще в исторических корнях… А, казалось бы, какая неточная, какая абстрактная наука!

Фашизм. Тоже наука. Развивающаяся, уточняющаяся. Приспосабливающаяся ко всякому времени. И ко всякому пространству. Если хочешь уничтожить врага – воспитай его детей. В таком виде, кажется, с Востока разбрелась по миру древняя мудрость. Что ж. Для фашизма – она его флаг. Его свастика. Его лозунг. С одной поправочкой – врагом объявлено все человечество. Вернее – дети всего человечества… Только кто это объявил? Вот в чем вопрос, на который мы ответ никогда не узнаем…

Я не мог смотреть на фашизм. Во что бы он ни рядился. И кем бы себя ни называл. И невольно перевел взгляд на Аристида. Словно невольно почувствовал: он – единственный в этой аудитории, на кого можно смотреть без ненависти и брезгливости. Остальные в буквальном смысле сидели с открытыми ртами, не отрывая восхищенных взглядов от профессора. Похоже, здесь нет случайных людей. Похоже, это сборище негодяев. И рассчитывать мне особо не на кого.

Им нравилось все, что говорил Склифосовский. Во всяком случае, они внимали каждому его слову. Даже если это было простое любопытство. Открытые рты – тому доказательство. Правда, рот на всякий случай открыл и я. Помня главное правило – не выделяться из толпы. И мне лишь оставалось пожелать, чтобы в их открытые рты залетел рой мух. Или хотя бы по одной мухе в каждый…

Но Аристид сидел, опустив голову. Я заметил, как желваки на его скулах напряглись. Кулаки сжались. Я за него испугался. Не хватало еще! Не хватало еще, чтобы он сорвался! Нет! Только не он! Он мне был так нужен! Дорогой Аристид, держись!.. Но он не услышал мои молчаливые возгласы.

– Но ведь то, что вы сейчас проповедовали – тоже идеи, – тихо, сквозь зубы процедил Аристид.

Я видел, как по лицу Склифосовского пробежала нервная тень. И испугался еще больше. Хотя Склифосовский в ответ лишь замурлыкал.

– Дорогой мой, правдолюбивый, Аристид! Славный мой, справедливый, Аристид! Это все демагогия. Правда в одном – вы меня никогда не посмеете назвать идеалистом. Ведь так?

– Пожалуй. Вы – кто угодно, только не идеалист.

– Что ж, вот вы и ответили на свой вопрос. Что бы я ни проповедовал – это идеями назвать нельзя. А остальное – всего лишь переливание воды… Из решета в решето.

Склифосовский остался доволен своей шуткой и слащавенько хмыкнул. Жутко хмыкнул. Потер одна о другую свои потные ручки. И дружелюбно завершил лекцию. Жутко завершил:

– До встречи. С каждым днем ваши познания станут все глубже и яснее. Добро пожаловать в страну чистого разума и неизведанных знаний! В страну без идеализма.

При этом бросил совсем уж нежненький взгляд на Аристида. Чуть ли не прослезился от умиления… Жутко, жутко, жутко.

Я окончательно перепугался. И решил обязательно встретиться с Аристидом. Он был единственным, на кого я мог рассчитывать. В конце концов, я ведь приехал не на курсы повышения врачебной квалификации. И не отдыхать на море. Я приехал разобраться с чертовщиной, творящейся в медицине. И, похоже, не только в медицине…

В лице Склифосовского, похоже, мне явился сам черт. Если не больше. И свои бесовские измышления (или извращения – как угодно) он излагал нагло и откровенно. То, о чем я бы сам никогда не задумался и не додумался. Насколько они были невероятны, настолько чудовищны… Возможно, мне вполне достаточно пройти курс лекций Склифосовского. Выучить их наизусть. А потом чудесным образом смыться. Чтобы у себя на родине придать их огласке. А еще лучше – разоблачить преступления. Но теперь…

Нет, теперь все по-другому. Быть просто сторонним наблюдателем сейчас я бы тоже посчитал преступлением. Я должен, должен был действовать. И, похоже, ниточка, за которую можно слегка дернуть, вела именно к Аристиду.

Хороший, честный парень. Что я о нем знаю? Прозвище – Чеснок. И все. Да, подтрунивали над ним. Да, подшучивали. Не со зла. А в общем – любили. Он всегда был готов помочь. С этой готовностью на распределении в вузе он добровольно и напросился куда-то в глушь. Чтобы в глуши уже помогать другим. Хотя сам был из столицы… Это было в его духе.

И как, как с его-то принципами он очутился в этой банде? Иначе это сборище и не назовешь. Если только – четвертым рейхом…

Все это неспроста. И вот об этом непростом собрании мне нужно побольше и поточнее узнать. Но как же это непросто! При тотальной слежке в свободном городке у моря! В таких условиях тайный разговор, как ни крути, не получится. Нас скрутят сразу. Значит… Будем исходить из обратного. Тайное должно быть явным. Я должен сделать откровенный ход конем. Умный ход. Осторожный. Чтобы не переиграть. Вернее, чтобы не переиграли меня.

И я решил вечером немедленно позвонить Андрееву. И незамедлительно встретиться с ним.

Когда я вернулся домой… Ну вот – человек! Любое, самое временное пристанище он тут же готов назвать святым словом – дом. Даже неизвестное место с одной ночевкой он, не думая, называет домом. Даже гостиницу. Даже ночлежку. Даже больницу. Более того – самое ненавистное пристанище он называет домом. Какая глупость. Какой, к черту, это для меня дом! Дом… Горький комок подкатил к моему горлу… Нет, я не могу все это выразить. Хотя, может, все гораздо проще. Дом – это где тебя ждут. Даже если это только собака. А, если собаки нет… Все равно ждут… Ждет сам дом. Поскольку дом – это понятие одушевленное. Дом умеет ждать всегда. Мой дом там… Где я родился. Где любил своих родителей. Где остался сиротой. Где жил со своим другом Вражком. Где за окном шумит развесистая ива. А к окну прилипли мокрые от дождя листья. А на подоконнике – крошки для голубей. А в столе – фотографии мамы и папы. А на столике (единственное, что осталось от моего старого интерьера – папины кругленькие и вызывающе немодные очки). А за стеной непременно плачет соседский ребенок. У него еще есть мама и папа. Ему еще по жизни везет… Где… Нет, не буду, это слишком для меня больно. Ведь сегодня все-таки я шел, как ни крути, домой. Фразеологизм, метафора, сленг – как угодно – победили. Я шел домой.

Из столовой неслись запахи жареной рыбы, бочковых огурцов и перебродившего кваса. Похоже, ребятки уже в сборе. И вновь невольно подумал: ну, почему нет четвертого? Я размашистым шагом вошел в столовую. Туполев и Дункан сидели за длинным столом на своих местах. Эх, четвертый, ну, почему ты меня подводишь… Мне кажется, с тобой было бы легче. Правда, сам не знаю – почему. Впрочем, и это объяснимо. В непростых ситуациях неизвестность не столько пугает. Сколько интригует. В непростых ситуациях больше надеешься на неизвестность. Вдруг она принесет спасение? Избавление. Или хотя бы облегчение. Впрочем, какое это заблуждение!.. Ну вот, я уже рифмами заговорил. Похоже, это не к избавлению. И, похоже, это не заблуждение. А просто отчаяние. А отчаяние было уже не в рифму.

Я сел на свое место. И только теперь заметил четвертый стул. И четвертый набор столовых приборов. И немного развеселился.

– Кого-то ждем?

– Четвертого, – буркнула Дункан.

Она разглядывала свои длиннющие ногти. Словно собиралась ими орудовать вместо вилки и ножа. И главное – у нее бы это вышло презамечательно. Я явственно представил, как она своим синим когтем нанизывает кусочек бочкового огурчика и прямиком отправляет его в свой широкий красный рот. И аж содрогнулся. Если она Дункан! Тогда я Дракула – не меньше. Нет уж – ей бы какую кличку попроще. Ну, к примеру… Баба-я… Стоп. Яга здесь ни при чем… Дункан, так Дункан.

– А чего его ждать, – скривился Туполев, – четвертого этого. Чего ждать, когда охота жрать. Кишку уже скрутило!

Ну, если это мурло зовут Туполев… И что тогда? А Склифосовский? А Платон? Аристотель? Цельс?.. Да черт с ними, кличками. От гениев не убудет. А мне важно даже не узнать их настоящие имена. Например, изначальный вопрос: что эти господа делают в таком замечательном месте?

Я – доктор Смерть. Коротко и ясно. А они кто? Дункан. Искусство, что ли? Или более конкретно – хореография? Я так понимаю – у них задача тоже вполне определенная. Вовремя убрать талантливого идеалиста-танцора. Вначале украсть у него пуанты. Потом подстроить, чтобы он ненароком споткнулся и сломал ногу. Или ненароком упал в оркестровую яму. Оступился, жалкий пропойца! Долой русский балет! Самый лучший балет в мире!.. Да, для фантазии, и не только хореографической, места предостаточно. Или я невольно становлюсь параноиком?

А Туполев. Ну, тут попроще. Ученый. Авиаконструктор. Долой русских изобретателей! Самых лучших изобретателей в мире! Саботаж, неисполнение, подмена, срыв, взрыв – в конце концов. А если совсем уж невмоготу – тут же можно подключить и меня – доктора Смерть.

Фу! От этих тяжело прыгающих мыслей я даже вспотел. И вытер носовым платком лоб. Нет, не так. Поточнее будет совсем по-другому. Я вначале полез за платком в карман. В одном не нашел. Полез во второй. Достал его. Да, да, помню – именно так и было. Я уже достал его. И даже приложил ко лбу. Вот! Точно! Уже приложил. Как распахнулась входная дверь и в коридоре послышали легкие торопливые шаги. И вошел, нет, точнее вбежал, четвертый. А мой платок вместе с моей рукой так и застыл на моем вспотевшем лбу…

Нет-нет, я опять все перепутал. Какая путаница мыслей постоянно в моей голове! От южного солнца, что ли? Скоро мои мысли выгорят, как выгорело лицо и волосы шофера-инопланетянина. О господи, нужно остановиться. При чем тут инопланетянин? Ведь только что зашел, нет, вбежал… Тьфу ты! Я основа за старое. Нужно точнее, вернее, смелее. Не вбежал, а вбежала. Не четвертый, а четвертая. Да хватит себя мучить! Ведь это Ядвига. Ну, же смелее! Это… Это…

В общем, вбежала Яга. И я уронил носовой платок.

Это была моя первая реакция на ее появление. В общем, довольно банальная. Довольно предсказуемая реакция. Всегда непременно нужно что-то уронить, когда проявляется нечто неожиданное. Если бы у меня была в руках тарелка, то я бы уронил ее. Было бы гораздо эффектнее. Грохот и осколки. Еще я бы мог уронить торт, если бы держал его. Но здесь почему-то нас не угощали тортами. Но было бы тоже неплохо. Как в американских фильмах. Торт прямо взрывается на полу. Даже смешно… Но я уронил носовой платок. Легкий, серый. И никто не заметил. А я так же незаметно, быстро и ловко поднял его.

Спецэффекты здесь были неуместны. И я всегда должен помнить, что нахожусь в том месте, где лишняя информация о тебе не просто некстати, а очень опасна. Может, даже смертельна…

Так, нужно сделать безразличный вид. Я сделал. Может, даже от скуки зевнуть? Нет, перебор, пожалуй. Ну, кто зевает при появлении новенького? Вернее, новенькой? Да еще какой! Вот уж ей точно бы подошло, без обиняков. Без преувеличений. Яга! Хорошо, что я это еще не ляпнул вслух.

Я поразился, как сразу ее узнал! Черные, замечу, не рыжие, а черные стриженые под каре волосы (а-ля Эллочка-людоедочка – неплохой паричок для зловещего образа). Чернющие дугообразные брови. Алые накрашенные губы. И почему-то одна, совсем впалая щека. Одна. Кого-то одна впалая щека могла бы и оттолкнуть. Но не меня. Видимо, я был из тех психов, которым нравилась именно одна впалая щека. Как врач я сразу скумекал, хотя не был дантистом, что у нее выдернули не один верхний зуб, а, скорее, два или даже три. А еще у нее было бледное, без единой, ну хоть одной веснушечки, утонченное лицо. Я бы точнее выразился – какое-то декадентское. Или диссидентское. И очки в золотистой оправе.

Да, моя девушка (или мой товарищ – мы еще с ней не решили) ловко поработала над своим образом. Декадентским или диссидентским. Что в этих краях вполне уместно. Даже приветствуется. Но все-таки я ее сразу узнал! Браво мне! Браво! Как в сказке! Среди десяти абсолютно одинаковых голубок – отыщи свою любимую. Я ее отыскал мгновенно. Не думая. Без оглядки… А вдруг дело не в любви? А вдруг все проще? Вот, к примеру, у моей голубки такие характерные оттопыренные ушки, что ни с кем не спутаешь! Но, ей-богу, уши тут ни при чем, их стрижка скрывала… Или все же во всем виновата она, любовь?

Несмотря на то что Яга вдруг превратилась в женщину-вамп, она все равно мне очень-преочень нравилась. Ну, разве чуть более умной. Чуть более интеллигентной. А вот это – из-за очков. Очки способны творить чудеса! Я всегда преклонялся перед очкариками. Поскольку сам был из них. В общем, моя Яга стала Ягой-очкариком. И мне она нравилась… Даже когда она опять примет свой первоначальный вид. Станет рыжей, веснушчатой и откровенно лопоухой. Я непременно попрошу ее носить очки. Непременно…

И мне вдруг захотелось изо всей силы обнять ее, чтобы почувствовать выпирающие лопатки, чтобы хрустнули косточки на позвоночнике… Ну, вот. Врач, а выражаюсь как дворовый поэт. Ну, ладно, если не обнять, то хотя бы слегка дернуть за оттопыренное ушко. О, это уже не дворовой поэт. А дворовой, то есть придворный. При дворе Городка… Ух!

И я вновь вытер вспотевший лоб. Слава богу, никто не придал значения моим манипуляциям с платком. Все решили, что я просто время от времени вытираю лоб носовым платком. Может, это привычка у меня такая. Каждый ведь имеет право на привычку. Особенно если она не причиняет неудобств соседу. Хотя зачастую и раздражает. Так уж мы устроены. Нас, как правило, раздражает то, что неудобств не причиняет. Того, что причиняет, мы зачастую боимся.

Яга-очкарик даже не шевельнула своими лопоухими ушами. Невозмутима, как на репродукции Васнецова из школьного учебника. И так же серьезна. Будто собиралась кого-то слопать. И по чью душу она сюда прилетела? Надеюсь, не на метле. И надеюсь, не по мою. Мы с ней эту кашу заварили, похоже, нам с ней ее и будем расхлебывать. Главное – не подавиться.

Мне вообще стало как-то так легко и спокойно. Словно крылышки выросли за спиной и я запросто мог взлететь и покружить вокруг абажура. Или словно, как в детстве, мама укрыла меня под зонтиком. Как в домике. Где ничего не страшно. Ни гроза. Ни ливень. Ни ветер. Домик-зонтик. И рядом мама…

Яга не была моей мамой. И все же. Все перевернулось в моей душе в одно мгновенье. И это мгновенье показалось чудным. И я, как никогда, понял Пушкина. Я тоже навсегда запомню чудное мгновенье. Когда явилась Яга. Хотя не было домика-зонтика. Не было грозы и ветра. И не было мамы. А еще, еще – впалая щека. Ее не было. И она неспроста. Я чувствовал, что за впалой щекой Яги что-то скрывается. Очень важное. Вообще, возможно, весь секрет – во впалой щеке.

Яга едва скользнула по моей скромной персоне очкастым взглядом (как и положено, по правилам игры) и с жадностью устремила свои глаза на стол. Где дымилась жареная рыба и горкой лежали огурцы прямо из бочки. Хотя, возможно, они были вовсе и не бочковые. Ведь в Городке все врут. Может, просто из сетевого магазина – и делов-то.

– Как же вкусно вы меня встречаете!

– Не волнуйся, зато невкусно проводим! – не выдержала и огрызнулась Дункан.

Она машинально поправила несуществующие очки на переносице.

– Поначалу бы неплохо поздороваться и представиться, – буркнул Туполев, развязно развалившись на стуле.

Надо отдать должное этому мурлу. В отличие от Дункан, он был дружелюбнее. Хотя вежливость не в его характере. Видимо, бабки-ёжки были очень даже в его вкусе.

– Может, и поздороваться не успеет, только и успеет сказать «прощайте»! И к чему все эти представления? – Дункан с ненавистью смотрела на Туполева.

О! Тут, похоже, вовсю кипят шекспировские страсти! Нужно взять на заметку. Вдруг Шекспир мне поможет подыграть?

Яга без приглашения уселась на пустующий стул, забросив ногу за ногу.

– Приятного аппетита. А зовут меня Клеопатра! И я к вам надолго. Очень надолго. Так что – здравствуйте.

– Ха-ха-ха! – Дункан буквально закачалась на стуле. И даже бестактно схватилась за живот. – Ха-ха-ха! Ой, держите меня, не могу – Клеопатра! Не больше и не меньше!

– Больше, – подчеркнуто серьезно ответила Яга. – Гораздо больше.

Но Дункан было не так просто вывести из равновесия. Вернее, из неравновесия, в котором она по-прежнему пребывала, качаясь на стуле.

– Держите меня! Клеопатра! Держите меня!

И я ее удержал. Поскольку она чуть не рухнула на пол. Яга с досадой посмотрела на меня. Конечно, свалившаяся со стула Дункан сейчас ей более понравилась. Расплата. Как правило, в жизни только такие расплаты и бывают. Не больше. Упасть со стула. Или плюхнуться в лужу. Ну, или что-то подобное. Но я даже такую подобность не допустил. Хотя Дункан было бы поделом. К тому же чем Клеопатра хуже Дункан? И чем Дункан смешнее Клеопатры? Мы все здесь со своими прозвищами выглядим придурками. К тому же, по правде, почему-то именно Клеопатра выглядела нелепее. И смешнее. Не объяснить – почему. А мне с Дункан нужно было наводить мосты. И моя помощь была своевременной. Она тут же перестала смеяться. И бросила на меня ласковый взгляд. О, это было мне ни к чему. И я ответил ей сдержанной улыбкой. Впрочем, сдержанность она проигнорировала, а улыбку приняла, прибавив ей эпитет «милая».

Я перевел взгляд на Ягу-Клеопатру. Сейчас можно было бы литературно выразиться, что, мол, все женщины – это смесь бабок-ёжек и клеопатр. Но это было бы неправдой. Все же такая смесь в женщине встречается редко…

Я посмотрел на Клеопатру. Пришел мой час что-то сказать ей. Было бы подозрительно, если бы я промолчал. Учитывая, что нельзя исключать, что мой упавший носовой платок остался кем-нибудь замеченным.

– Что ж, мы рады вас видеть. Вы будете четвертым, простите, четвертой.

– А четыре делится на два, – многозначительно усмехнулась Дункан.

– Два на два, – вдруг улыбнулся Туполев.

Я и не знал, что он может улыбаться. Конечно, если улыбку гориллы можно назвать улыбкой. – Все здесь – гармонично, все – правильно. И работа, и личный досуг, – продолжал шаркать ножкой горилла.

Я бы предпочел, чтобы дважды два было пять. Или три. Тогда третий лишний был бы очевиден. Точнее – про запас. И меньше страсти, и меньше крови, и меньше путаницы. А когда дважды два – просто четыре. С третьим могут быть – ну очень большие проблемы. А они были мне ни к чему.

Мельком я еще раз бросил взгляд на Клеопатру. Впалая щека на месте, не раздулась. Хотя я не был психиатром. Но мгновенно понял одно – страсти будут накаляться. Дункан влюблена в Туполева. Туполев, похоже, собирается влюбиться в Клеопатру. Мы с Клеопатрой любим друг друга, но ни в коем случае, упаси боже, не должны выдавать своих чувств… Как нам сыграть эту партию? Этого я еще не знал. Ладно, подумаю на досуге.

А теперь мне срочно нужно встретиться с Алексеевым. То есть с Андреевым. Или все же с Алексеевым? Да ну его! Не имеет значения, кроме того, что я должен с ним встретиться. И, молча проглотив щуку с небочковым огурцом и сделав большой глоток настоящего кваса, я раскланялся. И поднялся к себе домой. Фу ты – ну ты… В свой номер, который все же я называл домом.

* * *

В номере я немедленно набрал его номер телефона.

– Алло…

Я, как и положено, запнулся. Хотя, себе же на удивление, вдруг вспомнил его имя-отчество. Михаил Дмитриевич. Но не подал виду.

– Михаил Дмитриевич, – напомнил он мне.

Как и положено, игра продолжалась.

Через час мы с ним встретились в маленьком кафе «Чииз». Там официантки так мило делали «чииз». Татуированный с ног до лысой головы парень играл на пианино «Чииз»: «Улыбнись и сделай – чииз, плииз. Все окей, все зашибись, плииз – чииз!..» А на десерт подавали великолепный «чииз-кейк» с маковым взбитым кремом. В общем, жизнь улыбалась голливудской улыбкой. «Чи-и-и-из»! Эх, и впрямь жизнь не так уж грустна. И самому впору улыбнуться. И я тоже сделал «чииз». Хотя зубы мои были не так хороши, как в Голливуде. Мне просто не хватало зарплаты. Впрочем, я ведь здесь именно для улыбки «чииз». И должен об этом помнить.

– Ну вот видите, как все замечательно, – в ответ мне улыбнулся Андреев. – Все приходит в норму. Все путем.

Какое русское выражение – «все путем». Только куда этот путь? Но об этом я спрашивать не стал. В русскость этого злодея я все же не верил. Хорошо, что еще мысли не научились прослушивать. Правда, судя по этому бутафорскому местечку, похоже – ненадолго.

– Так вы хотели меня о чем-то спросить?

– И спросить, и попросить, если это возможно.

– Возможно все. Если не кажется невозможным.

– В таком случае… – Я нервно кашлянул, мол, трудно начать разговор. – Так вот, Михаил Дмитриевич.

– О, все же вы запомнили мое имя-отчество. Похвально.

– Я старался. К тому же старательно подготовился к нашей встрече.

– Ну же, смелее! А то создается тревожное впечатление, словно вы действительно хотите попросить невозможное. Например, билет домой.

Сволочь. По больному месту. Единственное в жизни, чего я хотел…

– Возможно, в начале именно этого я и хотел. Но… Все изменилось. Хотя за тоску по дому, надеюсь, здесь не карают? Нет? Я так и думал. Но, возможно, все сложнее. Дело в том… – Я опять запнулся для порядка. – Дело в том, что… Насколько я понимаю, желательно, чтобы здешние студенты не знали друг друга. То есть не были знакомы в прошлом.

– Да, желательно, – кивнул Андреев. – Поэтому мы стараемся набирать слушателей курсов из разных городов. И разных возрастов. Но сами понимаете, профессиональный круг все равно достаточно узок и един. Так что пересечения неизбежны. Впрочем, это не критично. В итоге здесь все окажутся связаны круговой порукой. Образно говоря – вашей клятвой Гиппократа…

Как-то по-фарисейски он подмигнул мне.

– Так что… Так кого вы встретили? Из прошлого?

Я вздрогнул. Невольно. Не играя. Почему-то вздрогнул. Мне вдруг показалось, что я встал на путь предательства. Что я сейчас сдам Аристида. Нет-нет, ерунда какая-то. Они бы все равно узнали, если уже не знали. А мне просто нужно было с ним встретиться. Потом… Потом мне нужно было, чтобы мне наконец начали доверять. Иначе что я смогу узнать? И чем помочь? В том числе и Аристиду.

– Аристид, – коротко ответил я.

Я никого не сдавал! Но меня почему-то бросило в жар.

– Продолжайте.

Я старался не выдавать своего волнения. Но не уверен, насколько хорошо мне это удавалось.

– Аристид – его прозвище, которое ему дали здесь. Поверьте, я даже фамилию его не помню. Только кличку из прошлого – Чеснок. Он учился чуть младше меня.

– Вам это чем-то мешает?

Ну вот! Еще чего не хватало! Не хватало действительно подставить этого хорошего парня из моего прошлого.

– Нет, что вы! – мгновенно ответил я. – Напротив, мне даже это приятно. Знаете, когда есть связь с родиной – в любом случае живется легче. Просто подумал, что вы должны об этом знать. Почему бы и нет?

– Похвально.

Андреев едва заметно усмехнулся. Но я что-то заметил. И меня это что-то насторожило. Неужели он не верит моему прямодушию? Неужели я ошибся?

– Похвально, что у вас нет никаких тайн, – подчеркнуто любезно повторил Андреев.

И я решил вновь играть в открытую. Все равно выходит куда лучше.

– Михаил Дмитриевич, не знаю, по какой причине, но вы в чем-то сомневаетесь. Я вам прямо скажу. Иметь здесь тайны – самому дороже. Да и опаснее. Это первое. А второе еще проще. Я бы хотел встретиться один на один с Аристидом. И не хотел бы, чтобы это была тайная встреча. Только поэтому я здесь.

Андреев пожал плечами.

– Ничего невозможного точно в этом нет. Пожалуйста, встречайтесь.

– Так все просто? Значит, я могу встретиться и без вашего согласия? Где угодно и когда угодно?

– Запросто. Просто с нашего согласия все же лучше…

И мы с ним одновременно сделали «чи-из».

Я собрался уходить. И даже уже повернулся спиной к Андрееву. Но он мне «выстрелил» в спину. «Выстрелил» – слишком громко сказано. Это была, скорее, мелкая дробь из охотничьего ружья.

– А из вашего прошлого здесь только Аристид?

Вот тут, именно в этом месте мне нужна была, просто позарез необходима, пауза. Длинная-предлинная. Долгая-предолгая. Тихая-претихая. Но вот тут, именно в этом месте, даже самая-самая короткая пауза меня могла выдать. И я ответил не раздумывая, оглянувшись и глядя прямо в глаза Андрееву.

– Да, только Аристид. – В моем голосе даже проскользнули вполне уместные нотки недоумения. – А что? По вашим сведениям, здесь болтается кто-то еще из моих знакомых? Это было бы прелюбопытно. Но я мало где бываю. Поэтому больше пока никого не встречал.

Андреев молча кивнул. И я вышел на улицу.

Все «чиизы» остались за спиной. Улыбаться мне не хотелось. А вот подумать… Не совершил ли я сегодня большую ошибку? Я шел по городку. С его вымышленными деревьями и газонами. С его вымышленными разноцветными домишками. С его вымышленными одноцветными людьми. Я по-прежнему не знал, в каком городе нахожусь, в какой стране и на какой планете. Этот мир давил на меня своей универсальностью и интернациональностью. Но с моря дул прохладный ветер. И дышать было легче. И думать тоже было легче. Я и думал.

Не зря ли я вообще сегодня встретился с Андреевым по поводу Аристида? В чем плюс? Так, в очередной раз доказал, что я – на их стороне. Почти стукач. А минус? Он мог не поверить. Второе. Второе и главное. Может, нужно было идти до конца? И рассказать о Яге? Не зря ли я скрыл эту важнейшую информацию? Ведь они все могут знать. Но ведь у меня не было этой дурацкой паузы! И я не мог предвидеть этот вопрос!..

Оправдывайся, давай, оправдывайся перед собой, если ты такой умный. Ведь, сказав «а», нужно говорить и «б». А про «б» я умолчал. Ну же, давай, думай! Тебе же будет легче! Ищи обоснованные аргументы! Или ты просто горазд работать лишь наполовину?.. Просто Аристид тебе не так дорог, как Яга?! И ты готов легко им пожертвовать ради великой цели? Но великая цель оказалась не такой уж великой, если ты не готов был пожертвовать и Ягой…

Стоп. Остановись. Так можно дойти и до самосуда. А мне он точно ни к чему. Так что нужно хорошо все взвесить. Тем более морской ветерок располагает. Вот и ромашечку можно сорвать. Ох, как хорошо пахнет. Родиной. Так, так, так…

Ничего. С Аристидом я не ошибся и его не подставил. Я сделал все правильно. Иначе мне бы с ним не встретиться. А так… Так я смогу кое-что сделать с его помощью. Второе. Яга. Минус. Они могли знать, что мы с ней знакомы. Но тогда какого черта они подсунули ее в мой дом? Хотя… Это могло быть частью плана. Ладно, пусть это будет минусом. Теперь о плюсах. У меня должны быть тайны. Обязаны быть! Яга мне не просто дорога как… Ну в общем понятно, как дорога. Она мне дорога как единомышленник, союзник, товарищ, в конце концов! Я просто не имел права сдавать эту козырную карту! Эту даму, пиковую, бубновую, червовую, не знаю уж…

В конце концов, я понятия не имел – почему она здесь оказалась. И без ее согласия вообще не имел права что-либо предпринимать. Правда, уже предпринял… Ну ладно, все же Аристид – это плюс. А Яга… Только она и есть та реальная связь с тем реальным миром, откуда я был заброшен в этот Городок. А если Андреев что-то знает… Ну и что? Мы встретились с ней за ужином. Полчаса, минут двадцать? Да я ее просто мог не узнать! Я даже почти на нее не смотрел и практически не разговаривал! Вот и все. Такое простое объяснение. Неудовлетворительное?.. Что ж. Придумаем помощнее, поэмоциональнее, поромантичнее. С какой стати, вот так, с бухты-барахты, я должен рассказывать о своей любовной связи с Ягой? Даже если она из прошлого?.. Так – оправдался? Еще как! Я был вполне собой доволен.

Уже темнело. И я вдохнул запах ромашки. Распахнул двери особняка… А дальнейшие действия нужно было как-то согласовать с Ягой. Как? О, в ней я был уверен на все сто! Уж кто-кто, а эта ведьмочка найдет выход из положения… Я распахнул дверь. На пороге стояла Яга. И я протянул ей ромашку.

Она глубоко вдохнула ее запах.

– Запах родины.

– Почему вы думаете, что здесь не Родина? – Мне хотелось показать ей кулак. Чего это она так откровенничает?

– Я ничего не думаю. Просто я говорю о родине с маленькой буквы. А на родине всегда пахнет ромашками. На каждой родине. Каждого. Или вы здесь родились?

– Нет. Не здесь.

Мы прошли в гостиную. Дункан и Туполев смотрели телевизор. Туполев буквально впаял свою тушу в угол дивана. Но это ему мало помогало. Дункан умудрилась положить ему голову на плечо и – ненароком – руку на толстое колено. Туполев словно одеревенел. И умоляюще смотрел на Ягу. Яга мило улыбалась ему в ответ. Она нашла маленькую баночку, по-моему, из-под хрена и поставила туда одинокую ромашку. И чего я поленился и не собрал для нее букет? Или это было неосторожно? Тем более сорвал ромашку я ведь для себя.

– Так, где тебя так научили нагло врать? На какой такой родине? На каких родинах учат так нагло врать?

Это был второй за день выстрел. И он уже не был похож на дробь из охотничьего ружья. Это был залп пулемета. От Яги.

– Не понял. – Я буквально остолбенел.

– Да-да, – не унималась Яга. – Именно врать.

– В селе брехунов он родился, – хихикнул Туполев.

Он вполне остался доволен своей тупой шуткой. За что и поплатился. Дункан ласково, якобы одобряюще, погладила его по толстой коленке.

– Мы же с тобой, Гиппократ, знакомы. – Яга говорила нарочито вызывающе громко. – А ты ставишь меня в неловкое положение. Мне позвонили и рассказали, что ты не признался, что знаком со мной.

На сей раз у меня было время на паузу. Может, не на длинную-длинную. Может, не на молчаливую-молчаливую. Но я длинно и молча смотрел прямо на Ягу. Я раньше не понимал выражения: «читать по глазам». Вернее, понимал. Но, как бывает, понимаешь, но тебе это по барабану. Выражение – и не больше. Я раньше был уверен на все сто, что это просто литературная красивость. Ну разве можно читать по глазам? Ну в крайнем случае можно увидеть в глазах тоску, боль, гнев, ликование. Но читать… По буквам? Чепуха! А вот и не чепуха! Клянусь, я сделал открытие. Это правда. Я все прочитал в ее глазах. По буквам. Я все понял! И времени мне хватило. И паузы. И молчания. Может, в глазах Яги были орфографические неточности и стилистические ошибки. Но все, все предельно ясно!..

Ей сообщил Андреев, что я солгал о нашем знакомстве. Почему? Это я потом выясню… И я продолжил ее игру. Обошел вокруг нее. Даже принюхался на всякий случай.

– Знакомы? Извините, девушка, но я с вами не имею чести…

– Ах, чести! Как раз вы имеете эту честь! Быть знакомым со мной!

– Увы…

Я развел руками. И даже изобразил неловкость.

Как же все-все правдоподобно у нас получилось! И перед зрителями. Что и следовало доказать. Я не узнал Ягу. Знакомство было шапочным. Как врача и пациентки. И с какой стати я вообще должен был ее узнавать? Да еще в прикиде Эллочки-людоедочки.

– Так я не поняла – вы знакомы или нет? – пробубнила Айседора.

– Она меня знает, я ее – нет, – категорично ответил я.

– Вранье! Мы знаем друг друга!

– Так пусть Клеопатра и расскажет, откуда знает этого типа. Может, он и вспомнит! – проявил находчивость Туполев.

И он, уличив момент, когда Айседора с любопытством ждала ответа Яги, выскользнул из ее цепких лап.

– Я не могу сказать, – вздохнула Клеопатра. – Во-первых, при вас, вы же не должны знать, кто мы по профессии. Во-вторых, мне не велело начальство. Если он не узнает, так тому и быть. А если узнает… – Клеопатра сурово посмотрела на меня, сдвинув черные брови. – Так пусть сразу и немедленно сообщит куда надо. Понял?

Я развел руками в недоумении и покачал головой.

– Дурдом какой-то…

Это было гениальное завершение. Коротко и ясно. Поверили и зрители, и камеры. Поверили все. Почему вот в такую незатейливую фразу, такую несколько недоуменную и слегка припорошенную легкой досадой, всегда верится. Просто сказать: «Дурдом какой-то!» В любых ситуациях. Поверьте, все поверят. Даже и я сам себе почти поверил. Но только не Клеопатра.

И я вновь сумел прочитать по ее глазам, дословно и без ошибок: «Ха-ха-ха! Как же мы здорово сумели провести этих идиотов! Браво!»

И все же напрасно она так веселилась. Не думаю, что все уж было так: «Ха-ха-ха».

В итоге, махнув на этот дурдом рукой, я поднялся в свой номер. Здесь уместнее было бы сказать – в свою палату. Только бы она не оказалась под номером шесть… По логике мне тут же нужно было набрать Андреева. Логике я не противился. И начал в трубку горячиться. Умеренно горячиться. Если горячность бывает умеренной.

– Вы просто поставили меня в неловкое положение! Ей-богу, Михаил Дмитриевич! Ну, что за штучки вы со мной проделываете? И какая логика в том, что, узнав одного знакомого и доложив о нем вам, я почему-то скрыл про второго! Абсурд какой-то!.. И потом, Михаил Дмитриевич… Боже, как прекрасно, что я наконец-то запомнил, как вас зовут… Это доказывает, что я с вами слишком часто общаюсь, разве не так? Так. Так вот так, теперь. Теперь будет только хуже! Или вы скажете, откуда я знаю эту весьма эксцентричную девицу? Либо мне придется ломать голову, откуда я ее знаю! Так уж облегчите мое незавидное положение! Скажите, будьте любезны!.. А то я сразу почуял подвох в вашем вопросе. Ну, того, который был «выстрелом» в спину. С кем я еще здесь знаком?.. Я даже за секунду пробежался по всем лицам, которые запомнил! А тут прихожу – и этот концерт! Это просто… Ну, просто ни в какие рамки! Это…

– Вы высказались.

На сей раз он грубо прервал меня. Хотя грубость не входила в его функциональные обязанности. Но, видимо, ему надоела моя болтовня.

– Все! И ничего я объяснять не намерен. Впрочем… Впрочем, ладно, облегчу ваше незавидное положение. Не ломайте голову. Она вам еще пригодится. Забудьте об этой девице. А мы ее переведем в другой особняк.

– Ага! Значит, я все-таки ее знаю!

– Ну, какой же вы дотошный! Ладно! Примерно объяснюсь. Но примерно. Это она вас знает. Вы же о ней понятия не имеете и не имели. Вас удовлетворит мое объяснение?

– Не понимаю.

– Она сама нам позвонила и все рассказала. А мы просто решили перепроверить ее информацию. Вот она и разыграла этот спектакль. И что тут непонятного? Сколько на свете живет людей, которых вы знаете, а они о вас и понятия не имеют. Ну, артисты, дикторы телевидения. И наоборот. Вот так, дорогой. И забудьте… Ладно, пусть она остается в этом доме. Мое правило – никогда не пересдавать карты. Чтобы потом не жалеть о проигрыше… Да, и еще. Как вам этот Аристид?

– Ну… – Я запнулся. Главное, не ляпнуть лишнего. – Ну, я же его мало знал. После распределения он уехал. А вообще всегда ходил в честных. От этого и кликуха была – Чеснок. Мне всегда было жаль этого парня. Хотя в жалости он не нуждался. В любом случае, если он берется за дело – ждите всегда, что не предаст.

– А если дело не по душе?

– Значит… Тогда бы не брался. Я думаю, он не подведет.

– Ну, хорошо. Встречайтесь. И спокойной ночи. Только я вас умоляю – не ломайте голову. А то ненароком свернете себе шею…

Я недоуменно вертел гудящую трубку в руках. Последняя фраза про свернутую шею мне не очень понравилась. Да ладно. Во всяком случае, вроде я сумел не напортачить за день… А еще в этот день я научился читать по глазам. Может, все влюбленные умеют читать по глазам? И просто скрывают?

На следующий день, как и положено по графику, состоялась очередная лекция Склифосовского. Про искусство и про влияние врачей на людей искусства, которые, как правило, являются бедолагами с надломленной психикой. По этому случаю профессор даже нацепил черный фетровый берет. Снял пиджак. И повязал ярко-клетчатый шарф. Всем видом подыгрывая богеме.

– Настоящее искусство, или, как они его называют, высокое делает людей неуравновешенными. Слишком чувственными и чувствительными. Слишком плаксивыми и слезливыми. С завышенным самоанализом и завышенной совестливостью. Совокупность этих черт и приводит к опустошению, лености… А значит – к неработоспособности. Люди с мыслями не способны работать. Они хотят мыслить. И задают слишком много вопросов. В том числе – во имя чего работать? Или – зачем жить? А планете нужны подобные индивиды? Однозначно – нет! Поэтому мы и создаем искусство меры. Во всем нужна мера! Слишком высоко – значит плохо! Слишком низко? Да, низкое обязательно пусть будет, но лучше всего – среднее. Среднее искусство. И ни в коем случае – ни выше, ни за что! Ни в коем случае не поддерживать таланты! Они средними быть никогда не научатся…

И так уж эти гении и таланты слишком намутили в истории. Нам же нужна предсказуемая культура! И ее предсказуемые служители. На свете миллионы людей, кто умеет писать. Пусть без особых способностей. Вот они пусть и пишут! Кто умеет… Эти средненькие легче всего продаются и предаются, продают и предают. С ними легко работать. С низшими – еще легче. Правда, они – подонки, поэтому с ними всегда нужно быть начеку.

Профессор сурово оглядел аудиторию. И продолжил:

– В общем, это не наша специфика – искусство. И все же… Искусство должно быть разделено на две части. На совершенно бессмысленное и бездарное. И на пустое, невзрачное – среднее. Для второго допускается патриотизм, даже поощряется. Нужно умно и тактично подавать на блюдечке людям то, чего они хотят. На фоне первого, чернушного искусства – второе, патриотическое покажется гениальным. Немного слов о любви к Родине и народу – и ему нет цены. Все верят!

Должно существовать плохое и очень плохое. Только таков и должен быть выбор у массы. Только такая должна существовать альтернатива!.. Для сравнения! И нельзя допускать никого и ничего, что было бы выше этих альтернатив! Лозунг «художник должен быть голодным» остался в далеком прошлом. Сегодня в богеме – людишки сытые, наглые, в общем – дельцы. На них и ставка. Их и богемой-то язык не поворачивается назвать. Они откуда угодно – но не от Бога. Избранные, которые… Ну хорошо, назовем их – от Бога. В эту тусовку не допускаются. Так что давить их, давить!..

Тут Склифосовский не выдержал и затряс своими кулаками. Сразу было видно, что таланты по жизни доставили ему немало хлопот.

– Давить таланты! Калечить их судьбы! Всеми способами, всеми путями! Гений – давить прямо в зародыше! Начиная с провинциальных журналов и заканчивая большими театрами! Все они – людишки слабенькие, тщедушные, зато с большими переживаниями. Так что выдавить их из искусства, сломать им жизнь – большого труда не составит!

Не буду подробно объяснять все механизмы уничтожения избранных. Здесь все средства хороши. И веками проверены. И моральные, и этические, и материальные. Кого споить. Кого посадить на иглу. Кого женить на ком нужно. Кому подсунуть нужную любовницу или любовника! У кого отнять ребенка! Кого публично опозорить! Кого финансово разорить! Кого пустить на панель или в подворотню! Все способы прекрасны! И таких способов не счесть! Фантазия, господа, фантазия! Человек может поскользнуться на банановой кожуре. Упасть и удариться головой так, что никогда больше не поднимется!..

Профессор сделал паузу, слегка оскалился и вновь оглядел аудиторию.

– Но уж если справиться совсем трудно, тут вы, дорогие медработники, должны прийти на помощь. Вы – врачи! Ваш долг – о них знать и помнить! Борьба за человека – важнейшая на сегодняшний день. Важнее, чем изобретение новейшего оружия массового поражения. Никому конец света не нужен. Нужен мир смиренный, правильный и не слишком умный. К тому же эту борьбу мы легко выигрываем. Тут нам в помощь Интернет, соцсети, порталы и прочие информационные коммуникации. И в сегодняшней огромной массе информации, в этой массе литературы и искусства человек не ориентируется. Путается. Он не способен отличить истинное от ложного. Талантливое от бездарного… Сегодня все могут быть писателями. Абсолютно все! И гении и таланты не будут рождаться – их будут назначать! Наряду с другими, обычными должностями – будет должность таланта и гения! Благо теперь почти не читают. Литература – первый из всех видов искусств, который сумели легко уничтожить. Литература уж слишком заставляла думать. А думать, братцы, – это всем дороже… За литературой полетят и другие.

И тогда наконец-то состоится рождение новой культуры. Культуры, которую душа требует! А поскольку никто не читает, то на слово запросто поверят! Слово за слово, ах, ты этого гения не читал, стыдно… А умников, которые еще тянутся к чтению, их-то мы с вами способны переубедить, разве не так?

К примеру, пища обычная легче легкого уничтожит пищу духовную. Вы прекрасно знаете, чем мы теперь питаемся. Уже не до мыслей. Даже если в продукт добавлять чуточку специальных транквилизаторов – уже полпобеды. А плюс к ним другие добавки? Ага! Вижу блеск в ваших глазищах! Знаете, черти, все знаете! Да об этом сейчас чуть ли не каждый ребенок знает! Но жрут то, что подают. Жрать-то хочется!.. Так же и с духовностью – нет различия. Жрут – что подают. А сегодня любой, абсолютно любой может издать свою книжку! И да здравствует свобода! И разве это не прекрасно?..

Тут Склифосовский насупил брови.

– Конечно, гении прошлого нам мешают. Их уже не уничтожить. И, к сожалению, с ними можно еще сравнивать. Пока еще сравнивают. Пока. Но это не такая большая проблема. Гении прошлого уйдут в прошлое. Уже уходят. В небытие… Их даже отстреливать не надо. И убивать на дуэли. И травить. Их просто уже читают единицы. Мозг человека уже не способен переваривать их сложные и глубокие тексты… Создается новый мозг человека – и он добровольно отшвырнет все гениальное, созданное веками на беду всех последующих веков…

Да, профессия писателя, артиста, художника уже не является чем-то исключительным. Она приравнивается к рядовым профессиям. Профессия без аплодисментов. В соцсети любой блогер может стать исключительным. Безусловно, нужны какие-то имена. Но их легко смоделировать. Проще, чем вы думаете. Желательно, чтобы именно этот человек вообще не был способен на творчество. Тогда и только тогда он по-настоящему безопасен. Ну, для этого и создается отряд литрабов. И прочих рабов в других областях творчества. Гении и таланты нового времени (которые не выше заданной планки) – это призраки и фантомы. И само искусство – тоже призрак и фантом. Оно безопасно. Оно не выстрелит словом. И не посеет в душе разумное, доброе и вечное… Только благодаря этому человека и можно привести в порядок. Упорядочить и мысли его, и поступки. Роботизировать человека – значит осчастливить его. И осчастливить Землю, которой мы непременно придумаем более достойное название. И вы, врачи, нам в этом поможете! И да станут последние по интеллекту, таланту и совести – первыми!

Склифосовский снял клетчатый шарф и театрально бросил его в аудиторию. За шарфом полетела фетровая беретка. Прощайте, атрибуты богемы! Он повязал галстук и надел пиджак. Да здравствует новая богема! Которая от какого угодно слова – только не от слова «Бог»…

После этой лекции я долго лежал у себя в комнате с закрытыми глазами. Что там еще было? Ничего нового. Это я теперь понял. Как же все просто. Просто никто об этом никогда не задумывается. Поскольку самое простое и бывает самым чудовищным. Это как украденное прятать на самом видном месте. Ну да – всех не завербуешь. И всех не купишь. Но подкупленные и завербованные, даже если их единицы и они, как правило, на верху – все и так могут устроить…

Что-то новое я узнал? Узнал. Потому что раньше попросту его не замечал. Потому что попросту не задумывался.

Не задумывался, почему навязываются определенные прививки (случайным пациентам на приеме), а в случае отказа требуют подпись на ворохе нечитаемых бумаг. А потом этот пациент-подписант случайно заболевал именно тем недугом, от которого не сделал прививку.

Не замечал, что на детях проводят самые чудовищные опыты! Испытывая новейшие препараты. А на ком же еще после крыс? Ведь дети имеют важную особенность – взрослеть. И здесь разговоры о ювенальной юстиции вообще к месту. Чем больше детей из «неблагополучных» семей попадает в чужие, но обеспеченные семьи, тем легче дается вся работа с детьми.

Тут я вдруг вспомнил, как однажды мой пациент вылечился от онкологии на шее, используя лишь обычное каланхоэ. Тогда я счел это враньем, хотя он мне клялся, что никаких лекарственных средств больше не применял… Я вспомнил, как у одного пациента, вообще страдавшего тяжелой формой болезни Боткина, вдруг спустя годы кровь оказалась в полной норме, будто он никогда и не страдал этим недугом. Это было действительно чудо. Но тогда чудо списали на халатность и неточный диагноз.

И я вновь и вновь вспоминал. Что говорил Склифосовский. Отрывками, урывками, обрывками… Кадры, смонтированные из отдельных слов, фраз, абзацев, быстро пробегали как на мониторе.

Предпочитать гинекологов – незамужних и неженатых. Предпочитать детских врачей – бездетных. Предпочитать кардиологов – с болезнями сердца. И так далее… И тогда какие сложатся взаимоотношения у врача и пациента? Пациент неизбежно будет благоговеть перед врачом. Он от него зависит. А врач? Наверное, испытывать ненависть к пациенту… Как же все просто. И не надо никакой общественной ненависти и классовой борьбы. Личная ненависть гораздо сильнее. Особенно сегодня, когда своя рубашка гораздо ближе к своему телу… Классы и общественные группы еще могут договориться. При каком-то компромиссе. Но личности… Вряд ли… При этом можно не уничтожать пациента, но сильно подпортить его здоровье и жизнь… Запросто…

Однако далеко не всегда это работает. Сколько я знал настоящих, прекрасных, но несчастных по жизни врачей, которые абстрагировались от своих больных. Более того – хотели их вылечить. Тем самым осчастливить их. Даже если сами были обречены на несчастье…

В речи Склифосовского был особый злодейский смысл. И он зачастую тоже оправдывался. Это то же самое, как в министерстве культуры назначать на руководящие должности людей или бездарных, или с бездарными детишками. А потом удивляться – почему не поддерживают таланты?

Все, оказывается, так просто. И все на виду. Просто никто не замечает. Теория «стенка – на стенку». Ну, попробуй, опровергни ее!..

Окно мое было распахнуто. А воздуха все равно не хватало. И хотелось еще, еще, еще воздуха. Тут мне повезло. За окном зашумел ветер, разнося ароматы лип и акаций. И все равно не хватало воздуха…

Я стал вспоминать все, что учил когда-то наизусть по школьной программе. И про себя читал… Пушкин, Лермонтов, Есенин, Маяковский. Я наслаждался ветром, ароматами деревьев и стихами. Я читал их про себя, чтобы меня не услышали. И глаза были влажными от слез. Я словно боялся забыть, навсегда забыть эти стихи и эти имена. Я словно боялся, что у меня отнимут это. Прямо сейчас… Но разве возможно отнять литературу, которую помнишь? Я помнил. И я вспоминал, чтобы она осталась со мной. Мне так было легче. И вновь захотелось жить…

Открытое окно. Сладкий запах липы. И гениальные стихи. Даже если ничего уже нет. Только это. Только с этим можно еще жить. И, возможно, выжить.

Вечером я встретился с Аристидом. У самого синего моря. Хотя словосочетание «самое синее море» – тоже брехня. Кто-нибудь когда-нибудь видел синее, по-настоящему синее море? Вот и я о том же. Да не бывает оно синим! Каким угодно! Вот каким угодно! Даже в преломлении солнечных лучей. Даже в пелене заката. Или рассвета. Даже в предчувствии дождя… Ничто и никогда не сделает его синим!..

Вот он – парадокс. И правда. Мы любим наделять эпитетами, красивыми и благородными, в основном то, чего никогда и нигде быть не может. Мы словно мечтаем о том, что не сбывается и сбыться никогда не может. Никогда. Может, нам просто нравится слово – «никогда»? В нем есть некая бесконечность. Единственное, в чем есть бесконечность. И нет тупика.

Мы встретились у самого синего моря. С Аристидом. Что еще я мог о нем вспомнить по дороге? Честный, порядочный, справедливый. Общие слова. Как и синее море. Впрочем, нет, погодите. Кажется, во время учебы он находил время работать волонтером в хосписе. По выходным (это его идея) читал бесплатные лекции в поликлиниках и больницах. И при этом никогда никому не отказывал, если у товарища не хватало денег до стипендии. Хотя подозреваю, что отдавал свои последние деньги. Это он организовал фонд взаимопомощи в институте. И этот фонд столько раз всех выручал. В том числе и меня, когда заболела мама…

В общем, я мог вспомнить только хорошее. И вдруг. Именно здесь. В самом адском месте на Земле… Все это не укладывалось в моей голове. Хотя за последнее время я стал привыкать к метаморфозам. Взять хотя бы того же Лиса…

Мы встретились у самого синего моря. Море было серым и от него пахло тиной. И если море не соответствовало своему образу. То Аристид… Я редко встречал человека, внешность которого в общем и была его сутью. Он еще больше сгорбился. Словно хотел быть поближе к земле. Словно всегда был виноват перед землей. Перед всеми ужасами, что на ней творились. И очки его еще больше сползли на нос. И взгляд стал еще более растерянным. И рассеянная улыбка.

– Привет!

– Да, здравствуй! Я рад тебя видеть.

Ох, уж эта зашкаливающая интеллигентность. Да не был он рад мне! Даю голову… Стоп. Я вспомнил о перспективе сломать шею.

– Я тоже рад. Просто хотелось поговорить с тобой. Как ты?

– В порядке.

Он ответил лаконично. И правильно! Море тоже имеет уши. Особенно если оно вовсе не синее. А просто живое. А кто живой без ушей?

– Как живешь, дружище?

Он заморгал своими близорукими глазами и протер очки, стряхнув песчинки морского песка, нанесенного ветром.

– Да нормально, в общем.

Господи! К черту этот мир! Мир, где уже исчезает слово «наедине». За нами подглядывали, подслушивали, шпионили. Даже море! Как оно может кого-то предать?

Я не знал, что ему говорить, чтобы он себя не смог выдать. Какой вопрос задать? Какой? Пожалуй, самый простой.

– Как твои родные?

Я понятия не имел о его родных. И мне, в общем-то, не было до них дела. Но я интуитивно чувствовал, что родные – всегда ключ к открытию даже самой заветной двери.

– Родные? – машинально переспросил он. – Сынишка растет. Уже шахматную школу закончил. Победил в двух соревнованиях.

Кто бы сомневался, глядя на этого сутулого очкарика, что его сын – непременно шахматный гений.

– Здорово! А я так семьей и не обзавелся. Тебе есть чему позавидовать.

И вот тут он наконец дал слабину. Кстати ли некстати? Я еще не мог понять.

– Позавидовать?

Он так дерзко усмехнулся, что его старомодные очки не выдержали и свалились в песок. Вот-вот и их могли бы унести волны серого мутного моря. И я поспешно их поднял. И посмотрел в его близорукие, почти слепые глаза. Слепые, почти слепые глаза ни о чем не говорят. По ним не читают. Особенно, если ты не влюблен в собеседника.

– Моя жена больна раком. Последняя стадия. И я не могу, не могу этого…

И он беспомощно заплакал.

Я все понял. Этих слез и слов было предостаточно для понимания. Лекарство от рака давно изобретено. Но до сих пор является тайной. Чтобы удерживать, нет, чтобы держать на коротком поводке таких, как Аристид. И этот парень пошел на все, чтобы спасти свою жену. Но какой ценой? Ценой чьей-то смерти?.. Впрочем, осуждать я его не имел права…

– Да, Аристид. Я понял, – резко оборвал я разговор, чтобы он не наговорил глупостей. – Сочувствую. Можешь дальше не продолжать. Здесь сантименты не совсем уместны.

– А где они уместны?

– Ну, наверное, уже нигде. Но разве это неправильно? Ведь твоя жена будет скоро здорова. И что еще имеет значение?

Он внимательно посмотрел на меня близорукими глазами. Хотя я так и не понял, как можно внимательно смотреть близорукими глазами…

– Больше ничего не имеет значения.

Тяжелый случай. Этот парень неидейный. Точнее, о чем это я? Он просто по-человечески, по-родственному хочет спасти жену. И все. Значит… Значит, он ненадежный. Я бы поставил его первым в ряд самых ненадежных. И сегодня… Неужели я в очередной раз его подставил? Ну же, ну же, нужно придумать то, чтобы он сказал от сердца, от души. Примерно такое: ему нравится эта мысль! Мысль жить здесь! Учиться здесь! И вернуться туда, где эти мысли и знания пригодятся!.. Но он сам выручил меня:

– А ты, ты зачем здесь?

Он спросил так невинно, что я даже поежился. Хотя, возможно, во всем был виноват холодный воздух от несинего моря.

– Я?

Мои плечи сгорбились и, наверное, со спины я стал похож на Аристида. Но это всего лишь от холода. Всего лишь… Вот и нужная пауза. Для приличия. Хотя я прекрасно знал, что ответить.

– Я врач. Не больше и не меньше – врач. Ты понимаешь, сколько жизней мы можем спасти благодаря этой науке?

– И уничтожить….

– Не говори ерунды. Просто ерунды! Мы и так в своей жизни совершаем ошибки, случайные ошибки! Тебе от этого легче – если они случайные? А тут! Ты подумай, ну подумай, пожалуйста. – Я его уговаривал как ребенка: – Ты подумай! Ну, например, сколько детей, больных церебральным параличом? Скажи, ну вот сколько? Это же для них мука, а не жизнь! А какая мука для их родителей! Если мы можем спасти хоть одного ребенка… Хоть одного… Ну, например, того, кто гениальный шахматист. Или тот, кто гениальный музыкант… Ты просто подумай! Сколько людей на планете! И сколько ненужных людей на планете! Которые сами же страдают от боли. И от своей ненужности. Ты только подумай!.. Идея этого Городка просто гениальна! И насколько гениальна – настолько проста.

– Насколько? Один ребенок?

– Ну да, почти по Достоевскому… Разве не понимаешь!

В эту минуту я и мигал ему, и закатывал глаза и чуть ли не фиги показывал. Знаки. Но он ничего не понял в моих знаках.

– Почти и не по Достоевскому. Совсем уж не по Достоевскому. Он бы выбрал слабых. Для спасения.

– Ну и был бы не прав! Черт с ним, с Достоевским!.. Ты подумай! Ну ладно, неужели тебе, твоим детям хотелось бы жить в обществе инвалидов, умственно отсталых да и прочее! Нет! Ты разве не хотел бы разгуливать по городу свободно! И ни тоски, ни угрызений совести. Кругом приятные и успешные люди!

– Которые лояльны к этому обществу?

О, это уже политика. Нужно выруливать:

– А кто не лоялен к обществу, если оно совершенно?

– Наверное, я. Не из многих – но я.

Все, это провал. Провал, провал. Помоги мне, Бог. Помоги мне, земля. Помоги мне, море. Хочешь, я назову тебя синим?

– Скажи, Гиппократ. – Он вдруг назвал меня по прозвищу, и мне показалось, что потеплело. Даже если море так и не стало синим.

– Да?

– У тебя из родных кто-то остался?

– Мой пес Вражок. И больше никого.

– Судя по кличке, он не из аристократов?

– Угадал. Дворник.

– Он как, принимает этот мир таким, как есть?

– О господи! Он принимает в этом мире только меня. Я его спас – вытащил из-под колес машины. И это его испортило. Он бунтарь! Он… Да он вообще никого не принимает! Кроме меня! Он жаждет совершенства! А его не бывает! Кроме меня… Он…

– Не продолжай. Ты согласишься, чтобы его убили? Чтобы лучше жилось породистым псам? Во имя совершенства животного мира?

Мне хватило секунды для ответа. Мой Вражок ведь ничем не рисковал.

– Да. Конечно. Я бы согласился. Если это нужно для гармоничного мира…

Аристид ушел так же, как и пришел. Сгорбившись. Периодически вытирая очки от морского песка. Эта встреча, действительно, была моим провалом…

Совсем скоро я горько пожалел о своих словах. Позднее я узнал, что мой Вражок умер. Случайно? Уже не важно. А я даже напоследок не смог сказать о нем ничего хорошего. Даже в другом городе, в другой стране, на другой планете. Я его предал! Даже если не хотел этого. Даже если тысячу раз так было нужно. Я его предал…

Тогда я понял, как важны последние слова, которые мы скажем тем, кто уходит. И о тех, кто уходит. Наверное, только эти слова они и заберут с собой. Вот бы прожить так – чтобы ни о ком не сказать дурного слова. И никому. Но это невозможно. Даже если это могло бы искупить любые грехи. Ни одного дурного слова! Нет, это все равно невозможно… Прости, дружище, прости!

И я расплакался. Навзрыд. Меня больше ТАМ никто уже не ждал. Нет, нет, нет! Я не сдамся! Меня еще ждали. Мой дом. Имя одушевленное. Грамматика все врет! Пора внести поправки. Дом – имя одушевленное. Дом ждет. Даже если в нем никого нет… Прощай, Вражок, прощай! И первым делом, когда я вернусь – верну мой дом в исходное положение. Он станет прежним. Домом, где жили папа, мама и ты…

Впрочем, все это было позже, когда я узнал о смерти Вражка.

А накануне мне приснился невероятный сон. Море. Несинее. И вовсе не море. Скорее, широкая река. Зеленовато-серого цвета. И мой Вражок – на лодке. Он так профессионально гребет веслами! А на реке – десятки, сотни, тысячи кувшинок самых разных оттенков. От самых светлых до самых мрачных. Вражок торопится, задыхается. Он куда-то хочет успеть. Он успевает.

А на берегу стоят мои мама и папа. Такие же, какими я их запомнил в последний раз. Вместе. Такие старомодные и немножко нескладные. Мои мама и папа. Папа в фетровой шляпе, она уже выцвела по бокам, ее поля опустились, хотя она была хорошего качества, я же помню… И мама в берете. Розовом. Ей кто-то его подарил. Она считала, что берет ей идет. На них были похожие шерстяные пальто с норковыми, слегка съеденными молью, воротничками. А кругом лето и множество кувшинок. Мне казалось, они хотели принарядиться. Может быть, они думали, что встретят меня после долгой разлуки? Или просто подумали, что меня придется ждать до зимы и потеплее оделись. Но меня не было. Зато к ним приплыл Вражок. Он не принаряжался. Он был в своей обычной рыжей шубке. Он был лишь собакой…

Им не было жарко в своих зимних одеждах. Даже летом… Милые мои. Как же я вас любил! И как же жалел! Но не мог этого сказать. Мой голос во сне хрипел, стонал, давился. Они, наверное, и не услышали. Наверное, они все поняли. Они молча подошли и сели в лодку. И Вражок повез их на другой берег. Так же ловко гребя веслами.

И вдруг река превратилось в море. А море стало таким синим. Я никогда не видел такого цвета. Синий. Что такое – синий? Иней – ложь. Небо – вранье. Глаза – ложь и вранье. Что в природе бывает синим? Ничего. Только краски… И кувшинки вдруг превратились в лебедей самых невероятных оттенков. И они совершенным клином поплыли около лодочки… Спасибо, мой Вражок, что ты подарил мне синее море. По-настоящему синее…

Впрочем, я опять не о том. Моим самым дорогим людям я даже не смог подарить синего цвета. И моря. И кувшинок. И лебедей. Спасибо, Вражок, ты за меня это сделал. А подарить небо мне все равно не подвластно. Небо – вне нас, не для нас и не про нас… Небо уже им, ушедшим от нас, подарено. Когда-нибудь его подарят и мне.

А потом мой пес Вражок вдруг запел:

В ту сторону не ходят поезда,

Не залетают птицы даже.

Окно закрыто раз и навсегда.

А боль все та же. А Бог все там же…

Я и не знал, что собаки поют. Во сне, только во сне я это узнал… Печальная песня. Простите меня. Мама и папа. И Вражок…

Я проснулся не от песни. Гудел телефон.

– Твой Вражок умер. – Это мне сказал Андреев.

– Да, конечно.

Я не удивился. Я ведь только что видел сон про ЭТО.

– Но мы ведь живем…

– Да, конечно.

– И тебе не к кому возвращаться. Разве для дела.

– Да, конечно.

Это я солгал для дела. Мне было к кому возвращаться – в дом. Но Андреев еще не знал, что дом – понятие одушевленное.

Я положил трубку. И вот тогда разрыдался. Бесшумно. Про себя. Просто припал лицом к ладоням. Неужели я сам себе лгу? Мне действительно не к кому было возвращаться. Прощай, Вражок!.. Я оторвал ладони от лица. Вытер рукавом слезы. Они были соленые. Как и положено. Они были соленые, как море. Как и положено.

И я понял, что моего Вражка убили. Что это убийство – лишь простое предостережение. Для меня.

Только зачем? Чего они могли меня еще лишить? Я уже остался один. Значит – жизни. А была ли моя жизнь важна для меня? Раньше я не размышлял над этим. И только в день смерти Вражка по-настоящему задумался. Была важна для меня моя жизнь или нет? Раз я здесь. Когда остался совсем один… Хотя это не означает, что так будет всегда…

Похоже, они грамотно просчитали мое сегодняшнее состояние. Если у меня никого нет – значит, мне терять нечего. Значит, я способен на все… А вот и ошибочка произошла! Мне как никогда захотелось жить. В день смерти Вражка. Чтобы предъявить все счета. Даже если мне придется ждать вечно. Чтобы предъявить счета. И даже если мне придется жить вечно… Хотя на вечную жизнь, увы, сил оставалось все меньше и меньше.

Только на следующее утро я узнал, что по поводу вечной жизни не погорячился. Что ж, век живи – век учись. Благодаря Склифосовскому целый век мне ждать не пришлось. О вечной жизни я узнал за пару часов. Из лекции Склифосовского о вечной жизни, о вечных людях и просто о вечности.

Когда профессор объявил о теме лекции, на его лице было запечатлено не что иное, как сама вечность. За свою жизнь я много прочел благодаря папе. В том числе и фантастики. Но речи Склифосовского почему-то выглядели очень даже реалистично. И почему-то я верил ему с первого слова. Даже если его слова насквозь были пропитаны ядом, цинизмом и идеологией нового фашизма. И я вновь поверил Склифосовскому. Как и возможному существованию вечных людей. Хотя в его личную вечность не верил. Ну не тянул он на нее! Не потому что слишком мелковат, а потому что слишком откровенен. Вечные люди, наверное, способны на что угодно. Только не на откровенность.

– Я не буду слишком откровенен по этому вопросу, – глубокомысленно начал Склифосовский. – А обозначу только те положения, которые вы обязаны знать в силу профессии. Остальное, безусловно, оставлю за скобками. Впрочем, это не помешает вам мыслить в данном направлении, анализировать и постигать этот непростой вопрос. Итак-с, как всегда, начнем с вопроса к аудитории: «Вы верите в вечность?»

В классе загалдели. Создавалось впечатление, что все, как и я, поверили вечности и Склифосовскому. Прямо мессия какой-то!.. Я предполагал, каким будет развитие событий. И я не ошибся.

Первым выступил Аристид. Он откашлялся и еще больше ссутулился.

– Как в философскую категорию – да, верю. И уж тем более как в литературный термин. И бесспорно – в религиозную. Но вечные люди… Это утопия. И врачу недопустимо, даже безнравственно вбивать в мозг подобные инсинуации.

Пожалуй, Склифосовского вывело из себя определение «безнравственно». Он вздрогнул. Но тотчас взял себя в руки. Поскольку в нравственности своих речей не сомневался.

В этот момент в очередной раз я подумал о несовершенстве мира и несовершенстве прозвищ в этом мире. Хотя последнее встречалось не так уж и часто. Какой он, к черту, Склифосовский?! Геббельс – не меньше.

– Мы, пожалуй, поторопились дать вам имя Аристид. Было бы уместнее – Фома.

– На апостола я бы не потянул, – парировал Аристид.

Я внимательно посмотрел на него. По ходу диалога с профессором он все более выпрямлялся. Его подбородок был вздернут. И стекла очков помутнели. Скорее от негодования, чем от волнения. И я окончательно понял, что он не хочет принимать правила игры и не хочет встать на сторону Склифосовского. На острове имени Склифосовского. И не хочет соглашаться ни с одним из его выводов и открытий. Он хочет одного. Вызова.

Похоже, жизнь своей жены он решил поставить на кон. А заодно и свою. Я окончательно убедился – он не хочет жить. Во всяком случае – вот так. И я не знал, что смогу уже для него сделать и как изменить ситуацию. Теперь ему вряд ли доверял кто-либо из руководства Городка.

– Молодой человек, – усмехнулся в бороду Склифосовский. – И мы бы вас не вытянули на апостола. И не уверен, тянете ли вы на Аристида? Если вас что-то не устраивает в лекциях – прошу…

Склифосовский распахнул двери класса.

– Похоже – вечность не для вас. Хотя вы как никто в этой аудитории должны быть заинтересованы в этом понятии. Не важно – философское оно или литературное. Или религиозное.

– Или медицинское?

Это был риторический вопрос Аристида. Он вновь сгорбился, съежился, стал меньше ростом. И подбородком уперся в грудь. Глаза его виновато бегали по аудитории. Он искал поддержки.

– Конечно, медицинское. В первую очередь, – поддержал его Склифосовский. – В остальных смыслах – понятие «вечность» вполне понимаемо. Так что прошу на место.

Аристид сел на место. Мне показалось, он вот-вот заплачет. Он, наверное, думал о своей жене. Существует лично для нее понятие «вечность»? Не литературное. Не философское. Не религиозное. Медицинское, научное понятие – вечность…

И я вдруг увидел его жену. С сынишкой она сидела на самом берегу моря. И море было жгуче-черным. Без литературного, философского и религиозного преувеличения. И в глазах женщины и ребенка было много моря. Черного моря. И много-много черной боли. И вдали кричали черные чайки. И черные ласточки вонзались в черную воду. И уже не выплывали. А терялись там навсегда…

Я вновь посмотрел на Аристида. Близорукие глаза прятались под толстыми линзами. И я не знал и не мог узнать, какого они цвета. Да какое это имеет значение? Если в глазах его любимой женщины и ребенка черное море… А его сынишка мечтает стать шахматным чемпионом. Уже не станет – вдруг промелькнула у меня отчаянная мысль. Без родителей вообще никем не становятся. Почти всегда. Никем.

И я наконец-то по-настоящему понял Аристида. Это мне уже с сегодняшнего дня, когда умер мой последний родной – Вражок, нечего было терять. Вернее – некого. Аристиду было что терять. Но он не смог перешагнуть через себя. Не сумел. Не захотел. Жить на острове Склифосовского. Тьфу ты! На острове Геббельса…

Я умоляюще посмотрел на Аристида. Ну же, еще продержись! Возможно, еще не все потеряно! Ну же! Еще можно, возможно повернуть все назад! Только, пожалуйста, продержись. Стань опять покорным, сгорбленным, мягким. Вдруг у тебя получится? А я помогу.

Мне показалось, Аристид прочитал мои мысли. И, возможно, прочитал по моим глазам. Все, что я так хотел ему сказать. И еще больше сгорбился. И поддался. И мягко сказал:

– Извините. Не знаю, что на меня нашло. Во многое трудно поверить. Но я постараюсь. Очень постараюсь.

– Уж постарайтесь!..

И Склифосовский немного приоткрыл еще одну тайную завесу своего острова Смерти. Завесу бессмертия:

– Если задать вопрос человечеству: вы хотели бы жить вечно? Оно не задумываясь ответило бы «да». Но в отдельности, каждый человек, чуть подумав, ответил бы «нет». И был бы совершенно прав. Единственное, чем людей не наказывает Бог или кто еще (кто во что верит или не верит вовсе), – вечностью.

Помните, я утверждал, что человеческая структура, по сути, не отличается от структуры компьютера. Это не беспочвенное утверждение. В принципе, ранее компьютерами в фантастической литературе, искусстве называли роботов. Что ж! Фантастика вполне оправдала себя. И вы думаете, фантастика вообще бывает случайной? Не смешите меня, если так думаете. Фантастам неоднократно и ненавязчиво подбрасывались идеи извне. Как хотите это называйте – от Бога или от вполне реальных, но высших сил…

Так, из одних деталей мы сможем сложить компьютер. Из других деталей мы можем сложить и человека. И это просто. И вы сами идете на это. Вы подписываете документ о неразглашении медицинской информации о человеке. Вы ведете долгие дискуссии о возможности пересадки (и продажи) органов человека. А зачем это нам нужно? Человечество перенасытило и себя, и мир. И от его части нужно избавляться в благих целях. А не делать его вечным в целях неблаговидных.

Человечество обязано умирать! И не только по Библии. Библия хотя бы дает альтернативу – вечная загробная жизнь. Но это дело Библии и тех, кто в нее верит… Человечество просто обязано умирать и обновляться! Иначе этот мир просто лопнет, как резиновый мяч. Впрочем, это и называется концом света…

Видите, как все научно оправдано. И конец света, и вечная жизнь. Библия всегда оправдывает себя научно. Это наука не всегда, в основном – никогда, не признается, что пользуется открытиями и опытом Библии. А по сути – что делить? Если точек соприкосновения множество. В конце концов, Библия гораздо старше науки. Чему больше веры? Старикам или безусым юнцам? Ответ очевиден.

Образ Агасфера – не выдумка и не случайность. Библия не врет. Познания, которые она преподносит, историчны. Но не абсолютны. Дело не в том – существует ли на самом деле Агасфер. Может, это вовсе и не Агасфер. Может, его зовут по-другому. И судьба у него другая. И скитания другие. Дело в ином.

Нам дается наглядное понимание, даже не намек, а яркая иллюстрация возможности существования вечного человека. Теория вероятности. Как теория относительности у Эйнштейна. Кстати, он как великий ученый неизбежно цитировал Библию. Конечно, своим заумным, математическим языком. Только не признавался в этом. Как и любой ученый.

Но какая чертовски верная теория. Теория относительности. Когда все – относительно. А значит – вероятно. Значит, и вечность – вероятна. Отсюда и теория вероятности… И попробуйте доказать обратное.

Значит, почему лишь один Агасфер вечен? А если не один, а если два, а если два десятка, а если две сотни? Больше, пожалуй, и не надо. Почему бы и нет? Кто докажет обратное? Если теория относительности (то есть вероятности) научно доказана.

Вот и переходят агасферы из века в век. Вот и бродят они среди нас. Конечно, вряд ли неприкаянные. Скорее – наоборот. Каждый со своей котомкой знаний. И каждый со своим сундуком конкретных определенных целей.

Вечные люди ходят среди нас. Вечность существует! Вероятно. И ее нет! Для нас. Хотя многие из нас тоже живут идеей о вечной загробной жизни. Получается – вечность для всех… Вполне справедливо. А вы говорите – мир несправедлив. Как знать. Если все в нем вполне вероятно.

Так что обратитесь к Эйнштейну. И к Библии.

Адам и Ева. Здесь можно даже не усугубляться в показательность и бесконечную повторимость, опять же – из века в век, их отношений для любого мужчины и любой женщины. Для любой супружеской пары. И не только супружеской. Каин и Авель. Опять же – показательный процесс для земной братской жизни. Брат против брата. Из-за имущества, денег, политики. Не важно. И это не нонсенс. Это будет всегда. И это вполне допустимо.

Самые кровные узы между братьями или сестрами могут оказаться самыми кровопролитными. Их любовь в одночасье может обернуться ненавистью. И этот урок каждый должен усвоить назубок…

Не хочу вдаваться в иные заветные таинства Библии. Чтобы не ранить чьих-либо чувств. Поэтому скажу обтекаемо, корректно и абстрактно. Тоже точно прочитываемый сюжет из Библии. Когда у ребенка должна обязательно быть мать. И необязательно ее будут звать Мария. Может быть и отчим. И необязательно его будут звать Иосифом. Значит, вывод – полноценная семья по крови вовсе не обязательна!

Но… Каноны Библии вполне редактируются. Учитывая современные каноны жизни. Они корректируются на благо корректируемого мира. И только во благо мира теперь так популярна, так необходима та же ювенальная юстиция. Я опять же повторяю – Библия, как и Эйнштейн, предоставляют нам возможность вероятности. А не абсолютизм ситуации. Поэтому сегодня вполне законно мнение, что ребенок может обойтись без матери. А вот без отца нет. Мачеха необязательна. Вполне прекрасный тандем – взрослый мужчина и маленькое дитя на руках. Как мадонн с младенцем…

Склифосовский даже усмехнулся своей шутке…

– На Западе давно уже распространен этот опыт. Опыт успешен. Ребенок вырастает таким, каким нужно обществу. Особенно, когда над детьми с ангельскими крыльями витает ювенальная юстиция. И ради Бога (здесь Бог уместен, не округляйте глаза). И не дай Бог (видите, как я часто к нему прибегаю, я не безбожник) …И не дай бог, кто-нибудь сейчас скажет: а семья, которая ячейка общества? Это мы оставим тупоголовым идеалистам. Нам эти ячейки за века такого намутили.

К тому же о ячейке общества в Библии не упоминалось. И у Эйнштейна что-то не припомню. Может, как идеалисту-ученому ему нравилось само слово «ячейка», но как же он был далек от нее! Ему, как и Библии, было под силу просчитать гармонию мира. Но только не гармонию семьи.

Мы можем много говорить о вечности. Это вечный разговор. Иногда нам страшно, когда мы думаем о ней. Нас страшит и слово «бесконечность». И Вселенная. И мы упростили себе жизнь – вечностью стали называть память. Очередной миф! Любая память – понятие относительное (опять идем к моему любимому Эйнштейну). И любую память можно вывернуть наизнанку. Даже добрую.

Хотите оригинальный пример? Баба-яга…

Я вздрогнул. Хорошо, что не подпрыгнул на месте. И вцепился руками в колени. И почему-то боялся посмотреть в глаза Склифосовскому. Словно он что-то знал. Да что он мог знать! Вот сейчас соберусь силами и посмотрю. И он непременно будет смотреть совсем в другую сторону. Вот сейчас… Одна секунда. Только вдохну глубже…

И тут столкнулся со взглядом Склифосовского. И шумно выдохнул. Мне стало страшно. А он, в упор глядя на меня, продолжил:

– Так вот, старушка яга! Вот вам и пример «доброй памяти». Тоже пример вечности. И никто ее уже не отмоет. Девушку со славянским именем Яга. Кстати красивую, умную, стильную по тем временам девушку, которая первой организовала детский дом для сирот. Которая была образованней всех и мечтала осчастливить людей. Ей это не простили. Обозвали ведьмой. Из зависти и из ненависти к наукам, конечно. На костре, правда, не сожгли – славяне не сжигали ведьм на кострах. Может, и напрасно. У нее был бы шанс попасть в историю в святом виде. А так вначале обозвали бабой, а потом ягой. Бабка-ёжка, не меньше. Хотя умерла и молодой, и красивой, и невинной.

А потом… А потом потянулась за ней народная молва. Людская память. Грязная память. И уже на все времена. И возврата для ее чистого имени уже нет. Литература и искусство тоже постарались… Вот вам и пример вечности. Человека еще можно собрать по частям. А вот мифы исправить – невозможно.

Кстати, пример Бабы-яги – тоже эксперимент. Над вечной памятью. Что ж. Он вполне удался. Так что не питайте больших надежд на память. Она легко может и обмануть. Когда из лучшего можно запросто сделать худшее. Из великого – ничтожное. Из благородного – низкое и преступное…

Так что не спешите бросаться на амбразуру ради всемирного счастья. История вас может легко подвести. Как подвела Бабу-ягу. И не только ее. Прекрасно знаете, что не только ее… Не спешите делать всемирное добро! В итоге можете остаться у разбитого корыта. И вами будут пугать детей. Как Бабой-ягой…

А если проживете мирно, тихо, послушно – то можно получить и свой небольшой кусочек вечности. А уж если вы беспредельно верующие – то и в рай попадете. Зачем вам людская вечная память? Учитывая, что она может оказаться совсем нежеланной для вас…

Знаете, кто более всего говорит о вечности? Американцы! Вы просто смотрите их и читайте их! Вся их голливудская и прочая иная творческая продукция – не просто так. Вы помните Горца? Это не выдумка, а намек на правду. Это предостережение. И оберег. И знания, которые вам помогают получить этот оберег…

И в заключение. Не хочу вас совсем запугать. Но вижу – у некоторых коленки дрожат. А некоторые боятся встречаться со мной взглядом…

Склифосовский опять многозначительно посмотрел на меня. Я выдержал его лукавый взгляд, которым он мне хотел откровенно сказать, что нечто про меня знает. Которым он хотел запугать меня. Я выдержал его взгляд. Но не скажу, что не испугался.

– Так вот. Некоторые, по теории вероятности, могут жить вечно. Некоторые – и дня не проживут. Некоторые – и минуты. Но как нормальные люди вы наверняка хотели бы жить стандартно. Как отмеряет век человеческий. Что ж. Для этого у вас есть все шансы. И все возможности, которые особенно выявляются в нашем Городке. В очередь за вечностью, вы, конечно, не встанете. Но и не вылетите из нее раньше времени.

Открою вам страшную тайну. Хотя, дорогие, разлюбезные мои, не пугайтесь раньше времени. Но факт: мы знаем, что каждый день можем умереть при стечении определенных обстоятельств. Просто не задумываемся об этом. Просто два дня человек может жить – спокойно и безопасно. А третий день может для него закончиться смертью. Просто для кого-то заканчивается, для кого-то нет. Мир огромен и перенаселен. Но, запомните, мои наилюбезнейшие ученички, каждый третий день любого из нас на Земле может забрать смерть. Да-да, та самая, которая с косой.

Вдумайтесь в эти слова! Каждый третий день нужно быть осторожнее обычного. Только вот в чем вопрос: с какого дня нужно начинать отсчет, чтобы знать, какой день третий? И почему именно на третий? И что вообще означает цифра «3».

На третий день были созданы суша, моря, растения. То, что, родившись, могло тут же умереть. Цифра «3» – треугольник. Самая устойчивая фигура. Рождение. Жизнь. Смерть. Триединство во всем. Вот почему каждый третий день жизни может закончиться смертью. А может – воскрешением. Просто никто этого не знает…

Как же мы легко живем, господа хорошие! Как легко! Но не трудитесь узнать, каков ваш третий день. Вам этого никогда не постигнуть. Так что довольствуйтесь тем, что по-настоящему вы бессмертны сегодня – в этот один прожитый вами день.

Склифосовский закончил и театрально поклонился. И весело помахав нам ручкой, чуть ли не подпрыгивая на ходу, весело выбежал из аудитории. Похоже, побежал догонять свою вечность.

* * *

Чтоб тебе пусто было!.. «Есть люди и есть скоты. Их различить нетрудно. Один строит мосты. Другой подгрызает подпругу…» Ну вот, я уже и стихи стал сочинять на ходу! Тоже хочу вкарабкаться в вечность? Нет, Склифосовский дал явно понять – вечная память опасна. Не менее опасна, чем внезапная смерть. Беспамятство – вот гарантия вечного покоя.

Мы выходили из аудитории молча. Впрочем, как всегда. Лишние разговоры не приветствовались. Как и лишние взгляды. Но сегодняшнее молчание все равно было другим. Если молчание вообще может быть другим. Кроме как самим определением – молчание. И все же. Воздух потяжелел, атмосфера стала густой и мрачной. Воцарилась какая-то безнадежность, безысходность, безымянность происходящего. Словно позади нас где-то существовало бессмертие. А мы шаг за шагом двигались навстречу смерти…

Не то чтобы обидно. Хотя и обидно тоже. Ведь всегда казалось, что мы, живущие на Земле, одинаковы хотя бы в одном – в смерти. Сейчас и это оказалось неправдой. Вот-вот! Даже это! С ума сойти!..

Я обвел безнадежным, безысходным, безымянным взглядом своих коллег. С ума, похоже, никто не сошел. Напротив, мне даже показалось, что кто-то надеется хотя бы мизинцем прикоснуться к вечности. Ну-ну. Пусть попробует. Мизинец не отвалится. А на надежду всегда можно рассчитывать. На то она и надежда, которая умирает последней. Единственное, на что можно легко рассчитывать. И единственное, с чем легко рассчитаешься. И главное – быстро.

Впрочем, я поторопился. И не удивился. Единственный, кто ни на что не рассчитывал. И поэтому, наверное, сходил с ума, был Аристид.

Аристид! Ну, пожалуйста, остановись! Ты уже ничего не изменишь! Он не остановился. Он хотел изменить.

Он почти пробежал мимо меня. И я почувствовал, как в моей влажной от волнения ладони появился небольшой листок сухой канцелярской бумаги. Наверное, вырванный из конспекта. Я понятия не имел, как прочесть записку незаметно. И нарочито засунул руки в карманы…

За нами по-прежнему следили. Не важно – люди или компьютеры. Сегодня это уже не важно. Сегодня, как оказалось, это одно и то же. Одно успокаивало – следили не только за нами. Следили абсолютно за всеми. В магазинах, на площадях, в туалетах, в скверах и парках. И даже в Ботаническом саду, где мы часто гуляли с Вражком. Могли следить и в самом доме. И выражение «Мой дом – моя крепость» уже утрачивало свой такой настоящий и такой успокаивающий смысл. Следили за всем миром.

И что мы в этом огромном мире? Впрочем, это успокаивало тоже. За всем миром уследить невозможно. Даже если мы уже на авансцене мира. Такие неприкрытые, такие оголенные, такие беззащитные…

Я стремительно завернул за угол, мгновенно развернул записку Аристида и в секунду прочел: «На том же месте». А потом нарочито громко высморкался в этот листок. Все же простота всегда спасает. Если помнить – не так страшен черт, как его малюют. Даже если это самый страшный черт в мире. Под милым названием – Городок.

На том же месте… Всегда хорошо – на том же месте. Просто и ясно. Ни лишних слов, ни лишних мест, которые еще нужно отыскать. Одно смущало. Докладывать ли об этой встрече? По сути – нужно. А не по сути? Постоянные и навязчивые доклады тоже выглядят подозрительно.

В конце концов, Андреев ясно сказал: встречайтесь, когда и где захотите – у вас свобода выбора. Подразумевалось: мы все равно об этом узнаем… С одной стороны, получается, что я скрываю вторую встречу, с другой, получается, что навязываюсь с отчетами, которых никто и не требует. Как поступить? Так, чтобы ненавязчиво, ненароком, ненаглядно… Как? Я задумался.

Ответ пришел внезапно, хотя ответа я ни у кого не просил. Мимо – гордо, с поднятой шевелюрой – прошествовал Склифосовский, опираясь на изысканную трость. Я громко крикнул Аристиду, маячившему у стены:

– Эй, Аристид! Встретимся, как договорились.

Склифосовский и ухом не повел. Но, клянусь Богом, его шевелюра вздыбилась и все услышала. Значит, у меня с Аристидом не подпольная маевка, а обычное, запланированное свидание. Чего я, в принципе, и добивался. Ура!

Потом было то же море. Другого моря здесь не было. И быть не могло. А все моря одинаковы. Ну, разве кроме Мертвого. Но это было не Мертвое море. И соль не плавала здесь кусками. И рассолом не пахло. Море было прохладное. Здесь можно было утонуть. И вряд ли я смог бы по нему пройти просто так, как по бульвару. Или запросто полежать на спине. Я сразу же это понял. И почему-то поежился. Хотя было довольно жарко.

Аристид, сгорбившись, стоял на берегу моря. Впрочем, зачем тысячу раз описывать, как он стоял? Он всегда стоял, сгорбившись, поправляя свои очки на переносице… У нас у всех есть собственные отличительные знаки. Про свой я не знал. Но со стороны – виднее. Наверное, я тоже делал что-то такое, отличное от других. Но меня уже это не волновало. Меня волновал Аристид. Ведь он знает, что за нами следят. Он не может не знать. И на что он решится?..

– Знаешь, Гера. – Он опять поправил очки. Слишком уж повторяемо… И назвал меня своим именем. А это здесь запрещено. Но что с него взять? – Знаешь, Гера… Зачем тебе все это нужно?

Он вдруг снял очки и беспомощно заморгал близорукими глазами. Но цвета его глаз я так и не увидел. Только мрак и ночь.

– А зачем тебе это не нужно?

Я равнодушно пожал плечами. Неужели даже плечи могут быть равнодушными?

– Потому что я вдруг понял, хотя всегда это знал. Знал, как… Ну, как и ты, как и я, как и все мы… Как все-все – что вечности не существует. А она существует. Как ни странно, я вдруг понял. Вечность – для единиц. А мы?.. И зачем она?.. И какой цены стоит?.. Не вечность, а просто пара лет. Ну хорошо – пара десятков, даже более, лет. Какой цены они стоят, Гера? Мне эти годы не нужны.

– Может быть, они нужны твоей жене?

– Если бы она обо всем узнала… Ей и дня не нужно было бы. Поверь. Даже дня.

– А лишних сто лет не помешало бы, а? Да ладно тебе, Аристид!

Мне так вдруг захотелось назвать его Чесноком. Но я удержался. Мне нужно было его успокоить.

– Послушай, Аристид. Поверь, твоей жене… Твоему сыну тем более… Не губи их. Пожалуйста, не губи. Зачем тебе это? Ты же не вчера, а давно на все решился. И это более чем правильное решение. Более чем – поверь мне, ну, поверь. Ради жены, сына…

– Дурак ты, Гера…

Он сознательно не называл меня Гиппократом. Он уходил в свою прошлую, наверное, настоящую жизнь. Где не было моря. Может, там было только Мертвое море, по которому можно ходить и никогда, никогда не утонуть. Даже если оно пахло рассолом.

– Дурак ты, Гера. Не знаю, зачем ты здесь. Не могу понять. Не могу… Я же помню тебя, помню… Хотя мы на разных курсах учились. Ты… Ты… Когда мы на практике в частной клинике решили чуть-чуть подработать, помнишь? Ты тогда не захотел даже взять деньги, помнишь, от того ветерана-блокадника? Хотя он не был, далеко не был бедным. Занимал высокую должность. Но ты сказал: Блокада – это святое. И надо бесплатно лечить того, кто ее пережил… Это самое малое, что мы можем сделать. А у тебя мама тогда болела. И тебе позарез нужны были деньги…

– Но я же нашел деньги. Твой фонд помог. Так что подвиг я так и не совершил, успокойся.

– Дурак ты, Гера…

– Дурак из нас только ты, Аристид. Только ты. У тебя больная жена. И ты можешь ее спасти. Я не понимаю, что может быть проще и логичнее.

– Ищешь логику?

Аристид разнервничался и стал бегать взад-вперед по кромке воды. Мне даже показалось – он хочется броситься в море.

– Ищешь логику? Не ищи! Если есть вечность, а рядом – смерть, то логику не ищи. Я не хочу, я не хочу, я просто не могу… Я не могу!

Он вдруг упал на колени и уткнулся носом в рыхлый песок. Через мгновение поднял голову. С лица осыпался тот же песок.

– Не ищи логику, Гера. Я знаю про жену и сынишку… Но не ищи. И не потому, что они не смогут стать вечными. Просто вечности для меня уже нет.

– Помоги им. – Я пытался защитить друга. И вдруг понял: уже напрасно.

– Нет, уже нет. Я никогда, никогда не помогу ей. И не хочу помогать. Такая цена… Во всяком случае, не для нее. Она гораздо, гораздо дороже стоит. Даже если после смерти.

– Аристид. – Я вцепился в его плечо. – Ну пожалуйста.

– А ты… Ради чего? Ради денег? Ведь у тебя ничего и никого нет!

Он вновь уткнулся лицом в песок. И сквозь песок простонал:

– Зачем?

– Если бы я мог ответить зачем! Ну, уж не только ради денег. Хотя почему ты не думаешь, что именно деньги мне дадут все? И семью. И радость. И путешествия. И счастье?

– Я так не думаю, – процедил он сквозь слезы и песок.

Я бы хотел ему помочь. Но за нами наблюдал целый мир. Мы были под его колпаком. И он стрелял в нас своим взглядами. Пока не убивал. Впрочем, если только потихоньку и понемногу.

– Давай сбежим?

Аристид поднял на меня свои близорукие глаза. В них было только Мертвое море. Почти мертвая жена. И сын, которому в наследство достанутся только мертвые.

Я похолодел. Мне так хотелось сбежать. Господи, как хотелось! И так хотелось открыть ему правду! Но одна правда на двоих – это уже неправильно. Поэтому я сделал все правильно.

– Уходи, Аристид. Но я останусь здесь. Поверь. Мне не просто любопытно как врачу. Мне здесь просто нравится. Как одинокому, ты правильно заметил, человеку.

Потом мне еще долго казалось, что я просто съязвил.

Он резко повернулся и пошел прочь, на ходу сбросив сандалии. Он шел медленно, распрямив усталые плечи. Я впервые увидел, не вру, плечи все же бывают усталыми. Он медленно шел по песку, босой, распрямив усталые плечи. И морские волны касались его ступней. И брызги от морских волн падали на его волосы. И он на ходу взъерошил свои волосы…

Как-то слишком красиво он шел. Как-то слишком театрально. И этот интерьер, такой театральный. Такой морской, такой печальный в солнечном пыльном свете, так соответствовал этой красивой сцене. И я не к месту подумал: вот бы он еще пошел по воде. Наверняка бы не утонул. Даже если море вовсе не Мертвое, а прошел бы по морю легко, спокойно, достойно. Как и подобает достойному уходу. Особенно Чеснока. Тьфу ты! Конечно, конечно, Аристида. Прощай, Аристид!

И я поймал себя на мысли, что мне почему-то его не жаль. Мне искренне было жаль его семью. Но не его. Не потому что я был безжалостен. И не потому, что невольно позавидовал его достойному уходу. И точке, которую он наконец-то нашел силы поставить в конце этого спектакля на вечную тему: быть или не быть? Мне этот спектакль придется сыграть. В том числе и за него… Нет, мне не было его жаль.

Наверное, еще и потому, что другого выхода для него я уже не видел. Только немертвое море. Немертвое солнце. Немертвые волны, касающиеся босых ног. Немертвые брызги волн, касающиеся волос. И впереди смерть… Про которую я наверняка никогда не узнаю.

Прочь, Аристид. Прочь. Мне слишком больно смотреть тебе вслед. И хотя твои следы остаются на горячем песке. Следа от тебя не останется. Прощай, Аристид! Я резко повернулся и пошел в другую сторону… Мне еще предстояло узнать, что такое вечность и для кого, и как с ней справиться. Я даже хотел снять кроссовки. Но не снял. Меня знобило.

Впрочем, как всегда, я поторопился с заявлением, что ничего не увижу и не услышу про Аристида. И про бесследность его существования тоже поторопился пофилософствовать. Меня впереди ждало главное испытание. И как я не подумал про это? А вот испытание подумало. И в этот же вечер поджидало меня в комнате.

Я даже не успел удивиться, что в доме никого не было. Легко взбежал на второй этаж. Мне почему-то не терпелось бухнуться на диван. Не знаю – почему. Дорогой я не думал, старался гнать мысли, боролся с ними. И побеждал их. Но теперь. На диване. Закрывшись в четырех стенах, мне нужно было о многом подумать.

Во-первых, почему я так легко отпустил Аристида? Нет, не в вечность. А на верную гибель. А во-вторых, как можно это исправить и все-таки спасти Аристида? При этом не подставив себя. Или черт с ним?! Черт с ним, с этим заданием?! Можно на смерть пойти и вместе. Во всяком случае, у меня есть шанс спасти чью-то жизнь. Хотя бы одну! Даже ценой своей жизни. Ну и что? Не каждому в жизни дается шанс совершить подвиг… Я уже чувствовал себя почти героем. И мечтал о диване, на котором и подумаю о геройстве.

Я даже не притормозил у дверей комнаты. Не пробежал взглядом по матовой стеклянной поверхности, как всегда делаю, на всякий случай. Мало ли что или кто в комнате? Хотя матовая прозрачность мало что позволяет увидеть… И все же… Я пренебрег осторожностью. И просто настежь распахнул дверь. И – и – и…

Меня ожидал гость. Непрошеный гость, развалившийся на моем диване. Да-да, на том диване, на котором я и собирался составить план выхода из тупика смерти. Шпаргалки не было. И мне пришлось сходу вспоминать его фамилию. И даже (что вообще невероятно) имя. Впрочем, его имя-отчество я уже запомнил (и зачем я себе лгу). Словно с запоминанием всего этого что-то в моей жизни может измениться…

Безо всякого удивления я поздоровался. Хотя я действительно удивился. Как же быстро у них работает связь! Или просто время течет по-другому? Хотя ничего сногсшибательного в его появлении не было. Это словно вот так приходишь домой с благими намерениями составить план подвига. И даже воодушевляешься своим предстоящим благородством. А бес уже поджидает тебя на твоем же диване. И мило улыбается. Он-то знает, что подвиги не планируют. Подвиги просто совершают. Или нет.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич.

– Еще раз безмерно рад, что вы без шпаргалки помните мое имя-отчество. Не ожидали?

– Нет, – честно признался я. – Но, пожалуй, не удивился.

– Ну, что ж. Хорошо. Значит, уже адаптировались.

Он улыбнулся. Мне показались, что его зубы стали мельче и острее. А голос – тоньше и звонче. Но это, скорее, все мое воображение.

– Точнее, не адаптировался, а пребываю в процессе адаптации.

– Хорошо, что честно. Все хорошо, что честно!

И он вновь улыбнулся. Ну вот клянусь. Зубы! И голос! Его зубы стали тоньше, а голос звонче! Словно их подточил медведь-кузнец.

– Вы что-то хотите спросить? Так прямо и спросите. Я ничего скрывать не собираюсь.

– Да вот бес попутал, я к вам и заглянул на огонек.

Он еще издевается! Ведь он прекрасно знает, что он и есть тот самый бес. И тем более знает, что я об этом знаю.

– Похоже, не бес вас попутал. Вы тоже, пожалуйста, со мной не темните, – сказал я с легким, в меру, раздражением. – И говорите прямо. Не бес вас попутал, а Аристид. И на беса он совсем не похож.

– Ну, что ж. Мне импонирует ваша прямота. Меньше времени придется тратить на пустые разговоры. Хорошо – Аристид. Точнее, ваш с ним последний разговор. Пренеприятнейший разговор. Более того – я вами остался недоволен.

– Я тоже собой недоволен, – уже резко ответил я.

– Вот как? Значит, вы все понимаете?

– Что? Что может быть сверх того, что я собой недоволен. Что не сумел быть настойчивее. Что не сумел переубедить. Не сумел…

Я отчаянно махнул рукой.

– Но ведь не в этом дело. Там переубеждать было уже некого. Вы это прекрасно понимаете. Что в подобной ситуации все уже безнадежно.

– Ну почему же? Почему?

Вот оно, вот! Может быть, сейчас попробовать спасти Аристида! Именно сейчас! Какой подходящий случай! Ведь не я к Андрееву напросился на разговор, а он ко мне. И все выйдет легко и естественно. Это и подвигом не назовешь. Ну, почти подвиг…

– Все уже безнадежно. С Аристидом все предельно ясно. И тут вариантов быть не может.

– Да нет же! Нет! – Я неосторожно зажегся. Но остановиться уже не мог. – Вы поймите… Возможно, он самый надежный случай из всех! Люди на все способны ради своих близких! На все! А все остальные доводы – деньги, карьера, даже убеждения… Вот это, это как раз довольно шатко! Потому как все в голове человека меняется! Может измениться! Попробуйте, влезьте в его мысли, в его, ну, душу, если хотите. Хоть вы и не верите в это слово.

Он сделал попытку сопротивляться. Ради приличия. Когда речь идет о душе – все делают вид, что в нее верят. Но я продолжал еще ярче, еще зажигающей, еще отчаянней. Я почти не играл.

– Да-да! Вы не можете угадать, что может случиться с человеком завтра! Действительно, какой бес его попутает! Вот он вдохнет морской воздух. Пройдется босиком по влажному желтому песку. Вот он прикоснется к ветке березы! Вспомнит свою первую любовь. И вдруг подумает: а на черта мне все это?! На черта! Такие деньги, чтобы всю жизнь мучиться! Чтобы без слез уже не смотреть ни на море. Ни на березу! Чтобы никогда уже не влюбиться! Вот он завтра начнет вновь писать стихи, как когда-то писал в юности. Вспомнит свой дом в деревне, свою маму. Парное молоко, которое стекало по подбородку и щекотало его – вкуснотища невероятная! Мелочь? А способна вывернуть душу! И подумает: а на черта мне эта карьера и слава?! И деньги?! Если даются такой ценой. И мама этого никогда бы не поняла… Ах, убеждения?! О господи, а вам ли не знать, что убеждения, возможно, самое простое, что можно изменить. Самое! Самый неверный материал. И самый нестойкий! И вам ли не знать, что человек, бывает, способен на раскаяние. Уж вы-то наверняка читали русских классиков. Сразу видно. Или вы собираетесь здесь всех подкупить вечностью? Брехня! Да, в нее верят. Ваш Склифосовский вполне убедителен. Но откровенно вам скажу, как на духу. В нее верят абстрактно. В вечность для кого-то. Абстрактного. Кого мы не знаем и никогда о нем не узнаем. Но в вечность для себя?! Для каждого тут… Ерунда! Никто, никто в эти басни тут не поверит! И вот Аристид… Самый ненадежный, самый честный. Самый… Да ладно, не мне вам объяснять. Он, возможно, здесь единственный из всех, у кого есть душа. Он легче всего эту душу и продаст. Хотя бы потому, что она просто-напросто есть! Как физическое, ну, почти физическое явление. Легче всего. И надежнее всего. И навсегда! Потому как она у него просто есть! В отличие от других. Потому что если речь идет о родных, о любимых, о самых близких… На этом спотыкаются наичестнейшие. И первыми бегут продать душу.

В ответ на мой эмоциональный монолог раздались громкие аплодисменты.

– Браво! Ей-богу! Брависсимо! Молодец! Красиво! Убедительно! Ярко!

И я понял, что это – провал. Полнейший. Аристида мне уже не спасти. Даже словом. Придется… Придется идти на другое. Ну, что ж. Я готов. Аристид прав – я совсем одинок. Совсем. И мне совсем не будет страшно. Никто, никто меня уже не ждет. Да, главной задачи я не выполню. Впрочем, что может быть главнее и важнее, чем спасти человека.

– Вы правы, дорогой Гиппократ! Ох, как же вы правы. Деньги, карьера, убеждения! Чепуха! И я вам возвращаю ваши же слова. Потому как уже вам не доверяю. Так благородно пытаться спасти товарища! Даже ценой доверия к себе самому.… А здесь… Потеря доверия – почти то же самое, что потеря жизни.

Да, я не подумал. С какой стати я вдруг бросился на амбразуру? Здесь на амбразуру бросаться не принято. Не те декорации. Не тот интерьер. Не те монологи и диалоги. И нет, совсем нет места лирическим отступлениям. Идиот! И сам провалился. И провалил… Да, он правильно уколол меня – именно «товарища». Хотя товарищем Аристид мне стал только здесь. Из всех я выбрал в товарищи самого ненадежного… Да, это означало провал.

– Более того, – радостно продолжал звонким голоском Андреев. Разве что не аплодировал сам себе. – Более того, наилюбезнейший, наисочувствующий Гиппократ. Вы подтвердили все наши сомнения по поводу Аристида. Вы, как сказать помягче. Помягче – вы его просто-напросто сдали. Со всеми потрохами. Мы понятия не имели о вашем разговоре. Мы лишь знали, что он состоится. Да и как, дорогой мой, мы могли знать? Вы удивлены? Напрасно. Нечему удивляться. Мы не всесильны. Разговор у моря. Где шумят волны. Где кричат чайки. Где шумит ветер… Даже если бы в песке были зарыты самые лучшие «жучки», мы бы вряд ли услышали детали разговора. Да нам и нет нужды везде подсматривать и подслушивать. Во-первых, это слишком дорого. Во-вторых, у нас столько профессиональных психологов. Если хотите – почти магов. Так что угадать мысли человека не составляет большого труда. И уж тем более такого человека, как Аристид. Он их особенно и не скрывает. И уж тем более всегда найдутся сочувствующие инакомыслящим. Ну, вроде вас. Которые легко все сами нам и выложат. Нечаянно, но, ей-богу, всегда обязательно. Поверьте моему многолетнему, ну, или многовековому стажу. Я еще ни разу не ошибся. Так что спасибо, вам, дорогой мой. Вы отрапортовали безукоризненно. Даже если и против своей воли. Но я это учту.

Я молча смотрел на него. Есть такое выражение: тяжелый взгляд. Для меня сейчас это выражение приобрело физическую, почти осязаемую форму. Я сам почувствовал тяжесть своего взгляда. И от этой тяжести мне становилось все больнее и больнее. Словно мой взгляд давил не на собеседника, а на меня самого. И вот-вот мог раздавить.

– У вас тяжелый взгляд. Это опасно.

Андреев легко, в противовес моему взгляду, улыбнулся. И голос у него вновь стал хрипловатым. А зубы – обычными и ровными. Значит, опять мое воображение. И я почему-то в этот миг разозлился не на себя, а на свое воображение. Словно оно существовало независимо от меня. Словно это оно было повинно, что я так легко пошел на провокацию и сдал своего товарища. А сам я ни в чем не был виноват.

– А вы ни в чем и не виноваты, – продолжал изгаляться в своих телепатических изысках Андреев. – Абсолютно ни в чем. Вы просто…

– Да, я бы вам просто сам все рассказал, если бы вы просто меня спросили. Все ведь так просто, – неожиданно для себя сказал я.

И вдруг понял, что именно вот этим последним словам Андреев поверил. Наверное, именно потому, что я над ними не задумывался.

– Я вам верю. Верю, Гиппократ. И все же – доверяй, но проверяй. Этот главный принцип в любом деле еще никто не отменял. Поэтому… Вы пройдете последнюю проверочку. Не такую уж серьезную. Впрочем, всего лишь сделаете то, зачем сюда и приехали. Учиться. И потому, почему вы здесь и оказались. По доброй воле, кстати. Вы просто уберете Аристида. О нет! Только не надо округлять глаза! Уж лучше тяжелый взгляд. Я же не даю вам нож, чтобы вы перерезали ему горло. Мы обучаем не убийству. Только не этому. И наши студенты – не потенциальные разбойники с большой дороги. У нас интеллигентные люди с высшим образованием. И довольно незаурядными способностями.

– Значит, я просто могу сопроводить его домой?

Андреев расхохотался. Он хохотал редко. Улыбнуться – еще куда ни шло. Но хохотать. Его хохот меня напугал.

– Прекрасная шутка! Великолепная!

Я так не считал. И мне показалось, что он оттягивает время для главного.

– Ох, Гиппократ, Гиппократ… Вы просто окажете и нам, и вашему товарищу небольшую услугу. Кстати, вы ведь в курсе, что он давно мучается язвой желудка. Запущенной язвой. Ну-у-у… Как врач вы могли это заметить. И этот чересчур бледный цвет лица. И это постоянное страдальческое выражение в глазах. Этот вечный испуг в сутулости. И холодный пот… Впрочем, если и не заметили – вполне простительно. Подобные симптомы являются признаками самых разных болезней, а иногда просто говорят о шаткости нервной системы. А еще проще – характера.

– Сочувствую Аристиду. Но язва – вполне излечимая болезнь в современных условиях.

– Да, вполне. Как и грипп. От которого нередко и умирают. Медицина… Мне ли вам объяснять – не стопроцентная наука. Она не гарантирует стопроцентное излечение из наипростейших болезней. А Аристиду нужна срочная операция. Кстати, после вашего разговора ему стало плохо. Прямо на дороге. По пути к дому. И прямо на дороге его и забрала неотложка… Нужна срочная операция. Увы.

Я похолодел. Я все понял. Впрочем, зачем я лгу? Даже самому себе. Я сразу все понял, когда увидел его у себя на диване. Мне хотелось закричать. Показать фигу. Плюнуть ему в лицо. Затопать ногами. Черт знает чего мне захотелось. А черт – это и был Андреев. Значит, он, возможно, угадал мое настроение.

– Увы, – протянул я, пытаясь потянуть время.

Я хотел, чтобы время само мне подсказало – топать мне ногами или плюнуть в лицо. И время мне подсказало. Какое замечательное, великолепное, умное выражение: время подскажет. Главное, в него сильно верить. Видимо, в этот миг я очень сильно в это поверил.

За матовой стеклянной дверью (и у бесов бывают ошибки, в данном случае – с выбором дверей) мелькнула тень. Да, всего лишь мелькнула. Но я ее узнал. Тысячу чертей, да даже если напротив меня сидят тысячу чертей, я узнал эту тень! Разве это возможно? Еще как возможно! Это была Яга! Нет, я себя не успокаивал, пытаясь найти оправдание дальнейшим событиям. Я просто узнал тень. И по моему лицу тоже пробежала тень. Я сам это почувствовал. Физически. До озноба… Только бы он не заметил. Только бы не заметил.

Он заметил. Но не тень Яги. А мою тень, ту, которая пробежалась по моему лицу. Но это было не страшно. Это было даже уместно и оправданно.

– Ведь вы меня поняли? – Он смотрел прямо в глаза.

Ненавижу, когда смотрят в глаза. Мне всегда казалось, что в глаза смотрят трусы, чтобы оправдать свою трусость за счет другого. Особенно если этот другой отведет взгляд. Я не отвел взгляд. Хотя мне было ужасно противно. Противно – не более.

– Я все понял, – спокойно ответил я.

И сам удивился, как можно отвечать так спокойно, когда внутри бьет озноб.

– Все. Кроме одного. Ведь вы прекрасно знаете, что я сочувствую Аристиду. Впрочем, я это и не скрываю. Более того – пытаюсь спасти его, переубедив вас. И еще более того – он мой старый знакомый. Из моей юности. Вам не кажется, что это нечестно? Мошенничество? Грубые правила игры? Да, мы уже все поняли – чтобы запылал свет на планете, нужно убрать много теней. Это ладно. Тени – они тени и есть, не более. Но заметьте, никто из нас не ожидает, что завтра мы вернемся на землю с вашего острова и начнем напропалую убивать тех, кого знаем лично! Своих друзей, родственников, сослуживцев, соседей. Глупость! Выйдите завтра в центр аудитории и объявите об этом! И я посмотрю, что получится! По меньшей мере – бунт.

– Я вас понял. – Он так же не отрывал от меня своего бесцветного взгляда. Точно, рыбьего взгляда. Вот что более всего отталкивало от него. – Отлично понял. И почти согласен с вами. Почти. Поскольку в любом деле возможны и обязательны исключения. Возможны и обязательны! Для каждого из вас! И никакую ситуацию нельзя исключить. Никакой неожиданный поворот событий.

– Но здесь – не экстремальная ситуация. – Я так же в упор смотрел на него. – Вместо меня вы можете послать любого. Кто не был раньше связан с Аристидом.

– Нет, не могу. Я обращаюсь конкретно! Именно к вам! И знаете, почему?

Наши взгляды схлестнулись. Ей-богу! Битва взглядов. Большая битва.

– Знаете почему?

Я отрицательно покачал головой. И взгляд мой выстрелил.

– А потому, что я вам менее всех доверяю.

И я опустил взгляд. Я проиграл большую битву взглядов. Мне не доверяли…

Хотя я что – с луны свалился! С какой стати мне должны были доверять? Деньги? Слабенький аргумент. Учитывая, что они наверняка тщательно покопались в моем прошлом. А там было многое – кроме жажды денег. Впрочем, возможно, благодаря этому они и поверили. Реваншистам верят всегда и больше всех. А я играл в реваншиста. И все же. Неужели они мне доверяют меньше всех?

– Мы вам доверяем не меньше всех, не пугайтесь вы так. И все же вы включены в группу риска. Нет, не из-за вашего прошлого. Где было все, кроме желания обогащения. Здесь мы вполне вам поверили. Наверстать упущенное – самое распространенное желание. Особенно у реваншистов. Тем более – вы правы. Завтра любой откровенный подонок может вдруг вспомнить мамочку и березку под окном. И послать нас всех к черту… Я много повидал на своем веку. Ломок. А такие, как вы… Более устойчивы к прошлому, что ли. Как правило, они его недолюбливают. Ведь вы не страдаете чрезмерными воспоминаниями? Так я и знал. И все же… Все же вы – в группе риска. И Аристид – тому подтверждение. Слишком еще много в вас сантиментов.

– Ну а еще я старой закалки, – не подумавши, ляпнул я.

– Вот и еще повод для группы риска. И очень убедительный.

– И, заметьте, не скрываемый. – Я пытался исправить свою оплошность. – Я довольно начитанный человек. Все начитанные довольно сентиментальны. И вам ли не знать, что радикалы из высших эшелонов, как правило, тоже страдают сантиментами. И потому… Буду еще более откровенен. Я пытаюсь спасти Аристида. Дайте ему еще шанс.

– Это не обсуждается, – отрезал Андреев.

И я понял – для Аристида назад пути нет и быть не может.

– И зачем? Вы действительно окажете товарищу услугу.

– А его сыну? – Я вяло сопротивлялся, но уже собирался поднять руки вверх.

– Сыну? О… Вы так мало знаете. Считайте, что его сын – уже давно сирота. Это неизбежность. Потому что мать уже давно на краю могилы. А отец… Он потенциальный самоубийца.

– Что? – Я вздрогнул.

– Вот именно! То! Что самоубийца. Мы буквально вытянули его из петли. Спасли. И дали шанс. Он этим шансом так и не воспользовался. И даже если сейчас мы его отправим на все четыре стороны… Да не смешите меня. Вы сами знаете ответ. Свою жену он так и не спас. А здесь побывал… Вы думаете, что он не соорудит очередную петлю?

– Нет, я так не думаю, – искренне ответил я. – Не думаю. Он слабый человек.

– Вот именно! Слабак! Какими и бывает большинство честных людей. А вы ему только окажете услугу. Вы спасете его от смертельного греха.

«Взяв смертельный грех на себя», – мысленно продолжил я. Слава богу, ума хватило – не вслух. Здесь мы все явились за смертельным грехом. Добровольно.

– И заодно мы вас и проверим. И, возможно, поверим. А вы докажете, что вы – настоящий товарищ. Лишение себя жизни – это, знаете ли, похуже убийства. Жизнь дается Богом. И добровольно отказываться от божественных услуг… Это, знаете ли… Больше чем преступление. У преступника всегда есть мотивы. У самоубийцы – единственный. И самый эгоистичный. Он сам. И его несчастная жизнь. Видите ли, ему Бог побольше счастья не дал. Самоубийством он попрекает Всевышнего. Вот ваш товарищ… Когда петлю на себе затягивал, он подумал о страданиях жены, которая и так безмерно страдает? А о сыне?

– Вы так милосердны. – Я развел руками. – И так убедительны. Браво!

Я не выдержал и три раза хлопнул в ладоши.

– Что ж. Передразнивать – не очень благородно.

– Я не передразниваю. Я просто учусь.

– Вы мне симпатичны, Гиппократ. Честное слово, симпатичны. Здесь не так часто встретишь подобных вам… Я бы сказал – благородных. Но эта характеристика в наших местах неуместна. И все же приятно вести дела с подобием благородства, нежели с чистыми подонками.

– Чеснок… То есть Аристид бы вряд ли поверил в мое благородство, узнав о нашем разговоре.

– Но ведь ваш Чеснок не узнает? – В рыбьих глазах Андреева мелькнули лукавые огоньки. – Так вы согласны?

Господи, неужели это я? Вот так запросто расселся напротив самого беса и веду с ним беседу?.. Высшая цель? Где, как она выглядит? Кто меня за ней послал? Зачем? Неужели это я? Я??? Не топнул ногой, не плюнул в лицо. Не…

За дверью мелькнула тень. И я шумно вдохнул и выдохнул.

– А что мне еще остается, Дмитрий Михайлович? Что? Единственное… Опять же, по-чесноку, – неудачно пошутил я, обыграв прошлое прозвище Аристида. – По-чесноку… Если по-честному, то я не обещаю, что перед этим всем буду спокойно спать, не буду мучиться, сомневаться. Что меня не будут разрывать муки совести, те капли, которые еще сохранились. И руки мои не будут дрожать. А после этого… Не обещаю, что не буду биться головой о стену и ни о чем не сожалеть.

– Ох, как мне импонирует ваша откровенность! Еще как! Даже подозрительно! По своему опыту знаю. И замкнутость, и откровенность – одинаково опасны. Но все же…

– Как вам угодно – верить мне или нет. Я просто говорю, чтобы вы на будущее учитывали мой возможный стресс. И возможные переживания… Но петлю… Петлю на себя не наброшу. В этом можете не сомневаться. Учитывая, что вы упростили мою задачу. Я даже смогу оправдать себя. Придумав, что делаю одолжение Чесноку, избавляя его от греха. Но переживать буду, сильно переживать.

– Ну что ж. Учту. И переживайте, главное – на здоровье. Первый шаг… Он всегда – или в пропасть, или в прекрасное будущее.

– Я-то хочу в прекрасное будущее.

Он усмехнулся. Он мне не доверял. Но я ему почему-то был симпатичен. Похоже, он сам в прошлом из реваншистов.

– Тогда по-чесноку? – Он протянул мне руку.

Я не замешкался. Я ответил крепким рукопожатием. Если бы не тень. Не Яга. Все, возможно, закончилось бы сегодня совсем иначе. С другим финалом. Просто финалом для меня. Шагом, который привел бы меня в пропасть.

Андреев подробно описал детали этой операции. Он описывал убийство буднично и спокойно, даже нудно. Иногда казалось, что ему эти рядовые убийства просто наскучили. Впрочем, это действительно выглядело скучно. Я должен был на операционном столе всего лишь сделать инъекцию. Чеснок непременно удивится, что я здесь делаю? Что может делать терапевт в операционной? А я отвечу, что пришел поддержать товарища и просто проконтролировать ситуацию. Вот даже сам взялся сделать укол, поскольку никому не доверяю. И уже потом, во время операции, следить за его самочувствием. Вряд ли Чеснок что-нибудь заподозрит. Он болен, слаб. И по-прежнему верит в честных и порядочных людей, коим я для него и являюсь.

Я заметил, что все чаще стал называть его Чесноком, а не Аристидом. Не знаю, было ли мне от этого легче. Скорее – наоборот. Но я словно хотел доказать и себе, и ему (хотя он об этом никогда и не узнает), что он всегда оставался Чесноком. Что он не предал свою профессию. Свой характер. Не продавал душу. Он никогда не превращался в Аристида из Городка, в котором можно вылечить все и всех, но заплатить за это такую цену… Обозначение в цифрах которой еще не придумали ни математики, ни астрономы. И никогда не придумают. Потому что эта цена без цифр. Эта цена равноценна жизни. Но имя ей – смерть. Поскольку жить – это необязательно когда можешь дышать, двигаться, видеть… Жить – это гораздо большее. И я не знаю, стоят ли жизни даже самых близких людей подобной цены…

Впрочем, об этом судить очень трудно. И судить за это труднее. Гораздо, гораздо труднее.

Значит… Значит, теперь остается положиться только на Бога. Эх-ма! Пожалуй, я замахнулся. У Бога и без меня дел предостаточно, особенно в этом местечке. И почему мы так эгоистичны? Чуть что – обращаемся к Богу. Думаю, к нему стоит обращаться в самых-самых отчаянных, самых-самых безнадежных ситуациях. В противном случае получится сказка про мальчика и волка. И нельзя забывать – когда просишь у Бога, дьявол подслушивает. Впрочем, не мне об этом судить. К тому же моя ситуация… Из серии и отчаянных, и почти безнадежных. И, наверное, самое время мне обратиться к Яге. А вот ее мне, пожалуй, и послал сам Бог.

Я спустился в гостиную. Точнее, заглянул на кухню. Яга сидела на диванчике, поджав ноги по-турецки, и громко щелкала фисташки. И ей ужасно не шли фисташки. К ее черному парику. Черным накрашенным дугообразным бровям. К образу Эллочки-людоедочки. И я подумал, как же по ней соскучился. Лопоухой, веснушчатой, золотисто-русой. Как же соскучился по тем дням, когда она так же по-турецки сидела на больничном диванчике и щелкала фисташки. И солнце… Какое же было другое солнце! Предзимнее. И настоящее. Тихое. Но настоящее. И мы понятия не имели, что нас ждет впереди. И мы даже вообразить не могли, что нас ждет. Расставание для нас было пределом несчастий. Мы и понятия не имели, что пределов для несчастий не существует. Пока существуем мы… Пока существует мир…

– Привет. – Яга как ни в чем не бывало подмигнула мне густо накрашенным глазом. – У вас были гости? Я тут с ними в дверях столкнулась.

Я молча кивнул в ответ. Она действовала как надо. Открыто призналась, что видела у меня визитера и подслушивала наш разговор. И дала понять, что визитер об этом понятия не имеет. Я подыграл ей. Как и положено. Без слов. Без лишних слов. Я осторожничал. Лихорадочно соображая, как бы мне поговорить с ней без свидетелей. Живые свидетели мне не были страшны. Страшны были неживые: в виде камер, жучков, радиозакладок. Какой страшный мир! И насколько в нем легче было жить раньше. Особенно шпионам.

Может, вновь воспользоваться услугами моря? Ведь Андреев сам сказал, что шум моря и ветра мешает чистой прослушке. Но повторить встречу у моря уже с Ягой… Нет, пожалуй, это будет выглядеть слишком подозрительным. Особенно учитывая наше с ней знакомство в прошлом… Тогда…

Что тогда – я так и не успел придумать. В столовую вбежали Туполев и Дункан. Похоже, любовные дела у них налаживались. Хотя это не помешало Дункан бросить на меня томный взгляд, а Туполеву заговорщицки перемигнуться с Ягой.

– Ого! Неужели вы все сожрали? Опоздали? – Туполев кивнул на пустой стол.

– Наоборот. Заранее явились. Нету еще никакого ужина, – живо отреагировала Яга.

Вообще, похоже, ей было весело. Что меня даже настораживало.

– Я такая голодная, – вздохнула Дункан и плюхнулась на диванчик. При этом опять выразительно посмотрев на меня.

– Кстати, а куда делся повар? – решил я вставить хоть слово.

Но мое слово всегда было некстати. Как назло. На секунды воцарилось неловкое молчание. Но лишь на пару секунд.

– Какой еще повар? Дворецкий – так хотя бы приличнее… И впрямь, я сегодня его харю не видела… Да пошел он? – пожала плечами Дункан.

– Похоже, останемся без жратвы! – возмутился Туполев, похлопав себя по пустому брюху. – Привратника ветром сдуло! Плохо же он нас отслеживает! Не заботится о нашем здоровье!

Яга вскочила с места и обвела всех виноватым взглядом, при этом не преминув сложить ручки на груди. Ангел небесный, а не Яга.

– Вы уж извините. Ну, пожалуйста, ну, извините. Похоже, это мой промах. Вы меня простили? Да?

– Я лично ничего не понял, – буркнул Туполев.

– А чего тут понимать – съязвила Дункан. – Она всегда и во всем виновата! Вот и призналась!

– Объясни, Клеопатра. – При слове Клеопатра я все же поперхнулся. Воздухом.

– Ну, отпустила я нашего… дворецкого, привратника, повара. В общем – управдома. Вас не было и посоветоваться было не с кем. Вот я сама на себя и взяла ответственность. У него кто-то там при смерти. Или сам заболел – точно не помню. Или день рождения у него. Или родился кто-то… Да не помню я! Не вслушивалась! Мне нет вообще до него дела! Просто он был уж очень взволнован. Ну, я и отпустила его. Что мы – звери-леопарды…

– Но я-то точно сейчас озверею! – зарычал Туполев и вскочил с дивана. – И сожру кого-нибудь из вас.

– Сожри меня! Сожри! Я и сама тебе в пасть прыгну!

Дункан раскинула руки в объятиях и пошла на Туполева. Туполев от страха попятился.

– Да я это… Неголодный, в общем. И диета мне не помешает.

– Да погодите вы! – Яга встала между ними. – Я думала, что успею приготовить для всех ужин. Не успела. Только вернулась. Но у меня есть прекрасная идея. Я всех угощаю! Айда в ресторанчик. Я тут знаю один. И неплохой. За углом. Называется по-простому: «Ласточка». По-английски, не по-простому – «Свалоу». Что еще означает – прожорливость. Идет?

– Идем! – Туполев в гастрономическом предвкушении потер руки. – Я, как ласточка, такой же прожорливый.

И почему-то все оглянулись на меня с выразительными минами. Словно меня выбрали негласным вожаком и словно их судьба зависела лишь от меня.

– Ладно, я как староста, – буркнул я. – Хоть меня вы и не выбирали. Но поскольку всех вас старше – смею выразить относительные сомнения по поводу правомерности посещения всем скопом питейного заведения. Может, следует оповестить руководство по поводу предстоящей пьянки?

– Так я и думала. – Дункан махнула рукой.

– Как так? – не выдержал я.

– А вот именно так. Оповещайте сколько угодно.

Так… Не вожаком они меня считают, а просто-напросто «шестеркой». Впрочем, мне это лишь на руку. Но падать окончательно в их глазах мне тоже ни к чему. А Яга! Просто умница! Где еще можно прекрасно поговорить, как не при живых свидетелях, при орущей музыке, за бутылкой вина.

– Ладно. Мне все равно, что вы там думаете обо мне. В любом случае оповещай – не оповещай, все равно, прекрасно станет известно, куда мы идем. Мы – как на ладони. Но не идти тоже глупо. Нет такого устава, где были бы прописаны правила ухода и неухода, когда и с кем. Значит, мы вполне свободны.

– Ну ты и зануда, аж тошно. Нет такого устава, – передразнила меня Яга. – Вижу, что ты сам себе уставчик написал. И табу прописал. И самоцензуру ввел. Причем на все!

– Так мы идем или не идем?! – рявкнул голодный Туполев.

Я отчаянно махнул рукой… Я прекрасно сыграл. Осторожного человека. Который все же не хочет отрываться от коллектива. Даже если коллектив его недолюбливает. За безграничную верность руководству.

Через пятнадцать минут мы сидели в «Ласточке». За столиком на четверых. Ресторан – это было громко сказано. Но местечко уютное. На меня вновь накатило ощущение интернациональности – такое местечко могло быть в любом уголке мира. И декоративности. Точнее, надуманной декоративности. Как в кино. Вот нужен в кино ресторанчик – пожалуйста! Пожалуйста – деревянные столики а-ля рус. Деревянный буфетик в углу. Деревянные лавки. Букетики в глиняных вазах. На стенах – картинки с пейзажами. И много декора в виде искусственных цветочков, листочков, звоночков. Ну уж слишком уютно, слишком просто, слишком народно. Причем народно от имени непонятно какого народа и для какого народа.

– Ух, классно! – шумно выдохнул Туполев, развалившись на деревянном стуле. – Словно у себя в деревне.

– Жаль, что сеном не пахнет, – не сдержался я.

– Надеюсь, нам не сено подадут? – хихикнула Дункан.

Сено нам не подали. А принесли по заказу вполне приличные и вполне интернациональные блюда. Уха, борщ и грибной супчик.

Мы выпили по бокалу вина.

Яга все же умница. Музыка играла на всю мощь. А еще рядом с нами гудел кондиционер и разрывался телевизор. Лучше места для тайного разговора не придумать. Осталось лишь выкроить момент. Проще всего было, конечно, воспользоваться перекуром. Но мало ли что… Зачем, чтобы узнали, будто мы какое-то время остаемся наедине? Проще вот так, в перерывах между общими разговорами, перекинуться несколькими фразами. А это было просто. Просто я сел специально напротив Дункан. И даже позволил пару раз многозначительно заглянуть в ее неинтересные глаза. А Яга, естественно, разместилась напротив Туполева. И даже умудрилась пару раз ему подмигнуть и один раз послать воздушный поцелуй. Таким образом, мы с Ягой оказались рядышком. Да, таких разговоров я еще не вел. Словно шахматная игра. На четверых… Пожалуй, воздушный поцелуй для Туполева был перебором. Это лишь накалило страсти. И Туполев страстно обратился к Яге:

– Ну и почему же вы – Клеопатра? – громко выкрикнул он сквозь гул и шум.

Яга кокетливо повела плечиками. Я тут же воспользовался моментом. И процедил сквозь зубы, ненавязчиво обернувшись к ней:

– Что мне делать?

Яга рассмеялась, словно я ляпнул какую-то глупость. Театрально взмахнула руками, обращаясь к Туполеву.

– А ведь тебе это нравится. Ну, что я Клеопатра.

– Высшая степень порочности! – рассмеялась Дункан в такт смеющейся музыке. – Но ты тут совершенно ни при чем!

– Я только имела в виду высшую степень добродетели! – в ответ рассмеялась Яга. – И я тут при чем! Правда, Гиппократ?

Мило улыбаясь, Клеопатра обхватила мою шею руками. И губами едва прикоснулась к моему уху, словно собиралась шептать мне страстную чушь. При этом изредка бросая победоносные взгляды на Дункан. В общем, все выглядело так, будто она клеит меня назло Дункан. Но я услышал совсем другое:

– Делай все так, как они скажут. Ни шага в сторону. Все, как они скажут! А теперь аккуратно, но решительно отпрянь от меня.

Я перехватил руки Яги, легонько их сжал. И отпрянул назад, удостоив многозначительным взглядом Дункан. Дункан вновь расхохоталась.

– Что, ни порок, ни добродетель не действуют, милочка?

Яга обидчиво надула губы и отпила вино.

– Потому что ты слишком много на себя взяла, назвавшись Клеопатрой. Проще и вернее было бы назваться Ягой!

Я бы мог сказать – повисло молчание. Но это было бы неточно. По-прежнему играла смеющаяся музыка. Раздавались крики из-за соседних столиков. Гудел кондиционер. Хрипел телевизор. И все-таки на секунду повисло молчание. И в это оглушительное молчание мы с Ядвигой лихорадочно соображали. Упоминание имени Яга – это случайность или?..

– Ну, Яга – это слишком, – прогудел Туполев, словно отвечая на наш вопрос. – На бабку Клеопатра не тянет. На ёжку – тем более.

– Тем более что Клеопатра и Яга – разве не одного поля ягоды? – сказал я, лишь бы что-то сказать. Лишь бы мы с Ягой так и не остались сидеть с открытыми ртами, вызывая явное подозрение.

– Ах так? – возмутилась Яга. И хлопнула кулачком по столу. Бокалы задребезжали. Но я этого не услышал. Шум становился сильнее.

– Значит – Баба-яга и Клеопатра, по-твоему, одно и то же?!

– Не слышу! – крикнул я, хлопая ладонями по ушам. – Ничего не слышу!

– Сейчас, сейчас все услышишь!

Яга оторвала мои ладони от ушей. И задышала мне прямо в лицо.

– Делай укол, как сказали. Он будет чистым. Там работает надежный человек. Он и подменит шприцы. Положись на меня.

Я отпрянул от Яги. И расстегнул ворот рубашки. И глубоко выдохнул. Мне полегчало. Несмотря на жару. Здорово! Значит, я могу ни о чем не беспокоиться. Яга уже побеспокоилась. Похоже, я не зря на нее положился. В отличие от меня она владеет информацией. И я могу быть спокоен. Спокойненько ввести укол Аристиду. И восвояси убраться. С чистой совестью. И с чистой совестью продолжать дело… Я сделал большой глоток вина.

Так, продолжать дело… И я поперхнулся. И громко закашлялся. Похоже, даже мои мысли не выдержали. И поперхнулись. Какое, черт побери, дело?! И что я вообще здесь делаю? Что? Я так до конца и не понял… А что делать? Уйти с чистой совестью? И что? Что это вообще решит? Аристид останется цел и невредим. Допустим. Прекрасно! Но его все равно порешат и без меня. А вслед за ним – и меня. Как не выполнившего приказ… А в итоге будут искать человека, который так легко смог подменить шприцы. И легко найдут. И легко порешат вслед за нами… Так какого черта надо было вообще затевать всю эту игру в справедливость? Чтобы в результате вернуться к нулевому варианту? Не проще было бы сразу все выложить Андрееву? Или просто прихлопнуть Аристида?

И я закашлял еще громче. Но уже специально. Для Яги. Она должна понять, что я недоволен ее ответом. И она поняла.

– И чего ты ему такое ляпнула, дорогуша, что он аж захлебывается кашлем от возмущения? – крикнула Дункан, обращаясь к Яге.

Яга не успела ответить.

– Да пусть хоть захлебнется. Но уже без нас? – Туполев вскочил с места.

Он подхватил под руки Ягу. И потащил ее в центр зала. И закружил в танце. Этот бегемот неожиданно оказался прекрасным танцором. Даже грациозным и легким. Если бегемоты могут быть грациозными и легкими априори.

Дункан, подперев руки под подбородком, неотрывно смотрела на меня.

– Я вас приглашаю.

Я не был бегемотом. Но был ужасным танцором. В общем, танцевал, как бегемот. Тьфу ты! Какой бегемот! Ведь и бегемоты прекрасно танцуют. И я бросил взгляд на Ягу и Туполева. Они медленно кружились в танце. Яга положила голову на плечо этому толстяку. А он что-то бубнил ей в ушко. Судя по его расплывчатой красной харе – что-то очень сладостное.

Дункан бросала злобные взгляды на эту парочку, вальсирующую между столиками. Дункан разрывалась между мной – симпатичным, но холодным парнем, и мерзеньким, но пылким бегемотом. Ей хотелось заполучить нас обоих. Выбор был не из легких. И я решил ей помочь.

– Мне тоже эта бабка-ёжка не нравится. – Я правдоподобно скривился. – А вот Туполев, похоже, угодил в ее сети. Пропадет парень. Эх, пропадет, пожалуй. Ну да не наше это дело. Нам вообще по барабану.

– Кому это нам? Не наше дело! По барабану! – возмутилась Дункан, передразнивая меня. – Не говори за двоих! Я Туполева давно знаю! Задолго до тебя! И он… Он…

Мне на миг показалось, что сейчас она расплачется. Неужели она действительно влюбилась? А я – лишь повод для ревности? Вот так. Родись красивым, а счастливыми все равно будут бегемоты.

И я тоже бросил злобненький взгляд на танцующую парочку. Неужели я докатился до точки и приревновал Ягу к бегемоту? Правда, с одной поправочкой – к грациозно танцующему бегемоту.

Я даже не заметил, что со всей силы прижимаю к себе Дункан. А она со всей силы вырывается.

– Да пусти ты меня, бегемот неуклюжий!

Вот и вся мораль. Получил своего бегемота обратно. Кто обзывается – сам так и называется! Так, кажется, говорили мы еще в детском саду? Ничего себе! Я помнил детсадовские присказки! Ну вот, можно прожить нелегкую, очень нелегкую жизнь, в которой ну столько всего было, а мудрости по-прежнему будешь черпать из раннего детства. Неужели мы все там застряли навсегда? А сегодняшний день – всего лишь мираж? Просто тяжелый мираж. После которого каждое утро похмелье.

Я опустил руки. А Дункан нахально разбила парочку и бросилась на шею бегемо… Пардон, славному парню Туполеву. Что уж было дальше между ними – понятия не имею. Потому что я уже прижимал к себе Ягу.

– Как же я соскучился по тебе, как же соскучился… Ты даже не представляешь…

– Тише-тише. Я все представляю. Но тише-тише. И у стен есть уши.

– У стен есть, а у музыки нет. Музыка не слышит – она оглушает.

– Не умничай. У нас так мало времени. И уверена – за нами следят. Во всяком случае, диск с нашими танцульками обязательно просмотрят. Поэтому слушай и ничего не говори. Только улыбайся, желательно – глупо… Так вот – этот укол будет чистым, делай его смело. Аристид впадет в транс. Зафиксируется его смерть. А потом… Потом его вывезут.

– Пропажа тела? О господи! Это же все равно что…

– Молчи! И слушай. Не пропажа, а якобы кремация. Все будет сделано как надо. И все! Аристида спрячем. Больше пока ничего не могу сказать. Могу, и все бы сказала – но нет возможности. И больше не смей ни о чем думать!

– Как это – если такое… Я должен предупредить Аристида!

– Ты что, хочешь все испортить?! – зашипела Яга. – Там же везде прослушка, возможно, в самом Аристиде!

– Как бы я хотел узнать все поподробнее…

И Яга расхохоталась во весь голос, словно услышала от меня глупость. И отпрянула от меня. Я не мог даже улыбнуться в ответ. И ей пришлось выкручиваться одной.

– Да не могу я с мумией танцевать! – перекрикивая музыку, закричала она. – Как на похоронах! А я веселиться сюда пришла!

– Я тоже! – Туполев воспользовался моментом и освободился от цепких рук Дункан.

Он тут же ловко подхватил Ягу. И они, танцуя, направились к столику. Нам с Дункан ничего не оставалось, как отправиться вслед за ними. Мы шли, понурив головы. Действительно, как на похоронах. Каждый из нас думал о своем. Дункан печалилась о бегемоте. Я о предстоящем убийстве, которое не должно состояться, но которое меня еще как тревожило.

– Эх, надраться бы по-хорошему! – искренне вздохнул Туполев, умещая свою тушу на стуле. – И ни о чем не думать! Впрочем, я и так ни о чем не думаю! Как же здесь прекрасно! И плевать на всех! Я бы вообще здесь остался. Навсегда. В этом чудненьком городишке! Где думают за тебя, любят за тебя, живут за тебя. Представляете, какой кайф мы получаем! Мы существуем, а за нас живут! Мы ни при чем! Мы ни за что не отвечаем! Ни за что! И за это еще будем получать огромные бабки! И даже долго-долго проживем, если будем стараться! Уж я постараюсь! Уж постараюсь! И плевать, абсолютно на всех плевать! И какой идиот сказал, что жизнь – это больше, чем жизнь! Идиоты! Пусть и живут с этим большим. А для жизни вполне достаточно жить. Жрать, пить, любить. И ни о чем не париться. И не важно – какой ценой. Все одно – у всех цена одна. Рано или поздно все сдохнем. Так я вот хочу попозже. Поживши всласть… И на всех плевать, я заявляю – пле-вать!..

Похоже, Туполев хмелел быстро. Несмотря на свой вес. И, похоже, он был неисправимым негодяем. Вот ему бы укольчик… Но я резко остановил свои шальные мысли. Стоп. Я, получается, не лучше их? Если начинаю приравнивать себя к ним. Свои возможные действия. Я начинаю выбирать смерть для одних и отрицать ее для других. Это тот же фашизм. Только с обратным знаком. Но от перемены слагаемых сумма не меняется. Нет, не сумма. Не изменяется итог. Не изменяется финиш жизненной дистанции. Точнее, смерть, которую почему-то можно выбирать. Для каждого. Если он – плохой, а я – хороший, то я могу выбрать для плохого смерть. А плохой может выбрать смерть для меня, хорошего… Это не просто чудовищно. И не просто нарушение естественных. Божественных. Просто судьбоносных законов. Это право на преступление. Лицензия на убийство. И не важно – для кого предназначено это право или лицензия. Для хорошего или плохого…

Фу… Я обмакнул салфетку в бокале с вином и вытер ею вспотевший лоб. Фу! Похоже, я тоже быстро надрался. А выпили всего-то ничего.

– Да уж, – вздохнула Дункан.

Она осторожно взяла Туполева под руку, подняла со стула и подтолкнула к выходу. Мы молча вышли на улицу. Ветерок, такой легкий, такой нежный, такой влажный был весьма кстати. В городке у моря. И я мгновенно отрезвел. Мне никого не хотелось убивать. В отличие от Туполева, который трезветь не хотел. А убивать хотел, похоже. Еще как!

– Если хотите правду! Вот она! За жизнь! За вот такую жизнь здесь! – Туполев затопал ногами по земле. – За хорошую жизнь вот здесь! (Для убедительности он притопнул еще раз.) Я любого могу расстрелять. Не моргнув глазом! И плевать, что будет потом. Про «потом» я не думаю. Учитывая – будет ли вообще оно, это «потом». На ромашке гадать не собираюсь. Мне нужны доказательства! Не меньше! Если они есть – что «потом» будет! Тогда… Тогда, конечно, зачем себя на муки вечные обрекать! Жариться на сковородке я, нет, увольте, тоже не желаю! Но если доказательств нет, то на нет и суда нет! А уже если нет доказательств – тогда, пожалуй, рискну хорошенько пожить на земле.

Туполев сжал кулаки и сотряс ими воздух.

– Все выжму! И никого не пожалею! Могу и расстрелять, не моргнув!

– И меня? – вставил я тихонько, чтобы как-то остановить его бред.

Полагая, что он не услышит в точности, что я ляпнул, я остановился. Но он все услышал.

– Ха-ха-ха! – искренне захохотал Туполев. – А на кой ты мне вообще нужен! И кто ты такой! Я увидел тебя – и забыл! Если могу человека забыть, то, значит, он для меня – пустое место. И какое, вот какое для меня лично имеет значение – топчешь ты эту землю или нет? Что ты мне – брат, сват? Даже не сосед по-настоящему! Тебя бы не раздумывая прихлопнул. И легко. Как муху! Хотя мух мне бывает жалко…

Туполев неожиданно всхлипнул. И громко икнул.

– И тебя совсем не жалко почему-то. Прихлопни – и совесть чиста, поскольку ты мне очень несимпатичен. Я бы сказал – отвратителен!

– И меня бы прихлопнул? – Яга, играючи, потрепала Туполева по щеке.

Он пару секунд внимательно ее изучал.

– Тебя? Ты мне понравилась. Чисто фактурно. Что-то по сердцу мелькнуло. Или поперек. Не понял. Даже не просек, что это было… Только не надо вспоминать это пошленькое словечко – любовь! Нет ее, нет!.. Так что, увы, милая, прихлопнул бы и тебя. Если это стоило бы того. Ну, к примеру, ради моей радостной жизни. Откуда я знаю – принесешь ты мне радость или нет? А может, и вовсе горе. Так что ты – случайность. Со случайностями нужно расставаться легко.

– И меня бы хлопнул?

Дункан вплотную подошла к Туполеву и задышала ему в лицо. Горячо. Пылко. Удушливо. Задышала. Не духами, а перегаром. Это было далеко не дуновение ветерка в городке у моря.

– Я тебя давно знаю, Дункаша. – Туполев не моргнул и глазом. Лишь почему-то вытер рукавом губы. Хотя по правилам игры в жесты следовало бы глаза. – Мы с тобой уже как семья. Кореши, в общем… Так что с тобой сложнее. Но если на прямоту… Эх, Дункаша. Милая Дункаша. Глупая Дункаша. Я в один раз – и могу. Знаешь, а ведь могу. Миллионы хлопнуть. Легко… А вот ты… Может, ты и не попадешь в миллионы. Так зачем? Дорожу тобой. Но не настолько, чтобы свою жизнь пустить под откос. Может, я живу ради великой идеи. И ты догадываешься… А моя идея требует жертв… Так что, ребятки, не о том вы. Вы, как эгоисты, все о себе. А на кону – миллионы. Или золотой миллиард. И при чем вы тут вообще?..

Мы уже подошли к нашему дому. Вокруг повисло молчание. Оно и вправду повисло. В воздухе. Вон, как та как луна. Только луну мы видели. Потому что она была ярко-желтая. А молчание – нет. Молчание было бесцветным. Безвкусным. И у каждого – разным. И у всех – траурным. И каждый под ним укрылся, как под прозрачным зонтом. Не допуская к себе никого. И мы молча вошли в дом. И молча разбрелись по своим комнатам. Под траурное молчание.

Но у моей комнаты меня вдруг окликнула Дункан.

– Я прошу тебя, посидим еще?

Я бы испугался… Еще чего! Остаться наедине с Дункан! Но мы не дома, не просто с вечеринки пришли хмельные. Когда страх перед хмельной девушкой, которая к тому же вовсе не симпатична, вполне оправдан. Я не забывал, что нахожусь в другой ситуации. Абсолютно другой. Разве что хмель – вещь неизменная. И может сыграть на руку…

К тому же эта речь. Бессвязная, непонятная речь Туполева. Бессвязная и непонятная лишь на первый взгляд. Точнее будет – на первый слух. И в этой речи неплохо бы разобраться. Так чем черт не шутит? Точнее – чем хмель не шутит? Вдруг мне в ней поможет разобраться Дункан? Хотя чего это я сам себе лгу? Повод, побудивший меня согласиться, гораздо проще. Я боюсь остаться наедине с собой. Перед убийством.

И я распахнул дверь своей комнаты.

– Посидим. Прошу.

Мы разместились на кожаном диванчике. Дункан положила ладонь на мое колено. И я сразу же решил, без вопросов, расставить акценты. Чтобы не вмешалась неловкая ситуация.

– Тебе нравится Туполев, да?

Акцент был выбран правильно. Дункан резко отдернула ладонь. И даже немного отпрянула.

– А тебе какое дело? – грубо ответила она.

– Мне вообще-то нет никакого дела. Просто странный он какой-то. Нес какую-то чушь. Или просто выпил лишнего?

– Или просто выпил.

Да, похоже, разговора не получится. Похоже, сегодня побеждает молчание. Ладно, бог с ним. Завтра мне предстоит трудный день. И вряд ли Дункан поможет мне скоротать это время перед убийством. В самую последнюю очередь – она. Вот если бы Яга! Размечтался. Если бы да кабы – выросли б грибы… Ну, где ты, Яга? Как же мне без тебя… Как же мне… Как же…

– Как же мне без него плохо, – вдруг продолжила мою мысль Дункан.

– Без кого? – опешил я от неожиданности.

– Без кого-кого! – передразнила она. – Без коня в пальто!

– А-а-а, без Туполева. Сочувствую. Ты хочешь поплакать в жилетку? Давай валяй. Моя выдержит.

– Да ничего я не хочу! Плевать я на тебя хотела с твоей жилеткой. Я и в свою не плачу. Здесь слезы не приняты. Дома нужно было плакать. А здесь…

– Что здесь?

– Что? – Дункан как-то ярко на меня посмотрела. Настолько ярко, что я чуть не зажмурился. Ведьма.

– Здесь. – Она усмехнулась. – Здесь нужно учиться.

– Чему? – И я на всякий случай опустил голову, чтобы избежать вспышки ее ведьминских глаз.

– Учиться убивать, – просто ответила она.

Это прозвучало так просто, что я поднял голову и прямо посмотрел ей в глаза. Ее глаза были абсолютно пусты. Словно перегорели. Мертвое поле. Сожженное поле. Где ничего никогда больше не вырастет.

Так-так-так. Минута молчания. Нет, сейчас она некстати. Ну, совсем ни к чему. Нужно срочно продолжить разговор. Срочно найти слова. Ну, слова, где же вы попрятались? Ни одного подходящего слова. Да хотя бы неподходящего. Ну же! Слова, словечки! Ну, хотя бы междометия, знаки восклицания, вопроса! Где же вы?! Выползайте из-за углов, из-под диванов и подушек! Ну же!.. И слова-словечки выползли. И даже восклицания. Но не из моих уст.

– Ну что, что ты онемел?! Ха-ха-ха!

Дункан откинулась на спинку дивана и расхохоталась. Этот смех у них болью зовется, невольно перефразировал я Некрасова.

– Ха-ха-ха! И ты скажешь, что ничего не знаешь? Что тут происходит? Или тебя сюда направили по распределению минздрава? Какая невинность, боже мой! Да Туполев в тысячу раз тебя честнее! Убивать так убивать! Тебя, меня, эту бабу Ягу! Сотнями убивать – пожалуйста! Зачем мелочиться? И не все ли равно – одного или десяток? А один в свою судьбу десяток и вмещает. Одного прихлопнешь – десятка за ним потянется. Как минимум. Туда же… Так что не рассчитывай, что легко отделаешься. Подумаешь – убрал одного неудобного. И умыл ручки. Не получится! Разовых убийств не бывает, ты это хоть понимаешь? Даже если жертва совсем одинока, все равно не бывает! Усеки это. И не старайся отмыться. Здесь не отмываются. И грехи не отмывают. И не отпускают… Ты видел здесь церковь?.. Да ладно, я не о том, при чем тут вообще церковь. Думаю, здесь раскольниковых тоже хватает. Но раскольничеству не учат… Мало ли чему здесь учат! Но только не раскольничеству. Покаяние – запрещенное слово. И т-с-с…

Дункан приложила палец к губам. Потом как-то беспомощно махнула рукой и тяжело встала с дивана. И, слегка шатаясь, пошла к выходу.

– Я же новичок. Вот ты и расскажи.

Она медленно обернулась. Ее взгляд оставался пустым, выжженным полем.

– А зачем?

Я не знал, что ответить. И вообще не знал, стоит ли продолжать этот разговор. Нас слушали и слышали. И мне лишние слова были ни к чему. И я уже не просил слова, словечки, междометия и восклицания выползти из дивана, кровати, подушек. А наоборот, умолял спрятаться подальше.

– Спокойной ночи, Дункан.

Я подбирал правильные слова. Нейтральные. Или просто пустые.

– Да вряд ли она будет спокойной.

В ответ я промолчал. И искренне пожалел, что пригласил ее к себе. Ну же, уходи отсюда! Мотай подальше! Катись к черту!

Она услышала мои мысли. И поэтому не ушла.

– Послушай, Гиппократ, а какого черта ты здесь делаешь? Деньги, слава, идея? Затаившаяся обида на весь мир? Или просто подлянка твоей душонки?

Так, похоже, она – просто провокаторша! Ну как же я сразу не догадался, идиот! Шестерка! Они меня проверяют! Я аж вспотел. По-прежнему не доверяют и проверяют.

– Знаешь, Дункан, иди отсюда по-хорошему. Мне твои речи непонятны и неприятны. В общем, мотай подальше и катись к черту!

– Ну да, вежливо. Лучше уж к черту. Черт будет почестнее тебя. Впрочем, к черту мне и дорога. Которую я сама выбрала. И по ней пойду до конца.

Вот, еще пытается играть в мученицу. Ну уж нет, меня не проведешь.

– Ну и иди. До конца. А меня за собой не тяни. У меня свой путь. Он вполне приличен.

Дункан расхохоталась. Неприятно. Страшненько. Откинув голову назад. И показав свои фарфоровые зубы. Один уже надломился, невольно заметил я.

– Приличный путь! Боже! Эх, Гиппократ, Гиппократик, Гиппократ Гиппократыч! Хоть себе-то не ври! Приличный путь! Словосочетание-то какое! С ума сойти! Похоже, языкознание у тебя хромает. Или ты просто боишься?

Дункан обвела рукой мою комнату. И многозначительно посмотрела наверх, где, по ее мнению (здесь наши мнения сходились), находились скрытые камеры.

– Ну да, есть чего бояться. Лучше бы ты там наверху иконы повесил, что ли. Вот их бы и боялся. Да и я бы перекрестилась.

– Заткнись, – не выдержал я. Дункан меня раздражала уже не на шутку. – И научись, девушка, мыслить логически. Меня могло здесь и не быть. А если я здесь – значит мне это необходимо. Значит, меня все устраивает. Значит, все, понимаешь, абсолютно все правила игры, которые мне предложили, я принял. Добровольно принял! По собственному желанию! А ты… Ты, знаешь, вали-ка отсюда!

– Ну да. Я свалю. Только не по приличной дорожке. Приличную тебе оставляю. Я уж как-нибудь обойдусь дорожкой поганой. Чертовой.

– Мне все равно!

Я не выдержал и резко подтолкнул ее к выходу. От неожиданности она споткнулась и налетела на дверной косяк. И уткнулась лбом в стену. И ее плечи задрожали.

– Эх, Гиппократ, Гиппократушка. А ведь и у меня когда-то была своя дорога. Как ты говоришь? Приличная? Нет, это слово неподходящее, глупое слово. Эта дорога была… Не описать. Словно сон вспоминаю. И словно не я это была. А знаешь, может быть, прошлое – это и есть другая жизнь? И все просто? Там вовсе и не мы жили? В нашем прошлом? Внешне похожи, но не мы… И каяться за прошлое вовсе не надо? Мы есть только в настоящем. И каяться можем только за настоящее… Ты как думаешь, Гиппократик?

– Я ничего не думаю вообще. Я сильно подустал. И каяться вообще не собираюсь, – буркнул я.

– А в том прошлом… Ну, где я… Или не я… Оно было такое яркое! Солнца, что ли, тогда было больше? Так много, что я все время жмурилась. Или от солнца, или от радости, которую я даже не понимала, у меня все время текли слезы… Мы никогда не понимаем радости от детства. А ведь только там мы не одни, только там и бываем неодиноки. И только там нас по-настоящему любят. И только там мы по-настоящему кому-то нужны…

Дункан присела на диван и закрыла ладонями лицо.

– Да, столько солнца я за всю жизнь никогда уже не увижу. А песок! Такой желтый! И почему-то пыль от него. Но пыль не такая, что противно. И ее хочется все время стряхнуть. А пыль приятная, правильная, как в стихах – как дымка… И вот такая желтая песчаная, пыльная и очень прямая дорога. Под невероятно ярким солнцем. И эта дорога казалась тогда такой широкой и такой бесконечно длинной! Как будто вся жизнь может вместиться в нее. И все время, которое выделено на эту жизнь… Знаешь, когда я бежала по этой дороге, мне казалось, так будет всегда. Какое бы лето ни наступило. И сколько бы лет ни прошло, я всегда вот так же буду бежать по этой дороге. Детство всегда какое-то бесконечное. Или просто в детстве веришь в бесконечность, не знаю… А теперь я знаю, что это была узенькая дорожка. И довольно короткая. От дачи к остановке автобуса. А по обочинам дороги цвел цикорий! Я только пару лет назад узнала, что это был цикорий, представляешь! А тогда я собирала эти синие цветы. И они не пахли! Но для меня это были самые красивые и самые важные цветы в жизни… А пару лет назад, около дачи одного миллионщика увидела, как его рабочий, батрак – как теперь их называют, газонокосилкой срезал цикорий. А цикория было так много! По обочине дороги! Он никому не мешал, даже миллионщику, поскольку рос возле общей дачной дороги. Я закричала – мне стало почему-то физически больно. Словно у меня на теле появлялись резанные раны – один за другой. От газонокосилки. Зачем? Зачем? Зачем? Миллионщик, наверное, решил, что я чокнулась и или просто напилась. Но все же ответил: «Это самые бессмысленные цветы. И самые бедные. Как и детство. Самое бессмысленное и самое бедное…» Я до сих пор не понимаю, что он имел в виду – бедное. Бедное, что его нужно жалеть? Или бедное – потому что у детей нет миллионов? Не знаю… Может, он и прав. Но цветы я больше не защищала… А я потом и правда напилась. А миллионщика через неделю убили. Смерть его действительно была бессмысленной и бедной. Мне так захотелось положить ему на могилу веточку цикория. Но я не нашла ее. Весь цикорий был уже срезан газонокосилкой… И зачем я это вспомнила?

Дункан неожиданно разрыдалась. И в мгновение успокоилась. Она торопилась высказаться до конца, пока я не выставил ее за дверь.

– Но тогда… Когда я была такой маленькой. Я бежала впереди мамы и папы. И всегда знала, что, когда обернусь, они будут там. Мне казалось, вот так всю жизнь и будет. Обернусь – а они там… Иногда я бросалась к ним и висла у них на руках. И мы так и шли по желтому песку. Босые. И я – будто в невесомости. Повиснув на их сильных, загорелых, таких надежных руках. И мне казалось, что так будет всегда. Мама, папа и я. Мама, папа, я – дружная семья…

Она неожиданно расхохоталась. Страшненько так расхохоталась. Так зябко расхохоталась. Что я поежился. Словно повеяло холодком из могилы.

Дункан сложила руки перед собой, встала одной ногой на кончики пальцев и попыталась сделать фуэте. Но поворот не получился. Вышло неуклюже и даже смешно. Дункан пошатнулась и в последний момент удержалась за мою руку. Балерина она была никудышная. Даже самые основы не знает. Хотя она изрядно пьяна, да и годы берут свое…

Впрочем, это не оправдание. И при чем тут гениальная Айседора Дункан? Такой же и Туполев. Похоже, сюда берут бездарей. Только они и способны на убийства. Чтобы у всего мира взять реванш за свою бездарность. Хотя Туполев, возможно, из другой оперы. Изобретатели, если они талантливые сволочи, пригодятся гораздо больше…

Дункан вдруг запела дрожащим голосом. Это громко сказано – голосом. Поскольку голоса у нее не было вообще. И от этого ее песенка звучала хрипло и вьюжно. И лишь усилился замогильный холодок. Я набросил на себя плед. Он показался единственным в этой продрогшей комнате, пушистым, теплым и живым.

– Мама, папа, я – дружная семья.

Дружно мы идем, весело поем.

Цикорий синится, солнце искрится,

дорожка пылится.

Столько счастья, что только молиться!

Вечность впереди, горя не жди!

Папа – в вечность первый слег,

Да поможет ему Бог.

Но остались двое – справимся мы с горем.

Мамочка и я – дружная семья.

Дружно мы идем, весело поем.

Мамочка слегла в могилу…

Справиться одной не в силу.

Больше не иду. Больше не пою…

– Как вижу – еще поешь. – Я не выдержал пытки сумасшедшей песней и грубо схватил Дункан за руку. – Прекрати! Остановись! Уже поздно! И нас слышат!

И я вдруг некстати вспомнил, как бежал по пыльной желтой дороге от дачи. И плакал от ярких солнечных лучей, бьющих мне в лицо. А позади шли мои родители. Стена, крепость, надежность. Которую я уже никогда в жизни не узнаю. И, конечно, конечно, конечно – так много счастья! Что, казалось, хватит на всю жизнь. И еще останется. Поделюсь! Налетай! Счастья навалом!.. Нет, ничего не хватило. Только счастье в кредит. Но я этот кредит еще не открыл. Да, еще… Тогда… Конечно, по обочине дороги цвели синие цветы. Которые я непременно подарю маме. Такие дорогие цветы. И такие осмысленные. Как и детство. А оказывается, это был просто цикорий…

– Остановись, Дункан, – уже спокойно сказал я. – Нас действительно слышат.

– Ну и что! Пусть! Пусть слышат! А-а-а-а!!! – закричала она и, оглушенная собственным криком, заткнула уши.

И тут я не выдержал и спокойно ударил ее по лицу. Она вмиг отрезвела и заплакала. Так по-детски. Совсем тихо. И опустилась на диван. Наверное, она так плакала, когда жмурилась от того далекого, родного солнца. Которое уже никогда не увидит.

– Уходи, Дункан, уходи. Тебе здесь делать нечего. Ты здесь союзников не найдешь. Даже по детству.

– По детству… Ха… По детству… А что такое детство, Гиппократ? Ты помнишь? А если в него стреляют? Или сжигают его заживо? Или пускают под откос? Или взрывают? Это тоже детство? А ты знаешь, что такое убивать детство? Или просто убивать? Ты знаешь? Ты убивал когда-нибудь, Гиппократ?.. Нет, не так, одного и конкретного. Ну, словом, например… Это правильное выражение – убить словом. И точное. Я-то знаю… Ну, или просто подсыпать яда или воткнуть нож в спину… А убивать по-другому. Совсем по-другому. Совсем чужих людей или совсем чужих детей. Ты убивал? А ведь это так легко. Точно говорю – легко. Это одного трудно. А массу, просто массу. Это совсем просто. Ни лиц, ни судеб перед тобой. Масса. В массу стрелять легко. Массу не знаешь. Подумаешь, масса детей. Они нехотя тащатся по утрам в детсад на санках или самокате. Перед утренником наряжаются. Банты и бабочки. Заучивают стишата. По вечерам смотрят «Спокойной ночи, малыши». И засыпают с плюшевым мишкой в обнимку, бормоча: «Мамочка, я тебя так люблю…» По выходным прыгают на батуте или катаются на каруселях. А потом уплетают мороженое или пирожное в кафешке. Завидная жизнь! У них даже есть свои мысли. И свои проблемы… Это целое государство – детство. Со своим законом и своим уставом. Только в отличие от нас детки знают, что в их государстве надежный тыл – это взрослые. Которые их всегда, слышишь, Гиппократ, всегда защитят! Ведь взрослым все под силу!.. Ну а нам-то какое дело, а?..

– Я не понимаю тебя, Дункан…

Почему-то я встревожился. Мне искренне хотелось, чтобы она поскорее убралась. Мне не нравился этот разговор. И ничего выпытывать у нее я уже не собирался.

– В том-то и дело, что мне нет ни до кого дела. И уж тем более до массы. До толпы. Да пусть она сгинет! И с детьми этими я не знакома. У меня вообще нет детей. И уже не будет. Так какое мне дело до толпы этих сорванцов! Даже если они в один миг погибнут!.. Ты как думаешь, Гиппократ? Может, это даже к лучшему? Ведь мир такой страшный, такой опасный. Так зачем им жить в этом страшном, в этом опасном мире? Зачем?.. Они боятся ночи. Они боятся темной комнаты. Но еще не понимают, что весь мир – это одна ночь. Только в ней автоматом включается солнце. И весь мир – это темная комната. Только в ней автоматом включается свет. Все одно и то же. Жизнь – это тьма…

Слово «тьма» она протянула: «тьма-а-а-а-а»… Задумалась на секунду. И продолжила:

– И если в этой тьме-тьмущей и бывает иногда спокойно, то все равно деткам подсунут ужастики. Чтобы их головки взрывались. Черепа на майках. Скелеты в виде новогодних игрушек. Чтобы расшатать их психику… А потом эти ужастики непременно станут правдой… Так что никогда в жизни спокойно не бывает. Жизнь – это не просто тьма. Это еще просто ужастик. Так зачем им жить в закрытой, темной комнате ужаса? А, Гиппократ? Чтобы вырасти, если повезет, и хоронить своих детей? У которых тоже не будет детства? Или самим стать убийцами? Зачем? Это у нас с тобой, Гиппократ, было детство. И поэтому мы только его и помним. А потом… Потом – просто тьма и ужас. Просто мы еще живы. И тоже – зачем? Вставать по утрам нехотя. Заметь, нехотя – какое привычное слово! Оказывается, мы просто хотим все время спать. И что такого – все время спать… Ты меня понимаешь?.. А потом с ненавистью тащиться на работу. Унижаться, кривляться и все время быть не самим собой. По вечерам – те же ужастики. По выходным – напиться, чтобы забыться. И опять же – крепко уснуть… Мы все время, оказывается, жаждем смерти. Невольно, но все время жаждем уснуть. Только так мы можем еще быть счастливыми…

Наверное, единственное, что нас еще удерживает от вечного сна – это дети. Вдруг им повезет больше нашего? И мы любой ценой хотим их сделать счастливыми. На всю жизнь. Чтобы в один миг их потерять. Не на войне, Гиппократ. Там все понятно. А здесь. В закрытой комнате страха. Где нет света. И только густой дым валит из комнаты. И можно сколько угодно биться башкой в запертую дверь. Биться, биться… Сколько угодно кричать: «А-а-а!..» Но так ничем и не помочь. Ни одному ребенку… Вот ты – такой взрослый, сильный. Ты ничем не сможешь помочь. Ты, который клялся не один раз, что, не задумываясь, отдашь свою жизнь за ребенка. Ты не сможешь помочь. И даже не услышишь истошные крики из комнаты страха. Тебе только останется разбить свою голову о железную дверь. Но это уже никому не поможет. Твоя голова ничего, ничегошеньки не стоит в час, когда сжигают детей. А-а-а-а-а…

Я даже не среагировал на ее «а-а-а-а». Я тупо сидел и тупо слушал тупой бред Дункан. Я не понимал, о чем она говорит. Но чувствовал, что в этих словах скрывается какая-то страшная правда, еще мне не ведомая. Возможно, еще не ведомая никому.

Это было похоже на исповедь. Но о чем? Дети, запертые в темной комнате, из которой валит дым… Что это? Метафора? Про скелеты и черепа – соглашусь. Отвратительное навязывание детству ужасов и мертвечины… Но что имела в виду Дункан? И узнаю ли я об этом когда-нибудь? И при чем здесь Дункан?.. Здесь в Городке живут далеко не святые… О чем это я? Словно осторожничаю. Сам с собой?.. В Городке живут преступники и убийцы. Вот она, правда. Скопище преступников и убийц. Или тех, кто завтра непременно ими станет. В том числе и я… Тьфу ты! Я же застрахован! Мне обещала Яга, что все пройдет гладко… А Дункан? Неужели она уже успела сделать что-то такое, что не поддается логике слов и ясности мысли? Казалось, она вот-вот начнет биться головой о стену. Ей действительно было плохо.

– Ты не способен на убийство, я знаю. Я редко ошибаюсь в людях. Уходи отсюда, Гиппократ. Уходи. Даже если отсюда живым не уходят.

Она сказала это неожиданно спокойно. Будто повелевала. Нет, еще точнее – приказывала. Она стала совсем другой. За одну минуту произошло полное перевоплощение. Та Дункан с безумными глазами, перекошенным ртом, сумасшедшей песенкой и бессвязными речами о погибших детях волшебным образом испарилась. Хотя та Дункан, как ни странно, была мне ближе… Сейчас передо мной сидела Снежная королева. Расчетливая. Высокомерная. Перебирающая ледяными пальцами ледышки беспомощных детских сердец. Продавая их, как в торговом центре. Обменивая их на золотые монеты. Или просто сжигая их, превращая в груду ледяного пепла… Так когда-то газонокосилка хладнокровно прошлась по цикорию.

Ох уж мои фантазии! Я сам от них устал… Как необдуманно я сделал реверанс в сторону этой особы. Вышло слишком метафорично и поэтично. Передо мной сидела обычная провокаторша, разыгравшая передо мной (надо отдать ей должное) страстный, пронзительный спектакль. В стиле постмодернизма, в который я почти поверил. Почти «без почти».

Я поднял на нее уставшее и безразличное лицо. Как же мне хотелось выспаться… Перед убийством.

– Уходи, Дункан, уходи. Мне нужно выспаться. Завтра у меня очень важный день.

Она медленно пошла к двери. У двери театрально обернулась.

– А я думала, Гиппократик, что ты другой. Что ты помнишь своих родителей. В отличие от меня. Ту дорогу, по которой шел с ними. И они крепко держали тебя за руки. А рядышком… Рядышком, по обочине – много, много цикория…

Она посмотрела наверх, в угол комнаты, где, по сути, должны были висеть иконы. Но там были лишь скрытые видеокамеры. Только они наблюдали за нами. Только они видели наши просчеты и победы. Они, только они могли нас покарать и помиловать. Дать жизнь или лишить ее. И их, только их, мы боялись.

– Теперь у нас другой бог, Гиппократушка, вот ему и помолимся. – Дункан проворно перекрестилась, резко опрокинув голову к потолку.

А истинный Бог был где-то далеко-далеко. От нас. Но от нее все-таки дальше.

Дункан торжественно распахнула двери. И вслед ей полетел мой кроссовок. Как бы я хотел, чтобы он попал в дурную провокаторскую башку! Но дверь вовремя захлопнулась. И о дверь совсем не вовремя хлопнул мой кроссовок. Я промазал. Я никогда не умел играть в баскетбол.

Я невольно посмотрел вверх. И ничего не увидел. И не перекрестился.

* * *

Недолго думая, я набрал номер Андреева и сообщил ему, придав голосу сокровенную важность, что Дункан – ненадежна. Более того – опасна. Поскольку способна в любую минуту сорваться. Особенно – если напьется. Безусловно, Андреев за дурака меня не держал. Поэтому я ненавязчиво упомянул, что прекрасно знаю, что в комнатах наверняка есть прослушка, так что звоню на всякий случай. Ведь и с самой навороченной техникой бывают сбои. А вдруг в момент истерики Дункан такой сбой и случился…

Я даже умудрился слегка пошутить. И Андреев оценил мою шутку. И назвал меня бдительным активным гражданином Городка. Я тут же подыграл ему, попросив повесить мое фото на местную доску почета. Он ответил, что запросто может просто повесить меня, если я утром не выполню его приказ. И тут он уже не шутил. И я повесил… Тьфу ты! Какое коварное слово… И все же я прибегну к нему – я повесил трубку. Было бы уместно добавить: хотя впору было вешаться самому.

Но по правилам я должен был принять душ. Так принято. И в жизни. И в литературе. А особенно в кинематографе. Все они отмываются. Если не знаешь, что делать с артистом – сразу надо ставить его под душ… Так сказать, новое слово в искусстве: вот стою я под холодным душем и отмываюсь от алкогольного пота и грязных разговоров…

Ничего отмывать я не собирался. Мне душ почему-то стал противен. Даже сам факт его наличия. Я даже представил, как они все, чуть что – бегут в душ. И Андреев. И Туполев. И Склифосовский. И Дункан… Меня аж передернуло, едва я представил их под душем. С их тушами под душем. И я восстал против душа. Словно я выступал против современной душной жизни. И душного искусства. И необходимости так жить…

Я долго лежал с открытыми глазами. Потом, долго – с закрытыми.

И вспоминал монолог Туполева о золотом миллиарде, за право принадлежать к которому он продаст даже душу. И о незолотых миллионах, которых убивать легко. Легче, чем одного человека… И вспоминал монолог Дункан. О том, что достаточно убить одного, убив тем самым десятки близких ему жизней и судеб. О детях, некоторые из которых, едва ступив на землю, тут же улетают на небеса. О ее детстве, в которой не пахло цикорием. Потому что цикорий не пахнет…

В общем, по всем законам жанра я ждал завтрашнего утра, размышляя и вспоминая. И чувствовал, что меня позовут на убийство. Хотелось думать, что убийства не должно случиться. По всем законам жанра. Или вопреки им… Так я и уснул.

Утром меня разбудил телефонный звонок.

– Вы готовы?

– Готов.

Мне назначили время и место. Даже вызвали такси. Я приехал к городской клинической больнице в нужное время. Дурацкое выражение – нужное время! Мы говорим его чаще тогда, когда оно вовсе не нужно… Я взбежал на третий этаж. От меня еще разило вчерашним алкоголем. Я даже не почистил зубы. Но успел пожалеть, что вчера не наелся чеснока. Такой детский протест против взрослого убийства? Или это было желанием отпугнуть бесов? Увы, чесноком их вряд ли отпугнешь. Особенно в Городке. Где они казались наиболее цельными и здравыми. И потому наименее страшными с виду.

– Переживаете? – участливо спросил Андреев, встретив меня на пороге операционной.

– Уже не знаю. Еще вчера переживал. Сегодня, с похмелья, как-то легче переживается. Но, в общем…

– Нужно было бы душ принять.

– Ага. Но я люблю принимать ванны, – зачем-то солгал я.

Андреев распахнул дверь операционной. На кушетке лежал Аристид. Он сильно похудел за эти сутки, за эти пару жалких суток. И даже пожелтел. Странно, я как врач редко встречал такие резкие перемены. Наверное, потому, что, по сути, так и остался участковым. Видел от случая к случаю.

Сегодняшний случай был из ряда вон выходящий. Но меня уже это не касалось. Аристида не убьют. Я был уверен. Не знаю, удастся ли мне сделать все правильно? И удастся ли вообще его спасти? Но я его не убью. Никогда. Ни за что. И нигде.

Андреев протянул шприц, неотрывно, неприятно глядя в мое лицо. Но ничего на нем не прочитал. Мое лицо было надежно зашифровано. За спиной Андреева маячил санитар, который и наполнил шприц. Наш человек. Наш… Я наклонился над лицом Аристида. Он поднял дрожащие веки.

– Гиппократ… Гиппократ… Как же я рад тебя видеть! Ты бы знал. Никого более не пожелал бы. Никого. Даже жену, ей-богу. Она бы просто плакала. А ты… Рядом с тобой я и хочу уйти…

– Ты никуда не уйдешь. Успокойся. Потому что я здесь, – ответил я совершенно искренне. Хотя для врагов это вполне выглядело двусмысленной игрой слов. – Я сам вызвался сделать тебе инъекцию и проследить за операцией. Не волнуйся. Все будет хорошо.

– Не знаю…

Аристиду было трудно говорить. Но он старался. Свои слова он принимал за последние. И очень старался.

– Гиппократ. Эта клятва… Помнишь, Гиппократа?.. Знаешь, мне больно об этом говорить. Но редкие врачи не нарушают ее. А я так мечтал о совершенстве. И ты об этом мечтал. Если есть хоть два человека, которые мечтают об одном и том же – значит… Значит… Ничего умереть не воз…

– Тихо, тихо, тебе нельзя говорить.

Мои глаза были на мокром месте. Я еле себя сдерживал. Как никогда мне хотелось стать хорошим врачом, чтобы всегда жить по Гиппократу.

– Ну вот и все… Только прошу… Невозможного… Жена и сын…

– Не беспокойся. Ни о чем и ни о ком не беспокойся. Я с тобой.

– Вот это уже хорошо.

Я резко ввел инъекцию. На коже Аристида выступила кровь. Он не почувствовал боли. Он сомкнул глаза. Он умер.

Но я знал, что и это неправда. Ведь это городок иллюстраций, иллюминаций, декораций и фальсификаций. Это ненастоящий городок. Макет. И мы в нем ненастоящие. Манекены. В лучшем случае – тени. Самих себя.

– Ну что ж, царство небесное. – Андреев шустро перекрестился.

Я не стал креститься. А, шатаясь, побрел к выходу.

– Гиппократ, – меня остановил властный голос Андреева, – вы сделали все как надо. Возможно… Да, возможно, вы уже окажетесь в другом списке. И вас не нужно будет вешать. Ну разве только на доску почета.

Эта крыса даже умудрилась улыбнуться остренькими зубками. О, где моя мышеловка…

Я резко обернулся. Но ничего не ответил. У меня не было сил на ответ. Единственное, я подумал, что царство небесное для Аристида еще далеко. Главное, чтобы все получилось. Так как задумывалось… Но я даже не тревожился, как все получится. И не потому, что был уверен в этом. Просто у меня не было сил даже думать.

– Гиппократ, – властный голос Андреева по-прежнему не отпускал меня, – отдохните. На лекцию можете не идти. И можете… Ну, помянуть вашего товарища… С кем-нибудь.

С кем-нибудь? «А кто-нибудь – это кто?..» – вертелось у меня на языке. Но с языка так и не слетело. Да мне уже было все равно. С кем-нибудь. Или нибудь с кем. Или одному…. Никого поминать я не собирался. Я был уверен, что Аристид жив. А остальное уже – дело его спасения. Грамотного спасения. Я подобной грамоте не был обучен. И подумал о Яге. Наверное, с любовью. Хотя… Мне уже казалось, что в этом месте слово «любовь» уходит… Нет, даже не на второй план. И не на третий… Уходит далеко-далеко. Главное бы – не насовсем.

Ни одно слово Андреева не было случайным. Ни одно. В этом в очередной раз я убедился, едва переступив порог гостиной. Я увидел перед собой стол. Шикарно накрытый стол. Ну, прямо скатерть-самобранка. Чего только там не было! Праздник налицо. Праздник по поводу того, что я убил человека. Разве что разноцветных воздушных шариков не было. И не зная, как отреагировать, я просто спросил у сидящего, единственного гостя. Которому удивляться не следовало. У Туполева.

– А где шарики?

– Пожалуйста!

Туполев мгновенно выскочил за дверь и вернулся с букетом разноцветных шаров и цветным картонным колпаком на голове. И тут же отпустил шары. И они взмыли вверх. Неба для них не было. И они застряли на потолке.

– Красиво?

– Красиво, – согласился я.

Это действительно было красиво. Шары я любил с детства. Еще когда был маленьким. Папа усаживал меня на плечи, чтобы мне быть ближе к небу. И я сжимал в руках воздушные шарики, в центре которых всегда – красный флажок. Подобного необъяснимого чувства… Высоты неба… Дали от земли… Подобного необъяснимого чувства ликования, до дрожи в коленках, у меня никогда больше не было. Когда не земля, а небо уходило из-под ног, все дальше и дальше… А в руках – разноцветные шарики, которые запросто могут от одного крика «ура!» взметнуться в небеса… Шарики лопались разноцветными искрами. И вместо них в небе зависали крики «ура!». И я был таким большим. Таким сильным. Таким счастливым. На плечах папы.

Я не верил, что жизнь может быть несчастной. Ведь в ней все так просто. Я, папа, шары и небо. И где-то нас ждет мама. И готовит клюквенный морс. Который еще не остынет в хрустальном графине, когда мы вернемся домой. Ах да, еще торт «наполеон». С заварным кремом. Знак времени. Знак, что мы всегда победим. В каком виде наполеоны бы к нам не являлись…

Как это было давно. Наверное, все же за свою жизнь мы проживаем несколько жизней. И неправда, что жизнь одна. Просто и мы, и она меняемся. И нас много в жизни. И жизней много в жизни… Но как же иногда, до дрожи в коленках, хочется домой…

На столе возвышался хрустальный графин с клюквенным морсом. И торт «наполеон». Остальное – соленое, кислое, острое, терпкое, жирное. Всего было так много, что мне оно уже было не интересно. Мне достаточно было клюквенного морса и «наполеона».

– Ну что, Гиппократ! Чего-нибудь да отпразднуем!

Туполев разлил по бокалам клюквенный морс. Я залпом его выпил. Без тоста и слов. Я был наивен. Детство закончилось. Это была крепкая клюквенная настойка. И при чем тут шары, небо и морс? Да и торт наверняка отравлен. И все же… Все же меня не покидало ощущение, что и детство мое уже под контролем. Словно и на детство были наведены скрытые видеокамеры. И по всему детству расставлены «жучки». И они уже все знали и про морс, и про торт, и про шарики.

Туполев вслед за мной осушил бокал.

– Вкусно, – крякнул он, как и положено. – Так чего не на занятиях, дружище?

О, я для него уже стал дружищем. Похоже, у него в друзьях только убийцы. Там, в другой жизни. За пределами этого милейшего городка. За этим прекрасным блестящим морем, где гудят и стучат автомобили. Где дома – как коробки. Где депрессия – как норма. Я бы сейчас, пожалуй, с удовольствием врезал бы ему по морде. За все… Но я оставался жить в этом милом городке у моря, где ветерок ласкает лицо и совесть. И морской песочек щекочет пятки и душу. И депрессия здесь запрещена. По законам моря, погоды и предстоящего ада.

– Не на занятиях? – машинально переспросил я. – Не до этого. Пришлось тут укольчик сделать. Чтобы спасти.

Туполев искренне расхохотался.

– Понятно. Укольчик… «Я укола не боюсь, если надо – уколюсь!» Эх, завидую я тебе. Одному укольчик. Другому – растворчик. Третьему – водородчик… Вот я по-крупному работаю. Крупняком. А вы… Все по мелочишке.

– А ты думаешь, по одному легче, чем крупняком? – вдруг спросил я.

И подумал, что никогда об этом не задумывался. И вспомнил бессвязную речь Дункан. Теперь, именно теперь я начинал ее понимать. Что убийство одного человека, которого видишь, даже если его не знаешь, но одного, единого! Когда видишь его глаза! Когда, пусть даже в воображении, могут промелькнуть его чувства! Его судьба! Его сбывшиеся и несбывшиеся надежды! Ведь оно страшнее, чем убийство крупняком! Где все – в одной массе. Все!.. Вот откуда она, психология фашизма. Когда крупняком. Когда уже смысла нет думать о каждом в отдельности. Когда… Масса! Масса людей, которых не видишь. Груда песка. Груда снега. Груда мусора… Груда человеческих тел… Сбросил в яму – и все. Конец… Впрочем, я не о том…

– Заткнись! – не выдержал я и замахнулся.

Туполев даже не пошевелился. Вообще создавалось впечатление, что он ждал удара. И провоцировал этот удар.

Атмосфера была накаленной. Накаленной – это когда дрожал воздух. Пыхтел. И искры сыпались во все стороны. Словно что-то непременно вот-вот должно взорваться. О нет! Только не взрыв! Этого нельзя допустить. Взрыв эмоций, даже если и чужих, я уже не выдержу…

Самое тяжелое сегодня уже произошло. И я не мог так бездарно закончить этот тяжелый день. В конце концов, плевать я хотел на Туполева и Дункан. Пусть болтают что угодно. Пусть провоцируют. Произносят высокопарные речи. Все. Адью. Оревуар. Покедова… Я выдержал сегодняшний день.

– Ладно, парень. Давай выпьем, – спокойно предложил я.

– Или давай напьемся, – усмехнулся Туполев.

Похоже, он уже изрядно выпил. Но еще не напился.

– Как угодно. Можно и напиться. У меня, во всяком случае, есть повод.

– И у меня. Есть или будет. Все одно. Напьюсь как свинья. А ты меня, как свинью, прирежь. Окей? Вот это будет по-нашему, по-чесноку. По-чесноку…

Я вздрогнул. Неужели он что-то знает?

– Как там… Словно кто-то мне в случайной пьяной драке саданул под сердце финский нож? – хохотнул Туполев.

Фу, я действительно становлюсь параноиком. Впрочем, в данной ситуации это лучшее. Чем наоборот.

– Ну, так как, Гиппократ! Саданешь ножиком? Поверь, для меня это был бы выход! Тебе ведь не впервой. Не все ли равно – на кухонном столе или на операционном… Словно кто-то мне в случайной пьяной драке саданул…

– Кто-то! Не кто-то, а я? Нет уж, эту услугу я тебе не окажу. С какой стати мне потом за тебя отдуваться? Хочешь – иди повесься. Или отравись. А меня жизнь и свобода вполне устраивают.

– А… Все-таки мочить по одиночке не легче. Я ошибался. А совесть не мучит? Вот здесь не щекочет? – Туполев показал на место, где, по его понятию, должно находиться сердце.

– Слушай, Туполь. Хочешь со мной посидеть? Поговори о приятном. А то вы с Дункан вроде спелись! Метафорами все бросаетесь. А я ни черта не понимаю и понимать не сбираюсь! Мне это неинтересно! Скольких вы пришили и за что! Мучайтесь без меня! Или ловите на подобный блеф юнцов!.. То Дункан тут мне полночи душу выматывала. То ты со своими речами к горлу…

– Погоди! Погоди! Дункаша! Ты ее видел? Где она? Я торчал перед ихним институтом целое утро, но она так и не вышла. Ты говоришь – с тобой? Полночи?

– Не волнуйся, я ее не прирезал. И вообще пальцем не тронул, если тебя другое интересует.

– Конечно, интересует! Меня все про нее интересует. Идиот! Ты ей сто лет не нужен! Меня интересует – где она?

– Ну, откуда мне знать? Чего ты так разволновался? Сачканула с лекций. Бродит где-нибудь по бережку. Про жизнь думает. А подумать ей, похоже, есть о чем. Благо погода располагает.

– Здесь погода всегда располагает! Не думать! Неужели не заметил? Здесь все располагает, чтобы не философствовать, не молиться, не мучиться муками совести! Кто это делает, тот – персона нон грата!

Так, Дункан им показалось мало. По-видимому, в продолжение они решили подсунуть мне Туполева. Так, окончательная проверка? Вдруг я начну рвать на себе рубаху после так называемого убийства Аристида. Ну уж нет. Этот номер у них не пройдет. Все самое страшное позади. А Туполев – мелочевка. И его тоже следует сдать. Он изрядно выпил. Пусть забирают его ко всем чертям. Один звоночек активного гражданина Гиппократа (ой, гражданина Кратова – ну вот, уже свою фамилию начинаю забывать). Гражданину Андрееву.

Я резко встал из-за стола. Бокалы задребезжали. И смахнул белый шарик, приземлившийся в салат.

– Я сюда приехал не молиться, а учиться. Точнее, совершенствовать свои знания. Поэтому празднуй тут без меня. И жди свою ненаглядную Дункан. Стихи ее дружка Есенина ты уже выучил. Так что у вас появится реальный шанс обрести друг друга.

Я комично поклонился. Схватил за ниточку белый шарик. И пошел к выходу, размахивая им, как белым флагом. Я человек миролюбивый. Конфликты и войны мне ни к чему. Правда… Ты уж извини, Туполев, но я тебя все же сдам. Не философствуя, не молясь и не мучаясь муками совести. Как и положено в Городке.

Я распахнул двери своего убежища. Шарик выскользнул из моих рук и первым влетел в комнату. Он красиво и легко кружился по комнате, подгоняемый морским ветерком из форточки. Неожиданно раздался взрыв. Такой бойкий. Громкий. Звонкий. Я невольно зажмурил глаза. И уши прикрыл ладонями…

Ну вот! Все же взрыв меня нагнал. Какого черта! И это не взрыв эмоций. Такое ощущение (это, наверное, от нервного напряжения), что в моей комнате взорвалась, по меньшей мере, петарда. О нет, это всего лишь шарик. Белый такой шарик. Знак любви и согласия. Как флажок. Для перемирия. Хотя какого черта! И от какого черта такой флажок кого-нибудь по-настоящему спас? Хотя многие сдавались на милость врагам под белым флагом. Ну и ладно. Взял и лопнул. Как жаль! И я наконец переступил порог комнаты.

Шарик, как белый носовой дамский платочек, лежал на лице дамы. А дама лежала на моем диване. В белом воздушном платье. И с края свисали белые туфельки-лодочки.

Вот уж день сюрпризов! Вначале – убийство Аристида. Потом пир на весь мир со скатертью-самобранкой. И на десерт – дама в моей комнате. На моем ложе. Что ж, за убийство, похоже, здесь платят неплохо. И что же – неплохое завершение дня. Конечно, жаль, что это не Яга. Но все же вечер с незнакомкой в белом («Но припомнил я девушку в белом…») определенно лучше и качественнее, чем пьянка с тупым мордоворотом в черном, еще смеющем называться Туполевым.

Похоже, я поторопился с ликованием. Я приблизился к девушке в белом и осторожно убрал с ее лица лопнувший шарик, напоминающий белый платочек.

Тьфу ты! Не выдержал я и сплюнул. Передо мной лежала не незнакомка, а очень даже знакомая Дункан. Еще чего не хватало! Еще и уснула на моем диване! Вообще обнаглела!.. У ее изголовья, на журнальном столике, стояла кружка с недопитой водой. Кто пил из моей кружки?.. Кто спал на моей кровати?..

Я грубо схватил Дункан за плечо.

– А ну, девушка, просыпа…

Ее голова безвольно упала на подушку. Дункан была мертва.

Сердце бешено заколотилось. Господи! Что же это? За что? Зачем? Дункаша, ну же, Дункаша… Ну, пожалуйста, проснись! Я машинально тряс ее за безвольные плечи, бил по бледным щекам. Но воскресить ее уже было невозможно. Факт оставался фактом. И я не мог с этим фактом смириться. И не хотел.

Мне было ужасно жаль ее. Но по моим небритым щекам не текли слезы. Так должно было быть, но они не текли. Я чувствовал, что должен сильно страдать. Но у меня это почему-то не получалось. Я знал, что должен был испытывать боль, но не мог. Неужели я настолько стал бесчувственным? Или напротив? Слишком много чувств в итоге убили сами чувства…

Утреннее убийство, которое я совершил, было фикцией, игрой, спектаклем, который мы придумали с Ягой. Зато эта, эта смерть была настоящей. Смерть, удравшая от меня утром, нагнала меня к вечеру…

Ладонями я сжал пульсирующие виски. Что делать?

Ну, первым делом надо звонить Андрееву. По сути, они сами должны были увидеть Дункан по своим дурацким камерам. Впрочем… Могли и не увидеть. Вернее, подумать (а так, возможно, и было), что она спит. К тому же не каждую же секунду они следят за нами. Скорее всего, они просматривают записи позже, вечером. А постоянно следят за конкретными людьми в особых случаях.

Вряд ли Дункан была совсем особым случаем. Хотя… Я ведь ее заложил. Ну и что? А то… Господи, а то, что, скорее всего, они из-за этого и убили ее. И подбросили мне труп. Зачем?..

Ну же, думай, Гиппократ, шевели мозгами. Так. Например, чтобы разрешить сразу две проблемы. Первое – избавиться от Дункан как от ненадежного слушателя повышения квалификации. Значит, если она действительно была ненадежная, то я приложил руку к ее разоблачению и ее смерти. И второе – чтобы окончательно связать меня по рукам и ногам. И пришить мне второе убийство. Первое убийство, Чеснока, я все же выполнял по их воле. Второе – якобы по своей. И мне уже трудно будет доказать что-либо обратное. И я уже в ловушке…

Нет, что-то не сходится. Все это как-то противоречит реальности. Зачем бы я стал убивать Дункан у себя в номере? Да и на момент убийства у меня есть надежное алиби – я убивал совсем другого. В больнице и при свидетелях. Тогда какого черта!.. Я тупо соображал, так же тупо глядя на мертвую Дункан. И чувства мои были такими же тупыми.

Лишь нарядное белое платье. Оно, именно оно, вызывало невероятную жалость. Такую, что горький ком подкатывался к горлу. И я потянулся к стакану, стоявшему на журнальном столике. Наверное, из него и пила Дункан перед смертью. И я тут же отдернул руку. Возле стакана лежал белый листок бумаги. Ну, как же я сразу его не заметил?.. Взять или дождаться Андреева? И я решительно схватил листок бумаги.

Всего несколько строк. И вся жизнь. В которой надевают белое платье только в двух случаях. Или на свадьбу. Или на смерть. Свадьбы у Дункан так и не случилось. Зато смерть не дала себя долго ждать.

«Гиппократ, миленький, прости, что решила уйти из жизни у тебя на диване. Глупо, конечно, но у тебя почему-то не так страшно. У тебя под окнами шумят автомобили. Какие-никакие в этом крохотном городишке. А у меня на другой стороне дома – полная тишина. И жутко завывает ветер. И становится так невыносимо жутко… Видишь, я оказалась обычным романтиком. В жизни этого не было. А смерть это проявила. Как негатив… Понимаешь, из двух рисков я выбрала менее рискованный. Я выбрала смерть. Жизнь для меня гораздо опаснее, поверь. И более преступна, чем самоубийство. Особенно, когда ничего в жизни уже не исправить… Помнишь наш разговор? Ты, бедненький Гиппократик, так ничего и не понял. Но я надеюсь, еще поймешь. И надеюсь, у тебя будет шанс что-то изменить. В отличие от меня… Мы мало были знакомы, но я почему-то на тебя надеюсь. А возможно, я не права. И все вы одинаковы. Все. Если вы здесь. И я такая же, если была здесь. Но у меня все же нашлась капелька совести, чтобы уйти из этого Городка. И вообще уйти… Может быть, я просто вспомнила ту песочную дорогу? И теплые руки родителей? И то ослепительное солнце? И синий-синий цикорий по обочине?.. Да ладно, не важно… А Туполеву передай, что я любила его. Хотя он – законченный подонок. Но полюбила я его сразу, когда и сама была такой же. Так что… Белое платье посвящено ему. Ведь замуж я так и не вышла. Может быть, где-то там… Так уж лучше сразу – в белом. Никого не напрягая. И не раздумывая. И не подбирая гардероб… Ну, прощайте. И еще раз – прости, что испортила тебе день. Этот плед, что на диване подо мной, ты постирай, а то пользоваться будет не гигиенично… И все будет в порядке. Дункан».

Так, так, так… Мысли мои взрывались, как петарды, как белые шарики. Нет, не простое, далеко не простое письмо. И у меня так мало времени. Что же делать, что? Нужно срочно звонить. Иначе наверняка прицепятся – почему я так долго медлил. Нет, она не зря умерла именно у меня на диване. И письмо было не просто прощальным… Ну же, Гиппократ, напряги свои извилины. Ну же, прочитай письмо между строк. Хоть что-то сообрази, не такой уж ты тупой!

Я пробежал письмо еще раз.

Так. Раз: она подчеркнула, что решила свести счеты с жизнью на моем диване. Два: я что-то должен понять из нашего вчерашнего разговора. Три: она больше доверяла мне, чем Туполеву, и решила поставить на меня. Четыре: я должен что-то изменить, возможно, предотвратить. И пять: постирать плед. Тот, что на диване, под нею…

Ну, конечно! Пятый пункт на данный миг должен стать первым. Плед. Она спрятала там важную для меня информацию. С какой стороны скрытые камеры? Возможно, со всех. И она так рассуждала. Так что сейчас мне остается одно – якобы попытаться ее спасти. Или якобы убедиться, что она мертва. Хотя это не только врачу, но и козлу было бы ясно.

Я смочил полотенце холодной водой и стал обмакивать им мертвые волосы и мертвые глаза Дункан. Ее мертвое лицо. Другой рукой я аккуратно шарил под пледом. И вдруг наткнулся на небольшой пакет. Как бы незаметно его вытащить? Я приложил ухо к груди Дункан якобы прослушать сердце, которое когда-то стучало. Но не теперь. Мне даже стало немного жутковато… И ловко, как фокусник, быстро сунул пакет под широкие полы рубашки… Удалось! Наверное… Удалось…

Затем я, как полоумный, бросился к телефону. Пот тек с моего лица в три ручья. Почему говорят – в три? Не в четыре, не в два, а именно в три? Только теперь я это понял. Потому что со лба и с висков… Нашел время думать об этом. Хотя времени на все я потратил уйму. И у меня, безусловно, об этом спросят. А может, это мне только показалось – что уйму? И что такое – уйма? Странное, дурацкое слово. Интересно бы узнать его этимологию… Да, я уже совсем чокнулся. От шока?

Нервишки шалят, нервишки. Ничего же существенного не произошло. Подумаешь, постоял. Нашел письмо. Потом прослушал сердце Дункан. Просто попытался проверить – жива ли она? Вот и все… Нет, нужно настаивать на шоке. Не каждый день находишь на своем диване мертвую девушку. В белом…

Я все кратко рассказал по телефону Андрееву. И мне показалось (возможно, лишь показалось), что он удивился. Значит, они были не в курсе.

Андреев приехал с бригадой скорой помощи и в окружении штатских. Полиции не было. Либо это была уникальная полиция в штатском. Потому что по форме можно было бы определить – в какой стране мы находимся. Хотя сегодня само название работников органов охраны порядка – полиции – тоже интернационально. Фиг разберешь, в какой ты стране. Полиция – она и есть полиция. И далеко в Африку ходить не надо. Универсальность… А дяди Степы-милиционеры остались в далеком прошлом…

Эти работнички порядка шарили по всей моей комнате. А я все время ощупывал пакет у себя под рубашкой, словно кто-то мог его вытащить.

Андреев быстро пробежал глазами по прощальному письму Дункан. И оно ему не понравилось. Он впился в меня рыбьим взглядом.

– М-да, Гиппократ. Влипли вы, похоже.

– Да сравните ее почерк! Сделайте графологическую экспертизу. И потом уже будете меня в чем-то подозревать.

– Да ни в чем я вас не подозреваю! Вы не настолько тупы, чтобы отравить Дункан у себя на диване. И еще подделать прощальное письмо. Все гораздо хуже.

– Что значит – хуже? – Я похолодел.

– Ну не нравится мне это письмо. Не нра-ви-тся! – по слогам повторил Андреев. – В связи с вами не нравится. Дункан была человеком ненадежным. Почему вдруг она письмо написала – вам? Словно доверилась – вам? Это более чем странно.

– Ну хорошо, вы слышали наш вчерашний ночной разговор?

– Да, прослушал, – сухо ответил Андреев. – Бред какой-то. Какие-то массовые убийства. Какие-то чужие дети…

– Вот и я про то же. Бред! И этот поток бреда она от души вылила на меня… Потому что Туполев был изрядно пьян и сам нес такой же бред. Бред на бред – как-то не очень. А Клеопатру она терпеть не могла. Вот я и попался ей под горячую руку. Вернее, под горячую голову.

– Ладно, я с этим еще разберусь, – хмуро сказал Андреев.

И мне его хмурость не понравится. Похоже, он серьезно с этим будет разбираться. Только бы они не заметили, как я вытащил пакет. Только бы не заметили.

В коридоре послышались шум и крики. Я узнал истеричный голос Туполева. Наконец он прорвался сквозь кордон полицейских.

– Не верю! Черт побери! Не верю!

Он затормозил посередине комнаты и замер как вкопанный. Именно как вкопанный – такое понятное выражение. На диване так же мирно лежала девушка в белом. И на лице ее прочитывалось явное облегчение.

Туполев всхлипнул. Приблизился вплотную к дивану. Погладил Дункан по волосам.

– Уже верю, Дункаша. Ну зачем же ты так… Так кардинально. А вот я бы не смог. Так кардинально. Может быть, по-другому. Может быть… Как-нибудь… Эх, Дункаша, если бы я тебя полюбил, может, все бы и не так вышло. Все бы вышло не так.

Туполев еще что-то долго бормотал словно в бреду. Его увел какой-то санитар скорой помощи. А на пороге возникла Яга… Как же я давно ее не видел! Мне казалось, тысячу лет. А всего… Всего-то прошли сутки. Целые сутки – как целый век… После смерти, после любой смерти, время кажется совсем другим. Оно делится. И сутки становятся веком. А миг – сутками.

Я перевел взгляд с девушки в белом, которую уже ничего не тревожило и никогда не потревожит (какое страшное слово – никогда, или, напротив, счастливое?). Я перевел взгляд на Ягу, которой неслыханно обрадовался. Особенно меня умиляла ее голубая маечка с мордочкой Микки Мауса и надписью под ним: «Хеппи-энд»… Да, мне нравилась девушка в белом, но теперь я люблю в голубом… К черту смерть! В конце концов, не знал я эту Дункан! Кто она такая?! И никогда она мне не нравилась. Да и смерть я не люблю. Я люблю жизнь! С надписью: «Хеппи-энд»… И я подмигнул Яге. Совсем некстати и неподходяще для похоронного случая.

А Яга отвела в сторону Андреева и о чем-то долго с ним шушукалась, многозначительно поглядывая в мою сторону. Похоже, она втиралась к нему в доверие.

– Ладно-ладно, – прогудел, смирившись, Андреев. – Мы уходим.

Андреев приблизился ко мне и протянул руку для рукопожатия. Жаль, в другой руке он не держал белый шарик.

– Я еще поговорю с тобой, Гиппократ. Но, похоже, все чисто. Ведь мы были свидетелями, как ты на операционном столе разобрался с Аристидом. Тут вопросов быть не может. Так что… Да, его сразу же похоронили, так что не волнуйся. Хорошие были похороны, правильные, со всеми почестями. И Аристид лежал, как живой. Но нет – мертвый ушел в землю, ничего не поделаешь, ничего… А на похороны я не позвал тебя, потому что для первого раза и так на тебя много всего навалилось. Похороны жертвы – это вообще тяжкое бремя. Потом-то ты попривыкнешь… Всякое бывает. Но для проверочного случая… В общем, я тебя пощадил.

– Похоронили?

Нет, этот день, вернее – век, никогда не закончится. Сколько еще испытаний выпадет на меня сегодня?..

– Похоронили. Уже? Зачем? Почему? Кто? Когда? – машинально повторял я вопросительные слова. Все, которые знал.

– Остановись, Гиппократ. Остановись. Я понимаю, столько стрессов за один день. В общем, Клеопатра права. На сегодня я вашу обитель печали оставлю в покое. Что ж, начали со здравия… Придется закончить за упокой. Ничего не поделаешь. Я распорядился еще вам выпивки доставить. Хорошей выпивки, качественной. И икры. Свеженькой… Так что… В общем, ребятки, что я могу еще для вас сделать? Икра и коньяк – не самое худшее завершение дня. Даже на похоронах. Главное, чтобы завтра утром еще какой-нибудь труп не обнаружили в вашем жилище.

А вот еще один труп не помешал бы. Я с ненавистью взглянул на Ягу. Мои глаза стреляли. Опять дурацкая метафора! Но, клянусь, на этот раз метафора могла вот-вот стать правдой. И мой взгляд мог ее убить не понарошку. Она это почувствовала и вовремя отвернулась. Лгунья! Предательница! «Шестерка»! Подставить меня под убийство! Она же обещала, клялась, что Аристиду ничего не грозит. Такой парень! Единственное светлое пятно в этом мраке! И его… Никто иной! Я! Я! Собственными руками! Это она все подстроила! Она давно работает на них. И теперь, теперь окончательно повязала меня. Ну уж нет! Лучше уж как Дункан! Только не с ними! Никогда!..

Я выскочил за дверь, грубо толкнув Ягу. Она еле удержалась на ногах.

– Гиппократ!

Ее голос пытался остановить меня. Но я стремглав бросился к лестнице. И забежал в столовую. Что ж! Икра и коньяк! Пусть будет так. Больше я ничем не могу помочь ни Дункан, ни Аристиду. Ни себе. Сегодня я не меньше мертв, чем они. И мне моя смерть уже начинала нравиться. Я начинал смаковать ее вместе с коньяком и икрой, поминая в первую очередь себя.

Голубой шарик опустился с потолка мне прямо в тарелку. И я начал играть с ним, подбрасывая все выше, выше, к потолку. И напевая: «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над головой, крутится, вертится, хочет упасть…»

– Кавалер барышню хочет украсть, – прогудел позади меня бас Туполева.

Я обернулся. Туполев плакал. Мы молча чокнулись рюмками. И дружно запели.

– Где эта улица, где этот дом, Где эта барышня, что я влюблен…

И одновременно остановились. У нас уже не было барышень, девушек, женщин, в которых мы были влюблены. И никогда, никогда уже не будет. Его девушка умерла. И он только теперь понял, что любил ее. Как же он опоздал! Ведь все могло быть по-другому. Моя девушка меня предала. И я только теперь понял, что никогда не любил ее. Как же я опоздал с этим пониманием! Ведь все могло быть по-другому. Или нет? Или это просто наши иллюзии? Все должно быть так, как есть. Не иначе. Просто нужно смириться. И думать, как жить дальше. Хотя жизнь нас, похоже, загнала в запутанный лабиринт. Но и из самого запутанного лабиринта всегда есть выход. Вопрос – где? Точнее, как его найти?

– Послушай, Гиппократ, или черт тебя знает как! Ты меня послушай!

Туполев поднялся с места, облокотившись ладонями о край стола. Он был изрядно пьян. Его глаза налились красным коньяком и наполнились красной икрой. И он метал в меня красные искринки и икринки. Но мне было не больно. И я вопросительно поднял брови.

– Послушай меня. Это – город подонков. Или, как они его называют, Городок. Как мило? Значит, городок подоночков. Еще страшнее. Вернее, делают тут, производят, понимаешь, подонков… И то не верно! Сюда ведь подонки только и попадают! Кто с изрядной гнильцой. Как я, например. Или как ты… И все равно, Гиппократ, одно они не учли! Маленькое такое дополненьице. Берут подоночков, надеясь соорудить из них этаких подонищь. А в основном получается, веришь ли, совсем наоборот. Подоночки вдруг начинают мучиться и хотят вдруг стать хорошими. Ты сечешь?.. И знаешь почему, ну ответь? Знаешь? Ну хоть догадываешься?

Я беспомощно развел руками.

– А потому в этом, именно в этом и кроется разгадка русской души, чертов Гиппократ! Те, кто подоночки, те, кто с гнильцой, – оказываются мучениками, а потом и вовсе святыми. Невозможно в нашей стране выучиться на подонка. Если они есть – то уже есть. А те, кто учится… Это зачастую мученики, Гиппократ. Вот так. Вот и провалятся они со своим экспериментом, ей-богу провалятся. Но… Даже та мелочь, та падаль, которую они все же сумеют создать, способна на многое. И это страшно, очень страшно. Ведь один человек способен, к примеру, взорвать автобус или самолет. Один человек способен отравить сотни. Один человек способен… Эх, если бы ты знал… На что способен один человек. Вот, наверное, подоночков-отличников для своего дела не хватает. А остальные… Остальных – в расход. В общем, или как Дункан, остальные… Дункаша… Дункашенька…

Туполев машинально возвел свои очи к потолку. Там все было по-прежнему. Камеры. И Туполев низко и как-то не театрально поклонился.

– Спасибо за внимание.

Он бухнулся своей тушей на место. И покачнулся.

А я задумался. Я не знал, что делать. Я не пьянел. И, в общем, для сбора информации, у меня были все возможности. Но, с другой стороны, за нами наблюдали. И мое любопытство или безмолвное молчание могли сыграть не в мою пользу. А с третьей стороны – не нужно преувеличивать – идет просто пьянка. Поэтому имею право быть и любопытным или просто молчать… И я для подтверждения своей мысли оглушил рюмку коньяка.

– Эх, Туполев. Честно скажу, я новичок. Я мало что понимаю в твоих словах. Как ничего не понял и в речи Дункан. Вы путаете меня. Словно вот специально хотите запутать. Что-то говорите такое, о чем я должен догадаться. А я не могу, не могу! Ну, про себя, про свое дело я знаю. И то приблизительно. И оно не кажется мне таким уж чудовищным. Очистить мир – не такая и плохая задача. Поштучно. Очищать от тех, кто этому миру мешает жить… К тому же и платят за это не так уж плохо. Почему бы и не совместить вселенскую справедливость и разумные доходы?.. Ну, вот ты подумай… Веришь, я как врач говорю!.. Ты Туполев не врач. И многое не сможешь понять. Ты не сможешь понять главное – боль! Настоящую боль! Если бы ты знал, что это такое. Если бы ты видел эти руки, простертые ко мне. Не как к врачу. Как к Богу! Пожалуйста, избавьте от этой боли! А я не могу. Чтобы избавить, чтобы – и живи, и радуйся. Тут цена другая. Только смерть. Единственное благородство в подобной боли есть смерть, как ни страшно это звучит… Вот так, Туполев. Смерть тоже бывает благородной, только никто не хочет или боится это признавать.

– Геббельс, – как-то устало констатировал Туполев. И я мысленно согласился.

– А остальное… Избавьте от нищеты, помоев, грязи, безработицы, от смерти детей, которым никто не поможет. А другим детям была бы возможность – помогли. А у кого нет возможностей… Знаешь, Туполев, знали бы они это в утробе… Мало, поверь очень, очень мало захотело бы появиться на свет… Вот и вся арифметика. Мы, оказывается, заставляем их жить! Заставляем! Зачем? Ответь зачем! Мы заставляем их мучиться секундно, минутно. И не только физически. Зачем? И не это ли и есть преступление? И не пора ли эти ошибки исправлять. Кстати, исправить их не так уж и сложно, поверь.

– А ты мразь…

– Можешь и так меня обозвать – не обижусь. Я мало значения придаю лингвистическим изыскам. Но ты спроси вот у людей, вот у всех несчастных людей – кого они предпочтут? Меня, мразь, которая в миг способна их осчастливить. Или этих благородышей, которые просто позволяют им жить в аду. Может, потом рай и есть, а если нет? Благородыши это тоже не знают… Эх, Туполев, Туполев. Ты не добежал до такой простой истины! Равенство невозможно! Это нонсенс. Даже если чудесным образом ты сделаешь всех финансово обеспеченными… А как быть с остальным? Со здоровьем, инвалидностью, умственными способностями? Хорошо – это крайности. Как ты сотворишь равенство в бездетности, в потери родных. Во внешности хотя бы, черт побери! И я не касаюсь гениальности, таланта. И бездарности, которая мечтала бы быть гениальностью и талантом. Это все равно… Это все равно уничтожение друг друга. Это все равно война. Война невозможна только тогда, когда равенство будет абсолютным. Не за то сражались, дружок, не за то равенство. Деньги – это та самая мелочь в кармане равенства. Деньги – это тот самый пустяк… Впрочем, равенство возможно. И поэтому – в том числе – я и здесь.

– И все же…Ты мразь. Я все же надеялся… Раз Дункаша… К тебе пришла. Нет, ты мразь! В одиночку чистишь мир? С помощью лекарств и скальпеля? Так мило! Одного на кладбище, а за ним раньше срока свита родных и близких. Одного убил, а другие сами подохнут. Чистая работка! Позавидуешь!.. А знаешь, что чистишь ты не тех. Тех, кого нужно чистить – они здесь! Перед твоим носом! А ты мразь… Ты хуже… Ты даже хуже нас… Тех, кто самолеты взрывает!.. Мы хоть в глаза людям не смотрим! Ну, не знаем мы, какого цвета у них глаза. У тех, кто сидит в самолетах. А ты, падаль, все знаешь! И цвет глаз, и рост, и мысли его… И мечты, поди, тоже знаешь. И родственников его знаешь, которые вначале передачки приносят. А потом… Потом будут убиваться на могилке. И убьются, главное же – убьются!.. Все, все, падаль, знаешь. И своими руками, своими руками… А мы что – нажать на рычажок, перевести стрелочку, запустить не в ту сторону. И пшик! Не видел, не знаю, не помню… А ты, ты… Мне-то обломки самолета могут присниться – не более. Глаз, глаз-то я не видел! А тебе. Тебе – что? Или ты без снов? Удобно! А?

– Какие самолеты, дурак? Я не понимаю! На, выпей лучше! – Я протянул ему бутылку коньяка.

– Напоить хочешь? Не старайся! И без тебя готов нажраться, с удовольствием. И ни о чем, ни о чем не пожалею! Да, самолеты! Я по их части! И не только! Запомни, идиот. Самолеты просто так не падают. Ну, редкость, поверь, если просто так. Самолеты убивают! Целиком! И никаких случайностей! Как и остальное! Ну на случайность – пару процентиков, и то с натягом… А ты что, не просек, что уже давно война. Что мы живем в военные времена. Что мы – военнообязанные… Только вопросик один возникает – кто на чьей стороне?.. И поэтому во время войны не болеют. Во время войны ничего просто так не взрывается, не горит и не тонет. Ты хоть это понимаешь? Да, я знаю больше, чем ты думаешь!..

Туполев глубоко вздохнул и глотнул коньяка прямо из горла.

– Ты хоть раз подумал своей дурацкой башкой, как все закономерно и циклично? И не на одну страну настроено! Одна страна – не интересна. Если в одном месте что-то рухнуло, жди, что подобное случится где-то еще, возможно в другой части планеты. Мировая война!.. Это гениально придумано! Распространение страха! Мировой страх! Невозможно проснуться утром нормально, без страха. Пойти на работу без страха… Идешь как на войну. И не известно – вернешься ли? Едешь в отпуск? А не окажется ли твой отпуск вечностью?.. Сейчас все как на войне… Не успел очухаться от страха самолетопадений – тут же взорванные трамвайчики в разных частях света. Не успел очухаться – тут же взрывы в шахтах в разных частях света. Не успел очухаться – тут же школьнички стреляют в своих одноклассников в разных частях света. И пожары, и наводнения, и ураганы… И один за другим. Словно кто-то стоит перед картой и – как в дартс – бросает в нее дротики. Как в мишень. Куда попадет – там и трагедия…

Он еще раз приложился к бутылке.

– Уже без страха жить невозможно. Он, как кожа. Как рука. Как голова. Он становится твоей частью тела. Без части тела жить тяжело. Лучше не рыпаться. Лучше бояться. Лучше сидеть и дрожать. Замкнуться в своей конуре, зарыться в своих родственничках – и не рыпаться. Может, и выживешь… Какие уж тут вселенские вопросы! Чихать на них! Главное – выжить! Хотя все равно человек – дурак. Ну, выживет он свой положенный срок без вселенских вопросов. Но придет час – и хана! И родственнички могут предать и предать тело земле. А со вселенскими вопросами меньше шансов на предательство. Но больше шансов… Чтобы не забыли. Хоть один человек на интернациональной Земле. Один. Чтобы не забыл. И его будет достаточно для одной вечности… Черт, я запутался, да ничего не больше. Просто, наверное, так умереть не стыдно. И не так страшно. Страшно всегда тем, кто за жизнь дрожал. Кто не цеплялся за жизнь – себя отпускать из нее не страшно. А теперь… И главное – нет войны. И нет, нет врага. Вот оно – главное. Никто не видит врага. Во всем виноваты климатические и техногенные катастрофы! Или случайности. Не более!.. Против чего ты попрешь? Или, как Дон Кихот, сражаться с ветром? Э, нет, не получается сражаться с ветром, водой и огнем. Не получается… Эта самая страшная война – необъявленная. И Левитан ее больше не объявит! Да и левитанов больше не существует! Война, у которой нет врага. Он есть, но никто, никто не земном шаре до него не доберется. И никто, никто не поймет – кто он? Даже приблизительно… Я не знаю, почему, почему вдруг Дункаша…

Туполев опять не выдержал и всхлипнул. Мне так хотелось что-то ответить ему. Но, кроме дежурного «успокойся», ничего придумать не смог. Не было в моем лексиконе успокоительных слов для таких, как Туполев. Единственное, что мог бы ему предложить – успокоительное. И то вряд ли. Не хватало еще транквилизаторы вместе с алкоголем. Не хватало, чтобы я еще убил и его.

– Дункаша, – на этот раз Туполев громко икнул и даже мрачно пошутил, – вспоминает, поди, даже на том свете…. Знаешь, она тоже, как и я, поняла, что есть пределы человеческой подлости. Есть. Вот тебе и тайна русской души. За эти пределы редко кто может выступить. Хотя теперь… Теперь их больше, гораздо больше у нас. И все же, возможно, просто потому, что они еще этого предела не узнали. Или еще проще. Просто потому, что самый легкий способ – сделать всех чокнутыми. Превратить мир в сумасшедший дом! А вот это, увы, удается… Ты посмотри на нашу страну, Гиппократ! Сколько на твою долю выпало нормальных и сколько шизоидов?! Вот то-то! Это не от нас зависит, не от нашей генетики. И это тоже война. Это те же невидимые концлагеря, где на детях проводят опыты. Впрочем, опыты проводят на всех. Но на детках всегда легче, когда они еще не люди… Вот так. И сопротивляться не могут. А взрослые не могут их защитить, потому как не понимают. И уже многие, многие, многие не смогут защититься, даже если бы захотели. Даже если бы уже что-то поняли. Потому как на верхушке – клерки. Ты думаешь – это не клерки? Не важно, как они называются – менеджеры, руководители фирм, телевидения, фестивалей, конструкторских бюро… Депутаты, чиновники, советники… Клерки. Точнее, роботы. Без мыслей и чувств. Но с высочайшим чувством креатива. Нет, рождены они нормально. Но стали клерками. По собственной воле. У них просто отсутствовало чувство сопротивления. И присутствовало чувство жадности. Вот так… А нужно, чтобы хоть кто-то из нас остался в живых… Нет, я не о том. В живых останутся многие… Чтобы хоть кто-то из этих многих просто остался нормальным. Какое замечательное слово – норма…

– А ты, Туполь, – не выдержал я и грубо ответил. – Ты же… Рожденный нормально, без отклонений. Кем ты стал?! По собственной воле! Не от жадности ли? Вижу, объявив всех сумасшедшими, ты один хочешь оказаться за стенами палаты номер шесть. Норма? Посмотри на себя! И не смеши!

– Ага! Попался! Вернул мне же мои слова. Мол, сам – дурак! Вот он – современный диалог, придуманный с начала Сотворения мира! Диалог… Ты… Ты не понимаешь… Да никто не желает понимать, с чего все начиналось. Первым было слово! Им, поверь, все и закончится. А начиналось… С умения вести диалог. Подлый диалог… Ты это хоть просек? Когда слово ставит в тупик. Когда оно унижает. Или сводит с ума! И главное – нормальному человеку нечем крыть! Потому как он нормален! Эти диалоги закрывают двери не только для элементарной беседы. Для понимания. Они закрывают двери для чувств, совести. Поверь, еще никто не анализировал подобную манеру вести диалог, никто! Хоть бы кто-то за диссертацию взялся. Так нет – потому как в это трудно даже въехать! Я пытался… Не получилось. Я не лингвист и не психолог. Но в нынешнем диалоге главное – не давая опомниться собеседнику, возложить на него свои же грехи. А заодно все грехи мира. Мгновенная атака! С ходу – в бой! Пусть защищается. При любой защите от слов, даже от самого что ни на есть вранья – на лице у собеседника глупость и вселенская вина! Вот поставить его в положение, чтобы он был во всем виноват. Он и опомниться не успеет, как сам в это поверит. Начнет оправдываться. А атакующий – никогда, никогда не оправдывается. Тут главное – вовремя наехать! Чтобы собеседник только и успевал пятиться или отскакивать в сторону. Тут главное – нагло сочинять! Чтобы собеседник не сообразил, что ответить на сочинения и уже не мог различить где наглое вранье, а где – правда. Помнить, что вежливого человека наглость обезоруживает раз и навсегда! А если собеседнику вдруг повезет и он сумеет втиснуть веский аргументик, то тут нужно вовремя изобразить на лице такое искреннее недоумение, чтобы жертва диалога понял раз и навсегда – он законченный дурак. Или сумасшедший… Любое самое разумное слово собеседника можно представить вершиной идиотизма…

Он помедлил, налил коньяку уже в стакан и залпом выпил. И мне показалось, что Туполев вдруг протрезвел…

– И еще самое-пресамое главное – неотрывно смотреть жертве в глаза. – Туполев посмотрел прямо на меня. – Своими наичестнейшими светлыми глазами. Не отрывать взгляда от жертвы при беседе ни на секунду. Любой интеллигентик при этом стушуется, сгорбится, заслезится. И поймет, что все грехи мира действительно лежат на нем. И вот в эту секунду он исполнит любое ваше желание! Это он потом очухается. Как от гипноза. И обо всем пожалеет. Но будет поздно. Диалог состоялся.

Как завороженный, я не отрывал взгляда от Туполева. Все-таки он был в стельку пьян. Язык заплетался. Руки (если такое возможно) шатались. Он даже не мог подцепить вилкой икринку. Но глаза… Я вдруг увидел его глаза. И первый раз понял. Когда в глазах есть норма. У него была норма, от которой он когда-то бежал. Он, который сознательно стал подонком. Он вдруг – через этот икристо-коньячный путь – на моих глазах превращался в философа. И его путь был завален вселенскими вопросами.

Туполев становился опасен. И его вопросы становились опасными. Но я вдруг стал за него переживать. И в этих переживаниях схватил его за локоть и умоляюще! Умоляюще попросил идти спать.

– Спать? – Он в ответ расхохотался. – С Дункан я уже спать не могу. Она спит без меня. Тогда зачем? Я виноват… Я, только я. Не потому что с ней не спал, хотя и потому тоже. Просто это я ей рассказал такое… В общем, я рассказал, чтобы она поняла – на что идет. Нет, скорее для того, чтобы она меня уговорила не идти дальше. Туда, где апофеоз войны… Черт, так картина называется? Верещагина? Я однажды видел ее. Пресквернейшее зрелище. Антиэстетичное. Безнравственное… И здесь, только здесь я понял, насколько она нравственна. Да, Гиппократ – нравственна! И эстетична!.. Пирамида из черепов! Сожженные деревья! Раскаленная пустошь! Злорадствующее воронье!.. Нравственна – потому что предупреждает… И еще небо! Что бы ни случилось – небо остается небом. Чистым и ясным! Значит – надеждой на спасение. На возрождение! И призывом к миру!.. Вот так, у меня появилось умение отличать… Небо от черепов. А это не прощается. И ты думаешь – зря теперь черепа в моде? На детских майках. В детских раскрасках! И елочные игрушки в виде черепов? А неба там нет… Вот что безнравственно, мягко говоря… Дункаша… Это я, это все я. Не нужно было ей ничего говорить. Ничего…

Последние фразы Туполева были уже совсем бессвязны. Он на моих глазах засыпал… Но внезапно резко открыл глаза и резко выпалил:

– Гиппократ, а ты – подонок! Зря я тебе все выложил, зря… Но знаешь, я отосплюсь и снова буду таким, как ты. Совсем скоро. Лишь отосплюсь…

Я вышел за дверь. За дверью стоял управдом… Или приватник… Или дворецкий… Как кому нравится. Мне ничего не нравилось. И он в том числе. Он все слышал. Хотя слух, думаю, у него был хуже, чем у видеокамер. Впрочем, мне предстояло продолжить игру. Слишком многим и многими я пожертвовал, чтобы выйти из игры.

– Он пьян, заберите его. Наболтал тут всякой чепухи. Нужно доложить, конечно. Но я думаю, он выспится и во многом раскается. Так что с ним все будет в порядке.

Я не верил в то, что говорил. И не верил, что мне поверят другие. Особенно этот – с лицом телеведущего.

И тут я увидел улыбку управдома. Это была не улыбка. Нет. Это… Ну, когда на очень сухом песке – разводы. Высохшие русла от ручейков воды. Расползающиеся узкими извилистыми змеями. Которые чисто физически неприятны… Или когда трескается земля похожими змееподобными узкоколейками. Только тогда земля физически неприятна… Такой и была улыбка официанта.

– С ним все будет в порядке, – сказал управдом, и мне показалось, что кто-то ногтем провел по стеклу. – Не беспокойтесь. И можете не докладывать.

Он улыбнулся. И я физически почувствовал, как где-то еще земля дала трещину.

– Он проснется, и…

И я вдруг понял, что Туполев уже никогда не проснется и что я вижу его в последний раз. И я не ошибся…

Это уже потом, потом мне просто сказали. Кажется, Андреев или кто-то очень похожий на него:

– Самое главное, что нам помогает с русскими – проверка на алкоголь. Вот на том они и горят. Вот и вся байка о тайне русской души. Ну, все пьяные – люди как люди. А эти… Эти по-прежнему, почему-то именно в самом свинском виде вдруг решают стать не свиньями, а просто людьми. Нормальными людьми. И это ненормально. И это парадоксально. И это единственный феномен, не разгаданный до сих пор. Но мы работаем над этим…

Они действительно работали. И мне вдруг впервые, по-настоящему, искренне, от всей души, от всего сердца, ну, как еще говорят… От каждой пылинки на одежде. До каждой клеточки мозга… Мне захотелось работать против них. Не просто работать. Мне захотелось их уничтожить.

Жизнь бесценна. Конечно. Но лишь когда это касается людей. Животных. Или травы. Или цикория у дачи моего детства. Или детства Дункан. Или любого детства… Эти же не попадали ни в одну категорию. Ни в один вид. Ни в один род. И я их уже пощадить не мог. И не хотел.

Утром я закрылся в душевой – единственном месте, где меня не могли видеть. А если и могли, то я на всякий случай сделал так, чтобы они все равно ни черта не поняли. И вскрыл пакет, оставленный мне Дункан. Перед своей смертью… Это был ее дневник. Я вложил его в глянцевый журнал о глянцевых автомобилях. И стал читать под оглушительный шум душа.

Это был дневник девушки, которая поверила и доверила его только мне. Мне сложно было понять ее логику. А впрочем… Туполева она слишком хорошо знала. Туполев был всегда слишком эмоционален и слишком пьян. Никогда нельзя доверять пьяницам. И эмоциям. Они всегда выдают. Особенно, если их слишком.

Это был дневник, вложенный в голубую пластиковую обложку и исписанный мелким неразборчивым подчерком. Но я был врач. Я умел прочесть любой почерк. Самый неразборчивый. Напротив, я даже привык к таким. И сам так писал…

Но начал я не с первой страницы. С последней. Как в детстве – когда хочется узнать финал. И читать книгу с конца.

И не ошибся… В «кармане» задней обложки лежала вырезка из газеты. Я не понимал, как она туда попала. Ведь мы были совершенно оторваны и от большой земли, и даже от мало-мальского информационного пространства. Видимо, не все.

Скупая манера письма. Типографский шрифт. Как всегда – черный. Как всегда – четкий, так не привычный для врача. И никаких эмоций! И это почему-то возмутило меня. В первую очередь. Словно я не хотел больше ни о чем думать. Словно я хотел защититься от собственных эмоций. Но не получалось…

Это была лаконичная заметка о том, что на детском празднике в честь прихода весны в детском развлекательном центре погибло 83 ребенка. Спасти никого не удалось. Запасной и основной выходы по случайности были заблокированы. Пожар начался из-за брошенной петарды. И молниеносно охватил все здание. Помочь никому не удалось. Хотя пожарные приехали вовремя. Некоторые дети лишь успели написать эсэмэски. «Мамочка, я горю». «Мамочка, люблю вас всех». «Мамочка, прощай, я люблю тебя». «Мамочка, верю, нас спасут». «Мамочка, ты говорила, что наш дедушка самый сильный… Спасите». «Мамочка, где ты, где?»… Все дети погибли… Вот и все. Нет ничего и никого. Есть только пепелище, которому никогда не будет оправдания.

Я посмотрел на дату выхода газеты. Вчерашняя? Значит… Значит, Дункан не выдержала. Значит, это действительно было самоубийство. Этот день трагической гибели детей по случайному (или не случайному) совпадению был днем сожжения фашистами белорусской деревни Хатынь… Понятно, ведь необходимо не просто преступление. Необходимо показательное преступление. С прямым отсылом. Например, к прошлому. С угрозой за прошлое – за прошлую Победу… Прав был Туполев: ничто и никогда не происходит случайно. Ничто и никогда. Когда нет войны. Объявленной войны. Все равно война идет…

Сегодня и я объявил войну. От своего имени. Хотя война идет давно. Извращенная война. Но о ней никогда не расскажут. Так, всего лишь случайность. Всего лишь петарда. Всего лишь халатность. И наказание за должностное преступление. И никаких врагов нет… Но кто вернет десятки погибших детей?

Я продолжил читать дневник с конца. Как в детстве. Хотя с сегодняшнего дня, мне казалось, что никто из взрослых не имел права на свое ушедшее детство… На последней странице были стихи Дункан:

Простите, дети.

Для кого-то еще будет и день, и ночь

С мишкой и одеялком.

Для кого-то будут новогодние дни.

И огни.

И праздники в платьице ярком.

Для кого-то случится сирень.

Ну, та, которая в мае.

У меня нет детей, и вы – не мои.

И я вас даже не знаю.

А для меня – прочь день.

И прочь – ночь.

Я ничем не смогу вам помочь…

Я закрыл лицо раскрытым дневником Дункан. И носом уткнулся в ее мелкие неразборчивые строки. Мне не было больно. Я умел лечить боль. Но эту боль я уже никогда не вылечу. Это не вылечил бы и сам Гиппократ. Мне было… Смертельно больно. И я уже знал, что такую боль невозможно вылечить. Особенно свою. И я решил отказаться от своей профессии. Зачем она нужна, если никогда, никогда не сможешь помочь…

Я объявляю вам войну

Не за погибшую часть света,

Не за свою побитую страну,

А только лишь за Это.

Лишь за Это…

Вслед за Дункан я вслух прочитал эти стихи. Гордо, довольно скупо, довольно холодно и лаконично. Всего лишь еще одна трагедия. В моей единственной стране… Погибли дети. И за ними на очереди, уже от горя, – смерти их родителей, бабушек, дедушек, сестер и братьев. И физической, и моральной. И войны не надо!..

И все же я объявляю войну. Нет, я – не Левитан. Голос хриплый, какой-то вечно простуженный. Врач, а сам вылечиться не может… А может, именно врач и не может вылечиться? Никогда. На нем – все болезни. Болезни его пациентов. Конечно, если врач настоящий, который когда-то дал клятву Гиппократу.

Прости нас, Гиппократ. Ты хотел лечить. Все мы хотели… Когда-то. Но, похоже, лечить – это уже не про нас…

И я заплакал. Мелкие неразборчивые строки Дункан и черный четкий шрифт газетной заметки размывались и тускнели… Как я давно не плакал. Иногда мне казалось – что нас отучили здесь плакать. Что здесь такая атмосфера, в которой слезы неуместны или даже вредны… Впрочем, о чем это я? Слезы вредны и неуместны везде. Репутация плачущего человека постыдна и провальна. Умный шаг. Выгодный ход… Из нас давно сделали людей, не умеющих плакать. Даже над смертью детей. Ведь дети – чужие. Без слез человек становится другим. Слезы – это эмоции. Без эмоций человек становится другим… Я начинал становиться таким человеком.

И вот теперь. Я заплакал. И шрифт, черный, четкий, навязчивый шрифт газеты размылся. И мелкие неразборчивые строки Дункан. Мне было все равно. Мне вдруг захотелось скомкать газетную вырезку и выбросить. Вместе с дневником. Словно ничего и не было… Но я знал, что уже было…

В ванной долго сидеть тоже было опасно. Могли заподозрить. И я еще раз просмотрел заметку. Ничего нового. Погибли дети. Сгорели дети. Те, кто еще мог долго жить, жить, жить… Нет, неправильные слова. Те, кто умирал тяжело, очень тяжело. Ну вот, опять слезы.

Я закрыл дневник. И вдруг заметил на обороте задней обложки дневника мелкие слова, написанные почти неразборчивым почерком Дункан. Только я мог легко его разобрать. Неразборчивым почерком было написано, что вот-вот случится повторение этой трагедии. Ведь трагедии должны повторяться! Повторение всегда загоняет в тупик мысли, чувства, желания… Даже желание жить.

«Будет повторение, – писала Дункан, – только более страшное, если страшнее бывает». Бывает. Она даже указала время и место подобной повторной трагедии.

«Если сможешь – помоги, – писала она мне. Именно мне. – Я не знаю, почему тебе доверяю, у тебя даже нет детей. И у меня не было. Но они есть. Чужие дети… И прости моего брата. Это он. Он заблокировал двери центра. Это он сегодня мне все передал. Через Туполева. И заметку в том числе. В общем, я не смогу… Ничем помочь… Поэтому ухожу. Если бы моя смерть могла спасти… Если бы… Брата наверняка уже нет. Таких уничтожают… Но я простить его никогда не смогу. Может, там… Но вряд ли… Вряд ли. Хотя он, как и я, тоже видел цикорий на обочине дороги. И его также держали за руки наши родители… Господи, ну что же с нами происходит?! Что с нами стало? И когда все это случилось? И почему? Гиппократ… Помоги… Это срочно…»

Это действительно было срочно. Я посмотрел на часы. Дункан написала, что самолет, единственный самолет, принадлежащий Городку, отлетает через два часа. Как я понял, на нем и прилетел вчера брат Дункан и передал Туполеву заметку.

Этот самолет прибывает вообще раз в месяц. Так что другого шанса у меня не будет. Передать точную информацию о готовящемся преступлении – через летчиков. Господи, через каких таких летчиков, если все они – люди, вернее – нелюди Городка!.. Хотя разве у меня есть выбор?

Она права, я должен присмотреться к каждому из них. Я должен рискнуть. Может, с помощью шантажа?.. В общем, придется ориентироваться на месте.

Я уже не плакал. Те, кто объявляет войну, не плачут.

Сердце бешено колотилось, когда я вышел из дому. Не выбежал, не выскочил – это было бы крайне подозрительно. А вышел. И на лице еще изобразил безмятежность. Но сердце металось и бешено колотилось.

Хлынул ливень. А я думал, что в Городке не бывает дождей. Ведь он такой ненастоящий! Ведь в нем придумано все! И море, и дома, и люди. Может, даже солнце. А дождь? Я подставил лицо под его резкие струи. Мне стало легче. Дождь был, похоже, самый настоящий. Я ему неслыханно обрадовался. И не зря.

Я знал, куда мне уйти, Дункан указала гостиницу, где останавливается экипаж самолета. Она находилась на окраине городка. Такси я взять не мог – это было слишком рискованно. Даже более рискованно, чем опоздать. Из двух зол я выбрал меньшее.

Ливень усиливался. Небо обволокло густыми черными тучами. Деревья шатались, как пьяные. И мне показалось, что они непременно упадут. В один миг. И я ускорил шаг. Наверное, маленькая фигурка маленького человека в дождливом вихре была плохо различима. В том числе и видеокамерами. Так что погода играла на моей стороне. Но я еще не понял – насколько. Это я понял, когда добрался до места. Я опоздал чуть ли не на час. Но это уже не имело значения.

Была объявлена нелетная погода. Спасибо тебе, стихия! Дождь, буря, тучи и ветер! Спасибо тебе, вихрь и ураган! Спасибо тебе, природа! Все – за меня! Значит, есть шанс, что все получится. Значит, тот, кто вас выдумал, на моей стороне. На нашей стороне. Впрочем, разве может быть иначе?

Мокрый с головы до пят. С пят – до головы. Стуча от холода зубами. (Какое прекрасное выражение – стучать зубами! Мои зубы, ей-богу, стучали, хотя, возможно, от нервов. Почему не говорят – стуча от нервов зубами – это гораздо правдоподобней.) Счастливый, что не опоздал. Я вбежал в гостиницу. Тут же, как на духу, объяснил метрдотелю, что заплутал в дожде. Мне даже посочувствовали и предложили согреться в ресторане. Я не ошибся. Экипаж был там.

Летчики нервничали и посматривали на часы, запивая свое раздражение кто – чаем, кто – кофе. В отличие от меня – они нескрываемо злились на непогоду или на то, что им нельзя было выпить. Я уселся за столик в углу, ближе к разрывающейся музыке. И пытался присмотреться к их лицам.

Лица как лица. Ничего особенного. На злодеев не похожи. Хотя разве злодеи похожи на злодеев? В общем, никому из них я бы не доверил важнейшую информацию. Но другого выхода не было. И я даже уже приподнялся с места, чтобы подойти к любому из них наугад. Но выход сам меня нашел. Определенно там, где-то далеко, наверху, сегодня играли на моей стороне…

Так вот, едва я приподнялся с места, чтобы совершить ошибку, как увидел длинные ноги, истощенную фигуру, узенькое личико. Стандартный типаж стюардессы… Господи, сама Ада. Из ада? Ну, конечно, как я не придал этому значения? Я же ее видел, когда меня везли на самолете сюда, в Городок. Она поднесла к моим губам какой-то напиток, и я сразу же отрубился. Потом списал это на видение, воображение, возбуждение и черт знает на что еще! А оказалось все правда. Ада! Сегодня ты мне точно послана небом! И не смей это отрицать! Как же я был когда-то в тебя влюблен! Чертовски влюблен. Про любовь – это я не к месту. Особенно на пороге смерти. Или наоборот – все к месту, когда порог…

Нет, порог – не порог, нужно сосредоточиться. Вдруг Ада и есть самое зло. Недаром я когда-то не переставал повторять: Ада, ты послана адом. С чего это я так сейчас обрадовался ее появлению? И все-таки очень, очень обрадовался. И позднее понял – почему. Она единственная из всех, кого я встречал за последнее время, оставалась здоровой на голову. Да, такой же легкомысленной, такой же взбалмошной, такой же расчетливой и ядовитой. В общем – несъедобной. И все же единственно здоровой на голову. Как все это сочетать? Не знаю. Но все прекрасно сочеталось.

Она сразу же узнала меня. Остановилась, как вкопанная, всего на секунду. Тут же широко улыбнулась и помахала рукой. Так всегда делают хорошие стюардессы. Она была хорошей, но только стюардессой. И я ей вопреки всему верил.

– Ты? Герка? Откуда? – еще шире улыбнулась она, усаживаясь рядом за столик. – Вот так встреча! Невероятно! На отдыхе?

Она не давала мне раскрыть рта. И болтала так мило, дружелюбно, словно и не было нашего бурного расставания.

– На отдыхе? – Я нахмурился. – Ну да…

– Ну же, Герка! Ох, как же я тебе завидую! А у меня не получается отдых. Так, раз в месяц сюда – на сутки. Лишь искупнешься разок. Даже не загоришь!.. А ты счастливчик…

Я попытался сосредоточиться. И меня вдруг осенило! Ада понятия не имеет о том, что здесь происходит. Она именно из тех, кто и не будет вдаваться в подробности. Самолет летает к морю. Зона отдыха. Что еще нужно знать? Платят неплохо. Что совсем неплохо… Это и облегчало мою задачу – я мог довериться Аде. И усложняло – я не знал, как ей вкратце все объяснить.

– Ада, у меня к тебе есть важное дело. Важнейшее.

– О, это серьезно! Надеюсь, не замуж предлагаешь?

– Успокойся, нет. Ты, Ада, создана из ада!

И я улыбнулся. Так тепло вдруг улыбнулся, что сам от себя не ожидал. Мне показалось на миг, что я вновь влюбился в нее. Совсем немножко.

– А ты что думал? Из чего создана я? Из тарелок, ложек и поварешек?

– Не знаю. Из гжели, наверное… Но не получилось.

– Получилось, дурачок. Я вот собрала коллекцию гжели. Великолепной гжели! Ага, не ожидал! Я даже потратилась на это, чтобы ты знал! И другой пес – по имени Гаврош – ждет тебя. Он такой же сумасшедший, как и Вражок. И отравит нам всю жизнь… Как же все повторимо в жизни, милый.

Ада легонько прикоснулась к моей руке. И я вздрогнул. Мне было приятно. Более того, мне показалось, что вот оно – настоящее. Такое простое, такое ясное. С обычным дождем за окном. А все остальное… Остального просто нет.

– Нам?.. Это действительно серьезно. Знаешь, Ада, а вдруг у меня появится другая женщина, с рыжими волосами, по имени Яга? – И я ущипнул себя за коленку на всякий случай.

– Я ее впущу. Кто выпускает – тот и впускает. А знаешь, почему? Ее просто нет. Не бывает женщин по имени Яга. Есть только женщины по имени Ада. Не изменяют с теми, кого нет.

Может, и впрямь ничего подобного со мной не случилось? И мы мило беседуем с моей бывшей женой за чашечкой кофе в привокзальном кафе? Я еще сильнее ущипнул себя за коленку… Все же Ада может свести с ума! Пять минут – и обо всем забываешь. Да, она действительно здоровая на голову.

– Ада, а теперь слушай.

Едва я произнес эту заветную фразу, как резко затих ливень, дождь и буря. Тучи поглотило солнце. Стало ясно. Так ясно, что я выразился ясно и очень-очень тихо, приблизив свое лицо к личику Ады. Музыка стучала мне в голову. Очень кстати.

– Ада, теперь запоминай, у тебя хорошая память.

И я ей кратко, не вдаваясь в подробности, выложил информацию и номер телефона, куда нужно обо всем сообщить. Причем я все рассказал таким зашифрованным эзоповым языком, ссылаясь лишь на номер газеты, что она точно ничего не поняла.

– И больше ни о чем не спрашивай.

– А я и не собираюсь. – Ада пожала острыми плечиками.

– А ты знаешь, где мы находимся? Хоть как место называется?

– Я же ни о чем никого не спрашиваю. Поэтому всегда имею хорошую, высокооплачиваемую работу. Только знаю, что на отдых мы сюда доставляем важных, очень важных людей. Вполне правдоподобно. Да, Герка? Или нет?

Из глубины зала громко выкрикнули ее имя. Пора было ей улетать.

– Пора, Герка, пора. Так ты на мне женишься?

– Ада, ради тебя я готов пройти все круги ада. Но обещай, что будешь осторожна.

– Я рада, что ты за меня беспокоишься.

Мы встали с места. Я близко-близко приблизился к Аде. Со всей силы ее обнял. И поцеловал в губы.

– Пожалуйста, будь осторожна, девочка…И прости…

Прости меня, Ада, если я подставил тебя, так ничего и не объяснив. Ничегошеньки. И спасибо – что ты ничего не спросила. Тебе так всегда было лень выслушивать важное. Ты действительно одна из немногих, кто здоров на голову. И наверное, на чувства.

Ада в дверях остановилась. Оглянулась. И помахала мне рукой. Так делают хорошие стюардессы. Она была хорошей стюардессой. Нет, мысленно поправил я себя. Она просто хорошая…

Домой я вернулся на такси. Бояться таксиста мне было поздно. Наверняка нас уже вычислили. Но это уже не имело значения. Я сделал все, что мог. И пусть они со мной делают все, что смогут…

И зачем только я при Аде вспомнил Ягу? Зачем? Предательницу и злодейку. Помяни черта – он тут как тут. Почему нет такого выражения про ведьму? Сегодня я его придумал. Помяни ведьму – она тут как тут… Я еле сдерживал себя, когда она появилась в столовой.

– Приветики!

Я закашлялся. Специально. Так было легче, чтобы не выдать гнев.

– Завтра похороны Дункан. Придешь?

От кашля мои глаза налились кровью. Правда, я не знаю – правда ли, что они налились, в зеркало я не смотрел. Но мне хотелось так думать.

– Приду, – прохрипел я и вновь закашлялся.

Ягу сдуло, как ветром. Хотя ветра в доме не было никакого. Даже кондиционер не работал. Даже форточка не была открыта. Но это правда – ее буквально сдуло. На моих глазах. Ведьма. Может, Ада права? Не бывает женщин по имени Яга. Есть только по имени Ада. Час от часу не легче.

Но уснул я легко. Проспал весь день, вечер и ночь. После встречи с Адой мне и впрямь стало легче.

* * *

Следующим утром хоронили Дункан. Я впервые был на местном кладбище. И оно мне показалось единственно настоящим в Городке. Могилы не были декорациями. Венки и свечи не были бутафорией. Кресты и могильные камни не были макетами. Похоже, в Городке единственно настоящим была смерть.

И Дункан, Дункаша, как ласково называл ее Туполев, не была манекеном или загримированной актрисой, лежащей в гробу. Хотя с нее не сняли даже парик и не надели на близорукие глаза очки. Чтобы никто так и не узнал ее настоящее лицо. И все же она была настоящей, возможно, самой настоящей среди нас всех. Даже если ее уже не было…

Да и нас всех было немного. Парочка незнакомых лиц, наверное, ее коллег по учебе. Андреев со своим бледнолицым шофером-инопланетянином. И я.

Шла над южным городом

Летняя пора.

Крестики-нолики —

Детская игра…

Да уж. Детская… Когда заканчивается вот так. И не иначе. И вместо крестиков – кресты. И от ноликов – венки. И плюсики доигрывают скорбь у разрытой могилы. И выигрывают.

Я, как положено, стоял возле гроба, вежливо сложив руки. Но пальцы мои впивались в кожу до крови. Мне хотелось, ох, как хотелось напоследок сказать Дункан что-то настоящее. Что-то стоящее. Что-то пообещать. Или забрать обратно прошлые обидные слова. Но моя война была уже объявлена. И я должен был молчать. Разве что мог позволить себе вот так, до крови впиваться ногтями в кожу. Чтобы физическая боль хоть чуточку перебивала ту, другую… Не перебивала.

Я стоял и носовым платком промакивал глаза, из которых не текла ни одна слезинка. На венках – прощальные слова: «Дорогой Дункан». На кресте – краткая информация: Дункан и годы жизни. Вот и все, что осталось от девушки. Я так и не узнаю ее лица. Я так никогда и не узнаю ее имени. Кто она по профессии? Где она жила? Кто она и откуда вообще?.. Ничего не узнаю.

И тут меня осенило – вот куда, в том числе, пропадают люди. Вот они – я обвел мрачным взглядом могилы – пропавшие без вести. Пропавшие и попавшие сюда – на другую планету, названия которой я тоже не знаю.

И я невольно бросил взгляд на инопланетянина. В лучах раскаленного солнца он выглядел еще более выгоревшим, бесцветным. Словно его самого недавно вытащили из могилы и забыли загримировать. Я невольно поежился, хотя действительно было душно.

Андреев сказал несколько слов. Сколько еще мог он сказать?

– Хорошая была девушка. Правильная. Что-то не выдержала. Наверное, любви. С девушками это случается.

– Наверное, – как эхо, повторил я некстати. – А почему некстати? Как же легко списывать все на любовь.

Я поправил новый галстук на траурном костюме. Лучше помалкивать. Все должно выглядеть как положено.

– Она что-то оставила после себя? – Андреев пристально посмотрел на меня.

И его рыбьи глаза увлажнились от яркого света. Я не отвел своих глаз. Я уже знал верную форму диалога.

– Нет. Разве что это. Я сорвал их на обочине дороги. Она говорила что-то о детстве. Из всего я запомнил лишь эти цветы.

Я приложил к подножию гроба букетик синего цикория. От ее мамы. От ее папы. И от меня. Да, и еще от ее маленькой родины. Впрочем, уже и не знаю – может, и от большой. И вообще, бывает ли Родина маленькой? Но это как для кого.

– А почему нет Туполева? – Это был заурядный и очень простой мой вопрос. Невинный вопрос.

– Туполева? – Андреев так естественно почесал за ухом. Что я невольно почесал за ухом вслед за ним. – А он утонул. За буек поплыл, дурачина. И не выплыл. Пьяницы всегда тонут. И вот удивительное явление – пьяниц не находят. Такое ощущение, что алкоголь, сам алкоголь их притягивает ко дну. И не отпускает. Пьянство – тяжелый крест. Где-нибудь да прихлопнет.

– Наверное, – равнодушно ответил я.

И почувствовал на своих пальцах, вонзившихся в кожу, липкую кровь… Прощай, Туполев, прощай. Но ты меня сегодня не удивил… Я следующий? Безымянный? Пропавший без вести? Никто обо мне не заплачет. Даже Вражок. Он свое уже отплакал. Ада? Господи, только бы у нее все получилось. Мог бы поплакать о моей пропавшей и пропащей судьбе Валька Лисецкий. Но он оказался подонком! Мягко сказано. Язык не поворачивается по-другому. Язык не поворачивается – что за ерунда! Я же не косноязычий. Бедная Иришка, бедненькая. Если бы она знала… Если бы только знала… Что ее муж, врач… Врач… Убийца…

Язык, похоже, повернулся. Да еще так, что я закашлялся. К месту теперь выражение – и язык проглотил. Я громко глотнул. Получилось, что я глотаю слезы.

– Вот-вот, милый мой, дорогой! Они умерли почти одновременно. – Меня встряхнул монотонный голос Андреева. – И неужели, неужели в этом. Хотя бы… В этом не обретут счастья? И это так утешает…

Я посмотрел на белое платье Дункан, на котором так живописно смотрелся синий букетик цикория. И мне вдруг (ни к месту) подумалось, что у нее теперь будет счастливый брак. То, что она так ждала всю жизнь. И дождалась… Хорошо, что я еще не крикнул: «Горько!» Мне было горько.

– Они уже обрели свое счастье, – сквозь зубы процедил я. – И без нас с вами. Все хорошо. Все будет очень хорошо.

– Вам плохо? – Андреев не сдавался. – Вам плохо? Может быть, вы потеряли друзей?

– Не беспокойтесь. У меня здесь нет друзей. И не будет. Дружба – опасная вещь. А я хочу жить в безопасном пространстве. Там нет места для дружбы и любви.

Вот и все. Какая же долгая все-таки жизнь, даже если она и недолгая. В ней столько всего! Даже если она и недолгая. И какая же короткая смерть. В ней – ничего.

– Проедем? – Андреев догнал меня у выхода из кладбища.

И ненавязчиво подтолкнул к машине, за рулем которой был тот же инопланетянин.

– Прямо уже так – проедем…

– Вы меня не поняли. Вам нужно подышать морским воздухом.

– Я им уже надышался вдоволь. Но если вы настаиваете…

– Настаиваю.

Всю дорогу мы ехали молча. Пейзажи меня уже не волновали. Я вдруг вспомнил вчерашний ураган. И подумал – как же легко снести этот карточный домик. Одним сильным порывом ветра. Ну, хорошо, не одним. Но легко.

Мы гуляли у моря. Нечего мне уже описывать морские красоты. Море как море. Блестит от лучей солнца. Небо как небо. Переливается в лучах солнца. Песок как песок. Пылает в лучах солнца… Солнца слишком много. Когда его слишком – оно становится опасным. А чайки – как чайки. Даже если они – всего лишь души усопших. Как же они истошно кричат! Словно чуют беду. Словно предупреждают о беде…

И все же это другая планета. А мне так хотелось земного. Мне не хватало точки опоры. Оси, на которой и держится земля. Ну, хорошо, я готов был принять трех китов, на которых она может держаться. Но в любом случае мне не хватало моей земли. Даже ее края. Даже ее тупика. И ее бескрайности. Даже, если она грязная после талого снега. Даже если грязь прилипает к обуви после дождя. Даже если просто в ней много грязи… А в грязи много червяков, ящериц и жаб. Она – моя… Земля…

Жаль, если я ее уже не увижу. Я только теперь стал понимать выражение: «целовать землю». И никакая это не метафора. И никакая не эмоциональная красивость. И уж тем более – не штамп. Я хотел целовать свою землю. Только где она, где?

– Эй, вы где? – разбудил меня голос Андреева.

– Увы – здесь. Но очень хочу домой.

– Удивительные вы, люди. Что вам еще надо? Вас оградили здесь от всех проблем. Вы можете каждый день наслаждаться морем и отдыхом. Вы познаете здесь немыслимые вещи, которые никогда бы в жизни не узнали. И вы все равно хотите домой. Даже если вас там никто, заметьте, никто не ждет!

– Ждут. Дом. Значит – ждут все.

– Ваши словесные изыски глупы и беспочвенны. И это портит вас лично! Люди не должны привязываться ни к чему! Абсолютно ни к чему! Ни к месту, ни к родным, ни к животным, ни к вещам, ни к профессии, ни к вере! Только тогда они могут быть счастливы! И только тогда с ними можно работать! И только тогда они не смогут отвлекаться на идеалистические изыскания. И придумывать самоуничтожающие теории идеализма, которые в итоге становятся теориями идиотизма. Люди, по сути, – цыгане! Впрочем, человечество и начиналось с цыганства, бродяжничества, кочевничества – в поисках лучшей доли. Им оно и закончится. Посмотрите, какая теперь неслыханная волна эмиграции! В Европе этот вопрос уже решенный. Умница Европа! У европейцев нет чувства родины! Они прекрасно уживаются в любой точке земли. И чувство ностальгии – для них всего лишь слово, которое становится все менее понятным. Когда-нибудь оно не будет понятно и вам. Как и чувство родины. Большую родину, ту, что вы называете с большой буквы, вы уже фактически потеряли. Чувствуете? Как стало легче дышать? Благодарите Бога за это, если вы в него верите… Кстати, о Боге – тоже отдельный вопрос, который мешает не меньше, чем идеи и идеалы. Осталось дело – за малой родиной. И все к этому идет. Родственные связи теряются. Во главу угла ставится материальное благополучие. Собственное. Тяга к нему помогает осчастливить человечество. Настолько, насколько мешает чувство любви к родине… Люди в образном понимании – должны быть цыганами, которые стремятся к свободе, думая, что она есть. Которые думают, что свободны, не имея понятия, что уже давно зависимы от этой свободы… Иначе их нужно шантажировать, запугивать, и… Увы, уничтожать. Как негодный для продолжения жизни материал. И для продолжения памяти… Запомните, Гиппократ, совесть и память – вот две главные вещи, которые мешают человеку жить. Подобные люди, которые с совестью и памятью, – безнадежны. И я им не завидую… Но вы ведь не из таких?

– Уже не знаю, коль вы пошли на столь доверительный разговор.

– А я даже скажу больше. Мы были с начала Сотворения мира. И будем до его завершения. И нас всегда, всегда будет больше. Безусловно, на короткое время был некий эксперимент с всеобщим равенством, братством и всеобщей добротой. Ну и что? Пшик! Провалился… В сравнении с вечностью – то государство просуществовало лишь мгновение. Потому что – люди! Люди есть люди. Им всегда всего мало. Они завоевывают с трудом. Потом легко забывают об этом. И легко разрушают. И плохое они впитывают легче, чем хорошее… Конечно. Признаю, нам пришлось в том времени повозиться, но наша победа была неизбежной. И во избежание повторения мы активизировали свои усилия… С начала своего рождения земля была поделена на черное и белое. На зло и добро. И между ними шло вечная борьба. Безусловно, первое всегда побеждало, но это истощало наши силы… Но хватит! Соединение зла и добра, черного и белого вот-вот состоится. И между ними будет поставлен знак равенства.

Андреев остановился и придержал меня за руку.

– Мир сейчас поделен не на плохих и хороших. А на плохих и менее плохих. На злых и менее злых. На жадных и менее жадных. Поэтому сейчас легче легкого справиться с этим миром. Победа золотого миллиарда произойдет гораздо быстрее, чем вы думаете. Поскольку мир вот-вот будет поделен на недоброе и очень недоброе. И выбора больше не будет. На каждом месте будет стоять человек, который нужен нам. От министра до санитарки. От водителя автобуса до депутата. И неважно, как будет называться государство. Хотите социалистическое – пожалуйста. Хотите капиталистическое – пожалуйста. Хотите демократическое – пожалуйста. И неважно, какие политические и общественные силы будут в этом государстве. Патриоты, демократы, социалисты, либералы, националисты, – они все будут одним миром мазаны. Нашим. Они все пройдут помазание наше. И у всех их души будут проданы. И куплены. Нами. Безвозвратно… А обыватели пусть думают, что партии чем-то отличаются. И прекрасно! Ведь каждый обыватель ищет себе партию по душе. И найдет! Это сами партии и их лидеры будут думать, что еще чем-то отличаются. Пусть думают. Тешат свое тщеславие… Тщеславие – великая вещь… Но фактически руководить каждой партией будет наш человек. Вот поэтому все они станут одинаковы. Все. Без исключения. И при каждом социальном строе будут наши люди. И наши навсегда его сделают нашим. Потому что только мы сделаем нашего человека. И вот тогда… Вот тогда действительно мир станет счастливым. И вот тогда… Наш золотой миллиард победит. И мы переименуем планету с грязным названием Земля…

Боже, мне хотелось как никогда припасть лицом к этой планете. К ее грязи после дождя. Или талого снега… Но, судя по откровениям Андреева, мне это уже никогда не сделать. А тот продолжал откровенничать. Словно пытался закрепить, подтвердить, завершить свой приговор. Безо всяких отступных.

– И вечность – не вымысел, Гиппократ. О самых вечных никто не знает и не узнает. Не знаю и я. Наверное, ближе всех к разгадке мира подошли Бруно, Коперник, Кампанелла, Данте… Поэтому, в том числе, и стали жертвами инквизиции. Позднее все ошибки были учтены и тайны зарыты поглубже. Даже при нашем открытом информационном пространстве мы знаем гораздо меньше, чем знали в Средневековье… Вот так, Гиппократ…

Он сделал театральную паузу.

– Но я знаю одно. Есть вечные. Конечно, все равно относительно вечные. Но они охраняют всю информацию о мире. Есть долговечные. Маловечные. И совсем не вечные. Смертные. Такие, как ты… Кстати, от тебя самого зависело многое. У тебя был шанс сделать свою карьеру в вечности. Но, похоже, ты все-таки не карьерист. Это один из самых главных минусов для человека. А я ведь представил тебе такую возможность. Ну, безусловно, не вечность обещал. И не полувечность. И не четверть. Но одну сотую вечности, поверь, мог для тебя устроить.

– Боюсь, меня это не устраивает.

Я поежился и бросил в море камешек. Круги от него разбежались в разные стороны. И море помутнело.

– Ты проживешь очень мало, Гиппократ. Это я могу тоже устроить.

– Даже если так-сяк и наперекосяк. – Я усмехнулся. Хотя усмехаться причин не было.

– Уже и наперекосяк, боюсь, не получится. Для так-сяк-наперекосяк тоже нужно время. А у тебя, боюсь, только сегодня и осталось.

– Бывает, что и сегодня – достаточно. Есть насекомые, которые вообще живут пару часов. Но им этого предостаточно.

– Про насекомое это ты верно. Оно и секунды может не прожить, а не положенные ему пару часов. Раз – и прихлопнул. Прихлопнуть – так легко, Гиппократ. Но я люблю всякую живность. И напрасно никому ее в обиду не дам! Самолично рассчитаюсь с обидчиком!

Андреев даже стиснул кулаки. Геббельс – не меньше. Наверняка сладострастно смотрит на опыты над детьми и плачет при случайно раздавленной мухе. Я тоже любил всякую живность. Но в первую очередь я любил Человека. И это, пожалуй, я по-настоящему понял лишь в Городке, окруженный геббельсами.

Андреев выстрелил в меня взглядом. И, наверное, пожалел, что не носит пистолет с собой. Я – не муха. Со мной он бы не церемонился.

– Ну что ж. Ошибся я в тебе, но это случается. И запомни, Гиппократ. Если ты думаешь, что совершил подвиг… Хочу тебя разочаровать. Может, это и подвиг. На один день. На сегодня, к примеру. Но на завтра… Как знать. Если что-то не случилось сегодня, то это не означает, что оно не случится завтра.

Мое сердце затарахтело. От волнения. От счастливого волнения. Я понял – Ада успела. У Ады все получилось. Умничка моя, Ада. Если ад такой, я готов быть с тобой, Ада…

– И если сегодня наш Городок легко снесет ураганом – это ничего не значит вообще. С той же легкостью он появится в любой другой точке планеты. Мы – цыгане. И городки наши – цыганские… Так что прощай, доктор Гиппократ. Ты мне чем-то был симпатичен. Люблю умных врагов… Да, тебя подвести?

– Прогуляюсь…

Я смотрел ему вслед. Я поторопился сказать – вслед. Вовсе нет! Он шел размашистым шагом по раскаленному песку. Его ноги погружались в песок, как в воду. И он… Не оставлял после себя следов. Ни вмятинки! Ни впадинки! Ни щербинки! Это выглядело невероятно. Это выглядело пугающе… Я огляделся вокруг себя. Моих следов было предостаточно. А от него – даже следа не осталось. Да уж. Цыган. Наследит в одном месте – и исчезнет. Бесследно. И всплывет в другом, чтобы так же наследить. Без каких-либо следов.

Он уехал. Подписал мне приговор своим откровением и уехал. А я остался у моря. Синего-синего моря, которое вовсе не синее. Я вдруг подумал, что у моря нет цвета, потому что оно слишком быстро меняет цвет. И мне бы не хотелось припасть к нему лицом. Даже нет такого выражения – припасть лицом к морю. А вот про землю… И я подумал, что, если выживу – никогда больше не поеду к морю. Никогда. И буду единственным человеком на земле, который ни капельки не любит море…

Как бы сейчас мне хотелось куда-нибудь вернуться. Хоть в прошлое. Хоть в будущее. Только бы не оставаться в настоящем. У такого не синего моря… Но у меня не было выбора. Настоящим для меня оставалось море. И я остался на его берегу.

Прохладные волны нежно касались моих босых ног. Влажный песок утопал под ногами. Чайки бросались в воду. И тут же выныривали. Чтобы взлететь. Они уже не кричали, не били тревогу… Мне стало как-то спокойнее. Хотя мне совсем недавно подписали приговор. Ладно, море, я с тобой не дружу, но ты хоть не станешь подслушивать и подглядывать.

Я нащупал во внутреннем кармане пиджака дневник Дункан, с которым не расставался уже несколько суток. Нужно его все же прочесть. С начала. Как прилежный ученик. Я на всякий случай огляделся. Пустота. И никаких следов. Кроме моих… Итак…

Первые страницы были разделены на разделы и столбики. Первый столбик был наспех, небрежно заполнен фамилиями. Во втором напротив каждой фамилии – название учреждения. Ай да Дункан! Как только она смогла вычислить людей, которые прошли через Городок! Даже их реальное место работы, куда их готовили для всевозможных провокаций и диверсий. Она просто сделала невозможное! Неужели в этом ей помог братец? Братец-убийца. Даже если раскаявшийся, это уже ни для кого не имеет значения. Ему точно прощения не стоит ждать ниоткуда. Ни на земле. Ни под землей. Ни на небе.

Так, так, так… Фамилии, фамилии. Напротив – НИИ, театры, школы, фирмы, больницы… Вот это уже интересно. Больницы. Больниц было больше всего. Как там говорил лже-Склифосовский? Самый верный, безнаказанный и недоказуемый способ уничтожения… Неужели и моя попадется? Нет, не верю. Не хочу верить. Как-то в чужое верилось, но не в свое. Не хочу верить, что там мелькнет фамилия моего лучшего друга Вальки. Тьфу ты! Какого еще лучшего! Он ведь давно из бывших. И все же… Не хочу верить.

Мои руки дрожали. Во рту пересохло. Если была бы необходимость сейчас вымолвить слово, пожалуй, меня бы хватило лишь на сдавленный хрип. Как же хотелось пить!.. Вот она, есть! Есть и моя больница. Я с трудом взглянул на фамилию. Перед мутными глазами прыгали чертики. Что ж. Чуда ждать не следовало. Очередной чертик подпрыгнул в тумане, и тут же туман растворился. Стало так ясно! Так невероятно ясно! И я прочитал. Лисецк…

Чертики, вот это чертики! Шуточки их, что ли! Лисецкая, а не Лисецкий! Иришка! Иришка Лисецкая! Милая, славная, тихая, добрая. О такой жене я всегда мечтал. И такую жену приводил в пример Аде. Да, вот чего-чего, но этого я никак не ожидал. Может, все же ошибка? И жену перепутали с мужем? Что я мелю! Как это жену можно перепутать с мужем? Но ведь муж и жена – одна сатана! Нет, нет, нет… Это было некрасиво по отношению к… К кому? Я так сам и не понял.

Но облегченно вздохнул. Кто угодно, только не Валька. Только не мой любимый, толстый, очкастый, рыжий друг детства. С которым мы когда-то давали клятву Гиппократа. Валька ее не нарушил. Как же я рад, Валька… Конечно, Иришка, это ужасно, она твоя жена, в конце концов. Но все же клятву Гиппократа она не давала. Да. Она медсестра. Отличная медсестра. Добрая, тихая, нежная. Но разве не таких всегда делала убийцами Агата Кристи?..

И как я сразу не догадался? Ведь Иришка ко всему имела доступ – в том числе и как жена главврача… Эх, Иришка, Иришка. Кто знал, что скрывается за твоей святой наружностью? Лучше бы не знать никогда… Интересно, а вашей собачки в списках нет? Может, и ее готовили в Городке на роль бультерьера?.. И я вспомнил Аду. С гордостью вспомнил. И с сожалением. И с очередным пониманием – людей можно узнать по-настоящему в любой ситуации. Только не в быту…

Боже, как же хотелось пить! Но передо мной сверкало лишь море. И зачем оно нужно вообще? В нем тонут корабли и люди. И из него нельзя даже напиться.

Я вновь уткнулся носом в дневник. Итак. Что же дальше… Про убийц. И про жертвы… Но дальше я не успел ничего прочесть. Кто-то схватил меня за плечо, я решил, что за мной пришла сама смерть, по меньшей мере. Хотя что может быть чем-то больше смерти?

Я вскочил с места, как ошпаренный. Оказывается – может. Еще как! Передо мной стоял не кто иной, как Аристид, которого на днях похоронили.

Так, сюрпризы этого дня еще не закончились. И в первую очередь, скорее, от шока, я посмотрел вниз. На песке отчетливо виднелись следы Аристида. Фу! Не приведение… И только сейчас я осознал происходящее. Даже в белом хлопковом костюме Аристид был настоящим. И я бросился ему на шею.

– Дружище, Аристид! Как я рад! Ты живой!

Он крепко обнял меня в ответ.

– И я рад, очень рад, Гиппократ.

В моей голове пронесся вихрь мыслей. Яга! Ага – Яга! Я ошибался в ней! Она-таки спасла Аристида! Андреев специально провоцировал меня заключением о его смерти и подробностями его похорон… Яга – свой, свой человек… У меня даже навернулись слезы. Я вновь любил Ягу. Я вновь любил Аду. Какие самоотверженные, замечательные женщины окружали меня! Я даже успел пожалеть Лисецкого. Бедный Валька. Ему на пути встретилась только Иришка. Это чудовище со шприцом из романов Агаты Кристи. Неужели моя жизнь – между Ягой и Адой? Или всякая жизнь такова?..

– Аристид, дружище, ну же, рассказывай! Как все удалось? Как удалось тебе выжить?

– А что ты тут делал? – неожиданно перебил мою восторженную речь Аристид, и его очки вспыхнули от солнечных лучей.

– Что?

Я готов был выложить Аристиду все как на духу. Но растерялся от неожиданности вопроса.

– Да так, вот стихи тут писал. На берегу моря. Красиво.

– Здорово, ты стихи даже пишешь! Дай почитать! Пожалуйста! Меня так добила вся эта проза, вернее, драма жизни в Городке. Что не хватает именно стихов! Ты как в точку! Ну же, Гиппократ!

Аристид смотрел на меня ясным, чистым взглядом. Как в юности. Когда он был еще Чесноком. Милым, славным, рассеянным парнем, над которым подшучивали. Парнем, который в любую минуту был готов протянуть руку помощи.

Аристид протянул руку.

Я наклонился за пиджаком, в котором успел спрятать дневник Дункан. И вдруг зазвонил телефон. Да-да. В кармане Аристида зазвонил телефон. Зазвонил в самый напряженный момент. Так бывает, когда накаляется атмосфера. Что-то непременно ее разряжает. Или просто меня вновь сегодня кто-то наверху пожалел? Который раз!

– Мобильник, – машинально сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

– Мобильник, – эхом повторил Аристид.

– Их в Городке не бывает. Только у руководства, – продолжал на одной ноте я.

– У руководства, – продолжилось эхо Аристида.

Мы стояли друг напротив друга, как два барана, и смотрели друг другу в глаза. Игра есть такая – кто кого переглядит.

Аристид потянул меня за майку и со всей силы оттолкнул. Откуда же столько сил у этого гаденыша? Я упал в раскаленный песок. А он схватил мой пиджак и стал лихорадочно доставать дневник Дункан. Я с трудом поднялся и бросился на него. Он локтем ударил меня в живот. И пока я корчился от боли, он в мгновение вытащил дневник и побежал по берегу. Я нагнал его, схватил одной рукой за плечо и второй попытался выхватить дневник. Мы сцепились. Упали на песок, покатились к воде. Все ближе, ближе… Пока не упали в море. В море поединок продолжился. Но стал уже бессмысленным.

Когда мы пришли в себя – дневника не было. Он благополучно утонул. Тонут не только корабли и люди. Но и очень ценные, точнее, бесценные дневники. С самой главной его ценностью – списком злодеев. Все навечно кануло в Лету… И что я узнал из него? Кроме Иришки? И ничего и никогда уже не узнаю…

Каждый из нас поодиночке выбрался на берег. И тут повисло неловкое молчание. Мы уже не были похожи на двух баранов. Мы напоминали мокрых куриц.

– Ну и зачем ты на меня напал, Чеснок?

Вот и все сразу встало на свои места. Клички даются раз и навсегда. В детстве и юности. Детство и юность, как правило, не ошибаются. Чеснок. Ни больше и не меньше. Какой, к черту, Аристид!

Он попытался еще по инерции играть – в прямодушного, неловкого парня. Но меня было не провести.

– Чеснок? Детское прозвище. Я уже стал забывать…

Он сгорбился. Рассеянно усмехнулся и часто заморгал близорукими глазами. Оглянулся, пытаясь найти свои очки. Но очки навсегда канули в море. Или в песок.

– Ничего ты не стал забывать. Потому что тебе забывать нечего. Какой ты был – такой ты и есть. Вот сейчас. В эту минуту. Подонок. Жаль, я поздно это понял. Ты всегда был стукачом. Всегда провоцировал и проверял всех! И твоя маска – милого, трогательного очкарика – тебе пришлась кстати. Жаль я тебя не отравил, тогда, укольчиком!

– Ты, Гиппократ, не убийца. Ты – врач.

Он не усмехался, а уже скалился. Он снял с себя маску. И в его близоруких глазах кривлялись знакомые мне черти.

– Уж и не знаю, Чеснок! На этой земле… – Я для убедительности потопал ногами. Ноги проваливались в песок. – Вот здесь каждый – убийца. Или запросто может им стать. Мне здесь лечить некого. А вот убить…

Чеснок, так же кривляясь, нарисовал на лице испуг. Вытянул руки вперед, словно защищаясь, и попятился назад.

– Какой же ты страшный, Гиппократ! Как же я испугался. И чем ты меня убьешь вот здесь? – Передразнивая меня, он потопал ногами. – Песком? Водой? Воздухом?

– Я бы тебя с удовольствием повесил! На первом попавшемся дереве. И рука бы не дрогнула. Классическая смерть для предателя!

– О, как сурово! Но на берегу моря деревья, увы, не растут! Дурак ты, Гиппократ! Дурак, он и есть дурак. Тебе крышка. И ты об этом знаешь.

– Я знаю только то, что ты – сволочь! Еще посмел прикрываться женой и ребенком! Даже если она больна… На твоей совести гибель десятка детей. Да мало ли что на твоей совести!

– Я более скажу. Нет у меня ни жены, ни сына, идиот! Но есть я! И проживу я поболее твоего. И не только твоего! Хорошо проживу! А ты… Я окажу тебе последнюю услугу. Так и быть. Дам тебе последний шанс… Одумайся! Ты слишком много знаешь. Ты так же одинок, как и я. Ты так же должен плюнуть на человечество! Одинокого человека волнует только он сам! Больше волноваться не за кого. Тебе же здесь откроются все тайны мира! Допустим, не все, но столько! Ты врач. Тебе все должно быть интересно. Хотя бы подумай об этом. Иди за мной, Гиппократ. Я еще раз попробую убедить всех, что ты одумался! Я сделаю это ради тебя, ради памяти о нашем прошлом. Ведь ты никогда меня не обижал…

Мне показалось, что на этот раз он говорил искренне. Как-то слишком торопливо, суетливо, словно сам боялся своих слов. Даже как-то по-детски. (Это чудовищное сравнение просто слетело с языка, именно слетело!) И от этого он мне стал в тысячу раз противнее. И я со всей силы врезал ему по роже. И прикусил язык.

Он покачнулся и устоял. Я и не догадывался, что этот хлюпик настолько твердо стоит на ногах. Особенно, когда под ногами рыхлый песок.

Он утерся, словно после плевка. Хотя я подозревал, плевок бы он выдержал. Я был уверен, что он не раз получал по роже. Эх, жаль, что не плюнул.

– Ты зря это сделал, Гиппократ. Очень даже зря. Но теперь ты заслужил правду. Если хочешь знать – правду заслуживают именно те, кого больше всего ненавидишь. А любимым – всегда врут. Вот и решай – как я к тебе отношусь.

– Ну, в любимчики я к тебе не напрашивался.

– Ну, так и получай ее, твою правду… Тебе вообще некуда идти, вообще. Ни за мной, ни против меня. Ни за ними, ни вместе с ними.

– Кто это – они? И вместе с кем я должен идти или не идти? Если ты так называешь мою страну…

– Да плевать я хотел на твою страну. И на чужую тоже. Мне как-то все страны вообще по барабану. Страна – абстрактное понятие! Что такое страна? Я могу ее пощупать, понюхать, выпить с ней на брудершафт?

– Ну, продать-то ты ее сможешь. Запросто. Что ты и сделал. И брудершафт, думаю, вполне по тебе. Не скромничай.

– А ты, умник, не умничай. И зажрись своей правдой.

– Твоей правдой…

Я видел, что уже начинаю его бесить. Он уже готов был сорваться. Его узкое лицо пожелтело. И напоминало рыхлый морской песок. Ну что ж, пусть сорвется. Только не этот бессмысленный диалог, который ведет в никуда. Может, опять в море? Откуда мы уже не выплывем…

И я вдруг подумал: может, это и не такой уж плохой конец. Я начинал сдаваться. Не перед Чесноком. Перед жизнью. Я чувствовал, что она уже приготовила мне место на кладбище с надписью на могильной плите: «Пропал без вести»… Впрочем, кого будет интересовать, где я похоронен и почему. Пропал я без вести или с вестью. Не в этом ли прелесть одиночества – не волновать родных? Родных у меня не было и уже никогда не будет…

– Гиппократ, послушай. Правда для тебя – последняя моя услуга. Хотя я тебе ничего не должен. Ты никому, поверь, уже никому в этом мире не нужен! Ты не понял одной вещи – отдельной страны уже не существует и мир не делится на отдельные страны. Мир един! И все в нем – едино!.. Я не про людей, на них – глубоко плевать. Я о странах. Все, абсолютно все перемешалось! Все понятия! Все идеологии, все идеи, все идиомы! Различия нет! Все поменялось в мире, идиот, а ты этого и не заметил. Многие не заметили!.. Тебя некому прикрыть, Гиппократ! Поверь, некому! Даже если есть добрые люди, которые подставили бы тебе плечо… На парочку добрых – десятки других! Наши – в каждой сфере, в каждой! И в силовой – тем более. Тебе некуда скрыться, Гиппократ. Ни в какой стране! А в своей – тем более. Помнишь? Ну, ты-то помнишь: «Направо пойдешь – коня потеряешь. Налево пойдешь – копье потеряешь. Прямо пойдешь – головы не снесешь»… Везде тебя ждет потеря. И конец.

Он опять вытер лицо рукавом…

– Ты слишком много знаешь. Это факт, который все перевешивает. Люди с такими знаниями не живут! Возможно, ты и не так много знаешь, но это уже ни для кого не имеет значения! Ни для кого! Твои знания – твоя смерть. Везде. И забудь про слово «родина». Его нет. Она сейчас – это просто люди, которые выживают. Им не до идеологий. Да и люди никогда не умели защищать одиночку. Скорее – они его приговорят к сумасшествию. Да и по большому счету народ не хочет много знать. Особенно, если к неприятным знаниям не готов. Ты – смертник, Гиппократ. И у тебя один выход – идти с нами. Потому что мы не страна. Мы те, кто помогает странам стать одной большой страной. Одним Миром. И одним народом. Одним золотым миллиардом. Где действительно все будут счастливы. Почему ты не хочешь быть счастлив, Гиппократ?

– Не люблю пить на брудершафт.

Я резко повернулся. Ну, кто к врагу поворачивается спиной? Или блаженные, или идиоты. Я не причислял себя ни к тем, ни к другим. Или ко всем сразу… Я повернулся спиной и пошел прочь. У меня не было сил слушать его… Бред, правду, истину, ересь… Я не знал – что. Но слушать и слышать его я уже не мог. У меня не было сил…

Я вдруг почувствовал смертельную усталость. Язык немел. Немели руки и лицо. Ноги немели и подкашивались, погружаясь все глубже в рыхлый морской песок… Вот если бы пошел дождь. Хоть чуть-чуть. Хоть слабый. Хоть редкий. Хоть только по капельке…

Мне казалось, я вот-вот упаду. И я не ошибся. Я почувствовал резкую боль в затылке и упал. Вместе с болью я почувствовал радость – я падаю. Как редко мы чувствуем боль с радостью. Невероятное ощущение…

Проснулся я за полночь. Так говорят – проснулся за полночь. Я не знаю – за полночь ли это было? Сильно ли за полночь или вообще до полуночи. Но так говорят – проснулся за полночь. Хотя я вовсе и не проснулся. Скорее – очнулся. Впрочем, сон это был или боль – не знаю. Просто или в боли, или во сне гудели или самолеты, или корабли, или вовсе танки. Чайки задевали меня крылом. А мой пес Вражок все время тормошил лапой за плечо и лизал в нос: «Бежим, бежим! Там нас ждет лодочка…»

Краем глаза я видел лодочку и два темных силуэта. Как в театре теней. Я боялся признаться себе, что это мои родители. А лодочка утопала в кувшинках. И я так боялся, что она в них утонет. Ведь не только тонут в море. Оказывается, можно утонуть и в цветах. И это не только красивая метафора, поверьте! А вдруг в цветах утонут мои родители, так и не дождавшись меня?..

Я испугался и проснулся. Точнее, очнулся. За полночь. Точнее, не знаю, когда. Но было очень темно, как и бывает на море. И тяжело встал.

Голова гудела. Но я был в порядке. И для порядка даже пощупал пульс. Вспоминать не было сил. И я вспоминал по дороге, по которой медленно побрел к городку. Вдоль густого леса.

Помню, в детстве я больше всего боялся оказаться вот так, ночью, в лесу. Ничего страшнее для меня в жизни не было! Ничего… Какое глупое детство. Оно не знает еще, чего нужно бояться. Настоящие страхи – это другое. И это – потом. У всех. И всегда. И самое не страшное из всех страхов, которые приходится пережить в жизни, – это оказаться ночью в лесу.

Если бы у меня были силы и голос, то я бы запел. От бесстрашия. Но я брел молча. И бесстрашно. И в голове вертелось из «Колобка»: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… И дальше – не помнил. Заело. Глупо – но не помнил… Да и Чеснок меньше всего напоминал дедушку.

Впрочем, я рано радовался за свое бесстрашие. Детство никогда не бывает глупым. Никогда. И его страхи всегда оправданны. Я это понял. И страшилки в пионерлагерях – не глупость какая-то. Это все правда! Клянусь!..

Я вдруг остановился, как вкопанный! Тоже не случайное выражение. Умное. Значит – вкопали. Когда выкарабкаться – нет никакой возможности. Вот так я и стоял, не шелохнувшись. И глазел. В кромешной темноте. На белое привидение.

Оно не летало, слава вам, высшие силы. Оно застыло. И я стал привыкать к нему. Вернее, к нему стали привыкать мои глаза. Я даже не жмурился, чтобы быстрее привыкали. И я увидел…

На дереве висел Чеснок. Его голова была откинута набок. И очки сидели на переносице. И тело в белом хлопковом костюме слегка покачивалось от ветра… Можно сказать, покачивается от ветра дерево. Можно – ветки. Можно – травы. Я бы хотел это сказать. Но покачивалось именно тело. Тело Чеснока.

И я вдруг с самого первого и до самого последнего слова вспомнил наш разговор. И меня на секунду посетила мысль, что я удавил его. Но эта мысль тут же ушла. Это невероятно. Да и силой мысли не повесишь человека. Даже в таком невероятном Городке. Значит – повесился сам. Но и это вряд ли! (Хотя выглядело правдоподобно.) Значит… Его повесили. Он стал ненужным. И он слишком много знал. В том пространстве, в том воздухе, в том эфире, который делал все страны одной страной и в котором он вдруг стал не нужен…

Ты поторопился, Чеснок, заявив, что проживешь долго и счастливо. С такими заявлениями не торопятся. Запросто можно сглазить. А ты даже не поплевал через левое плечо… И все же жаль, что я в тебя не плюнул.

Нет, я не злорадствовал. Над смертью опасно злорадствовать. Просто мне показалось, что на его белом хлопковом пиджаке не хватало таблички «Предатель». Если вешать, то хотя бы со значением. И с символом. И с идеей, которую так отрицал Чеснок и висельником которой он оказался. Он и не ожидал, даже в умных очках…

А в основном за идеи убивают свои. Почему я так подумал? Зачем? Ведь это неправда…

Эх, детство, оставайся таким же глупым. Пусть в твоей жизни будет единственный страх – ночь в лесу. Или просто ночь. Мы, взрослые, всегда хотим ночи, чтобы уснуть. Подсознательно хотим смерти. Только ты, детство, еще можешь сражаться с ночью и смертью. Не по-детски. И как страшно, как страшно-страшно-престрашно, что иногда – проигрываешь. Пусть всегда проигрывают взрослые. Они на это идут…

А я пошел дальше. И увидел рассвет… Кто подсчитал – сколько раз мы встречаем в жизни рассвет? Кто? Всего лишь несколько раз. Представляете – всего несколько! За всю жизнь! Потому что в основном просыпаемся после рассвета. Или до. Но «до» – не считается. Вставать с рассветом – красивая фраза. Не более. Обманчивая фраза.

Я увидел рассвет. Возможно, впервые. Возможно. Из памяти легко уходят красивые явления и события. В памяти остаются – некрасивые. Память на красивое – коротка. Как жаль…

Я увидел впервые (или нет!) рассвет! Как же трудно описать красоту! Ну, конечно, если я все записываю, значит – передать красоту красоты просто обязан! Или не обязан?..

Просто проснитесь однажды. Не важно, в какой день недели. И не важно, какого числа. Только пусть это будет лето. Потому что я не знаю, бывает ли рассвет в другие времена года. И только пусть это случится не в городе. Просто я не знаю, бывает ли в городах рассвет? Лично я не видел, хотя всегда вставал, как говорится, вместе с рассветом… Однажды просто выйдите на крыльцо. Или во двор. Или на дорогу, похожую на ту, по которой я сейчас иду вдоль дремучего леса. Глубоко вдохните воздух. И выдохните. Пахнут не травы, не сосны, не земля. Пахнет сам рассвет. Пахнут лучи солнца, мягко падающие на дорогу. Пахнет легкая дымка тумана. Пахнет нежный воздух… Протяните руки – и капли воздуха, как хрусталики, упадут прямо в ладони. Здравствуй, небо! Вот каким ты бываешь… Здравствуй, солнце! Вот ты какое есть… Здравствуй, новый день! Каким ты будешь?.. И небо ответит. И солнце засмеется. И новый день, как всегда, промолчит… Хорошо, что я не умею описывать рассвет. Иначе все бы потеряло смысл. Смысл восприятия.

Я сделал свой глоток рассвета. И посмотрел на небо. Оно мне все сказало. Очаровательное небо рассвета. Райское небо. Пожалуй, в ад я уже никогда не поверю. Может, я хочу поверить в теорию относительности великого Эйнштейна? Или в теорию вероятности?..

Вот ты выйдешь ранним утром на улицу, а потом раз – и просто исчезнешь среди тысячи людей и машин. Исчезновение в пространстве – всего лишь понятие относительности. Аналог нашего «умираю». Я верил не в мир Эйнштейна. Он сам был сумасшедшим. И был приговорен. Уже давно. Но я сдался. Я соглашался с ним. Я в один миг понял его теорию – можно исчезнуть просто так. И все мои встреченные случайно (О, как мне тебя не хватает, друг Эйнштейн!) … Они, случайно встреченные или не случайно… Ни при чем. Если просто в миг можно исчезнуть. Просто так. И без них.

Теория вероятности… Это тема, теория или гипотеза. Как же мне хотелось, чтобы она была ошибочной! Невозможной. Чтобы эта тема, теория, гипотеза вероятности оказалась просто невероятной! Даже если ее придумал великий старик Эйнштейн. Тем более он сам был чуть-чуть с приветом.

Но гений без привета – не гений. Значит, его идея любой вероятности вполне вероятна. Значит, и ошибочность его идеи вероятна тоже. Привет, Эйнштейн! Все мы давно уже с приветом. Не гении, увы, тоже. И мне стало легче…

Помню, когда-то я думал – как легко умереть. Еще в мединституте анатомия перевернула и мой мир, и мою психику. Впрочем, не думаю, что это случилось только со мной. Но я отвечаю лишь за себя…

Поначалу я не мог даже смотреть на людей. Я видел лишь их скелеты. Я не мог встречаться с девушкой, я видел ее болезни или их последствия. Впрочем, и скелет ее я видел тоже. И разбирал его на составляющие. Про себя… Это было ужасно. Поначалу я ненавидел себя, а потом уже ненавидел девушку. Слишком она для меня была наглядна – как плакат на лекции по анатомии…

Когда я начал изучать медицину, то вообще не мог понять, как люди вообще живут. Это невозможно! Ведь болезни окружают их неизбежным кольцом! Или случайности, которые непременно приведут к болезни и смерти.

Так, наверное, летчики поначалу думают, как они вообще возвращаются из полета. Ведь эта махина такая тяжеленная. И она не может летать, как птица. Это просто невозможно. И нелогично. И неприлично, в конце концов!.. Эх, Туполев, Туполев! Я так и не узнаю твое настоящее имя… П.В. – очередной пропавший без вести…

А работники угро, наверное, думают, как вообще живут люди, если кругом столько преступников и убийц! А люди ничего и не замечают. Убийца, стоящий за тобой в очереди за хлебом, всего лишь очередной покупатель…

А ученые? Они вообще не понимают, на чем еще держится мир! Наверное, скоро поверят, что на трех китах.

А политики чешут затылок, почему еще не началась война.

Возможно, работники всяческих искусств ничего не думают. Потому как всегда думают лишь о себе…

Мы все висим на волоске. И такое ощущение, что выживаем лишь чудом. Особенно, когда нет войны. Объявленной войны. Особенно, когда отстреливают в одиночку. Особенно, когда каждый, укрывшись в своем доме, под надежным замком, оказывается на виду – как никогда.

Мы все – на виду. Не бойтесь атомной бомбы. Бойтесь врачей. Простите, что я как врач это заявляю. Даже не зная, как бы к этому отнесся мой папа… Сегодня легче всего убить не войной, а медициной. Особенно, когда на каждого заведено медицинское дело. И бесплатные услуги на медосмотры – очередной шаг к личному медицинскому делу. Я это уже знаю. А не бесплатные – тем более. Особенно, когда медицина настолько продвинулась, что человека можно просто составить из паззлов. Из отдельных органов. А компьютеры легко составляют и его прошлое, и его настоящее. В общем – физиологическую судьбу. И не только. Из пазлов…

А кощеи бессмертные будут у них. Нам остается лишь тайна, тайна вечной жизни кощея. В одном неразбитом яйце… Мышка хвостиком махнула – и не разбила. Яичко-то золотое, а не простое… Как же все просто!

Я уходил от рассвета. К черте, за которой был новый день. И вдруг в моей голове что-то щелкнуло. Так громко, что белка испуганно перескочила с ветки на ветку. Возможно, я преувеличиваю. Возможно, белка просто щелкнула орешком. Но именно в этот миг, когда раздался щелчок, я вдруг подумал о другом. Я вдруг понял – выжить легко. Очень, очень легко.

Когда я сделал это открытие, я, даже пересиливая боль, запел: «Крестики-нолики – детская игра…» И понял, что дело-то всего лишь в крестиках-ноликах. Просто игра. Это они запугивают нас – организуют глобальные катастрофы, делают чудовищные заявления. А на самом-то деле – несложная, детская игра. Кто кого переиграет.

Прощай, рассвет! Увижу ли я тебя еще? Здравствуй, новый день! Не последний ли ты для меня?

И я перешагнул черту, за которой начинался Городок.

Городка не было. А был ли вообще Городок? Был, конечно, был. Но только не сейчас. А сейчас – пустота. Нет, не пустыня. Пустыня – это что-то понятное, физическое, физиологическое. Песок и чуть-чуть фауны. Здесь же царила умиротворяющая пустота. Пугающая пустота. Другая совсем пустота. Без пустоты как таковой. Ведь Городок остался прежним. И улочки, и дома. И березы с кипарисами. И васильки по соседству с кактусами. И вороны с колибри на одной ветке. И машины с печальными глазами брошенной когда-то собаки. Все то же… Но пустота.

Такой пустоты я никогда не видел. И такой тишины никогда не слышал. Мертвая тишина – не просто метафора. Это печальный факт, в котором я убедился сам. И дело не в раннем утре. Я кожей почувствовал, что пустота – в одиночестве домов. Дома без людей умирают. И где ты, мой дом?..

По моей коже пробежала прохладная дрожь. Дома как пустые гробницы. Они смотрели на меня опустошенными черными глазницами. И если бы умели плакать, то непременно бы заплакали. И умерли улицы. И умерли деревья и цветы. И умер ветер. Колибри, заметив меня, вспорхнули и улетели. Не отрывая от меня глаз. Вороны повернулись ко мне хвостами. Потом вспорхнули и улетели вслед за колибри. Наверное, туда, где можно умереть. Оставив меня совсем одного. Среди пустых гробниц…

Хлынул дождь. Он казался единственно живым в этом остывшем пространстве. И дома наконец-то заплакали. Из черных пустых глазниц потекли настоящие слезы.

Я юркнул за угол кафе, которое так же блестело пустыми окнами. Повернулся лицом к стене. Как при расстреле. И прильнул лбом к холодному кирпичу. Мне стало легче. И в меня не стреляли…

Не знаю, сколько времени я так простоял. Время для меня уже не имело значения. Оно умерло вместе со всеми. Я остался один.

Вдруг кто-то со всей силы потянул меня за руку. Я даже не успел опомниться и испугаться. Только резко оглянулся и… Лицом к лицу столкнулся с Ягой.

– О господи, Яга, Яга!..

Я целовал ее мокрые от дождя волосы, ее лопоухие уши, ее заплаканные глаза. Слава богу, она была настоящая. Без прикида Клеопатры. Черного парика и наведенных стрелок вокруг черных глаз. Клеопатрой она выглядела, если не смешной, то… Но об этом я ей никогда не скажу.

– Я знала… Я знала… Ты не мог умереть… Это было бы слишком просто!..

Она причитала совсем как Клеопатра. Или как девчонка из параллельного класса… Мне так захотелось дернуть ее за косичку. Но у нее не было косичек. И все равно она ужасно мне нравилась. Мы все во все времена одинаковы.

– С какой стати я должен умереть?.. Так ты меня похоронила? И поэтому плачешь?

– И поэтому, и по-другому. И с горя, и с радости.

Я со всей силы прижал ее к груди. Так, что ей было трудно говорить. Да и пусть лучше помалкивает.

– Яга, милая моя, как я рад… Сколько я передумал за это время…И предательницей тебя обзывал. И спасительницей. А потом вновь предательницей…

– Я не могла тебе всего рассказать. Да это было и не нужно. Меньше знаешь – легче дышишь.

– Я дышал здесь всегда тяжело.

– Но я знала, что потом ты обо всем догадаешься. Что я уже много знала о Городке. За это короткое время, когда тебя не было, столько стало известно! Главное – за это время удалось вычислить провокатора и предателя. Это Аристид. Поэтому я позволила тебе его убить. Прекрасно зная, что его убить невозможно. Хотя, как оказалось, он не из бессмертных. Но объяснить тебе все тогда… В тех военных условиях… Не было возможности. И не было времени. Все шло своим путем. И все это осталось в прошлом.

Я вновь со всей силы обнял Ягу. На радостях я готов был ее задушить.

– Или ты мне просто не доверяла?

– Как и ты мне…В Городке слово «доверие» навсегда утрачивает свой сокровенный, драгоценный смысл…И все же я тебе всегда доверяла, поверь… Драгоценный ты мой…

– Я тебе верю… Как хорошо, что это время стало уже вчерашним.

– А сегодняшнего времени мало, – тяжело дыша от моих объятий, сказала она. – Так мало времени. Мы скоро улетаем. И нам нужно успеть. Ведь все думают, что ты утонул, когда на берегу нашли твой пиджак. Только я не сдавалась, не верила… Только я…

– Кто мы? И куда улетаем? – Я освободил ее из объятий, и она шумно вздохнула.

– Домой, Гиппократ, домой. Мы все так хотели домой… Нам с тобой повезло больше остальных.

– Домой… Повезло? – хмуро повторил я.

Домой. Туда, где я наконец-то смогу припасть лицом к своей земле. И поцеловать свою землю. Туда, где закрыта дверь моего дома. И никто-никто меня не встретит. И даже никто-никто не залает при шуме моих шагов. И только гулкая тишина останется на мою долю.

В конце концов, и здесь есть земля, к которой я могу припасть хоть сейчас. И домов с запертыми дверями навалом. И гулкой тишины – хоть задохнись в ней… Так какая доля лучше? Или хуже? Или они равны?.. Но я не мастер по высчитыванию долей. А вот сердце что-то подсказывает. Ей-богу, сердце умеет подсказывать, не вру! Особенно когда сильно стучит… Я безоружен. У меня нет с собой даже тонометра.

– Ну же, любимый, быстрее! А то все без нас улетят!

Если любовь превращается в театр – это плохо. Если театр – в любовь. Это очень даже хорошо.

– Послушай… Как бы это тебе объяснить… Как бы…

– Прекрати! – Яга со всей силы стала трясти меня за плечи. – Опомнись! Там ты нужен, только там! Там – твоя жизнь!

– А моя смерть – тоже там?

– О боже, какой же ты дурак! Как будто тут нет смерти. Оглянись! Тут вообще пустота!

– Пустота, но не пустыня.

– Гиппократ, Гера, Герочка, ну пожалуйста! Я умоляю! Я люблю тебя, я волнуюсь за тебя!

– Я за себя тоже. Но за тебя – еще больше. Ты улетай с ними, Яга, улетай. Там ты в безопасности, и там твой дом.

– И твой тоже. Ты думаешь, там тебя не ждут? А как же Ада?

Яга, даже не моргнув глазом, упомянула Аду, лишь бы меня увезти. И наверняка знала, чертовка, что Ада так и осталась в прошлом.

– Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, – пробубнил я.

Мне с детства нравилась эта сказка. (Наверное, потому, что счастья от дедушки и бабушки я никогда не познал – у меня их никогда не было.) И наконец-то мне выпал случай ее к месту процитировать.

Ада меньше всего была похожа на бабушку. Ада осталась в прошлом. Но я ценил ее за все, что она сделала. И далеко не только я…

– А от меня не уйдешь!

Яга затрясла кулачками и стала бить ими со всей силы по моей непробиваемой груди. И наконец расплакалась.

– И от тебя, Лиса, уйду. Точнее, уходи ты. И поторапливайся, ну же!

И я слегка оттолкнул ее от себя… А вот Яга очень даже похожа на Лису! И это не театр!

– Тебе здесь некого будет даже лечить.

Яга попыталась последний раз меня уговорить. Она знала, что я очень люблю свою профессию.

– Себя, милая, себя. Если бы ты знала, как именно теперь мне не хватает хорошего лечения. А я неплохой врач, ты знаешь. К тому же не плохо перед смертью вылечиться, а? Неплохо же умереть здоровым?

Она не поняла и категорически не захотела понимать моей иронии.

– Остаться здесь, чтобы умереть?

– Нет, чтобы немного еще пожить. Пожалуй, только здесь есть шанс, если не выжить… то хотя бы немного еще пожить. Ведь меня никто и нигде не ждет… Уходи, Яга, уходи. Я даже не знаю толком, любил ли я тебя…

Она дернулась впалой щекой. В ее глазах мелькнули и злость, и испуг. И радость, как мне показалось. Она даже посмотрела в сторону. Где-то далеко там находился маленький аэродром. И где-то там стоял самолет, на котором она вот-вот может улететь. Вместе с Адой. Где нет рая. Или наоборот – только он и есть. Ведь у меня была мама по имени Рая…

– Улетай, Яга, улетай! Не на метле! Теперь самолеты придуманы. Впрочем, одно и то же… Улетай! И от ужаса этих прожитых дней в Городке. И от меня. А впереди – дом и Родина. Прощай, Яга. – Я потрепал ее по впалой щеке. – Кстати, а что еще за придумки со впалой щекой?

– Эх, Гиппократ, Гипрократище, Гипократушка. Это не придумки, если бы! В общем, операция была не из легких. Наисложнейшая! Но я даже на нее пошла ради нас… Гайморит, который лечится операцией. Хотя безоперационных способов – предостаточно! Пережила и этот эксперимент. А после – лишь ухудшение. И после – неизбежное повторение, обязательное повторение операции. Чтобы уже до конца, в мозг – там ведь фронтит. Не фронтит мне без тебя, Гиппократ. Не фронтит. Вот так и останусь со впалой щекой навсегда! Про деньги не буду. Но ради науки, вернее, разоблачения ее прохвостов…

Она схватила меня за руку.

– Знаешь, более наглых подонков я не видела. Операцию почему-то проводили ночью. Хирург был не под своей фамилией. Прямо ночной заговор! Этот механик-врач слишком благополучен, чтобы просто так удалять зубы. Он был красив как бог! Он был безупречен! И знаешь – почему? У него были совершенные зубы. Просто само совершенство! Ему бы в Голливуде сниматься! И он ими все время лыбился. Думаю, не только мне. Он так всю жизнь и лыбится этими зубами… Аж жуть берет… Я тогда почему-то именно его безупречных зубов и испугалась. Словно на допрос меня привели. Ну, хоть бы одна щербинка, один изъянчик, одна червоточинка – мне бы стало спокойнее. Нет! Безупречность. Безупречностью он и улыбался. И мне показалось, что я цепями привязана к кушетке. А за нами через окошки наблюдают сотни безупречных «чииз»… Страшно мне стало, Гиппократ, страшно. Не фашист же какой-то… Впрочем, я на больший эксперимент не пошла, ума хватило. И моя впалая щека – единственный протест против продажной медицины. Сколько нужно – столько с ней и проживу. Мне она не мешает. Знаешь, не до конца проведенная операция неминуемо влечет за собой повторную. А это тоже большой куш. И хорошая практика для преступников. Срабатывает. Не каждый на пороге смерти больной побежит в суд за недоделанную (это вообще доказать сложно) операцию. Скорее – повторно поцелует руки врача. И повторно заплатит. И даже если здесь этому не учат… Этому учат подспудно и там… А я не жалуюсь. Не морда красит человека. А человек – морду… Не волнуйся, со своей я управлюсь… Не знаешь ты, Гиппократ, какую роль я сыграла. Ты в такой роли не был. Дай бог, и не будешь. Роль пациента – самая беспомощная, самая бездарная и самая безвольная роль. Но я вовремя сориентировалась. И теперь фисташки щелкаю другой стороной рта. Вдруг не подведет?.. Да и разве не пикантно – впалая щека? Некоторые актрисы немого кино сознательно шли на это, чтобы подчеркнуть скулы. У меня, правда, диссимметрия. Но сейчас в моде непропорциональность. Я модная, Гиппократ. Ты как думаешь? И роковая?

Яга стала лихорадочна искать по кармашкам джинсовки орешки.

– Ты красивая. Актрисы немого кино были… Ну, почти правы…

Яга не была красивой. Никогда. Рыжей, лохматой веснушчатой, лопоухой. И вот еще – с одной стороны щеки просто вмятина. И никогда – роковой. Я красивых никогда не любил. Ада… Я влюбился не в ее красоту. Скорее – в совершенство неба. Которое меня сегодня не обмануло. Вместе с ней. Спасибо, моя бывшая жена Ада.

Я вот-вот останусь один. В этом городке у моря. Название городка я так и не узнаю. И названия моря. И даже не узнаю, в какой стороне света они существуют. Или вообще – за пределами света… Я останусь в пустом городке. С выдуманными домами. Выдуманными деревьями. Выдуманным морем. Выдуманной флорой, фауной и архитектурой…

И я был рад, что останусь один. Все равно бы меня убили. И здесь убьют. Когда-нибудь. Возможно, совсем скоро. Но не так скоро, как там.

Если бы меня кто-то там ждал… Меня никто не ждал. Ни там, ни здесь. Но это место я ненавидел больше всего на свете. Но в этих местах все равно было красиво. Какое лучистое небо. И отблески желтой, такой невыносимо грустной зари. Отблески зеленой травы и зеленой листвы. Прямо на асфальте. А где-то не синее море, в котором солнце играет своими лучами. И море желтеет. И чуть-чуть зеленеет…

Природа не зависима ни от чего. И свободна – от всего. Единственно независимая и свободная – это природа. И я хочу быть вместе с ней заодно… Ведь у природы нет времени. Единственно на свете безвременна – это природа. И она – единственная вечность. Что бы там ни говорили.

Впрочем, меня во времени уже давно нет. Просто мне нужно время, чтобы я остался один. В одном был прав Чеснок – мне на этой земле места нет. И нигде нет места. Вне земли – тоже. Если только под…

Прочь! Прочь эти мрачные мысли. Вот Яга уйдет, улетит. Нет, не на метле, на самолете… И я сразу же усну. Мгновенно. Мне будут сниться только сладкие сны. Ведь я так долго шел к рассвету. И я так устал от этого долгого рассвета. И пусть эта чертовка побыстрее убирается восвояси! Я хочу только сна. Как все взрослые. Я не боюсь спать. Глупые дети. И эта их вечная глупая борьба со сном…

– Я пойду, Яга. И ты иди. И хоть меня никто и нигде не ждет…

– Нас никто и нигде не ждет, – вслед за мной повторила Яга.

Так медленно и грустно повторила. И так же медленно и грустно добавила:

– Я останусь с тобой. Неправда, что ты меня не любил и не любишь. Но даже если допустить и такую правду… Я тоже не хочу умирать. Вернее, хочу еще просто хоть чуточку, но пожить. Ведь здесь мы ничего не знаем. Будто бы. А там… Да, к тому же плевать – любишь ты меня или нет! Я просто так давно не отдыхала у моря!

Ну вот… Я разозлился сам на себя. Она пыталась меня спасти. И в итоге я ее тяну вслед за собой. На погибель. Или все же за спасением? Я не знал этого. И она тоже. Пожалуй, этого не мог знать никто на белом свете.

Я оглянулся вокруг себя. Уже день. Все вокруг посветлело. И даже побелело. Какое верное выражение – среди белого дня. Я находился среди белого дня. И даже не один.

И вместо того, чтобы решительно отправить Ягу восвояси, я нежно ее обнял. Мне так не хватало подруги, напарника и товарища!.. Ерунда! Все это сказки – про любовь к одиночеству!

– Я тоже так давно не отдыхал у моря.

– Махнем?

– Прямо сейчас? – Я рассмеялся. – У меня нет купального костюма.

– У меня тоже. А разве Адаму и Еве они были нужны?

Я почесал в затылке.

– В общем-то… Без купальников они бы могли обойтись. Но без машины – вряд ли…

– Ты совсем здесь отупел, Гиппократ! Здесь в нашем распоряжении сотни автомобилей! Сотни домов! Увеселительных заведений! И интеллектуальных тоже! Ура!

– Так, значит, мы богачи!

– Еще какие!

Мы услышали гул самолета. Последняя реальность со стюардессой Адой на борту покидала нас. Самолет улетал к нашей родине. Мы ее не покинули. Мы просто не захотели туда лететь. А Яга даже весело помахала вслед самолету. Правда, из-за угла. А я отвернулся. Не знаю, потому ли, что был не прав. Или потому что оказался бы прав когда-нибудь…

Я вновь повернулся лицом к стене. И на мгновение, на одно только мгновение мне захотелось, чтобы в меня выстрелили. В спину.

* * *

Веселые и счастливые, мы приехали к морю. Ох, и впрямь, как же я давно по-настоящему не отдыхал. Вначале времени не было, потом – денег. Потом… Потом – не получилось. А сейчас… Ну, как же здорово у нас все получается! И как же получается наша жизнь! И наша доля!.. Ну, зачем я так ляпнул? Доля – не лучшее слово. Какое-то печальное слово… С долей печали…

Нет, прочь! Только жизнь! Отдых у моря!..

Сейчас нам здесь принадлежало все. Плевать на дома и машины. И на увеселительные и интеллектуальные заведения. Нам принадлежит море. И земля тоже. И песок. И камни. И ракушки. И рыбы. И воздух. И рассвет, и закат. И все, что между закатом и рассветом – тоже наше! И белым днем, и черной ночью…

– Представляешь, Гиппократ, – ответила на мои мысли Яга. – Только дураки думают, что мысли не читаются. Мозг – это Вселенная, где есть все. Мы все думаем одинаково. Просто живем по-разному.

– Или наоборот. Мы думаем по-разному, а живем одинаково. Невесело.

– Гиппократ, мой вечно печальный Гиппократ. Здесь все принадлежит нам. Даже время.

– Время – возможно. Но жизнь, много жизни… Не думаю, – выдохнул я.

– И я не думаю. А что такое жизнь? Пространство? Время? Или около того? Вряд ли. А для них – что? Они уехали. Испарились, как по волшебству. В один миг. Но волшебниками не стали. Все принадлежит нам…

Яга опустила ладони в море и умыла свое лицо.

– Да, тебе – орден! Он приехал оттуда, от нашей грязной земли. Но он такой чистый…

Яга достала из кармана орден. И он заблестел у нее в ладони, как маленькое второе солнце.

– Ну да?! Чистый, как смерть! Посмертный! – Я расхохотался.

Яга рассмеялась вслед за мной. Смерть была так далеко. Разве она может быть у моря? И у любви?

– Яга, моя дорогая Ёжка! Ты думаешь, пулю остановит орден? Даже если он – от сердца. Брехня! Пуля не дура. Ей все равно, где орден и где сердце. Она просто убивает. И даже орден не защитит.

Мы смеялись в море. Мы плескались в море. Мы игрались в море. И оно шло навстречу нам. Пытаясь защитить нас. Яркое, изумрудное, воздушное. Разное. В нем отражались облака и солнце. Оно было и облаками, и солнцем. Если бы наступил вечер – оно стало бы луной… Дождемся ли мы вечера?

Море ликовало. И мне казалось, пело. Но я не слышал слов. И защитить оно, даже оно, было не в силах… Ни облака, ни солнце, ни даже луна – защищать не умеют.

Вот я и вернулся к нему, морю, которое не любил. «Здравствуй, море! Я тебя не люблю!» – крикнул я. Но крик чаек перебил мой искренний возглас. И солнце перебило мою искреннюю печаль. И небо перебило мое отчаяние. Там, где-то посередине моря виднелась лодка. Она качалась на волне в свете солнечных бликов. И мама, и папа, и Вражок что-то кричали мне.

И я вошел в море. Яга вошла вслед за мной. Было холодно и нежно. Яга дрожала от холода.

– Ты вся горишь, девочка. Тебе нужны лекарства.

– Значит, и здесь ты сможешь лечить…

Мы поняли, что любим друг друга. Именно поняли. И вся красота, вся прелесть, нежность, радость. И даже вся совесть мира были у наших ног. И в наших руках.

Мы стояли, опустив руки и взявшись за руки. Мы уже знали, что такое счастье. Единственные на свете, кто это знал. Ведь у нас даже не было купальных костюмов. И не было дома. И было много домов. И никакой из них не был нашим. Но у нас в руках было счастье. Такое реальное и такое видимое. Такое ощутимое. И если бы кто-то выстрелил – из рогатки или винтовки, то непременно бы попал. В наше счастье…

Мы стояли на берегу моря, крепко держась за руки. Впереди у нас была долгая-предолгая, счастливая-пресчастливая жизнь. На берегу моря, названия которого мы так и не знали. А зачем? Разве моря называются? У них всех одно название – море.

Мы стояли, крепко держась за руки. Над нами голубело и кричало небо. Под нами искрился и волновался песок. Позади нас гудел и возмущался вечными вопросами лес. И более возмущался – ответами. Ни о чем. Ну, или, например, быть или не быть? Это уж совсем ни о чем. Вопрос риторический. А природа не любила риторические вопросы. Потому что для нее все слишком логично и гармонично. И у нее слишком много времени… А вот у нас времени было мало. И мало жизни. Или много? Ведь мы в это верили… В очень и очень многое…

Впрочем, кто знает – что такое жизнь. Ну, как те насекомые, которым для полного счастья достаточно несколько часов. Если повезет. Если не прихлопнут сразу… А если не повезет – и одной секунды хватит, чтобы все понять в этом мире… Особенно, когда на берегу моря. У леса. В доле любви. И вдали от Родины, которая все равно есть… И мы поцеловались…

«Ну вот, они, эти бедолаги, уже у меня на мушке…» Черный круг оптического прицела вокруг их силуэтов. И черный крест на их силуэтах. И красная точка замерла на их силуэтах… Красивое сочетание черного и красного. И еще одна красная точка. Он не любил много точек. Особенно красных… Многоточие получается. Многоточию здесь не обучают… И плохо слышны слова. Люблю… Опять повторение – люблю. «Зачем столько раз повторять слова? Они и так трудно даются. А тут опять – люблю… Странное слово. Древнее, что ли… Но не имеет уже значения…»

Вжик!.. Как легко убивать…

Он шел по песку. И не оставлял следов. Только след тянувшейся по песку автоматической винтовки с оптическим прицелом. «Как же много песка! Рыхлого, тягучего, желтого. Кто-то говорил, что дети любят играть в песочницах. Разве можно играться с песком? Глупо… В песке можно только хоронить. Глупые дети…» Он никогда не знал детей. Он был выцветшим, как песок. Усталым, подавленным. В общем – никаким…

«Как же тот человек, вроде его звали Гиппократ… Как же он сказал? Инопланетянин? Глупый человек! Ведь он сам никогда не вышел ни из чего и ни во что не войдет. Даже в могилу. И могилы у него не будет. Даже в песке. Глупый человек… Но зачем это кому-то знать? А он сам, он? Он – откуда?..

Насколько ему все это не интересно. Все называют это… Искусственная селекция? Трудное слово… Или чем-то другим? Опытами? Пробирками?.. А условия здесь прекрасные – отличная еда, отличный климат. И полное одиночество…

Зачем это он? О чем? Как же ему все это не интересно, как же все равно… Откуда, зачем, почему… Одно хорошо, он – один-одинешенек на всем белом свете. Почему белом? И на черном – все равно один-одинешенек. Из пробирки. Но ведь мы, насколько возможно, уже давно с ними. И мы их подавим, вытесним, уничтожим. Они такие все лишние, в отличие от нас…»

Ему так говорили. И он безоговорочно в это верил. Те, кто говорили, были для него богами. «Красиво говорили».

Он ни о чем не хотел знать. «Знать – это трудно. Как и трудно мыслить. Трудно мечтать. Чувствовать. Желать. Ошибаться… Боги, как же хорошо, что они меня этого лишили…»

Он шел, сгорбившись под тяжестью солнечных лучей. «Зачем их столько?..» Он ненавидел солнце. «Не оно ли во всем виновато? И луна тоже. И звезды…» Он их ненавидел не меньше…

Впрочем, он не знал. Иногда ему казалось, что он завидует людям. Они говорили – есть обычные люди. А он – вовсе не обычный. Иногда ему казалось, он мечтал в редкие минуты быть, как все. Обычным. Но он этого не умел. Не понимал.

Иногда его мысли путались, как и шаги. Глазам становилось больно. И голова взрывалась. И он хватался за голову. А потом, как его учили, приводил себя в норму. В свой режим. Он знал одно – нужно поспать. Как дети. А потом – привести Городок в порядок. И все будет по-новому. Не потому, что ему нравилось. Просто так надо.

Впрочем, он уже давно открыл для себя, что, в общем, совсем не отличается от обычных людей. И это облегчало его вечную долю.

«Все, как и он живут, не потому, что нравится, а потому, что так надо. А доля… Доля у всех одинакова. Даже если в процентах исчисляется по-другому…» Но о процентах он не знал ничего. Он знал только о доле… Что она есть у каждого. В каком-то общем банке. И под какие-то личные проценты… Но о том, что банк может запросто, уже завтра, а вдруг и сегодня, обанкротиться, он тоже не знал… Да и не хотел знать. Это было слишком трудно – знать… Голова опять-таки взрывалась. Тогда зачем?

Вжик!.. А вот это просто… Вжик! Как легко убивать…

Он ничего не почувствовал. Никакой жалости…

Два силуэта лежали на желтом горячем песке, взявшись за руки. Как в детской песочнице. И между ними – как-то некстати – рос синий цветок. Кто-то называл его цикорием. «Какое дурацкое название. Некрасивое название. И разве в песке может вырасти цветок? Так не бывает…»

Ему это не понравилось. И в голове вновь что-то на секунду взорвалось. Он вздрогнул. Опять в памяти мелькнули какие-то дети, которых он никогда не видел. В Городке не было детей. Он где-то случайно услышал, что дети – это будущее. Но потом ему объяснили – это будущее, которое никогда не сбывается…

И вдруг у него, заржавелого и запесоченного, промелькнула мысль: «Ну вот, опять придется вырывать с корнем этот проклятый цикорий…» Как же он утомился… «Одно хорошо, что у этих, которые неподвижно лежали возле цикория, взявшись за руки – как дети – у них самих детей не было и уже никогда не будет… Меньше будет работы».

Москва – Ямуга, 2017 – февраль 2019 г.

Content

Елена Сазанович
Убить Гиппократа