Ева Ференц

Клара Ассизская

Перевод с польского: Юлия Ашина

Редактор: Татьяна Орёл

Иллюстрации: Дмитрий Миронов

Оформление серии: Иван Сердюков Вёрстка: Оксана Басий

«Вот свет!»

«Что есть человек, когда он рождается? Начало истории мира, которая в каждом человеческом сердце совершается заново? Непостижимая сила, действующая постоянно, до самой смерти? И не важны судьбы, дороги жизни, а важно то, как мы сумеем в них найти себя», – размышляла Ортолана, стоя у окна палаццо. Она смотрела на небо над Ассизи, освещённое светом луны, выглянувшей из-за туч. Руки её лежали на округлившемся животе, где пульсировала новая жизнь.

Она боялась родов. Какая беременная женщина не испытывает страха перед этим событием? Внизу, под окнами, громко завыла собака. Ортолана задрожала. Она вспомнила страдавшую от родовых мук служанку, которой она помогала произвести на свет сына. Это были ужасные минуты, но из-за мглы боли просвечивало безмерное счастье, ибо жизнь, которой дано начало, уже не имеет конца. Ортолана боялась рожать. Боялась, что, родив ребёнка, она сама лишится жизни. Ведь часто случается, что женщины умирают во время родов. И остаётся несчастный ребёнок, лишённый той необходимой любви, без которой невозможно нормально развиваться. Днём, ощущая в животе толчки детских ножек, она чувствовала, как душу её переполняет волна радости и тепла. Но сейчас это чувство прошло, как будто эту волну поглотило илистое чёрное дно, где вязнет сознание и блуждает воля. И мрак охватил мысли госпожи Ортоланы, к ней упорно возвращалась картина конца её мира, открывалась бездонная пропасть, пугающая, холодная и непреодолимая для материи.

Ортолана посмотрела на свои ладони, подняла руки и прижала их к лицу. Ладони были тёплые. Она протянула руки вперёд и сложила их так, как складывают, прося подаяние, нищие, а потом изо всех сил сжала руки в кулаки. «Боже, дай мне жить! – простонала она. – Позволь мне остаться с ребёнком, которого я рожу».

Её внезапно охватило желание молитвы, желание вознестись душой к возвышенному и светлому, но такому близкому.

Она отошла от окна, поправила платок на плечах, и, придерживая его обеими руками на груди, тихо направилась к расположенной в палаццо часовне.

Там, на алтаре, стояло большое распятие – Древо Жизни – руки Распятого были как прямые ветви с набухшими бутонами. Ортолана подобрала складки платья и опустилась на колени на скамеечку для молитвы. Тяжёлый шёлк зашелестел, и на нём жемчужно засиял лунный свет, льющийся из окна. «Невозможно иначе быть более наедине с другой жизнью и невозможно более приблизиться к другой жизни», – подумала она, прислушиваясь к движениям ребёнка в её лоне.

Внезапно она разразилась давно сдерживаемыми рыданиями: «Боже! Я хочу жить! Позволь мне жить! Пошли мне счастливые роды! Отгони от меня страх перед тьмой! Ты, Который Сам – Свет, дай мне свет! Позволь мне ещё побыть здесь, на земле…» – произносила она прерывистым шёпотом сквозь рыдания, вырывая из себя мысли, словно тернии, ранившие её душу, пустившие в ней корни слишком глубоко, так что от них нелегко было избавиться.

Она стояла на коленях перед распятием и плакала, потому что чувствовала себя ничтожной песчинкой жизни в мире, настолько великом, что его невозможно охватить человеческим воображением, но одновременно её не покидало сознание величия её собственного мира, теперь омрачённого болью и страхом перед концом известного, перед смертью.

– Проясни мои мысли! – горячо шептала она.

Ребёнок в её лоне беспокойно шевельнулся. Она, не отрываясь, смотрела на распятие, залитое серебряным светом луны, понемногу успокаиваясь. И когда её сердце объяла тишина, она услышала ответ на свои мольбы, раздавшийся в ее душе с силой и уверенностью, как звон колокола в вечерней тишине. «Не бойся, ты родишь свет. Он в тебе». Она задрожала, услышав эти неожиданные слова, внезапно преисполнившись их смысла.

Ещё раз склонившись перед распятием, она встала с колен и подошла к окну. По небу плыли тучи, закрывая таинственный свет луны.

Госпожа Ортолана родила девочку. Роды прошли благополучно.

– Вот Клара![1] Вот свет! У моей дочери будет имя Клара, – повторяла она охрипшим от волнения и усталости голосом, когда повитуха свёртывала мокрые полотенца.

Слуги двигались проворно и почти бесшумно. Тихо журчала вода, шелестело полотно свежих, пахнущих ветром простыней. Дитя, несколько раз протяжно вскрикнув, умолкло. Девочка лежала возле матери, на её лице застыло разумное и усталое выражение. От всего её маленького тела веяло невинной беспомощностью, той слабостью, которая побеждает зло. Повитуха наклонилась над ложем и бережно взяла её, чтобы выкупать. Когда она погрузила в воду розовое тельце младенца, крик снова наполнил комнату. Ортолана приподнялась на локтях и, глядя на только что рождённое дитя, почувствовала, как сердце ее переполняет любовь, как оно пылает счастьем столь великим, словно у неё в груди – горячее солнце.

Выкупанную девочку завернули в пелёнки и уложили в колыбель, выложенную овечьей шерстью. Над лобиком девочки золотились пушистые волосы. Они сияли ореолом на белизне простыней. Новорождённая спокойно уснула. Так она вошла в своё собственное человеческое начало мира.

В это время новость о новорождённой облетела палаццо и быстро понеслась дальше, достигнув дома на другой стороне площади Святого Руфина, где госпожа Гуэльфуччо с утра сидела у окна, ожидая этого известия. Сейчас, увидев цветной платочек, которым торжествующе махала одна из служанок в окне напротив, она захлопала в ладоши; подпрыгнув и закружившись в танце так, что разлетелся подол её зелёного шёлкового платья, она выбежала в сад, нараспев восклицая:

– Пачифика, дочка! Пойдём к госпоже Ортолане! Хочешь увидеть новорождённого младенца?

В небольшом садике на ухоженной зелёной лужайке, среди цветущих ромашек и шалфея, сидела маленькая девочка. Гладкая рыжая собачка прыгала ей на руки, цепляясь коготками за белое платьице, и забавно хватала зубами льняные локоны девочки.

Госпожа Гуэльфуччо подошла к дочери и, наклонив к ней разрумянившееся лицо, сказала:

– Ты слышала новость, Пачифика? Пойдём со мной. Увидишь чудо!

Пачифика удивлённо и серьёзно посмотрела на мать. Она легонько оттолкнула собачку, встала и молча взяла мать за руку. Они пошли к калитке, ведущей на городскую площадь. Гравий на ухоженной дорожке тихо шуршал под ногами. Большой куст дикой розы, взбирающийся на стену возле калитки, оплел молодыми побегами отверстие выхода. Потревоженный побег розы качнулся и слегка задел руку Пачифики. Розовый, только что распустившийся бутон коснулся её шеи. Почувствовав тонкий аромат, Пачифика улыбнулась, протянула руку, сорвала цветок и сжала его в ладошке. На площади, залитой солнцем, воздух колебался над раскалёнными камнями мостовой. Царила обычная полуденная тишина, когда даже воробьи дремлют в тенистых выбоинах стен, а торговцы не зазывают криками и жестами покупателей.

Только возле палаццо господина Фавароне было движение. Несколько всадников отправлялось в дорогу. Кони нетерпеливо били копытами, взмахивали хвостами и гривами, отгоняя назойливых мух. Слуги, придерживая уздечки, покрывали спины животных чепраками, прикрепляли к седлам бурдюки с водой и корзины с провиантом. Один из юношей, споткнувшись, уронил на землю кожаный бурдюк.

Вода забулькала, и на камнях расползлось тёмное пятно.

Госпожа Гуэльфуччо и Пачифика вошли в ворота особняка. Звук их быстрых, лёгких шагов был подхвачен эхом в каменных стенах коридора. По широким ступенькам они поднялись на второй этаж, где в алькове, на широком ложе под балдахином лежала Ортолана. Госпожа Гуэльфуччо подошла к ней с выражением сердечной заботы и, наклонив своё румяное лицо над бледным лицом роженицы, поцеловала её.

Пачифика, стоя возле матери, едва взглянула на лежавшую женщину. Взгляд её, полный любопытства, был прикован к колыбели, стоявшей посередине комнаты. Она подошла ближе, встала на цыпочки, вероятно для того, чтобы казаться себе более высокой, более достойной чуда, и задрожала. Она увидела маленькое золотисто-розовое личико, дышавшее покоем и абсолютной беспомощностью. В этом зрелище была и лёгкость облака, плывущего по голубому небу, и красота цветов серебристой дикой розы, прижавшейся к каменной стене, и очарование рыжего щенка, барахтающегося в травах, ромашках и шалфее.

Когда она стояла неподвижно, поглощённая созерцанием только что рождённого человека, до алькова долетел топот множества конских копыт. Она обернулась и посмотрела в окно.

– Это гонцы поскакали с вестью о родах, – сказала повитуха.

– Пойдём, Ортолана должна отдохнуть, – сказала госпожа Гуэльфуччо дочери и хотела взять её за руку, но Пачифика внезапно подбежала к колыбели и быстро спрятала в пелёнках бледно-розовый цветок с помявшимися в её ладони лепестками, издававший от этого ещё более сильный аромат.

«Твоё время ещё придёт!»

Прошло несколько лет. Клара стала красивой девочкой. С задумчивого личика на мир глядели глаза бездонной глубины. Окружённая заботами взрослых, она играла с ровесницами в просторных комнатах прекрасного ассизского палаццо. Ее длинные, красиво расчёсанные волосы ниспадали на плечи, блестя золотым дождём, или, искусно заплетённые, сверкали серебром жемчужных шёлковых ленточек. Широкие складки бархатных и кружевных юбок волнами ниспадали к её ногам, обутым в яркие сафьяновые туфельки. Все любили эту девочку, красивую, как бабочка, кроткую, как ягнёнок.

Однажды Ортолана взяла Клару и двух младших дочерей, Агнессу и Беатриче, в церковь Святого Петра, расположенную в другой части города. Они вышли в сопровождении свиты. У всех в руках были чётки для молитвы.

Только девочки шли с пустыми руками. Клара с завистью смотрела на чётки матери. Агнесса и Беатриче были ещё малы, чтобы им позволили держать эту святую вещь, но она…

– Мама, я тоже хочу чётки, – сказала она.

– Твоё время ещё придёт, – ответила Ортолана.

В церкви царила прохлада и полумрак. Женщины, преклонив колени, молились, а через приоткрытые двери внутрь храма пробивались солнечные лучи и будничные звуки: хриплые голоса сидящих на ступенях нищих, брань пьяного подмастерья, воркование голубей, грохот деревянных колес по мостовой и шум ветра. Но всё это отодвигалось куда-то далеко, становилось неважным, когда в алтаре раздавался звон колокольчика и с хоров лились звуки органа, торжественные, сильные, уносящие душу ввысь.

Клара смотрела на алтарь затуманенными от волнения глазами. Она неподвижно стояла до конца службы на коленях, сосредоточенная, очарованная.

Орган умолк, вернулись голоса мира. Все вышли из храма на залитую солнцем площадь и пошли, прячась от солнца в тени домов. Бродяги и нищие преграждали им путь, протягивая к ним заскорузлые, грязные руки, настойчиво хватая за подол платья, тряся лохматыми головами. Лица их выражали робость и отчаянную мольбу. Ортолана прижимала к себе Клару. Девочка почти теряла сознание при виде человеческого уродства и страдания. А ведь это была самая заурядная, повседневная картина. «Что же происходит с этим ребёнком, – с беспокойством и некоторым раздражением думала Ортолана. – Разве можно каждый день лишаться чувств по одной и той же причине?»

В палаццо стол был накрыт к ужину. На белой скатерти громоздились сыры, сдоба и фрукты. За столом сидело несколько человек.

– Где Клара? – спросила Ортолана, так как место девочки всё ещё пустовало.

– Я пойду позову её, – сказала одна из служанок. Не дожидаясь ответа, она встала и быстро вышла из столовой.

– Клара! Клара! – раздался ее голос в каменных стенах коридора.

Девочки не было в палаццо. Обеспокоенная женщина спустилась по ступенькам во двор, заглянула в помещение для прислуги, но и там её не оказалось. Почти бегом, запыхавшись, она вбежала в сад.

– Клара! – закричала она снова. – Ты здесь? – Но ответом был только шелест листьев оливковых деревьев и протяжный крик ласточки. Ветер подул сильнее, отогнув гибкие ветви жасмина, и за ними служанка увидела Клару. Предчувствуя что-то значительное, она тихо подошла поближе и увидела, что на земле, на старательно расчищенной от сорной травы клумбе, на коленях стояла Клара. Колени её упирались в рыхлую землю. Перед девочкой лежали камни, разложенные в форме чёток. Девочка молилась, положив ладонь на серый камень – бусину в чётках природы.

Служанка отпустила ветки жасмина. Они тотчас скрыли Клару зелёной таинственной завесой.

* * *

В ноябре 1202 года началась война между Ассизи и Перуджей. Войско Ассизи было побеждено и взято в плен. Все, кто мог, уходили из города. Пустели богатые палаццо на площади Святого Руфина. Голодные бездомные собаки со свалявшейся шерстью бродили у стен наполовину вымерших домов, одичавшие кошки кричали по ночам в заросших сорняками садах.

Серой холодной пустотой зияли окна обезлюдевшего дворца господина Фавароне и его супруги Ортоланы. Семья Фавароне тоже переехала в Перуджу. На запряжённых лошадьми возах перевезли широкие кровати, расписные резные сундуки, лавки, столы и стулья, груды белья, скатертей и столовых приборов, даже цветы в горшках и медных кованых кувшинах.

Наконец, в крытую повозку уселись госпожа Ортолана с дочерьми и одна из служанок. Клара, десятилетняя девочка с красивым задумчивым лицом в ореоле длинных золотых волос, поместилась в уголке возле маленькой Беатриче. Отсюда она могла видеть окрестности. Когда лошади тронулись и площадь Святого Руфина осталась позади, Клара закусила губу, чтобы не расплакаться. «Только Бог и человек достойны слез. Ни одна вещь их не стоит», – подумала она и стала смотреть вперед.

Действительно, ей не о чем было плакать. В Перудже жили такие же люди, хотя они и враждовали с Ассизи, храмы были так же красивы, а улицы так же полны бездомных и нищих. Дома здесь были построены из того же материала, что и в Ассизи, в садах росли оливки и апельсины, на лугах вокруг города тополя, пинии и кипарисы устремляли ввысь стройные стволы. Но было нечто, что не давало Кларе покоя, занимало сердце и волновало мысли даже сильнее, чем несчастья войны: перуджийские нищие. Ей казалось, что, когда она подаёт им милостыню, они смотрят на неё иначе, чем нищие в Ассизи, впиваются в неё взглядами, полными страдания и непокорности, ненависти и сожаления одновременно. Она чувствовала на себе их горящие взгляды. Взволнованная, она думала, что ей сделать, как раскрыть им своё сердце, полное сочувствия. «Если бы они знали, как мне жаль их, они бы не смотрели так», – думала она. Иногда она просила Бенвенуту, свою ровесницу, жившую в том же доме, чтобы та передавала нищим милостыню.

– Почему ты отдаёшь нищим почти всё, что получаешь? – однажды спросила Бенвенута.

Клара улыбнулась в ответ и быстро произнесла:

– Когда я счастлива, я должна делиться счастьем с тем, у кого его нет. А когда мне плохо, я чувствую себя равной с этими несчастными.

Бенвенута постоянно удивлялась Кларе, этому красивому и странному созданию, которому земное богатство, данное Богом, казалось, было в тягость.

В Перудже Клара подружилась ещё с одной девочкой. Это была Филиппа, дочь благородного господина Леонарда де Джислерио. Живая и разговорчивая, и вместе с тем умная и утончённая, Филиппа с радостью проводила время в обществе Клары и Бенвенуты. Дружба трёх девочек, начавшаяся во время войны и вражды, продолжалась до самой их смерти.

* * *

Перуджа и Ассизи заключили мир, несмотря на то что жители обоих городов были полны ненависти друг к другу. Семья господина Фавароне вернулась в Ассизи.

Двенадцатилетняя Клара, высокая красивая девочка, казавшаяся старше своего возраста, снова вернулась в свою комнату в палаццо на площади Святого Руфина, снова проводила в маленьком садике время, свободное от чтения, письма и рукоделия. Её видели гуляющей по тропинкам, сосредоточенную, задумчивую, прислушивающуюся к только ею одной слышимым голосам, долетавшим из неизвестной дали, откуда-то из синевы неба или из глубины сердца, где всегда есть часть этой чистой синевы. И никто не смел мешать ей в эти минуты познания иного мира.

Клара молилась не только в саду, не только в храме или в домашней часовне. Ночью она вставала с постели, опускалась на колени или ложилась на пол, распростёршись крестом, и так, с раскинутыми руками, опираясь подбородком о твердый пол, проводила много времени, и слёзы, которые она не пыталась сдерживать, струились по её щекам. Она чувствовала себя тогда до боли счастливой и не представляла, что на земле можно испытывать большее блаженство.

Однажды ночью, как только она уснула, решив через некоторое время встать для молитвы, её разбудил шум. Не вполне ещё проснувшись, она села на кровати и стала по-детски тереть руками глаза. Она услышала крики, доносившиеся с площади перед домом. Откинув одеяло, Клара, шлепая босыми ногами по полу, подошла к окну. Отодвинув цветочный горшок, она выглянула наружу. Посреди площади в темноте она увидела несколько танцующих фигур.

– Эй, молодой Бернардоне, это опять ты? – крикнул мужчина из дома на противоположной стороне площади.

– Да, это опять я, господин Гуэльфуччо, – отозвался юношеский голос.

– Франциск, обращаюсь к тебе и твоей компании: уймитесь! Уже давно ночь!

– Хорошо, господин Гуэльфуччо, – ответил юноша. – Мы уже заканчиваем. Последний разок.

– В эту ночь, должно быть, последний. Ведь уже скоро рассвет! – господин Гуэльфуччо, пробормотав ещё несколько слов, скрылся в глубине комнаты.

Озорники, покружив по площади еще немного, разошлись. Над Ассизи воцарилась тишина. Клара вздохнула, посмотрела на небо, искрящееся звёздами, и, вместо того чтобы вернуться в постель, встала на колени возле окна и начала свой обычный ночной разговор с Богом, скрытым завесой небосвода, яркосинего, словно Сам Создатель рассыпал там крупинки Своего сияния. И, молясь под огромным небесным сводом, в смирении и возвышенном порыве, она казалась себе пылинкой, которую добрые силы уносят куда-то за пределы видимого мира. По лицу её текли слёзы безмерного счастья, ибо картины, являвшиеся её душе, были самой красотой, хотя у них не было ни формы, ни цвета. За эти видения она была готова отдать всё на свете. Сама не зная когда, она полюбила Бога.

В 1206 году Клара совершила самое большое в своей жизни путешествие – паломничество в Святую Землю. Она отправилась туда с матерью, Пачификой де Гуэльфуччо и другими паломниками.

Из спокойной, расцветшей первыми весенними цветами Сполетанской долины, они двинулись в долгий и трудный путь. Сначала целыми днями шли по Италии, не обращая внимания на отекшие, сбитые ноги, ибо боль была платой Всевышнему за распространявшуюся ересь альбигойцев и вальденсов, за толпы бедняков, проклинавших Церковь у богатых храмов и у ворот укрепленных цистерцианских монастырей. Эта боль была благодарностью за добро, которое правит миром, хотя могло показаться, что зла больше.

Паломники шли и пели хвалебные песни Богу, читали «Отче наш», перебирая подвешенные к поясам чётки. А Клара, окрылённая надеждой вскоре прикоснуться к земле, по которой ступал Иисус, шла легко, как птичка, порхающая над землей.

Затем паломникам предстояло сесть на корабль. Он покачивался у берега, хлопая парусом, слабые волны бились о его борта, пахнувшие смолой, рыбой и водорослями. Внутри корабль был тесен, а путешествие предстояло долгое. Судно, величина которого в порту вызывала доверие, на бескрайних морских просторах казалось скорлупкой. Волны безжалостно швыряли его, а измученные люди на борту теряли сознание. Но когда погода была хорошей, они восхищались красотой воды, неба, солнца, луны и звёзд.

После многих дней плавания глазам ассизских паломников предстала узкая полоса земли на горизонте, размытая туманом, а может быть, слезами, которые выступили на глазах людей. Они упали на колени так, что доски палубы заскрипели, и благодарили Иисуса Христа за Его заботу о них во время пути к Его земной родине.

– У каждого где-то есть родина, уголок света, где ему назначено быть, клочок земли, отданный ему во владение на время его жизни, – сказала Ортолана скорее самой себе, чем стоявшей рядом дочери.

Когда корабль подходил к порту, удивительное чувство приближения к тайне куда-то исчезло. Не успели моряки пришвартоваться, как на берег высыпала толпа смуглых людей с горящими, как угли, блестящими глазами, крича и указывая на корзины фруктов, хлеба, сыра и всяческой снеди. Толстый мужчина тряс связкой кожаных сандалий, рядом с ним подросток размахивал прутом, увешанным змеиной кожей, дальше торговец с красивым лицом, пересеченным косым шрамом, разложил подушки, обтянутые тиснёной козьей кожей, искусно сплетённые из разноцветных кожаных полосок циновки, изящные медные кувшины, украшенные сложным узором кованые чарки, на которых солнечные лучи преломлялись, как на небольших морских волнах.

Родина Иисуса была знойной, гораздо более знойной, чем Италия. Земля, нагретая жаром, изливавшимся с неба, выцветшего от зноя, казалось, пульсирует, как живое тело. Белые камни, которыми были усеяны тропки, дороги, поля и луга, затрудняли паломникам путь, причиняя боль уставшим ногам. Но даже по скалистой дороге с Елеонской горы в долину Кедрон, проходя вдоль Гефсиманского сада, многие двигались на коленях. Ведь по этой дороге много раз ходил Христос. Каждый камень здесь был освящен Его прикосновением, Его физическим присутствием.

Клара, оказавшись на этой узкой, покрытой камешками дороге, распростёрлась крестом, словно желая охватить руками, дотронуться губами, впитать всем телом и душой этот уголок Святой Земли.

Она чувствовала боль от прикосновения к пути Христа, но не хотела освободиться от этого ощущения, приводившего её в сверхъестественное волнение. От раскалённой земли шёл сильный, дурманящий запах сухих трав и пыли. Люди вокруг неё были погружены в молитвы и плакали в высоком порыве, который казался мизерным по сравнению с твердыней скал, но одновременно великим, значительным и мудрым, таким, который мог бы сокрушить самые твёрдые камни. Клара была необычайно счастлива.

Они посетили все места, где обычно бывали паломники. Вглядывались в стены домов на узких улочках Иерусалима, на которые когда-то смотрел Иисус. Были в цветущей Вифании, где стройная Магдалина, казалось, только что вошла в дом, услышав зов Лазаря. Взошли на гору Искушений, вершину которой таинственным венцом окружали тучи, пили воду из колодца в Кане Галилейской, и вода эта казалась им лучше вина. В Капернауме они прислушивались к ветру, чтобы в его шуме различить голос Христа. Погружали руки в чистые воды Геннисаретского озера, бросали хлебные крошки рыбам святого Петра. Взобрались на гору Блаженств, поросшую оливковыми деревьями, откуда открывался величественный и прекрасный вид. Входили в холодные воды Иордана, который омывал их своим быстрым течением. Низко склоняли головы под сводом грота в Назарете и дрожали от волнения, словно почувствовав дуновение воздуха от легких крыльев ангела. В Вифлееме они с благоговением брали в ладони тёплую, мягкую землю и целовали её. Они побывали и на вершине горы Фавор, где каждый из них пожелал измениться к лучшему, хотя это и так происходило с ними каждый день, пусть и не очень заметно.

Приближалась пора дождей, когда паломники из Ассизи двинулись в обратный путь. В порту возле набережной качался лес мачт, плескалась вода, волны бились о борта тесно сгрудившихся кораблей. Блеяли овцы и козы, которых в качестве «живой пищи» стадами гнали к вместительным судам.

Путешественники, в последний раз поцеловав берег Святой Земли, взошли на венецианское судно. Корабль отчалил, подняв паруса, как птица, расправляющая крылья для полета. Ветер, как на струнах, играл на натянутых канатах какую-то жалобную песнь, протяжная мелодия которой замирала вдали.

Клара не отрывала глаз от удалявшегося берега, от серебристых лесов, жёлтых полей и синих гор. Горизонт застилал густой туман. Его завеса, становясь всё более плотной, скрыла земную родину Иисуса.

По лицу Клары струились слезы.

«Франциск Бернардоне, это ты?»

Однажды в весенний день, когда нагретые солнцем камни Ассизи источали терпкий и сладковатый запах, Клара отправилась за городские стены, чтобы собрать букет цветов. Едва выйдя из дома, на улочке, ведшей к площади Святого Руфина, она увидела оборванца, согнувшегося под тяжестью перекинутого через плечо узла с выступавшими острыми углами. Она широко раскрыла глаза при виде этой, казалось бы, обыкновенной картины.

– Франциск Бернардоне, это ты? – тихо произнесла она, обращаясь скорее к самой себе, чем к приближавшемуся нищему.

«Где же его изящный наряд? Как случилось, что он выглядит, как нищий?» – один за другим возникали вопросы. А он подошёл ближе и сбросил на землю свой тяжёлый узел. Что-то загромыхало, и к ногам Франциска высыпалось несколько камней.

– Я собираю камни. Отстраиваю Порциунколу[2], – сказал он, смущённо улыбаясь.

– Да, эта бедная церковь разрушается, – ответила она тихо и добавила: – Она нуждается в помощи.

Когда он услышал эти слова, лицо его прояснилось.

– Ну да! Церковь нуждается в помощи! Откуда ты это знаешь? – спросил он, напряжённо вглядываясь в её лицо.

– Я молюсь об этом, потому что чувствую, что Бог ожидает этого от меня. Моя молитва нужна ей так же, как эти камни, которые ты носишь.

Он опустил глаза и задумчиво нахмурился.

– Ты воистину созидаешь, – произнёс он.

В этот момент подлетела стайка голубей, с шумом рассекая воздух крыльями. Дуновение ветра коснулось лиц Франциска и Клары, они улыбнулись друг другу и голубям, затем наклонились и собрали в узел рассыпавшиеся камни.

– Отчего ты так изменился? – спросила Клара.

– Мир, в котором я жил, – не настоящий, а я хочу жить, – ответил он, взваливая ношу на спину.

Вскоре Клара уже сбегала по тропинке вниз, к лугам за стенами города. Она видела затянутые таинственной голубой дымкой поля, сады, светлые крыши домов, построенных из камней и глины. И вдруг ей показалось, что, будь на ней широкий плащ из овечьей шерсти, такой, как у пастухов и какой она видела на Франциске, она могла бы взлететь над долиной. Она встала бы на косогоре, подняла бы руки к небу, как птица, расправляющая крылья, и поднялась бы над землей, паря в воздухе. Она оглядела себя, посмотрела на подол шёлкового платья, обшитый золотой тесьмой, на туфельки с серебряными пряжками, и всё это показалось ей каким-то пустым и ничтожным. Её охватила печаль. Она понимала, что это чувство – результат некоей неудовлетворенности, какого-то желания, высказать которое она не могла.

* * *

Воспоминание о разговоре с Франциском не давало Кларе покоя. С того дня она думала о Бернардоне больше, чем о ком-либо другом. Произошедшая с ним перемена показала, что он знает, куда идти, чтобы утолить жажду, что он изменился именно для того, чтобы обрести тот единственный путь, на котором можно найти смысл своего существования, уверенность, что пришел на свет именно для того, чтобы идти по этой дороге, даже если бы цель была недосягаема. «Ни одна цель, если она действительно великая, идеальная, не может быть достигнута, но лишь для такой цели стоит жить, – думала она. – Осмысленная, целенаправленная жизнь неотделима от страдания, потому что стремление к чему-либо и созидание – это всегда страдание. А самое важное – это то, что нет другого счастья, кроме постоянной жажды и созидания. Бог оценивает людей по их воле и их поступкам».

Клара часто вспоминала паломничество к санктуарию Архангела Михаила на горе Гаргано[3]. Она несколько недель путешествовала по Италии, видела голубое море и величественные горы, поднимающиеся к небесам. Она шла среди всего этого великолепия, погруженная в свои мысли, которые в видимом мире создавали мир невидимый и простирались дальше, чем бесконечный океан и неприступные горы. «Какой мир прекраснее?» – думала она. Рядом с ней шли Ортолана, Пачифика де Гуэльфуччо и множество других паломников.

«Каждый из нас несёт в окружающий мир свои мысли, свою сущность», – размышляла Клара, глядя на их ноги, покрытые известковой пылью, на их загоревшие на солнце лица и слипшиеся от пота волосы. И она подумала, что, идя вот так, они внешне становятся некрасивыми, но их внутренний мир приобретает силу и красоту и что борьба с телом укрепляет дух.

Клара часто размышляла, погружаясь в свои мысли, но одновременно она многое видела, ведь она была молода, проницательна и в делах руководствовалась прежде всего разумом. Она видела на вершине горы неприступный замок норманнов, мощные стены которого обеспечили победу над злом, воплощённым в сарацинах. «Ни добрый, ни злой дух ничего не могут сделать без материи, – думала она, – но для того, чтобы действовать, им не хватает чего-то видимого, осязаемого. Всё имеет физическую основу. А то, что не соответствует её изменениям, затемняет образ идеи, запутывает её, излишне усложняет».

Земля, по которой шли паломники, была богата. Клара видела сады, полные фруктов, поля отборной пшеницы, огороды, где листья пастернака могли бы укрыть овцу, а кочаны салата на грядках были величиной с лоханку. Она восхищалась тенистыми оливковыми рощами – серебристыми и зелёными одновременно, бесконечными виноградниками, кипарисами, важно и высокомерно стоявшими вдоль дорог, как стража какого-нибудь богатого хозяина, и остроконечными дубами, ветви которых сплетались с ветвями пушистых итальянских сосен на окраинах городов и деревень. Она охватывала взглядами ручьи, искрившиеся на склонах покрытых мхом гор, заросли расцветавших опунций, лужайки среди скал и пасшиеся на них стада диких коз. Восхищаясь буйной природой, Клара всё яснее понимала, что Творец наделил человека всем необходимым для земной жизни и сделал это для того, чтобы у человека было время и силы заняться своей душой. Однако возводятся новые дворцы, сверкают золотом их стены, полы и потолки, блестят стекла в полированных резных шкафах, столы прогибаются под тяжестью изысканных блюд, а сундуки переполнены ворохами одежды из мягкой кожи, мехов, шёлка и бархата. А неимущие жадно протягивают руку за любыми объедками, монетой или тряпьём, и алчность их становится всё сильнее. «Боже, не допусти утратить величайшее богатство этого мира! Души человеческой! Твоей души!» – взывала она, возвращаясь из паломничества.

Приближаясь к Ассизи, она вспомнила Франциска, этого юношу, некогда носившего сафьяновую, расшитую золотыми звёздами одежду, а теперь – бурую, цвета вспаханного поля.

В Ассизи жило много богатых семей. В этом городе, расположенном на склоне холма, в солидных домах из бледно-жёлтых камней текла сытая, комфортная жизнь.

За городскими стенами тоже жили люди, но другие. В кое-как сколоченных сараях прозябали бедняки, подбиравшие объедки, которые выбрасывали из богатых домов Раньери, Оффредуччо, Бернардоне, Гуэльфуччо, Фавароне и других.

Однажды младшая сестра Пачифики, Бона, прибежала к Кларе, чтобы показать кулон, привезённый ей родными из Венеции. Клара, молча улыбаясь, перекладывала из руки в руку искусно сделанную золотую цепочку, на которой был подвешен золотой листочек с чётко очерченными краями, покрытый каплями жемчужной росы. Она подошла к Боне и приложила украшение к шее девочки.

– Красивый, – сказала Клара и отдала Боне кулон, затем подошла к окну и распахнула его. Солнце залило комнату.

– Ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу? – спросила она, повернувшись к Боне.

– Что я должна сделать? – девочка с любопытством посмотрела на свою старшую подругу.

– Я спрятала в прихожей корзинку с едой. Отнеси её беднякам за ворота города. Я не смогу сделать это сама, потому что моя семья… – она не договорила.

Внезапно комок подступил к её горлу. Она опустила голову.

– Конечно, я сейчас схожу! – почти выкрикнула Бона.

Выйти за ворота Ассизи, встретиться с чужими людьми казалось ей интересным приключением.

В прихожей, в нише стены, стояла большая ивовая корзина, прикрытая льняной салфеткой. Клара подняла угол салфетки, показывая несколько глиняных кувшинов и мисок.

– Смотри, не разбей посуду. Она мне ещё понадобится, – прошептала она, выглянув за дверь, и, убедившись, что там никого нет, кивнула головой. – Спасибо, – ещё раз прошептала она и легонько сжала руку девочки. Бона подняла корзину.

– Я скоро вернусь. Жди меня, – тихо сказала она и выскользнула за дверь.

Клара видела, как Бона пересекла площадь Святого Руфина, держась ближе к стене церкви, как её длинная коса подпрыгивала при каждом шаге, как ветер трепал подол и рукава её платья и приподнимал белую салфетку на корзине. Она не могла больше стоять в прихожей, так как услышала шаги: кто-то выходил из дома. На цыпочках она быстро поднялась по ступенькам в свою комнату. Открыв створку окна, захлопнутую ветром, она оперлась о подоконник и стала смотреть на площадь. Вскоре на улице, ведшей к воротам, появилась Бона. Она шла, подпрыгивая, как молодой воробышек, и размахивала корзиной. «Разобьёт посуду…», – мелькнуло в мыслях у Клары. Она тотчас же сбежала вниз и распахнула двери.

– Ох, Клара! Это было так неожиданно, что ты отдала им такие вкусные вещи, – говорила она, а щёки её пылали от возбуждения, солнца и ветра. – А… откуда у тебя эта еда?

– Это были блюда, которые я должна была съесть вчера и сегодня. Я отложила их, потому что не была голодна. А там, за стенами, бедняки страдают, потому что им нечего есть. Пойдёшь к ним через несколько дней, когда я отложу ещё немного? – спросила она и выжидающе посмотрела Боне в глаза.

Через мгновение она услышала уверенные и решительные слова: «Пойду. Теперь я буду ходить со своей корзиной».

Клара была красивой девушкой. Её высокая стройная фигура притягивала взгляды людей. Вдохновенное умное лицо, белоснежная кожа, глубокий взгляд, нежная линия губ, длинные, густые золотистые волосы были причиной того, что к ней присматривались с особым вниманием. Клара знала об этом. Она страдала, чувствуя, что её пристально разглядывают, так назойливо и жадно, как будто она была вожделенной монетой в руках скупца. Она стала реже выходить из дома, так как всё внутри неё бунтовало при мысли об этих ненасытных, пожирающих её глазах. Она всё больше времени проводила в своей комнате, которая не ограничивалась стенами, когда Клара погружалась в раздумья. И в этом уединении она была счастлива, легка и свободна, как птица, облака и ветер.

Иногда её навещали подруги. Бона и Пачифика приносили городские новости. Кристиана, дочь господина Бернарда да Суппо рассказывала о событиях, происходивших за стенами Ассизи. Часто прибегали младшие сёстры Клары – Агнесса и Беатриче.

Однажды в комнату вбежала Пачифика, задыхающаяся и розовая от волнения.

– Ты слышала, Клара, что случилось в доме господина Уголино? – спросила она.

– Какого господина Уголино? – спросила Клара.

– Высокочтимого господина Уголино ди Пьетро Джирардоне, – ответила Пачифика с лёгким упрёком. – Ведь он принадлежит к твоему роду.

В глазах Клары промелькнул интерес.

– Говори! – попросила она.

– Господин Уголино разошёлся со своей женой! Просто отослал госпожу Гуидуцию в дом её родителей. Объявил, что не хочет её знать и никогда не изменит своего решения.

Лицо Клары стало задумчивым.

– Но, может быть, когда-нибудь… – сказала она и умолкла, как будто мысль, которая пришла ей в голову, была неясной и её нельзя было сформулировать.

– Епископ пытался наставить господина Уголино, но тот упорствует в своём гневе. Бедная госпожа Гуидуция! Она целыми днями плачет. Что за ужасная судьба – иметь мужа и одновременно не иметь его. Пачифика вздохнула, закончив рассказ, и покачала головой.

– Ничто на земле не заслуживает полного доверия. Но Бог рано или поздно исправляет то, что уничтожили люди, – сказала Клара и вновь склонилась над работой.

Воцарилось молчание, полное отголосков жизни: поскрипывало колеблемое ветром открытое окно, где-то в подворотне лаяла собака, на крыше конюшни чирикали воробьи, колёса повозки громыхали по мостовой.

– Ты видела в последнее время Франциска? – через некоторое время спросила Клара.

– Этого чудака? Нет. Люди разное о нём говорят. Одни говорят, что он сошел с ума, другие – что он будет святым. Не знаю. Иметь такое богатство и ходить в лохмотьях, есть выпрошенные объедки! Неужели Бог действительно хочет, чтобы мы были нищими?

– Если увидишь Франциска, скажи мне. Я очень хочу с ним встретиться.

* * *

В этот февральский день Клара не собиралась выходить из дома, но в полдень к ней пришла Бона. Она тихо проскользнула в комнату и таинственно прошептала:

– Он перед резиденцией епископа.

Клара в это время сидела у окна, за столиком, на котором лежали яблоки. Она отложила надкушенный плод, быстро схватила другое яблоко и сунула в руку Боны. Остальные завязала в платок, поспешно накинула плащ и спрятала под ним узелок. Спустившись по ступенькам, они, никем не замеченные, вышли из дома.

Они шли по улицам Ассизи легко и быстро, почти бегом. Сердце Клары сильно билось. Ей казалось, что она почти летит, несомая чудесной силой, заключенной в ней самой, что её ноги едва касаются камней мостовой, а голова – неба, такого голубого и чистого, словно рай вдруг приблизился к земле. Стены домов по обеим сторонам улицы сверкали на солнце, стайка серебристых голубей пролетела мимо девушек, и потревоженный птицами воздух зашумел, как вода в фонтане.

Клара остановилась, и сердце её на мгновение замерло. Возле источника она увидела Франциска. Он пил воду, ловя струю ртом. Неподалёку несколько бедно одетых молодых людей делили между собой репу. Клара подошла к Франциску и с любопытством вгляделась в его лицо. Он взглянул на неё, и лицо его озарила улыбка.

– Как ты узнала, что я хотел с тобой поговорить? – спросил он, и вся его фигура, казалось, выражала радость.

Она ответила ему по-детски широкой, доверчивой и открытой улыбкой.

– Идём за город. Тут нельзя поговорить спокойно, – сказал он. Она кивнула и протянула Боне узелок с яблоками.

– Отдай это им, – сказала Клара, показывая глазами на братьев Франциска, которые ели репу.

Они шли медленно, погружённые в свои мысли, которые, хотя и родились в двух разных мирах, удивительным образом переплетались между собой, соединялись, складывались в одно великое и прекрасное целое, которое могло облегчить величайшие человеческие несчастья и тягчайшие грехи.

Они уселись на сухой траве под апельсиновым деревом. Голые ветви были усыпаны крупными плодами, которые не были собраны вовремя. Замёрзшие, покрытые серебристым инеем, они отражали солнце, как маленькие луны, Клара смотрела на это прекрасное и несчастное дерево, думая об испортившихся плодах, напрасно затраченном труде и неиспользованном даре природы. Она окинула взглядом синее небо над долиной, серые и жёлтые квадраты полей, дома и сады, затем перевела взгляд на подол своего белого платья из тонкой шерсти, обшитый золотой тесьмой, из-под которого выглядывали жёлтые сафьяновые туфельки с серебряными застёжками. Она видела и худые ноги Франциска, красные от холода, сбитые, с синяками, в рваных сандалиях.

Он говорил о жизни словами, полными страсти.

– Бедность – это величайшее человеческое сокровище, – сказал он, и Клара ощутила дрожь.

– Да, – сказала она, внезапно покраснев, так как ощутила ту окрыляющую общность мысли, которая творит мир. – Жизнь тела – медленное умирание. Неужели люди не понимают, что тело – это только слуга души? О слуге нужно заботиться, любить его, как брата. Но слуга не должен мешать господину в его делах. Сколько людей медленно умирают каждый день, даже не подозревая об этом. Умирают, склонившись над мешком с золотом, умирают, жадно протягивая руки за ничтожными денариями, гибнут, снедаемые собственными чувствами, если пользуются ими только ради того, чтобы угодить телу.

Пока Клара говорила, он смотрел на неё и мягко улыбался.

– Следуй за этими мыслями и ничего не бойся. Ты будешь свободна, а Бог хранит свободных людей.

Они поднялись с травы и медленно двинулись в сторону города. У ворот Клару ждала Бона, а Франциска – его братья.

– Вы, наверное, голодны? – спросил Франциск, а когда они опустили головы, не желая смущать его заботой о земных делах, сказал: – Пойдёмте к добрым людям. Сестра Бедность поможет нам мудрым советом.

Они вынули из-за пазухи мисочки и пошли от двери к двери, прося подаяние. Кто-то отпирал двери только затем, чтобы тотчас же со злостью их захлопнуть, из-за других дверей доносилась брань, но были и такие дома, где братья получали, что просили, и даже больше.

Вернувшись домой, Клара сбросила с ног туфли. Босая, она встала на колени на каменный пол и молилась так долго, что колени её одеревенели. Когда она стояла так, молясь и радуясь, что побеждает боль собственного тела, в комнату вошла Бона. Клара встала, покачнувшись, не чувствуя своих ног, подошла к полке, висевшей на стене, сняла с неё шкатулку и высыпала на ладонь всё её содержимое.

– Отнеси эти монеты Франциску. Скажи, что это на мясо для тех, кто восстанавливает Порциунколу.

Бона взяла деньги, а когда она заворачивала их в платок, Клара добавила:

– Слуга обессилеет, если кормить его одной репой и яблоками.

* * *

В 1210 году Клара совершила большое паломничество в Рим. Она отправилась туда с Пачификой де Гуэльфуччо и другими жителями Ассизи. Ей было тогда семнадцать лет. Среди ровесниц она выделялась красотой, в которой находил отражение её удивительный дух. Клара была прекрасна и светла, величественна и мягка, решительна и задумчива одновременно. Она излучала спокойную силу, вызывавшую уважение и доверие у людей. При этом ей было ещё слишком мало лет, чтобы дать повод для зависти.

Она шла, одетая, как и другие паломники, в серую мешковину, с палкой в руке, и была очень счастлива, потому что чувствовала себя свободной, как серокрылая птица, летящая над нивой, над лугом, где так легко скрыться от нежелательных взглядов.

Бог дал птицам цвета земли, чтобы они были свободными. Укрепляя свой дух молитвой и прославлением Создателя, она прошла Треви, городок, похожий на Ассизи, расположенный на вершине холма, каменный, бледно-жёлтый, украшенный зеленью деревьев. В Фолиньо Клара пила воду из колодца. Хлеб она оставила на камнях колодца, чтобы тот, кто будет голоден – человек, собака или голубь, – могли подкрепиться.

Рим встретил её шумом ветра, раскачивавшего ветви пальмовых деревьев. Их большие листья двигались, словно стройные, гибкие руки в быстром танце. Она шла медленно, согнувшись, наклонив голову, пряча лицо от удара невидимой силы. Сквозь устало прикрытые веки она видела свой развевающийся серый плащ. За спиной хлопал капюшон, на зубах скрипел песок. И всё это было прекрасно в своей естественной силе, в установленном природой порядке, в котором участвует и человек – Клара шла к Риму, к его величественным храмам, в надежде, что там лучше узнает Бога. Латеран, центр католического мира – это ведь место своеобразного союза. Путь по святому городу паломники начали именно с Латеранской базилики. Они посетили катакомбы на Аппиевой дороге и там долго молились во мраке подземных гротов. Клара положила ладонь на холодный влажный камень, скрывавший останки некогда живых людей, чувствовавших блаженство и боль, жаждавших любви, стремившихся к исполнению своих желаний. «Сколько же надо смирения, чтобы не обмануться красотой собственного тела?» – думала она, глядя на свою узкую розовую ладонь, лежавшую на надгробии. Холод камня проник в кончики пальцев. «Суть жизни – вне тела, но без него она не может проявиться. Значит, смирение нужно и для того, чтобы не поддаться ощущению бренности, ничтожности тела».

Пребывание в Риме, его великолепие заставило Клару ещё не раз задуматься о цели того, что она видела. А возвращаясь в Ассизи, она уносила в памяти картины зданий изысканных форм, скульптур, украшавших колонны и арки, росписей на сводах, богатых экипажей, ездивших по улицам, покрытых золотом и серебром и обитых тиснёной кожей, лавок, увешанных тяжёлой парчой, тонким и лёгким, как паутина, муслином, мехами из дальних северных стран, заваленных яркими, как попугай, платьями, украшениями для рук, шеи, ушей, сундуками, шкатулками, бокалами и огромным количеством различных творений человеческой фантазии, которая была дана людям, чтобы сделать мир прекраснее.

«Это для Него»

Пришло время, когда Клара, как и большинство обычных девушек, должна была выйти замуж. Родители хотели найти для неё знатного и богатого человека, который бы был во всех отношениях достоин их дочери. Слава о красоте, богатстве и уме Клары притягивала лучших женихов, в том числе издалека.

Приезжали рыцари, красивые, нарядные, прославленные и гордые. Госпожа Гуэльфуччо и другие хозяйки расположенных рядом палаццо не раз с любопытством выглядывали из окон, чтобы собственными глазами увидеть стройного надменного юношу в блестящем плаще или величественную фигуру степенного господина с густыми серебристыми волосами, выбивавшимися из-под бархатного берета.

Клара не любила эти визиты. Она не думала о замужестве. Её мысли, посвящённые поискам путей свободы человечества и свободы её собственной души, были устремлены совсем к другому.

Когда в палаццо появился первый кандидат в женихи, Клара, не подозревая о цели его визита, улыбнулась ему открыто и доброжелательно, как ребёнок. Когда же спросили её согласия на брак с этим человеком, она широко раскрыла изумлённые глаза и решительно ответила:

– Нет!

Однажды родственник Клары, господин Раньери из Ассизи, провёл с ней долгую беседу. Его попросили об этом родственник. Господин Раньери был человеком просвещённым и разбирался в жизни, а это всегда помогает давать советы по важным вопросам.

– Согласись на замужество, – начал он с самого простого, с просьбы.

Клара поднялась с табурета. Она отрицательно покачала головой и помахала рукой, словно отмахивалась от назойливых мух.

– Нет! Я больше не желаю об этом слышать! – горячо сказала она наконец.

Господин Раньери изумился и встревожился, так как никогда не видел эту девушку такой взволнованной. Но не подал виду.

– Почему? – спросил он натянуто холодным тоном.

– Вы хотите знать? Ну так я скажу вам, что… – Она повернулась к нему спиной, чтобы он не заметил густого румянца, который покрыл её лицо. —

Что ещё не сейчас, – закончила она и глубоко вздохнула.

– А когда? – он настойчиво требовал ответа.

– Не знаю. Ещё не знаю.

– Клара! Тебе почти восемнадцать. Скоро женихи станут ездить не к тебе, а к твоим младшим сёстрам. Подумай об Агнессе и Беатриче.

Говоря это, он беспокойно мерил шагами комнату, пытаясь сдержать гнев. Но это ему не удавалось.

– Я не могу! – воскликнула Клара. – Я не выйду замуж, потому что я уже сделала свой выбор!

Глаза господина Раньери потемнели. Он встал и направился к девушке, не отводя от неё пристального взгляда. Тогда она отскочила к двери, одним рывком разорвала платье на груди и показала власяницу. Белое полотно из козьей шерсти, жёсткое, грубое, мелькнуло в складках верхнего одеяния.

– Это для Него, – смущённо шепнула она и склонила голову. Господин Раньери стоял посреди комнаты, растерянный и беспомощный.

– Ну что же… – бормотал он, собираясь с мыслями. – Я не понимаю, разве нельзя как-нибудь совместить одно с другим?

– Нет. У меня есть только одна жизнь, и я не могу её делить, иначе у меня не будет покоя и свободы. Я хочу идти к Богу только одной дорогой. Я уже знаю её, эту дорогу, вижу её. Я знаю, зачем дана мне жизнь.

– Что же ты собираешься делать? – спросил он с беспокойством и в то же время с почтением.

– Не сердитесь, сударь. Скоро вы узнаете. А сегодня я не могу больше ничего сказать.

Клару ещё не раз пытались убедить в необходимости замужества, говорили о больших выгодах, которые оно приносит, о величайшем для женщин счастье, об уважении людей к жене, матери, хозяйке дома. Госпожа Ортолана часами объясняла ей это, госпожа Гуэльфуччо и другие дамы находили всё новые аргументы. Клара выслушивала их и по-прежнему решительно отвечала: «Нет». Иногда она добавляла что-то ещё в своё оправдание, так как чувствовала себя виноватой. Ведь она ломала устои, нарушала обычаи. И, собственно говоря, так до конца и не понимала, зачем это делает.

* * *

Она всё больше восхищалась Франциском. Они часто встречались за городом, всегда тайно, чтобы её родители ничего не узнали. Ей помогали в этом её сестра Агнесса, Бона, Пачифика и другие подруги. Все они заслушивались речами Франциска, а потом, в одиночестве, размышляли над тем, что он сказал. Он говорил возвышенно и в то же время просто. Его мысли окрыляли сердца, вселяя в них стремление к бескрайней и вечной свободе, самому прекрасному, о чём тоскует человек.

Клара под влиянием бесед с Франциском, укреплявших её в собственных убеждениях, всё больше верила в своё призвание, всё яснее представляла свое место и образ действий в этом мире. Это убеждение в ней всё росло и постепенно стало источником животворной силы. Она знала, чего хочет достичь. Она знала и то, что если чего-то хочешь, обязательно добьёшься.

Приближалось Вербное воскресенье 1212 года. От земли пахло весной. Зелёные всходы пробивали почву, стремясь к солнцу, почки на деревьях набухали липким соком и раскрывали зелёные листочки, природа пробуждалась, предвкушая перемены, которые должны были принести свои плоды.

Это было время Великого поста, покаяния, приготовления к величайшему событию – Воскресению Христову. Клара, чья жизнь была неотделима от земли и неба, чувствовала, как в ней созревает потребность в великой перемене, ощущала, что пришло время направить все силы своей души к чётко вырисовывавшейся цели своей жизни. Эти ощущения были для неё источником непреодолимого желания что-то делать, но кроме того – источником радости и страха, ведь она должна была оставить ту жизнь, которую вела до сих пор. Перед ней вставало множество трудных задач.

Однажды после полудня Клара тайком вышла из дома и побежала в Порциунколу, чтобы спросить совета у Франциска. Запыхавшись, она остановилась у входа. Внутри было сумрачно и тихо, только первая бабочка билась крыльями об окно. Франциск стоял на коленях у алтаря. Клара бесшумно приблизилась к алтарю и тоже встала на колени. Франциск с улыбкой посмотрел на неё. Она ответила ему задумчивым взглядом. Он уже знал, что Клара пришла за советом и поддержкой.

– Не стоит возлагать надежды на мир. Внешность его обманчива, – шепнул он, и голос его был не громче шелеста крыльев бабочки.

Она наклонила голову, так как это были не те слова, которые она жаждала услышать. Он понял это и, широко улыбнувшись, сказал:

– Вечное счастье уже открылось твоей душе. Перед ним весь мир теряет свою ценность. Ты жаждешь этого счастья. Никакое богатство мира уже не в силах пленить твоё сердце. Ведь ты уже знаешь, что тебе делать.

– Знаю, – спокойно ответила она. – Мне тяжело выносить светские условности, но я ещё не свободна от них. Скажи, когда я начну жить по-настоящему? Когда я буду свободна?

На его лице отразилось напряжённое размышление. Затем он сказал таинственным, приглушённым голосом:

– В Вербное воскресенье оденься понаряднее, надень свои драгоценности и вместе с другими девушками иди в церковь. Это будет твой последний выход в свет. Потом ты навсегда сбросишь эти наряды, которые связывают твою жизнь. Ночью ты выйдешь за городские ворота. Мы с братьями будем ждать тебя здесь.

Когда Клара услышала эти слова, сердце её забилось. Значит, уже? «Через несколько дней исполнится мечта? – думала она. – Так мало времени отделяет меня от свободы! От нескрываемой любви! От настоящей меня! От Бога во всём видимом и невидимом!» Слёзы счастья блеснули в её глазах, и за их завесой Франциск в его буром облачении и серые стены слились в одно целое. Она низко поклонилась алтарю, задержала взгляд на выделявшемся во мраке лице брата и встала, опершись рукой о каменную стену.

«Пришло моё время»

Наконец настал долгожданный день – Вербное воскресенье. По всем улицам Ассизи нарядно одетые люди спешили к кафедральному собору Святого Руфина. На площади перед собором они сдержанно обменивались поклонами и, полные благочестивых чувств, входили в сумрачный золотисто-коричневый храм, внутри которого простые умбрийские камни, из которых он был построен, потемнели, словно впитав в себя тайну человеческой души. Только алтарь был освещён десятками ярко горевших свечей, и к нему, как к надежде, устремлялись глаза верующих.

Клара в этот день надела шёлковое жемчужно-голубое платье с нашитыми на лиф рубинами, бросавшими пурпурный отсвет. Блеск их казался ещё ярче по сравнению с необычной бледностью лица. Лицо её было таким одухотворенным, что казалось неземным.

Клара вошла в храм вместе с другими девушками из знатных ассизских семейств. Когда все поспешили к алтарю, чтобы взять по веточке оливы, она, очарованная шедшим оттуда светом, бросавшим золотые блики на сверкавший, словно водная гладь, каменный пол, не успела вовремя подойти. Все девушки взяли веточки и уселись на передней скамье. Над светлыми платьями вырос ровный ряд оливковых веточек. И только у Клары в руках ничего не было. Какой-то стыд не позволял ей встать и на глазах у всех находившихся в храме подойти к алтарю и взять веточку оливы, и она сидела, сжав руки, которые вдруг стали казаться ей большими, тяжёлыми и неуклюжими.

Началась служба. Вышел епископ Ассизи. Подходя к алтарю, он окинул взглядом людей, собравшихся в храме. Взгляд его скользнул по белому ряду девушек и задержался на Кларе. Стройная, светлая и сосредоточенная, она показалась ему иным, закрытым миром, источающим сияние. Он почувствовал лёгкий укол в сердце, ибо вдруг понял, что по этому миру Клары он тоскует, к нему он стремился в течение всей своей жизни.

«Почему у неё нет оливковой ветви, ведь у всех есть?» – спросил он себя. Он сошёл со ступеньки алтаря, подошёл к Кларе и подал ей веточку. По храму пронёсся удивлённый шёпот.

Весь этот день Клара была задумчива.

В полдень, когда припекало солнце, Клара села в саду на каменной скамье. Она вслушивалась в пение птиц и жужжание пчёл, смотрела на набухшие почки на розовом кусте и чувствовала, как в ней поднимается радость, переполняет её, сладкой дрожью пронизывает тело, стремящееся бежать, лететь, действовать, проникает в душу, жаждущую непонятного, недосягаемого, непостижимого для мысли, воли, чувств. Солнце ласкало её лицо, лёгкий ветерок веял дыханием природы. А она сидела на каменной скамье, как живое воплощение жажды, которая никогда не пройдёт, стремлений, ведущих к ускользающей цели и поэтому являющихся самоцелью, голода, который не убивает, а даёт жизнь.

После полудня пришла Пачифика де Гуэльфуччо. Щёки её раскраснелись, а глаза блестели.

– Весь город говорит о тебе, веточке оливы и епископе, – сказал она непривычно высоким для себя голосом.

Клара улыбнулась.

– Может, это действительно важно? Может, это что-то и значит?.. – произнесла она задумчиво.

– Что это может значить, кроме того, что епископ заботится о том, чтобы в церкви был порядок, что он внимателен к верующим? – спросила Бона, пристально глядя на подругу.

Но Клара молчала.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, а небо окрасилось в пурпурные, фиолетовые и золотистые тона, она надела все свои драгоценности и, широко раскрыв окно, опустилась на колени для молитвы. Свежий ветер с гор наполнил комнату. Было тихо, таинственно, торжественно. Клара чувствовала, как в это время между днём и ночью, между светом и тьмой с неба сходит добрая созидательная сила, наполняющая её душу и тело, уносящая к неведомым мирам, таким огромным и прекрасным, что и представить нельзя, где пространство не имеет границ, а красота и правда слиты воедино. Иногда она возвращалась на землю, так как этого требовало тело: от серёжек болели уши – она к ним не привыкла. А поднимая руку, чтобы поправить их, Клара чувствовала, что кольца сжимают её пальцы. О, как охотно она сняла бы всё это, бросив в угол кусочки бесполезного металла! Но она решила потерпеть ещё немного, уже последний раз в этом мире со странными обычаями, где так высоко ценятся излишества.

Где-то запел петух. Его голос заставил Клару подняться.

«Пришло моё время», – подумала она. Схватив платок, висевший на спинке стула, Клара набросила его на плечи и тихо открыла дверь. С минуту она прислушивалась. Было тихо. Все спали. На цыпочках она сбежала с лестницы. Мягкие туфельки приглушали шум шагов. Она решила не ходить через главные ворота, так как они скрипели, когда их открывали и закрывали. Позади дома, за садом, был другой выход. Им давно уже не пользовались, наверное, со времён войны с Перуджей. Тогда он был завален сломанной каменной колонной и тяжёлыми бревнами, а теперь зарос кустами ежевики.

Остановившись в саду, Клара глубоко вдохнула свежий воздух весенней ночи и окинула взглядом окна палаццо, чтобы убедиться, что все они закрыты. Она с неистовством бросилась на преграду, возвышавшуюся перед калиткой. Клара отбрасывала колючие ветки ежевики и камни, решительно и усердно оттаскивала бревна, обхватывая их почерневшими от плесени и гнили руками, сжимая пальцами прогнившую кору. Она сломала ногти и содрала кожу, но не чувствовала боли. Она исступлённо сталкивала бревна, волоча их по мокрой земле. Наибольшую трудность представляла собой колонна. Клара оперлась спиной о стену, и, напрягая мышцы, толкнула её ногами. Она и сама удивилась своей силе, увидев, что каменная глыба дрогнула. Она вновь и вновь с силой налегала на колонну. Непривычная к тяжёлому труду, сейчас она выполняла работу дровосека, каменщика, грузчика. Но, несмотря на это, не чувствовала усталости. Кровь шумела в её голове, сердце учащённо билось, пот тонкой струйкой стекал по шее. И хотя теперь она ясно чувствовала своё тело, ей в то же время казалось, что его не существует, что она блаженно растворилась в мягком, тёплом сиянии. Но сейчас у неё не было времени размышлять. Она должна была действовать быстро. В любую минуту могло скрипнуть открываемое окно или блеснуть свет свечи. Ведь она всё ещё находилась по эту сторону стены, откуда хотела выбраться как можно скорее.

Наконец ей удалось сдвинуть колонну. Так быстро, как только могла, Клара отгребла землю из-под окованной железом двери и, просунув пальцы в щель между досками, потянула на себя. Дверь подалась. Отверстие всё увеличивалось, пока не стало достаточно большим, чтобы Клара в него протиснулась.

Так совершилось второе рождение Клары. Из родительского дома она вынтла в мир, чтобы жить самостоятельно, призванная Тем, к Кому она так стремилась.

Очутившись на твёрдой мостовой, она глубоко вздохнула и поспешила в сторону городских ворот. Она бежала легко, словно её несла окрыляющая сила надежды, с чувством близости исполнения мечты, сильных желаний, которые она не могла объяснить ничем, кроме существования Бога.

Ассизи спал глубоким и спокойным сном под огромным сводом бархатного неба. Клара промчалась по улочкам города, она почти летела. Миновав городские ворота, она остановилась, чтобы передохнуть. Дрожа от бега и переполнявших её чувств, она прислонилась к стене и попыталась окинуть взглядом открывавшийся на долину вид. Клара думала, что ей удастся увидеть свет, горящий в Порциунколе, где ждали её Франциск и братья. Но всюду царил непроглядный мрак, и ей предстояло пройти через этот мрак. Клара пошла по каменистой тропинке. Ей был знаком здесь каждый камешек, каждый кустик, поэтому, несмотря на темноту, она шла теперь уверенно, почти плыла в воздухе, насыщенном весенними запахами возрождающейся жизни.

Порциункола была уже недалеко. Кларе вдруг показалось, что где-то там, внизу, промелькнул свет. Сердце её забилось от радости, но тут же другие чувства охватили её. Страх перед новым, неизвестным, возник из тёмных глубин, которые дремлют в каждом человеке. На её лбу выступил холодный пот. Она остановилась. Со всех сторон её окружала тёмная ночь. Тот промелькнувший вдали слабый свет уже казался ей всего лишь обманом зрения.

«Хорошо ли я поступаю?» – подумала она, охваченная сомнениями, и в первый раз тревожно огляделась.

Ничего не разглядев в чёрной ночи, она испугалась ещё сильней. Она боялась своего одиночества, дрожала от страха, осознав вдруг, что оставляет знакомую жизнь знатной и богатой ассизской девушки ради жизни неизвестной, когда постоянно нужно делать трудный выбор, какого до этого никто не делал, с чувством, что она обманула своих близких, что с этих пор ничто не будет таким лёгким и простым, как было. Но она уже не могла вернуться. Клара знала: что бы она сейчас ни сделала, сердце её не будет спокойно.

На мгновение она прикрыла глаза. Темнота под веками ничуть не отличалась от той, которая её окружала. Усилием воли она попыталась преодолеть страх.

– Боже… Боже… – прошептала она.

Страх прошёл. Он растворился, как мгла в лучах солнца, ушёл в глубины сознания, а может впитался в землю, на которой уверенно стояла Клара. Она открыла глаза и устремила взгляд туда, где теперь уже действительно видела огни. Клара направилась к ним.

Она шла всё быстрее, снова почти бежала, спотыкаясь, но не падая. Свет вёл её, как невидимая сила. Чем больше она приближалась, тем яснее он становился. Запыхавшаяся, стояла она на краю луга. Посредине виднелись очертания Порциунколы.

* * *

Двери часовни были широко распахнуты. Братья Франциска стояли у входа. Они держали факелы. Тёплый золотистый свет придавал их лицам кроткое и задумчивое выражение. Клара смотрела на них, и они казались ей необыкновенно красивыми и благородными.

Она отряхнула платье, отёрла лицо, поправила платок и подошла к братьям. Они встали и поклонились ей. Её окружало кольцо горящих факелов. Тихо потрескивал огонь, где-то в кустах пела ночная птица.

– Вот и ты! Слава Богу! – сказал Франциск.

Он взял Клару за руку и взглянул в её лицо, пылавшее не то от факелов, не то от того жара, который был в её сердце. Они стояли некоторое время, глядя друг на друга, двое людей, великих и настоящих, ищущих правду. Братья начали петь. Их голоса проникли в ночную тьму и слились со звонким пением птицы, с потрескиванием огня и далёким лаем собаки.

Они медленно приблизились к алтарю. Все опустились на колени, и, продолжая петь, сосредоточили взгляды и мысли на Распятии, от которого на стене распростёрлась огромная тень. Тень эта дрожала и колебалась вместе с дрожащим пламенем светильника.

Франциск встал. Воцарилась тишина. Он сказал:

– Вот наша сестра. Первый саженец нового сада. Клара, хочешь ли ты в смирении и бедности славить Бога?

– Я жажду этого, – сказала Клара, и голос её дрожал от волнения.

Она стала медленно снимать с пальцев кольца, тяжёлые, поблескивавшие гранями драгоценных камней, и класть их на алтарь, одно за другим. Затем расстегнула серебряную цепочку с кулоном в форме цветка и нитку жемчуга, крупного, как зерна гороха. Дольше задержала руки возле ушей, чтобы справиться с серьгами. А когда всё это уже лежало на каменной плите алтаря, блестя при свете факелов и светильников, она сбросила на ступеньки алтаря муслиновый платок, платье из жемчужного шёлка и сафьяновые туфельки, украшенные золотыми пряжками, и осталась босая, в длинной белой рубашке, покрытая волнами светлых волос, ниспадавших буйными локонами до самых колен. Один из братьев подал ей такое же рубище, как у всех остальных. Клара подняла руки и через голову надела его, жёсткое, неудобное, бурое, как грязный снег, неумело зашитое.

«Это мой подвенечный наряд», – подумала она.

В ту же минуту перед её мысленным взором промелькнули поля, вспаханные ранней весною, когда земля приобретает жёлтые и коричневые оттенки. Она почувствовала насыщенный влагой запах мартовской почвы. Таким был и запах её нового наряда из овечьей шерсти.

От былого великолепия девушки оставались только волосы. Кто-то подал ей большие ножницы для стрижки овец. Она отделила рукой локон. Раздался лязг ножниц. Золотистый завиток тихо упал на каменный пол у её ног. Пение братьев, которые начали новую песню, вероятно, для того, чтобы скрыть волнение, заглушало лязг ножниц. Волосы золотистым потоком лились на ступеньки алтаря. Никогда ещё в стенах Порциунколы не было такого богатства.

Когда последняя шелковистая прядь упала на землю, Клара высоко подняла голову, которая вдруг стала такой лёгкой, как будто с неё сняли железный обруч. Она ощущала странную лёгкость и радостную, упоительную свободу. Встряхнув короткими, едва прикрывшими виски волосами, она покраснела. Франциск подал ей платок. Клара покрыла голову и встала на колени.

– Клянёшься ли ты перед Богом жить в бедности? – спросил её Франциск, и его мягкий голос был полон силы.

– Клянусь.

Пламя факела, освещавшего девушку, выбросило сноп искр.

– Клянёшься ли ты быть смиренной?

– Клянусь.

– Клянёшься ли ты повиноваться?

– Клянусь и в этом, – сказала она и ещё ниже склонила голову с нимбом золотистых прядей, выбившихся из-под платка.

Франциск подошёл, поднял узкую ладонь над коленопреклонённой фигурой и перекрестил её. Тень его руки скользнула по каменным стенам часовни и исчезла в свете алтаря. Затем он благословил каждого из братьев, а Клара стояла, согнувшись, чувствуя лёгкое головокружение и покачиваясь в полузабытьи, таком счастливом и возвышенном, словно тела уже не существовало, будто земли уже не было. Вскоре, однако, каменные плиты, впивающиеся в колени, вернули Кларе сознание материальных основ вечности. Она медленно поднялась. Кто-то поддержал её.

Она вышла из часовни. Во дворе пахло травой, фиалками и влажной землей. Звёзды мигали понимающе, как будто небо было огромным лицом, которое теперь стремилось выразить своё полное одобрение.

Все вместе они направились к церкви Святого Павла.

От Порциунколы до церкви Святого Павла было не меньше часа пути. Когда они дошли туда, уже начинало светать. На фоне светлеющего неба вырисовывались прямые, удивительно чёткие контуры храма и примыкающего к нему здания монастыря бенедиктинок.

Двери раскрылись и поглотили Клару. Франциск и братья некоторое время ещё вглядывались туда, и им казалось, что в золотистом сиянии поднимавшегося солнца виден след девичьей фигурки, светлая тень, колеблющаяся на закрытых дверях.

Бенедиктинки дали Кларе тюфяк и выделили ей угол в помещении за монастырём, при церкви. Больше ей ничего не было нужно.

Она решила, что будеть поочерёдно молиться и трудиться.

Церковь была открыта днём и ночью.

В 1201 году Папа Иннокентий III наделил это место статусом убежища. С тех пор каждый, кто, с оружием или без, допустил бы там насилие, схватив кого-либо, даже преступника, отлучался от Церкви.

В этом храме Клара провела Страстную неделю, свою по-настоящему значительную неделю.

Однажды около полудня она услышала топот конских копыт и гневные выкрики. Она узнала голос дяди Мональдо. Она выбежала на дорогу и застыла в изумлении.

– Ах ты, гадкая девчонка! Неблагодарная! Домой! – раздались крики.

Клара стояла неподвижно, чего-то ожидая, полная надежды.

– Я хочу быть здесь! Служить Богу! – крикнула она, но её голос потонул в потоке ругани.

Дядя пришпорил коня и поскакал к девушке. Она бросилась бежать. В последнее мгновение она влетела в церковь. За спиной у неё раздавались яростные крики:

– Вернись домой! Слышишь? Ты, непутевая дочь! Как ты могла так поступить со своими родителями? Подлая! Ты недостойна имени Фавароне! Убежала к этому… к этому полоумному. Это из-за него у тебя всё перемешалось в голове! Но уж мать-то тебе вернёт разум! – выходил из себя дядя Мональдо. Лицо его посинело от бешенства.

Клара, едва дыша, пала перед алтарём. Она постилась уже третий день, и у неё было мало сил. Споткнувшись о ступеньку, она неловко повернулась, больно ударилась коленом, но успела схватиться за алтарный покров. Она цеплялась за него, как за последнюю надежду. Клара медленно встала, сжимая в ладони полотно, уже уверенная в своей безопасности. Отсюда, из этого убежища, никто не посмел бы вывести её силой. Всё ещё продолжая одной рукой сжимать ткань покрова, другой рукой она сбросила с головы платок. Короткие, как у мальчика, кудри обрамляли её лицо.

– Она остригла волосы…

Родные Клары отшатнулись от неё, как от прокажённой.

– У, подлая… – произнёс дядя, и в голосе его была такая боль, что сердце девушки сжалось, а на глаза навернулись слёзы.

– Оставьте меня, – сказала она срывающимся голосом. – Позвольте мне идти к Богу той дорогой, которую Он указал мне в моём сердце. Ведь вы хотите, чтобы я была счастлива! Мне ничего не надо! Не мешайте моему счастью!

– А ты подумала о матери? О сёстрах? – с упрёком спросил господин Раньери.

– Пусть они придут сюда, – ответила она и опустила голову.

Светлые пряди закрыли её глаза.

Так она стояла, удивительный победитель в грубом рубище, в ореоле неприлично коротких волос, полная силы, которую ей давало чувство правоты, заглушившее сознание вины, скрытой где-то в глубине души. Она вдруг поняла, что тот, кто хочет идти по жизни своей дорогой, идёт один, не оглядываясь на мать, отца, брата или сестру, как бы это ни было больно. Иначе он не будет самим собой.

Дядя Мональдо ушёл первым. Гневно фыркнув, он запахнул плащ и размашистым шагом покинул храм. За порогом он сплюнул и сдержанно выругался.

– Мы ещё придём сюда. Она должна вернуться домой, – услышала она его голос.

Господин Раньери, другие родственники и слуги, смерив презрительным взглядом стоявшую у алтаря девушку, выходили из церкви, разозлённые, в изумлении качая головами. Наконец, все ушли. Стало тихо. Клара всё ещё стояла, держась за покров алтаря, напряжённо прислушиваясь, не вернутся ли они. Она сотрясалась от рыданий, исторгнутых из сердца. Затем, упав на пол, она плакала так сильно и так горько, словно земля разверзлась у неё под ногами и неоткуда было ждать спасения. Она кусала руки, чтобы сдержать крик, и вся дрожала, как лист в бурю. Горько рыдая, она испытывала муки, словно появлялась на свет заново для новой жизни. В этой боли была и боль её матери, сестёр и других близких. Лицо её было мокрым от пота и слёз, опухшие веки с трудом открывались при свете, губы дрожали и с трудом ловили воздух. Но холод каменного пола постепенно успокоил плачущую девушку. Дыхание её становилось ровнее, слёзы на щеках высохли.

За окнами уже были фиолетовые сумерки, когда Клара поднялась на ноги, разбитая, обессилевшая, бледная, как после тяжёлой болезни, но спокойная. Ей показалось, что руки Христа на распятии чуть заметно шевелятся на неподвижной стене.

В последующие дни она старалась жить так, как и намеревалась: каждые три часа молилась перед алтарём, а остальное время работала в саду. Но она уже не чувствовала покоя. В её ушах продолжали звучать грозные слова: «Мы ещё вернёмся сюда!» Она напряжённо вслушивалась в отдалённые голоса, и ей казалось, что она различает приказы дяди Мональдо. Предчувствия не обманывали её. Слуги господина Фавароне часто крутились вокруг монастыря, так как им было приказано следить за каждым шагом Клары, если она выйдет из стен монастыря Святого Павла. Но Клара осмотрительно не покидала места, где она была защищена правом убежища. Впрочем, ей незачем и некуда было выходить.

В эти трудные дни её навестили Агнесса и Бона.

– Я восхищаюсь тобой, Клара, из-за того, что ты сделала, – сказала Агнесса, с любовью вглядываясь в бледное лицо сестры, в её блестящие глаза, темнеющие какой-то новой глубиной.

– Я счастлива, и… мне трудно, – прошептала Клара.

– Возьми меня к себе. Я хочу жить, как ты. Не для себя. Когда ты ушла из дома, я поняла, что величайшая радость – в том, чтобы забыть о себе, в самоотречении. Я говорила об этом с матерью. Она это понимает и не отрекается от тебя, хотя и боится признаться, что думает так же, как ты.

– Как я молилась об этом! И Бог услышал меня! Бог просветил её! – Клара внезапно оживилась. На её бледном, как мел, лице появился румянец.

– Ты позволишь мне пойти за тобой? – спросила Агнесса, напряжённо и выжидающе глядя на сестру.

– О, да! Если только ты действительно этого хочешь! Да! – ответила она в радостном волнении и протянула руки к сестре.

Они крепко обнялись и закружились, громко смеясь, радуясь друг другу, миру, жизни, которая так прекрасна, несмотря на страдания, потому что над всем царит Бог и Его воля.

– А я? Могу ли я стать твоей сестрой? – спросила Бона.

Они остановились, удивлённые её вопросом, и разжали объятия.

Клара вдруг стала серьёзной. Она уселась на лавку и после минутного размышления, которое показалось очень долгим, сказала:

– Я хочу, чтобы по моему пути пошли многие люди. Но нельзя поспешно уничтожать всю предшествующую жизнь. Нужно быть уверенной в своём призвании. Испытай себя. Прежде чем надеть рубище на всю оставшуюся жизнь, чтобы в своей бедности славить Бога, соверши далёкое и трудное паломничество. Ты должна будешь несколько недель голодать, ноги твои будут босы, а на теле – жёсткая, грубая шерсть. Иди в паломничество в Сантьяго-де-Компостела[4]. Святой Иаков просветит тебя. А я буду молиться о тебе.

– Я сделаю так, как ты сказала, Клара, – ответила Бона, глубоко задумавшись.

Клара провела в монастыре Святого Павла ещё несколько дней. Она не хотела там дольше оставаться. Франциск тоже не считал это место подходящим. Вечером он вместе с двумя братьями, Филиппом и Бернардом, подошёл к стенам монастыря. Франциск тихо позвал Клару. Она набросила на голову грубый платок и выскользнула за ворота.

Обойдя главную дорогу, они направились в храм Святого Ангела в Панцо. Здесь, в монастыре бенедиктинок, было спокойно и безопасно.

«До свидания, мама»

Жизнь в Панцо текла спокойно и размеренно. Клара поселилась в монастыре, который охранял и защищал её, но жила она самостоятельно, не с монахинями. Она не присоединилась к монастырским делам, у неё была своя цель, для которой она старалась объединить других. Бенедиктинки молились в определённые часы дня и ночи поочерёдно, а Клара – во все эти часы. Монахини не голодали, не постились до боли в желудке. Клара же питалась малой толикой того, что они для неё оставляли. Бенедиктинки удивлялись тому, какой строгой к себе была эта новенькая. Некоторые, видя её тоненькую фигурку, сияющее лицо и искрящиеся радостью, одухотворённые глаза, восхищались ею. Но были и те, кто относились к девушке недоверчиво и даже неприязненно. Они завидовали силе духа, проявлявшейся в каждом жесте, в каждом слове Клары. Она была полна того особого достоинства, которое даёт светлый и сильный дух. Кроме того, она очаровывала и внешней красотой. В худом лице с бархатистой нежной кожей, блестящими глазами, правильными чертами лица, мягкими и полными благородства, было что-то от свежести и таинственности раскрывающегося бутона цветка или от красоты бездонного озера на рассвете, когда серебряная мгла ещё дрожит над золотисто-розовой поверхностью воды.

– Не печалься. Молитвой ты победишь людскую злобу, – сказала ей однажды настоятельница, чтобы подбодрить её. – Даже если ты не изменишь других, ты изменишься сама. Ты научишься находить радость в страдании.

Клара много времени проводила перед алтарём. Ночью она вставала каждые два часа. На ощупь, босая – с того дня в Порциунколе она не носила обуви – приходила она в часовню. Едва не теряя сознание от усталости, Клара падала на колени, мысли её, смешавшиеся после прерванного сна, возносились к Богу, но чувства, которые она испытывала, были подобны тем, какие испытывает уставшая от бессонницы мать, склонившаяся над младенцем.

Однако присутствие Клары в монастыре бенедиктинок вызывало недовольство многих сестёр. Когда они ели, она постилась, когда спали – бодрствовала, молясь. Кроме того, за стенами монастыря появлялись её родные. Они бродили вокруг, грозные в своей бессильной злобе, готовые в любую минуту схватить девушку, если она ступит за калитку.

– Подстерегают, словно волки! – в сердцах воскликнула одна из сестёр, когда, отворив монастырские ворота, она увидела, как несколько вооружённых слуг стремительно выскочили на дорогу, а из-под копыт и ног покатились камни, поднимая пыль. Двери сразу захлопнулись, а сестра, вся в поту, крикнула бегущей через двор Кларе:

– Ну, уж теперь действительно довольно! Ярость твоих родных слишком обременительна!

Клара опустила голову и медленно, шаг за шагом, пошла в сторону спальни, где у неё был тюфяк в углу.

В этот день её навестила мать. Они виделись впервые с тех пор, как Клара ушла из дома.

Они стояли друг напротив друга, и какая-то неуверенность и беспомощность камнем лежала на сердце и у Клары, и у Ортоланы. Они смотрели друг на друга, два человека, бывшие когда-то самыми близкими, а теперь разделённые барьером непонимания. И, ища правду в глазах друг друга, правду о себе, понимание, единство, они желали этого так горячо, так страстно, что барьеры между ними внезапно рухнули и хлынули добрые взаимные и объединяющие чувства. Их сотрясали рыдания, они были счастливы от чувства единства в добром, великом, святом. Они плакали, потому что Клара победила мать. Но ведь Ортолана хотела быть побеждённой. Она ничего так не хотела, как понять ту истину, которую постигла её дочь. Это объятие, эти пролитые вместе слёзы, в сущности, были их общей победой на пути к Богу.

– Я понимаю твоё призвание, – сказала Ортолана, когда они немного успокоились.

Они сели на скамью у стены в комнате для свиданий. Сквозь маленькое, высоко расположенное оконце лился свет, наполняя каменное помещение золотом солнца. Ортолана смотрела на дочь. Она погрузила пальцы в коротко остриженные волосы, перебирая их, словно мальчишеские кудри. Мать молча улыбалась, глядя на белокурую, почти детскую, головку дочери.

– А ты похудела, – сказала она сдавленным голосом и нежно провела ладонью по бледной прозрачной щеке. Клара ощутила холодное прикосновение металла её перстня. Ортолана, словно прочитав мысли дочери, сняла драгоценность и вложила в руку Клары.

– Возьми это для прокажённых, – сказала она. – Я постепенно начинаю понимать красоту той бедности, которую ты выбрала, бедности, ведущей к Богу. Ты и есть мой свет, Клара. Я очень люблю тебя. Мне очень хочется быть рядом с тобой. Теперь я знаю, почему ты так поступила. Я горжусь тобой. Планы твои велики. Я верю, что ты добьёшься того, чего хочешь. Бог с тобой! Он помогает тем, кто по зову своего призвания слушает Его голос. Ты вступила на полную страданий, но самую прекрасную человеческую дорогу.

Потом Клара расспрашивала о родных, подругах, соседях. Спросила о доме и о той калитке, через которую она убежала ночью.

– Да. Всё уже убрали, – ответила Ортолана. – Половина Ассизи пришла, чтобы увидеть собственными глазами то, во что никто не хотел верить. Неужели ты действительно сама отодвинула эту колонну, бревна, камни? Ведь для этой работы нужно несколько мужчин. Непостижимо!

Они поговорили ещё немного, потом Клара встала и сказала:

– Прости, мама. Мне нужно молиться. Я установила время для молитв так, как это делают братья Франциска, шесть раз в день. Сейчас это время. Я должна идти. До свидания, мама.

Она схватила руку Ортоланы, прижала её к щеке, улыбнулась и быстро вышла.

Госпожа де Фавароне осталась одна в комнате с каменными стенами, а в полосе солнечного света, падавшего из окна, ещё кружились золотые пылинки, поднятые в воздух босыми ногами девушки.

* * *

Ночью к стенам монастыря бенедиктинок пришёл Франциск. С ним были несколько братьев. Они вызвали Клару.

– Тебе приготовлено место в обители Святого Дамиана, – шёпотом сказал Франциск.

– Когда я могу отправиться туда? – спросила она так же тихо.

– Сейчас. Мы пришли за тобой.

– Я готова. Подождите минуту, я только уведомлю мать-настоятельницу.

Она бесшумно исчезла за воротами. Вскоре вернулась, в правой руке держа бревиарий[5] – всё своё имущество, а в левой сжимая перстень матери. Она отдала его Франциску.

– Это от моей матери для прокажённых. Бог просветил её. И Агнессу. И Бону. Молитесь за них. Им ещё нужна смелость для решительного шага.

Они шли хорошо знакомыми тропками по пологим склонам гор. Роса омывала их ноги, намочив полы одежды из грубой шерсти. Они почти бежали, и ноги сами несли их к великому и прекрасному приключению. Все они были молоды, здоровы, полны сил и любви к жизни. И все они знали, зачем даны им здоровье, силы и любовь.

В долине светлым пятном обозначилась часовня Святого Дамиана. Когда они подошли ко входу, начало светать, и треугольный фасад здания был освещён розовой зарёй. Два высоких окна наверху напоминали приоткрытые после сна глаза, а большое круглое окно ниже походило на рот, раскрывшийся от удивления. По правой и левой сторонам часовни располагались монастырские постройки.

– О, как тут красиво! – с восхищением вздохнула Клара. – Я знаю, Франциск, что это ты восстанавливал часовню.

– Укладывая эти камни, я ещё не знал, что готовлю место для моего первого саженца, – с нежностью произнёс он.

Прежде чем солнце встало из-за гор, Клара рассталась с братьями. Они поклонились друг другу, обменявшись взглядами, полными общих надежд.

Она вошла туда, где теперь будет её дом, то место на земле, которое даёт приют телу и душе. Шаги босых ног по гладкому каменному полу отдавались таинственным эхом под арочным сводом. Остановившись в большом пустом зале, Клара обвела взглядом серые в полумраке стены, где, как посреди моря, не на чем было остановить взгляд, и ей показалось, что эти стены находятся где-то очень далеко, сливаясь с туманным горизонтом. Какое-то время ей даже казалось, что их вовсе нет, а она стоит посреди бескрайнего пространства, где вовсе нет ни проторенных дорог, ни даже тропинок. И она знала: чтобы жить, она должна идти и сама прокладывать дорогу. Голова её закружилась от этого видения. «Я просто устала. Ведь я не спала ночью», – подумала Клара.

Она опустилась на колени и устремила взгляд вверх, так как ей вдруг захотелось вглядеться в эту бесконечную даль над головой, но она увидела только свод, круглый, как чаша или крышка, которой закрывают хлеб или сыр, чтобы они не засохли. Она вздрогнула от внезапного осознания своей телесности. Клара закрыла глаза и попыталась погрузиться в глубины собственной души. Но сон, охватывающий тело и сознание, и боль от сбитых во время ночного путешествия ног не давали ей погрузиться во внутренний мир. Она стояла так в молитвенной позе, как бы обращаясь к Богу больше телом, чем душой.

Потом она легла у стены на каменный пол, свернулась калачиком и уснула.

Крест исцеляет

Клара недолго оставалась одна. Скоро в часовню Святого Дамиана пришли её родная сестра Агнесса, а через некоторое время – Бона де Гуэльфуччо, совершившая паломничество к Святому Иакову в Компостелу.

День пострижения обеих девушек был необычен. Пришли братья Франциска и он сам. Густые волосы Агнессы покрыли ступени алтаря. Коса Боны упала на пол. Хрупкие тела послушниц скрыли грубые рубища. Кроткие слова клятвы прозвенели как колокол и вылетели из человеческих сердец прямо к небесам.

С этого момента началась настоящая монастырская жизнь. Возникла община со всеми проблемами, которые приносит совместная жизнь людей.

Франциск запретил им просить милостыню. Братья обещали приносить пищу и самые необходимые вещи. Сёстры должны были пребывать в спокойствии и уединении, в молитвах и труде, чтобы мирские дела не мешали им.

Жители Ассизи поначалу недоверчиво относились к новому монастырю с незнакомыми правилами.

– Вот чудачки! – говорили они. – Богатые нищенки. У них с головой не всё в порядке. Вместо того чтобы выйти замуж и растить детей, изображают святых нищих. К чему это? Дай Бог, чтобы им быстро наскучила эта забава.

Но время шло, неделя за неделей, месяц за месяцем, а они жили в добровольной нужде. И более того, это, казалось, окрыляло их. Часы молитвы, укрепление духа, воли, ума, придали их лицам выражение одухотворённости, доброжелательности, той особой красоты, которая бывает у людей, оторванных от реалий жизни, для которых важнее труд собственной души, чем труд на земле, хотя бы они и работали полдня в каменистом поле.

Клара училась, приобретала опыт общения с сёстрами. Она подолгу обдумывала их жесты и слова, чтобы лучше научиться понимать и направлять их. Чаще произносила слова ободрения, чем порицания. Добротой и мягкостью создавала она дом Святого Дамиана и с удивлением и благодарностью убеждалась, что терпение приносит плоды.

Бона, пухленькая лакомка и сладкоежка, избавилась от своего неуёмного аппетита. Сначала ей было трудно питаться одним хлебом и апельсинами. Она бродила по коридорам, бледная, измученная, и лицо её было таким грустным, что сердце Клары сжималось от жалости и опасения за стойкость девушки, за её судьбу. Тогда Клара брала её за руку, и они шли работать в саду. Работа притупляет голод и страх.

Молитвы у них были в установленное время, шесть раз в день: час чтения, утреня, час первый, третий, девятый и повечерие, как у братьев Франциска. Они несколько раз читали часослов и «Отче наш». Установленный распорядок дня, заполненное занятиями время помогли Боне избавиться от постоянного мучительного голода, и она перестала, как раньше, думать о еде. И с этого времени она почувствовала себя более уверенно. Это было так, как будто она избавилась от одного из призраков, стерегущих двери к свободе, к полноте жизни.

* * *

Летом и осенью 1212 года в монастырь прибыло ещё несколько девушек из Ассизи и окрестностей. Клара руководила всем монастырём. Исполненная лучших чувств, она старалась так наставлять сестёр, чтобы они были счастливы в общине, могли следовать своему призванию, постоянно стремиться к лучшему, совершенствоваться. Нет на земле иного счастья, чем это желание, побуждающее к действию.

Клара смотрела на сестёр и старалась понять их, но она не отказывалась и от той жизни, от той дороги, на которую решилась вступить. Она должна была остаться верной этому. В расчёт принималось только призвание к бедности, этот сверхъестественный дар, и в этом – Клара знала – она должна будет дать отчёт. Она была уверена, что в тот день, когда она перейдёт в мир иной, Бог спросит её:

– Что ты сделала с доверенным тебе сокровищем? Работала ли ты днём и ночью в соответствии со своим призванием?

Она боялась этой минуты, дрожала от страха, что после смерти увидит картину своей жизни, полной пробелов, пространства, зияющего ледяной пустотой, какой-то страшной серости, враждебной ко всему светлому, тёплому, прекрасному. И она ревностно старалась не дать своей совести поводов для таких картин.

Клара была образцом стойкости и мудрости для сестёр. Три дня в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, она отказывала себе в еде. В остальное время довольствовалась какими-нибудь корками, объедками и водой. Только когда она болела, а случалось это часто, по требованию Франциска или по настоятельным просьбам подруг, она съедала что-нибудь питательное: яйцо, сыр или кусочек мяса. Она похудела и побледнела. Из ухоженной статной девушки она превратилась в существо, привлекательное не столько красотой и очарованием, сколько одухотворенностью и силой. Глаза выражали силу, решительность, непреклонность и одновременно нежность и доброту. Такой взгляд ведёт далеко.

У Клары были минуты слабости, печали, которая подобна ветру, дующему в лицо путнику. Тогда она шла к тому чудесному Распятию, с которого Христос обратился к Франциску. Она всегда хранила в памяти голос и слова Франциска, рассказавшего об этом событии:

– Однажды, когда я шёл мимо часовни Святого Дамиана, внутренний голос велел мне зайти туда и помолиться. Я вошёл в часовню и стал горячо молиться перед Распятием. А Иисус сказал мне ласково и кротко: «Франциск, разве ты не видишь, что мой дом разрушается? Иди же и восстанови его!» Дрожащий и изумлённый, я сказал: «Господи! Я сделаю это с радостью!» Я подумал, что имеется в виду эта часовня, которая быстро разрушалась от старости. Эти слова наполнили меня такой радостью и светом, что я понял, что это действительно Распятый Христос говорил со мной.

Глядя на фигуру Христа, она думала о Его просьбе: «Что это значит – восстановить?»

И она размышляла над силою слова, с которого начинается созидание, над движениями рук и сердца. А иногда она испытывала такую боль, была так изранена неведением людей, что не могла думать. Тогда она приходила к Распятию, и Его немой крик заглушал её собственный громкий плач.

– Крест исцеляет, – услышала она как-то от матери.

Тогда она не поняла этих слов. Впрочем, тогда ей это не было нужно.

Франциск отстроил часовню Святого Дамиана и облачился в рясу из колючей, ранящей тело шерсти.

Поэтому этот чудесный крест был важен для Клары. Вглядываясь в него, она искала ответы на стоявшие перед ней вопросы. Возле него она всегда находила ответ, решение, которое, как показывало время, оказывалось правильным.

А трудных вопросов становилось всё больше.

Как в Кане

Однажды в 1213 году случилось так, что в часовне кончилось масло. Оно сгорело в светильниках, его израсходовали на кухне, нигде не было ни капли.

– Клара, больше нет масла, – сказала Бальвина, когда они стояли во дворе у входа.

Как раз в это время мимо проходил брат Бентевенга, друг Франциска. Клара подняла руки, брат заметил стоявших перед домом женщин и подошёл к ним.

– Брат Бентевенга, пойди, постарайся найти для нас масло, – попросила Клара.

– Приготовьте горшок, – сказал он. – Скоро я буду возвращаться той же дорогой. Тогда я зайду и отправлюсь за маслом для вас.

Сёстры вошли в дом. Клара прошла на кухню, взяла с полки глиняный горшок, налила в него горячую воду, вымыла, вытерла его и поставила на карниз у входа. Погода была хорошая. Прозрачное голубое небо распростёрло над покрытой буйной зеленью землёй огромные, от горизонта до горизонта, крылья, необъятные, добрые и чистые.

Клара вошла в дом. Горшок остался во дворе. Солнце блестело на его чисто вымытой глазури.

Через некоторое время брат Бентевенга вернулся за горшком. Он наклонился, чтобы взять его, и увидел, что он полон масла. Лицо бородатого францисканца отразилось в гладкой поверхности, как в зеркале. Он выпрямился, изумлённый.

– Но ведь у вас есть горшок масла, – сказал он подошедшей Агнессе.

– Откуда? Разве это не ты принёс? – спросила она.

– Нет! – ответил он, ещё больше удивляясь.

В это время подошли Клара, Пачифика, Бальвина и Бенвенута.

– Никто из нас не видел, чтобы кто-нибудь наполнял его, – повторяли они.

Говоря это, они смотрели на Клару, в её светлое лицо, широко открытые глаза, глубокие и чистые, как небо.

– Это чудо!.. – прошептала Бальвина.

– Как в Кане, – тихо добавила Бенвенута.

* * *

Жизнь в монастыре протекала тихо. Она была полна любви и труда. Ведь за короткое время под кровом Святого Дамиана поселилось несколько девушек, воспитанных в разных условиях. Одни были родом из дворянских семей, у которых благородное обхождение и изысканные манеры были в крови. Другие же выросли в крестьянских домах, и тонкости обхождения были им незнакомы. А в монастыре Святого Дамиана всё было общим: спальня – мрачная комната с толстыми каменными стенами, где на тюфяках, лежавших прямо на земле, сёстры спали друг возле друга. В трапезной они ели вместе, сидя на простых деревянных скамьях. Они молились в скромной часовне, стоя на коленях на грубо отесанных досках, а единственная тусклая лампа в углу под потолком превращала тьму в полумрак. Впрочем, свет во время молитвы не был нужен, так как лишь немногие из сестёр умели читать, а часослов был только у Клары.

Труд тоже был нелёгким. В тесной прядильне стояла пыль от размятого льна. Сёстры кашляли, склонившись над длинными волокнами, прядя пряжу. Много часов они, помимо молитв, занимались ткачеством, шитьём, вышиванием. Они шили облачения для литургии, которые отдавали в близлежащие храмы. Тяжёлая работа выпадала и сестре, работавшей в прачечной. Она носила воду негнущимися от холода и напряжения руками, стирала выжимала льняную одежду, простыни, покрывала. Одна из сестёр занималась садом, тоже трудясь с утра до ночи и отрываясь от работы только для молитвы. Склонившаяся над землёй, загоревшая на солнце, она выглядела, как усталая крестьянка. Третья сестра занималась выращиванием кур, гусей, овец и коз. Четвёртая работала на кухне, готовя самую простую пищу, к которой приходилось привыкать всем сёстрам – и родившимся в знатной семье, и выросшим в крестьянском доме.

Клара не только мужественно переносила тяжёлые условия жизни, но именно в них и черпала радость. Она достойно переносила эти тяжёлые испытания: недолгий сон в сырой спальне, по влажным стенам которой ползали насекомые, пищу из вареной репы, творога и лапши из муки грубого помола, долгое и неподвижное стояние на коленях, несмотря на усталость озябшего в каменной часовне тела.

* * *

Однажды холодным осенним вечером мимо монастырского двора прошло несколько жительниц Ассизи. На спинах они несли вязанки виноградных лоз. Они возвращались с виноградника, куда их нанимали работать. Была пора обрезать побеги. Бедняки подбирали их, чтобы было чем топить печь.

Женщины торопливо спускались с горы, чтобы успеть до захода солнца. Ветки, небрежно засунутые в мешки, падали на землю, но женщины, торопясь домой, не обращали на это внимания.

Клара стояла на пороге часовни. Она смотрела на женщин, согнувшихся под тяжестью веток. Клара видела их сгорбленные фигуры, двигавшиеся звериной рысцой, вырисовывавшиеся на фоне неба. Было похоже, что небо опустилось на землю и окутало её прекрасной чистой голубизной. Ещё одна ветка выпала из мешка на землю так же покорно, как некогда девичьи волосы в Порциунколе.

Клара вышла на дорогу, по которой только что прошли бедные женщины. Идя по их следам, она старательно подбирала виноградные ветки. Она вернулась в монастырь с большой охапкой молодых побегов, ещё гибких, пахнувших соком.

«О, пригодятся на кухне», – подумала Бенвенута, подметавшая в сенях.

Но Клара направилась в спальню. Там она бросила ветви на пол, отодвинув свой тюфяк, а на его место положила ветки так, чтобы на них можно было лечь, и с этого дня она спала на ложе из виноградных лоз, которые когда-то пили воду и тянулись к солнцу. Это ложе было жёстким и неудобным, иногда ранило её, но для Клары это было место, где испытывалась её любовь к Богу.

Однажды в часовню вошла Бенвенута. Она хотела поставить цветы у алтаря, но застыла на пороге, изумлённая тем, что увидела.

Она увидела Клару, распростёртую на полу. Она горячо молилась, лицо её почти касалось пола.

Бенвенута, засмотревшись, стояла на пороге. Она сжимала в руке цветы, и ей казалось, что лежащая фигура излучает свет, полный силы. Она почувствовала дрожь и перекрестилась при виде непонятного явления, недоступного её пониманию. Бенвенута тихо вышла из часовни и встретила направлявшуюся туда Агнессу. Она остановила её лёгким прикосновением руки и призвала к молчанию, прижав палец к губам и шепнув:

– Клара молится. Смиренно лежит на земле.

Обе сестры удалились, не желая нарушать её покой. Однако обе они дожидались Клару, так как хотели увидеть её после молитвы, этого великого приближения к Богу. Прошло много времени, прежде чем Клара вышла из часовни. Когда они, наконец, увидели свою наставницу, Агнесса прошептала с восторгом:

– Как будто она вернулась с небес…

Несмотря на свою одухотворённость, несмотря на то, что она могла отрешиться от этого мира, как будто Бог позволял её сознанию переноситься в иной мир, лучше и прекраснее, Клара умела также руководить людьми, которых она собирала вокруг себя и своего идеала.

Иногда она отдавала распоряжения:

– Сегодня нужно вымыть пол. Пожалуйста, сделай это ты, Бенвенута.

Или обращалась к одной из сестёр:

– Не могла бы ты собрать оливки?

Однако, когда Клара отдавала распоряжения, в её голосе чувствовалось больше застенчивости и кротости, чем властности. Сёстры знали, что она охотнее сделала бы это сама, чем повелела сделать другим. Бывали дни, когда, изнурённая постом, она не могла подняться с постели. Это были признаки начинавшейся болезни. Тогда она просила, чтобы под спину ей подложили тюфяк, и так пряла или вышивала. Руки не слушались её, на лбу выступал пот, она была бледна, но в глазах светилась великая сила.

В общении с сёстрами она руководствовалась любовью. Её управление монастырём было основано именно на любви, проявлявшейся в кротости и мягкости.

– Амата, съешь это яйцо, прежде чем пойдёшь кормить птиц, – говорила она молоденькой сестре, страдавшей от обычного женского недомогания.

– Разреши мне расстелить вместо тебя, Кристиана, – улыбалась она, увидев, что Кристиана не может справиться с покрывалом на столе.

Случалось, что она прислуживала сёстрам. Особенно охотно она ухаживала за больными: мыла им ноги, подавала воду для рук, меняла простыни, причёсывала, кормила.

Она очень хотела показать, что сильная привязанность к материальному, к обычным вещам и делам затрудняет жизнь, обедняет, а не обогащает человека. Поэтому она никогда не соглашалась владеть какими-нибудь вещами, не желая ничего ни для себя, ни для монастыря. Когда она заметила, что монастырский сад слишком велик, чтобы сестра-садовница могла ухаживать за ним без ущерба для своей души, она распорядилась часть земли оставить невозделанной.

– Важнее, чтобы росла человеческая душа, чем пастернак. Земля, оставленная под паром, отдыхает, человеческая душа разрушается, – говорила она.

Всё, что делалось в монастыре Святого Дамиана, делалось для души. Клара берегла душу так, как многие другие берегут земные сокровища.

* * *

Несмотря на тяжёлые условия жизни в монастыре, от желающих вступить в общину не было отбоя. Что-то великое и светлое было в сёстрах, согласившихся жить так, как велела Клара. Счастье светилось в лицах девушек. Одетые в серую мешковину, они становились ещё прекраснее, чем тогда, когда ходили в элегантных платьях, украшенные драгоценностями.

В монастырь часто приходила Цецилия ди Спелло. Восхищаясь красотой жизни, которую вели обитательницы монастыря Святого Дамиана, она много раз просила Клару поговорить с ней, желая вступить в общину. Но Клара не сразу согласилась принять её. Она испытывала силу её веры, давала советы, которые могли утвердить Цецилию в убеждении, что она действительно хочет жить в бедности, а целью своей жизни, отрёкшись от всего, сделать любовь ко Христу.

– Продай свои драгоценности, чтобы ты могла освободиться, – сказала ей Клара.

Цецилия исполнила это.

Затем Клара подвергла её другому испытанию: велела поститься. И это было исполнено. Наконец, настал день, когда Цецилия ди Спелло отрезала свои волосы, надела мешковину и стала монахиней монастыря Святого Дамиана.

С того дня, как Цецилия вошла в монастырь, терпение живущих там сестёр подверглось испытанию. У Цецилии был сильный кашель, который начинался тотчас же, как только она принималась за еду. Сёстры действительно испытывали муки в трапезной. Они низко наклонялись над столом, чтобы не видеть давящейся от кашля девушки. Их охватывал страх, что Цецилия может задохнуться.

Однажды – это было в пятницу – Цецилия так сильно закашлялась, что из глаз её потекли слёзы, и она надрывалась, судорожно хватая воздух. Сёстры испугались, что в этот раз ей уже ничто не поможет. Тогда Клара встала, подошла к Цецилии и положила руку ей на шею. Другой рукой она отломила кусочек от лежавшей на столе пышки и подала кашлявшей девушке.

– Съешь это, – сказала она.

Цецилия подняла на Клару красные, вытаращенные от напряжения глаза, вытерла покрасневшее лицо тыльной стороной ладони, взяла пытттку и со страхом, всё ещё давясь кашлем, откусила кусочек. Все сёстры понимали, что она сделала это, преодолев сильный страх, только потому, что так велела Клара.

И в эту же минуту она спокойно вздохнула раз, другой…

Сёстры замерли от удивления. Они с благоговением переводили взгляд с побледневшего, остывающего после тяжёлых усилий лица Цецилии на Клару, показавшуюся им неожиданно величественной и полной непонятной силы. С этого момента Цецилия уже никогда не страдала от этой болезни.

«Ты не войдёшь»

Община разрасталась. Всё больше женщин, девушек и даже маленьких девочек жило в стенах монастыря Святого Дамиана. Среди них была и трёхлетняя Лючия из Рима, которую взяли в монастырь из жалости. О ней нежно заботились. В окружении любящих монахинь она росла доброй и кроткой сестрой, преданной общине. Вскоре после того, как привезли маленькую Лючию, в монастырь пришла Бенвенута де Мадонна. С этого времени в монастыре жили две сестры Бенвенуты и много других женщин со всех окрестностей. И постоянно прибывали новые.

Однажды к монастырю Святого Дамиана пришли пять женщин. Они подошли к воротам и постучали.

– Мы хотим поговорить с Кларой, – сказала одна из них привратнице. – Нас прислал Франциск, чтобы мы поговорили с ней.

– Подождите здесь, – сказала привратница и исчезла в глубине здания. На только что подметённом дворе остались следы её босых ног.

Она долго не возвращалась, так как монахини в это время собирались в часовне. Они молились. Молитва Господня, повторяемая сосредоточенными и вдохновенными голосами, звучала мелодично, как шум горного потока, когда неизменно присущее ему течение стремится к своей цели. Два ряда женских фигур, погружённых в молитву, были неподвижны, глухи к мирскому шуму, сильные и прочные, как каменный фундамент, на котором можно построить большое здание.

Когда они закончили молитву, Клара подошла к калитке. Одна из женщин сделала шаг вперед.

– Франциск посоветовал нам прийти сюда. Клара, прими нас в свой монастырь. Мы хотим быть с тобой и твоими сёстрами, жить, как вы, в бедности, и прославлять Христа, – сказала подошедшая женщина, опустив голову и согнувшись, словно дул сильный ветер.

Остальные женщины стояли поодаль. Они в ожидании вглядывались в худое лицо Клары, молочная белизна которого выделялась в тени решетки.

– А вы знаете, как мы здесь живём? – спросила Клара. – Знаете ли вы своё призвание?

– Да, сударыня. Потому-то мы и пришли сюда, к тебе и твоим сёстрам.

Клара отворила калитку. Женщина, говорившая от имени всех, посторонилась, чтобы пропустить своих подруг. Пока они входили, она бросала быстрые взгляды на внутреннее устройство монастыря и

стоявшую у входа монахиню. Наконец, и она двинулась за подругами.

– Ты не войдёшь, – сказала вдруг Клара, загородив собой калитку.

– Как это?

– Ты не выдержишь жизни в монастыре.

– Но ведь я лучше знаю, что выдержу! Впустите меня! Я хочу быть с вами! Меня зовут Гас дня, я дочь Такколо. Ведь меня прислал сюда Франциск!

Гасдия говорила громко. Слова бурным потоком лились из её уст. Она размахивала руками, в подтверждение слов. На этот необычный в тихой жизни монастыря шум подошли Агнесса и Цецилия. Женщина обратилась к ним.

– Скажите вашей госпоже, чтобы она разрешила и мне войти! Ведь подруг моих она приняла! А ведь мы вместе слушали Франциска! Вместе молились днём и ночью! Моё тело натёрла власяница! Я привыкла поститься! Я счастлива в бедности, потому что чувствую близость Бога! Разве я не могу жить здесь вместе с вами? Полностью посвятить себя любви ко Христу?

– Позволь ей войти, – шепнула Агнесса.

Клара ещё раз пристально взглянула на женщину. Она вглядывалась в её лицо напряжённо и сосредоточенно. На мгновение остановив взгляд на её глазах, словно в глубине их пытаясь найти ответ. Затем скрестила руки, перевела взгляд на золотистый песок под ногами и сказала:

– Ты не выдержишь жизни в монастыре, не выдержишь и трёх лет. Ступай и не жалей об этом. Мы будем молиться о тебе.

Гасдия закрыла лицо руками и расплакалась. Слёзы просачивались сквозь пальцы. Она громко рыдала, как обиженный ребёнок.

Сердце Клары сжалось. Её вдруг охватило ужасное одиночество. Ведь она одна решала судьбу этой женщины. Она должна была так поступить в интересах общины, чтобы защитить тот образ жизни, который был ей указан, для осуществления которого ей и была дана жизнь.

Она внезапно поняла, что путь призвания – это путь одиночества. Нет на свете двух людей с одинаковыми призваниями, и уже поэтому каждый человек одинок. Но и ценность достигнутого в пути заключается в том, чтобы преодолеть трудности самостоятельно. Одиночество так же тяжело, как неуверенность. Только сознание существования любящего Бога может облегчить страдание.

– Ступай, – повторила Клара, повернулась и пошла в часовню.

На следующий день снова раздался стук в ворота монастыря. Сестра-привратница раскрыла окошечко. За решёткой стояла Гасдия. Голова её была опущена, лицо скрыто серым потрёпанным платком. В руках она держала письмо.

– Я хотела бы поговорить с Кларой, – сказала она тихо, но уверенно, и добавила: – У меня письмо от епископа.

– Настоятельница занята. Дай мне письмо, я отнесу. Жди ответа здесь, – сказала привратница.

Женщина просунула письмо сквозь решётку и отошла от стены. Она встала на колени на дороге и стала молиться.

Тем временем привратница пошла к настоятельнице. Она застала её за шитьём и подала письмо.

– Что это? Печать епископа? – удивилась Клара.

Она сломала восковой кружок и быстро пробежала взглядом ряды мелких ровных букв, старательно выведенных на пергаменте.

– Он просит открыть ворота госпоже Гасдии, женщине весьма благочестивой. Пишет, что она, несомненно, станет украшением нашего монастыря. Приводит хороший отзыв Франциска об этой женщине.

Клара молчала, неподвижно глядя на слова, написанные на листе, но, как ни вглядывалась, не видела их. Они исчезли, заслонённые мыслью, вознёсшейся к небесам. Это была не какая-то определённая мысль, в ней не было содержания, но было чувство любви к Богу. Бог воздействует одновременно издалека и вблизи, на человека извне и на душу человека изнутри. Клара почувствовала именно эту «вездесущность» Бога, которая в эту минуту проявилась в письме епископа и в её собственной воле. И две эти сферы, казалось, противоречили друг другу, ведь предчувствие подсказывало ей, что нельзя принимать Гасдию в общину. Но раз она пришла в монастырь, поддерживаемая и епископом, и Франциском, значит, так угодно Богу.

«Не всё сразу становится понятным», – подумала она.

Клара отложила письмо и подошла к окну, за которым было голубое небо. На его фоне ветер раскачивал зелёные ветки деревьев. Не оборачиваясь, Клара сказала стоявшей на пороге привратнице:

– Пусть она войдёт.

Вот так госпожа Гасдия, несмотря на убеждение Клары, стала одной из сестёр монастыря Святого Дамиана.

* * *

Предчувствия не обманули Клару. Новоприбывшая не выдержала в монастыре и полугода. Когда она уходила в мир и ворота захлопнулись за ней, Клара подумала:

«Вот и оправдались мои опасения. Бог поверил мне, раскрыв передо мной тайну раньше, чем перед всеми! Почему же я тогда не поверила Богу? Почему сдалась? Прости меня, Боже, за все прегрешения перед Тобой».

А монахини, бедные сёстры, как всё чаще звали их вокруг, дивились дару предсказания своей настоятельницы. И любовь их к Кларе всё возрастала.

Правила жизни

Прошли месяцы. Клара давно уже хотела составить список важнейших правил, по которым жили бедные сёстры. Монастырь существовал уже три года, и в него вступало всё больше женщин.

– Монашеский орден не вполне орден, если у него нет своих, изложенных письменно, правил жизни, – всё чаще слышала она от разных людей, в том числе от брата Филиппа, проповедника.

Много событий, наблюдений, чувств, размышлений вдохновляли двадцатичетырёхлетнюю настоятельницу создать собственные правила, которые выражали бы сущность призвания сестёр. Она долго взвешивала слова, желая, чтобы они как можно вернее отражали положение вещей.

Однажды она попросила одного из меньших братьев, ходившего за милостыней, достать пергамент и чернила. Получив желаемое, она пошла в часовню, где хранились Святые Дары и был пюпитр, на котором она могла писать. Клара разложила пергамент и на минуту прикрыла глаза, стараясь найти в себе ту сосредоточенность, которая ведёт в неизвестное свободное пространство.

Она молилась и одновременно искала в этом бескрайнем пространстве то, что сейчас было для неё самым необходимым – мысли, которые можно было бы выразить словами, и слова, послушные мыслям. И во всём этом был Бог, словно поток яркого света.

Клара обмакнула перо в чернила и начала писать: «Во имя Господа начинается Свод правил Бедных Сестёр. Образ жизни монашеского ордена Бедных Сестёр является следующим: соблюдать Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, живя в послушании и чистоте, не имея собственности».

Молясь, она записывала предложения, становившиеся новым телом для её души, телом бессмертным и проникнутым тайной.

Она отложила перо, и душа её снова устремилась в безграничное пространство, чтобы отыскать в нём нужные мысли. Затем она вновь опустила перо в чернила. Ровные строчки быстро ложились на пергамент. «Сёстры не должны иметь ничего своего: ни дома, ни места, ни какой-либо вещи, но как паломники и странники на этом свете, служа Господу в бедности и смирении, пусть посылают за милостыней. И они не должны стыдиться, так как и Господь был беден на этом свете. Таково величие высочайшей бедности, которая сделала вас, милые сёстры, наследницами и принцессами небесного царства, бедными, но полными достоинства. Пусть же эта бедность будет частью вас, которая приведёт вас в землю обетованную. Милые сёстры! Полностью посвятив себя Богу, во имя

Господа нашего Иисуса Христа и Его Пресвятой Матери, не желайте уже ничем на свете обладать вечно».

В часовне царила тишина, только из высоко расположенного окна доносилось нежное пение цикад и шум листвы. Клара улыбнулась этим звукам, внезапно ворвавшимся в её чувства. Волна нежности наполнила её сердце. Она подумала, что самое важное – это любовь, и тотчас написала: «Настоятельница должна стараться руководить другими скорее при помощи добродетелей и праведной жизни, чем приказами, чтобы сёстры, воодушевлённые её примером, слушались её из любви к ней, а не из страха. Она должна утешать павших духом…»

Ещё несколько раз Клара огромным напряжением воли возносила душу к Богу, чтобы найти самые лучшие и верные мысли. Она записала несколько важных пунктов, которые, как показывал опыт, необходимо было урегулировать. «Ни одна женщина не может жить с нами в монастыре, если не будет ранее принята в общину», – записала она, вспомнив бедную Гасдию. «Пусть сёстры читают часослов без пения», – написала она далее. Ведь для пения нужны были дорогие книги с нотами, а бедный монастырь не мог их купить. Впрочем, в монастыре, в котором бедностью прославляют Бога, такие книги и не нужны. Несколько слов Клара посвятила молчанию, ведь Бога можно услышать только в тишине. «Сёстры должны хранить молчание. Только с больными можно негромко разговаривать, чтобы дать им отдых и прислуживать им.

Сёстры всегда и везде могут обсудить насущные вопросы, но кратко и негромко». Она вспомнила о труде, «добросовестном и полезном для общины», одновременно предупреждая, что он не должен мешать душе, ведь всё должно служить ей. А рассуждая о том, как большое вырастает из малого, добавила: «Напоминаю, прошу, призываю моих сестёр, во имя любви к самому святому и дорогому Младенцу Иисусу, завёрнутому в бедные пелёнки и лежащему в яслях, и Его Пресвятой Матери, чтобы они одевались бедно».

Она подвинулась на скамье, и доска издала дрожащий скрип. Клара окинула взглядом пергамент. Её правило жизни (formula vitae) получилось кратким.

– Сколько всего нужно бы ещё написать, – вздохнула она.

Её охватила грусть, разочарование, жалость, что она так неумело выразила своё стремление к указанной ей совершенной жизни. Клара почувствовала себя виноватой, ведь она поднялась душой к неисчислимым богатствам Божьего вдохновения, просвещённого сознания, могла взять сокровища и передать другим, и так мало смогла принести на землю!

«Как же это, – думала она. – Почему человек, которому Бог позволяет вознестись душой над миром, не может принести оттуда столько, сколько хочет, сколько ему нужно? Собственно говоря, не может принести ничего, кроме ещё более сильного стремления, жажды. Эта странная жажда, которая переполняет сердце, разум и даже тело, от которой все качества человека словно бы умножаются, возрастают и одновременно становятся лёгкими. У человека, полного этой жажды, лицо другое, изнутри освещённое небом».

Клара почувствовала усталость и отложила перо. Чернила на его конце давно высохли. Она уже хотела встать, как вдруг к ней пришла другая мысль: «Бога нельзя выразить словами. Но кто ищет, тот и в словах найдёт Его».

Она вышла из часовни. На лавке остался развёрнутый пергамент, исписанный строками, обращёнными к небу, словно лицо, сотнями глаз смотрящее в невидимый мир, проникающий даже сквозь каменные своды.

* * *

Пришла весна. Наступил Страстной четверг. Монахини работали в саду, а Клара осталась дома. Она собиралась вымыть посуду на кухне. Клара разожгла огонь, согрела воду и стала чистить большой котёл, на стенках которого засохли остатки каши, затем вытерла стол в трапезной. Оставалось ещё вымыть пол. Клара улыбнулась, когда вода выплеснулась из таза на каменный пол и серебристые брызги попали на подол её одежды. Она подоткнула рясу, встала на колени и тщательно вымыла пол в трапезной, на кухне и в прихожей, старательно собирая грязную воду и оставляя пол чистым и блестящим от влаги.

Клара не заметила, как настало время молитвы. Она поднялась и поправила рясу. В это время сёстры вернулись из сада. Они шли тихо, как стайка сизых голубей, одновременно доверчивых и пугливых, готовых в любую минуту взвиться в воздух.

– Идите, умойтесь, – сказала Клара, когда они показались в прихожей.

Она внимательно посмотрела на их ноги, оставлявшие грязные следы на только что вымытом полу.

Одна из сестёр на мгновение остановилась и посмотрела на свои запылённые ноги. Клара поймала её взгляд. В нём было беспокойство и детская растерянность. Сердце Клары сжалось, в одну минуту она испытала удивительную гамму чувств. Она пристально смотрела на серую пыль, покрывавшую ноги женщины, и видела землю, впитывающую человеческий пот, свежевспаханное поле и дороги, покрытые пылью, тропинки на косогорах, заваленные обломками камней, по которым так трудно передвигаться, грядки на огородах, едва вскопанные усилиями слабых женских рук.

– Сестра, пыль на твоих ногах свята, как свята земля и твоё существование на ней. Эта пыль бесценна, как бесценен в глазах Бога твой труд. Она полна достоинства, потому что у тебя, сестра, есть достоинство Христа, – сказала Клара и добавила: – Подожди здесь.

Она пошла на кухню, принесла таз с водой и поставила её перед садовницей.

– Разреши мне вымыть твои ноги, – сказала она.

– Нет-нет! – воскликнула монахиня и сделала шаг назад.

– Господь вымыл ноги ученикам, и Он сказал, чтобы мы тоже поступали так! – горячо сказала она и опустилась на колени перед стоявшей у стены монахиней.

Клара ничего не видела, ни на что не обращала внимания – ни на смущение женщины, ни на любопытные взгляды стоявших вокруг монахинь. Щёки её пылали, сердце часто билось, руки уже тянулись к запылённым ногам, как к тайне величайших людских стремлений. Она хотела отдаться силе Бога всей душой, всем сознанием, стать её частицей.

Пыль на человеческих ногах – это прах мира, который нужно смыть перед тем как войти в рай…

– Разреши, сестра, – прошептала она. По щекам её текли слёзы, губы дрожали.

Женщина ступила в таз с водой. Клара мыла её ноги, молясь и плача, поливала их водой из горсти, и вода, омывая кожу, как ветер овевает склоны гор, тихо журчала, как река в долине. А когда ноги стали чистыми, Клара взяла одну, обтёрла её полотенцем и, низко склонившись, хотела поцеловать её.

– Ох, нет! – испугалась монахиня.

Она не смогла дольше смотреть на это уничижение, которое казалось ей уже чрезмерным. Она отдёрнула ногу, задев при этом настоятельницу по лицу. Монахиня помертвела от страха, такого огромного, как если бы она совершила святотатство. Стоявшие вокруг сёстры побледнели. Но Клара улыбнулась, подняла глаза к небу, скрытому серым каменным сводом.

– Благодарю Тебя, Господи, – сказала она сдавленным от волнения и благодарности голосом.

Она склонила голову и запечатлела поцелуй на ногах монахини.

«Я раскрываю перед тобой душу»

Клара и её сёстры жили затворницами, но не в изоляции. Они желали учиться, искали мудрости. И получали её. Душевная восприимчивость, интерес к делам человеческим и Божественным был причиной того, что проповедники охотно приходили в монастырь Святого Дамиана.

Однажды к воротам монастыря подъехал богатый кортеж. Кони были покрыты чепраками, расшитыми серебряными листьями, упряжь украшена бронзовыми бляшками. У ворот стояло несколько рыцарей в кожаных доспехах и три духовных лица в длинных тёмных одеждах. В ворота постучали, но привратница уже прибежала, услышав голоса на дороге, и открыла окошко.

– О, владыка! – тихо воскликнула она, не в силах сдержать удивление.

Она тотчас побежала к Кларе и смиренно остановилась перед ней, зная, что сообщит сейчас нечто важное.

– Мать-настоятельница, – сказала она тихо и умолкла, ожидая, когда Клара переведёт свой взгляд от корзинки с горохом на неё. – К нам прибыл епископ, кардинал Остии. С ним два духовных лица и три рыцаря.

Кроткая улыбка осветила лицо Клары. Она отодвинула корзинку, вытерла руки о фартук, встала, отряхнула рясу и медленно и отчётливо произнесла:

– Проси священников в комнату для свиданий. Я сейчас приду туда. Рыцари пусть пойдут к братьям Франциска.

Привратница убежала, шлёпая босыми ногами. Настоятельница опустилась на колени, и её лицо стало сосредоточенным и серьёзным.

Кардинал Гуголин вошёл в комнату для свиданий. Он отстегнул плащ, небрежно бросив его на скамью, и стал с интересом оглядывать комнату, хотя разглядывать было нечего, кроме серых стен и синевы неба в окне.

На пороге появилась Клара. За ней стояла сестра Агнесса, прижавшись к стене коридора, стараясь казаться незаметной.

– Приветствую вас, господин епископ. Для нас великая радость видеть вас в нашем доме.

В ответ кардинал улыбнулся Кларе так же просто, как улыбались ей братья Франциска.

– Я пришёл к тебе за советом и молитвой, – сказал он.

Они уселись и начали беседу. Обмениваясь мыслями, они всё больше воодушевлялись: они чувствовали чудесное взаимопонимание, окрыляющее единство сознания. Они беседовали о смысле человеческой жизни, о материи и идее, о страдании и счастье, о трудах человеческой души.

– Я страдаю, сознавая существование зла, – сказал кардинал. – Я чувствую себя вовлечённым в это зло и испытываю чувство вины.

– Любовь избавляет от этого чувства, – отозвалась Клара. – Только любовь лечит муки совести. Если позволите, я расскажу вам о своих чувствах, может быть, они будут вам близки.

Он посмотрел на неё с ещё большим интересом, и она начала:

– Иногда сердце моё трепещет от блаженства, тоски и страха одновременно. И мне хочется, чтобы эти мгновения длились вечно. Я чувствую, что меня окружают добрые силы. И я гоню прочь дурные мысли, чтобы им не было доступа ко мне. Я знаю, что меня ожидает много удивительно прекрасных событий, но нужно творить добро, хоть это бывает нелегко. Нужно гнать прочь злые мысли и подозрительность, они отнимают силы. Однако и я страдаю, хоть и стараюсь это скрыть. Я научилась жить, сознавая, что зло существует, я хорошо укрыла его, окружив оболочкой любви, доброты, восторга и упоения, которые я черпаю из молитвы. Но иногда эта сдерживающая зло оболочка перестаёт быть непроницаемой, как будто в ней появляется трещина. Тогда я плачу, потому что очень страдаю. Я чувствую, что сердце бьётся где-то в гортани, мне трудно дышать. Я плачу и молю Бога, чтобы Он простил мне все мои грехи и эту мою печаль. Я молюсь так горячо, что тёмное дно моей души затягивается светом радости. Я люблю Бога и мир.

Клара говорила вдохновенно, глаза её светились, щёки раскраснелись. Время летело незаметно, и они, постигшие человеческую душу, говорили об истинно важных вещах. Кардинал даже забыл, что приехал за советом, за окном небо из голубого становилось золотым, пурпурным, фиолетовым…

– Благодарю вас за эту беседу, – сказала Клара.

Комната погрузилась во мрак.

– Святой Отец собирается посетить Ассизи. Он пожелает увидеться с тобой. Он знает, что стены монастыря Святого Дамиана скрывают великие сокровища духа, – проговорил кардинал, вставая.

Кардинал Гуголин ещё не раз посещал Клару и её сестёр, беседовал, служил Мессу, произносил проповеди. Он приезжал каждый раз, когда нуждался в духовной поддержке.

Однажды в 1219 году в монастырские ворота постучал посланец из Остии. Он принёс письмо. Клара с волнением посмотрела на печать кардинала. Она сломала печать, развернула пергамент и начала читать:

«Возлюбленная сестра во Христе! С той минуты, когда неизбежный отъезд лишил меня благочестивых бесед с тобой и их небесной благодати, горечь моего сердца велика. Как апостолы чувствовали скорбь, когда их Господа схватили и распяли, так и я грущу оттого, что рядом нет тебя.

Хотя и раньше я чувствовал себя грешным, но лишь теперь, видя твое усердное служение, я понял, сколь тяжки мои грехи. Я нанёс Господу такую обиду, что недостоин ни быть среди Его избранных, ни освободиться от земных забот, если только твои слёзы и молитвы не помогут мне получить прощение грехов.

Я раскрываю перед тобой душу и вверяю её тебе, как Иисус на кресте вверял Себя Отцу…»

Клара отложила письмо и задумалась: «Ответственность за другого человека? Обязанность? Что же это значит?»

Но сейчас у неё не было времени размышлять об этом: звон колокольчика в часовне звал её на молитву.

Матушка

Община увеличивалась. Жизнь бедных сестёр, как повсюду звали сестёр Клары, представлялась счастливой не только тем, кто наблюдал за ними со стороны, но прежде всего самим монахиням. Они действительно были счастливы в бедности, труде, любви друг к другу и созерцании. Это было заметно.

Однажды в 1221 году в монастырские ворота постучал богато одетый господин. За руку он держал девочку с выбивавшимися из-под голубого бархатного берета кудрями. Она была одета в зелёное платье, доходившее до середины икр, и ярко-жёлтые туфельки. Девочка напоминала птичку с ярким оперением, подвижную, сверкающую круглыми чёрными глазками, в которых пряталось любопытство.

Едва стукнул молоточек, окошко отворилось, и в нём показалось лицо привратницы.

– Что вам угодно, сударь? – спросила она.

– Я Опортуло ди Бернардо, подеста Ассизи[6]. Я привёл к вам мою дочь Агнессу. Возьмите её к себе. Мать её умерла. Кто воспитает девочку так, чтобы она не чувствовала себя сиротой? Люди говорят о вас как о святых. Возьмите мою девочку и позаботьтесь о ней, как это сделала бы мать.

К калитке подошла Клара. Она посмотрела на девочку и ласково улыбнулась. Она тотчас же отперла двери. Мужчина наклонился, поцеловал дочурку в лоб и сунул её маленькую ручку в протянутую сухощавую ладонь Клары. Ворота захлопнулись.

В первую минуту Агнесса не поняла, что происходит, а поняв, расплакалась. Она стояла в каменном коридоре, заливаясь плачем, и кричала:

– Отец! Отец!

Сердца обеих сестёр сжались, на лицах появилась печаль. Они понимали страдания ребёнка, внезапно вырванного из знакомого мира. Клара встала на колени, чтобы стать ниже ростом и оказаться ближе к девочке. Она нежно гладила её мокрые от слёз щёки, волосы, руки.

– Не плачь, малышка, любимая моя, милая… Я твоя мама, а ты моя самая любимая доченька, – нежно говорила она сквозь слёзы. – Пойдём в сад. Я покажу тебе пёстрых птичек в гнезде. Они похожи на тебя. Добрый Бог дал им гнёздышки, и у тебя здесь будет своё гнёздышко. Хочешь пойти в сад?

Девочка, всё ещё всхлипывая, кивнула головой. Клара взяла её за руку, и они медленно пошли в сторону огорода и сада. А пока они шли, мелодичный ласковый голос Клары успокаивал измученное сердце пятилетней Агнессы. Она и не заметила, как высохли слёзы и как она дала этой чужой женщине отвести себя не только к низко свитому гнезду, но и к миске, над которой склонился большой павлин, к осиному гнезду – полному ячеек мешочку, прикреплённому к навесу, и на зелёную лужайку с цветами, из которых можно было плести венки и собирать букеты, и в часовню, где при свете, проникающем через окно, дароносица светится неземным светом. Клара, как настоящая мать, показывала девочке красоту жизни.

Агнесса несколько недель грустила, но затем это прошло. Однажды она прибежала к Кларе, блеснула, как прежде, чёрными глазками и, дёргая её за рукав, воскликнула негромко, но с чувством:

– Матушка! У голубя новое гнездо!

С тех пор она называла Клару «матушка», часто, с любовью, словно навёрстывая упущенное в детстве время. Слово «матушка» всё чаще повторяли и другие сёстры.

И она действительно чувствовала себя скорее матерью, чем сестрой своих подруг в монастыре Святого Дамиана, а также всё возраставшего числа женщин, которые, согласно её правилам, жили в бедности и смирении в разных частях Италии и за её пределами.

* * *

Один из братьев Франциска, Стефан, заболел душевной болезнью. Сердца остальных братьев разрывались от жалости, когда они смотрели на его искажённое лицо и блуждающий взгляд, когда слышали бормотание несчастного. Но хуже всего были крики по ночам.

– Брат Стефан, тебе больно? – спрашивали они, разбуженные и перепуганные.

– Я должен идти за решётку! За решётку… – отвечал он всегда одним и тем же неясным бормотаньем.

Франциск с возраставшим беспокойством приглядывался к сумасшедшему, успокаивал его своей чудодейственной лаской, которая могла смягчить даже диких зверей. Но шли дни, Стефан худел, лицо его чернело, в глазах была мука. И он всё повторял:

– Я должен идти за решётку!

Однажды ночью, когда крик Стефана разбудил всех братьев, Франциск сказал:

– Нужно завтра отвести его в монастырь Святого Дамиана. Пусть Клара осенит его крестным знамением.

Утром Филипп и Илия взяли Стефана под руки и пошли в монастырь.

Привратница открыла окошко:

– Настоятельница просила, чтобы вы отвели его в часовню. Она сейчас придёт туда.

Они снова подхватили его под руки, но он выпрямился, словно освобождаясь от ненужной помощи. Они вошли в часовню и остановились, окружённые каменными стенами. Прохлада и полумрак подействовали успокаивающе. Опустившись на колени, они начали молиться. Стефан тоже. Затем сумрак рассеялся, комнату наполнил золотистый свет. Они подняли головы к алтарю, от которого шёл свет. Это откинули завесу с решётки. За ней стояла Клара.

– Решётка, – простонал Стефан.

Глядя перед собой, погружённый в зрелище, представшее перед ним как новый мир, на коленях он приближался к решётке, за которой был свет и тёмный силуэт человеческой фигуры.

Клара стояла на том месте, где обычно молилась. Сердце её сжалось от жалости, когда она увидела ползущего брата с бледным как мел лицом, посиневшими губами, на которых застыло выражение бесконечной муки, и напряжённо нахмуренными бровями. Она заглянула в своё сердце, внезапно преисполнившееся силой, той силой, которая рождается из страдания. Страдание даёт больше, чем радость.

– Боже, помоги, – шепнула она и на мгновение вознесла к небесам это наполненное болью сердце, которое показалось ей тяжёлым, как камень.

В эту минуту, полную мольбы и надежды, она ощутила близость Бога. Она протянула руку, в которой чувствовала Его силу, и осенила коленопреклонённого Стефана широким крестным знамением.

Стефан заплакал. Он рыдал громко, потом всё тише, наконец, холод каменного пола и слова братьев успокоили его. Клара молилась за решёткой, а Стефан уснул. Спал он долго, свернувшись, как преследуемое животное, которое наконец нашло убежище. Дыхание его было ровным и глубоким.

Когда он проснулся, уже смеркалось. Сёстры за решёткой пели в кругу света, отбрасываемого лампой. Нежно звучали чистые голоса. Стефан ощутил блаженство в сердце. Тотчас же в нём пробудился обыкновенный голод. Он встал и вышел из часовни. На пороге он остановился, поклонился алтарю и вышел. Решётку он теперь даже не заметил, она уже не была для него важна.

– Брат Стефан, – услышал он женский голос. – Иди в трапезную, ты, наверное, голоден.

– О да! – улыбнулся он. – Не помню, когда я ел в последний раз… И не помню, когда молился, – добавил он задумчиво.

– Брат, ты пришёл издалека. Клара сделала так, что Бог позволил тебе вернуться, – сказал Филипп.

* * *

Брат Филипп был красив: высокий, широкоплечий, поступь его была полна достоинства, а лицо выражало королевское величие и одновременно орлиную проницательность. В серых глазах была морская глубина с её беспокойной подвижностью. В прямых решительных линиях губ пряталась улыбка, и удивительная радость жизни проступала из-под величественного вида, как фреска мастера – из-под новой росписи. Это редкостной красоты лицо, притягивавшее к себе людские взгляды, было обрамлено серебристыми локонами. Буйные волосы лежали красивыми волнами, слегка подрагивая, когда он говорил. Это выглядело очень изящно. У него была вполне земная внешность знатного господина, голос его был глубок, звучен и мелодичен. Когда он говорил, казалось, его слова отдаются эхом и звучат со всех сторон.

Брат Филипп был выдающимся оратором, на его проповеди стекались толпы людей. Слова его звучали, как музыка. Природа щедро одарила его. Филипп говорил, а слушатели впитывали его добрые и умные мысли, и то, что он говорил, казалось им ещё более истинным и необходимым оттого, что это исходило из уст красивого человека. У красоты есть сила убеждения, она вызывает доверие, потому что сердца людей всегда стремятся к красоте.

Брат Филипп часто навещал сестёр монастыря Святого Дамиана. Его встречали с уважением и любовью. То, чему он их обучал, не давало покоя их мыслям, а они и не хотели покоя. Когда душа перестаёт сомневаться, кончается развитие, стремление к лучшему.

Однажды в майский день, когда земля украсилась буйным цветением, а растения, животные и всё живое кипело радостью бытия, брат Филипп пришёл в монастырь Святого Дамиана и говорил с сёстрами. Они сидели на жёстких скамьях вдоль стен часовни и слушали, не сводя глаз с высокой, сильной фигуры в потрепанном буром одеянии. И перед силой этого человека с его светлой красотой, словами, полными убеждённости и правды ума и сердца, они понимали красоту и значение жизни.

– Ни одна минута уже не повторится, а мы за каждую должны будем дать отчёт, – говорил Филипп, и голос его звучал в стенах часовни, словно музыка органа. – Человеку свойственно заблуждаться, но чтобы заблуждаться, нужно знать, куда идти. Как же нам распознать ошибку, если не сравнивая с добрым, настоящим, с истинной целью? Купец не узнает, что сбился с дороги, ведущей к дому, если у него нет дома. Поэтому величайшей виной человека является не заблуждение, а отсутствие стремления. Мы не можем позволить себе отдыхать. Бог ставит перед каждым из нас всё новые задачи, словно испытывая нашу духовную силу. Мы должны всё время учиться, стараться, хотя бы и падая от усталости. Мы должны с трудом и муками взбираться на гору, на такую высоту, на которой ещё никогда не были. Поэтому часто болит сердце и на глаза наворачиваются слёзы. Но с высоты расстилается такой вид, какого мы раньше никогда не видели. Мы можем взглянуть оттуда на то место, где мы были раньше, и оно покажется нам равниной. Мы увидим и новые вершины, но не будем знать, какую из них нам предстоит покорить. Вот человеческая жизнь!

Голос его под сводами часовни казался голосом не одного человека, а целого хора. Брат Филипп замолчал и улыбнулся, склонив прекрасную голову. Серебро его кудрей блеснуло яркими искрами. В часовне воцарилась тишина. Потом из окон долетело щебетание птиц, наполнившее комнату далёким поднебесным звоном.

Воинство Божьих рыцарей

В то время как брат Филипп говорил, на всех дорогах и тропках, ведущих к Порциунколе, царило большое оживление. Францисканцы из Италии, Франции, Испании и других стран направлялись туда, где зародилось новое понимание жизни. Шли в бедной потрёпанной одежде, устало шагая сбитыми босыми ногами по горным тропам, со всех сторон спускавшимся в долину, на зелёную поляну, где маленькая церковь была похожа на птицу, охватывающую своими огромными, но невидимыми крыльями всё близкое к сути творения.

Работая в саду, монахини монастыря Святого Дамиана видели группы людей, тихо и сосредоточенно стекавшихся к тому месту, которое было близко их сердцу.

Скоро в долине выросло множество шалашей из ивовых веток и рогозы[7]. Зелёные и низкие, они окружали часовню, словно собравшиеся в круг ученики, заслушавшиеся своего учителя и засмотревшиеся на него. Позднее это собрание назвали «капитулом рогожек». Некоторые паломники заходили в монастырь, чтобы подкрепиться и немного отдохнуть.

Май с его запахами, щебетаньем птиц и ярким солнцем подходил к концу, когда пять тысяч францисканцев собрались на свой первый генеральный капитул.

Там было немало знаменитых людей, видных деятелей Церкви, в том числе кардинал Перуджи. Он восхищённо кивал головой и повторял:

– Воистину это лагерь и войско Божьих рыцарей! Какие силы заставили повиноваться такое множество людей? Ведь здесь так тихо и мирно. Столько народа, а не слышно, чтобы кто-нибудь сплетничал или балагурил.

Клара и её сёстры в это время молились больше обычного. Они направили свои мысли и сердца к небесам, как бы желая добыть оттуда для братьев невиданные сокровища мудрости и доброты.

И их молитвы были услышаны. Они получили то, о чём просили, и даже больше.

Именно в это время в Монтичелли близ Флоренции появился новый монастырь. Клара была счастлива. Она видела и с глубокой радостью ощущала торжество доверенного ей дела, видела осуществление своего призвания.

– Зародившееся в твоём сердце дело укоренилось в сердцах других людей, придавая их жизни смысл и радость, – сказал кардинал Перужди, пришедший навестить Клару и её сестёр.

– О, да, это великое счастье, – сказала Клара и задумчиво улыбнулась. – Когда я смотрю на этих людей, тянущихся к Франциску, идущих к своей цели, туда, куда ведёт их глубочайшее внутреннее стремление, я думаю, что для нас, бедных сестёр, было почти невозможно так спокойно достичь желанной жизни. Помнишь, Агнесса, что пришлось тебе пережить и выдержать, чтобы быть здесь? – обратилась она к сестре.

Агнесса вдруг покрылась румянцем, молча кивнула и опустила голову, желая скрыть смущение.

– Уже на следующий день после того, как ты пришла ко мне, прибежали двенадцать наших родственников. «Зачем ты здесь? Оставь это всё и возвращайся домой!» – кричали они тебе. А когда ты ответила им, что хочешь остаться со мной в бедности и молитвах, один из кузенов, рыцарь, бросился на тебя. Ты защищалась, царапалась, но он был сильнее. Он схватил тебя за волосы и потащил. Подбежали другие, тоже схватили тебя, стали выкручивать руки. «Сестра, милая, помоги! Не дай им забрать меня от Иисуса!» – кричала ты. Они тащили тебя по склону горы. Сердце моё разрывалось, я обессилела и окаменела от боли. Не знаю, как это случилось, но ноги мои подкосились, и я упала на землю от физической слабости. О, как же я молилась тогда о том, чтобы у тебя были силы! И вот внезапно они устали и остановились. Ты лежала на земле, избитая, в разорванной одежде, обессилевшая. А они смотрели на тебя, как на больного сокола, который уже ни на что не годен. Дядя Мональдо ещё раз наклонился к тебе, глаза его грозно блеснули и он занёс руку для удара, но в ту же минуту скривился от боли. Руку его свело судорогой, которая и теперь мучает его и лишает возможности владеть мечом.

– Я не очень страдала, – сказала Агнесса. – Я хотела жить так же, как ты! Я уже тогда знала, была уверена, что это и моё призвание. А если есть такая уверенность, то всё можно перенести. Страдание – это наука, испытание призвания. Всё, что происходит в жизни, можно использовать для того, чтобы укрепить свои стремления.

– В вашей бедности кроется несметное богатство, – сказал кардинал.

– Такое же несметное богатство и в вашем сане, – ответила Клара.

Потом кардинал служил Мессу. Проповеди не было.

Издалека доносилось пение братьев, идущих в Порциунколу.

«От отца нашего Франциска»

Клара редко выходила за стены монастыря. Иногда ей приходилось это делать, но, как и остальные сёстры, если только это было возможно, она старалась не покидать монастырь. Но однажды, когда она это сделала, на душе у неё было легко, так как ей вспомнились лучшие минуты её жизни.

Был весенний полдень. Под белыми облаками, бежавшими по чистому голубому небу, пели жаворонки. Воздух дрожал от птичьих песен, запаха земли и зелени, солнечного блеска, дыхания ветра, шелеста листьев, трав, цветов всех оттенков радуги, от искрившихся в стенах, на тропинках и склонах гор камней.

Несколько человек, одетых в грубое рубище, освещённых полуденным солнцем, быстро шли по дороге от Порциунколы к монастырю Святого Дамиана. Они остановились у ворот и постучали. Окошко отворилось, и в нём показалось худое кроткое лицо улыбавшейся девушки. Тёмная ткань, закрывавшая лоб и волосы, немного сбилась, открыв чёрные, коротко остриженые волосы. Она выглядела, как удивляющийся миру птенец, вполне, впрочем счастливый в своём гнезде.

– Мы пришли за Кларой, – сказал, поклонившись, один из братьев.

Девушка широко открыла глаза, что придало её лицу ещё более удивлённое выражение, и покраснела. Она не могла припомнить случая, чтобы мать Клара куда-то выходила из монастыря. Что же такого важного могло случиться? Брат Филипп, который был среди пришедших, сказал:

– Мы пришли от отца нашего Франциска, чтобы пригласить к нему Клару. Он ждёт. Он хочет поговорить с ней.

– Подождите, я уведомлю мать-настоятельни-цу, – сказала привратница и, ещё больше покраснев, исчезла в глубине двора.

Через некоторое время за каменной стеной раздались звуки шагов и тихие голоса. В открытом окошке ворот мелькнули женские фигуры. Звякнул ключ, лязгнул отодвигаемый засов, и двери монастыря раскрылись. Францисканцы вошли.

Они поклонились и обменялись приветствиями. Клара стояла в окружении сестёр, высокая, величественная, стройная, как кипарис, и в то же время близкая земле, как и это дерево, смиренная перед силами, дающими жизнь, терпеливая, спокойная, сильная и одновременно покорная всему, что посылает небо. В её светлом красивом лице, полном женственности, отражался великий дух, сознание своего предназначения, и связанное с ним чувство собственного достоинства. Братья с восхищением смотрели на Клару. В нежном овале её лица они видели вечность и дорогу, ведущую к этой вечности.

– Как же я благодарна нашему отцу Франциску, что он помнит обо мне. Я много думаю о нём и о Порциунколе. Там началась моя новая жизнь, и я с радостью пойду туда, – сказала она братьям и тотчас же обратилась к сёстрам: – А вы, дочери мои, ждите моего возвращения. Пусть каждая занимается своими обязанностями. И молите Бога, чтобы я вернулась из Порциунколы ещё более благодарная за всё, что мне дано.

Монахини окружили её.

– Милая матушка-настоятельница! Возвращайся быстрее! Нам будет тяжело без тебя, – говорили они, чуть не плача.

Они гладили рясу Клары, брали её за руки.

– Не оставляй нас надолго и не разрешай Франциску посылать тебя руководить другим монастырём. Возвращайся как можно быстрее! – просили они, точно маленькие дети, боящиеся потерять свою маму.

– Да ведь я оставляю вас всего на несколько часов, – сказала Клара, недоумённо улыбаясь. Она не ожидала, что сёстры так к ней привязаны. – Я вернусь ещё до захода солнца.

После долгого прощания, полного вздохов и печальных взглядов, они наконец вышли из монастыря. Для того, кто редко выходит из дома, и короткая прогулка – памятное событие. Клара не была в Порциунколе уже десять лет, со дня бегства из Ассизи.

Дорога, когда-то столь близкая её сердцу, так хорошо знакомая, казалась до странности неузнаваемой, как знакомое лицо, которое она любила, но уже давно не видела. Некоторые деревья были срублены, и сквозь поредевший лес видна была долина. Это тёмное кружево деревьев на серо-голубом фоне было новым.

Они шли быстро. Клара почти бежала. Сердце её трепетало от волнения и переполнявших её чувств. Через несколько минут она увидит Франциска, дорогого друга, который помог ей понять её призвание, её место на земле. Она увидит Порциунколу, её тёмные закопчённые комнатки, которые, тем не менее, были для неё самыми светлыми и просторными. И она бежала, чувствуя волнение и восторг, словно к источнику своей жизни. Она хотела ощутить себя такой, какой она была много лет назад, укрепиться в уже совершённом и ощутить то стремление к созиданию, которое вдохновляет действовать. Рядом с Кларой шла одна из сестёр, а за ними шагали братья. Мелкие камешки хрустели под босыми ногами.

Пахло травой и молодыми листочками. Из-за леса доносился звон овечьих колокольчиков, на лугах паслись стада.

Франциск ожидал Клару. Она пришла не по той тропинке, что много лет назад. Клара остановилась на краю леса, она была другая, нежели тогда. Из полной жизненной силы девушки с густыми золотистыми волосами она превратилась в зрелую женщину. Её худое бледное лицо выражало решимость, уверенность в себе и смирение. Она стояла прямо, высокая и сильная, руки её были опущены.

Франциск подошёл к ней, взял за руку и повёл ко входу в Порциунколу. Клара задержалась на пороге. Глаза её застилали слёзы. Она увидела освещённое лампами тёмное внутреннее убранство храма. В глазах её стояла пелена, сквозь которую где-то в глубине, в наплывавших далёких воспоминаниях она видела себя в золотом солнечном свете. Она увидела расшитое жемчугом шёлковое платье и туфельки из мягкой кожи, драгоценности, сверкавшие на пальцах, на шее, в ушах. Клара вздохнула. Перед её глазами встала другая картина. Она увидела длинные светлые пряди волос, упавшие к её ногам, и свои руки, уже без колец, в ту минуту, когда она поднимала их от алтаря, уже лёгкие, свободные от тяжести золота и драгоценных камней. Ей даже стало казаться, что её существование простирается над временем, что она одинаково реальна тогда и теперь и что так будет всегда, ибо всё, что есть на земле, живые существа и их действия, рождаются для вечности. Клара вошла и опустилась на колени. Она хотела молиться, но ей не удалось вознести свою душу так высоко, как она это делала каждый день в монастыре Святого Дамиана. Сердце её учащённо билось, щёки пылали, губы дрожали. Она ещё постояла на коленях. Братья вокруг неё, смиренно склонившись, шептали слова молитвы и глубоко вздыхали.

Затем Франциск и брат Филипп провели Клару по своему монастырю. Они прошли по лугу, где было множество шалашей из ивовых прутьев и рогозы. Возле них пестрели ромашки, маки и шалфей. А по краям луга росли кусты сирени, шиповника, жасмина и дрока, создавая зелёные заросли, пахучие, шуршащие листьями и поющие, так как множество птиц свили здесь свои гнёзда. Брат Филипп нарвал букет из только что распустившихся роз и веток белой сирени, подошёл к Кларе и, не говоря ни слова, протянул охапку благоухающих майских цветов. Он улыбнулся, морщины его разгладились, и всё лицо выражало доброту, восхищение и преданность. Клара погрузила лицо в цветы и нежно поцеловала их.

– Ты должна больше есть. Твоё лицо бледнее, чем эти цветы. Пойдём к столу, – сказал Франциск.

– Нет, я ем достаточно, – ответила Клара, с благодарностью глядя на друга.

– Я знаю, что ты болеешь от чрезмерных постов…

Клара молчала.

Посреди луга, на траве, была разостлана белая скатерть. На ней были расставлены глиняные миски с мясом и овощами. Они сели вокруг, прямо на земле. Пьянящий запах исходил от примятой травы. Они взяли в руки миски, но, едва начали есть, как Франциск вдохновенно заговорил о Боге. Клара, Филипп и другие братья тоже говорили. Они забыли о еде, угощение остыло, а они говорили всё более вдохновенно. Руки они протягивали не к столу, а к небу, били себя в грудь, указывали широким жестом на мир вокруг, сжимали горячие виски. Солнце садилось, а разговору не было конца. Небо окрасилось в пурпурный цвет, и скатерть на лугу стала красной. Покраснели и трава, и цветы, и шалаши братьев, и стены Порциунколы, а самой яркой была крыша, и казалось, что гладкая черепица объята пламенем.

Багровый закат в этот день был таким необычным, что несколько человек прибежали из Ассизи, беспокоясь, не пожар ли. Стоя на краю поляны, они увидели, что всё в порядке. Только братья сидели вокруг красного полотна, а среди них на почётном месте – Клара и Франциск. Позабыв обо всём, они говорили так горячо, что если бы не было солнца, над ними пылало бы зарево. Ассизцы были очень удивлены.

– Великих людей Бог послал на землю, – вполголоса сказала рыжеволосая женщина своему соседу.

– Когда они говорят, мне кажется, что они поют и играют на музыкальном инструменте. Может быть, даже лучше, чем орган в соборе Святого Руфина, – ответил тот.

Когда они поднялись, уже смеркалось. Толпа братьев проводила Клару и её спутницу в монастырь. Разговор продолжался, хотя уже не так оживлённо. Говорили о будничных делах, о погоде, о здоровье, о людях в городе.

– Наш новый дом будет в далёкой северной стране, в Праге, – сказала Клара. – Я получила письмо от Агнессы, дочери чешского короля Оттокара и госпожи Констанции. Агнесса много страдала, чтобы следовать своему призванию. Сначала её заставляли против воли выйти замуж. Святой Отец отправил в Прагу своего посла, чтобы помочь нашей дорогой сестре. Агнесса, хотя ещё очень молода – ей всего восемнадцать лет – всё своё время посвящает добрым делам. Она построила больницу для бедных, а теперь хочет создать монастырь по нашему образцу. В письме она просила прислать пять моих сестёр, строго соблюдающих наши правила. Они получат от Агнессы всё необходимое для создания нового монастыря.

– Исполни её просьбу, Клара, пошли сестёр. Пусть они несут в мир свою душу, преданную бедному Христу. В бедности заключается огонь истинной веры, чистое счастье, – сказал Франциск.

Когда они подошли к стенам монастыря, на тёмном небе показался месяц. Ворота отворились, и Клара со спутницей исчезла за ними. Франциск и его братья постояли ещё немного на дороге. В Порциунколу они возвращались молча, вглядываясь в освещённую луной темноту.

Его завещание

В окна спальни проникал бледный туманный рассвет. В каменной комнате рядами спали сёстры Клары на тюфяках, лежавших на каменном полу. Сама же она спала на охапке виноградных прутьев, покрытых куском мешковины.

Клара проснулась, хрустнули сухие ветки, служившие ей постелью. Она встала и опустилась на колени на каменные плиты пола. Прочитав короткую молитву, она подошла к мирно спавшим сёстрам. Клара подняла руку и осенила их крестным знамением. Наклонившись над ближайшей к ней сестрой, она легонько коснулась её ступни. Наклоняясь, она будила их всех лёгким прикосновением ладони. Сёстры вставали, потягивались, протирали заспанные глаза, одёргивали льняные рубашки, одевались, заправляли постели. Раздавалось шлёпание босых ног и шуршание соломы. Всё происходило в молчании. Молча перешли они в часовню, и только там открыли уста, чтобы начать новый день словами, восхваляющими Бога.

А когда они закончили читать псалмы, Клара сказала:

– А теперь помолимся за нашего возлюбленного брата Франциска. Он очень страдает, хоть он и самый счастливый из людей.

Голос её сорвался. Она вдруг увидела внутренним взором, что ждёт Франциска в последний час, увидела осунувшееся, серое от боли лицо, его руки и ноги, забинтованные полотном, на котором проступили пятна крови, и те святые раны, которые скрывались за этими грязными бинтами. Она увидела всю фигуру своего самого дорогого друга, смирившегося перед судьбой, скорчившегося на циновке в убогой хижине неподалёку от монастыря Святого Дамиана. Лицо Франциска потемнело. Глаза его болели днём и ночью так сильно, что он не мог заснуть. И она услышала его жалобу, или, скорее, мольбу:

– Боже, пошли мне терпение!

И тотчас же сам себе ответил:

– А если бы в награду за твои страдания тебе дали такое сокровище, что земля была бы чистым золотом, камни – драгоценными, а вода – бальзамом, разве ты не принял бы эти страдания?

Сердце её болезненно сжалось, по щекам текли слёзы. Она почувствовала горечь во рту.

– Помолимся, сёстры.

– Отче наш… – зазвучал чей-то голос.

Они стояли в часовне ровными рядами, сложив руки и опустив головы, полные силы, так близко, что чувствовали тепло друг друга, выстроившись непобедимой стеной, прочной цепью.

Затем сёстры перешли в трапезную. Они уже уселись за стол, когда кто-то постучал в ворота. Стучали долго, но никто не открывал. Каково же было удивление привратницы, когда, поспешив открыть ворота, она увидела на земле письмо. Подняв его, тотчас вернулась в трапезную и подала письмо Кларе. Клара открыла его, и её лицо покрыл бледно-розовый румянец.

– Слушайте, сёстры, – торжественно произнесла она, не отрывая взгляда от листа. Сёстры перестали есть, отодвинулись от стола и замерли в ожидании. – Вот песнь, воспевающая жизнь, написанная умирающим. Бог дал нам хлеб для этого стола, чтобы тело могло жить, дал нам солнце, звёзды, небо, деревья, цветы. Но только Франциску Бог показал ценность мира, позволил ему познать иную ценность земли. Бог вдохновил его на эти строки:

Всеблагий, Всевышний, Господь Всемогущий,

Тебе лишь хвалу возношу.

Хвалите и пойте Господнее имя.

Воскликнем «Осанна» Творцу!

Хвала Тебе, Боже, за светлого брата.

За Солнце, творенье Твое!

Им свет излучаешь, им день озаряешь,

В нем имя величишь Свое.

Хвала Тебе, Боже, за звезды на небе,

Хвала за сестру их, Луну!

Чисты и прекрасны, искристы и ясны,

Струят в наши души весну.

Хвала, Тебе, Боже, за ветер – нам брата,

За воздух, за облака тень!

Твое сотворение – небес прояснение,

Тобою дарован нам дени.

Хвала, Тебе, Боже, заводу – сестру нам.

За реки, ручни и моря!

Чисты и смиренны, они драгоценны,

Нам жизни течение даря.

Хвала, Тебе, Боже, в стихийном горение

Могучего брата-огня,

Что плоти согревает, что тьму освещает,

Ночное томление гоня.

Хвала, Тебе, Боже, за тучную землю,

Сестру нам и нежную мать!

В ней злаков рождение, в ней радости цветения,

В ней жизни Твоей благодати.

Хвала, Тебе, Боже, за тех, кто прощает,

Кого научил Ты любви.

Сквозь все испытанья, гоненья, страданья

Венец Твой их ждет впереди.

Хвала, Тебе, Боже, за смерть, за сестру нам.

Всех ждущий конец наших дней.

Греховно в ней тленье, но Ты искупленье

Дал тем, кто жил волей Твоей.

Всеблагий, Всевышний, Господь Всемогущий,

Тебе лишь хвалу возношу.

Хвалите и пойте Господнее имя,

Воскликнем «Осанна» Творцу!

Голос Клары прервался. Бурные рыдания сотрясали её тело.

«Господи, почему ему, лучшему из Твоих слуг, Ты посылаешь такие мучения?! Почему велишь умереть таким молодым?!» – мысленно взывала она.

И все сёстры, видя её горе, плакали вместе с ней.

Вдруг у ворот раздались какие-то крики. Монахини посмотрели друг на друга полными слёз глазами.

– Это я, брат Пачифик, – донесся мужской голос.

– Брат Пачифик! Пусть он будет добрым вестником, – сказала Клара и вздохнула.

Привратница вскочила со скамьи и бросилась к воротам. Вскоре она вернулась, неся другое письмо.

– Пойдёмте в часовню. Я распечатаю и прочитаю письмо там, – сказала Клара.

Через минуту они сидели на скамьях за пюпитрами. Зажгли лампу, чтобы Кларе было лучше видно. На белой бумаге мерцали золотые блики.

– Я знаю, что моя болезнь вас огорчает, – читала она слова Франциска. – И так как я из-за болезни не могу сам навестить и ободрить вас, посылаю письмо через моих братьев. В этих словах я хочу кратко изложить свою волю. Будьте едины в любви. Дела ваши – гордость всех братьев и всей Вселенской Церкви. Я знаю, с какой решительностью и радостью вы живёте суровой бедной жизнью, и потому мысли о вас всегда приводят меня в волнение.

Бог собрал вас из разных мест в единое целое в святой любви, в святой бедности и святом смирении.

Пусть такой всегда будет ваша жизнь, пусть такой будет и ваша смерть. Милостыней, которую с радостью и благодарностью посылает вам Бог, разумно удовлетворяйте потребности тела. Пусть здоровые сёстры заботятся о больных, а те пусть терпеливо переносят свои болезни и страдания…

Клара читала медленно, чётко произнося каждую фразу. Когда она закончила читать, воцарилась тишина.

– Это завещание. Франциск сказал нам свои последние слова, – тихо сказала Клара.

Франциск умер третьего октября 1226 года. Когда разлетелась весть о его смерти, толпы людей потянулись в Порциунколу. Его тело подняли, и похоронная процессия отнесла его в монастырь Святого Дамиана, чтобы его обитательницы могли в последний раз увидеть своего доброго друга и попрощаться с ним. Не было криков и причитаний: жители Ассизи знали, что он был святым. Когда его несли, пели гимны, держа в руках зелёные ветки и пальмовые листья. Это была скорее триумфальная, чем похоронная процессия.

Клара распахнула железную решётку и окошки в воротах. Она глядела вдаль, зная, что сейчас увидит Франциска, которого несут по его последнему земному пути, от Порциунколы до Ассизи. Глаза её застилали слёзы. Она остановила свой взгляд на розовом кусте, листья которого позолотила осень. Клара чувствовала дуновение ветра с полей, пьянящий запах увядавших растений, в котором чувствовался запах уходящей жизни.

«Смысл жизни в её завершении», – подумала она и улыбнулась сквозь слёзы, так как ей пришла в голову радостная мысль: «С каждой минутой я всё ближе к Богу. Он смотрит на меня и ждёт. Течение времени – это Его ожидание, полное любви».

Её размышление прервало приближавшееся похоронное пение. Все сёстры монастыря Святого Дамиана собрались у открытого оконца в воротах. Они теснили друг друга в горячем стремлении увидеть Франциска. Все они плакали. Братья опустили тело, поднесли к оконцу и держали его, бессильно опустившего голову на грудь, бледного, с кровавыми шрамами на висках.

– Боже, ты ли это? – простонала Клара.

Почувствовав, что её охватывает слабость, она собрала в себе остатки сил, чтобы вглядеться и навсегда запомнить ввалившиеся худые щёки, покрытые серебристой щетиной, изрезанный врачом лоб, закрытые тёмными веками глаза. Но несмотря на всё это, выражение лица было мягким, а на губах застыло выражение блаженства. Он предстал перед ней мёртвый, но она ощущала присутствие его живого. Ей казалось, что сердце Франциска излучает тепло, придающее ей силы, согревающее её, нежно облекающее её тело и душу, светит внутри неё так ярко, как никогда раньше.

Она знала, что его светлый дух пронизал её насквозь, и что в нём есть Бог.

– Идите же, – сказала она братьям, державшим тело. – Он с Богом, он познает величайшее счастье.

Сёстры замолчали. Их плач утих. Некоторые опустились на колени и молились. Они знали, что у них появился перед Богом новый заступник.

Траурная процессия двинулась к Ассизи, поднимаясь в гору. В долине раздалось дружное пение множества мужских и женских голосов. Франциск совершал путь по дороге от монастыря Святого Дамиана к месту своего рождения, чтобы почить там навеки.

Кресты на хлебах

Святость Франциска была известна всем ещё при его жизни. После смерти она стала неоспорима. Никто не сомневался в ней.

В связи с этим в Ассизи прибыл давний друг Франциска и Клары, бывший епископ Остии, а теперь Папа Римский Григорий IX. Когда кортеж приближался к Ассизи, Кларе дали знать, чтобы она открыла ворота монастыря.

Коляска, запряжённая четвёркой лошадей, въехала во двор монастыря Святого Дамиана. Из неё вышел Папа и два кардинала. Шитое золотом одеяние блестело на солнце. Песок захрустел под шёлковыми туфлями. Кардиналы шли на шаг позади архипастыря, склонив головы и сомкнув руки под рукавами облачений. За ними остановился брат Филипп, его улыбка как будто говорила: «Смотрите, вот невероятное становится возможным. Вселенский Архипастырь пришёл в этот бедный дом, потому что здесь живёт мудрость». Сёстры Клары вышли из дома одна за другой, словно серые цесарки, и прижались к стене. Только Клара вышла вперед, чтобы приветствовать гостей. Она встала на колени и низко склонилась к земле. Не поднимая глаз, она взяла руку Папы и прижалась губами к перстню преемника апостола Петра. Слёзы потекли по её лицу, но она тотчас вытерла их.

– Встань, – сказал гость и помог ей подняться с земли. – Встань и прими мои приветствия. Я приехал, чтобы поговорить с тобой о делах земных и небесных.

– О, да, отец! – сказала она. – И я этого желаю!

Клара встала рядом с ним, того же, что и он, роста, стройная, с ясным светлым лицом, обрамлённым белым платком и чёрным покрывалом.

Они направились в комнату для свиданий и сели друг напротив друга. Папа плавным движением руки расправил складки золотистого плаща.

– Есть радость в этих камнях, – сказал он, оглядывая шершавые стены.

– О, да! Ведь мы пришли сюда по своей воле, по зову Бога, – сказала она.

– Но жизнь ваша трудна.

– Это правда. Но чего стоит жизнь без трудностей? Рождаемое в муках придаёт цену миру. Когда я на рассвете бужу невыспавшихся сестёр, я делаю это из любви. Это трудная любовь. Они измучены, но это необходимо, чтобы идти по тому пути, на который каждая из нас ступила добровольно. Если мы избрали именно этот путь, нужно идти по нему, и в этом есть радость. Жить так, как решил – это радость. И побеждать самого себя – это радость.

– В сущности, борьба с самим собой есть величайший труд! У нас нет больших врагов, чем мы сами.

– Это правда. Наша жизнь зависит не от превратностей судьбы или от того, что происходит в мире, а лишь от нас самих, от верности самому себе. Верность своему сердцу – это одновременно и верность Богу. Когда мне надо на что-то решиться, что-либо предпринять, я сначала прислушаюсь к голосу сердца.

Стоящий у стены Филипп шевельнулся. Клара подняла на него задумчивые глаза. Она увидела ясные глаза человека, знающего, что такое счастье. Он прижал обе руки к сердцу, словно желая прикоснуться к заключённой там святости.

– Прикоснуться к святости! Вот наша цель, – сказала она. – Наш путь продолжается часы, дни, месяцы, годы. Мы вглядываемся вдаль, где виднеется цель нашего пути – Бог и вечное счастье! Мы хотим идти туда самой верной дорогой. Наш путь к небесам лежит через бедность, когда мы довольствуемся грубым рубищем и миской каши, через смирение, которое не знает иных страданий, кроме как добро и свет, через чистоту, когда плоть ничего не требует.

– Да благословит вас Бог на этом пути, – сказал Папа.

Он поднял руку и совершил крестное знамение.

Клара кивком подозвала Беатриче, свою младшую сестру, недавно пришедшую в монастырь. Девушка вышла из угла, и полоса вечернего света, лившегося из окна, озарила её.

– Накрой на стол и положи на него хлебы. Святой Отец благословит их, – тихо сказала она.

Беатриче тотчас бесшумно вышла. Клара поднялась со скамьи, подошла к Папе и опустилась на колени.

– Благоволи благословить хлебы на столе, – попросила она, поклонившись.

– Благочестивая сестра Клара, – с улыбкой ответил Папа. – Я хочу, чтобы ты сама благословила этот хлеб. Сотвори над ним крестное знамение. Я не знаю никого, кто был бы более предан кресту.

Клара ощутила дрожь. Косые лучи заходящего солнца упали на её лицо и ладони. Склонившись ещё ниже, она ответила:

– Святой Отец, я была бы достойна порицания, если бы осмелилась это сделать в присутствии наместника Христа.

Папа поднялся со скамьи. Фигура его, казалось, заполнила всю комнату. Он стоял, похожий на большую птицу с золотистыми крыльями, бросавшими отблеск на серые каменные стены. Он поднял руку над головой Клары и торжественно произнёс:

– Чтобы это было сочтено не дерзостью, а заслугой, я приказываю тебе сотворить крестное знамение над хлебом и благословить его во имя Божие.

Он подошёл к Кларе и подал ей руку. Они перешли в трапезную. Внутри царил полумрак. На длинном столе, покрытом полотном, лежало несколько хлебов. С гладкими корочками, они были пышные и словно излучали красоту и силу солнца, дождя, запах земли. Они темнели на скатерти, как камни на песчаном дне реки.

Клара подошла к столу и подняла руку.

– Благословляю вас во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – сказала она им, как будто они были живые.

Тотчас через маленькое окошко в комнату ворвался сноп солнечного света, последние в этот день тёплые отблески неба. Золотые лучи скользнули по хлебам, и у всех присутствовавших вырвался изумлённый крик:

– Кресты на хлебах! Чудо! Кресты на хлебах!

Гладкие корочки хлебов блестели на солнце, а на них вырисовывались знаки креста.

«Вот печать человеческой судьбы», – подумал брат Филипп и глубоко вздохнул. Ведь он знал, что жизнь – это чудо, а счастье – это одновременно и крест.

– Бог с тобою, сестра, – сказал Папа сдавленным от волнения голосом. – Не дашь ли ты мне один из этих хлебов? Пусть он свидетельствует повсюду, что в этих стенах кратчайшей дорогой идут к Богу.

«Кто узнал Бога, тот не ослепнет!»

Клара часто оставалась в часовне дольше, чем этого требовали установленные ею правила. Вечером она молилась особенно горячо. Конец дня – это время созревания, как осень – пора сбора плодов.

Однажды, когда сёстры, одна за другой, вышли из часовни, чтобы наконец лечь спать на жёстком ложе в каменной спальне, Клара осталась у алтаря. Вокруг царила тишина, только потрескивал и чуть слышно шипел огонь в светильнике перед алтарём. Непроницаемая тьма окружала этот слабый свет, наваливалась на него, как бы желая задавить, смять, поглотить его.

Клара стояла на коленях у ступеней алтаря, на границе света и мрака, лицом к маленькому золотому огоньку. Его свет освещал её лицо, отражаясь во влажных от слёз глазах. Она вдохновенно молилась в темноте, возведя глаза и глядя на свет. Слёзы стекали по её щекам и шее, впитываясь в грубую материю рясы. Она наклонилась, коснулась лбом пола и широко распростёрла руки, словно желая обнять землю.

– О, Господь мой! – горячо шептала она.

Внезапно она почувствовала, что возле неё кто-то есть. Она подняла голову, вытерла слёзы и помертвела. Перед ней стоял маленький ребёнок, лицо и всё тело которого были чёрными.

«Он прибыл из бездны! Ангел тьмы!» – с ужасом подумала она.

Клара почувствовала, как всё её тело пронизала дрожь. Она хотела перекреститься, но не могла шевельнуться, хотела защититься именем Христа, но не могла вымолвить ни слова.

Ребёнок улыбнулся ей слабой тёмной улыбкой и сказал:

– Не плачь столько, а то ослепнешь!

Голос его был далёк и гулок, как будто доносился со дна колодца. Эти слова вернули Кларе дар речи. Горячая волна крови ударила ей в голову. Она вскочила и крикнула:

– Кто узнал Бога, тот не ослепнет!

Выкрикивая это, она была грозной, как львица. Чёрный ребёнок исчез так же внезапно, как и появился. Растворился во тьме, исчез за границей света.

Клара огляделась. Вокруг никого не было. Дрожа, она вновь повернулась к огоньку над алтарём. Слёзы ещё сильнее брызнули из её глаз. Рыдания сотрясали её плечи, а печаль и страх терзали её одинокую измученную душу.

– Отче наш, сущий на небесах! Не введи меня в искушение! – в отчаянии закричала она.

И вдруг ей на мгновение показалось, что этот крик своей силой раздвигает стены монастыря, прорывается сквозь ночную тьму, несётся к свету, скрытому за небосводом, где-то непостижимо высоко.

Но ещё не отзвучал этот её крик, как чёрный ребёнок появился вновь. Беззвучно выскользнул он из темноты и остановился на границе света. Одну ногу он вытянул вперед, желая подойти к Кларе, но сдерживаемый некоей силой, вынужден был стоять именно там, на этой черте. Ребёнок замахал руками, как ночная птица крыльями.

– Эй, ты, – гулко засмеялся он. – Не плачь так много, если не хочешь, чтобы разжиженный мозг вытек через ноздри. А то потом нос твой станет кривым.

Клара вскочила и ответила решительно:

– Ничего не сделается тому, кто служит Богу!

Маленькая чёрная фигурка исчезла и больше не появлялась.

В эту ночь Клара не ложилась. Она молилась до рассвета, стоя на коленях перед алтарём в золотистом круге света светильника. Она видела, как рождается день, медленно светает, розовые лучи побеждают мрак и восходит солнце, источник и надежда жизни. Молясь, она думала о земле, о зелёных лугах, усыпанных цветами, о чистой воде в озере и стройных камышах у его берегов, о серебряных вершинах гор, поднимающихся к прозрачному голубому небу, по которому плывут белые и лёгкие, как дыхание, облака.

«Спасибо, сестра»

В келье царил полумрак. Больная Клара лежала на ложе у стены. Она была слаба, но спокойна. На её пожелтевшем лице блуждала улыбка. Она чувствовала не боль, а большую слабость, тяжесть, которой налились руки и ноги, и которая шумела в висках и тёмными пятнами стояла в глазах. На лбу проступал пот и тонкой струйкой стекал на мешок, подложенный под голову. Этот стекавший пот раздражал Клару. Она стирала его руками, но он тотчас же появлялся вновь, горячий и мучительный.

На табурете в углу лежала льняная салфетка. Клара посмотрела на неё.

– Агнесса! – слабым голосом позвала она сестру, чтобы попросить подать эту салфетку. Но девушка не пришла. – Агнесса! – громче повторила Клара.

Ответом ей снова была тишина, не нарушаемая никакими звуками в стенах дома. Клара вздохнула и перевела взгляд на небо за окном. Оно было тёмным. Клара снова вздохнула и на время забыла о своих страданиях. Душа её улетела в пространство, в это оловянное небо, скрывающее рай, где нет страдания. Но в ту же минуту сильное жжение в уголках покрасневших глаз вернуло её на землю.

– Бенвенута… Бальвина… Придите кто-нибудь сюда, – прошептала она.

Ответом была тишина. Только откуда-то издалека, из сада, доносился звук затачиваемого серпа.

– Сёстры, дорогие, где вы? Сёстры мои…

Она вдруг умолкла на полуслове, услышав тихое мурлыканье. В приоткрытые двери вошла большая рыжая полосатая кошка, которая давно уже жила в монастыре. Котика подошла к постели, потёрлась о высовывавшиеся из-под простыни виноградные ветки, положила передние лапы на постель и замурлыкала ещё громче…

– Видишь киска, никого здесь нет, кто бы мог подать мне салфетку, – сказала Клара, глядя в красивые золотисто-зелёные, словно в них отражался какой-то райский луг, кошачьи глаза. Говоря о салфетке, она перевела взгляд на этот кусок полотна на табуретке. Кошка тоже посмотрела туда, мяукнула и медленно, с достоинством подошла к табурету. Она ухватила салфетку за кончик и стянула её на пол. Стоя с куском полотна в зубах, она смотрела на лежащую женщину, словно ожидая приказаний.

В эту минуту кошка, неразумное животное, такое далёкое человеку в понимании мира, казалось, всё понимала. Клара задрожала. Зелёные кошачьи глаза были похожи на человеческие, и ей на мгновение показалось, что перед ней равное ей существо.

«Разве в раю все создания Божии не были братьями и сёстрами?» – подумала она и, не отрывая взгляда от умных кошачьих глаз, сказала:

– Кисонька, ты не умеешь её нести. Зачем ты тащишь её по земле?

В её голосе был лёгкий упрёк, с каким она иногда обращалась к сёстрам.

Кошка как будто поняла эти слова. Она взяла салфетку по-другому, выше подняла голову и, не касаясь полотном пола, подошла к ложу Клары.

– Спасибо, сестра, – шепнула Клара и вытерла пот со лба.

Когда она почувствовала облегчение и огляделась, кошки уже не было в комнате. Она вышла беззвучно. Кларе показалось, что в комнате стало светлее, как будто появился какой-то свет, золотисто-зелёный отблеск райских лугов. Она посмотрела в окно, но небо было таким же серым, как и раньше.

«Ты ли это?»

Наступила весна, еще одна весна зрелых лет Клары. Прошла Пасха. Сёстры ещё ощущали радость этого праздника, радость мира, освободившегося от зимнего оцепенения.

Было второе воскресенье после Пасхи. Сёстры собрались в часовне. В этот раз они пришли с особой радостью, так как брат Филипп должен был читать проповедь. Он всегда красиво говорил, а в красоте есть сила, ведущая к добру.

Брат Филипп стоял у стены, высоко подняв голову, глядя на пламя свечи на алтаре, пытаясь найти нужные мысли и слова. Затем он перевёл взгляд на сидевших на скамьях сестёр.

«Они словно склонились над своими сердцами, – подумал он, окинув взглядом ряд фигур с ясными лицами, сосредоточенно склонившихся в ожидании. – Они красивы, как борозды свежевспаханной земли», – думал он, и перед его внутренним взором предстали бескрайние поля, где на молодых виноградных лозах набухают почки. Как-то по дороге в Фолиньо он видел такой виноградник. Он

переливался розовым тёплым блеском в свете полуденного солнца. «Как же тело человека похоже на землю! – удивился он. – Действительно, мы появились из праха, из земли. Земля – наша мать, и в неё мы вернёмся. Но прежде, чем она раскроет своё лоно, чтобы принять нас, мы питаемся её соками, обрабатываем, преобразуем её, улучшая мир. Живые существа, созданные из земного и небесного, всегда точно такие же, а может быть даже те же самые. Они не изменяются, хотя мир изменяется. Неизменяющаяся жизнь в изменяющемся мире – это чудо. И счастье. Жизнь – это счастье», – вздохнул он. В нём было столько радостного удивления, словно он только сейчас открыл красоту жизни, как будто ему вдруг открылся новый, ещё более прекрасный мир. В ту же секунду на него нахлынули звуки, в которые он, собственно, был погружён уже час. Он услышал пение сестёр. Голоса их были тонкими, как шёлковая пряжа. Голосами они обвивали слова, чтобы вознести их высоко в пространство, ткали изменчивую воздушную ткань мелодии, плели таинственные ленты песнопений. В уши его вливалось это пение, в ноздри проникал золотистый запах лета, шедший от алтаря, где горели восковые свечи. Он почувствовал и запах пыли, влажных камней и грубой шерсти, почувствовал сильнее, чем обычно, и эти запахи и звуки подтвердили ему, что он существует.

Настало время проповеди. Сёстры подняли головы и посмотрели на него. В их глазах читалось ожидание. Он собрался с духом и подошёл к алтарю.

– Все мы хотим счастья, – начал он. Голос его был сильным и уверенным. – Стремление к счастью не есть зло. Тот, кто не идёт по дороге, ведущей к счастью, заблуждается. Возлюбленные сёстры! Я смотрел на вас, на ваши склонённые головы. Вы сидели, прислушиваясь к своим сердцам, как будто оттуда исходили самые лучшие знания, на самом прекрасном языке. И верно, ведь в ваших сердцах есть знание о счастье. Но есть там и мудрость. Благодаря этому вы знаете, как поступать, чтобы достичь этого счастья. Нет счастья без мудрости. Счастье и мудрость в ваших сердцах, а значит, вы правы, когда всматриваетесь в них. Там, и только там, вы найдёте Бога. Он ждёт и помогает в тяжёлом выборе между добром и злом. Идя по выбранному с Божией помощью пути, вы достигнете величайшей радости, полного удовлетворения и, наконец, счастья. Сколько людей на свете, столько и видов счастья. Каждое вроде бы иное, но по сути своей одно и то же, сосредоточенное в Боге. Иной дороги к счастью, нежели верность Богу, заключённая в человечности, не существует…

Брат Филипп говорил спокойно, но в голосе его звучала огромная сила, с трудом сдерживавшаяся, чтобы не прорваться, не загрохотать лавиной твёрдых, как камни, слов. И именно из-за этой сдержанности его речь производила ещё большее впечатление. Она была, как вода в запруде, в любую минуту готовая прорвать плотину и обрушиться с непобедимой силой.

Среди сестёр была Клара. Она сидела неподвижно, слушая слова брата Филиппа, глядя в его благородное гордое лицо, словно выточенное из мрамора, но в то же время живое, подвижное, как будто внутри этого мрамора был тёплый розовый свет. Клара знала, что услышит, поэтому слушала с большим вниманием. Она не сводила глаз с его высокой широкоплечей фигуры в тёмном потрёпанном одеянии. Вдруг она почувствовала, что рядом с ней кто-то есть. Вокруг сидели и стояли сёстры, но это был кто-то ещё. Она увидела маленького ребёнка, не старше трёх лет, непередаваемой красоты. Он стоял возле неё на коленях и смотрел на неё, подняв золотую головку, улыбаясь бездонными глазами, полураскрытыми губами, которые шептали какие-то нежные слова. Ребёнок встряхнул светлыми волосами, поблескивавшими, как волны озера на рассвете.

– Иисус, Ты ли это? – вскричала она в душе.

Глаза её наполнились слезами. Никогда ещё Клара не была так счастлива. Она невольно преклонила колени, но Младенец ласково заставил её сесть. Он взобрался к ней на колени, обнял за шею, как обыкновенный ребёнок, соскучившийся по матери и ожидавший, чтобы его приласкали. Клара замерла в упоении. По щекам её текли слёзы наслаждения, каждая частичка её души и тела испытывала блаженство. В этой близости с Младенцем она переживала чувства, ведущие в другой мир, где нет страдания и смерти, где есть только счастье, бесконечное и всеобъемлющее.

Сидящая рядом с ней Агнесса заметила необычное поведение Клары, её руки, обнимавшие кого-то невидимого. Клара была как заворожённая. Губы её шептали нежные слова, полуприкрытые глаза были полны слёз, брови сдвинуты в величайшем напряжении и волнении.

– Она видит Христа, – подумала Агнесса и вдруг на миг увидела в объятиях Клары Младенца необыкновенной красоты.

Брат Филипп говорил о счастье, его голос звучал под сводом часовни. Проповедь приближалась к концу. Прежде чем отзвучали последние слова, прекрасное Дитя исчезло, словно насытившись ласками, Младенец тихо освободился из объятий и растворился в золотом блеске, шедшем от алтаря и из окна, в котором был виден кусочек неба. Клара постепенно приходила в себя. Она была бледна, как после тяжёлых усилий. Глаза её запали, их окружили серые тени. Едва заметная улыбка замерла на посеревших губах. Брови разошлись, две морщинки между ними исчезли, лоб разгладился. Лицо её выражало блаженную усталость.

А брат Филипп сказал:

– Я повторяю вам, сёстры, слова апостола: «Бог сотворил небо, и землю, и море, и всё, что в них. Он не перестаёт свидетельствовать о Себе благодеяниями, давая нам с неба дожди и времена плодоносные и исполняя пищей и веселием сердца наши». От себя же добавлю: счастлив тот человек, который в голосе своего сердца слышит глас Божий.

* * *

Толстые каменные стены монастыря Святого Дамиана не оказывали благоприятного воздействия на здоровье сестёр. Обитательницы монастыря часто болели. Их мучила лихорадка, различные болезни.

Клара давно уже прихварывала. Она подвергала себя жестоким истязаниям. Но сила её духа была столь велика, что, несмотря на физическую немощь, она поддерживала сестёр, унимала их боль, облегчала страдания.

Однажды ночью, когда все сёстры были объяты недолгим сном в промежутке между молитвами, в спальне раздался стон. С каждой минутой он становился всё громче. Это сестра Бальвина плакала и стонала из-за сильной боли в бедре.

– О Боже! Помоги мне! Спаси! – кричала она.

Сёстры проснулись. Клара вскочила со своей постели, набросила на голову и плечи платок и подбежала к больной. Бальвина корчилась от боли.

– Что случилось? Бальвина, что у тебя болит? – спросила Клара.

Она склонилась над больной, вглядываясь в её искажённое от боли лицо. В этом взгляде было сочувствие, беспокойство и желание помочь.

– Бедро! Ужасно болит! – выкрикнула Бальвина хриплым голосом и сжала бедро ладонями с такой силой, что побелели пальцы.

Клара опустилась на колени, положила руки на ладони Бальвины и мягко отвела их. Затем сняла с головы платок и накрыла им больное место.

– Ох… ох… – стон становился всё тише.

– Лучше, да? – спросила Клара.

– Да… Уже хорошо, тепло… – шепнула женщина.

Клара встала, задумчиво посмотрела на сестру и сказала:

– Бог покрыл тайной суть человеческого страдания. Пусть же будет покрыто больное место, чтобы оно меньше болело.

Сёстры по духу

Велика была сила духа Клары, и она распространялась далеко. Чешская княжна Агнесса присылала письма из далёкой Праги, из королевского дворца своего отца – короля Оттокара. Она просила помощи, так как сначала её силой принуждали к браку с сыном императора, а потом – с английским принцем. Но не в браке, не в союзе с мужчиной видела она цель своей жизни. Душа её поднималась выше этого, в пространство, к небесам, в вечность. Она ценила не то, что есть сейчас, но была обращена к будущему, которое лучше, чем прошедшее, потому что в нём больше надежды. Надежда важнее и прекраснее, чем воспоминания. Без воспоминаний можно жить, без надежды – нет.

Клара отвечала на письма далёкой княжны и радовалась за неё.

Однажды в погожий осенний день сёстры отдыхали в саду. В воздухе стоял запах созревающих плодов. Пчёлы жужжали и с жадностью пили сок сладких слив. Громко чирикали воробьи на изгороди из хвороста. Куры лениво дремали в ямках, вырытых под стенами дома.

– А где находится Прага? – спросила Бона, поднимая глаза от разрезанной пополам тыквы, из которой она вынимала семена.

– Далеко отсюда, на севере. Там холодно, сейчас уже, наверное, лежит снег, – ответила Бенвенута.

– У нас там будут сёстры по духу, – сказала Клара. – Я как раз написала письмо нашей дорогой новой сестре. Агнесса пожертвовала монастырю своё королевское приданое. Далеко отсюда, в холодной северной стране появится дом, где будут славить Бога так же, как здесь, в монастыре Святого Дамиана, – бедностью, смирением и любовью. Я написала княжне то, что ей может пригодиться…

Клара взяла лежавший на коленях пергамент и, пробежав глазами начало, дальше стала читать вполголоса, обращаясь скорее к самой себе, чем к сёстрам:

«О, благословенная бедность! Тому, кто любит и принимает тебя, ты даришь вечное богатство.

О, святая бедность! Всем, кто владеет тобой и жаждет тебя, Бог обещает Царствие Небесное, дарует славу и благословенную жизнь.

О, возлюбленная бедность! Ты удостоилась того, что Иисус Христос, Которому подвластны небо и земля, и Которому, чтобы сделать что-либо, достаточно было одного лишь слова, принял тебя и поставил на первое место перед всеми иными. Ибо сказал Он: «Лисицы имеют норы, а птицы небесные – гнёзда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову».

Если великий Господь, сходя в лоно Пресвятой Девы, пожелал предстать перед миром отверженным и бедным, чтобы люди, которые были до крайности бедны, изголодавшись по духовной пище, стали богаты, обретя Царствие Небесное, то и вы радуйтесь, исполненные духовной радости. Вы, которые презрели мир и почести и предпочли земному богатству бедность, вверили свои сокровища не земле, а небу, «где моль и ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут», «получите великую награду на небе».

Вы конечно, знаете – я в этом уверена, – что Господь обещает и дарует награду только бедным, а кто любит земное – теряет плод любви, и что «не можете служить Богу и мамоне, ибо или одного будете ненавидеть, а другого любить, или второму будете усердствовать, а о другом нерадеть».

Воистину достойно всяческих похвал такое решение: отречься от земных благ, чтобы заслужить блага небесные, «получить стократно» и обрести жизнь благословенную навеки…»

Мягкий голос Клары, читавшей слова о бедности, сливался с жужжанием пчёл, кружащихся над цветами фруктовых деревьев, щебетом птиц, шелестом трав и листьев.

Сёстры слушали молча. А когда Клара закончила чтение и отложила пергамент, маленькая Агнесса, дочь подеста, внимательно посмотрела на неё, уверенным жестом поправила платье из грубой ткани и сказала:

– Дорогая матушка, почему ты столько пишешь о бедности? Ведь мы богаты!

«Спаси слуг Твоих»

Жизнь в монастыре шла своим чередом. Часы работы сменялись часами молитвы. Случались также минуты радости и беззаботности, которые придают жизни каждого человека очарование и прелесть бытия.

Сёстры совершенствовались в этой кротости и доброте, хотя и им бывало нелегко. Но голубое, невозмутимо спокойное небо охватывало их с вышины чистой силой, в которой они чувствовали могущество Бога.

Но однажды в этот ясный, светлый, прозрачный мир вторглось зло. Война!

Был сентябрь 1240 года, пятница. Клара лежала на постели. Бледная и ослабленная, она уже несколько дней не вставала. Не имея возможности работать, она ещё больше времени уделяла молитве. Под тёмными сводами каменных стен она размышляла о непостижимом величии Бога и жаждала приблизиться к Нему. И она возносила свой дух, возносила своё сердце к тем высотам, откуда лучше видно, что важно, мудро и истинно, а что нет.

Когда она лежала так, сжимая чётки в белой как мел ладони, до кельи донёсся крик. Пронзительный крик одной из сестёр, точно острый нож, разорвал тишину. Клара вскочила, внезапно покрывшись потом. В ту же минуту в комнату вбежала Франческа. Лицо её покраснело, в глазах стоял страх. Она стискивала руки на груди с такой силой, что пальцы побелели.

– В монастырь вошли сарацины! Они в саду, – медленно произнесла она сдавленным от страха голосом.

Клара взглянула на неё широко раскрытыми глазами и тотчас же опустила веки. Казалось, она потеряла сознание.

– Матушка! Что с тобой? – вскрикнула Франческа и в тот же миг очутилась перед ложем. Она схватила больную за руки и стала трясти их, испуганно вглядываясь в восковое лицо.

– Матушка! Матушка! – повторяла она.

Щёки Клары порозовели. Она подняла веки, блеснули её тёмные глаза, взгляд был осознанным, полным силы и решимости. Она легко высвободила свои руки из рук Франчески, отбросила одеяло и села.

– Позови кого-нибудь, поможете мне встать, – спокойно и уверенно сказала она.

Франческа выбежала и тотчас вернулась с Иллюминатой. Они подхватили Клару под руки и помогли ей подняться и одеться. Всё это время они дрожали от страха. И только исхудавшая, осунувшаяся Клара не дрогнула. Она владела собой, была невозмутима, уповая на Божественное Провидение.

– Проводите меня в трапезную, – сказала она.

Они обняли её за плечи и, поддерживая под локти, медленно повели по каменному коридору.

Тотчас сбежались все сёстры. Они окружили свою настоятельницу и, глядя на неё, искали силы, спасения от зла, от страха, так неожиданно вторгшегося в их мирные сердца.

– Откройте дверь часовни, – велела Клара.

Взгляды Клары и всех сестёр обратились в глубину часовни, где на алтаре поблёскивала дароносица со Святыми Дарами.

– Матушка! Сарацины перелезают через стену! Они уже во внутреннем дворе! Что нам делать?! Матушка, спаси нас! – раздались испуганные крики в коридоре.

– Возьмите дароносицу. Несите её передо мной и проводите меня во двор, – спокойно сказала Клара.

Иллюмината и Франческа снова взяли её под руки. Они двинулись за Святыми Дарами в странной процессии, полной страха и надежды. Многие в тот момент подумали, что сейчас решится их земная судьба: жить или умереть. Ни одна не была уверена, что это не последний её путь. Только Клара знала, что Бог спасёт их. Великая вера бывает близка к знанию.

Было три часа дня. Солнце сияло. У стены темнели человеческие силуэты. Они громко переговаривались. Казалось, воздух дрожал от громких мужских голосов и взрывов хохота. Вдруг они замолчали. Воины обернулись, увидев величественную стройную женщину с бледным лицом, которая бесшумно вышла из раскрывшихся дверей монастыря. В вытянутых руках, дрожавших от напряжения, она держала золотую дароносицу.

– Господи, спаси слуг Твоих, потому что я не могу их защитить! – взмолилась Клара.

И тут сёстры услышали исходящий неведомо откуда голос:

– Я всегда буду защищать тебя.

Сноп солнечного света упал на дароносицу и образовался большой светящийся круг. Воины застыли.

– Огонь! Огонь! – крикнул один из них.

Они бросились бежать. В панике, один за другим, они перелезали через стену.

А Клара продолжала молиться, собрав все свои силы, беззащитная телом и непобедимая духом.

– Господи, благоволи сохранить и этот город, – прошептала она побледневшими губами.

И снова прозвучал тот же голос:

– Город подвергнется многим опасностям, но уцелеет.

Клара поднялась. Франческа и Иллюмината помогли ей встать. Она посмотрела на небо и некоторое время не отрывала взгляда от его бескрайней чистой глубины. Затем повернулась к сёстрам и сказала:

– Не бойтесь! И никому не говорите того, что слышали.

* * *

В долине Умбрии снова настало мирное время. Крестьяне, уходя утром в поле, не опасались за своё хозяйство, а торговцы охотно пускались в путь.

Обитательницы монастыря Святого Дамиана избавились от тревоги военных дней. Обычный ритм монастырской жизни действовал на них успокаивающе.

– Бури и вихри не изменяют течение времени, – сказал сёстрам во время проповеди брат Филипп. – И вам, следующим своему призванию в Божественном замысле, такие потрясения не причинят вреда. Бог защищает то, что установил. И хранит следующих своему призванию.

Под вечер, когда солнечный свет угасал в стенах молельни, она села на скамью, положила лист на узкий пюпитр, взяла перо и написала:

«Только одно необходимо, только об одном заклинаю тебя и взываю к милости Того, Кому ты вручила себя как жертва, святая и угодная. Помни о своём решении, как Рахиль, пусть у тебя перед глазами всегда будет цель. Укрепляй то, что уже достигнуто, а то, что делаешь, делай хорошо, не останавливайся, быстрым, лёгким и уверенным шагом, чтобы пыль не смогла задержать тебя, иди дорогой благословения, которое было тебе даровано. Не верь, не позволяй сбить себя с пути кому бы то ни было, кто хотел бы увести тебя от этого решения или мешал бы тебе на этом пути, чтобы воспрепятствовать принести Всемогущему твои клятвы так, как повелел тебе Святой Дух.

А если кто скажет или посоветует тебе иное, что помешало бы твоему совершенствованию или что противоречило бы Божественному предначертанию, будь учтива, но не следуй его воле, а бедной девушкой иди за Христом.

Помни, что ради тебя Он стал отверженным, и следуй Его примеру, прими на себя людское презрение».

В эту минуту до часовни донёсся громкий детский плач и женский крик:

– Маттиоло! Маттиоло!

Клара подняла голову, беспокойно прислушиваясь. Скрипнули ворота и зашлёпали босые ноги.

В часовню вбежала запыхавшаяся, перепуганная Амата. Она остановилась на пороге и выжидающе посмотрела на настоятельницу.

– Что случилось? – спросила Клара, откладывая перо.

– Женщина из Сполето принесла своего маленького сына. Он засунул в нос камешек, и никто не может его вынуть. И сам он не может, плачет и очень мучается. И мать его в отчаянии. Она просит, чтобы ты его вылечила.

Клара взглянула на алтарь, задержала взгляд на Распятии, желая получить от него силу, которая побеждает страдание. Она низко поклонилась, встала и вместе с Аматой быстро вышла из часовни.

В комнате для свиданий ждала молодая женщина. На руках она держала маленького мальчика. Лицо ребёнка было обезображено, нос раздулся, веки опухли.

– Матушка! Помогите! Вылечите моего Маттиоло! – воскликнула женщина, в отчаянии хватаясь за рукав Клары.

Клара разжала её пальцы. В комнате стало тихо. Клара подняла руку и очертила в воздухе большой знак креста. В этом жесте было что-то столь необычное, что казалось, этот крест стал видимым. Маттиоло охнул и потёр лицо грязным кулачком. В ту же минуту камешек выпал из носа, и по детскому личику тонкой струйкой потекли кровь и гной.

– О, матушка! Вы спасли жизнь моему Маттиоло! – женщина разрыдалась от счастья. – О, матушка! Люди мне говорили: «Иди к сестре Кларе. Только она спасет твоего ребёнка. В душе у неё крест, словно дерево, которое питает плодами её душу, а листья снаружи служат лекарством». Теперь я знаю, что так оно и есть.

– Сколько лет твоему сыну? – улыбаясь прервала поток благодарности Клара.

– Только что исполнилось три.

– Да благословит его Бог. И тебя вместе с ним, – сказала Клара.

Она быстро перекрестила их, ласково улыбнулась и вышла.

Клара вернулась в часовню, чтобы закончить письмо, но, прервавшись, уже не могла продолжить свою мысль. Сидя на скамье, она смотрела на крест, сияющий тёплым золотым блеском в свете свечей. Она изо всех сил пыталась думать об Агнессе, этой прекрасной княжне из далёкой северной страны, но вместо неё ей вспомнился брат Филипп, его глубокий, словно доносящийся со дна медного кувшина голос.

– Призвание – это глас Божий в человеческом сердце, – говорил Филипп. – Тот, кто услышит и захочет понять, добьётся всего. И он будет знать, что делать, куда направить взгляд, куда пойти, когда говорить и когда молчать. Призвание – это мудрость сердца.

Фигура проповедника растворилась в золотистом мраке. Крест перед глазами Клары засиял ярче, чем прежде.

«Ведь я никогда не слышала таких слов от брата Филиппа», – с радостным удивлением подумала она.

И прошептала: «Господи! Я счастлива! Ты со мной! Ты ведёшь меня! Я очень счастлива!»

* * *

1241 год принёс новую войну. Ассизи был осажден войсками императора Фридриха под командованием Виталия из Антверпена.

Прежде чем кольцо вооружённых рыцарей окружило город, по всем окрестностям вырубили деревья и кустарники. Долину очистили от всего, что могло укрыть беглецов.

Ассизцы, выглядывая из-за стен, видели вооружённые отряды, грозные, как прожорливо распахнутые пасти драконов.

– Я не уйду, покуда не возьму город, – объявил Виталий.

Лето было жаркое, небо безоблачное, но под его бездонной синью тревога сеяла неуверенность и отчаяние. Золото солнца лилось на землю, но в сердцах жителей была тьма. Не было хлеба. Урожай на полях был уничтожен, виноградники и сады вырублены, и помощи ждать было неоткуда.

Монастырь Святого Дамиана, стоявший на склоне, не пострадал. Но сёстры чувствовали огромную жалость к городу и его жителям. Глубокая боль проникла в душу Клары. Кому много дано, тот больше страдает. Богато одарённая, впечатлительная, она так чувствовала чужое страдание, что оно становилось её собственным. И в этом состояло её богатство, она обладала всем миром, ибо душа её была открыта, полна сочувствия к другим людям. Она очень страдала вместе с ассизцами, бессильными перед грозящей им смертью, перед голодом, перед унижением.

Был багровый заход солнца, когда Клара, охваченная внезапным волнением, обратилась к Богу. Она замерла в молитве, преклонив колени на серых каменных плитах часовни. Её полураскрытые губы застыли в мучительном раздумье, не произнося ни слова. Затем Клара медленно опустилась на пол, раскинув руки, как Иисус на кресте. Худые узкие плечи всё сильнее вздрагивали от усиливающихся рыданий, на землю капали слёзы. Наконец, она успокоилась и встала. Лицо её прояснилось.

В это время сёстры одна за другой вошли в часовню и тихо обступили настоятельницу. Они взволнованно смотрели на стоявшую перед алтарём Клару. Глаза их блестели, щёки пылали, так как каждая из них чувствовала великую силу, исходившую от смиренно склонившейся и одновременно величественной фигуры настоятельницы. Клара обернулась к сёстрам.

– Все ли здесь? – спросила она и внимательным взглядом обвела серые в полумраке фигуры женщин.

Тотчас же одна из монахинь тихо исчезла за дверями, чтобы позвать остальных.

– Зажгите свечи и лампы, – сказала Клара.

А когда все монахини собрались вокруг неё и свет был зажжён, Клара заговорила:

– Дорогие мои дочери! От этого города мы каждый день видим много добра. Было бы величайшей неблагодарностью не прийти к нему на помощь. Поможем ему, чем можем! Теперь настало время!

Она произнесла это уверенно, в полный голос, от которого, казалось, задрожали толстые стены часовни.

– Принесите пепел! Обнажите головы! – приказала она и первая сняла покрывало.

Принесли миску с пеплом. Клара погрузила ладони в серую пыль. Ей казалось, что она погрузила их в небытие. Клара взяла полную горсть и посыпала пеплом голову. Он покрыл волосы, лоб, щёки, осел на бровях и ресницах.

«Нужно стать пылью, умереть, чтобы снова жить», – подумала она, беря в руки то, что некогда было зеленеющим деревом.

Сёстры плакали. Все они обнажили головы и склонили их. Клара брала пепел и посыпала их головы. А когда все обитательницы монастыря приняли этот знак животворящей смерти, она сказала:

– Идите к нашему Господу и от всего сердца молите Его спасти город.

– Но ведь мы же в часовне. Куда же нам идти, матушка? – раздались тихие удивлённые голоса.

– Именно потому, что мы здесь, мы должны неустанно быть в пути, каждую минуту стремиться к Богу. Отправляйтесь немедленно к Нему! Соберитесь с силами и не ослабевайте на этом пути! Зовите Его! Просите за Ассизи! Будьте настойчивы и не стыдитесь этого.

Они молились всю ночь. Плач, мольбы, стоны, восклицания, шёпот, нестройное пение, отрывочные фразы, непокорная, но величественная сила сердца и ума нескольких десятков сестёр были направлены к Богу. Иногда эта молитва складывалась в общий ритм слов. Но даже тогда, когда голоса рассыпались на отдельные звуки, их объединяло главное – стремление к Богу, чтобы вымолить помощь несчастным жителям Ассизи.

Сгорели свечи и масло в лампадах. Вместо них полился розовый рассвет. Измученные сёстры утихли, а в часовне зазвучало чириканье воробьев, барахтавшихся в песке под окнами часовни, воркование серебристых голубей, севших рядком вдоль навеса.

Вдруг раздался громкий стук в ворота. Сёстры замерли.

– Откройте! Впустите меня! У меня радостные вести! – долетел приглушённый крик.

Сёстры подняли обнажённые головы, прислушались.

– Войска уходят! Мы спасены! Беда прошла! Бог даровал нам жизнь!

* * *

Было июльское воскресенье. Воздух остывал после жаркого дня.

– Я пойду закрою ворота, – сказала Боне Клара и вышла во двор, синий от сумерек.

Клара подошла к воротам монастыря. Большие, тяжёлые ворота, покосившиеся от старости, едва держались на сломанных петлях и не закрывались плотно. Она уже начала закрывать ворота, как вдруг раздался сильный треск и грохот треснувшей стены. Ворота рухнули на Клару.

– Матушка! Матушку задавило! – крикнула Анна Лючия.

Она первая выбежала во двор. Пронзительный визг прорезал воздух. В одну минуту все сёстры очутились возле упавших ворот. Они в отчаянье причитали, взывали к Божией помощи, изо всех сил пытались поднять ворота, но это им не удавалось. Вдруг из-под лежащей половинки ворот раздался стон. Сёстры замерли и услышали голос Клары:

– Не плачьте, дочери мои! Ничего со мной не случилось. Я не чувствую боли и даже тяжести. Поспешите к братьям, они помогут вам поднять ворота.

Вскоре во двор вбежало несколько францисканцев. Среди них был Филипп. Увидев случившееся, он побледнел.

– Беритесь! Все с той стороны! Скорее! – крикнул он.

Ворота подняли. Анна Лючия и Бальвина бросились к настоятельнице, взяли её под руки и помогли встать. Две другие монахини опустились на колени и отряхивали её одежду, покрытую пылью.

Клара была бледна, дрожала, как после огромных усилий, но была невредима. Во дворе воцарилась радость. Сёстры вытирали слёзы: теперь они плакали от счастья. Братья обнимали друг друга. И все эти радостные люди окружали худую, одетую в грубое рубище женщину.

– Эти ворота легли на меня, как плащ, – задумчиво улыбнулась Клара.

Она с благодарностью посмотрела на небо. Оно было особенно красиво. Солнце уже село, и всё покрылось фиолетовой тенью. Клара глубоко вздохнула.

– Воздух пахнет цветами, – сказала она.

Великое утешение

О днажды, наклонившись над колодцем с водой, в чистой незамутнённой воде Клара увидела своё отражение. В первый момент она не узнала себя: на неё смотрело лицо старухи.

«Неужели это действительно я?» – удивилась она.

Но посмотрев ещё раз и подсчитав, что ей уже больше пятидесяти лет, она поверила, что это действительно она.

«Куда же ушло время? – думала она. – Когда я успела состариться? Годы пролетели, как одно мгновение, как вздох, соединяющий начало и конец дыхания».

И тотчас внутренний голос ответил:

– Твоё время протекает в радости. Оно не проходит. Радуйся труду, который ты совершила. Труд этот уже не принадлежит тебе, но у тебя от него осталась радость. Ты работала для других, а получила радость для себя.

До конца дня её не покидало чувство участия в чём-то необычном, возможно, в познании тайны времени, мистерии его прохождения, беспощадного к телу, но милостивого к душе. Клара никогда не заботалась о себе, и теперь не расстроилась из-за того, как она выглядит. Но ей нужно было поразмыслить о времени: оно – главная мера существования.

Вечером Клара направилась в часовню. Сев на своё обычное место, она развернула пергамент и начала письмо к Агнессе, пражской княжне.

«Я действительно могу радоваться, и никто не может лишить меня этой радости, ведь я достигла того, чего желала под небесами, – ровным мелким почерком записывала она свои мысли. – Радуйся и ты, дорогая, «всегда в Господе». Не допускай, чтобы какая-нибудь горечь или тьма проникла в твоё сердце».

Её рука медленно двигалась по пергаменту, оставляя на нём слова, мысли, явственные следы жизни.

* * *

Клара всё чаще болела. Последние годы жизни она постоянно чувствовала слабость.

Особенно тяжёлой была осень 1251 года. Клара лежала, осунувшаяся и измученная. Она настолько ослабела, что не могла даже сидеть. Сёстры ухаживали за своей настоятельницей. Самая нежная забота проявлялась в жестах и словах. Они любили её и хотели облегчить страдания. Но Кларе становилось всё хуже, а они не могли ничего сделать. Не помогли ни советы лекаря, ни забота сестёр. Клара прожила почти шестьдесят лет, и вот теперь её жизнь приближалась к концу.

Переживали за неё не только обитательницы монастыря Святого Дамиана. У одной из сестёр-бенедиктинок из монастыря Святого Павла было видение: она видела себя в монастыре Святого Дамиана, рядом с больной Кларой. Все сёстры плакали, а у изголовья кровати вдруг появилась прекрасная женщина и сказала им:

– Не плачьте, дочери! Она ещё будет жить, ибо не может умереть, не дождавшись прихода Господина с Его учениками.

Фигура исчезла, растворившись на фоне розовой стены.

Сестёр охватила радость: столь отчётливо высказанное обещание жизни вдохнуло в них новые силы. Но они не поняли слов о приходе господина. Кто должен прийти? Кто эти ученики? Возможно ли, чтобы прекрасная женщина возвещала конец света, когда откроются небеса и Господь придёт судить живых и мёртвых? Нет! Не так сказано в Откровении.

Строили различные предположения. Но вскоре таинственное пророчество разъяснилось. В монастырь Святого Дамиана прибыл епископ Остии, кардинал Ринальдо Сеньи, который, узнав о тяжёлом состоянии Клары, поспешил проведать её. Он был покровителем ордена Бедных Сестёр и настоящим другом Клары.

– Ты совершила великое дело, – сказал он, почтительно склонив голову.

Он остановился посреди кельи, красивый и величественный. Золотое одеяние красивыми складками ниспадало к его ногам, обутым в расшитые сафьяновые туфли. Гладкие, белые, ухоженные руки были изящно скрещены. На пальце сверкал перстень, слишком массивный для его тонкой руки. Кардинал стоял посреди убогой кельи с голыми каменными стенами. Он низко склонил голову перед худой, осунувшейся женщиной с восковым лицом, лежащей на жёстком ложе.

Кардинал благословил её, прочитал над ней молитву и причастил её.

– Ты открыла новую дорогу к небесам, – сказал кардинал сдавленным от волнения голосом.

– О, нет, владыка! Я ничего не открыла, – прошептала больная. – Я старалась следовать за Христом. А Он от рождения беден, и Его положили в ясли. Бедным Он жил на земле, нагим был распят на кресте.

Глаза её потемнели. В них была такая глубина, такая огромная сила, что кардинала охватила дрожь. Клара подняла голову. Хриплым голосом она горячо просила:

– Ваше Высокопреосвященство! Более всего прошу вас: упросите Папу и кардиналов утвердить привилегию бедности! Поклянитесь мне, что сделаете это. Бог дал мне великое сокровище – призвание. Я шла за призывом Божией воли. Я слышала его в своём сердце и была счастлива, чувствуя, что хорошо исполняю Его волю, что я верна моему призванию, что Он доволен мной. Это Он через моё посредничество сделал так, что много женщин в разных странах, на севере и юге, в Праге и далёком Завихосте, в Падуе и Милане, нашли своё место на земле, открыли своё счастье в единении с Богом. Не дайте пропасть этому делу! Сделайте всё, чтобы Римская курия утвердила наши правила. Это и правила моей жизни, для которой Бог призвал меня на свет. Владыка, обещайте, что сделаете всё, что постараетесь!

Кардинал напряжённо слушал, стараясь не пропустить ни слова из горячего шёпота Клары. А когда она, обессилев, упала на подушку, он сказал:

– Клянусь, что исполню всё, о чём ты просишь.

Прошёл почти год. Клара всё время была больна. Страдания истощили её физические силы, но не поколебали силу духа. Каждый день она возносила своё сердце к Богу, моля, чтобы Он укрепил то дело, которое она совершила Его милостью.

16 сентября 1252 года пришло письмо от кардинала Остии, в котором он уведомлял, что Папа одобрил правила жизни, изложенные основательницей общины Бедных Сестёр Кларой ди Фавароне из Ассизи, настоятельницей монастыря Святого Дамиана.

В последнюю в её жизни рождественскую ночь Клара очень страдала. Ей было шестьдесят лет, она ещё не была старой, но болезнь иссушила её тело, забрав все силы. В ту ночь, когда весь Ассизи готовился к празднику, когда даже мостовые и каменные стены домов, казалось, радовались в ожидании чуда, она вынуждена была лежать в своей келье. Её охватила грусть. Она хотела в этот вечер быть среди людей, чувствовать тепло их сердец, видеть сосредоточенные лица, полные ожидания. Она почувствовала себя очень одинокой. Монастырь был пуст: сёстры ушли на рождественскую службу. Клара осталась одна, словно единственное живое существо на земле, затерянное в серой бескрайней пустыне, где, насколько хватало взгляда, ни было ничего живого – ни человека, ни собаки, ни кошки, ни голубя, ни дерева, ни стебелька травы! Она хотела опуститься на колени, но у неё не было даже сил поднять голову. Она только устремила взгляд в окно, за которым темнел окутанный дымкой беззвёздный небосвод.

Она начала молиться, но всё ещё чувствовала себя очень одинокой.

– Господи, неужели я единственное живое существо на свете? Неужели земля пуста? Неужели из этой пустыни нет другого выхода, кроме как на небо? Господи! Неужели люди, которые хотят жить небом, всегда так одиноки? – вопрошала она.

Обессилев, Клара закрыла глаза, и даже этот кусочек неба в окне исчез из поля её зрения. По её лицу текли слёзы. Наконец она успокоилась и сильнее сжала пальцами бусинки чёток. Она сделала это с какой-то бессознательной волей к жизни, о которой никогда не подозревала. Она схватилась за эти чётки, как за спасение, за надежду.

– Пусть будет так, несмотря на огромное одиночество, в котором есть Ты, – прошептала она.

Из города донёсся звон колоколов, чистый, радостный и величественный. Клара улыбнулась сквозь слёзы.

– Господи, это для Тебя я осталась одна в этом доме, – глубоко вздохнула она. – Взгляни на меня.

Она услышала звук органа. Его музыка переплеталась со звоном колоколов, была всё явственней, всё уверенней и громче, заполнила всю комнату, зазвучала в каменных стенах, проникала в сердце Клары, тихонько убаюкивала её, наполняла покоем и блаженством. К музыке присоединилось пение сестёр. Их чистые голоса, сливаясь в одной мелодии, серебристой невидимой нитью возносились к небесам. Клара увидела внутренность храма, алтарь в сиянии свечей, священника, служащего Мессу, и сестёр, сидящих на первых скамьях и погружённых в молитву. Она видела, как они встали, и ровный ряд их фигур в монашеских одеяниях был похож на стены, какими окружают виноградники и сады. Она видела, как они опустились на колени и склонили головы. Тело её лежало на постели, но душа перенеслась туда, где была жизнь, к людям.

Месса закончилась. Клара пришла в себя. А когда вскоре после этого в келью вошли Агнесса, Бона, Пачифика, Беатриче, Бальвина, Амата, Лючия, Кристиана, Иллюмината, Анастасия, Бенвенута, Анна Лючия, Франческа, Бенедикта, Филиппа, Цецилия, а множество других сестёр остались снаружи, потому что комната была слишком мала, чтобы вместить всех, Клара улыбнулась и подумала:

«Есть великое утешение в чувстве единения. Человек уходит, а люди остаются и идут дальше. Легче умирать, когда жил не для себя. В этом действительно есть утешение».

Свет сердца

Пришла весна 1253 года. Снова зацвели сады, на лугах колыхалась сочная трава, птицы распевали в молодой зелёной листве, упоительные запахи доносились ночами с гор, а днём солнце лило на землю животворное золото. Клара чувствовала себя лучше. Иногда она по нескольку часов сидела, опираясь на подушку. Она молилась, читала, шила, вышивала, пряла.

Однажды Анна Лючия вошла в келью. Она принесла охапку цветущего миндаля и поставила его в кувшин на полу. Веточки, усыпанные нежным облаком розовых цветов, радовали глаз и сердце Клары. Она с благодарностью подумала о красоте мира.

– Принеси мне пергамент, перо и чернила, – попросила она Аннелючию.

– Да, матушка, – склонила голову сестра, но тотчас добавила с сомнением: – Тебе нельзя утомляться. Видишь, матушка, я принесла тебе эти цветы. Смотри на них и отдыхай.

– Я как раз восхищаюсь их красотой, и поэтому должна написать… написать…

Она задумалась и не окончила разговор, засмотревшись на живое розовое облачко у стены. Анна

Лючия тихо вышла из кельи. Вскоре она вернулась, неся пергамент и чернильницу с несколькими перьями, положила всё это на табурет возле ложа. Она ещё раз заботливо взглянула на любимую матушку – осунувшуюся, потемневшую лицом, хрупкую, но полную силы, – и бесшумно исчезла за дверью.

Клара перекрестилась, взяла перо и начала писать: «Завещание. Во имя Господа. Аминь. Мы получили и ежедневно продолжаем получать различные благодеяния от Покровителя нашего, Отца милосердия, Которого мы должны неустанно благодарить. Среди этих благодеяний самым великим даром является наше призвание. И чем оно больше и совершеннее, тем больше мы Ему обязаны…»

«Было ли моё призвание великим?» – спросила она себя. И тотчас услышала ответ: «Призвание можно измерить только делами».

Клара взяла перо и написала: «С таким же жаром и усердием должны мы исполнять повеления Бога, Отца нашего, чтобы с Божией помощью отдать Ему полученные таланты, приумноженные нами!»

Она долго сидела, склонившись над пергаментом. Сёстры входили и выходили, иногда только заглядывали в келью. Колокол пробил шестой и девятый час, но Клара не выпускала пера из рук.

– Ох, это повредит ей! – огорчались монахини. – Агнесса, зайди к настоятельнице. Убеди её отдохнуть.

Но Клара не отдыхала, продолжая писать до тех пор, пока не окончила завещания. Ведь и оно было связано с призванием. У неё болела спина, шумело в голове, перед глазами плыли чёрные круги, ныли руки, пот заливал лоб, но она мужественно продолжала. Она вспоминала о том, с чего начинался монастырь Святого Дамиана, прекрасную дружбу с Франциском. Она ещё раз повторила самое важное в жизни бедных сестёр: «Напоминаю и призываю всех сестёр в Господе Иисусе Христе, нынешних и будущих, чтобы они всегда старались идти дорогой святой простоты, смирения и бедности и жить достойно той жизнью, которой учил святой отец наш Франциск».

Приближаясь к концу, Клара написала: «Но поскольку узка дорога, по которой нужно идти, и тесны врата, через которые можно войти в жизнь, потому и мало тех, которые идут и входят. Если вообще есть те, кому дано идти по этой дороге и «выдержать до конца». Поэтому мы, те, кто пошли путём Господа, стараемся не свернуть с него по нашей вине, небрежению или неведению…»

– Матушка, можно войти? – спросила Бона.

Клара подняла глаза. Бона, эта некогда розовая, пухленькая девушка, которой, чтобы остаться в монастыре, пришлось много вытерепеть из-за своей привычки вкусно поесть, а теперь пожилая женщина с худым морщинистым лицом, стояла на пороге, смиренно склонив голову.

– Конечно, милая сестра! Что тебе нужно?

– Не мне, Клара, а одной девушке. Она ещё дитя. Она пришла к воротам и говорит, что хочет стать бедной сестрой. Поговоришь с ней? Посоветуешь, что ей делать?

– Да. Пусть она войдёт.

У девушки была нежная белая кожа и чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в косу. Тёмные брови, сходящиеся над выразительными глазами, раскрытыми широко, как у ребёнка, придавали её лицу выражение строгости. Это казалось странным, неестественным, в сочетании с пухлыми алыми губами, открывающими блестящие белые зубы.

– Садись, – сказала Клара, указав ей на табурет.

Девушка обеими руками подобрала складки платья из грубой шерсти и села. В её жестах были сдержанность, задумчивость, та особая манера двигаться, в которой проявляется благородство и тонкость души. Хотя иногда это только результат хорошего воспитания.

– Ты хочешь стать нашей сестрой? – спросила Клара.

– Да, матушка.

– А ты знаешь, как мы живём? Знаешь какое призвание объединяет нас? И знаешь ли ты своё призвание?

– Да, матушка, – ответила девушка.

Она подняла голову и, смело глядя в глаза Кларе, сказала: – Я хочу отречься от мира. Соблазны его жалки…

– Но ведь ты их не знаешь! Ты слишком молода, – перебила её Клара и улыбнулась.

Девушка напоминала ей разгорячённую птичку, которая уверена в себе, потому что взъерошила перья.

– Я не хочу их знать. Они не привлекают меня. Воистину достойно познания лишь то, что нельзя увидеть. Поэтому я хочу оставить родных, дом, наряды, украшения, избавиться от того, что заслоняет истинный образ Бога в моей душе. Здесь, в монастыре, освободившись от всего, может быть, я наконец почувствую себя счастливой, более преданной Богу в молитвах и труде. Я долго думала о своём призвании и просила Господа просветить меня, и Он сделал это. Я знаю, чего хочу. Я сделаю всё, чтобы ничто не помешало мне жить так, как требует моя натура. А она хочет Бога и больше ничего!

Девушка говорила вполголоса, но очень уверенно. Клара внимательно слушала и, размышляя о её словах, вспоминала свою молодость, зародившееся в ней убеждение, что существует самая прекрасная дорога, вспоминала свою решительность, уверенность, смелость. Ведь она убежала из дома! Не дала сломить себя ни родным с вооружёнными слугами, ни людской злобе и ненависти, ни унижениям в первые годы новой жизни, ни трудностям быстро разраставшейся общины, ни сарацинам. Клара подняла руку для благословения и сказала:

– Бог дал тебе свет сердца. У кого нет света сердца, тот не знает своего призвания. Благодари Его за этот величайший дар. Бог подарил тебе счастье. Постарайся не упустить его.

Девушка встала, машинально пригладила волосы и отбросила за спину косу.

– Благодарю вас, матушка. Я буду молиться о вас.

Она неожиданно бросилась к ложу Клары и прижалась губами к руке настоятельницы. Чёрная блестящая коса упала на одеяло. Худая старческая рука, покрытая коричневыми пятнами, с нежностью, лаской и любовью погладила её.

Святые не чувствуют боли

Летом здоровье Клары ухудшилось. Весть о её смертельной болезни долетела до двора Папы. Иннокентий IV поспешил навестить её и проститься с великой настоятельницей.

Он вошёл в монастырь, окружённый свитой кардиналов. Для монастыря Святого Дамиана это был необыкновенный день. Заплаканные сёстры, сердца которых разрывались от боли и жалости, смиренными поклонами приветствовали наместника Христа, посетившего их бедный монастырь.

Папа направился прямо в келью, где на жёсткой постели лежала маленькая женская фигурка. Те из высоких гостей, которые раньше видели Клару, были изумлены: трудно было узнать былую красавицу в этой высохшей женщине. Святой Отец подошёл к Кларе и протянул руку для поцелуя. Когда он почувствовал прикосновение горячих губ, его охватила сильная, насквозь пробирающая дрожь.

– Святой Отец, – Клара вздохнула и устремила на него пламенный взгляд. – Прими мою величайшую благодарность. Вскоре я покину этот мир. Я очень хочу освободиться наконец от этого бренного тела. Христос ждёт меня в вечной обители… – устав, она замолчала.

– Да, – Папа положил ладонь на её руки и склонил голову.

– Отец, – простонала Клара.

В келье воцарилась такая тишина, что шелест шёлкового одеяния и звук отодвигаемого табурета показались шумом водопада и грохотом каменной лавины.

– Отец… Я прошу вас отпустить мне все грехи…

Ему подали елей. Он помазал им лоб, руки и ступни Клары, дал ей отпущение грехов и благословил.

Клара совсем обессилела. Она закрыла глаза. Папа и его свита покинули комнату. Какое-то время Клара лежала без движения, как мёртвая. Но после не долгого сна, почувствовав себя немного лучше, она открыла глаза, улыбнулась бодрствующим возле неё сёстрам и сказала:

– Доченьки мои, благодарите Бога. Сегодня Христос послал мне такой великий дар, за который невозможно отблагодарить.

Клара прожила ещё почти месяц. Она была в сознании, спокойна и терпелива, хотя её мучили сильные боли. Однажды она позвала к себе всех сестёр.

– Дайте мне этот пергамент, – сказала она, указывая взглядом на белевший на полке лист.

Ей вложили пергамент в руки, придерживая его, так как она была слишком слаба. Клара вполголоса читала, а может даже повторяла по памяти слова, выписанные тогда, когда у неё ещё были силы.

– Благословение, – начала она и замолчала. Сёстры опустились на колени, сдерживая рыдания. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Да благословит и сохранит вас Господь. Да явит Он вам лик Свой, и помилует вас, и дарует вам мир. Вам, сёстры мои и дочери мои, и всем тем, кто будет после вас в нашей общине, и всем другим, кто в ордене будет жить до конца в святой бедности…

Одна из сестёр не выдержала, и громкий плач раздался под сводами кельи.

– Благословляю вас при жизни и после смерти, как могу и сколько могу, всеми благословениями, какими Господь благословил и благословляет на небе и на земле своих духовных сыновей и дочерей. Аминь.

Она умолкла. А когда сёстры подняли головы и начали вставать, добавила:

– Всегда любите Бога, свои души и души всех сестёр ваших и всегда заботьтесь об исполнении всего того, в чём вы поклялись Богу. Да пребудет с вами Бог и да сделает Он так, чтобы вы всегда были вместе с Ним. Аминь.

Руки её выскользнули из рук сестёр и упали на постель. Пергамент накрыл её грудь и мерно подрагивал в такт биению сердца. Она уснула.

Много знатных и простых людей навещали Клару. К ней приходили кардиналы, епископы, рыцари, подесты из соседних городов, купцы, ремесленники, слуги, нищие. Все они хотели увидеть ту, о которой молва говорила, что она при жизни была так близка Богу, как будто уже здесь, на земле, пребывала в раю. Тело её страдало, но в глазах не было видно боли, не было следов муки на лице.

– Неужели она не чувствует своих смертных мук? – удивился кто-то.

– Она святая. Святые не чувствуют боли. У них больше сил, – ответил другой.

* * *

Девятого августа 1253 года, в субботу, в ворота постучал посланец из Римской курии. Он подал привратнице в маленькое окошечко послание Папы с круглой печатью – буллой, которая ставится на папских документах величайшей важности. Взволнованная привратница с горящими щеками и колотящимся сердцем тотчас побежала к умирающей.

Клара была в сознании. Она почтительно взяла протянутое послание и прижала его к губам. Она поцеловала сургучную печать, этот знак, который был исполнением, вершиной дела, которому она служила всю жизнь. Клара знала содержание письма Папы, догадалась о нём.

– Solet annuere[8]… – беззвучно читала она.

Кончив читать она сказала сёстрам:

– Исполнилось! Папа утвердил правила нашей жизни!

И Клара расплакалась. В этом плаче был триумф духа, триумф веры в то, что добро сильнее зла, безмерное счастье и обычная человеческая радость. Успокоившись, она сказала:

– Теперь я могу уйти.

* * *

Настала ночь одиннадцатого августа 1253 года. В монастыре зажгли все светильники. Сёстры не ложились спать, они бодрствовали подле любимой матери-настоятельницы. Ни одна из них не хотела отойти от умиравшей, чтобы не пропустить ни одного из её последних слов. Они смотрели на неё и видели эту борьбу с собой, борьбу души с телом.

– Иди спокойно… У тебя хороший провожатый в дорогу, – говорила Клара, тяжело дыша. – Иди. Тебя ведёт Тот, Кто создал тебя. Он освятил тебя, любил тебя и заботился о тебе, как мать о сыне…

– Милая матушка, к кому ты обращаешься? – прошептала Агнесса.

Она припала к руке Клары, осыпая её поцелуями, и прижала к ней мокрое от слёз лицо.

– Я говорю с моей душой, – тихо сказала Клара. А через мгновение крикнула с неожиданной силой: – Видишь Царя, Которого я вижу?

Она выпрямилась, словно пытаясь подняться с ложа и бежать вперед, к новым, невиданным мирам. Все монахини взглянули туда, куда она смотрела, и остолбенели, поражённые тем, что предстало их взору.

Они увидели широко распахнутую дверь кельи, а за ней не каменную закопчённую часовню, а бескрайние голубые просторы. Из этого прозрачного небесного пространства навстречу Кларе шло множество девушек в белых одеждах. У каждой из них на голове был золотой венец. Впереди шла самая высокая, красивая и Госпожа, и венец на её голове был больше и ярче. Над венцом поднималось золотое облако, сиявшее так ярко, что, казалось, освещало весь дом. На вытянутых руках она несла серебристое платье, переливавшееся, как туман в лучах солнца на рассвете. Она шла медленно, с кроткой улыбкой на лице.

Девушки приблизились к Кларе. Старшая склонилась над лежавшей и покрыла её таким тонким тюлем, что даже сама окутанная тканью Клара не заметила её. Госпожа наклонилась ещё ниже и коснулась лица умиравшей.

И тут девушки исчезли, растворились на сером фоне каменных стен. Небеса, широко раскрывшиеся, чтобы принять Клару, закрылись, сохранив свою тайну от глаз живых.

Сёстры ещё долго не могли отвести взгляда от обычной деревянной, чуть приоткрытой двери. Им казалось, что на ней заметна тень Клары. Они видели светлую ткань, ниспадавшую с её плеч. Тёплый августовский вечер, насыщенный запахами спелых плодов, цветов и трав, поднял её над волнующимися лугами, над полями, где началась жатва, над зеркальной поверхностью озер и лентами рек далеко, до самого края земли. Белая ткань всё разрасталась, всё шире охватывала мир, так, что ей не было видно конца ни в пространстве, ни во времени. Она густела и крепла, проникая в человеческие души. Её было всё больше в бесчисленных сонмах человеческих сердец.

Приложение

Краткая хронологическая таблица

1193 (1194) – в Ассизи, в знатной семье Фавароне ди Оффредуччо, родилась св. Клара.

1200 – семья Фавароне ди Оффредуччо покидает Ассизи, поселившись в Перудже.

1205 – возвращение в Ассизи.

ок. 1210 – Клара знакомится со св. Франциском и поручает себя его духовному руководству.

1211 – в Вербное Воскресенье, во время торжественного богослужения, Клара посвящает себя служению Богу. Ночью того же дня она тайно покидает родной дом и отправляется в Порциунколу, где из рук Франциска принимает покаянное одеяние, знаменующее её обручение с Христом.

апрель 1211 – вместе с присоединившимися к ней подругами Клара поселяется при церкви Св. Дамиана, находящейся за стенами Ассизи, где и пребывает в течение 42 лет, до самой смерти.

1213 – по желанию Франциска и ассизского епископа Клара берёт на себя обязанности настоятельницы монастыря Святого Дамиана.

1216 – Клара получает от Папы Иннокентия III привилегию бедности.

1218–1219 – кардинал Гуголин пишет первый устав для «бедных дам», как тогда называли Клару и её сестёр.

17 сентября 1228 – Клара получает от Папы Григория IX послание, в котором за ней закрепляется привилегия бедности.

1247 – Иннокентий IV даёт «бедным дамам» (бедным сёстрам) новый устав.

1248–1252 – Клара, которую не устраивает правило, данное Иннокентием IY пишет собственное, опирающееся на устав ев. Франциска для меньших братьев.

сентябрь 1253 – Иннокентий IV посещает тяжело больную Клару. По её настойчивой просьбе он утверждает её правило, но лишь для монастыря Святого Дамиана и других, которые согласны его принять.

11 августа 1253 – в понедельник, в день ев. Руфина, покровителя Ассизи, Клара умирает.

ноябрь 1253 – начало процесса канонизации Клары.

сентябрь 1255 – Папа Александр IV провозглашает Клару святой.

Завещание святой Клары

Во имя Господа (Кол 3, 17). Аминь.

Среди различных благ, которые мы получили и ежедневно получаем от щедрого Дарителя, Отца милосердия (2 Кор 1, 3), и за которые мы должны всем сердцем благодарить славного Благодетеля – огромное благо нашего призвания, и чем совершеннее оно и значительнее, тем больше мы в долгу у Бога. Поэтому апостол говорит: «Посмотрите… кто вы призванные» (ср. 1 Кор 1, 26).

Сын Божий стал для нас путём (ср. Ин 14, 6), который нам показал и которому нас учил словом и примером (ср. 1 Тим 4, 12) наш святой Отец Франциск, Его истинный приверженец и последователь.

Поэтому мы, возлюбленные сёстры, должны размышлять над безмерными благодеяниями, которыми Бог одарил нас, в особенности над теми, которые Он совершил для нас с помощью Своего возлюбленного слуги, нашего святого Отца Франциска, не только после нашего обращения, но и тогда, когда мы жили среди мирской суеты.

Именно святой Франциск, ещё не имея ни братьев, ни сподвижников, непосредственно после своего обращения занятый восстановлением церкви Св. Дамиана, в которой на него снизошла полнота Божьей радости, побудившая его окончательно оставить мир, воодушевлённый и освещённый Святым Духом, предсказал о нас то, что впоследствии совершил Господь. Он взошёл на стену этой церкви и нескольким находившимся поблизости беднякам громко сказал по-французски: «Идите и помогите мне в работе при монастыре Св. Дамиана, потому что здесь будут жить девушки, слава и святая жизнь которых будет прославлять нашего Небесного Отца (ер. Мф 5, 16) во всей Его святой Церкви».

Поэтому в этом событии можно восторгаться огромной добротой по отношению к нам Бога, Который в Своём безмерном милосердии и любви пожелал устами Святого произнести эти слова о нашем призвании и избрании (ср. 2 Петр 1, 10). Это предсказание нашего святого Отца относится не только к нам, но и к другим последовавшим за голосом святого призвания, к которому нас призвал Господь.

С какой заботой, с каким усердием духа и тела мы должны исполнять повеления Бога и нашего Отца, чтобы с помощью Господа отдать Ему умноженный талант (ср. Мф 25, 15–23), поскольку Сам Господь сделал нас примером и зерцалом не только для других людей, но и для наших сестёр, которых Он призвал к нашей жизни, чтобы и они служили зерцалом и примером для людей, живущих в миру. Поэтому, если Господь избрал нас для такой большой задачи – чтобы с нас могли брать пример те, кто служат примером и зерцалом для других, – то мы должны в особенной мере благословлять и славить Господа и укрепляться в Господе, чтобы творить добро. И если мы будем жить согласно этому правилу, мы оставим другим добрый пример (ср. 2 Макк 6, 28, 31) и за свой скромный труд получим награду вечного счастья (ср. Флп 3, 14).

Когда Небесный Отец в Своём милосердии пожелал осветить моё сердце благодатью, чтобы я по примеру и указанию нашего святого Отца Франциска покаялась, вскоре после его обращения я вместе с несколькими сёстрами, которых Господь дал мне сразу после моего обращения, по собственной воле дала ему обет послушания, так как Господь дал нам свет Своей благодати через славную жизнь и учение святого Франциска.

Видя, что, несмотря на свою физическую слабость, мы не отступаем ни перед нуждой, бедностью, работой или страданием, ни перед пренебрежением и презрением мира, а по примеру святых и его братьев считаем это большим благом, он очень возрадовался в Господе и из любви к нам пообещал, что будет сам лично и с помощью Ордена всегда окружать нас сердечной заботой и опекой, как своих братьев.

Так по воле Господа и нашего святого Отца Франциска мы пошли в церковь Св. Дамиана, чтобы там поселиться. Там за короткое время Господь по Своему милосердию и милости умножил число сестёр, чтобы исполнилось то, что Господь предсказал через Своего Святого – поскольку до этого мы находились в другом месте, но очень недолго.

Потом Отец написал нам устав нашей жизни, особенно отметив, что мы должны всегда пребывать в святой бедности.

Он не довольствовался тем, что при жизни побудил нас к любви и соблюдению святой бедности многочисленными наставлениями и своим примером (ер. Деян 20, 2), но и оставил нам множество записей, чтобы после его смерти мы никогда не отступили от бедности. Подобным образом и Сын Божий при жизни никогда не отступал от святой бедности. Наш святой Отец Франциск, идя по Его следам (ср. 1 Петр 2, 21), при жизни ни на своём примере, ни в своём учении не отступил от святой бедности, которую выбрал для себя и своих братьев.

Поэтому я, Клара, недостойная слуга Христа и бедных сестёр монастыря Св. Дамиана и растеньице святого Отца, размышляя вместе с моими сёстрами над нашей высокой миссией, над поручением великого Отца и над слабостью других, перед которой и мы испытывали страх после смерти нашего святого Отца Франциска, нашей опоры и, помимо Бога, единственной радости и силы (ср. 1 Тим, 3, 15), многократно и добровольно обновляла вместе с сёстрами наше обязательство перед нашей госпожой – святейшей бедностью, чтобы нынешние сёстры и те, которые придут после моей смерти, никоим образом не могли от него отступить.

Так же, как я всегда старалась сама соблюдать святую бедность, обещанную Господу и нашему святому Отцу Франциску, и чтобы её соблюдали другие сёстры, так и те сёстры, которые примут правление после меня, должны сами её соблюдать и заботиться о том, чтобы её соблюдали другие. А для большей уверенности я постараюсь, чтобы Святой Отец Иннокентий, во времена которого мы начинали, а также другие его последователи, пользуясь своими полномочиями, подтвердили нашу миссию святой бедности, обет которой мы дали и нашему Отцу, чтобы мы никогда никоим образом от него не отступили.

Поэтому, низко склоняясь душой и телом, я поручаю всех моих сестёр – нынешних и будущих – святой Матери, Римской Церкви, Святому Отцу, а в особенности кардиналу, который будет назначен попечителем для Ордена Меньших Братьев и для нас.

Пусть в любви Господа, Который в бедности лежал в яслях (Лк 2, 12), в бедности жил и нагим был распят на кресте, кардинал-попечитель заботится о том, чтобы это «малое стадо» (ср. Лк 12, 32), которое в Своей святой Церкви Бог Отец вызвал к жизни словом и примером святого Франциска, подражавшего бедности и смирению возлюбленного Сына Божия и Его славной Матери, всегда соблюдало святую бедность, обет которой мы принесли Богу и нашему святому Отцу Франциску, и пусть в этой бедности он укрепляет и сохраняет сестёр.

Господь дал нам нашего святого Отца Франциска как основателя, проповедника и помощника в служении Христу и в том, что мы пообещали Богу и самому нашему Отцу, который при жизни своими словами и делами окружал нас, своё растеньице, заботливой опекой.

Поэтому я поручаю всех своих нынешних и будущих сестёр последователю нашего святого Отца Франциска и всему Ордену, чтобы они помогали нам все лучше служить Богу, а в особенности соблюдать святейшую бедность.

Если же когда-то случится так, что наши сёстры оставят это место ради какого-то другого, то, где бы они ни находились, они должны и после моей смерти соблюдать обет бедности, который мы принесли Богу и нашему святому Отцу Франциску.

Но пусть сестра, принявшая от меня правление, а также другие сёстры, не стремятся приобрести возле монастыря земли больше, чем это действительно необходимо для устройства огорода. А если когда-нибудь понадобится иметь больше земли за пределами огорода для обособления монастыря, пусть они позволят приобрести её ровно столько, сколько для этого необходимо. Эта земля не должна ни обрабатываться, ни засеваться, а всегда должна оставаться пустой.

В Господе нашем Иисусе Христе я призываю всех моих сестёр – нынешних и будущих, – чтобы они всегда стремились идти путем святой простоты, смирения и бедности и вести святую жизнь, так, как с самого начала нашего обращения ко Христу нас учил наш святой Отец Франциск. И тогда, не благодаря нашим заслугам, а только благодаря милосердию Божию и милости щедрого Дарителя, Самого Отца милосердия (2 Кор 1, 3), сёстры будут всегда распространять аромат доброй славы как на тех, кто вдалеке, так и на тех, кто рядом (ср. 2 Кор 2, 15). Любите друг друга любовью Христа и любовь, которая есть в вашем сердце, проявляйте в делах, чтобы сёстры, ободрённые этим примером, всегда возрастали в любви к Богу и во взаимной любви.

Я также прошу ту, которая примет правление, стремиться в большей степени руководить своими добродетелями и святой жизнью, нежели распоряжениями, чтобы сёстры, увлечённые её примером, были послушны не столько из-за её должности, сколько из любви. Пусть она будет так же заботлива и рассудительна в отношении сестёр, как добрая мать – к своим дочерям. Пусть она, исходя из своих нужд, будет руководить каждой из сестёр, учитывая то, что им дал Господь. Пусть она также будет учтива и доступна, чтобы сёстры могли беспрепятственно говорить о своих потребностях и, по своему усмотрению, с доверием обращаться к ней в любое время – как по поводу своих вопросов, так и по поводу других сестёр.

А рядовые сёстры пусть помнят, что ради Господа они отказались от собственной воли. Поэтому я хочу, чтобы они были послушны своей матери так, как они добровольно и пообещали Господу, чтобы при виде взаимной любви, смирения и единства среди сестёр матери было легче нести тяжесть правления, и чтобы то, что неприятно и горько, с помощью святой жизни сестёр сделалось сладким.

Но поскольку узок путь и тесны врата, ведущие в жизнь, немногие находят их (ср. Мф 7, 14). И если находятся те, которые какое-то время идут по этому пути, то лишь немногие остаются на нем до самого конца. Блаженны те, которым дано идти (ср. Пс 119,1) этим путем и претерпеть на нем до конца (ср. Мф 10, 22).

Поэтому, вступив однажды на путь Господень, будем бдительны, чтобы никогда, никоим образом – по своей вине, невнимательности или по незнанию – не свернуть с него и не заставить за нас стыдиться нашего Господа, Его Матерь, нашего святого Отца Франциска и нашу торжествующую и борющуюся Церковь, потому что написано, что «прокляты уклоняющиеся от заповедей Твоих» (ср. Пс 119, 21).

Поэтому я склоняюсь перед Отцом Господа нашего

Иисуса Христа (Еф 3, 14), чтобы ради заслуг Преславной Девы Марии, Его Святой Матери, нашего святого Отца Франциска и всех святых, Сам Господь, Который положил доброе начало, давал ему возрастать (ср. 2 Кор 8, 6.11; 1 Кор 3, 6–7) и выдерживать до конца. Аминь.

Чтобы это послание лучше сохранилось, я оставлю его вам, моим самым дорогим и любимым сёстрам – нынешним и будущим, – в знак благословения Господа нашего и нашего святого Отца Франциска, а также благословения моего – вашей матери и слуги.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (ср. Мф 28,19). Аминь.

Благословение святой Клары

Да благословит и сохранит вас Господь!

Да призрит на вас Господь светлым лицем Своим и помилует вас!

Да обратит Господь лице Свое на вас и даст вам мир (ср. Числ 6, 24–26), мои сёстры и дочери, все, которые придут и останутся в нашей общине, и все другие, которые в нашем Ордене выстоят до конца в святой бедности.

Я, Клара, слуга Христа, растеньице нашего святого Отца Франциска, сестра и мать ваша и всех бедных сестёр, будучи недостойной, прошу Господа нашего Иисуса Христа ради Его милосердия и через заступничество Пресвятой Богородицы, св. Архангела Михаила, всех Ангелов Божиих и святых, чтобы Сам Небесный Отец дал вам и подтвердил это святое благословение на небе и на земле (ср. Быт 27, 28); на земле – возвышая вас в благодати и добродетелях в числе Своих слуг в Своей борющейся Церкви, а на небе – превознося и прославляя вас вместе со святыми в Своей торжествующей Церкви.

Благословляю вас при жизни и после моей смерти, как только могу, всеми благословениями, которыми Отец милосердия (ср. 2 Кор 1, 3) благословил Своих духовных сыновей и дочерей на небесах (Еф 1, 3) и на земле и которыми благословляли и будут благословлять все духовные отцы или матери своих духовных сыновей и дочерей. Аминь.

Всегда любите Бога, свои души и всех своих сестёр и всегда тщательно соблюдайте то, в чем вы дали обет Господу.

Господь да будет всегда с вами (ср. 2 Кор 13,11; Ии 12, 26), а вы – всегда с ним (1 Фес 4, 17). Аминь.

Примечания

1

Имя Клара (итал. Chiara) латинского происхождения и означает «светлая», соответствует русскому имени Светлана.

2

Порциункола – часовня в честь Пресвятой Девы Марии Ангельской, построенная на малом участке земли.

3

Гаргано – гора в Апулии (Южная Италия), центр паломничеств. По преданию, 8 мая 492 г. там произошло явление святого Архангела Михаила. В 493 г. в скале у подножия горы был сооружен храм.

4

Сантьяго-де-Компостела – город в Испании, куда в IX в. были перенесены мощи святого апостола Иакова Старшего, один из наиболее посещаемых христианских центров паломничества в Средние века, наряду с Иерусалимом и Римом.

5

Бревиарий – богослужебная книга, содержащая молитвы канонических часов согласно римскому обряду.

6

Подеста – глава администрации в средневековых итальянских городах с автономной властью.

7

Рогоза (рогоз) – растение, растущее возле водоёмов. В высушенном виде может использоваться для плетения ткани – рогожи (рогожки).

8

Solet annuere (лат.) – первые слова буллы, утвердившей устав общины Бедных Сестёр.

Content

Ева Ференц
Клара Ассизская

«Вот свет!»

«Твоё время ещё придёт!»

«Франциск Бернардоне, это ты?»

«Это для Него»

«Пришло моё время»

«До свидания, мама»

Крест исцеляет

Как в Кане

«Ты не войдёшь»

Правила жизни

«Я раскрываю перед тобой душу»

Матушка

Воинство Божьих рыцарей

«От отца нашего Франциска»

Его завещание

Кресты на хлебах

«Кто узнал Бога, тот не ослепнет!»

«Спасибо, сестра»

«Ты ли это?»

Сёстры по духу

«Спаси слуг Твоих»

Великое утешение

Свет сердца

Святые не чувствуют боли

Приложение

Краткая хронологическая таблица

Завещание святой Клары

Благословение святой Клары

Примечания