Войцех Сомору

Циян. Сказки тени

© Войцех Сомору, 2023

© Боглаева И., иллюстрация на обложку

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1. Чудовище

– Куда мы идём?

– В подвал.

– Но… туда же нельзя.

– Сегодня можно.

Отец нервничает, он это чувствует. Но мальчик послушно идёт за ним, вцепившись в руку и впервые не думая, что ему любопытно, что же там, в подвале. Сколько раз он пытался туда заглянуть? Однажды даже проскользнул, украв из кабинета ключ, – и через минуту его вытащили оттуда за шиворот и избили. Никогда, ни при каких обстоятельствах ему туда нельзя. Эти слова долго болели синяками на теле, а запомнились навсегда. Он сын шэнми, он должен, обязан соблюдать правила. Если хочет выжить, конечно, – это его глупая голова должна усвоить. Раз и навсегда.

Так почему теперь можно?

Мальчик садится на стул и смотрит на отца в последний раз перед тем, как закроет по его просьбе глаза. В последний раз перед тем, как сделает глубокий вдох и услышит мерный шелест печатей. Ему всегда было жаль, что у него не такие же светлые волосы…

– Считай.

– До скольких?

– Пока не остановлю.

– Хорошо. Раз.

Подвал выглядит как подвал, ничего необычного: сырость и мрак. Так почему же сюда было нельзя? Может, это ещё одно правило, урок сыновней почтительности? Мальчик болтает ногами – не дотягивается до пола, сидя на стуле. От этого как-то неудобно… Тревожно.

– Два.

Он – сын шэнми, но сам не шэнми. Кто такой отец? Другие дети дразнили мальчишку «выродком проклятого». Таких, как папа, сжигают, это он тоже знает. Им не рады. Шэнми могут делать то, что обычные люди не могут. От них отворачиваются, испытывая необъяснимую неприязнь… Странно. Он ничего подобного не чувствует. Ещё ему говорили, что отец ест детей, – но это же совсем глупость.

– Три.

Вдруг становится больно, колко, невыносимо, словно сердце пропускает удар. И ещё один. И ещё. Мальчик хватает ртом воздух, но не может вдохнуть. Пытается открыть глаза, но не получается. Его парализует, окутывает холодом и нанизывает на иголку, точно насекомое, а затем…

«Че-ты-ре».

Он считает, хотя не может открыть рот. И видит, хотя глаза не открываются.

Мальчик видит Чудовище. Оно было здесь раньше, и оно будет здесь, даже когда дом разрушится и от него останется лишь остов, который завалит землёй.

Чудовище будет всегда и везде, скрываясь в темноте, – безликое, холодное и голодное. Облизывать ноги собственной тенью, скалиться из каждого угла. Но сейчас Чудовище в подвале, стягивается смоляными каплями к стулу, подступая всё ближе и ближе к мальчишке, который не может пошевелиться. Он не может сбежать. Он чувствует чужое дыхание и силу, что медленно и неизбежно оплетает его, вцепившись не в тело, а в душу. Он принадлежит Чудовищу – это стало так же ясно и понятно, как день и ночь. С самого рождения оно просто ждало. Но, может, настала пора забрать его?

«П… пять…»

Он хочет сбежать. Наверх, по старой деревянной лестнице, к свету, к солнцу и жи зни. Быстрее. Почему не слушаются ноги? Почему он не может открыть глаза? Почему он принадлежит Чудовищу?!

Боль гудит и нарастает, становится острой и пульсирующей. Иголка, на которую мальчика словно нанизали, впивается в самую грудь, и сквозь барабанный бой ужаса он вдруг слышит, как сердце сделало удар.

«Шесть».

Мальчик открывает глаза, но сначала ничего не видит, только мглу, почти живую, что вдруг растекается и исчезает в углах. Его голова невольно падает на грудь, но сверху опускаются руки.

Отец.

Почему его пальцы дрожат? Почему он поднимает его голову и пытается измерить пульс? Почему он бормочет? Тоже считает?

– Сто тридцать пять, сто тридцать шесть, сто тридцать семь… Кан?

Его зовут Кан.

– Чу… чудови…

Его подхватывают на руки и прижимают к себе так крепко, что кости, кажется, вот-вот треснут.

– Оно больше не придёт. Всё. Всё закончилось.

Почему отец плачет?

– Семь…

– Не считай. Всё. Всё. Тебя никто не отнимет.

Оно в тенях… Он знает. Голова кружится, и он теряет сознание, но точно на всю жизнь запомнит, что оно – в тенях.

Отец такой тёплый, и волосы светлые, словно солнце…

Кан вскочил с кровати, тут же зашатавшись и опершись о стенку. Опять этот кошмар. Перед глазами всё поплыло, и Кан опустился на пол, смахивая со лба капли пота. Как же ему это… надоело. С тех пор как сон с Чудовищем начал преследовать его, Кан боялся теней, хоть и старался скрыть это от всех. Ему не нравилась ночь, а сестра дразнила трусом за то, что его силой теперь было не заманить к отцовскому подвалу. Ну и Бездна с ней, бешеная девчонка. Надо собраться – он в порядке, он дома, сейчас утро.

Кое-как поднявшись, Кан пошлёпал босыми ногами к двери, отодвинул её и вышел в коридор, направляясь к отцовскому кабинету. Прокравшись внутрь, он замер перед повешенным на стену гуань дао[1], внимательно его рассматривая. Чудовище никуда не денется. Это чувство обречённости теперь тоже пряталось в прохладе тени и скалилось на него каждое утро после кошмара. Так не пойдёт. Клинок гуань дао и раньше привлекал его внимание, но сейчас… Кан заворожённо смотрел, как лучи солнца разбиваются об отполированное стальное лезвие. Он подтащил стул, взобрался на мягкое сиденье, и тонкие пальцы потянулись к древку, чтобы схватиться за него. Кан встал на носочки и попытался стянуть оружие со стены… Тут же раздался оглушительный грохот – не удержав оружие, он рухнул на пол вместе с ним.

– Кан, опять ты в моём кабинете, дрянной мальчишка?!

Бездна подери! Кан бросил добычу, как самый настоящий трус, и метнулся к окну, поднял его и выскочил на раскалённую черепицу, затылком чувствуя, что его вот-вот нагонят. Прямо в пижаме, шипя от огненной боли в босых ногах, он понёсся по крыше через весь двор отчего дома к своему окну, но…

– Я тебя из-под земли достану!

Кан с ужасом хихикнул, черепица выскользнула из-под пальцев, и он полетел вниз, подхваченный в последний момент невидимой силой за лодыжку. Что-то цепкое тряхнуло его, подняло выше вверх тормашками и потянуло обратно к отцовскому кабинету, раскачивая то влево, то вправо. Кан попытался зацепиться за крышу руками, но без толку. Нечто метнуло его на пол прямо под ноги Аманю, который опёрся на свой гуань дао, слегка склонив голову набок. Когда отец успел вырядиться в парадное ханьфу?

– Мне тебе руки отрубить, чтобы ты перестал хватать лишнее, или ноги, чтобы не убегал? Ах, знаю – пожалуй, и то и другое!

– Отец, я случайно!

– Случайно ты родился моим сыном, не иначе! Зачем оно тебе?

Действительно, зачем? Кан встал, отряхнулся от пыли, вскинув голову, гордо взглянул на отца и наконец выпалил:

– Я не хочу быть послом!

– Что?!

– Я. Не хочу. Быть. Послом. Или учёным. Я хочу воевать.

– Чушь. Ты не в состоянии даже оружие со стены снять.

– Я научусь!

– Не обсуждается. Марш во двор!

Опять во двор. Кан вздохнул, молча поклонился и вышел из кабинета, спиной чувствуя провожающий его взгляд отца. Всё в той же пижаме вышел во двор дома и привычно встал на колени, снова тяжело вздохнув и прикрыв глаза. Ничего отец не понимает, а вот Кан всё понял ещё в тот момент, когда схватил древко. Ему нет смысла бежать от Чудовища. Если оно везде, даже во снах, это не поможет. Надо стать сильнее. Надо прогнать его. Стать таким, чтобы его не сожрали. И как этому помогут знания учёного или навыки посла? Бред. А вот гуань дао… Это оружие. Это другое. Воины сильные, быстрые, они ничего не боятся. Он тоже хочет ничего не бояться, так что выбор очевиден. Даже если каждый день придётся стоять на коленях перед отчим окном за несоблюдение сыновней почтительности, он не сдастся. Разве не отец всегда учил его стоять на своём? Хватит с него кошмаров. Подвалов. Страха.

Ему уже целых шесть лет, и он твёрдо уверен в своём выборе.

2. Бай

– Смотрите-ка, сынок шэнми выполз!

– Иди сюда, недомерок, где твой папочка?!

– Трупы с личинками пожирает.

– А шэнми едят личинок?

– Конечно едят. А ещё червей с могил.

– Врёшь!

– Да ни в жизнь! Мой отец так говорил. Эй, Кан, струсил? Кому сказали, иди сюда!

И так каждый день. Кан поморщился, продолжая идти и смотреть прямо. Не ускорил темп, только про себя начал считать до десяти. Он выше этого, выше, выше… С глухим ударом в затылок прилетел комок грязи, и Кан замер, а затем медленно повернулся к обидчикам: сыну и племяннику министра экономики, которые скалились на него. Ну и уроды! Один жирный, другой тощий, хоть истории про них трави. Но вот же, пушок под губами уже появился, а ещё оба длинные, как бамбук, не то что он. Ладно. Вырастет, будет выше и сильнее, чем эти, и всем им покажет. Потом.

– Чего ждёшь? Ещё приглашения?

– Ты не прав, Ляо… – Кан улыбнулся, подражая отцу – вроде мягко, а по глазам видно, что сейчас вгонит нож в горло. – Шэнми не едят личинок. Или червей. Они человечину едят. Све-жу-ю.

– Что-о-о?!

– Да. Человечину. – Кан сделал шаг в сторону мальчишек, и что-то в его фигуре заставило их отступить. – И очень важно, чтобы она была свежей. Ты же сам говорил, что трупы пожирают? Это неправда. Нужны живые дети. Смышлёные. Те, что видели солнце и знают, как радоваться. Тогда получаются самые сильные тёмные ритуалы. Взрослые уже хуже, а вот щенок твоего возраста подойдёт идеально. – Ещё шаг вперёд. – Но это только мясо. А жир топится на ритуальные свечи, кости толкутся. А знаешь, что можно сделать с сердцем? Показать?

– Да ну тебя в Бездну, психованный!

Мальчишек как ветром сдуло, а Кан поморщился и стряхнул с затылка грязь, с презрением глядя на дом министра. И это он ещё до тренировочной площадки не дошёл.

* * *

Каждый его день начинался и заканчивался одинаково. Спал Кан катастрофически мало, а всё потому, что вставал ещё до рассвета, завязывал себе глаза и отрабатывал удары и стойки во дворе. Сестра, поймавшая его за этим престранным занятием, однажды свесилась через перила и ехидно поинтересовалась, что за дурная идея опять пришла в его пустую голову. Объяснений, конечно, не получила, как и через день, и через неделю, пока не притащила за рукав сонного отца, догадавшись, что уж ему-то в ответ её брат промолчать не сможет.

Пойманный за шиворот Кан сознался, что это не просто так, и он всё-всё понял и предусмотрел. Он так благодарен отцу за дозволение ему учиться военному делу (всего-то и потребовалось суток пять, хоть и не подряд, постоять на коленях и выслушать серию нотаций о том, какой он болван). Но вот беда – что делать воину, если против него окажется такой же, как отец? Магия – опасное оружие, особенно против человека, будь у него в руках хоть самый распрекрасный гуань дао. Печати шэнми одним своим видом способны либо глаза выжечь, либо разум отнять, – отец сам говорил. А значит, надо научиться драться вслепую.

Амань эту речь восьмилетнего воителя выслушал скептически, заявив, что сын его беспросветно находится разумом своим в тяжёлой хвори. Но раз ему нечем заняться в такую рань, а сестре его, судя по всему, тоже, то вот пусть она его и колотит. А тот, кто не может побить девчонку, шэнми тем более не победит. Сюин предложение восприняла с совершенно излишней радостью и вот уже которую неделю избивала Кана бамбуковой палкой.

Получив порцию синяков от сестры, Кан завтракал и встречал преподавателей, потому что те послабления, которые допускались для мальчиков, отдавших предпочтение войсковой службе вместо службы в кабинете, на него, по мнению отца, не распространялись. Хочет махать оружием – прекрасно, но он не позволит своему сыну стать таким же безграмотным идиотом, как эти недоразумения рода человеческого, что растут в генеральских семьях. Разобравшись с классической литературой, каллиграфией, историей и прочими науками, Кан шёл к преподавателю фехтования, а от него уже полз домой. Если отец был дома, доползал он до того самого подвала, где с завязанными глазами учился по выжженным на земле печатям повторять заклинания. И хотя каждый раз, когда Кан спускался, сердце сжималось, – он молчал. Засыпал он уже без сил, слабо чувствуя собственное тело, а голова и вовсе отказывалась работать.

Так было день за днём. Пока в его жизни не появился этот проклятый Бай.

* * *

Бай перешёл к его преподавателю, когда Кану исполнилось девять. Он и его дружки – каждый старше Кана на три года минимум, все из военной аристократии, – появились на пороге тренировочного дома жарким летним днём. И первое, что они сделали – затащили «сынка шэнми» на задворки и от души избили мешками с песком, настоятельно посоветовав не позорить их призвание и убираться вон читать свои книжки.

– Думал, меня смутят твои пугалки? Ни-че-го ты не можешь, знай своё место, – сплюнул Бай, с презрением глядя на Кана, сжавшегося на земле.

– Да пошёл ты…

– Только вздумай взрослым вякнуть, тень папочки! Неделя тебе, чтобы исчезнуть, или побрею налысо, помяни моё слово.

Кто-то из троицы пнул его в бок на прощание, но Кану уже было всё равно. Кое-как встав, он принялся стряхивать с себя пыль, морщась от боли и думая о том, что впереди ещё тренировка, а рёбра как-то нехорошо болят. Плохо. Следов гад не оставил – видимо, Кан не первый. Обойдётся. Сжимая под палящим солнцем деревянный меч и в который раз повторяя выпад, Кан впервые думал не о Чудовище. Оно осталось в тенях подвала, но сейчас, при свете дня, появилось ещё одно: оно рядом, скалится и поджидает его. Кан упорно взмахивал мечом снова и снова, погружаясь в какой-то гипнотический транс, чтобы отвлечься от прыщавой рожи. Он пришёл сюда не за тем, чтобы сбегать от каждой проблемы. Рёбра болели, перед глазами расплывались алые круги, но одно он осознал окончательно: в этом ухмыляющемся уроде он видел всех, кто дразнил его. Всю эту аристократическую шваль, растущую в домах по соседству, не способную смириться с тем, что проклятый может не гореть на костре, а беречь семью и служить Императору. Его не призна́ют ровней. Никогда. А ведь его род не менее древний, чем у того же Ляо. И всё почему? Потому что они боятся. Но не Кана – в этом-то и заключается самая большая проблема. Неделя, значит… Хорошо.

– Кан! Кан, ты в порядке?

Почему голос учителя звучит, как сквозь вату?

– Смотрите, малохольный в обморок грохнулся! – раздалось откуда-то сверху, и последним, что он услышал, был смех…

Рёбра очень болели.

* * *

Прошло три дня. Преподаватель потребовал открыть книги на двадцать пятой странице и внимательно изучить схему блокирования удара. Кан, как и все ученики, погрузился в чтение с непроницаемым лицом, но про себя он считал секунды. Он не выдал своего нетерпения ни взглядом, ни дрогнувшими уголками губ, ни даже жестом, только сердце бешено колотилось, что у птицы.

– Я… Я… Учитель, я… я не вижу! Ничего не вижу! Учитель!

Все ученики замерли, замер и Кан. Вместе с десятком остальных он синхронно повернулся в сторону дружка Бая, который отпрянул от книги и слепо хватал руками воздух перед собой тощими бледными пальцами. Изумление на лице прыщавого сменилось ужасом, а радужки глаз стремительно затягивали сизые бельма. Тишина нависла над залом всего на пару секунд, как штиль перед бурей, зазвенела в сухом летнем воздухе, а затем с грохотом разбилась о топот ног, крики жертвы, шорох разлетающихся книг и безуспешные попытки учителя угомонить толпу.

Кан первый побежал за лекарем.

Бай смотрел на него.

А Кан ухмылялся уголком рта. Он только начал.

* * *

Амань очень спокойно и чинно проводил сына домой, но стоило им переступить порог, как он схватил его за ухо и поволок к себе в кабинет, мгновенно превращаясь в самого настоящего демона.

– Паршивец! Я сам скормлю тебя Бездне, видит Небо, иного ты не заслуживаешь! Печать! Ты нарисовал печать в его учебнике!

– Но никто же не понял!

– Ещё бы понял, бестолочь! Тебя казнят, если хоть кто-то об этом узнает, и не посмотрят, что ты человек, хотя иной раз мне кажется, что я породил осла! Я для этого учил тебя печатям?! Чтобы ты мстил каким-то недорослям?! Где страница?!

– Вот, – Кан вытащил вырванную из учебника двадцать пятую страницу. В ней не было совершенно ничего необычного, точно такой же лист и такая же схема, как в его собственной книге.

– Кхм… – Амань повертел в руках пергамент и нахмурился. – Лимонный сок?

– Ага. – Сын потёр красное ухо и на всякий случай сделал шаг в сторону. – Не видно же. А смотреть он всё равно смотрел. Ты же сам говорил, что, даже если человек нарисует печать шэнми, то надо закрыть глаза, чтобы не ослепнуть.

– И ты от теории перешёл к практике… Вот зачем?

– Потому что у меня проблемы.

– Ну-ка, какие это детские проблемы необходимо решать запретными знаниями, Кан?

– А что мне было делать? Ты видел его? Ты видел Бая?! У меня нет друзей, чтобы дать ему сдачи, а куклой для битья я быть не хочу!

– Так не надо было лезть туда, где бьют. Или тебе уже все мозги вышибли? Сутки во дворе, глупый мальчишка, и в следующий раз избавь меня от необходимости объяснять министру, что ты не умеешь колдовать! Если хочешь сделать что-то опасное – сделай так, чтобы никто не смог тебя обвинить. Обзаведись друзьями, не ослепляй противников очевидными способами. Этому тебя бы учили, если бы у тебя хватило ума слушаться отца!

Кан нахмурился, сжал руки в кулаки и опустил голову:

– Ты прав. Прости меня.

– Всё ещё хочешь поехать на войну?

– Да.

Амань всплеснул руками и закатил глаза.

– Ну, может, там тебе наконец снесут с плеч эту пародию на голову…

* * *

Сюин спрыгнула с лестницы во двор, обошла кругом Кана, качнулась с пятки на носок и наклонилась, заглядывая ему в глаза с проказливым, свойственным только девчонкам любопытством.

– Допрыгался?

– Не скачи, а то рядом встанешь.

– И встану! Ты, как-никак, мой брат.

Сюин действительно встала на колени рядом с ним, пачкая шаровары и рассматривая окно отцовского кабинета. Она наверняка поняла: Кан натворил что-то серьёзное, раз уже шестой час торчит тут в ожидании, пока отец его простит. Поняла и догадалась, в чём дело.

– Это правда? Про печать?

– Уже слышала?

– Да, папа так кричал, что сложно было не услышать. Ну ты и дурак. – Сестра легко пнула Кана в бок. – Слушай, а дождика не будет?

– Птицы высоко летают.

– Жалко. Я-то уйду. Да ладно тебе! Кан… Ты должен быть хитрее, правда. Отец седым станет с тобой.

– И что ты предлагаешь?

– Мозгами пораскинуть, – хихикнула сестра. – Не надо плодить эти сказки – тебе либо не поверят, либо сожгут.

– Но работает же!

– А ты не думал, какой ценой? – Сюин царапнула ноготком пыль на земле. – Ты не думал, почему все этого боятся? Почему отец нас учит? Мы же не шэнми.

– Потому что даже в наших руках это оружие.

– Печати? Дурак! Вот точно дурак. Это не оружие, это защита. Ты вообще его слушал? – Сестра выпрямилась, отряхнула тунику, запрокинула голову и, явно пародируя отца, язвительно продолжила: – Бездна, маленькие оболтусы, в каком-то смысле материальна. Она – такой же мир, как наш, лишь скрыта по ту сторону. Проклятые – люди, отмеченные Бездной, но не каждый проклятый – шэнми, и не каждому хватит силы им стать. Если не защитить себя от её влияния, она сведёт тебя с ума, вырвет душу и заберёт жизненные силы. Именно для этого и созданы печати. Печати позволяют прикасаться к Тени, не обжигаясь, подчинять демонов своей воле, не рискуя быть поглощённым заживо, потерять себя и…

– И что?! Это я и без тебя знаю!

– А ты не думал, что здесь что-то не так?

– В смысле?

– Ну… – Сюин легла прямо на пыль перед Каном и подтолкнула его туфелькой. – Дедушка был шэнми. Ты помнишь, как он закончил?

– Нет.

– Ты знаешь хотя бы одного шэнми в истории, кто хорошо закончил?

– Сюин…

– Мне кажется, если что-то может давать силы, то может и забирать. Иначе зачем защищать себя? Вся папина магия – это… это воровство. А ворам всегда отрубают руки.

– Ты про…

– Чудовище. – Сюин сняла туфельку и стала вертеть её в руках. – Мне кажется, что твоё чудовище – не совсем твоё. Оно папино. Но идёт за тобой. И ты его дразнишь, Кан, заигрываясь с печатями и той стороной.

– С чего ты взяла?!

– А ты сам подумай. Отец – великий шэнми. Ты слышал, как он воевал? О его демонах? Как думаешь, сколько надо за это заплатить и чем?

– Самым дорогим?

– Детьми. – Сестра вдруг посмотрела на него очень внимательно. – Ты – его первенец, Кан, наследник. Я не думаю, что папа любит маму. Самое дорогое, что у него есть, – это мы.

– Ты… тоже?

– Да. Вижу. Мне не по себе. – Сюин прикусила губу. – Я должна что-то придумать. А ты… Больше не делай так. Ладно?

– Ладно.

– Хорошо…

Они молчали, глядя на окно.

– С ним же ничего не случится плохого?

– Не случится. И с нами. Всё будет хорошо, Сюин.

Его сестра была права, что-то было… Что-то было не так с этой историей и его кошмаром, но никто не мог объяснить, что именно. Кан решил не применять больше отцовскую науку. Отстояв своё наказание, он ушёл в библиотеку, стиснув зубы в полной решительности разобраться с Баем по-своему.

3. Тао

Империя Хань, в которой родился Цинь Кан, не хранила воспоминаний о том, кто жил на их землях тысячи лет назад. История превратилась в легенды, легенды – в мифы, из мифов по разрозненным царствам разлетелись религии. В Империи люди веровали в Небо, что дарит их правителям благословение, и говорили о Бездне как о зле, что порождает демонов, – ужасном мире, которому отдана душа каждого шэнми, и души эти не упокоятся, пока их не очистит праведный костёр. История знала лишь одно исключение из правил, и этим исключением был Цинь Амань – первый и последний шэнми, которого удостоил доверия сам Император. Но никто, включая правящую семью, не помнил и не мог найти упоминаний о том, чем же на самом деле были Небо и Бездна до того, как люди стали полноправными хозяевами этих мест.

Задолго до появления Цинь Кана другой мальчик бежал по этой земле, сбиваясь с ног. Сандалии слетели с него, правое крыло безвольно волочилось по пыльной дороге, а взгляд затуманили слёзы. Ему было страшно и больно, он не мог ни убежать, ни позвать на помощь. Запнувшись о камень, мальчик кубарем покатился вперёд и из последних сил попытался подняться, но страх парализовал его, сковывая каждое движение. Мальчик слышал вой и победный, довольный рык, скрадывающий нечеловеческий хохот. Дрожащие пальцы лишь успели вцепиться в землю, прежде чем его схватили за шиворот и подняли в воздух.

– Гляди-ка, поймали птичку! Тебя, кажется, Тао зовут, а? Ну, чего замолчал?

Мальчик вырастет, станет мужчиной, но всё равно будет просыпаться от кошмаров, где в первый раз видит этого рыжего – довольного, высокого, клацающего у него перед носом острыми зубами. И искры, разлетающиеся из-под его пальцев… Вокруг него горела земля. Да что там земля – казалось, это пламя сожжёт весь мир! Когтистая лапа похлопала мальчика по щеке, а рыжий оглянулся на кого-то за спиной.

– Убьём?

– Нет, много чести. Дай сюда.

Его перебросили, как мешок с рисом, но, увидев второго, Тао не выдержал и завопил, задёргался, пытаясь вырваться из хватки.

Будто все чувства разом подменили.

Будто множество голосов выли жуткую хулу в унисон.

Всё, что он запомнил, – это жёлтые глаза с вертикальным зрачком, стылый взгляд, от которого хотелось спрятаться и бежать без оглядки. Он не видел ни лица, ни когтей, ни зубов этого второго, – только его глаза.

Что… Кто это?

Разве могут эти звери, эти омерзительные животные быть такими пугающими? От второго веяло болью и страхом, словно сама Бездна распахнула пасть, чтобы сожрать Тао.

– Ты знаешь, кто мы?

– НЕТ!

– Я – Заан. – Второй встряхнул мальчишку, заставляя его заскулить. – Он – Цен. Запомни эти имена, Тао, запомни хорошенько, потому что у меня на тебя большие планы.

– Отпусти!

– Вот как? А твои мамочка и папочка отпустили моих сородичей? – Заан поднёс мальчишку к своему лицу так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Отпустили детей? Пощадили пленных? Что они сделали с ними, Тао? Ты знаешь?

– Заан, это бесполезно, он не поймёт.

– И не должен. Он должен запомнить, Цен. Запомнить всё, что я скажу, и передать. Эти ублюдки считают нас лишними. Это не война, это истребление без причины. Потому что те, кто с удобством расположился в Небесных дворцах, уверены, что без нас мир будет лучше. Им плевать, сколько прольётся крови, им плевать на законы мира, на порядок вещей. Они хотят переписать его и вычеркнуть нас как недоразумение. И раз уж родителям этого птенца это так принципиально, я хочу показать, где будут их дети, если они продолжат истреблять наших.

Заан встряхнул мальчишку ещё раз.

– Слушай и запоминай, щенок. Ты передашь своим родителям мои слова: «Земля обетованная станет вашей могилой. Вам придётся любоваться руинами каждый день, самовлюблённые твари».

– Закончим, может?

– Да.

– Ноги?

– Крылья. Птенец больше никогда не взлетит.

Руку Тао отпустили, позволяя тому снова рухнуть на землю. Последним, что он увидел, был тот, которого звали Ценом, – огненно-рыжие волосы, искажающееся чудовищным оскалом лицо, ряды острых клыков, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Прежде чем он успел хотя бы всхлипнуть, мир поплыл перед его глазами от боли, заполонявшей всё его сознание, растворявшейся в хрусте и треске костей, ломающихся в звериной пасти, пока он не провалился в обморок.

* * *

Дождь холодил кожу и заливал за ворот. Тао очнулся, тут же застонав и попытавшись подняться. С третьего раза у него это получилось. Белые одежды пропитались грязью, светлые волосы спутались, спина горела огнём, каждое движение отдавалось болью, а от каждого вздоха до слёз жгло в груди. Кое-как сев, Тао замер, вдруг с ужасом поняв одну вещь: он не чувствует крыльев. Их нет. Закусив губу, он завёл руку за спину и вскрикнул, коснувшись кровоточащего обломка кости у лопатки. Мир опасно качнулся, и Тао пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть. Он замёрзнет и умрёт здесь, если останется. Он должен идти. Это всё… не важно. Ему нужно найти помощь, здесь же рядом где-то была дозорная башня. А рядом – это где? Он же помнил…

До «рядом» было полдня пути медленным шагом. Опираясь на палку, Тао шёл, пока его не подхватили двое сородичей, стоило им увидеть его хрупкую фигурку в сплошной стене ливня, из последних сил переставляющую ноги по раскисшей от воды земле. И этот день Тао будет сниться снова и снова, спустя десятки и сотни лет. Через день ему должно было исполниться десять лет, и он понятия не имел, кто такие Цен и Заан и что сделали его родители.

Прошло два месяца. Маленький мальчик в белых одеждах был дома: сидел в тени клёна, сосредоточенно строя из камушков маленький форт. Он почти перестал разговаривать после того случая и каждый день проводил здесь – каменный город, выстроенный им из гальки, хранил все воспоминания, запирая их в крошечных домиках, за высокими стенами и в подвалах игрушечного замка. Тао не было дела ни до чего, кроме этого форта. Там, внутри, по его щелчку горел и не гас слабый огонь. И в этом огне медленно и мучительно корчились две кривые фигурки, – он сам их там похоронил. Они не сгорят, они будут тлеть вечно за то, что… за то, что… Но стоило траве зашелестеть от чужих шагов, Тао взвился и вжался в дерево спиной, загнанно пытаясь рассмотреть чужака. И тут же удивлённо охнул:

– Господин Юнсан!

– Здравствуй, Тао…

Сам лун-ван – царь драконов, хозяин стихий и владыка морей. Тао редко видел его, но знал, что родители с ним близки. Раньше он гордился этим, а сейчас в его светлой голове вертелись вопросы, задать которые самому было бы совершенно бестактно.

– Вы ищете родителей?

Юнсан казался… прозрачным. Нереальным, словно выдох Неба. А может, лун-ван им и был? Бледная кожа, белые волосы, белые одежды. Сколько ему лет, Тао совершенно не понимал. Зато прямо сейчас было очевидно, что вопрос заставил Юнсана замереть. Дракон качнулся, присев, чтобы заглянуть Тао в глаза.

– Нет, Тао. Я ищу тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше… Лекари сказали, что я в порядке…

– Хорошо. – Взгляд бледных глаз сосредоточился на каменном форте. – Хоронишь злость?

– Вроде того… – Тао поёжился. – Я же не могу ничего… Не то что отец… Что-то случилось?

– Да. – Юнсан положил руки ему на плечи. – Тао, твои родители сражались как герои. Но герои тоже проигрывают.

– Что вы…

– Они погибли.

Тао заморгал. Сделал вдох, затем выдох, покосился на форт.

– Это… Заан и Цен?

– Да.

– Нет!

Юнсан удивлённо посмотрел на Тао, который не отводил взгляда от форта. Он сжал кулаки и упрямо повторил.

– Нет! Нет! НЕТ!

Лёгкий ветерок вдруг качнулся, меняя направление, и со свистом разбился об стены каменного форта.

– Тао…

– НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Ветерок усилился, подхватывая камни, а через мгновение смёл крошечные домики, будто пылинки. Разлетелась крыша замка, наружу взмыл огонь от тлеющих фигурок. Юнсан смотрел. Потоки ветра, взвихрившиеся вокруг них, образовали глаз небольшого урагана, в котором закружилась алая листва, вспыхнувшая от разгоревшегося пламени.

– Тао, успокойся.

– ОНИ НЕ УМЕРЛИ!

В огненном вихре Юнсан видел отчаявшегося мальчишку, но ему не нравилось то, что происходило. До того, как эти двое оторвали ему крылья, Тао был, пожалуй, самым добрым ребёнком, которого он знал. Он таскал домой котят и выхаживал выпавших из гнёзд птенцов. Его родители никогда не хотели, чтобы его втягивали в эту войну. Огненный ураган разрастался на глазах, и когда он чуть не захватил в себя пытавшихся улететь птиц, Юнсан хлопнул в ладоши, развеивая колдовство, но не смог найти слов, чтобы отчитать Тао.

– Пойдём. Ты пока поживёшь со мной, Тао. Нам нужно о многом поговорить. И никаких «нет». Пойдём.

Стоило белым пальцам взять Тао за плечо, как силы будто бы покинули его, и вместе с ними, казалось, его оставили гнев и злость. Мысли спутались, ноги стали ватными, и он слабо кивнул, чувствуя удивительный покой, будто бы кто-то выстроил стену между чувствами и реальностью.

Юнсан с холодной злостью думал о том, что Заан и Цен выбрали чертовски гадкий способ для мести. Отец и мать Тао бросились на поиски обидчиков и попали в ловушку, но мальчику он об этом никогда не скажет. Заставить родителей смотреть на искалеченного сына двум зверям было мало – они оставили Тао сломанным и отравленным. И теперь ему придётся всё исправить.

* * *

– Кто они? Заан и Цен? – Тао рассматривал тонкие арки чайного домика около пруда, всё ещё находясь в том удивительном состоянии, когда чувства словно уснули, но разум оставался чистым. Он не знал, что сделал Юнсан, но был ему благодарен, невольно думая: когда действие колдовства закончится, ему придётся несладко.

– Асуры, но не такие же, как остальные. – Юнсан заваривал чай, задумавшись о том, как же объяснить природу Старших. Мирно переливая его из пиалы в пиалу, он протянул одну Тао. – Выпей.

– Спасибо. Но… почему?

– «Почему» что?

– Почему мы воюем с ними? – Тао сделал глоток. – Почему они хотели меня покалечить? Почему они убили…

– Родители тебе не рассказывали? – Юнсан склонил голову набок.

– Я хочу, чтобы рассказали вы. Правду. Почему всё это происходит?

– Что ж… Тебе, похоже, интересны причины глубже, чем уничтожение кровожадных зверей, верно? – Юнсан вздохнул и начертил в воздухе три круга. – Давай начнём с простого. Вот наш мир: это Небо, Циян и Бездна. Мы, дэви, рождённые на Небесах, несём порядок. Асуры, порождённые Бездной, несут разрушения. А между ними и нами – люди, которым приходится жить с тем, что мы поделим. Асуры очень любят говорить о том, что они – вестники изменений, а мы тянем мир к застою и увяданию. Но правда заключается в том, что Бездна уничтожает, а не созидает. Её изменения сродни болезни. Асуры питаются душами людей, их пороками и бедами. Они… портят природу.

– Я понимаю. – Тао сделал ещё один глоток, рассматривая три круга. – Но ведь разве так не было задумано?

– Многие склонялись к тому же мнению. Пока асуры не воздвигли в мире людей Сораан – их логово, которое они зовут городом. Пока Заан не стал захватывать новые земли. Баланс сместился, и мы вмешались. Асуры распространяются словно чума. Я не думаю, что люди заслужили быть… кормом.

– То есть, мои родители умерли ради… баланса?

– Твои родители умерли, потому что эта война зашла слишком далеко. Потому что, если не остановить Бездну, она поглотит и извратит всё на своём пути. Нет ничего, что не отравило бы прикосновение этих тварей. Бездна не принадлежит этому миру, она вспарывает его шрамы и питается за счёт того, как он кровоточит. Само её существование – это зияющая рана. Медленный яд.

– Подождите… – Тао вцепился в пиалу. – Вы сказали, что Заан стал захватывать… Я не понимаю, кто он такой.

– Заан и Цен – первые Старшие асуры. Это… сложно. – Юнсан поморщился. – Они не приемлют индивидуальность. Точнее, она не предусмотрена в их природе. Бездна порождает не личности, а… явления. Каждому дано своё место в руках этой болезни, не может появиться двух асур, преследующих одну и ту же цель. Но стоит умереть одному, Бездна создаёт нового ему на замену. Несмотря на своё невежество, эти твари очень организованы. Есть те, кому отведены простые и примитивные роли, и те, кто приводит в движение более сложный процесс.

– Как в войске?

– Вроде того.

– А как Бездна понимает, кто нужен? Она же не…

– Не живая. Бездна – мир, а не существо. Но для этого у неё есть Заан. Он – Старший асура, который отвечает за порядок среди теней.

– А Цен?

– Он был рождён, чтобы нести изменения. В начале… в Бездне были только трое.

– А третий?

– Первая. У неё нет имени. – Юнсан снова разлил чай и мрачно продолжил: – Сначала появилась Первая, и принесла она в Бездну голод. За Первой пришёл Второй, и принёс он в Бездну огонь, чтобы этот голод насытить. Но огонь лишь жёг и не был контролируем, и появился Третий, что принёс порядок…

– Заан.

– Да.

– Но… если их убить, то появятся другие?

– Верно. Сколько ни убивай асур – появятся новые. В этом наша проблема и причина бесконечной войны. И даже если перебить обычных асур, – пока живы Старшие, эта чума будет распространяться.

Тао заморгал и снова сделал глоток, рассматривая тонкую пиалу. Затем посмотрел в глаза Юнсану и задумчиво протянул:

– Тогда почему вы не отрежете им крылья?

– Что ты имеешь в виду? – Юнсан приподнял бровь.

– Если Бездна не может создать кого-то на замену, пока асура жив, – почему вы не поймали до сих пор Заана?

– Я боюсь, если бы это было так легко, то он всё равно убил бы себя, чтобы кто-то пришёл вместо него.

– А вы поймайте так, чтобы он не смог этого сделать.

Юнсан замолчал, тоже рассматривая свою пиалу. Тао обнял себя за плечи, с тоской думая о том, что скоро чувства вернутся к нему.

– Отрежьте ему крылья, – повторил Тао. – Отец бы сказал, что он заслужил это.

4. Лагерь

Шли годы, но ни тени, ни Бай, ни тумаки отца не сбивали Кана с его цели пойти по военной карьерной лестнице. В свои пятнадцать лет с первыми Кан научился смиряться, оставляя ужас в кошмарах. С Баем было сложнее, особенно после случая с его ослепшим приспешником, да и Сюин оказалась права – выходка Кана принесла ему больше бед, чем выгоды. Если другие дети и раньше сторонились его, то после скандала они между собой окрестили Кана проклятым, и вокруг него образовалась пропасть, пересекать которую считалось допустимым лишь для того, чтобы подставить ему подножку. И конечно, его это не остановило. В один прекрасный день лошадь Бая взбесилась и понесла так, что тот чуть не умер, свалившись в канаву. Через месяц Кан приполз домой с отбитыми почками и без следов синяков. Через два Бай сломал себе ногу, прокатившись кубарем по лестнице. Кана три дня искали, пока не вернулся Амань, быстро обнаружив старый подвал разрушенного дома с заваленной камнями дверью, в котором заперли его сына.

Во время визита в императорский дворец Бай отравился так, что слуги сбились с ног, убирая за господином. На тренировках учителю приходилось растаскивать этих двоих, пока они не переломали друг другу кости. И когда объявили военную операцию в Канрё, Бай ухмылялся, как довольный кот. Его-то отправили в столичный гарнизон, и он должен был остаться в Лояне, а если отец постарается ещё больше, то он попадёт прямиком во дворец. Дальше от хорошей и сытой должности его отделяло лишь время. Амань же не собирался как-либо вмешиваться в сумасбродство сына и совершенно спокойно отреагировал, когда пятнадцатилетний Кан гордо заявил, что отправляется на войну.

– Что ж, возможно, ты отдашь свою жизнь за то, чтобы четвероюродный племянник брата Императора получил желанные земли. Очень мудро, сын.

Амань выглядел удивительно спокойным, но на самом деле надеялся, что этот поход может раскрыть Кану глаза на то, в какую дурость он ввязался. Отец был уверен, что готов принять мысль о сыне на войне, особенно если считал эту войну безобидной. Времена, когда Империя Хань отвоёвывала себе земли, к его счастью, прошли. Отец мог бы многое рассказать Кану о том, что на самом деле такое война, но у Канрё не было ни своих шэнми, ни действительно серьёзного оружия, ни новых технологий. Мышиная возня, после которой, как мечтал Амань, сын приползёт к нему на коленях вымаливать прощение и протекцию. И тогда-то он всё ему расскажет и покажет. Надо просто подождать.

* * *

Царство Канрё, что славилось своими запасами золота и умнейшими поверенными, было крошечным государством, приграничным к Империи Хань. Граница с Империей крайне удачно проходила по реке Хунха и озеру Бакбо, затрудняя любые планы на вторжение. С остальными соседями Канрё ухитрилось выстроить удивительно выгодные торговые отношения, что позволило сохранить независимость, играя на нежелании царств Ци, Сингуо и Рен оказаться прямыми соседями с Империей или развязать новую войну за земли. Но и этот шаткий союз должен был рано или поздно разрушиться – это понимал изучавший историю Кан. Собираясь в поход, он не мог отделаться от тревожной мысли, что в этой истории что-то не так. Не мог же царь Канрё надеяться на бесконечный мир и никак не готовиться к неизбежному? Это выглядело… глупо. Но обсудить свои мысли Кану было уже не с кем – Сюин, его единственный друг и опора, осталась в столице.

– Эй, господин кавалерист не желает присоединиться?

Кан удивлённо заморгал, когда услышал адресованный в свою сторону вопрос – за время похода ни одна живая душа с ним не заговорила. Уже три дня как они разбили лагерь около реки Хунха и ждали приказа о дальнейших действиях. Кан отложил книгу, с которой собирался скоротать свободный час под деревом, недоверчиво рассматривая чжунвэя[2], что склонился над ним и протягивал ему руку: это был высокий загорелый мальчишка, точно с юга, с кое-как завязанным хвостом каштановых волос и в уже чем-то перепачканном дорогом платье под доспехами. Акцент тоже казался каким-то… странным. Отец бы точно сказал что-то вроде: «А с этими, Кан, мы не разговариваем».

– Чжан Вэй. Не хочешь поболтать?

– Ты не из столицы, верно?

– Нет. – Вэй рассмеялся, помогая Кану подняться. – Мой дом возглавляет провинцию Хэнань. Младший сын. Ты же не проклянёшь меня?

– Было бы чем. – Кан фыркнул и убрал книгу в походный чехол. – И что же нужно от меня младшему сыну Чжан?

– Времени и денег, конечно же. Играешь в сянци?

– Ты взял с собой в поход настольную игру?

– А ты книгу. Так да или нет?

– Немного.

– Ну тогда пошли! Знаешь, а ведь я уже выиграл! Братья говорили, что тебя силком не приведёшь!

– То есть вы спорили на меня?

– Конечно, – хохотнул Вэй. – Ну, знаешь, твои друзья о тебе уже такого нарассказывали, что мы и подумали: да пропасть нам, если не достанем сына шэнми!

– Опять. – Кан устало потёр переносицу. – Послушай, Вэй, сказки всё это. Я не то чтобы лажу со своими «друзьями», так что боюсь тебя разочаровать, но…

– Но ты не ешь лягушек и не проклинаешь взглядом, знаю. – Чжан подмигнул. – Мы подумали, что такой неудачник из столицы точно должен не быть чванливым дураком, если его не выносят другие дураки.

– Что?

– Ну… Ты – дурак?

Кан опешил.

– Нет.

– Значит, я выиграл! Пойдём, я тебя со всеми познакомлю!

– Подожди… Ты меня неудачником назвал?!

Кан ровным счётом ничего не понимал, но его буквально затащили в небольшой шатёр, в котором, похоже, и обосновались братья Чжан. Если здесь и должен был жить кто-то ещё, то он наверняка уже в ужасе сбежал. Кан так и замер, непонимающе рассматривая тот бардак, который здесь царил. Казалось, что по жилищу Чжанов прошёл ураган, разбрасывая по углам резные шкатулки, разноцветные ожерелья, куриные кости, пёструю одежду, свитки, серебряные браслеты… А увидев жёрдочку, на которой сидел пустынный сокол, Кан просто начал хватать ртом воздух.

– Вы… Вы как… Вы как это всё с собой в поход протащили?!

– Дэлун, Цзян, выкусите! Цинь Кан собственной персоной, а! Съели? Привет! – Вэй толкнул Кана с прохода прямо в облако прогорклого дыма. В центре за невысоким столиком сидели братья Вэя, такие же загорелые и неряшливые, сосредоточенно бросая кости. Когда они уставились на Кана, ему даже стало как-то неловко и захотелось уйти, но выход перегородил Вэй, который скрестил руки на груди и стоял с видом победителя.

– Ну? Кан, скажи уже что-нибудь!

– Простите…

– Ого! А он не немой, – фыркнул один из братьев, выдыхая клуб дыма из трубки.

– Перестань его толкать, Вэй, – тут же отрезал второй брат и встал, подходя к Кану и отвесив полупоклон. – Прости моих братьев. Чжан Дэлун, старший среди этих троих.

– Да… Приятно познакомиться. – Кан улыбнулся и кивнул. – Ваш дом отправил на войну троих сыновей?

– Когда у тебя семеро сыновей, это самое малое, что может сделать отец для Империи. – Дэлун жестом пригласил его к столу, а Вэй снова подтолкнул, и в какой-то момент у Кана в руках появилась такая же трубка, как у Чжанов. – К тому же отец говорил о том, что это даже не война, а так – закалка молодого поколения.

– Так как вы… Всё это?

– Вещи? Наш двоюродный дядя – начальник снабжения полка, удивительная удача. – Дэлун поджёг травы в трубке Кана и подмигнул. – Попробуй. Любимое развлечение юга.

– Спасибо. – Кан вдохнул дым и тут же закашлялся – горло буквально разодрало и обожгло, но со второй попытки стало легче. – Кха… Странная… вещь…

– Ну так что? Сыграем в сянци?

– Ставки?

– Проиграет столичный – переедет к нам.

Уже это Кану совсем не понравилось. Южане и без того казались странными, но подобная навязчивость без причины казалась невозможной.

– А выиграю?

– Называй цену. Не думаю, что ты вообще сможешь победить Дэлуна, – хмыкнул Вэй. – Вы в своей столице совсем не умеете играть в сянци.

– Что ж… – Кан задумался. – Выиграю – неделю будете моими слугами.

– Что?!

– Струсил?

Вэй закусил губу.

– Ставка большая. Тогда три раза выиграй. У кого выиграешь – тот и будет.

– Согласен.

– Вот, значит, как? Уверен в себе?

– Нет, но так это становится интересным. Доставай доску. – Кан затянулся снова и выдохнул клуб дыма. Надо разоблачить этих южан и выяснить, что им нужно на самом деле.

* * *

Спустя три часа Вэй с руганью схватил доску сянци и метнул в стену. Взлетели деревянные фигурки, задевая сокола. Тот, в свою очередь, проснувшись, забил крыльями, привязанный к жёрдочке, и под смех Кана попытался сбежать из этого проклятого шатра. Дэлун и Цзян сидели мрачные, глядя на Циня и почти синхронно засыпая табак в трубки.

– Ты знал, – простонал Вэй.

– Знал что? – Кан ехидно усмехался, по привычке повторяя жест отца. – Что я вас обыграю? Конечно.

– Никто не обыгрывал Дэлуна! Да чтоб тебя, меня никто не обыгрывал, кроме братьев!

– Ну простите, надо было лучше расспрашивать «столичных дураков», они бы вам рассказали не только небылицы. – Кан поднялся и стряхнул какую-то шелуху со штанов. – Значит так, уговор есть уговор: ваш шатёр теперь мой, по крайней мере, на неделю. К завтрашнему дню убрать здесь всё, ночевать я буду тут.

– Эй! А мы?

Кан приподнял бровь.

– А вы больше не будете делать такую глупость, как потешаться над чужаками. Понятия не имею, что вы задумали, но я не пугало. Мне плевать, где вы будете спать. Катитесь в общий шатёр к солдатам, там вполне уютно.

– Послушай, да мы просто…

– Хотели подружиться? Порасспрашивать? Завести знакомства? – Кан слегка склонил голову набок. – Старая сказка о новом. Зубы не доросли, чтобы пастью щёлкать. Но за трубку спасибо. До завтра, – Кан улыбнулся, растягивая гласные в их фамилии невыносимо до мерзости, – братья Ч-ж-а-н.

Цинь вышел из шатра, а Вэй со злостью пнул стол.

– Нет, ну вы видели?! А я думал он нормальный!

– Он и есть нормальный. – Дэлун совершенно спокойно встал и потянулся. – Парень забит, как загнанный волчонок. Вот и кусает, стоит протянуть руку.

– Да ну тебя, Дэлун, он просто такой же, как остальные столичные.

– Другие бы сказали прислуживать им при людях, он же всего лишь выгнал нас из шатра. Тебе не кажется это странным?

– Завтра вспомнит.

– Завтра и посмотрим, – хмыкнул Дэлун. – Он умный. И пока не началась война, нам надо найти умных союзников, Вэй, это залог выживания. Забыл, чему учил отец?

– Он ещё говорил, что старший Цинь – демон в человеческой шкуре.

– Умный демон.

– Это да… Ну что, давайте приступать: время уборки. Небо, нашли себе занятие…

* * *

Шатёр братьев оказался невероятно комфортным – первые три дня Кан просто наслаждался пребыванием в нём, заодно изучив все ненужные артефакты, которые Чжаны натаскали к себе, точно сороки. Кажется, даже сокол привык к новому хозяину жилища. Но на четвёртый день, когда Кан снова сосредоточенно читал, к нему ввалилось… тело. Пошатывающаяся туша, в которой не с первого раза, но всё-таки узнался Вэй, рухнула на матрас и издала победный храп, совершенно не замечая обомлевшего Кана. Он-то привык, что братья вели себя как шёлковые и выполняли любой его приказ, как и полагалось по уговору, но не учёл, что критическая доза байцзю способна на злые шутки. Брови Кана поползли вверх. В гробовой тишине он созерцал тело на матрасе, пока у входа не появились старшие братья: Дэлун пьяно улыбался, Цзян хихикал, и на лицах обоих читалось блаженное отупение. Кан совершенно не был готов к такой компании.

– Та-а-ак… – Кан захлопнул книгу, поднимаясь и нависая над пьяным телом. Не понимал он этих братьев. Они ни о чём его не расспрашивали, ничего не выпытывали, всё время подтрунивали друг над другом и болтали без умолку. Это раздражало. Все на юге такие же, или ему повезло натолкнуться на самых глупых? Слегка склонив голову набок, Кан осторожно пнул Вэя носком сапога и пришёл к выводу, что тот окончательно отключился. Ледяным взглядом обжёг тех двоих, которые ещё держались на ногах, и скомандовал:

– На воздух. Оба.

Вытолкав их из шатра, он скрестил руки на груди и совершенно спокойно продолжил:

– Дэлун, отойди и покружись.

– Что-о-о?..

– «Что, господин». Четвёртый день, ты всё ещё мне должен. Сто раз, – скомандовал Кан, устало потирая переносицу. – Идиоты.

– Слушаюсь, господин, – язвительно фыркнул Дэлун, отходя и принимаясь кружиться. – Раз. Два. Три. Четыре…

Кан ждал. Ждал с лёгкой улыбкой на губах, пока старший из братьев не прижал руку ко рту и не рванул к кустам. Кан перевёл взгляд на Цзяна и холодно приказал:

– Теперь ты.

– Ну ты и… гад.

– Да ну? – Кан подошёл к склонившемуся над кустами Дэлуну, взял его за шиворот и дёрнул на себя, заставляя рухнуть на землю. – Вы совсем с ума сошли? Я догадываюсь, где вы нашли выпивку, но завтра начинается наступление. И вы надрались, как три безголовых обезьяны. Ты досчитал до тридцати, а я говорил – до ста. Продолжай.

– Но…

– Кружись! – Кан закатил глаза и развернулся, направляясь в шатёр. – Закончите – растолкайте своего братца и повторите с ним.

Когда Вэя вытаскивали из шатра, Кан снова был поглощён чтением. Он сидел, скрестив ноги, на матрасе, разложив перед собой несколько свитков, которые нашёл среди хлама братьев Чжан, и что-то сверял, становясь мрачнее с каждой минутой. За стенами шатра раздавались не самые приятные звуки, а когда в проёме снова появился Дэлун, Кан вдруг взвился и подлетел к нему с одним из свитков.

– Вы! Откуда у вас это?

– Да что ж тебе ещё надо, демон?.. – почти взвыл Дэлун, отпрянув.

– Ты пришёл в себя, или ещё полечиться нужно?

– Пришёл-пришёл, отстань уже от нас. Мы поняли. Ты не хочешь искать друзей, сам-себе-на-уме-сынок-шэнми.

– Я не… – Кан запнулся и махнул рукой. – Да плевать мне на это. Свитки! Свитки о допросах торговцев из Канрё – откуда они у вас?

– Прихватили копии у дяди. Интересно же! Говорят, Канрё просто завалено золотом и драгоценными металлами, надо же знать, что искать в трофеях.

– Трофеях… – Кан замер, а затем свернул свиток и со всей силы ударил Дэлуна по щеке. – Какие копии?! А если это подлинники?! А если они не попали к руководству? Вы вообще понимаете, что натворили?!

– Да там нет ничего важного!

Кан заморгал, не веря своим глазам. Нет, они не предатели, они – настоящие идиоты с юга. Это лицо, полное изумления, не могло так искусно лгать.

– Так… Так… Небо, за что мне это… Твой брат пришёл в себя?

– Ага… – Цзян появился из-за плеча брата. – Да что тут происходит?

– То, что вы можете попасть на виселицу за предательство. – Кан потёр переносицу и всучил оба свитка Дэлуну. – Значит, так. Марш к дяде за добавкой и подбросьте ему эти свитки на видное место. Раз ещё не ищут вора, значит он такой же идиот, как и вы. И спросите его о… трофеях. Намекните на них, пусть сообразит и передаст генералу. Справитесь?

– Да что там в этих свитках?!

– Наша погибель, – мрачно заявил Кан, пытаясь найти чистый пергамент и чернила. – Мне нужно написать отцу, срочно. Пошли вон!

Когда двое братьев исчезли из шатра, обратно вполз протрезвевший младший, но Кан на него совершенно не обращал внимания, поглощённый письмом.

– Кан… Послушай, – Вэй рухнул обратно на матрас и потянулся к кувшину с водой, – ты можешь думать о нас что угодно, но мы же не дураки… Я слышал разговор. Что случилось? Может, объяснишься?

– О, вы как раз не дураки, вы хуже. Как и ваш дядюшка, не обративший внимание на самую очевидную вещь. – Кан не отрывался от письма. – Вы вычитали про золото и совсем не заинтересовались, почему торговцы Канрё наладили пять путей с Чанкином.

– Ну наладили и наладили.

– Вы на своём юге вообще не изучаете историю или географию? Ты в курсе, чем славится Чанкин?

– Военной системой.

– И огненными кристаллами, осёл. – Кан тяжело вздохнул, перечитывая письмо. – В Канрё не могли не готовиться к войне. Это было неизбежно. А как бы ты отбивался от Империи, если между вами река? Не проще ли всего закидать нас огненными снарядами издалека и закончить конфликт? И всего-то надо – договориться с Чанкином о поставках. Завтра нельзя начинать атаку.

– Ты… шутишь, Кан?

– Ни капли. Начнём наступление завтра – нас поджарят. И как мне донести это до генерала?

– Да так и расскажи, что от нас подслушал!

– Не выйдет. Генерал – дядя Бая…

– Бая?

– Старый враг, всё детство друг друга избиваем. Он быстро придумает, за что меня отправить за решётку. Ещё и отцу письмо пришлёт перед тем, как наши трупы переправят в столицу, если повезёт. – Кан свернул свиток и принялся капать на него воск, чтобы поставить печать от фамильного кольца. – Значит… Значит, так. Когда вернётся Дэлун, надо будет отправить его к генералу.

– Ты с ума сошёл?

– Я думаю рационально, осёл. Небо, ненавижу эту подковёрную возню! Но вы – никто для него. Я имею в виду – не столичные соперники. Есть шанс, что он его послушает, потому что нам нужно начинать рыть траншеи, а не готовиться форсировать реку, понимаешь? А не послушает, что более вероятно… – Кан встал. – Останется молить Небо о том, что отец доберётся сюда быстро.

– Ты Аманю пишешь?!

– Это не шутки. И я понятия не имею, у кого ещё искать поддержки в этой дыре. – Кан помедлил и покосился на Вэя. – Ложитесь в шатре, хватит игр. Вы должны выспаться. Дэлуна я тоже не задержу. Завтра будет жарко.

– Говоришь как старый вояка, Кан. Да может, это просто твоя подозрительность…

– Я молю Небо, чтобы это была именно она, Вэй. – Выходя из шатра, Кан устало посмотрел на звёздное небо. – Не хотелось бы, чтобы мы все погибли из-за глупости.

5. Огненное небо

«Дорогой отец, я молю Небо о твоём здравии! Прости за столь неожиданное письмо, но я должен поделиться с тобой историей моего первого похода. Я познакомился с братьями Чжан: истинные сыны юга, они обладают потрясающей глупостью и непосредственностью, как и их дядя, перехватывающий записи торговцев. Только представь себе: они чуть не проворонили сообщение о том, что Чанкин поставляет огненные кристаллы Канрё, но Дэлун, хвала остаткам разума в его голове, донёс эти сведения генералу. Тем не менее я уверен, что наступление начнётся в ближайшие дни, но не могу себе представить, каким образом мы будем форсировать реку под залпы огня с неба. Как ты понимаешь, моё звание не позволяет задать этот вопрос генералу Вану, и мне очень нужен твой совет.

Пока ещё живой и надеющийся вскоре тебя увидеть, твой сын».

– Ваше Величество, при всём моём уважении к генералу Вану, это безумие.

Аманю казалось, что письмо сына горит в кармане, и ему стоило чудовищных усилий соблюдать придворные правила. В то время как они с Императором прогуливались в тени клёнов по дворцовому парку, Кана могло уже не быть в живых. Он не беспокоился за сына в обычном бою – несмотря на показное пренебрежение, отец зорко следил за ходом учёбы и не раз беседовал с учителями. Кан даже не подозревал, как часто его заставляли прыгать выше головы только потому, что об этом просил Амань с вежливой улыбкой и живой тенью, от которой хотелось сбежать любому нормальному человеку. Его сын, его дочь, его семья должны выжить – это он знал точно, даже если упрямые подростки собираются рисковать головой.

Но Амань был уверен в сыне. Конечно, он видел для него совсем другую карьеру, но вместе с тем понимал: он сам растил Кана так, чтобы тот принимал решения своим умом. Теперь же приходилось пожинать плоды собственного воспитания. Однако он не мог предвидеть вмешательства Чанкина – от одной мысли об огненных кристаллах перед глазами меркло – а амбиции генерала Вана не щадили никого на своём пути. Амань слишком хорошо знал эту военную семью, чтобы быть уверенным – наступление на Канрё не отложат, скорее Ван утопит всё войско в водах реки Хунха, пытаясь принести победу. Невыносимая глупость.

– И что же ты предлагаешь, Цинь Амань? – Император остановился, повернув к нему голову.

Забавно. Все так боялись Аманя, но единственный, кого он мог назвать своим другом, стоял сейчас перед ним и видел скрытый за вечной маской страх за сына. Сына, с которым он не может общаться столько, сколько хочет, иначе проклятье сведёт его с ума. Которого сам отправил на войну, и они оба знали, что это только начало. Император наверняка знал, что Амань, принёсший ему сокрушительные победы в прошлом, уничтожавший армии, танцующий среди дворцовых интриг с ухмылкой, точно лжебоги Калирама, не был на самом деле готов к тому, чтобы получать такие вести.

– Выиграем эту простую войну. Отправьте меня в Канрё, ваше величество, и мы принесём вам победу в ближайшие сроки.

– Хочешь спасти его голову… – Император вздохнул, срывая листок клёна. – Ты ошибся, когда допустил его до оружия. Собираешься прикрывать сына в каждой войне до смерти?

– Дело не в этом. – Амань нахмурился.

– В этом. – Император смял лист. – Я не хочу думать о том, что ты будешь рваться в каждое сражение за своим сыном. Это не пойдёт на пользу ни тебе, ни ему. Впрочем… Сейчас отправляйся. Царство Канрё нужно Империи, но после я не хочу слышать о подобном. Может, стоит перевести его в Императорский гарнизон?

– Мальчишка хочет воевать, ваше величество, это великая честь. Но он будет искать себе приключения даже во дворце, охраняя карпов в озере.

– Он точно твой сын? Что ж… Есть Север. Там на границе проблемы с твоим старым знакомым.

– Лин? Если не пытаться захватить его родину, самая большая проблема этого шэнми – страстное желание хоронить каждого своего человека со скорбью и почестями.

– Вот и прекрасно. Ребёнка он не убьёт, а твой сын поживёт в достаточной строгости, чтобы задуматься о рациональном выборе и больше не быть причиной наших бесед.

– Благодарю, ваше величество.

– Вытащи оттуда войско и возвращайся. – Император покачал головой. – В первый и последний раз, Амань. А про Вана мы поговорим после.

* * *

Пятый день подряд солдаты рыли траншеи у берега реки Хунха. Кан мрачно следил за тем, как шла работа, думая об объявленной Дэлуну благодарности за предупреждение. Слава Небу, это помогло задержать наступление. Он не гнался за рангами (по крайней мере, пока), и уж точно не под зорким оком дядюшки Бая – генерал Ван из смекалки сына шэнми быстро бы построил целую цепочку слухов и заронил бы у императорской семьи мысли об изменнике, который не просто так догадался о хитрости Канрё. Или, если Кан ошибся бы, сочинил бы историю ещё хуже… Бездна с ним. Ему нужно быть осторожным, и эти братья Чжан как никогда оказались к месту. Кан покосился на шатёр новых знакомых и фыркнул. Если это был хитрый план, чтобы втереться к нему в доверие, то сложно было бы не признать его гениальности, но, судя по всему, всё в порядке. Возможно, они будут ещё полезны.

Утро выдалось ужасно холодным: туман застелил их лагерь серым покрывалом, заставляя ёжиться в отсыревшей одежде. Ткань шатра Чжанов зашуршала, и наружу выбрался взъерошенный Дэлун. Заметив Кана, он бросил ему флягу и кивнул на траншеи.

– Доволен?

– Нет. – Кан сделал глоток, даже не возмущаясь по поводу утренней порции байцзю, и бросил флягу обратно. В таком холоде хотя бы поможет согреться. – Плохое утро. Я надеялся, что тумана не будет ещё пару дней.

– Но в тумане проще наступать.

– И могилы красивее выглядят. – Кан поморщился. – Я думал, отец успеет прислать весть об отмене наступления.

– Что ж… Зато у нас есть траншеи. И всё благодаря тебе.

Кан отвесил Дэлуну подзатыльник так быстро, что тот даже не успел увернуться.

– Благодаря тебе! Забудь, что было тем вечером. Вспомнишь – я точно тебя прокляну.

– Ты же не умеешь!

– Уверен?

– Да. – Дэлун рассмеялся. – Мог бы – уже превратил бы нас в трёх лягушек. Ладно тебе, Кан, всё будет хорошо. Может, и не будет сегодня…

В этот момент лагерь вздрогнул от гула рога, созывающего всех к берегу.

– Оставь надежду, Чжан. Пойдём. – Кан направился к своему шатру за оружием. – Да пребудет с нами Небо.

* * *

Несмотря на то что ни Кан, ни его отец не считали решения генерала Вана рациональными, он был далеко не дураком. Вся история с нападением на Канрё появилась не просто из прихоти одного из членов императорской семьи – гораздо важнее эта военная кампания была лично для клана Ван. Последние военные походы Империи отгремели семь лет назад, принеся сокрушительную победу и новые земли для Императора, но не благодаря военным кланам. Как ни противно было признавать Вану, но успех принёс шэнми со своими проклятыми демонами и змеиной хитростью.

Теперь Император смотрел на военные кланы как на пушечное мясо, ведь он обладал чудовищным оружием в лице проклятого, который ещё имел наглость вмешиваться в политику во дворце, и с каждым годом клан Ван всё больше терял влияние из-за этого шэнми. Именно поэтому генерал разработал план, который позволил бы вернуть милость императорской семьи и поставить Циня на место. В то время пока сам генерал думал об этом, его двоюродный брат месяцами убеждал племянника Императора, как нужно Канрё императорской семье. И когда тот окончательно загорелся желанием получить новые земли, Ван с благодарностью принял на себя обязательство принести Империи победу. К тому же как нельзя кстати щенок шэнми оказывался в его подчинении.

Когда войско выступило из столицы к реке Хунха, Ван послал весть к гарнизону у озера Бакбо. Два десятка торговых и пять военных кораблей ждали сигнала, чтобы спуститься по реке к лагерю. Когда же должен был настать день атаки, Ван не собирался бросать людей в воду под стрелы – он хотел создать величайший рукотворный мост для целой армии, чтобы его войско смогло перейти на другой берег по кораблям, выстроившимся в ряд от одного берега к другому. Это должна была быть победа, которую занесут в летописи как историю о военной тактике, к которой не были готовы ни Канрё, ни Империя. А щенок… Цинь очень расстроится, когда тот получит стрелу в шею, брошенный на передовую. Видит Небо, шэнми слишком привязан к своим детям.

План был прекрасным, и даже новость о возможном огне с той стороны не останавливала Вана. Во-первых, подтверждений этой опасности почти не было, а во-вторых, он не зря стягивал речной флот к Хунха и был уверен в том, что реку они форсируют. А дальше… Канрё никогда не славилось своими войсками. Всё, что у них было, – смекалка и дипломатия, но выкупить себе свободу они уже не смогут. Тем не менее Ван прислушался к Дэлуну и приказал рыть траншеи, а ещё – выяснить, почему это Чжаны стали такими умными и внимательными. Когда же ему донесли о том, что южные детишки проводят дни в компании сынка шэнми, Ван сначала не поверил. За мальчишкой он следил и не без удовольствия получал рапорты о том, что тот не более чем белая ворона, которую случайно подрезать будет сплошным удовольствием и логичным концом для всех. Подумав об этом, Ван приказал разделить эту компанию по разным флангам кавалерии, оставив в поле зрения Кана самого младшего, и отправить на передовую всех четырёх. Щенки растут, и его племяннику не нужен сын шэнми с друзьями из семейства Чжан. Если же они погибнут все, то выразить соболезнования отцу и оставшимся братьям в связи с тем, что их дети погибли из-за глупости Циня, будет очень просто. Одной проблемой меньше. И Ван как никто другой ждал, когда гул рога огласит берег. Это будет прекрасная победа…

* * *

– Почему нас разделили, не знаешь? – Вэй гладил лошадь, нервно сжимая гуань дао и оглядывая собравшееся войско.

– Догадываюсь, но надеюсь, что ошибаюсь. – Кан поморщился, рассматривая реку. – Вот чего вы ко мне привязались? Создадите себе проблемы.

– Да мы уже по уши в проблемах. Ты… Слушай, ты готов?

– А ты?

– Не уверен…

– Вот и не задавай глупых вопросов. – Кан помедлил, но, глядя на Чжана вздохнул: – Вэй, я не умею успокаивать. Мы выиграем. Держись рядом, хорошо?

– Куда я из строя денусь?

– Именно. Не хочу твой труп предъявлять братьям.

– А ты всё-таки волнуешься!

– За свою шкуру, не раскатывай губу. Мне проблем с твоим семейством не надо.

– Небо! Кан, ты хороший парень, мы это сразу поняли. И, ну… Слушай, это нечестно.

– Что именно? – Кан приподнял бровь.

– То, что ты один. Ты умный, спокойный, никому не ставишь подножек.

– Может, я просто веду себя смирно, чтобы не получить по шее от генерала?

– Опять заладил. Давай поспорим?

– Снова в рабство захотел?

– Ну уж нет.

– Тогда назови свою ставку.

– Кто целее останется – тот принимает другого в гости на весь месяц.

– Да ты и дня в моём доме не протянешь.

– Посмотрим!

– Дурак… Ладно. – Кан ударил по рукам с Вэем. – Спорим. На юге, наверное, красиво.

– Ещё как. Слушай, они же не помрут там…

– Тебе домой надо с такими истериками. Смотри! Корабли!

Туман был непроницаем, словно они приблизились к границе между мирами, но через мгновение Вэй тоже увидел нос военного баркаса, пришвартовывающегося к их берегу. А вслед за ним ещё одного, и ещё…

– Почему они так близко?

– Становятся друг к другу… – Кан удивлённо следил за рекой, а затем хлопнул себя по лбу: – Мост! Ван придумал проклятый мост!

– Звучит как… хороший план?

– Отличный. Если бы не…

Кан никогда не видел ничего подобного. Природа замерла: птицы покинули берег реки Хунха, не было видно кругов рыб на воде, – и в кромешной тишине вдруг раздались гулкие хлопки. А вслед за ними в небо взвились десятки огненных шаров и искрящимися змеями полетели в сторону их берега. Это мгновение Кан запомнит навсегда: стена из огня в небе, скалящаяся, злая, что собралась обрушиться прямо на них, не оставив никакого шанса на спасение. И это чувство было знакомо ему очень давно.

Они не сбегут.

Он не сбежит.

Чудовище за его спиной.

И перед ним.

Это ловушка.

Люди вокруг остолбенели, и Кану было сложно их упрекнуть в этом: когда ты смотришь в глаза смерти, соблазн замереть невероятно велик. Это же очень легко – остаться один на один со своим страхом и дать ему сожрать тебя. Но Кан точно знал, что хочет жить, и это было самым важным, даже под залпом огненных орудий.

– Вэй, в сторону!

Он наверняка расскажет своим детям, как размышлял обо всём этом, но правда заключалась в том, что выводы о страхе он допридумает после, анализируя и вспоминая. В этот же момент было лишь алое небо, мгновение осознания и рывок с коня. Он никогда ещё не действовал так быстро и уверенно – он буквально дёрнул Вэя за рукав на себя и рухнул в траншею. Они вжались в углубление, и в следующее мгновение земля над ними дрогнула и взмыла в небо от удара огненного снаряда. Свет померк, Вэй закашлялся, наглотавшись пыли, а Кан сорвал с пояса флягу, дрожащими руками вылив на платки воду, чтобы повязать один себе, а второй прижать ко рту Вэя.

– Где братья?!

– На западном фланге.

– Идём!

– А приказы?

– Ты слышишь приказы?! Пошли, бестолочь!

– Но как…

– Дай мне минуту.

Кан осмотрелся, считая про себя. Ещё один залп накрыл их землёй, разорвавшись ближе к траншее. Один, два, три… Через тридцать секунд новый удар пробил траншею перед ними, отбросив Кана и Вэя к другой стене.

– Давай, вставай, вставай! – Кан тянул Вэя за руку. Канрё целится в их фланг, значит, им нужно на западный – там братья и, скорее всего, генерал. – Бегом!

Мир сошёл с ума. Земля дрожала и поднималась в воздух от каждого нового удара, Кана и Вэя бросало из стороны в сторону, пока перебежками они пробирались к западному флангу. Кан, не видевший до этого ничего страшнее приспешников Бая, отсутствующим взглядом провожал разорванные и полусгоревшие трупы, только ускоряя шаг и не думая о том, что переступает чужие останки. Генерал – идиот, они даже не успели…

– Дэлун! – Вэй бросился к брату, лежавшему на краю огненной воронки. Старший из Чжанов полз вперёд, но не мог выбраться, обугленный, весь в крови, с обрубками ног, оставляющими за собой алый след. Цинь замер, не в силах отвести глаз от обломков костей, торчавших из-под лохмотьев штанов, кусков мяса и чёрной кожи.

– Сейчас… Сейчас. Я остановлю кровь… – бормотал Вэй, стягивая пояс. – Кан, да помоги ты!

«Считай. До скольких? Пока не остановлю. Хорошо. Раз…»

– Пять… Вэй, надо уходить. – Кан смотрел на пляски теней в отблесках огней воронки. – Будет залп.

– Так помоги мне!

– Кха… Кан… – Дэлун перевернулся на спину, пытаясь оттолкнуть Вэя. – Уводи его… Уводи.

– Цинь, дай пояс!

– У… во… ди…

Пятнадцать…

Кан вдруг рванул вперёд, схватил за шиворот Вэя и потащил его мёртвой хваткой из воронки. Вэй вцепился в брата рукой, но получил удар ботинком по пальцам, а затем Кан просто перебросил его в соседнюю траншею.

– Отпусти!

– Бегом!

Перерывы между залпами были примерно тридцать секунд. Двадцать, двадцать пять…

Ударная волна отбросила их вперёд. Кан чудом не потерял равновесие и успел отпрыгнуть подальше, увлекая за собой Вэя и проваливаясь в темноту.

Ему снова шесть лет. Он дома, в подвале, и не разглядеть, кошмар это или явь. Чудовище смоляными каплями оплетает его, свисая с потолка и пожирая последние остатки света.

«Ты не убежишь», – говорит Чудовище.

«Встань и смотри», – вторят ему оживающие Тени.

«Встань и смотри, кто на самом деле твой отец». – Темнота оборачивается генералом Ваном, хватает мальчишку за волосы и бьёт лицом об пол, заставляя очнуться под нескончаемый звон в ушах.

6. Бора

Морской бриз…

Тао шлёпал босыми ногами по воде, ловя ветер руками. Мальчик закрыл глаза и слушал стихию. Воздух плясал под его пальцами, море делало вдох и на выдохе подталкивало Тао к берегу. Два шрама на спине ноющей болью напоминали о себе, но он привык. Асуры отобрали у него небо и родителей, но не могли забрать бриз, которым он повелевал. Раньше он любил следить за тем, как ночной ветер приносит спокойный сон людям. Тао отпугивал детей рыбаков барашками от моря и подгонял лодки к рыбному месту. Люди ему нравились, но после произошедшего он потерял всякий интерес к смертным, часами пропадая у воды и играя с ветром лишь для своего удовольствия. В потоках ветра он сбегал от реальности, а бриз под его пальцами становился всё сильнее и злее изо дня в день.

За этим занятием его и застал Юнсан. Он кашлянул, и Тао распахнул глаза, тут же заулыбавшись.

– Вы вернулись!

– Здравствуй. – Юнсан улыбнулся и поманил Тао поближе. – Прости, что так долго, но нам нужно кое-что сделать. Давай пройдёмся.

– А куда?

– На тот утёс.

Юнсан указал на север бухты и протянул Тао оставленные сандалии.

– Вас давно не было… Всё хорошо?

– В Небесном городе не бывает плохо.

Он взял Тао под руку, и они двинулись в путь.

– Я не могу туда подняться…

– Ещё как можешь! Но я обсуждал с остальными твой совет.

– Какой… мой?

– О том, чтобы отрезать крылья асурам. Может, ты и прав, Тао, – улыбнулся Юнсан. – Война слишком затянулась, и у меня есть план, как всё остановить. Но это будет не скоро.

– А Цен и Заан ответят за..?

– Бездна за всё ответит. Осторожно, камни!

– Я не маленький!

– Конечно нет… – Юнсан поймал закачавшегося на валуне Тао. То, что мальчик потерял родителей, было жуткой трагедией, но пустой дом ожил с появлением маленького дэва. Юнсан был так же мягок с детьми, как строг со взрослыми, и этот мальчик, не успевший ещё ничего испортить и испортиться сам, ему очень нравился. Только нужно было исправить одну вещь.

Они поднялись на каменистый утёс, и Тао сел на край, болтая ногами и рассматривая небо. Рукава белого ханьфу трепал ветер. Он был холодным, поднимался из низины на утёс и по молчаливой воле Юнсана тянулся к мальчишке, становясь всё сильнее и сильнее, нависая над ним невидимой лавиной… И в одно мгновение Юнсан вдохнул чуть больше сил, чем было дано Тао от рождения, точно молнии пробежали под кожей.

Голова Тао закружилась. С ураганной силой ветер обрушился на утёс, перелетая его, и, подхватив упавшего Тао, вместе с ним понёсся вниз. Когда до земли оставалось всего несколько метров, Тао вдруг услышал шелест за спиной. Этот звук был таким естественным и знакомым, что он даже не заметил, как распахнул прозрачные крылья, замедляя падение и планируя вместе с холодным ветром, что теперь слушался его легче морского бриза, ласкаясь под пальцами, точно пёс. Приземлившись на песок, Тао запрокинул голову, вдыхая полной грудью, ловя эти резкие ледяные потоки, неумолимо напоминавшие ему о железном отце и уверенной матери. По щекам предательски катились слёзы.

– Ты будешь сильнее, чем они, Тао. – Юнсан уже стоял рядом, следя за ним. – Мы всё исправим. И я дам тебе возможность помочь. Не надо убегать от прошлого…

– Я… – Тао неверяще пошевелил прозрачным крылом и коснулся его пальцами. Настоящее. – Спасибо.

* * *

Спустя пару дней Тао отпросился у Юнсана слетать к дозорной башне.

Мальчишке, обретшему крылья, резко расхотелось сидеть на месте. Он мог днями метаться меж деревьев, взмывая всё выше и падая обратно подбитой птицей, в последний момент расправляя крылья над землёй… Только эти призрачные перья неизбежно напоминали о том, что настоящих Тао лишился навсегда. Ему нужно было занять себя делом – и Юнсан не держал его, лишь запретил отходить от дозорной башни одному. Сил в Тао было больше, чем раньше, поэтому рассчитывать скорость у него получалось прескверно – вот он и влетел в смотровую вышку, едва успев остановить себя крыльями.

Почувствовав удар ветра в спину, дозорный чудом смог отскочить в сторону.

– С ума сошёл?!

– Добрался!

– Я тебе сейчас «доберусь»! Ты что здесь делаешь?

– Я по поручению Юнсана!

– Ах, самого Юнсана… И зачем же он послал тебя?

– Чтобы… чтобы… чтобы проверить работу дозорной башни!

Дозорный долго и внимательно смотрел на Тао, снял шлем и почесал затылок – кого-то этот светловолосый ему напоминал; особенно своим требовательным, хоть и детским тоном.

– Проверить, значит… Слушай, да ты же тот мальчишка, который…

– Тао. У меня имя есть!

– Конечно-конечно… – Вспомнив историю о смерти генерала и его жены и сыне, которого забрал к себе сам Юнсан, дозорный тяжело вздохнул. У него была такая спокойная смена… – Что же мы будем с тобой проверять, посланец лун-вана?

– Всё! – Казалось, от чувства важности момента пшеничные волосы мальчишки распушились, точно у птицы. – Имя! Должность! Доложить обстановку!

Дозорный чуть не упал с вышки, сдерживаясь, чтобы не засмеяться. Для полноты картины Тао не хватало только топнуть ногой. Оглянувшись в сторону чужих земель и не заметив ничего необычного, он снова повернулся к мальчишке и положил руку ему на макушку.

– Хоу, чжунвэй, докладываю: в районе патрулирования обнаружено подозрительное движение, некто пытается пробраться на охраняемую вышку, подозреваю нападение с воздуха. Жду вашего приказа.

– Откуда у асур возду… Да ты издеваешься!

Тао стоял, красный от возмущения, в то время как Хоу не выдержал и захохотал, сгибаясь от смеха пополам, – это было слишком весело.

– Слушай, то, что тебя отпустили летать, не означает, что ты от имени лун-вана можешь кого-то проверять. Скучно дома?

– Не скучно. А вот тебе, я смотрю, очень!

– Уже нет. Ладно, успокойся. – Вытирая слёзы, Хоу подтолкнул Тао к перилам. – Хочешь тут быть – работай. Следи за восточной частью долины, а я буду за западной. Пойдёт?

– Пойдёт.

Тао что-то тихо бурчал себе под нос про слишком весёлых чжунвэев, но честно уставился на восток, преисполненный решимости найти врага и показать этому Хоу, кто здесь настоящий дозорный.

Но служба оказалась не такой интересной, как представлял себе маленький дэв. Ко второму часу непрерывного наблюдения он практически лёг на перила, мрачно смотря вдаль и помахивая нетерпеливо крыльями. Ничего не происходило. Хоу выглядел удивительно спокойным и только раскуривал трубку, выдыхая колечки дыма в ожидании, когда его гость утомится и покинет пост.

Но Тао не собирался сдаваться. Ещё через полчаса он вдруг вскочил и дёрнул дозорного за рукав:

– Смотри! Смотри!

Зелёная долина, за которой они следили, на востоке упиралась в горную гряду и ущелье, из которого с радостным рёвом вырвалось несколько асур. Тао так и замер, вцепившись в Хоу, пытаясь найти среди них рыжего Цена или огромного Заана, но эти асуры точно были для него незнакомцами.

– Сделай что-нибудь!

– Я пошлю птицу в дозорную башню на севере. Всё, – мрачно заявил Хоу, следя за пришлецами. Асуры, смеясь, свернули в сторону от дозорной башни, оборачиваясь из получеловеческого облика во что-то дикое и совершенно Тао противное. Удлинялись когти, а лица превращались в морды с острыми клыками и бешеными глазами. Тень ломала их, высекая костяные хребты на загривках, вытягивая лапы и проращивая лишние ряды белых зубов на морде. Воздух разрезал самодовольный вой, сообщая всему Цияну, что охота прошла успешно.

– Что они там делали?

– Обедали, полагаю. Наша задача – наблю… Куда ты?!

Тао поймал ветер, усиливая его взмахом руки, и рванул с дозорной башни, ускоряясь и летя в сторону ущелья. Стая асур, приметив его, замерла на секунду, а затем двинулась дальше от дозорной башни, с подозрительностью перелаявшись. Хоу ничего не оставалось, как с руганью отправить птицу и соскользнуть вниз по лестнице – летать он не умел. Махнув рукой только подоспевшему на смену второму дозорному, Хоу ударил ботинком о землю, которая тут же откликнулась и приподнялась под ним. Каменный пласт заскользил в сторону ущелья, набирая скорость так, что и лошади не было нужно. Завязывая на ходу волосы в хвост и заставляя землю расступаться под своей каменной доской, Хоу обречённо думал о том, что Юнсан его убьёт, если с этим мальчишкой что-то случится.

А у него была такая спокойная смена…

* * *

Стоило Тао влететь в ущелье, как свет померк. Приземлившись на влажную землю, он огляделся, пытаясь выискать следы нашествия асур. Царила мёртвая тишина. Шелестел ручей, убегая обратно в солнечную долину, деревья закрывали небо, и Тао потребовалось несколько минут, чтобы найти следы и пойти по ним дальше, углубляясь в полумрак. Чем дальше он шёл, тем больше накатывало на него чувство тоски. Что-то тяжёлое, едкое осело в тенях и цеплялось за мысли. Почему-то вспомнился отец, но не таким, как он знал его. Светлый и сильный образ дэва, который всегда был готов защитить, искажался в памяти оскалами мелких ошибок.

Вот Тао отчитали ни за что. Вот к нему были слишком, на его взгляд, строги. Вот его отправили стоять во дворе в качестве наказания, хотя он был ни при чём. Мгновение – и он задыхается от возмущения, но молчит. Молчит и мать. Или ещё хуже – соглашается и поддерживает отца.

Они уехали. Он остался один. Они умерли. Он остался один. Они виноваты в том, что у него больше нет дома.

Или он виноват? Может, дело не в них, а в нём? Может, это он был плохим сыном? Может, он расстроил их перед тем боем? Ведь расстроил же? Лежал и ныл в своей комнате без каких-то крыльев, как девочка. Не разговаривал, не отвечал, почти не ел.

Точно. Они умерли из-за него. И зачем тогда такой сын? Зачем лун-вану такой дэв? Он и Юнсана хочет подставить? Сделать слабым? В этом Тао видит смысл своей жизни? А если не в этом, то в чём? Он ни на что не годен. Просто проблема для всех. И он знает выход – тени знают – простой и красивый…

Тао замотал головой, дёрнул крылом и ускорил шаг. Бред. Надо найти, что же такого здесь делали асуры, остальное потом. Он должен понять. Тогда и полезным станет – когда узнает врага.

И только когда за спиной угрожающе зарокотала магия Хоу, Тао услышал всхлипы. Снова сорвавшись с места, он упорхнул от дозорного, оставляя того хватать рукой воздух и ругаться.

– Да погоди ты!

Тао было всё равно. В мгновение ока он подлетел к дереву, в кроне которого, точно маленькая птица, сидела девочка лет семи. Она захлёбывалась слезами, зажав себе ладошками рот и глядя в пустоту. Косички растрёпаны, простенькое крестьянское платье разодрано в нескольких местах; но она была цела. Заметив Тао, девочка чуть не упала от испуга и перебралась с одной ветки на другую…

Тао знал этот взгляд. Это чувство.

– Эй! Эй, послушай, я – не они. Всё хорошо. Давай я тебя спущу отсюда?

В ответ от него ускользнули ещё на одну ветку выше. Тао заморгал.

– Я… Ну… Я Тао. Давай поговорим. Что здесь произошло?

– Сумасшедшая мелочь! – Хоу стоял внизу, скрестив руки на груди, а вокруг него, набирая скорость, кружили в воздухе комья отменной речной глины. Секунда – и один, состоявший по большей части из грязи и воды, метко прилетел прямо в лоб Тао. – А ну спускайся! – Ещё один комок, на этот раз в плечо. – Я тебя в глиняное пугало превращу, если ты не вернёшься! Считаю до трёх. Раз!

– Тут человек!

– Два!

– Отстань!

– Тр…

Договорить Хоу не успел. Холодный ветер, что секунду назад свободно гулял по ущелью, вдруг ожил, собравшись в единый поток, и резким ударом отбросил Хоу от дерева, а разозлившийся Тао сделал глубокий вдох, снова поворачиваясь к девочке. Та перестала всхлипывать, но смотрела на него теперь с ещё большим ужасом. Хоу же кувырком отлетел по земле, но почему-то не поднялся. Он смотрел на другие деревья и не мог поверить своим глазам. Тихий стон загулял между ветвей – это воздух выходил из открывшихся ртов.

– Бездна меня побери…

На деревьях, раскачиваясь от резкого ветра, висели люди. Десятки людей в стоптанной обуви и пыльной одежде. Похоже, это был торговый караван, но что он делал здесь? Рядом не было ни повозок, ни лошадей. Стервятники ещё не успели найти висельников, запах смерти не разлетелся по ущелью. Платья у людей были сдёрнуты по пояс, и на трупной коже каждого виднелись иероглифы.

Тао замер от ужаса.

– Они… они сами… – вдруг подала голос девочка, замотав головой. – Сами царапали…

Кровь засохла на окоченевших пальцах, кусочки кожи и мяса можно было рассмотреть под ногтями.

– Сами… сами… Другие смотрели. Сами пришли, – как заговорённая, повторяла девочка.

– Откуда? – Тао оглянулся и чуть не забыл, как махать крыльями, когда принялся рассматривать всё это.

– Сами. Сами. Сами, – заладила девочка, обнимая дерево и, наконец, разрыдавшись.

– «Еда…» – Хоу переводил взгляд с одного иероглифа на другой, – «Должна»… «Знать»… «Место»… «Скольких»… «Смогли»… «Спасти»… «Пташки»?

Дальше по кругу.

– Да как это…

– Таково лицо асур… Сними девочку. – Хоу взял себя в руки и стал отряхиваться с видом, будто он каждый день встречал висельников.

– Пташки, – зацепилась за слова девочка. – Пташки не спасут. Глупые пташки. Верить в них глупо. Верить вообще глупо. Глупо жить. Умно закончить. Вот так…

Тонкие пальцы потянулись к поясу, но Тао схватил девочку и, стянув с ветки, опустил её на землю.

– Голову потеряла!

– Верно заметил.

Хоу подхватил девочку на руки. Малышка сначала вскрикнула, забрыкавшись, но стоило Хоу положить ей руку на лоб и зашептать что-то, как она обмякла, а затем и вовсе перестала плакать. Правда, Тао всё равно видел это отчаянное безумие во взгляде.

– Тихо-тихо. Они сошли с ума, Тао. Сами забрались, нацарапали послание, и… ты видишь.

– Это выродки Бездны?

– Да. Асуры питаются, когда разрушают человеческие души. Называют это «изменениями». Вот они их и… преобразили. Кто-то кусает по чуть-чуть, а кому-то довести человека до самоубийства мало – тут уж на что выдумка сработает. Надо возвращаться, здесь живых больше нет. Я сообщу об этом лун-вану, их поймают.

Тао смотрел на трупы. Смотрел внимательно, стиснув зубы, а затем рыкнул и вскочил. Та тоска, что вцепилась в него, стоило ему оказаться в ущелье, вспыхнула и сгорела, порождая тяжёлый и опасный гнев. И хотя в его мыслях бился отчаянный вопрос, как могли эти псины так поступать с людьми, Тао врал себе. Он говорил про себя много красивых слов, длинных, благородных и абсолютно пустых: о долге, о подлости, о том, что надо всё исправить. Так бы сказал его отец. Но люди были ему безразличны так же, как и тогда, на берегу моря. Наглость и безнаказанность – вот что задело его, вспороло зажившие шрамы на спине. Тао видел не трупы, а себя в лапах рыжего чудовища Цена.

Тени ущелья молчали, наблюдая, как сменяется его боль на гнев, как толкает вперёд. И как холодный ветер, бросивший Хоу до этого на землю, взвыл, обрушиваясь на ущелье с новой силой и подхватывая Тао. Дозорному с девочкой на руках оставалось только застонать, потому что через мгновение Тао и след простыл. С каких пор этот маленький дэв стал таким быстрым?!

– И что мне теперь делать?.. – Хоу снова ударил ногой по земле, решив сначала отнести девочку к дозорной башне. Только трупа ребёнка на дереве ему ещё не хватало. Потом разберётся, почему она выжила.

– Сам. Сам сгорит, – всхлипывая, выдала малышка.

– Да чтоб вас всех! А ну, иди сюда!

Девочка была права, бросать мальчишку тоже нельзя. Голова кругом. Хоу закинул девочку за спину, выудил из сумки верёвку и привязал к себе покрепче.

– Держись. Я вам дам «сгорит». А ты только попробуй на себя руки наложить!

– Пташки глупые, – грустно ответила девочка, обнимая Хоу за шею. – Всегда летят на север.

7. Демоны шэнми

Амань торопился. Сколько летела птица? Сколько ему потребуется, чтобы добраться от Лояна до границы? Если Кан прав, то он может успеть уже к пепелищу, устроенному генералом Ваном… Аманю стоило разобраться с этим военным выскочкой гораздо раньше. Прокручивая в голове всю кампанию в Канрё, шэнми с лёгкостью размотал клубок событий, повлёкших к тому, где оказался его бедный, больной разумом сын. Аманю нужна была ночь, одна быстрая ночь, чтобы бросить лошадь и добраться своими силами. Где-то на пыльной дороге из столицы, вдали от деревень и случайных торговцев, он спешился и достал несколько печатей, начертанных на бумаге. Иероглифы не имели никакого отношения к их языку, но с юности что-то в них казалось Аманю таким тоскливо-знакомым… Печати поднялись в воздух, замерли на секунду, а затем пламя охватило их. Вместе со сгоревшими амулетами исчез и шэнми, скользя через тени в сторону границы.

* * *

Кану казалось, что кто-то расколол ему голову надвое – оглушительная боль заполнила сознание. В ушах звенело. Он не слышал, что кричал ему Вэй, и даже не понимал, пытается тот придушить его или оттащить подальше. На ватных ногах Кан отползал вперёд по траншее, потому что знал: надо куда-то идти… Но куда? Мысли спутались, и Кан не до конца понимал, где он и почему. Пальцы вдруг упёрлись во что-то липкое, грязное. Опустив взгляд, он увидел обезображенный огнём труп с распахнутым ртом и выжженным лицом… Кан резко отшатнулся, возвращаясь в реальность, и в этот же момент Вэй зло дёрнул его на себя. Ему что-то кричали, но каждое слово смазывалось в бесконечный звон.

– Не слышу…

– Голова! Ты об камень стукнулся!

– А?

– Пошли, давай, слева ещё траншея!

Кан бы не удивился, если бы Вэй бросил его так же, как сам он заставил Вэя бросить брата. А ещё он знал, что нужно считать, но совершенно не помнил, зачем, но счёт был чем-то очень важен. Кан попытался сказать это Вэю, но говорить оказалось ещё сложнее, чем слышать, а его уже тащили вперёд. Ботинки увязали в грязи, небо над их головами разрывалось огненными снарядами, и среди этой братской могилы вспыхивали осколками в памяти последние дни. Это не походило на войну, о которой им рассказывали.

Теперь Вэй упрямо тащил его вперёд. Кан не знал, что младший Чжан, не получивший такого удара, как он, твёрдо решил спасти его как минимум, чтобы убить самолично. Западный фланг был всё ближе. Оставалось каких-то несколько рывков, и они найдут и брата – живого брата, – он поможет. И генерала тоже найдут, и будет план (Ван же наверняка придумал, что делать)… Но в какой-то момент, несмотря на всё пережитое, они застыли в оцепенении. Липкий и холодный, страх поднялся от теней и оплёл мальчишек, заставляя их прирасти к земле и запрокинуть головы. Чувство самосохранения кричало Кану, что нужно бежать, прятаться, жить, но он не мог – его словно парализовало, и, забыв про Вэя, он одними губами прошептал:

– Чудовище.

Вэй не мог с ним поспорить. Они чувствовали себя загнанной дичью, угодившей в силки, из которых не выпутаться. Всё, что им оставалось, – это смотреть. По небу с неумолимой скоростью приближался огненный шар, невыносимо яркий, искрящийся, жаром выбивающий из глаз слёзы. Так вот каковы они вблизи, огненные кристаллы Чанкина… Ещё мгновение – и они отправятся вслед за Дэлуном.

Может, в следующей жизни небо будет к ним благосклоннее?

* * *

Берег реки Хунха горел. Огненные снаряды, обрушившиеся с неба, гасли не сразу: огонь перебрасывался на всё, до чего мог дотянуться. Восточный фланг, ставший первой мишенью наводчиков, был уничтожен, флот почти полностью потоплен, лошади разбежались, а солдаты пытались спастись и перегруппироваться в сторону от обстрела. Несколько траншей отрезало огнём, и неизбежно начиналась давка в оставшихся укрытиях. Это был провал.

Амань выскользнул из теней на одном из холмов вблизи берега и замер, оглядывая хаос, что творился внизу. Успел и опоздал. В серых глазах всего на секунду отразились отчаяние и страх: среди сожжённого муравейника он пытался найти знакомую макушку, пока не зацепился за две фигуры, которые буквально в последнее мгновение успели отпрыгнуть от очередного удара.

– Идиот.

Паника испарилась, Амань достал из кармана три потрёпанных бумажных амулета, испещрённых в несколько слоёв искажёнными символами. Что-то неуловимо менялось в воздухе вокруг него, а сила Тени вскипала в жилах, и перед глазами мутнело до безумия.

– Жили-были трое братьев… – Печати взлетели в воздух, закружившись вокруг Аманя, набирая скорость с каждым словом. – Впрочем, нет, не жили. Они умерли ещё в утробе и родились, не издав ни единого вздоха. И обратило их Небо в демонов. Бедные, бедные дети великого Императора, они никогда не знали своего отца…

Тени рядом с Аманем дрогнули, оживая. Невидимая волна дыхания иного мира, который люди называли Бездной, далёкого и нематериального, чернильной мглой поднялась из земли и заплясала под руками шэнми. Амулеты в воздухе охватило пламя, но не могло их сжечь, лишь письмена разгорались, изнутри накаляясь от каждого нового слова, взывавшего к ним. Нет, Амань не был безумен, он прекрасно понимал, что делает.

– И обернулись они в чудовищ, неся людям пагубу, смерть и страх. Бедный отец, он так никогда и не обнял своих детей…

Туман, точно живой, клубился под его ногами, и из сполохов медленно вырастали три фигуры. Они росли на глазах, обретая смутные человеческие очертания. Обнажались острые клыки, загорались жёлтым глаза, трескалась чёрная кожа, под которой, казалось, текла лава. Выше и выше, три фигуры уже достигали верхушек деревьев, но не делали ни шага, словно скованные цепями. И прежде чем этот мир оглушил их рёв, Амань холодно приказал:

– Идите. Всё живое на том берегу – ваша добыча.

Тени, сгустившиеся на холме, лавиной рухнули вниз.

* * *

За пару мгновений до того, как мальчишки должны были неминуемо умереть, что-то поменялось. Время если не остановилось, то точно замедлило свой бег – или Кану так только казалось? Он был парализован точно так же, как и Вэй, как и все у этой проклятой реки. Но если Вэй пытался побороть оцепенение и бежать, то Кан, которому это чувство было до боли знакомо, смотрел на огненное небо, словно на спасение. Что-то ему кричало, что лучше смерть, чем то, что уже кружило вокруг них, оживало и прорывалось в этот мир. И когда огонь уже был так близко к ним, невидимая сила схватила их и отбросила в сторону, будто мешки с рисом. Точно так же, как отец тащил его маленького в свой кабинет по воздуху, когда он пытался снять со стены гуань дао.

Небо и земля несколько раз поменялись местами, пока Амань не схватил его за шиворот, оглушённого и беспомощного, как щенка.

– Папа?

Нет, это был не отец. Это не мог быть отец. Просто морок Чудовища. Кан утопал в кошмарах детства: ему мерещилась та тьма, что пыталась забрать его, она была везде, он погряз в ней руками и ногами. Тень облизывала трупы, растекаясь по земле вслед за шэнми со светлыми волосами. Звон в ушах стихал, но за ним пришёл рёв, который не мог принадлежать ни одному живому существу. Мимо Кана прошло нечто настолько огромное и ненастоящее, что он был уверен: это ещё один морок. Монстр буквально горел на солнце, кожа шипела и слезала с него, и вой походил на болезненный стон. Демона будто бы тянуло вперёд, несмотря на то что каждый шаг приближал его к гибели.

– Кан! Что происходит? Кан?!

Вэй. Вэй был жив, и стоило Кану скользнуть взглядом по парящим вокруг отца печатям, как он рефлекторно отвёл взгляд и торопливо закрыл Чжану глаза ладонью.

– Не смотри. Рехнёшься.

– Кто?.. Почему?..

Как ему тяжело давалось даже это. Страх и отвращение, заполонившие все его мысли, тянули Кана к земле, требовали сдаться и ждать своей участи, но он зацепился за этого глупого, ещё живого Вэя, пытаясь навязать самому себе мысли, что он должен вытащить его из кошмара, накрывшего берег. Просто потому, что Вэй ни при чём. Это его Чудовище, его война, его морок. Вэй не знает, понятия не имеет, как с этим жить.

– Закрой глаза. Закрой, кому говорю! И пойдём.

Отец смотрел прямо на них. Впервые в жизни его взгляд казался злым и пугающим, будто опустошённым. Увлекая за собой Вэя, Кан быстро отполз в сторону. Его голова кружилась, ноги не держали, но… Они шли к западному флангу. Они должны дойти до штаба – это цель, всё остальное не важно. В Бездну морок, тени, Чудовище! Если бы он задумался чуть больше о том, что происходит, хоть на секунду, то силы окончательно покинули бы его.

То, что творилось вокруг них, было… чужим. Оживший кошмар, далёкий от всего человеческого. Кан торопился, насколько вообще мог, наталкиваясь на солдат, которые, окружённые теневым туманом, царапали собственные глаза, и на других, замерших, без сил пошевелиться. Но что-то поменялось.

Кан вдруг понял, что обстрел закончился.

* * *

Сын никогда так на него не смотрел. Забавно, что все эти годы в пустой голове Кана не мелькали мысли об отвращении и страхе. Не то чтобы Аманя вообще трогало то, как относятся к проклятым, – это было неизбежно; но дети, даже Сюин, носились за ним, стоило Аманю переступить порог. Конечно, он соблюдал осторожность и не находился дома дольше срока, который считал безопасным для них, – может, дело в этом? Или в ритуале, придуманном для детей, чтобы обмануть… Неважно. Но ни Кан, ни Сюин его никогда не боялись, – он знал это, как и то, что никаких мер предосторожности не хватит, чтобы сдержать влияние Тени в этом проклятом Канрё. Была бы воля самого Аманя, Кан ни разу в жизни не столкнулся бы с дыханием Бездны и не знал бы, на что способен его отец. Небо, ну почему ему не хватило терпения воспитать сына так, чтобы отправить в безопасную страну послом? Но нет: Кан, спасённый в последний момент, пятился от него с выражением ужаса и брезгливости, точно таким же, как у тысяч людей до него. Амань не сказал ни слова, про себя отметив, что сына не ранило настолько, чтобы он не смог добраться до штаба. Безголовый, но сообразительный, а со страхом как-нибудь справится: Амань не зря сделал всё, чтобы у них был шанс выжить. Он развернулся, двигаясь вперёд, маня за собой одного из демонов, который прошагал мимо мальчишек и направился в сторону реки, следуя за остальными. Небо позволило его детям избежать проклятия, и он не собирался отдавать их ни Бездне, ни Императору, ни Канрё.

«Жил-был проклятый отец, который украл силу у Тени…»

Дневной свет губителен для любого порождения Бездны, но Аманю было всё равно. Он холодно следил за тремя чудовищами, прекрасно зная, как долго они могут гореть заживо. И его пленники чувствовали, что чем раньше они выполнят его приказ, тем лучше для всех: Цинь Амань и к людям-то не испытывал жалости, а к этим существам и подавно. Весь придворный лоск слетел с него, рот скривился в жестокой улыбке. Хоть он и прибыл сюда из-за сына, эта битва принесёт ему удовольствие.

«…Но, забрав силу, он впустил её в свою душу…»

На что вообще рассчитывали в Канрё? Это казалось недальновидным. Даже уничтожив войско генерала Вана, они бы лишь втянули себя в длительный конфликт. Но у царства не было защиты. Открытый союз с Чанкином? Соседи этого не потерпели бы. Впрочем, вполне вероятно, что царь Канрё проповедует его же методы, среди которых – «Умирая, забери с собой всех». Это Амань мог понять, но не мог допустить. А раз его величество захотел красивых похорон…

«…И смеялась Тень, ибо знала, что проклятый умрёт…»

Два демона преодолевали реку, словно это был ручеёк, – Аманю не нужен был ни флот, ни время. Облака затянули небо, смягчая губительное солнце; очередной огненный залп летел прямо на чудовищ, вызывая у шэнми лишь ухмылку. По его молчаливой воле оба замерли, и… Первые удары попали прямо в демонов, не заставив их даже пошатнуться. Вместо этого чудовища перехватили снаряды тлеющими на солнце лапами и швырнули в ряд метательных машин на берегу Канрё, точно дети, нашедшие себе забаву. Амань улыбался: он всегда гордился точностью своего контроля. Третьего демона он придерживал чуть в стороне скорее по привычке, зная: нужно быть готовым к внезапной атаке… Но что эти люди могут сделать?

«…А когда придёт смерть, Тень заберёт его и всё, что ему дорого…»

С каждой секундой волна теней тянулась дальше, перетекая с берега Империи вслед за демонами. Оцепенение, охватившее сначала солдат Хань, шло за Аманем. Первые снаряды, выпущенные со стороны Империи, уничтожили несколько камнемётов на берегу, и пожар вспыхнул уже по ту сторону, забирая с собой наводчиков. А вместе с огнём пришёл и страх, расстилаясь под ногами обороняющихся. Амань подошёл к воде, жестом направляя третьего демона вслед за братьями. Грязная игра? Они первыми начали.

«…Потому что Тень умеет ждать…»

Очередной огненный залп лишь замедлил демонов, но ни один не остановился. Аманю хотелось хохотать. Безумие, клубящееся под ногами, затягивало его всё дальше, во мглу и тени. Не лишая расчётливости, оно словно толкало вперёд: «Забери больше, используй ярче, сожги, обрати людей в пепел, чужих, своих, самого себя. Тот, кто берёт, отдаст ещё больше. Возьми всё».

«…Но проклятый был умным вором…»

Это было слишком просто. Амань привык, что у противника есть чем ответить. Будь то Острова с их культом солнца, о которых он вспоминал с содроганием, огненный Чанкин или демоны охоты под рукой верховного жреца Линьцана. Амань знал, что не всесилен и не всемогущ. Но ведь именно поэтому люди сжигают таких, как он, истребляя любого, кому «посчастливилось» родиться проклятым, – слишком чудовищной была сила, которую шэнми мог обернуть против обычного человека. И всё-таки они выжили, хоть и единицы. Если правитель был умён, он знал цену придворному шэнми. Как жаль, что Канрё не повезло. Где же Небо, которое должно их оберегать?

«…И спрятал он от Тени то, что ему дорого, спрятал в печать, преступить которую та была не в силах…»

Обстрел остановился: опережая демонов, до берега Канрё добралась волна Тени. Безотчётный страх обращался в ужас, ледяной и парализующий. Амань холодно следил, как фигуры на противоположном берегу замирали одна за другой, и всё, что оставалось простым людям, – это смотреть, как медленно приближаются порождения Бездны. Солнце уже слизало с них кожу, прожгло морды до костей, но они продолжали идти, подчиняясь приказу хозяина. И когда они достигли берега, Амань слегка склонил голову набок. Подумав, он изменил приказ, оскалившись и потеряв на секунду человеческий облик.

– Не убивайте сразу. Рвите на части.

«…И смеялся проклятый, потому что обманул Тень. И даже смерть свою он у неё отнял, взяв так много, что сжёг свою душу дотла. Красивая вышла бы сказка».

Они собирались испепелить его сына, как соломенную детскую игрушку. Амань любовался огнём, не поглотившим разве что саму реку, а затем развернулся, пропадая в тенях, направляясь в сторону штаба. Ему было плевать на генерала и притязания императорской семьи на это, в сущности, безобидное государство, труп на политической арене. Но пленных он не оставит, ни одного. А теперь нужно поговорить с Ваном. Он, этот великий полководец, ведь жив ещё и не помер от ужаса? К тому же стоит найти сына: если он не в госпитале, то Амань дотащит его туда лично со всей отцовской любовью так, чтобы она чувствовалась в каждом камне на земле. Цинь постарался стряхнуть с себя шёпот Тени и появился в штабном шатре уже с той безмятежной улыбкой, с которой встречал генерала Вана в коридорах дворца.

Он ещё расскажет Сказку тени своим внукам. Им понравится.

8. Госпиталь

Обстрел действительно прекратился, а волна сковывающего ужаса двигалась дальше, покидая берег Империи. Кан тяжело дышал, чувствуя, что с каждой минутой ему становится легче. Крики вокруг стихли. Кана передёрнуло, когда тень под ногами оторвалась от своего законного места и уползла в сторону реки полупрозрачной змеёй, оскалившись ему на прощание. Мираж. Это ничего, это пройдёт. Но Кан уже не мог сказать, что вокруг было настоящим, а что – плодом его воображения. Хотя его товарищам, кажется, пришлось гораздо хуже. Многие из тех, кто не пострадал от огня, изувечили себя сами – неизбежная расплата за то, что произошло. Кан выглянул из траншеи, да так и замер, смотря на три гигантских фигуры, что направлялись в сторону Канрё. Это было… так чудовищно и страшно. Рядом поднялся Вэй, потрёпанный, бледный, но целый, насколько это вообще было возможно. Мальчишки с ужасом наблюдали за пожаром на чужом берегу.

– Цинь! – Его вдруг дёрнули сзади и развернули к себе. Над Каном, спрыгнув в траншею, нависал генерал Ван. – Что ты натворил?!

– Что? – Пожалуй, больше всего на свете Кан не ожидал услышать обвинения, и уж тем более – увидеть полководца здесь. Но Ван потянул его за ворот, и только сейчас Кан осознал, что у генерала перевязано лицо, а окровавленная тряпка скрывает правый глаз.

– Это ты написал своему папаше! Ты привёл его сюда! Ты знал про атаку!

– Но это Дэлу… – подал голос Вэй, и его тут же оттолкнули в сторону.

– Замолкни, Чжан. А ты смотри! Смотри, кому говорю! Твоих рук дело! – Ван развернул Кана лицом к западному флангу. – Нравится?! Нравится, что принёс твой отродье-папаша?!

Не объятый огнём западный фланг выглядел так, словно там только что закончилось настоящее сражение. Везде лежали люди, солдаты перевязывали друг друга, но для многих было слишком поздно. Ван вцепился в Кана мёртвой хваткой, переводя безумный взгляд с реки на солдат и обратно.

– Что такое огонь, когда придёт один проклятый и уничтожит своих собственных солдат? Это из-за его колдовства люди стали пытаться сами себя убить. Клянусь Небом, щенок, я дотащу тебя и твоего отца до Императора и добьюсь того, чтобы всю твою гнилую семью сожгли. Смотри, кому сказал! Вот что несут за собой шэнми. И выжил же сам! Привык, змеёныш, жить среди его чар. А знаешь что? С тебя и начнём!

«Он с ума сошёл», – подумал Кан. Весь этот мир окончательно обезумел, но прямо сейчас генерал не просто не походил на себя, – даже ему, пятнадцатилетнему мальчишке, было очевидно, что Ван растерял всякий рассудок. И он не знал, что делать. Генерал оттолкнул его от себя, схватил за волосы и ткнул лицом в землю, как потрёпанного щенка. Ударом ботинка Ван придавил его к земле и достал меч.

«Встань и смотри, кто на самом деле твой отец», – шептала тень Вана, и Кан практически слышал её хохот.

– Именем Императора, Цинь Кан, я приговариваю тебя к смерти.

– Что?! – Кан увидел, как Вэй бросился вперёд, чтобы помочь другу, но Ван оттолкнул его в сторону. Перечить генералу невозможно.

Это безумие.

Он просто бредит.

– За то, что по твоей вине явился этот демон, ты обвиняешься в смерти солдат, чжунвэй Цинь. Да простит тебя Небо.

Генерал Ван собирался замахнуться для удара, но вдруг что-то липкое и гадкое оплело его запястье, а за спиной раздался насмешливый кашель.

– Кто бы мог подумать, Ван, что вас так тронет слабая тень Бездны.

Невидимая сила держала руку, не давая завершить замах, а Цинь Амань вышел из-за спины Вана, словно всегда там стоял. Дотлевающие печати кружили вокруг шэнми, осыпая землю искрами. Амань разочарованно покачал головой.

– Вы совершаете чудовищную ошибку. Его Величество лично послал меня к Хунха. Не запятнайте доброе имя своей семьи обвинениями в неверности слов его величества Императора, благословлённого Небом. Вы же не предатель?

Он сгноит всю семью Вана в тюрьме и лично проследит, как вздёрнут этого выскочку, но потом, в столице. Кто бы мог подумать: меньше часа, и уже не Канрё, а этот позор рода человеческого собирается снести его сыну голову.

Север. Мальчишку надо отправить на Север, Император прав, у него здоровья не хватит разгонять всех воинствующих идиотов. Какой же ошибкой было наивно считать, что он сможет спокойно смотреть на это! Расслабился. Стареет. Амань устало потёр переносицу, а тени мягко оттолкнули Вана, теряющего рассудок от столь близкого прикосновения к колдовству. Может, всё-таки сделать ему поблажку, как простому смертному? Их разум так легко плавился под давлением Бездны. Часть тени Аманя отделилась и скользнула по одежде Вана, точно полоз, исчезая под повязкой на глазу.

Шэнми перевёл взгляд на застывшего Вэя.

– Чжан, верно? Сопроводи генерала в госпиталь. Ему нужен отдых. Император приказал мне выиграть эту войну. – Амань покосился на титанические фигуры на том берегу, которые давили людей, словно муравьёв. – Так что, пока господин Ван приходит в себя, я заменю его.

– Б… будет исполнено.

Мальчишка был напуган, но стоял на ногах. Амань лениво проследил, как Вэй подхватил генерала, ставшего вдруг таким покорным, и спешно отправился в сторону шатров госпиталя. Они как раз располагались за штабом.

Амань ещё несколько секунд смотрел им вслед, – теперь Ван не придёт в себя часов шесть так точно, – а после склонился к сыну и с удивлением обнаружил, что тот лежит зажмурившись.

– Вставай, не заставляй поднимать тебя.

Молчание. Амань выругался и заставил тени поднять сына в воздух, но изменился в лице, когда понял, что тот не зажмурился, а провалился в обморок. На землю тяжёлыми каплями падала кровь. Быстро проверив пульс, Амань схватил сына за ворот, поднял в воздух новые печати и растворился с ним в тенях, проклиная тот день, когда этот глупый щенок стащил его гуань дао.

На другом берегу, почти догорев заживо, но выполнив приказ, три демона исчезли, будто их никогда и не было.

* * *

– Эй! Кан! Вставай!

Кто-то тормошил Кана за плечо, но он не хотел открывать глаза. Пустота, в которую он провалился, когда добрался до штаба, была спокойной и милосердной. Несколько мгновений он остро чувствовал, что не хочет возвращаться к реальности, где чудовища могут тебя затоптать, с неба летит огонь, а твой генерал готов тебя убить. Мысли ещё не сплетались в единую картину, однако Цинь Кан точно знал: сейчас гораздо лучше, чем будет потом. Но кто-то безжалостно тряс его за плечо, продолжая звать по имени. С трудом разомкнув веки, он обнаружил взъерошенного Цзяна, который навис над ним.

– Доброе утро…

– Да уже вечер. Ты живой?

– Нет. А ты?

– Не смешно. Я в порядке. Лекарь сказал, тебя надо разбудить, так что я…

– Лекарь?

– Так… – Цзян подтащил к его койке какой-то мешок и сел на него, внимательно глядя на Кана. – Ты помнишь, что произошло?

– Цзян, ради Неба! – Кан хотел продолжить, но реальность неизбежно нагоняла его, возвращая память шаг за шагом. – Погоди… Где Вэй?

– Он цел, просто… В общем, он занят.

– А атака?

– Да какая атака… Твой отец хуже любого войска. Мы уже в Канрё, Кан.

– Ты говоришь какой-то бред. Отец здесь?

– Да ты вообще ничего не помнишь.

– Всё я помню: и огонь, и Дэлуна, и…

– А демонов, которых твой отец призвал?

– Его не было на берегу.

– Был.

– Нет.

Мальчишки замолчали, Цзян внимательно смотрел, как меняется взгляд Кана. Он не знал, что сказать, но догадывался: даже сын шэнми не готов был признать, что тот холод, страх, отвращение, волна чужеродной тени, демоны и смерть – всё это было дело рук его отца. Успокаивать Кана он тоже не пытался. Цзян видел всё, что происходило на западном фланге, как и потерявшего рассудок генерала. И Вэя, с пустым взглядом рассказавшего о смерти их брата, и Аманя, на которого невозможно смотреть и перечить которому бесполезно.

Прошло уже два дня после событий на берегах Хунха, и Цзян постоянно навещал Кана, пока тот был в обмороке. Он не знал, зачем это делал, – он не сблизился с сыном шэнми так, как Вэй или Дэлун. Но он следил с замиранием сердца и не знал, хочет ли увидеть, как очнётся Кан, или надеется, что тот не придёт в себя. Цзяна не покидали мысли о том, что это было до боли несправедливо. Их отец не мог влететь на поле боя и спасти Дэлуна, но Кан избежал смерти за тот день дважды, и оба раза благодаря Аманю. Почему он остался в этом мире, а их брат – умер? Цзян понимал, что это не зависело от Кана, но его преследовало гадкое желание задушить сына шэнми, пока тот находился без сознания. Он отгонял эти мысли, напоминая себе: даже Вэй признал, что без помощи колдовства Цзян лишился бы и его, но…

– Твой отец был там. И тебе нужно поговорить с ним. – Цзян хлопнул Кана по плечу. – Встать можешь?

– Конечно.

Кан кое-как сел, но чуть не рухнул обратно. Взгляд у него помутился, а затем он завыл от приступа боли. Кан поднёс руку к лицу, удивлённо глядя на бинты. Коснулся головы и перевёл взгляд на Цзяна.

– Что ещё лекарь сказал?

– Жить будешь. Ожоги, пара царапин, но ты серьёзно ударился головой. Сказал, если очнёшься сегодня, то всё будет в порядке.

– А отец?

– В штабе, с генералом. Кажется, они смогли договориться, хотя Ван сам не свой. Ты не торопись. Принести тебе поесть?

– Воды. – Кан промолчал, оглядывая шатёр, а затем добавил: – Цзян, мне… жаль. Дэлуна было не вытащить, Вэй…

– Тебе не о чем жалеть. – Цзян поморщился. – Ты ни в чём не виноват. Но оставь это для своей семьи, ладно?

– Хорошо.

Растерянность на лице Кана исчезла, скрываясь за привычной маской безразличия. Ну конечно. И почему Вэй занят, тоже догадывался. А он расслабился. Поверил в возможность дружбы.

– Спасибо, что разбудил.

Цзяна невольно передёрнуло, потому что на мгновение в серых глазах Кана отразилась фамильное пренебрежение ко всему миру.

Цзян принёс ему флягу с водой, ещё раз хлопнул Кана по плечу, пробормотал что-то про выздоровление и ушёл, поглощённый своими мыслями; да и не так много у него было свободного времени. А Кану только и оставалось, что сидеть на походной койке, делая глоток за глотком, и рассматривать полевой госпиталь. Как много раненых. Лекарей действительно не хватало, на земле валялись грязные бинты, а воздух был наполнен едким запахом лекарств. Рядом с ним лежало несколько обугленных тел, а чуть дальше – стонущий солдат с повязкой на лице. Кан совсем не хотел думать о том, что это влияние его отца лишило кого-то глаз. Когда-то он и сам ослепил дружка Бая, но он и не замечал, насколько в тот момент был похож на Аманя. Та детская разборка казалась ему справедливой, а это…

Ему не привиделось.

Холодный страх ехидно царапнул где-то внутри, но Кан отмахнулся.

Что он может с этим сделать? Чудовище из подвала живёт не только в подвале, он это знал. Но то, что оно ходит ручной псиной за его отцом (или отец за чудовищем), – это было открытием. Ему правда стоило поговорить с отцом. Посидев ещё полчаса, Кан кое-как поднялся и медленным шагом направился к лекарю, который, осмотрев его, бесцеремонно приказал не занимать место в шатре. «Встать можешь – иди в строй, голова у тебя не отваливается, будешь жить».

* * *

– Значит, царь Канрё отказывается сдаваться?

В штабном шатре генерал Ван недовольно перевёл взгляд с Цинь Аманя на карту. Он старался не вспоминать то, что произошло два дня назад.

– Предсказуемо. Иногда власть ослепляет настолько, что человек готов умереть ради неё. Небо отвернулось от этих земель. – Амань выглядел удивительно спокойным, но все его мысли были сосредоточены на госпитале. Бездна побери, он способен превратить аванпост в пепел, но не в состоянии вылечить собственного сына! Каждый раз, когда он приходил проведать Кана, тень в его ногах, кажется, смеялась над бессилием самоуверенного смертного. И с каким удовольствием он вернулся бы сейчас с сыном в Лоян, но он был связан обещанием закончить эту кампанию. И он старался. Даже слишком. Однако вести из Канрё лишь раздражали Аманя – царство отказывалось капитулировать и упрямо цеплялось за свободу.

– Придётся идти на штурм. – Ван поправил повязку. – Надеюсь, без демонов, шэнми.

– Всё зависит от вас, господин генерал. – Амань подобрал с карты резную фигурку, обозначающую столицу Канрё. – Император приказал мне выиграть, чьими силами – неважно.

– Четверть войска, господин Цинь. Ваше появление забрало четверть войска.

– Другая четверть сгорела. Какое счастье, что у нас осталась ещё половина личного состава, не правда ли?

Ван скрипнул зубами и хотел было что-то добавить, но в шатёр вошёл солдат и поклонился.

– Господин Цинь, из госпиталя передали, что ваш сын пришёл в себя.

– Спасибо. – Амань сжал фигурку и слегка склонил голову набок. – Что ж, через два дня мы будем готовы к штурму, генерал. Вы же изучили бумаги, которые предоставил Чжан?

– Безусловно.

– Тогда не мне вам объяснять, что запасов кристаллов Чанкина недостаточно на всю страну. Учитывая записи торговцев, Канрё остаётся только защищать столицу. Возьмём её, и истории конец.

– Надеетесь поскорее вернуться в Лоян?

– Такова воля Императора. – Амань безразлично пожал плечами. – Чтобы не усугублять ваши потери, предлагаю зайти с двух флангов. Неважно, на кого отвлечётся стража – на солдат или на… мои силы. Закончим за день, кто-то пробьёт оборону.

– Согласен.

– Видите, мы прекрасно умеем находить общий язык. – Амань подбросил резную фигурку, и она вспыхнула чёрным пламенем, сгорая в воздухе. – Подумайте о позиционировании, я скоро вернусь.

– Рад, что ваш сын в строю.

– Как и я – тому, что вы не совершили измену, генерал. Империя потеряла бы прекрасного полководца.

* * *

Кан стоял у шатра, бледный и самоуверенный, как обычно. Больше всего на свете Аманю хотелось взять его за шиворот и повесить на воротах родового поместья на пару дней, чтобы тот хорошенько подумал о своём поведении, но вместо этого он только холодно оглядел сына. Хвала Небу, в доспехи ещё не вырядился и на коня не вскочил.

– Ну что, и как тебе воюется?

– Отец…

Амань вздохнул и обнял Кана, на секунду вцепившись так, что тому стало больно. Как он ни пытался заставить себя казаться спокойным, руки не разжимались. От силы его хватки мальчик закашлялся.

– Кх-х… задушишь.

– Бездна тебя знает, может, я в последний раз тебя вижу. Пятнадцатилетний идиот. – Амань отпустил сына и нахмурился. – Что сказал лекарь?

– Жить буду. Отец, Хунха…

– Не то, что я хотел тебе показывать.

– Но это был ты.

– Я. Теперь ты сам увидел, за что на самом деле не любят нашу семью. Возможно, придётся повторить при осаде, так что как-нибудь смирись со своей памятью и не смотри на меня побитым щенком.

– Подожди, – Кан покачал головой. – Все эти… тени… демоны. И то, что в подвале. Что ты сделал тогда?

– Тогда?

– Когда я был маленьким.

Отец замер, удивлённо взглянув на сына. Помнит? Он-то надеялся, что Кан и Сюин забудут ритуал или посчитают его дурным сном. Память резко выбросила на волю воспоминания о безжизненном детском теле, из которого он самолично вынул душу, а затем…

– Защитил. От всего, что ты видел на берегу. Тебя это не коснётся, как и всё, чем я занимаюсь. – Амань помедлил и поправил повязку с лекарством на голове Кана. – Если кто-то и убьёт тебя, то только я – и то за твою беспросветную глупость. Иди уже, переоденься, если не собираешься в таком виде завоёвывать свою первую столицу.

– Я уже завоевателем стал?

– Малолетним. Не переживай, это твоя первая и последняя столица. Император предложил прекрасное место службы.

– Я не хочу в гарни…

– О, не переживай, тебе понравится. И никакой спокойной охраны с высоким довольствием и карьерным ростом – всё как ты любишь. Ты хорошо помнишь карты границ Линьцана?

Он всё исправит. Амань не спал эти два дня и теперь надеялся, что сможет умереть на пару часов, а потом он разберётся – с сыном, с Ваном и с Канрё. Впервые в жизни мысли о Севере и верховном жреце Линьцана успокаивали его – там будет как минимум безопасно.

9. Дэмин

Лоян, столица Империи Хань, состоял не только из Запретного города и кварталов, в которых жили знать и ремесленники. Между внутренними и внешними стенами столицы расположился район бедняков, грязное и тёмное место, где крошечные лачуги жались друг к другу глиняными боками, а точное число их обитателей было известно лишь Небу. Здесь правила нужда: за крышу над головой приходилось драться, не хватало ни тепла, ни еды, ни даже света. Цена человеческой жизни могла равняться чаше риса, да и то, если повезёт. Цинь Кан совершенно не знал, каково это – спать на улице, воровать, чтобы не умереть с голоду, и не иметь за спиной ни дома, ни имени, ни последнего цюаня[3].

Зато знал Цинь Дэмин.

Никто не мог сказать, сколько лет этому мальчику и где его нагуляла безумная мать. Дэмин рос, как дикий зверёныш, в том клоповнике, что по местным меркам всё ещё можно было считать домом. С самого детства он слушал бесконечные истории о придворном шэнми, который, по заверению матери, был его отцом, но выдумывала мать почти так же много, как и пила: не проходило и дня, чтобы она не сжимала чарку с дешёвым пойлом трясущимися руками. Чем старше Дэмин становился, тем больше сомневался в каждом сказанном слове, но никогда не спорил: мать была выше и сильнее, а значит, она и права.

Но рассказывала она самозабвенно: про далёкие острова, где правит великий царь и почитают культ Шэньхуо, про то, как Цинь Амань прибыл туда и увёз её, а потом… Потом, если мальчик был слишком легкомыслен и успевал скрыться, матушка переходила к побоям, повторяя, что он – демоново отродье, которому место на костре. Как Дэмин выжил, не знал даже он сам, но прятаться и молчать, чтобы не привлекать к себе внимание, он научился раньше, чем ходить. И всё же его наследство состояло из фамилии, которая не стоила в этом месте ничего.

В тот день, когда войско возвращалось в столицу, Дэмин и знать не хотел, даровало ли Небо победу над Канрё или нет. Его жизнь была далека от проблем государства, их перебивала стойкая нужда найти себе еду любыми способами. Тяжёлая работа в подпольных мастерских чередовалась с попытками хоть что-то украсть. За каждую чашу риса нужно было платить, а за возможность заработать – делиться. Дэмин не верил никому и почти не говорил: не потому, что не умел, а потому, что взвешивал каждое слово. И если Кан, который понятия не имел о его существовании, рос и становился сильнее, то Дэмин, хоть и был ненамного младше, но выглядел как ребёнок, – без солнца и мяса он мог если не умереть, то точно не вырасти.

А ещё у Дэмина был секрет, о котором он никогда не собирался рассказывать…

* * *

Впрочем, было бы ложью утверждать, что Кан ни о чём не знал. Несколько лет назад, когда они с сестрой играли в прятки, одна сумасшедшая добралась до чёрного хода в их поместье и начала кричать. Она звала Аманя, сотрясая воздух такими отборными ругательствами, что дети не смогли пройти мимо и спрятались за углом кухни, запоминая каждое слово. А запоминать было что: она кричала, будто их отец породил и бросил своего сына, бросил слова на ветер, бросил, в конце концов, и её. «Чудовище, монстр, ты оставил меня наедине с этим проклятым ублюдком! Видит Небо, культ Шэньхуо должен был сжечь тебя на Островах, ты околдовал меня, демон! А потом убил, убил их всех, ты всегда убиваешь с улыбкой на звериной морде!» – кричала умалишённая, а дети забрались на ограду, чтобы увидеть, кто же это такой интересный на улице.

– Ей язык вырвут, – тихо шепнула Сюин, протянув Кану руку, чтобы тот поднял её на черепицу.

– Всенепременно. А у нас разве есть брат?

«Жалкий трус, выйди и признай свои преступления!»

– Не удивлюсь. Отца часто не бывает дома.

– Он маме из-ме-ня-ет?

«Расскажи своей жёнушке, что ты творишь, когда тебя нет дома! Императору расскажи!»

– Ой, дурачок. Маму выдали за папу, потому что она сама проклятая. Думаешь, это по любви?

– Ну, это же не повод… – Кан провёл сестру к краю крыши так, чтобы они могли видеть сумасшедшую.

«Бездна должна была сожрать тебя, выродок!»

– Меня тоже отдадут за кого-то, кого отец выберет. – Сюин толкнула брата в плечо кулачком. – И если я встречу красивого мальчишку, то, конечно…

– Сюин!

– А что? Как будто тебя спрашивать будут. Это наш долг.

«Забери своего щенка туда же, откуда ты сам выполз!»

– Ну не с этой же. Ты посмотри, это глина в волосах?

– Мне кажется, её стошнило на ханьфу…

– Фу!

«Жизнь мне испортил, всю судьбу сломал, посмотри, во что я превратилась!»

Домашняя стража, которая до этого послала за городскими патрульными и молча отталкивала женщину, вдруг расступилась, а к ней, худой и взъерошенной, вышел сам Цинь Амань. Дети замерли в предвкушении. Но отец только смерил нищенку презрительным взглядом, поморщился и повернул голову к одному из стражников.

– Ты. Да, бестолочь, к тебе обращаюсь. В моём доме служат шуты или солдаты? За какие заслуги вы получаете жалование, если не можете разобраться с этим убожеством без моей помощи? – спросил он ледяным вкрадчивым тоном, а стражник с трудом выдержал его взгляд. – Отзовите патруль. Чернь невменяема. И бросьте меди – пусть помнит, что знать милосердна. Останется – прогнать.

Кан и Сюин расстроенно переглянулись. Это всё? Они-то надеялись, что увидят душещипательную сцену или хотя бы то, как стража отнимет у неё язык. Но отец ушёл, а женщину действительно просто оттолкнули подальше от поместья, не забыв выполнить распоряжение господина и швырнуть на дорогу пару медных цюаней.

– А вдруг у нас и правда есть брат? – Сюин задумчиво смотрела в ту сторону, куда выгнали женщину. – Пошли!

– Куда? – Кан даже растерялся.

– Проследим за ней! Надо проверить. Догоняй!

– Сюин!

Ну и что ему оставалось? Только спрыгнуть вслед за сестрой.

Но как ни старалась Сюин догнать странную женщину, та словно в тенях растворилась. А когда они добрались до внутренних стен, то оказалось, что их так просто не перепрыгнуть, как дома, а стражники вовсе не собирались нести ответственность за то, что пропустили двух знатных отпрысков дальше, в кварталы бедняков. И никакие угрозы самоуверенной Сюин их не впечатлили, так что от этой идеи стоило отказаться. По крайней мере, в этом убеждал сестру Кан, но фамильное упрямство не позволяло ей так легко сдаться.

Они предприняли вторую попытку на следующий день, на этот раз хорошо подготовившись. Кан даже захватил с собой крюк с верёвкой, чтобы перебраться через забор там, где никто не увидит, а Сюин – еды, если им придётся задержаться. Это было опасное и захватывающее приключение. Именно тогда они признали, что взрослые не так глупы, как им казалось: стражники поймали их по ту сторону стены не позже, чем через десять минут, и привели к отцу – с подобающим почтением, но железной хваткой.

Месяц после этого Сюин убиралась, а Кан тысячу раз написал иероглиф «почтительность» и познал все прелести работы в архиве сыскного приказа. Амань же ласково пообещал, что выдаст дочку замуж за человека из самого скучного захолустья, какое сможет найти, а сын навсегда забудет про офицерскую школу, если в их пустые головы вновь взбредёт мысль принимать на веру любую погань, которую льют им в уши. На прогулки в трущобы отец наложил табу, проинструктировал городскую стражу, а за вопросы о брате дети отправились до ночи стоять на коленях во дворе, отчего пришли к стойкому убеждению: отец что-то скрывает. Но с годами эта история стала восприниматься ими как детская глупость – с тем же успехом они могли поверить, что отец занимался пиратством, когда не был дома. Или в то, что он ест детей.

* * *

Возвращение из Канрё, до которого не было дела Дэмину, проходило очень ярко. Амань растворился на подходе к Лояну, оставив все почести генералу Вану. Кан и Вэй проехали через ворота столицы в стройном ряду таких же победителей – вот уже целая неделя, как их повысили до капитанов. Никто не смел ни думать, ни говорить о том, что произошло на самом деле, хотя каждый с содроганием вспоминал и Хунха, и последовавшую за ней осаду: Амань снова призвал своих демонов, на этот раз, как и обещал генералу Вану – обойдя крепость и не подвергая пагубному влиянию Бездны войска Империи. Лоян встречал солдат как героев, хотя на душе у них была тоска.

Вэй кашлянул, привлекая внимание Кана, – они почти не говорили ни до, ни после осады.

– Да?

– Помнишь наш спор?

– Конечно… – Кан растерянно покосился на Вэя, удивлённый тем, что тот заговорил об этом.

– Тебя всё-таки приложило больше. В общем, я жду тебя в гости, в любое время.

– Спасибо. Отец говорил о том, что меня перераспределят, так что я не знаю, когда смогу…

– Это не страшно. Можешь обменять на сокола.

– В смысле?

– Пустынный сокол из нашего шатра, помнишь? Он Дэлуна, – Вэй помрачнел. – Я не то чтобы готов сейчас об этом говорить, и…

– Выполнять обещание.

– Да. Прости, твой отец…

– А чего ты ждал? – Кан поморщился. – Что это всё россказни? Что он – добрый волшебник, а я – бедный непонятый одиночка? Я говорил вам с самого начала.

– Дай времени время, хорошо? Я не считаю тебя плохим, да и… Дэлун сделал бы так же.

– Надо же, дошло.

– Поэтому забери его птицу, правда. В знак того, что я не считаю тебя гадом.

– Кхм… ладно.

– И я буду рад письмам.

– Странный ты, Вэй…

– Отец говорил, что я импульсивный. – Вэй пожал плечами. – А мать – что быстро сужу о людях. Нехорошо это.

– Они забыли ещё о том, что ты так глуп, что продолжаешь пытаться наладить дружбу. – Кан закатил глаза, но улыбнулся. – Договорились. Как зовут сокола?

– Никак…

– Значит, назову Дэлуном.

Они переглянулись и как-то грустно улыбнулись. Это была не та дружба, которую они себе представляли, и не тот поход, о котором мечтали. Но они были живы.

* * *

– Глядите-ка, господин шанвэй[4] пожаловал!

Сюин буквально налетела на брата, стоило тому переступить порог дома, и повисла у него на шее, звеня многочисленными браслетами. Она с детства презирала тяжёлые платья с длинными рукавами, многослойные ханьфу и строгие накидки, вот и расхаживала в цветастых шароварах, пока стены поместья скрывали её от осуждающих взглядов.

– Отец уже всё рассказал, он был дома! Ты гляди-ка, голову не оторвало!

– Сюин! – Кан рассмеялся, подхватил сестру и закружил, отрывая от земли, но затем поставил на место. – А ты выросла.

– Да вас два месяца не было, придумаешь ещё. – Сестра потянула его вглубь дома. – Пойдём, переоденься. И мама уже заждалась. Теперь ещё и ты пропадаешь не пойми где, дома повеситься можно! А ещё отец оставил тебе записку.

– И ты её, конечно, прочитала?

– Нет.

– Сюин.

– Ладно тебе. Кан, возьми меня с собой, а? Помнишь, как мы пытались через стену попасть в бедняцкий квартал?

– Только не говори мне, что отец меня туда отправляет.

– За какими-то покупками для ритуалов. Кажется, он зол на тебя, так что будешь бегать, пока в отпуске.

– Ещё лучше… Но нет, не возьму.

– Это ещё почему?

– Потому что это дурь. Я и сам туда не хочу, но тебе там точно не безопасно.

– Ого, один поход, а уже забыл, кто тебя каждое утро во дворе бьёт!

– Ты правда хочешь, чтобы родители переживали, все эти выскочки нашли повод для слухов, а папа отправил тебя за тридевять земель? Надо вас с Вэем познакомить, пока он в столице, – он расскажет, как скучно жить в южной глуши.

– Что за Вэй?

– Да так… Младший из Чжанов, странный парень.

– Младший? – Сюин присвистнула. – Братья его за наследство живьём съедят. Не повезло.

– Между прочим, он хороший парень, не сватую же я его тебе. Ты сама жаловалась, что общаться не с кем и дом наш – обитель скорби для такой невероятной, умной, умелой, самой красивой на свете…

– Ой, хватит, я поняла!

Кан хихикнул. Сюин закатила глаза.

– На самом деле, идея посмотреть на твоего первого друга вне этих стен звучит невероятно заманчиво.

– Ладно. Но только если ты пообещаешь, что мне не придётся ловить тебя за ногу на внутренней стене.

– Когда это у тебя так получалось? Война тебя портит, Кан.

– Угу, поэтому меня ждёт чудесный Линьцан.

– Ну и где радость в голосе? Ты же не хотел в городской гарнизон.

– Вот и отец так сказал… Хватит, дай переодеться уже. Эй, не трогай клетку!

– Мама, Кан привёз трофейную птицу из Канрё! Мам!

Кан вздохнул. Но, если быть честным, он скучал по семье. Где-то в своей комнате матушка продевала в ушко иголки новую нить с тем же невозмутимым видом, с каким она шила, когда дети дрались, отец таскал их по воздуху, в подвале что-то клокотало, а дом наполнялся обещаниями закопать заживо и тирадами о том, как важно соблюдать канон сыновней почтительности. Оба ребёнка пошли в Аманя, но они разнесли бы всё поместье в щепки, если бы не спокойная госпожа Цинь, приводящая в гармонию эти взрывные души. В коридоре размеренно шуршала метла, третий час наводя порядок в том же ритме, в каком поднималась и опускалась иголка в руках госпожи Цинь. И никто эту метлу не держал.

Список отца выглядел очень интересно: Кан таких иероглифов и не знал, но был убеждён, что их выдумали исключительно для совершения подобного рода покупок. Вряд ли в бедняцком квартале он найдёт что-то хорошее: любой товар, попавший на прилавок честным путём, он мог достать и в их части города. Ладно… Кан поморщился, подходя к воротам. Он уже вырос из того возраста, когда это затхлое место казалось чем-то диковинным и интересным. Больше всего на свете ему хотелось вернуться домой, на пару дней забыться и отмыться от похода. Но вместо этого он коротал вечер здесь. В памяти невольно всплыла история о сумасшедшей, но теперь стражники молча пропустили его, не думая ни тащить домой, ни хватать за воротник. Это даже показалось ему забавным.

В глубине трущоб за странным гостем наблюдал худой мальчишка с пустыми глазами. Такие – из знати – редко заходили сюда. По его наблюдениям, они были либо опрометчивы, либо утомлены мирной жизнью, либо сами нечисты на руку. Этот, при оружии и в доспехах, не выглядел лёгкой жертвой. Опасно. Может и руку отрубить, не вызывая стражу, и никто ему ничего не скажет. Мальчик жался в тень, словно пытался закутаться в неё, но голод грыз его всё злее. Работу ему не давали уже несколько дней, а в той дыре, куда он забивался на ночь, можно было съесть разве что крысу. И он с безучастным смирением думал о том, что даже крысу может отнять любой пьяница, и хорошо, если не убьёт за неё. Иначе…

Ему было всё равно. В душе беспризорника царила пустота – не злая, а безразличная, и в первую очередь к морали, которой не существовало в этом месте. Голод жёг сильнее, и мальчишка решился действовать, бесшумно нагоняя молодого богача.

– Господин, господин, не найдётся ли у вас ломтя хлеба? Моя матушка болеет, господин, я…

Старая песня о новом. В его глазах – слёзы, в голосе – беззащитная дрожь, он разве что не ползает в ногах, умоляя подать хоть крошку. Старшие приметили выходца из знати сразу, стоило такой птице перелететь через стену. «Принеси его кошель – и возьмём тебя карманником», – сказали ему, пнув в ту сторону, куда пошёл незнакомец. А мальчику очень хотелось есть. С кошеля ему отдадут часть денег, и тогда он сможет воровать, и никто его не побьёт за то, что распустил руки на чужой территории. Это была хорошая сделка. Мальчишка покорно ждал, пока его отшвырнут, незаметно приближаясь, чтобы срезать с ремня кисет и убежать так быстро, как только сумеет. Но юноша ожидаемо рыкнул на него и оттолкнул. Мальчик сделал вид, что заваливается, бледные пальцы зацепились за кисет, и вдруг богатей слишком резко и быстро перехватил его руку.

В первую секунду мальчик даже изумился: ни разу его ещё не ловили вот так. Но этот, из знати, дёрнул его к стене, заломил руку за спину, а ещё через мгновение он ощутил холод стали, прижатой к горлу.

Вывернуться было невозможно; плохо, опасно. И прежде чем мальчик собрался открыть рот, чтобы заплакать, оттянуть время, соображая, как выкрутиться, незнакомец заговорил первым.

– Считаешь, что можешь вот так просто своровать деньги, крысёныш? Мне тебе правую руку отрубить, левую или?..

Кан вдруг замолчал. Держал он всё так же крепко, и мальчик не мог понять, что случилось, а тот смотрел в землю. Он уже видел подобное, видел на берегах Хунха, когда внутри одной тени, привычной, жило что-то чужеродное и живое. И сейчас оно смотрело на него, скрываясь за худым беспризорником. Кана передёрнуло, вспышками возвращая в тот проклятый день, и только бесконечные тренировки не позволили ему разжать руки и отпустить мальчишку.

Чудовище было рядом с этим воришкой. И подступившая к горлу тревога – слабая, лёгкая, но уже заставляющая ненавидеть его, царапала душу до боли знакомо. Ошибки быть не могло.

– Как зовут? – требовательно рыкнул он, и мальчику ничего не оставалось, кроме как ответить. Брыкаться он уже не пытался, жалобный вид будто смыло с его лица.

– Дэмин.

– Меня – Цинь Кан, Дэмин. – Кан нахмурился. – А ты – проклятый. Вот так дела…

10. Пленник

И всё-таки мести у него не получилось. Он так торопился, так был поглощён своими мыслями, что не успел осознать, как попал в столь унизительное положение. Пока Хоу мчался следом, Тао успел нагнать стаю асур, но оказалось, что даже его новый ветер – не то, с чем можно нападать на взрослых, хоть и несколько озадаченных такой погоней, врагов.

Тао подбили, связали, и теперь он сидел с кляпом во рту: его возмущения были совершенно невыносимы. Асуры не понимали, что делать с этим птенцом. Тао с остервенением пытался вызывать ураганы, а потому вожак стаи молча сжал его шею когтистыми пальцами, сидя напротив и всем своим видом показывая, что просто свернёт её, если Тао продолжит надоедать. Им нужно было принять решение.

– И что это за воробей?

– Понятия не имею, Раал. Может, они стали отправлять детей в разведку?

– Вот только этого нам не хватало. Эй, мелочь! Я вытащу кляп, если ты перестанешь вопить.

Варвары. Они были противны ему одним своим видом.

Юнсан правильно называл их животными: лохматые, дикие, зрачки вертикальные, все эти когти-рога-клыки – если не могли нормальный облик принять, то лучше бы оставались зверьми. И это порождает Бездна? Тао знал, что внешний облик асур – лишь оболочка для теней, а значит, им самим нравится так выглядеть.

Омерзительно. Пока он размышлял, вожак щёлкнул пальцами, наводя морок, чтобы их внезапную стоянку не приметили дозорные дэви. Вожак казался самым противным, может, потому что напоминал Тао о Цене и Заане. Он был огромный, каштановые волосы даже сейчас больше походили на шерсть, и Тао никак не мог отделаться от мысли, как вообще он ухитрился заплести столько мелких косичек… Ему кажется, или их украшали кости? Наверняка человечьи. Асурам ничего не стоило отрубать людям пальцы и делать из них украшения. Нормальную одежду они тоже подобрать не могли: грубо сшитые шкуры и цветастые ткани – ну точно жалкая попытка подражать человеческим нарядам. Тао так засмотрелся на стаю, что только сильнее сжавшая его шею рука этого – Раала? – заставила очнуться и мрачно кивнуть. Кричать было явно бессмысленно, придётся смириться.

По крайней мере, до тех пор, пока не подоспеет Хоу. Он ведь должен его искать?

А асуры решили устроить допрос. Тао снова вернули возможность говорить, и вожак склонился к нему, заглядывая в глаза.

– Итак. Зачем?

– Вы убили тех людей в ущелье! – выплюнул Тао.

Его бесстрашие и глупость всё больше забавляли Раала. Асура фыркнул и сильнее сжал пальцы на шее – скорее из любопытства, ожидая, начнёт ли этот мальчишка бояться.

– И ты решил наказать нас за это? Посмотрите-ка, мы имеем дело с доблестным защитником еды.

– Люди – не еда, ты, наглый, подлый, кх-х-х…

Раал закатил глаза, перекрывая на секунду воздух Тао. Но затем ослабил хватку.

– Еда. Что ж ты не защищаешь кроликов? Люди их убивают с тем же успехом, что и мы – людей.

– Раал, я слышу дозорного.

– Да чтоб Небо рухнуло, – Раал на секунду задумался и кивнул. – Берём с собой. Возвращаемся, быстро.

Тао даже не успел вскрикнуть, как ему снова заткнули рот, а в следующее мгновение Раал обернулся в огромную волкообразную тварь, которая перехватила пастью его маленькое тело и потащила за собой, точно подбитую утку.

* * *

Как Хоу ни торопился, он опоздал. Ещё свежим было эхо морока в воздухе, он видел замаскированные следы стоянки, но асур уже и след простыл. Хоу выругался, беспомощно оглядываясь.

– Птички всегда летят на север… – снова заладила девочка, сидевшая у него на спине и державшаяся за его шею.

– Да-да… Бездна, Юнсан убьёт меня, он же не мог сам на них напасть…

– Птички глупые.

– Надо пойти по следам, может, успею… Или вернуться к башне за подмогой.

– Очень глупые.

– Послушай, ты не могла бы не…

– Улетают из гнезда…

– Да что ты заладила!

– … и ломают шеи.

Раздался хруст. Тело Хоу обмякло и рухнуло на землю, а девочка спрыгнула с него и принялась деловито переворачивать труп. С неё медленно, словно клочьями лопающейся кожи, сползал морок. Вот она уже старше, вот зрачок в левом глазу раздвоился, а волосы будто опалило огнём. Тонкие коготки срезали сокровища: прядь волос дэва, камушек из кармана и одно ухо. Сунув его в рот, девочка запрокинула голову, до боли всматриваясь в свет солнца.

– Интересно, дракон сильно разозлится? Надо рассказать брату…

Хмыкнув, девочка обернулась лисицей и побежала обратно в сторону ущелья. Её звали Ида, и она была Первой из трёх Старших асур. Ни Хоу, ни Тао не были столь сильны, чтобы заметить обман, и приняли её за человека, а ей… ей было любопытно.

Самую капельку.

* * *

Когда Тао выплюнули, он кубарем прокатился по земле, тут же вскочил и попятился, пытаясь разобраться, где же он оказался. Путешествие в зубах Раала, вопреки надеждам, только мешало запоминать путь – Тао так трясло, что через полчаса дороги стало тяжело даже думать. А привезли его в ставку этих тварей. Он не мог сосчитать, сколько же на самом деле асур было под командованием Раала, но стало очевидно: тот отряд, за которым он погнался, был всего лишь разведкой. Только он вжался спиной в какой-то шатёр, как вдруг ткань разрезали длинные острые когти и схватили Тао за шиворот, выбив из горла испуганный выдох-вскрик. Не успел Тао опомниться, как его подняли над землёй и деловито рассматривали, вертя во все стороны, точно игрушку.

– Не надо!

– Ого… Да это же птенец! – Через уже прорезанную дыру, игнорируя вход, на волю выбрался асура, поймавший его, и при свете солнца… ошибки быть не могло. Эти рыжие космы и хищная улыбка, огромные лапы, чёрные, словно обугленные, когти и пальцы. Тао будто вернулся в свой кошмар, и частью этого кошмара был он – Цен.

– Да вот, представляешь, погнался за нами после охоты, ну точно сам лун-ван с неба рухнул. – Раал уже принял человеческий вид и по-хозяйски проверял мешки с провизией. – Сестра твоя где, Цен?

Тот на секунду замер, словно к чему-то прислушиваясь, а затем кивнул самому себе.

– Скоро вернётся. – Цен с интересом подхватил Тао за одно крыло и теперь держал на весу, оставив того бестолково барахтаться в воздухе. – Гляди-ка, отрастил пёрышки. Как же там тебя звали… А, вспомнил! Тао!

– Я убью тебя! – Поборов свой страх, Тао забился в лапах Цена, а вокруг них тут же взвихрился ветер, поднимая дорожную пыль. – Тебя, Заана, сестру твою!

– Вот как? Я передам Заану, он будет смертельно напуган, – хохотнул Цен и подбросил Тао в воздух повыше, тут же хватая его за второе крыло. – Очень страшно.

– Гад!

– Погоду прекрати портить, малявка. Не то собьёшься в полёте и случайно упадёшь прямо в суп. Ты, конечно, костлявый, но… Стой смирно.

Сказав это, Цен одним рывком опустил Тао на землю и, подумав, снова исчез в шатре, чтобы вернуться с тонкой цепью, которую накинул на шею Тао, как удавку.

– Это ты хорошо его поймал, Раал. Вернётся Первая – уходим.

– Домой?

– Да. В Сораан. У нас тут победитель Заана появился, надо их познакомить.

– А цепь зачем?

– Первая заговорит, чтобы не следить за ним целый день. Я слышал, что Юнсан пригрел этого сиротку.

– Да ну?

– Ага. Значит, и примчится за ним уже к вечеру. Одним выстрелом трёх ястребов – я думаю, улов вполне удачный. Это здорово, что ты решил заглянуть к нам на огонёк, Тао. – Цен похлопал по щеке мальчика, хватающего ртом воздух. – Есть хочешь?

Ему было чертовски страшно. И он совершенно не понимал, что делать. Сражаться дальше? Смириться? Попытаться сбежать? Ни родители, ни Юнсан ничего не говорили о таких вещах, а гнев, распалённый Бездной, окончательно выветрился, оставляя Тао наедине с жестокой реальностью.

* * *

Хороший вышел день.

Братья считали бегущую в ущелье лисицу слабой, ведь Тень не наградила её ни длинными зубами, ни разрушительными способностями, но они знали: Ида была Первой. У каждого есть своя роль, но каждый – и Старшие, и остальные – лишь продолжение Бездны. Она же была её сутью, первым творением и вздохом.

Голодом.

Как мало люди и дэви знают о настоящем голоде, это просто смешно, – так смешно, что даже стыдно. Они записывают его в недостатки, но тогда и она сама должна быть одним сплошным недостатком. Бездна так не считала. Ида возвращалась к стоянке своими тропами, собрав немного сокровищ с оставшихся на деревьях трупов, подобрав камушки у ручья, своровав пустое ласточкино гнездо и посадив в рыжие волосы такого же рыжего, уродливого и заносчивого паука.

Голод создаёт движение. Только чувствуя голод, чувствуешь жизнь, но люди и дэви отказывались это понимать. Людям вообще нравились дэви – им удобно поклоняться, это Ида тоже знала. Светлые, мудрые и холодные – и люди тоже хотели такими быть. Но на самом деле люди были ближе к ним, асурам, только признавать свои слабости совсем не хотели. Смешная еда, красиво горящая в своих желаниях, самая-самая вкусная. Люди цеплялись за свой разум, а асуры всего-то и делали, что раскрывали им глаза. Ида не понимала, почему они так сопротивлялись: настанет новая жизнь, новый круг перерождений, и кто-то, чья душа закалилась, будучи кроликом, станет волком, встав вместе в один ряд с асурами. Так было, есть и будет, но люди хотели получить всё здесь и сейчас. Быть живучими, как асуры, и мудрыми, как дэви. Когда-нибудь их это погубит, а сейчас…

Ида закрыла глаза, слыша, как её зовёт брат. Они всегда были связаны – одна стая, один мир, один род. Тень их порождала и укрывала, Тень вела Иду тайными тропами сквозь ущелье так, чтобы никто её не заметил. Она скоро вернётся, пусть Цен не беспокоится.

И всё же… Неужели так приятно создавать себе кумиров, строить им храмы и раболепно преклоняться перед дэви и так противно признавать своё место дичи перед асурами? Смерть в охоте не лишена чести, а ползанье на коленях перед небесными «богами»… Куда оно заведёт?

Когда Ида вернулась, то, конечно, обнаружила, что Раал не сплоховал и принёс в зубах того птенца, за которым гнался смешной дэви со вкусным ухом. Ида прокралась незаметно, появившись за спиной Цена, и, закрыв ему глаза холодными руками, шепнула:

– Развлекаешься?

Цен и впрямь отдыхал, сидя на бревне у костра и лениво помахивая перед носом мальчишки куском сырого мяса. Тот наотрез отказывался есть его в таком виде.

– Ну же, птенец, ты же голоден. О! – Цен довольно оскалился и чуть отклонился назад, запрокидывая голову и глядя на сестру снизу вверх. Ида тоже посмотрела на него, но сверху вниз. В его глазах отражалось её лицо: бледное, точно восковая маска, неровно насаженная на череп. – Нашла сокровища?

– Целую гору. Ты тоже играешь?

– Ага. Знаешь этого?

– Был в лесу. Слабый, так легко запутался в тенях и потерял разум… – Ида перевела взгляд на замершего Тао и закрыла сначала правый глаз, потом левый. – Мы его съедим?

– Если будет плохо себя вести – да. Но вообще у меня есть идея получше. Можешь заговорить цепь?

– Лентяй. – Ида перебралась через бревно и села на колени Цену, взяв в руки цепь и склонившись над ней, нашёптывая заклинания над звеньями, но взгляд её не отрывался от маленького дэва. Цен потянулся к сознанию Иды, рассказывая о своём плане, и тот показался ей не таким уж плохим. Это вспыльчивый Цен придумал? Или Заан? Не важно.

Мальчишку словно приковали к месту, он хотел отвернуться, но почему-то не мог.

– Т-ты… ты кто?

– Я расскажу. – Ида попробовала на зуб сталь цепи и покачала головой. – Слушай, маленький дэв, и слушай внимательно, тайны – есть самое важное, они всегда скрыты в тени. Тайны – по нашей части, но за них нужно платить. Кто расскажет тайну, тот и души лишится.

Тао попытался отступить, но не смог. Каждое слово Иды словно впитывалось в эту цепь. А девочка продолжала, перебирая звенья:

– Сколько верёвочке ни виться, а всё едино петлёю на шее затянется. Небесный город ошибается, Тао. Нам безразличны люди. Они для нас – как дичь для волков, нам их не жаль, мы не радуемся их бедам. Лун-ван тебя обманывает, маленький дэв. Ослеплённый своей уверенностью, он развязал эту войну, но не с нами – с миром. Твой дракон взял на себя ношу, выдержать которую не в силах. Не он создавал этот мир – не ему и устанавливать правила. Без тени свет ослепляет, без света тень всё проглотит. Твои родители погибли от глупости, твой дракон погибнет от гордости. Душа приходит в этот мир, рождаясь человеком, асурой или дэвом, растёт, пухнет и погибает, чтобы вернуться обратно в течение вечного цикла. Как прорастёт – так и переродится, а после снова умрёт, и круг за кругом, снова и снова, покуда движется колесо. Нет ни зла, ни добра, ни порядка, ни хаоса, есть лишь мы, вы и беспомощные, лишённые колдовства люди. Твой дракон хочет спасти их не больше, чем мы. И он будет так горд и глуп, маленький дэв, что придёт за тобой. Не потому, что ты ему важен, а потому, что не хочет проигрывать, не желает нам уступать. И ты увидишь его истинное лицо – дракона, что сожжёт мир дотла своим светом. Как цепь в руках моих наматывается, так и слова мои привязываются – не забудешь, не пропустишь, слышать будешь день и ночь. Не сбежишь отсюда – крылья притянут к земле, голос мой станет в ушах твоих криком, и не разобьёт его никто, кроме Юнсана. Жди его, думай и смотри, что он сделает. Но скажешь кому о словах моих – задохнёшься, как подвешенный на цепи. Жди и смотри…

Ида отпрянула от цепи, спрыгнув с колен Цена, и поймала кусок сырого мяса, тут же сунув его в зубы и довольно мурлыкнув. Кажется, она проглотила его даже не жуя.

– Сам не мог, братец? Теперь не улетит, пока на нём эта цепь.

– Это… это тёмное колдовство… – беспомощно залепетал Тао, обнимая себя, но его никто не слушал.

– Да разве я так сумею? – Цен взъерошил гриву рыжих волос. – Хитрости, узлы и перекрестья – это по твоей части. Что ж… – Он отпустил цепь и покосился на Тао. Тот тут же попытался взмахнуть крыльями, но не смог. Что-то действительно тянуло его к земле, перехватывало горло удавкой, и он захрипел, прекращая попытки. Тао призвал на помощь ветер, но в ушах тут же зазвенели слова Иды, потусторонним эхом повторяя странную историю всё громче и громче, пока Тао не схватился за уши и не осел на землю, оглушённый голосом, который переходил на крик и слышен был только ему одному. Стоило Тао прекратить, как и шум стал затихать. Тяжело дыша, он устало посмотрел на Иду.

– Кто ты такая?

– Первая. – Ида подобралась к нему, где-то уже подхватив второй кусок мяса, и затолкала его Тао прямо в рот. – Ешь, дэв. Другой еды нет, голодать – плохо. Ты забавный. – Ида оглянулась на Цена. – Можно мы будем дружить?

– Ты у него спроси, – хохотнул Цен и поднялся, разминая руки. – Раз уж ты вернулась, пора отправляться в Сораан.

– Соскучился по Заану?

– Если бы. Порой мне кажется, что я слышу его чаще, чем себя. – Отмахнулся Цен. – Домой хочу. Я этими плясками вдоль границы сыт по горло, поохотились – и довольно, пора бы и честь знать. Тебе тоже стоит отдыхать, знаешь ли.

– Я тебя старше, между прочим.

– И до сих пор не выросла. – Цен улыбнулся во все клыки, запутал чёрные когти в волосах Иды. – Это чтобы я тебя на плечах носил, да?

– Ну, такой здоровяк точно не развалится… – Ида задумчиво смотрела, как Тао пытается не задохнуться от куска мяса, и держала холодную ладошку у его рта, чтобы тот не выплюнул угощение. Когда Тао наконец проглотил, у него даже слёзы на глазах выступили, но Ида лишь безучастно наблюдала за ним. Она схватила мальчика за руку и потащила куда-то в сторону.

– Пойдём, послушаешь сказки.

– Какие сказки? – Тао уже ничего не понимал и устал возмущаться.

– Сказки Тени. Мы всегда рассказываем сказки о добыче, которую нам довелось поймать. Может, когда-нибудь и о тебе расскажем. – Ида уже тянула его в один из шатров. – Люди погибают не просто так. Мы вспоминаем тень, что прорастает в них, толкая в пропасть. Лучше всего, кстати, получается у Цена. Мы даже лица собираем.

– Лица?

– Ага. Самые разные. – Ида заулыбалась. – Старшим не любая добыча подходит, слабая душа не насытит. Хотя Раал тоже интересно рассказывает, а ведь ему много не надо. Впрочем, он тоже умеет находить в простых людях любопытные вещи. Может, ему стоит научить и тебя?

Тао казалось, Первая сделала что-то большее, чем заговор на цепи. Его чувства словно померкли, её слова не отзывались болью в душе, хотя она называла добычей живых существ. Он невольно вспомнил о колдовстве Юнсана в чайном домике, когда тот погасил истерику Тао. Это было… очень похоже, но по-другому. Страшно.

– И что же нужно Старшим?

В конце концов, он может узнать что-то новое.

– Особенные. Яркие и важные, те, кто сгорит красиво и медленно. Ты сам поймёшь. – Ида затащила его в шатёр и упала на цветастый настил из узорчатого расписного шёлка.

– А как же сборы?

– Одно другому не мешает. Братья будут собираться и рассказывать. Ты не слышишь наших голосов – ты же не асура. Но я перескажу. И это будет ещё одна тайна. – Ида как-то странно оскалилась. Цепь, которую накинули на Тао, волочилась по земле, и дэву показалось, что от слов Иды она стала ещё тяжелее.

И он вовсе не был уверен, что хочет узнать тайны Первой.

11. Ласточка и мышь

Дэмин упёрся лбом в стену и жалобно заскулил.

Зачем цзюэ[5] – высшей знати – сдалось его имя, он совершенно не понимал. Но слова этот Кан говорил опасные, ещё и громко, хотя переулок и казался пустым. Дэмин не хотел наживать лишних проблем, его жизнь и без того была ими переполнена. Но что ты сделаешь, когда сам ростом с десятилетнего, а к твоему горлу приставлен острый кинжал?

– Господин… О чём вы, господин? – опустив голову, едва слышно зашептал он. – Помилуйте, умоляю вас, помилуйте, цзюэ всегда были благосклонны…

О, он прекрасно умел реветь и изображать несчастного сироту. А ещё бить в спину, отнимать еду у соседа по переулку и драться за последнюю корку хлеба, сжимая самодельный нож тонкими детскими пальцами. Этот Цинь вёл себя, говорил и выглядел, как очередной лощёный холуй. Дэмину же просто нужен был кошель. Дэмин не чувствовал ужаса, страха или трепета перед гостем их квартала, только отстранённо вспоминал, что фамилию, которую назвал знатный выродок, мать приписывала его отцу.

По крайней мере одному из первой десятки предполагаемых. Ну приписывала и приписывала, от её пьяных бредней никогда не было толку.

Чего этот Цинь хочет? Отрубить ему руку, как вору? Стража даже внимания не обратит, разве что похвалит за бдительность. Сжечь, как проклятого? Если он – сын шэнми, можно сыграть на том, что его отец тоже проклят, разжалобить…

Так что же? Что?

Цинь держал его крепко. Но Дэмин почувствовал ту секунду, когда хватка должна была ослабнуть. Он уже готов был вырваться, но сдержал себя. Бездна! И что же ему есть, если он выживет? Отрубят руку – калекой тоже не протянуть. Плохо.

Пока он размышлял, цзюэ вдруг схватил его за волосы и приложил об стену так, что боль оглушила Дэмина, а зрение опасно поплыло. Он не успел рвануться в сторону, хотя и почувствовал: его отпустили. Убьёт. Точно убьёт.

Но вместо следующего удара в него полетело что-то небольшое, размером с камень, стукнуло в бок. Цинь отступил на шаг, внимательно следя за Дэмином и не убирая кинжала. Не настолько туп, чтобы опустить оружие. Играет с ним?

– Тебя никто не любит. И никогда не будет, – сказал Цинь холодным, задумчивым голосом, наблюдая, как Дэмин подхватывает с земли кисет. Не тот кошель, что он пытался своровать, а второй, с личными деньгами. Там было не так уж и много, но…

– Скорее всего, ты умрёшь в этой дыре. Бездна заставит людей отвернуться от тебя. Проваливай и помни, что знать милосердна.

Дважды повторять не потребовалось.

Кан мог поклясться, что оборванец растворился в воздухе вместе с подачкой, хотя и приложил он его сильно. На самом деле Кан не хотел его бить, но ещё больше не хотел получить укус или ответный удар – от такого вполне стоило ожидать. Мда…

Он потёр затылок и оглянулся, пытаясь вспомнить, где та лавка, куда просил заглянуть отец. Ну и дыра! И этот… В любой другой ситуации он бы отрубил ему руку, даже не задумываясь, но в незнакомом мальчишке – брошенном, голодном и нищем – Кан на секунду увидел себя. Он как никто знал, что ждёт проклятого, а это Небом забытое место совсем не похоже на уютный дом семьи Цинь. Здесь и спрятаться-то негде, а Дэмина будут ненавидеть, не зная, почему; могут и вовсе сжечь народным судом, если он себя выдаст.

Долго он не проживёт – и это почему-то тронуло Кана. Такая судьба ждала бы отца, если бы ему не посчастливилось родиться в знатной семье?

Кан ускорил шаг, задумавшись над одной очень странной идей.

* * *

Дэмин не поверил своим глазам.

Спустя несколько дней Цинь вернулся. Это был всё тот же цзюэ, которому хватило ума, чтобы поймать его за руку, а затем хватило глупости, чтобы швырнуть кошелёк. Причин такого поступка Дэмин так и не понял, но, честно говоря, это его совершенно не беспокоило. Гораздо важнее принести добычу старшим и преподнести её должным образом. Теперь у него была работа и защита, а значит, голодная смерть откладывалась на неопределённый срок.

Но Цинь пришёл в тот же квартал, в то же время и явно кого-то искал. Дэмин наблюдал за ним издалека, прячась в тенях, и чуть не выругался, когда они встретились взглядами. Если Цинь пришёл поймать его, то теперь точно сдаст патрулю стражи. Дэмин перелез через узкий пролом в стене, стремительно бросился в соседний переулок и не выглядывал оттуда до тех пор, пока цзюэ не ушёл. Однако на том месте, где Цинь его заметил, Дэмин обнаружил свёрток.

Быстро схватив его и утащив подальше от опасного места, под льняной тканью и мотком бечевы он нашёл хлеб: свежий, белый, пахнущий так невероятно, что сомнений не оставалось – приготовили его только сегодня. Когда Дэмин приоткрыл разломленный пополам хлеб, то так и сел на пол в своей конуре: внутри пряталось самое настоящее мясо. Хвала Небу, матери больше нет, потому что делиться таким сокровищем он не хотел.

Ни с кем. Никогда в жизни.

У него чуть рассудок не помутился. Рот тут же наполнился слюной: так сладко, так вкусно и маняще пахло мясо – просто невыносимо. Но Дэмин сдержался, завернул угощение обратно в лён и затянул бечеву покрепче.

Нельзя.

Никому нельзя верить.

Нельзя брать из чужой руки, нельзя есть всё, что подбираешь с пола. Нельзя, даже когда умираешь с голоду. У Дэмина не было наставников. Он на своей шкуре испытывал правила, которые нужно соблюдать, чтобы выжить на улице, и усвоил их очень хорошо.

Дэмин стиснул зубы, в последний раз взглянул на свёрток и спрятал его подальше – спрятал до тех пор, пока запах не выветрится, чтобы никто не пришёл разузнать, каким богатством он разжился. Мясо он достанет и продаст, а свежий хлеб можно обменять на целую меру риса.

Дэмин даже не знал, когда родился. Но не будь он так осторожен, сегодня был бы прекрасный день, чтобы назначить его своим днём рождения.

* * *

Вернувшись из бедняцкого района, Кан заглянул к Вэю на постоялый двор – своей резиденции у Чжанов в столице не было, да и нужна ли она тем, кто круглый год живёт на юге и не собирается переезжать из родного дома на лето? Цинь помнил их последний разговор, но он обещал Сюин познакомить её с новым другом (правда, мнения этого самого друга никто не спрашивал). Впрочем, судя по тому, как безучастно Вэй валялся на кровати и курил трубку, Кан не отвлекал его от важных дел.

Вздохнув, Кан опёрся о дверной косяк и помахал рукой.

– И долго ты собираешься здесь разлагаться?

– До тех пор, пока не придёт какой-нибудь надоедливый столичный. – Вэй выдохнул клуб дыма и покосился на Кана. – Какая часть фразы «дай времени время» тебе не понятна?

– Сестре моей скажи. – Кан тяжело вздохнул. – Слушай, пойдём, заглянешь к нам в гости? Она меня сожрёт, если я тебя не приведу.

– С чего это?

– Ну… Не то чтобы у неё было больше друзей, чем у меня. Да и не дело тебе тут одному пропадать. Почему домой не собираешься?

– Не хочу.

– Видеться с братьями?

– Говорить о Дэлуне. – Вэй сделал ещё один вдох и выпустил колечко дыма. – Нас всегда было много, но он для нас с Цзяном был по-настоящему старшим братом. Вроде как союз неудачников: дети, которым ничего не достанется. Всегда в стороне. Понимаешь?

– Да… Вэй… – Кан подошёл поближе и навис над ним. – Я не Дэлун, но он точно был бы недоволен, если бы ты сидел и хоронил себя здесь. Пойдём. Ты же хотел посмотреть, как живёт семья шэнми.

– Уже насмотрелся при Хунха, спасибо.

– Обещаю, там не будет никаких демонов. Если только не считать Сюин – она вечно меня по дому за уши таскает.

– Подкупаешь представлением «Цинь-младший унижается перед девочкой»?

– Вроде того. Пойдём, хватит.

– А, Бездна с тобой, не отстанешь же!

К счастью для Кана, по дороге они не наткнулись ни на кого из его «друзей» детства, а дом встретил гостей тишиной и уютом: отец снова растворился в череде придворных интриг и специальных поручений Императора, а матушка что-то вышивала. В первые мгновения Вэю могло показаться, что резиденция рода Цинь ничем не отличается от любого другого дома высокопоставленной столичной семьи – те же стражники, ворота, слуги, резьба по дереву и дорогая черепица на крыше. Но стоило зайти во двор, как…

Увлечение Сюин модой Калирама переходило всякие приличные границы. Сестра выбежала навстречу, и Кан закатил глаза: ещё бы глаза выкрасила каким-нибудь тёмным порошком из тех, что используют девочки, чтобы казаться красивее, честное слово! Зелёный шёлковый наряд из шаровар и туники, подобранный в цвета Империи Хань, дополняла накидка, наброшенная на плечи, и несколько десятков браслетов на руках. Длинные волосы Сюин заплела во множество косичек, собрав почти все в хвост. Скоро она так и в люди начнёт выходить, если отец её не остановит, а могла бы и сари выбрать для разнообразия, раз уж так увлекается западными странами. Но Вэя, кажется, Сюин уже впечатлила – он замер, переводя взгляд с брата на сестру.

– Сюин, это…

– Вэй, верно? Ты – тот, кого брат обыграл и заставил быть слугой на неделю!

Вэй недовольно покосился на Кана, но тот примирительно поднял руки вверх:

– Ну было же.

– Мог бы и не рассказ… – Вэй замялся, но решил начать сначала и поклонился Сюин. – Да, я Чжан Вэй, младший из…

– Ой, оставь это отцу, если его каким-то чудом занесёт домой. – Сюин подскочила к гостю, бесцеремонно схватила его за руку и потянула за собой вглубь двора. – Пойдём, великий воин, спорим, что я тебя тоже обыграю?

– Я не… Что она… Кан?

– Ничего не знаю. Страдай.

Лицо Кана выражало искреннее, непередаваемое облегчение, что сегодня на его месте оказался кто-то другой. Но долг старшего брата обязывал его следовать за этими двумя.

– Матушка! Матушка, у нас гость! Кан привёл того мальчишку, что напился перед боем!

– Кан!

– Ну было же…

* * *

Они провели время вместе до заката, и это было… забавно.

Кан и Сюин посмеивались над Вэем, который шарахался от самых безобидных, на их взгляд, вещей. Он не был привычен ни к мётлам, что убираются сами по себе, ни к летающим блюдам, любезно поданным к ужину самой госпожой Цинь.

Сюин, как и обещала, обыграла Вэя в сянци – с разгромом и победным кличем. Она болтала с мальчишками обо всём: от слухов, что Кан пропустил в кругу детей придворных сановников, пока был в походе, до рассуждений о последней военной кампании, в которой участвовал её отец. Сюин заставила Вэя съесть несколько столичных деликатесов и пообещала в следующий раз положить его на лопатки на тренировке, если, конечно, у него хватит мужества драться с ней. Вэй краснел, отвечал невпопад и, кажется, совсем не старался выигрывать, но, к облегчению Кана, хоть немного повеселел. Чтобы закрепить результат, Кан расстарался влить в него столько байцзю, сколько смог. Их гость не сопротивлялся, а через пару пиал уже Кан и Сюин, раскрыв рты, слушали болтовню Вэя о южных ящерах, лавролистных лесах и папоротниках, вязкой хурме и бумажных деревьях. Сюин попробовала раскурить трубку, к которой братья Чжан приучили Кана, закашлялась и обозвала их обоих дураками, ничего не понимающими в том, как нужно себя травить.

Близилась ночь, и Кан повёл Вэя к постоялому двору, категорически не приняв уверений в том, что тот сможет сам добраться до дома, будь он хоть трижды пьян.

Вэй шагал по улице, вымощенной гранитными плитами, и зачарованно смотрел на закатное небо.

– Она точно летящая ласточка!

– Что?

– Сюин. Ты не замечал? Живёшь с ней под одной крышей.

– Вэй…

Кану стало как-то неловко.

– А зубы? Ты видел, какие у неё зубы? Точно белая морская раковина!

– Скорее, как у акулы, один раз она меня укусила в детстве, и…

– А её наряды! Ей так идёт этот западный шик!

– Ты в порядке?

– Она затмит луну и посрамит цветы, Кан…

– Я даже не знаю, должен ли я тебе врезать или отвести к лекарю. Ты слишком долго пробыл у нас дома – может, проклятье отца на тебя подействовало, и…

– Даже страх перед шэнми не остановит меня от того, чтобы увидеть её ещё хотя бы один раз!

– … и высосало остатки мозгов. Ну, или это байцзю.

– Ничего ты не понимаешь.

– Я понимаю, что мне стыдно идти с тобой по одной улице, но ты слишком пьян, южанин.

Это была худшая идея из всех, что приходили ему в голову, но Кан об этом даже не задумывался.

Сколько он себя помнил, отец твердил, что люди не должны сами выбирать себе супругов. Любовь, как сама природа, изменчива, недолговечна и безрассудна, а правильный брак мог спасти их семью.

* * *

Время шло, а Цинь появлялся в бедняцком квартале всё чаще и чаще…

Каждый раз он приносил свёртки, оставляя их в одно и то же время в одном и том же месте. Дэмин дары подбирал и, конечно, благодарил Небо, пославшее ему доброго идиота, но о причинах внезапной щедрости не мог и гадать. Однако спустя несколько дней он заметил, что Цинь не ушёл, а остался на месте.

Дэмин даже не шелохнулся. Тогда цзюэ тяжело вздохнул и поднял руки вверх.

– Если выйдешь поговорить, обещаю оставить денег.

Опасно. Он должен был что-то задумать, этот Цинь.

С другой стороны, он отличался полным отсутствием мозга – возможно, тот заплыл жиром, пока он поглощал яства с господской кухни. Если Цинь снова швырнёт в него кошелёк, то Дэмин сохранит добычу до худших времён… К тому же всегда можно скрыться, главное – не подходить на расстояние вытянутой руки.

Взвесив все за и против, Дэмин решился.

– Зачем? – вполголоса спросил он, выглянув из переулка.

Маленький, тощий и костлявый, Дэмин наверняка казался бледной мышью с подозрительным взглядом, но от той пустоты, что отражалась в глазах мальчишки, становилось как-то не по себе.

– Прихоть, – честно признался Кан, не опуская рук, но и не отводя взгляда. – Тебе известно, кто мой отец?

– Всем известно. Придворный шэнми.

Дэмин сделал шаг вперёд и остановился у невидимой границы, которую не собирался переступать.

– Именно. Знаешь, что общего между ним и тобой?

– Ничего.

– Неверно. – Цинь вздохнул, оглянувшись. – Здесь можно говорить?

– Господин обеспокоен безопасностью? – Дэмин нахмурился, тщательно подбирая слова.

– Твоей безопасностью.

– Знать милосердна. Я помню. – В тихом голосе не было и тени иронии, но Дэмин мысленно закатил глаза, думая о том, что этот болван уже сделал всё, чтобы их заметили. Стоило разжалобить его на милостыню хотя бы затем, чтобы эта авантюра окупилась. – Если господин взволнован, то может оставить что-нибудь, чтобы раб объяснил, зачем говорит с ним.

– То есть предыдущего подарка тебе было мало?

– Раб не смеет требовать.

Цинь вздохнул и кивнул, последовав за Дэмином, который тут же перескочил через гниющие дощатые мостки и свернул в другой переулок, ещё темнее предыдущего. Солнце почти не проникало в эту часть города – извилистые улицы были настолько узки, что преграждали путь свету, а в летний сезон местные жители укрывали их холстами, циновками и тонкими досками, спасаясь от дождя и жары.

Они всё так же держались на расстоянии друг от друга, но, остановившись, Дэмин поймал несколько монет и остановился, внимательно рассматривая Циня.

– Ты знаешь, что ты проклят?

– Мать часто называла меня проклятьем, господин.

– И всё же… – Цинь присел, чтобы не смотреть на него сверху вниз. – Ты ведь видишь их? Тени? Люди чаще хотят ударить тебя, чем пройти мимо, в Ночь голодных духов что-то следит за тобой из темноты и ты цепенеешь, не в силах пошевелиться… Было же?

Тишина.

Дэмин не сказал «да». Дэмин не сказал «нет». Он следил за Цинем пустым, внимательным взглядом, а тот прикусил губу, на что-то окончательно решившись.

– Послушай, через неделю я уезжаю. Но, когда будет отпуск, приеду сюда снова. Если хочешь, я могу больше рассказать тебе о проклятых и шэнми. И о том, кто ты такой. Ты умеешь читать и писать?

– Нет, господин.

– Могу научить. Просто так.

Дэмин не задавал вопросов, и Кан кое-что добавил:

– Я не проклят. Но я знаю, как относятся к таким, как ты. Раз уж я встретил тебя, то мне хочется… скажем так, дать тебе шанс выжить.

Дэмин выгнул бровь.

Вот в чём дело. Разве не забавно – кинуть монетку нищему?

Возможно, Цинь даже чувствовал себя настоящим героем. Это могло быть опасно, но не так опасно, как сразу получить удар сапогом. У знати свои причуды – не предскажешь, в какой момент он разочаруется в новой игрушке и передумает, но дармовой хлеб стоил того, чтобы не давать ему повода сменить милость на гнев. Дэмин был вполне в состоянии изображать благодарного слушателя. Подумав, он медленно кивнул, даже напустил на себя маску усталости и испуга. Цинь слабо улыбнулся.

– Тогда я приду послезавтра. Хорошо?

– Раб будет благодарен вам до конца своих дней, господин.

На том и попрощались.

Цинь развернулся и пошёл прочь, а Дэмин поспешил юркнуть в тени.

Дэмина цзюэ больше не видел, но наверняка всё ещё чувствовал на себе его холодный взгляд.

Кан сам не до конца понимал, зачем ему сдался этот оборванец. С одной стороны, у него не занимало много времени его подкармливать. С другой, что-то подсказывало: об этой прихоти не следует знать ни Сюин, ни отцу.

Он решил оставить встречу с Дэмином в секрете, а мысли о нём – на откуп собственной боли. Никогда в жизни Кан не признался бы в том, что ему хотелось нормального детства: с друзьями, дурацкими проблемами, без невидимой и непреодолимой стены между их семьёй и окружающим миром. Ему было очень нужно выкупить у судьбы немного хорошего – если не для себя, то для Дэмина, вынужденного, как мышь, скрываться в самых тёмных углах.

И пусть что-то внутри нашёптывало Кану, что подобная выходка – лишь дань его самолюбию, он старался думать о другом. Вэя с Сюин он познакомил, с мальчишкой разобрался – дела в столице закончены. На столе в его комнате ждал приказ о перенаправлении в форт на северной границе с Линьцаном.

И что-то подсказывало Кану, что отец, без которого это решение никогда бы не увидело свет, не просто так выбрал ему новое место службы.

12. Форт Илао

«Мой дорогой сын.

Ты прочтёшь это письмо уже по дороге к первому оплоту обороны Империи – Крепости праведности и послушания, что станет твоей вотчиной на следующие пять лет. Не опозорь меня перед Лином и пожелай ему долгих лет здравия и покоя вдали от бренного мира и бессмысленных битв.

С любовью и болью в сердце, твой отец,

скорбящий о разуме своих наследников».

Илао!

Кан не мог поверить, когда читал приказ о переводе. Два слова, составляющие название его нового дома, звучали, мягко говоря, издевательски. «Праведность», – хихикал первый иероглиф. «Тюрьма, надёжная и крепкая», – уточнял следующий. Кану даже захотелось проверить, не переименовал ли отец это место ради любимого сына. Ему бы ничего не стоило подать прошение самому Императору, устроить скандал при дворе и протолкнуть целую резолюцию только затем, чтобы Кан ни на секунду не забывал, с каким уважением отец относится к его судьбоносным решениям. Но загадка названия быстро разрешилась в библиотеке: форт Илао в прошлом был тюрьмой для сосланных в шахты преступников, а ныне там располагался северный пограничный пост.

Шестнадцатилетнему капитану, щеголяющему новенькой должностной подвеской на поясе (гравированным яшмовым диском, как и положено по шанвэйскому званию), оставалось преодолеть всего полдня пути.

Он слышал о Севере немало историй. В офицерской школе учитель рассказывал о невероятных запасах металла и о рудниках, за которые до сих пор идут споры между Империей и Линьцаном. Отец часто вспоминал Лина – шэнми, который представлял верховное жречество в тех краях. Дети не понимали и половины слов в пламенных рассказах Аманя, но не сомневались: знакомы они с Лином были давно и чудом друг друга не передушили. Кан и Сюин представляли этого Лина каким-то дикарским воином: с горящими глазами, жестоким ястребиным лицом, всенепременно украшенным боевой раскраской из медвежьей крови, с густой бородой, заплетённой в варварские косички. Почему-то у Лина из их фантазий не было глаза, а лицо его украшало несколько страшных шрамов, один из которых оставил Амань, а другой – огромный зубастый волк. От отца Лин должен был сбежать, а вот волка задушить своими чарами, шкуру снять и носить, скрывая лицо за оскаленной пастью.

И сказки эти вдруг перестали казаться весёлыми, когда перед носом замаячила перспектива попасть прямо в лапы к дикарскому шэнми. С тяжёлым сердцем Кан свернул и спрятал письмо отца, стараясь не вспоминать, что ещё напридумывала зимними ночами Сюин, когда они детьми прятались под одеялом и рассказывали друг другу истории о страшном и злом Лине.

Кан не питал иллюзий об оснащении форта: судя по копиям отчётов, приложенных к письму заботливой отеческой рукой, казна очень ревностно относилась к распределению государственного бюджета, отвечая на требования начальника гарнизона о дополнительном довольствии вежливым, но категорическим отказом. И когда Цинь добрался до своей цели, открывшаяся картина вовсе не показалась ему удивительной.

Форт Илао оставался тюрьмой и внутри, и снаружи, с высокими каменными стенами, угрюмыми тенями баллист на стрелковых башнях и мрачными солдатами. Кана встретил капитан Лян Сяо, который, как и все в крепости (кроме начальника гарнизона), происходил из простого люда. По табелю о рангах они были в одном звании, но капитан Сяо годился Кану в отцы, а его обветренное лицо отметили усталость и спокойствие. Высокородный юнец, прикомандированный из столицы, очевидно, казался ему скорее обременением, чем приятной новостью. Лян скептически оглядел лошадь Кана и поклонился ему настолько формально, что тот даже замер от удивления, но решил не подавать виду и посмотреть, что будет дальше. А Сяо молча распорядился разгрузить багаж и махнул Кану рукой, чтобы тот шёл за ним следом. Похоже, для гарнизона привычно общаться жестами, и Кан задумался – не оттого ли, что на морозе говорить неудобно? Осень уже приносила в Лоян первые холода, но здесь воздух был по-зимнему свежим: с утра трава покрывалась инеем, а дальше их ждали только северные вьюги…

* * *

– Добро пожаловать на Север, господин Цинь!

Начальник гарнизона Цзыдань Ли с радостью отложил очередной свиток с отказом из столицы, перетянув шнурком связку тонких деревянных дощечек (бумага в отдалённых уездах считалась роскошью). В отличие от Сяо, который считал, что им только знатных детей не хватало, Ли радовался приезду Кана. Он пребывал в наивной уверенности, что отец их нового капитана позаботится о комфорте своего единственного наследника, и уже строил планы, как будет распоряжаться благами, которые направят в их глушь. Небо наконец-то смилостивилось над ним, нужно только проследить, чтобы сын придворного шэнми не отморозил себе до смерти ноги или голову.

– Слышал, вы блестяще начали карьеру с захвата Канрё. Ожидаемо для вашей семьи. И теперь здесь! Неужели сами попросили о перераспределении?

На секунду Кан оторопел, но тут же взял себя в руки. Натянув на лицо вежливую улыбку, он поклонился и сложил перед собой ладони в почтительном цзуо-и[6].

– Благодарю за ваше внимание, господин Цзыдань. Мой приказ подписан генералом Ваном – полагаю, у него были причины принять подобное решение.

– Вот как… Что ж… – Скорее всего, этот мальчишка в чём-то провинился, но Ли, если честно, не было до этого никакого дела. Главное, языком чешет мало и о столичных пайках не ноет – уже какой-никакой, а плюс. – Тогда я кратко расскажу вам о положении дел, прежде чем вы сможете осмотреться и приступить к службе. На границе не всё в порядке. Лоян, конечно, может спать спокойно, но Север… Север – дикое место. От людей до животных. У нас пять рудников, в которых люди отказываются работать даже под страхом тюрьмы, патрули постоянно сталкиваются с варварами Линьцана, считающими все территории дальше форта своей землёй, да и от волков и медведей добра не жди. Зимой провиант доходит до нас с перебоями, так что я надеюсь на ваши охотничьи навыки. Ну и солдаты… – Цзыдань фыркнул. – Довольно отмороженные. Дисциплина требует железной руки, но я уверен, что это у вас в крови. Есть вопросы?

– Только ожидание приказа, господин Цзыдань.

Вот как? Ещё лучше – можно спихнуть его на того же Ляна, раз тот сам вызвался встречать столичную птаху. И вернуться к своим делам, хвала Небу.

– Капитан Лян покажет вам форт, располагайтесь, завтра отправитесь в дозор. В этих краях есть своя прелесть, Цинь. Я уверен, вы её почувствуете.

Особенно если один придворный шэнми пришлёт им лишних лошадей, а то прошлой зимой три подохли, а одна взбесилась.

* * *

Первый месяц прошёл на удивление спокойно.

Еда здесь была отвратительной, казармы – ужасными, погода – ледяной, но зато – ни одного нового Чжана, который пытался бы навязаться Кану. С него хватило новых друзей на много лет вперёд. К удивлению местных, Кан не проявлял возмущения, хотя и вызывал смешки за спиной своими манерами и южным говором. Капитаны поспорили на несколько пайков, какой срок ему потребуется, чтобы вляпаться в неприятности, сойдясь на том, что до середины зимы он целым не доживёт. Лян Сяо в этом цирке не участвовал, провожая Кана за пределы форта с молчаливой скорбью, и скупо рассказывал об особенностях ландшафта и опасных, облюбованных волками тропах.

Когда на восьмой день они выехали в ночной дозор, на душе у старого капитана было тревожно: начальник форта с утра отправился на обход рудников и должен был вернуться несколько часов назад, но вестей всё не было. Дурной знак.

– Лян, сюда!

Очень дурной знак. Сяо вздохнул и пустил лошадь рысью, догоняя Кана, который уже спешился и быстрым шагом уходил от тропинки куда-то вбок. Заметив следы крови на земле, Сяо уже всё понял, а вот Кан, похоже, не знал, как отреагировать. Несколько секунд он молча смотрел на разорванный клыками труп лошади и перевёл взгляд на следующий – человеческий.

– Лян, это же не…

– Господин Цзыдань Ли.

– Небо милостивое. Что могло их так разорвать?

– Северный волк. – Сяо, успевший подойти к Кану, внимательно осмотрел трупы и кивнул. – Часа три назад. Вы таких ещё не видели, господин Цинь, они с коня размером. Варвары их приручают и используют как ездовых животных, а дикие твари иногда доходят до форта. Что же господин Цзыдань не уследил… Говорили ему: берите больше солдат, не к чину и небезопасно вам так кататься, но кто ж будет простых людей слушать…

– А где остальные?

– Похоже, пошли на корм раньше, а господину удалось уйти… недалеко… Я бы организовал поисковый отряд, да только темнеет уже.

Кан взъерошил волосы, замерев на несколько секунд, но затем тихо выругался и принялся грузить труп Цзыданя на лошадь, жестом приказывая Сяо помочь.

– Это вы зря, господин Цинь.

– Почему?

– Да судьбу его повторить можем, пахнет же.

– Я не оставлю труп имперского офицера разлагаться под деревом. – Кан достал верёвку и закрепил груз на лошади. – Но… Что теперь?

– В смысле?

– Кто теперь будет управлять гарнизоном?

– А, так у нас один цзюэ остался, господин Цинь. – Сяо нехотя помог Кану, но даже усмехнулся от такого вопроса. – Остальные же не из знати, хоть до могилы служи – начальником не назначат. Да вы не переживайте, Лоян пришлёт кого-то нового, а мы пока сами справимся. Не первый же год служим, вам только все эти рапорты писать придётся.

– Мне… Что? Подожди!

– Да, господин Цинь?

– Ты не шутишь сейчас?

– У нас шутить о таком не принято. – Сяо грустно проверял узлы верёвок. – Дам я вам бесплатный совет, господин: сидите себе в форте, а то до весны не протянете. Посмотрите на Цзыданя – шестой год здесь, и вон как закончил. Вы уж не обижайтесь на меня, но приезжие Север не чтят, вот и заканчивают быстро или глупо. Вы выросли в других порядках, а мы родились здесь; во льдах росли – во льдах и помрём, как говорят в моей деревне. Справимся.

Кану даже сказать было нечего. Возвращались в форт они молча, и всю дорогу Кан мрачно думал о том, что в офицерской школе его не учили управлять гарнизоном, полным солдат, которых Цзыдань так мудро назвал «отмороженными». Сколько им ждать решения Лояна и замену Цзыданю? Судя по отчётам, письма из форта могли теряться в канцелярии месяцами, рассматривали их чиновники и того дольше. А ведь Ли с его напускной уверенностью начинал нравиться Кану, да и месяц на новом месте показался неприятным, но не тяжёлым.

* * *

На следующее утро весь гарнизон гудел от новостей.

Хоть Ли был и не самым лучшим начальником гарнизона, но люди к нему привыкли. Лян оказался прав: другие цзюэ в такой глуши не служили, и пока Кан ошарашенно разбирал вещи в кабинете Цзыданя, солдаты и офицеры вовсю перемывали ему косточки.

– Слышь, столичный-то в кабинете засел.

– Уже?

– Ага, – один из капитанов смачно сплюнул, – дощечки перебирает, с приказами. Того и гляди удумает чего.

– Да чего он удумает? Повысит тебя, что ли, или в столицу отошлёт?

– Мечтай. Помяни моё слово, ухохочемся мы над ним.

Кану было не до смеха.

Он сидел за столом, вцепившись пальцами в волосы, и полдня читал приказы, пытаясь собраться с мыслями. Его к такому не готовили. Он никого здесь не знает. Это ничего, ничего. В какой-то момент Кан прикрыл глаза, сделал глубокий вдох.

И выдох. И ещё один. У него нет времени на истерики. Если он не сможет правильно себя поставить, то гарнизон сожрёт его живьём ещё до того, как придёт первое письмо из Лояна. А значит… Что бы сделал отец?

Начал бы с безопасности. «Прежде чем бить, готовься защищаться», – так всегда говорил отец. Кан скептически оглядел кабинет и направился во вторую комнату, которая ныне служила ему спальней. Капитан Лян, заглянувший проверить, всё ли хорошо, с удивлением обнаружил Кана, выкидывающего почти все вещи из кабинета, не тронув лишь кровать да шкаф с одеждой.

– Что это вы делаете, господин Цинь?

– Обустраиваюсь. Новое правило: вход в мою спальню запрещён. Всем. Даже если форт гореть будет. Сообщи это остальному составу, – бросил Кан, убирая из комнаты лишние шкуры.

– Есть. – Лян, кажется, совершенно ничего не понимал, но почему-то не стал уточнять.

Кан же внимательно трогал все стены, сделал несколько засечек на камне, а затем завязал на глазах повязку и несколько часов ходил по комнате, запоминая количество шагов и расположение вещей. Три шага от двери, пять – от кровати до шкафа. Он придирчиво ощупывал каждый предмет, пока не перестал задумываться о количестве шагов.

После этого Кан взял в руки уголь и стал рисовать на стенах печати. Те самые, что годами учил в подвале отца, столбец за столбцом, пока каждый камень не оказался испещрён знаками. Закончив, Кан вышел из комнаты, намертво захлопнул дверь и только после этого снял повязку.

– Это не оружие, это защита, да, Сюин? Сейчас она мне потребуется. Бездна, отец узнает – голову оторвёт.

Но он задумал то, что очень не понравится этим деревенщинам снаружи. Кан старался не вспоминать о телах, похороненных сегодня с почестями вместе с Цзыданем, – как и предполагал Лян, никто из того отряда не выжил. Завтра ему самому придётся повторить маршрут и проверить шахты.

После себя Ли оставил чудовищное наследство. Судя по найденным внутренним бумагам, к зиме они были совершенно не готовы: не хватало ни еды, ни лошадей, ни дров. Как странно – не мог же Цзыдань сам себя обречь на смерть? Кан вернулся к разбору вещей в кабинете и вскоре нашёл в одном из ящиков ключ, обмотанный красной нитью. Табличка, подвязанная к ключу, гласила: «Старая кладовая». Кан склонил голову набок. С чего бы господину Ли держать этот ключ отдельно?

Сяо его уже ненавидел. И зачем Кану сдалась эта кладовая? Он не собирался быть правой рукой этого юнца – работа сама себя не сделает. Но загадочный столичный, выяснив, что помещение уже много лет не используют и вообще о нём забыли после того, как господин Цзыдань распорядился перенести всё в более просторные комнаты, исчез так же быстро, как появился перед носом Сяо. Сяо закатил глаза. Усердие этого мальчишки – да на благие бы цели…

Дверь скрипнула и поддалась – не похоже, чтобы этим помещением не пользовались. Кан зашёл внутрь… да так и замер, глядя, как пробивающиеся через решётку лучи солнца осветили находку.

– Каков мерзавец…

Он оказался в складе провизии, который мог бы соперничать с некоторыми кладовыми Лояна.

«Мой дорогой отец!

Спешу написать тебе новости о моей службе. Надеюсь, ты будешь гордиться своим сыном. Уверен, ты уже знаешь, что меня назначили временным исполняющим обязанности начальника гарнизона. Мне бы хотелось написать тебе, что это произошло по причине моих невероятных заслуг, но правда такова, что господин Цзыдань, с которым я только успел познакомиться, покинул нас, упав в объятия местного волка. Солдаты были этому, кажется, даже рады, а вот я – не очень. В их крестьянские головы закралась мысль о том, что я буду чинно подписывать бумаги и не вмешиваться в ход работы, которую они, похоже, делают из рук вон плохо. Господин Цзыдань недалеко ушёл от своего состава, и я всё никак не могу вспомнить, из какой глуши появился его род, но, очевидно, счёту там не учили. Сведя все расходы, я обнаружил целую дыру в финансировании, а выйдя за пределы своего нового кабинета, нашёл и её причину: уютную комнату, где начальник гарнизона размышлял о высоком, пил вино и закусывал вяленым мясом, которое отправлялось столицей для солдат. Я верю, что Небо милостиво обойдётся с его душою. Работы предстоит много, но я уверен, что эту крепость можно превратить в гордость Империи, если приложить немного усердия и помнить о твоих советах.

Надеюсь, у Сюин и матушки всё в порядке.

Чтящий канон сыновней почтительности,

Твой сын».

13. Бунт

– Ты слышал, что сынок шэнми учудил?

– Не-а.

– Интенданта разжаловал. Ребята говорят, разнос ему устроил, а потом из кабинета пинком выгнал.

– Да за что ж его? Нормальный мужик!

– Кто этих столичных знает? Решил, сопляк, что раз начальства нет, то он здесь сам себе царь. А тихоней-то месяц ходил!

– Да он Сяо боялся.

– Или что волки в дозоре задницу откусят.

– Ну так теперь-то в форте сидит, безопасно. Тьфу! Цзюэ…

Два старых капитана следили за разгрузкой продовольствия. Слухи будоражили форт, заставляя солдат с каждым днём хмуриться больше и больше. Цинь Кан не последовал совету просто подписывать бумаги и начал буквально переворачивать всё с ног на голову.

Капитанам было невдомёк, что мяса в их пайках прибавилось не из-за поварской щедрости, а из-за ругани за дверями кабинета Циня. Он крыл интенданта всем, чем только в голову приходило, а тот и не понимал, за что с ним так, хлопал глазами и лепетал, будто секретная кладовая (о которой он наверняка знал, распоряжаясь дележом провианта) – дело обычное, во всех фортах есть. Ну, подумаешь, они немного переборщили! Так господин Цзыдань надеялся, что отец Циня поможет им не помереть с голоду, шепнёт кому надо в столице, вот и…

Где-то на этих словах двери распахнулись, и интенданта вышвырнули из кабинета с рыком о разжаловании в рядовые: с завтрашнего дня тот отправится чистить конюшни. И только мрачно наблюдавший за ними Сяо собирался заметить, что это решение было поспешным, как Циня и след простыл.

Но лучше бы он сидел на месте. Цинь совал свой длинный нос абсолютно везде, за следующую неделю заглянув в каждое помещение, пытая солдата за солдатом. Он соорудил у себя целую таблицу из деревянных дощечек с фамилиями и обязанностями, прикрепил к стене старый план форта, расчертил углём карту и каждый день что-то на ней дорисовывал. Сяо чувствовал, что это затишье перед бурей, и, Бездна подери, он был прав.

Спустя ещё неделю подозрительных махинаций из кабинета Циня посыпались приказы. Он изменил состав дозорных отрядов, разбив старые, слаженные команды и полностью поменяв время несения службы. Из кухни на конюшню, к интенданту, отправил ещё двух помощников повара – за воровство. Новый интендант не успел счастливо вздохнуть, как Цинь разжаловал его и отправил подметать форт – тоже воровал. В этот же день пришлось огласить приказ, согласно которому каждый, кто будет уличён в присвоении государственной собственности, пойдёт патрулировать рудники на месяц. Должность эта была настолько самоубийственной, что Цзыдань отказался от круглосуточного караула проклятых земель… Но солдаты чуяли: Цинь Кан собирался возродить эту традицию.

И им это совершенно не нравилось.

* * *

– Господин Цинь, вы специально решили настроить всех против себя?

Сяо застал Кана спящим за столом в окружении деревянных дощечек. Тот поморщился, поднимая голову и думая о том, что ему нужно хотя бы иногда отдыхать. День и ночь смешались, Кан с трудом даже осознавал, чего от него хочет Сяо.

– Вы о чём, Лян?

– О ваших приказах. – Сяо устало потёр лоб. Зачем оно ему надо, этот разговор?

– И что же в них плохого? – Кан откинулся на стуле, мрачно уставившись на свою схему за спиной у Сяо. – Форт разваливается. Солдатам хочется зимовать в руинах?

– Никому не хочется служить в чужих сапогах и оказываться в шахтах за любое нарушение. Я понимаю, что вы хотите сделать, но…

– Понимали бы – не задавали бы вопросов. Бездна меня раздери, Лян, вы вроде умный капитан. Умнее тех, что я наблюдал.

– Не более, чем остальные.

– Неправда. У вас хватает мозгов не спать в дозоре, не играть в сянци и не обменивать еду из форта на байцзю в ближайшей деревне.

– Что?

– Скажите мне, Лян, – Кан поднялся и вздохнул, подходя к дощечкам на стене и срывая одну из них, – скажите, как тот, кто давно служит здесь. Что мне делать с вором? – Деревянная дощечка, на которой было выбито имя одного из чжунвэев, упала на пол, а за ней ещё семь. – Лентяем? – Ещё десять дощечек. – Лжецом? – Ещё пять. – Куда мне деть контрабандистов, – ещё две дощечки, – и просто крыс, что пытаются подставить других перед глазами нового начальства? – Последние три гулко упали на пол. – Что с ними делал Цзыдань? Возглавлял этот парад бездельников?

Сяо молчал, глядя на мусор под ногами. Но врать почему-то не хотелось. Сколько столичной наивности в этом мальчишке…

– Выживал. Позвольте встречный вопрос, господин Цинь. Ваш отец мог бы повлиять на то, чтобы вас сюда не отправили. Так зачем вы здесь?

– Не хотел служить в столице.

– Но в своей голове вы всё ещё там. Казните их. Накажите, как положено в Лояне. И вам ответят, как положено на севере – волки забирают многих, знаете ли.

– Угроза?

– Совет. – Сяо поморщился. – Вы очень молоды, Цинь. Цзыдань был из местных, хоть и цзюэ. Он приспособился. Какое нам дело до столицы, когда ей нет дела до нас? Забирай то, что дают, отдавай столько, сколько не смог спрятать. Держи щит против Линьцана, чтобы не получить стрелу в голову. Мы не воюем здесь. Мы выживаем. С ленью, лжецами, контрабандистами и ворами, иначе всё, что нам останется – только голод и презрение Лояна, да ещё и ворох новых требований. Но с нищих не требуют, а бесполезных не нагружают работой. Не дураки здесь живут, господин Цинь.

– О, это-то я заметил. – Кан мрачно оглядел кабинет. – Зачем зашли, Лян?

– Через неделю Ночное шествие.

– И?

– Надо провести ревизию, забаррикадировать помещения, разработать план, где останутся солдаты. К тому же господин Цзыдань ежегодно отправлялся в ближайший храм, чтобы попросить помощи у нашего жреца.

– Чушь. Все останутся в форте, на местах.

– Что?.. Господин Цинь!

– Я разберусь.

– Но…

– Я говорю непонятно?

– Как прикажете.

Сяо поклонился и быстро вышел из кабинета. Он не придавал значения слухам о Цине, да только… Может, остальные всё-таки правы. В какой-то момент, глядя на этого усталого юнца, Сяо захотелось предупредить его, он даже намекнул, однако… Как Цинь намеревается разобраться с шествием? Они погибнут с таким командованием.

Похоже, Цинь – просто глупый цзюэ, которому власть вскружила голову. Север всегда расставляет всё по своим местам.

* * *

– А как живёт в Ночное шествие столица?

Вэй перетягивал целую связку жареных гекконов, скептически рассматривая третий тюк, который паковала для брата Сюин.

– Слушай, ты уверена, что всё это заберут с очередной поставкой? Как-то много получилось для просьбы…

– О, отец договорится об этом. Он не хочет слышать мои завывания третью неделю подряд, поверь мне.

– Манипуляторша.

– И горжусь этим! Ты… О чём ты спрашивал?

– Ночное шествие через неделю. Я никогда не проводил его в Лояне.

– А? Да ладно тебе, можешь остаться у нас, хотя на постоялом дворе тоже безопасно.

– В смысле – безопасно?

– Чжан… ты всё-таки такой глупый. Мы в городе, охраняемом светом нашего великого Императора, да славится правление его семьи десять тысяч лет, – хихикнула Сюин. – Императора, оберегаемого шэнми. Ночное шествие проходит мимо наших домов, потому что отец оставляет печати, и демоны не в силах их преодолеть.

– То есть… У вас никто не умирает?

– Ну, разве что в трущобах, но кто этих бродяг считает.

– И вы не баррикадируете двери?

– Нет.

– И спокойно ждёте рассвета?

– Ну… да.

– И не слышите этих… тварей?

– Чжан! То, что один раз в год Бездна приближается к нашему миру и её отродья выходят на улицы, не умаляет силы шэнми. Ты же видел, на что отец способен, сам мне рассказал. Всё будет хорошо. Почитаешь книгу и ляжешь спать. Всё. Обычная ночь.

Вэй молчал, как-то слишком тяжело глядя на Сюин.

– Ты никогда не видела их вблизи, да?

– И не собираюсь. Демоны и так опасны, а в Ночное шествие – тем более. Так боишься – ну и приезжай к нам каждый год. Кан будет рад, если окажется в отпуске.

– Я… Это как-то…

– Да брось, Чжан, ты просто от безделья здесь на которую неделю задержался?

– Не задержался я!

Сюин хитро улыбнулась. Дурной он был, но хороший. И приходил к ней каждый день – скоро придётся слушать нотации отца.

– «Не задерживайся» подольше, хорошо?

Вэй покраснел, что-то забормотав, а Сюин бросила ему новый тюк.

– Давай, нам нужно ещё яблоки запаковать, Кан их обожает до помешательства. Интересно, на севере хоть какая-то нормальная еда растёт?

* * *

На следующий день солдатам огласили приказ о возвращении караула вдоль рудников, а Сяо поделился с капитанами новостью о том, что подготовки к Ночному шествию можно не ждать.

И это было последней каплей. Кан раздражал – своим говором, упрямством, заносчивостью и сумасбродством. Сама Бездна не знала, каким образом он за неделю успел всё продумать, но после долгого совета все сошлись во мнении, что и дозоры он изменил со злым умыслом. Пораскинув мозгами, солдаты обнаружили, что поставили их с напарниками, которых они терпеть не могли, из-за чего не выходило ни поспать нормально, ни выпить, ни даже партейку сыграть.

И теперь ещё вот это.

Решение приняли моментально, а указать Циню подобающее ему место задумали ночью. Сяо, выслушав бунтовщиков, перекрикивающих друг друга и поносящих Циня на чём свет стоит, мешать не стал, но и участвовать отказался. Как только солнце начало скрываться за кромкой деревьев, Лян Сяо сплюнул на землю, оседлал лошадь и, не говоря ни слова, уехал из форта. Цинь казался ему дурным мальчишкой. Жаль его, но не настолько, чтобы наживать себе проблем.

– Может, мы сами подготовимся к шествию?

Один из офицеров как-то растерянно посмотрел на сослуживцев. Дурное всё-таки дело они задумали.

– Ага, чтобы он накорябал на своих дощечках фамилии и отправил окружному цы-ши[7], а там и в столицу? А потом поедешь ты в шахты, да только не охранять, а тележки тягать. Нет уж, покончим с этим – тогда и подготовимся. Шесть дней осталось.

– И то верно. Ну что, начнём?

– Как стемнеет. Передай остальным.

Кан наконец-то провалился в сон.

Он был слишком измотан за последние дни, пытаясь собрать безумную головоломку форта Илао. Время утекало сквозь пальцы, и Кан честно признался себе, что выстраивать отношения – не его сильная сторона. Он понятия не имел, как найти общий язык с северянами и при этом умудриться изменить тот порядок, который неизбежно загнал бы их зимой в голод, а летом привёл бы в форт инспектора из столицы.

Половина присланного снабжения, не только продовольственного, волшебным образом улетучилась, а просить новое было бесполезно. Дисциплина среди состава умерла задолго до его приезда, и сейчас он с какой-то любовью вспоминал пьяных Чжанов и даже генерала Вана. Под командованием последнего хотя бы не возникало вопросов о субординации. Что же делать?

С тяжёлыми мыслями Кан не расставался даже во сне, мучаясь дурными кошмарами, в которых они с Цзыданем менялись местами и уже его, Кана, остывающий труп, заметённый рыхлым колючим снегом, находил бывший начальник гарнизона на замёрзшей тропе.

Как только на землю опустилась темнота, а в форте вспыхнули первые факелы, около кабинета Циня стали собираться заговорщики – несколько рядовых солдат и весь офицерский состав, за исключением Сяо. Остальные поддерживали замысел молчаливым бездействием: форт утопал в повседневной рутине, словно ничего особенного не происходило.

Капитан Шао постучал в дверь и заглянул в кабинет, освещённый тусклым лунным светом, пробивающимся через решётку.

– Господин Цинь? Нам бы на пару слов.

Махнув рукой остальным, он прошёл внутрь. Было темно, в воздухе всё ещё витал запах дыма, поднимающегося над огарком свечи. Дёрнув за ручку двери, Шао убедился, что спальня заперта. К ней тут же подтолкнули бывшего интенданта, зазвеневшего связкой ржавых железных ключей, – по долгу службы он носил их с собой и совершенно случайно забыл отдать дубликаты после того, как Цинь его разжаловал.

Тихо щёлкнул замок, но дверь не поддалась. Шёпотом выругавшись, один из солдат жестом приказал интенданту отступить и достал странный металлический прутик с двумя крюками на концах, погнул его и просунул в замочную скважину, чтобы подцепить щеколду. Осторожный гад – этот Цинь, да только баррикады не помогут, – вот о чём думали все, не задаваясь вопросом, зачем их товарищу такое приспособление.

В тишине раздался ещё один щелчок.

А потом они просто отрапортуют о неудачно прошедшем шествии. Или голодном демоне. Какая жалость! Бедный столичный мальчик, он не был готов… И похоронят с почестями, а там уже даже его отец не сможет выяснить, что случилось – плоть разложится. А может, стоит просто подманить волка? Волки всегда голодны. Это они решат позже.

Первые шаги.

Темнота спальни – ни лампы, ни факела, ни одной лишней вещи. Спящий Цинь на кровати. Надо просто зарезать его, как свинью, и дело с концом. Капитан Шао снял со стены факел, поджёг его и поднял над головами. Пламя вспыхнуло, облизывая стены, и тени солдат заметались по каменной кладке, обнажая один ряд знаков за другим. Десятки, сотни странных письмён, от одного вида которых солдаты замерли, не понимая ничего.

Они никогда такого не видели, что это за язык? Знаки скалились со стен, переплетаясь между собой, отпечатывались на сетчатке глаз, завихряясь в странном танце. Задрав голову, кто-то заметил, что они даже на потолке. Может, Цинь сумасшедший? Может, здесь что-то не так?.. И зачем Цинь спит с повязкой на глазах? Но письмена…

Что это за язык?

Почему так больно?

Почему знаки расплываются перед глазами?

Откуда эта ноющая боль, прорастающая от глаз к вискам, точно иглу вводят прямо в череп?

Куда делись письмена?

Куда пропала комната?

ПОЧЕМУ ОНИ НИЧЕГО НЕ ВИДЯТ?!

Крики разрезали тишину, будто удар клинка, и моментально разбудили Кана.

Он не видел, но слышал людей – двое, трое… Пятеро внутри, ещё несколько снаружи. Решились-таки. По комнате метались солдаты, цепляясь за пустые глазницы, размазывая пальцами что-то липкое, от чего вой только усиливался.

Факел упал на каменный пол и взметнул столп искр, слабо освещая для тех, кто остался в коридоре, чудовищную сцену. От двери отшатнулись, заметив среди мечущихся людей тень Кана, который инстинктивно схватился за меч.

Полыхнули отблески пламени на стали, а крики перешли в вой. Оставшиеся заговорщики, белые от ужаса, бросились в коридор.

– Стоять!

И, услышав приказ Кана, застыли на месте.

* * *

– Слушай, ну вы же с братом не проклятые шэнми, зачем…

– Это разные понятия! Небо, вы что, вообще ничего не знаете о магии?

Сюин забрала последние фигурки Вэя с доски, раскуривая его трубку.

– Да откуда? Братья, небось, считают, что у вашего отца две головы.

– Как всё плохо. Ну… как тебе объяснить. Проклятыми рождаются, шэнми – становятся. Вон, мама тоже проклятая. Но она не может колдовать, как отец, она не знает печатей и не сможет их начертить, не рискуя ошибиться в линиях. По воздуху разве что-то передвигает, для этого много ума не нужно.

– А как она…

– Выжила? – Сюин усмехнулась. – У высоких семей – высокая защита… Да и не рождаешься ты с меткой Бездны на лбу. Просто, когда поняли, что к чему, папа уже был придворным шэнми. Ну и дедушка предложил выгодный союз: дочь не отправится на костёр, а у папы будет приличная партия. Ты же не думаешь, что там очередь в жёны проклятого стояла?

– Наверное, нет. Кхм. – Вэй отобрал трубку, выбивая из неё травы. – Ладно. Так зачем вас-то учить печатям?

– Это не оружие, это защита, – устало повторила Сюин, одному Небу известно, в который раз. – Так папа говорит. Оживить печать может только проклятый; даже если ты выучишь их все, то не сможешь колдовать. Но и просто начертанная печать несёт много разрушений. К тому же, кто знает, может, у нас родятся проклятые дети – кто их научит, если отец умрёт? А ещё, если меня кто-то обидит, я могу сделать так, что у него глаза вытекут!

– Врёшь!

– Нет! Ты Бая спроси про его слепого дружка, – хихикнула Сюин. – Вообще это весело. Кан совсем в детстве помешался на этом, научился бегать и драться вслепую, представляешь? Сколько же я его колотила палкой! Всё боялся, что столкнётся со страшным шэнми и ослепнет.

– Так вот почему он так бежал через окопы… – Вэй нахмурился. – Я всё пытался вспомнить. Там… у Хунха, от пыли и пепла я глаз открыть не мог, а он тащил меня вперёд и тащил.

– Брат дурной, но сильный. – Сюин медленно кивнула. – Вообще, я не знаю никого более упрямого, чем он. Поэтому и не волнуюсь. Он всех, кроме папы, побьёт.

– Ты о Севере?

– Я о всех. – Сюин на секунду помрачнела, но затем фыркнула и потянула руку к трубке. – Ну? Забил заново? Сколько можно возиться с такой простой штукой, а?

* * *

…три шага от двери, пять – от кровати до шкафа.

Ему нельзя открывать глаза, даже если слетит повязка. Кан поймал первого солдата у стены и, прежде чем успел задуматься, отрубил ему руку, отталкивая визжащую тушу на кровать и двигаясь дальше. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Когда Кан развернулся к оставшимся заговорщикам, те замерли от одного оклика.

Это хорошо. Очень хорошо.

– Проклятый! – ошалев от ужаса, кричали они. – Шэнми!

Кан, тяжело дыша, вышел в кабинет, стянув повязку. Он выиграл или вырыл себе могилу?

Десять окрысившихся уродов. Лишнее движение – и от страха они перейдут в атаку. Одно дело – разобраться с ослепшими противниками: это сложно, но он был готов. А эти… Решили, что он шэнми? Небо, какое невежество…

С другой стороны…

– Да. Вы, бестолочи, фамилию не с первого раза узнали? – Кан достал одну из печатей, выданных ему отцом, и хлестнул по воздуху полоской красной бумаги, не отрывая взгляда от солдат. Печать привычно скользнула между пальцами – и ни он сам, ни эти олухи не насмотрелись на письмена. Те, конечно, предназначались для защиты от шествия, но зачем солдатам об этом знать? Пусть считают, что его собственная. Может сработать. Им же невдомёк, что шэнми не держат печати в руках?

– В чью пародию на голову пришла идея этого бунта?

Толпа несколько секунд молчала, но затем вперёд вытолкнули бывшего интенданта.

Кто бы сомневался.

– Ясно.

И как ему поступить? Здесь, похоже, все офицеры. Если наказать каждого по закону, служить будет некому.

– Где Лян?

– Уехал в патруль.

Значит, это не ему он отрубил руку. Соберись, Кан, обратного пути нет.

– Господина бывшего интенданта запереть. Вы! – Кан полуобернулся к спальне. – Вон из моих покоев! Сообщники отведут вас в госпиталь. Приказ будет утром. Кто попытается сбежать – обойдётся не только рукой и глазами.

Никто ничего не понимал. Кан говорил так холодно и уверенно, словно каждый день с ним происходили подобные вещи. Искалеченные заговорщики кое-как выбрались в коридор, истекая кровью. Товарищи едва сдерживали крики, глядя на пустые глазницы и обрубки, оставшиеся от их рук. Наверняка думали, что Кан – демон. Настоящий демон. Им просто никто ничего не сказал.

В форт отправили чудовище, порождённое союзом шэнми и проклятой ведьмы.

Когда кабинет опустел, ноги перестали держать Кана. Комната покачнулась, и как-то незаметно пол встретился с его лбом. Кан вцепился зубами в рукав, часто дыша и стараясь погасить истерику, которую контролировал всё это время.

Его чуть не зарезали. Теперь его считают шэнми.

Он не уедет отсюда ещё пять лет.

И что ему со всем этим делать?

14. Вино и когти

Тао не мог вспомнить, сколько же времени у них заняла дорога до Сораана.

Три дня? Или пять?

Летать он не мог, и от остановки к остановке ему приходилось сидеть на спине у Раала, судорожно цепляясь пальцами за густую шерсть. Страшно. Первая что-то рассказывала, сажала ему в волосы пауков, убеждая, что вон тот, светленький, уж точно затеряется в его прядях. Цен постоянно смеялся, попивая вино, и то подначивал Раала, то, наоборот, помогал ему, но, несмотря на напускную беспечность, зорко следил за всей стаей. Кто-то отставал, кто-то чуял добычу, проголодавшись, – тогда приходилось напоминать, что об охоте не может идти и речи, пока дэви преследуют их. Заметив, что Раал недостаточно внимателен к дозорам, Цен снял череп с трофейной связки на поясе и швырнул ему в голову (Тао чуть не завопил, когда к его ногам подкатилась щербатая челюсть), но даже этот жест выглядел, как родительский подзатыльник. Первая опять задержалась со своими сокровищами, а времени на отдых у них не осталось…

Дикое, странное племя. Они меняли формы так же причудливо, как изгибается тень под солнцем: девочка становилась лисицей, мужчина – волком, но вместо того, чтобы успокаиваться от вида привычных глазу животных, Тао ощущал страх. Издалека силуэты легко было спутать. Он, в отличие от Хоу, точно бы спутал, заметив их с дозорной башни на границе лесополосы. Но вблизи… Вблизи хотелось зажмуриться, застыть на месте и не дышать.

Теперь он знал: это были вовсе не звери. Для них не было слов, не было названий, как не было и живых людей, которые могли бы их описать. Асуры наводили мороки, чтобы сливаться с местностью. От раза к разу у них получалось то лучше, то хуже. Но сколько бы сил ни прикладывали, они выглядели лишь отражениями в кривых зеркалах.

Тао ёжился, когда, проминая землю лапами, кто-то проходил мимо – ставший привычным Раал или другой, из разведчиков, которого, как он знал, звали Вэлех. Ёжился и старался не думать о том, как должен выглядеть на самом деле улыбчивый Цен. У них были гротескные морды, слишком длинные лапы; хребты прорезали спины, хвосты часто раздваивались и заканчивались острыми, как лезвие, шипами. Тени стекали с них волнами, клубились под ногами и тянулись следом, бились – так Тао казалось – под гладкими шкурами, будто стремились вырваться из клетки собственного скелета или будто эти оболочки были слишком малы, чтобы их вместить.

Всю дорогу асуры грызлись, перелаивались и даже дрались, и всё же… Всё же Тао начинало казаться, что они относятся друг к другу со странной теплотой.

Но разве тёплые чувства не чужды для порождений Бездны?

Тао не понимал.

Когда они добрались до города, Тао пискнул, чуть не отпустив шерсть Раала, а когда посмотрел вниз – только вцепился в него сильнее. Путь к Сораану преграждала пропасть, а единственной переправой через неё служил мост – протянувшийся от одного края к другому колоссальный скелет, белеющий пиками рёбер среди отвесных скал. Тао даже не знал, чего испугался сильнее: высоты, перед которой впервые в жизни оказался беспомощен, или раздавшегося треска, когда тяжёлые лапы Раала ступили на хрупкий, осыпающийся мелкой крошкой хребет. Время сгладило обломки костей, отшлифовало останки рукой терпеливого мастера, но у него ни на секунду не возникло сомнений, какому существу они принадлежат.

Дракон.

«У Юнсана был ещё один брат? Или это кто-то другой?» – Тао сглотнул и покосился на Цена, довольно скалящего клыки.

– Красиво, а, птенец? Сестрица, повесь ниточку и пойдём. Остальные проголодались.

Тени. Они всего лишь тени, продолжение Бездны, он не должен их бояться.

– За… зачем? – Тао слез со спины Раала, наблюдая за Идой. Пританцовывая, она принялась снимать одно из украшений в рыжих волосах.

Сквозь рёбра скелета вместо поручней были пропущены прочные канаты, на которых шелестели, развеваясь на ветру, полоски ткани и разноцветные ленты – свежие и истрёпанные. Среди них Тао узнавал обрывки знамён и династических флагов, лоскуты шёлка, расшитые бисером и серебряной нитью, и даже плетёные повязки, какими убирали волосы девушки в степных племенах…

– Каждый, кто возвращается домой с победой, повязывает ленту. Память, дэв. Мы чтим своих и чужих. Ты – тоже наша победа. – Когти взъерошили светлые волосы Тао, и он поёжился. Его не трогали, но с ним явно играли, точно с пойманной птицей. – Готов встретиться с Зааном?

Нет. Не готов. Не хочет. И улететь не может. Но его уже подталкивали по останкам дракона вперёд.

* * *

В Сораане царил полумрак, разведённый отблесками фонарей, будто красной тушью. За высокими стенами было теплее, чем снаружи, и заходящее солнце почти не касалось улиц города.

Тяжёлый, высеченный в камне, Сораан поднимался из земли резными колоннами, врастал в скалы извилистым лабиринтом и вновь раздавался вширь, соединяясь арками, витыми сводами и открытыми галереями, нависающими над гулкой, небрежно проседающей в землю мостовой. Дома густо покрывали плетистые лозы и лианы, у каждого перекрёстка следили за прохожими статуи чудовищ, надменно ухмыляющиеся со своих пьедесталов, и под их взглядами у Тао кровь стыла в жилах. Дороги были достаточно широки, чтобы по ним могли свободно пройти даже такие твари, как Раал, но стены давили, прибивая к земле могильной плитой. Куда ни посмотри – ни взлететь, ни убежать, ни даже спрятаться… Отряд двигался по главной улице, и Тао мог рассмотреть узорчатые костровые чаши, тускло горевшие даже днём, а в нос то и дело бил пёстрый запах специй.

Он никогда не видел столько асур, и все они двигались в каком-то хаотичном порядке, галдя и смеясь. В его фантазиях Сораан походил скорее на огромную нору, в которой клубились и пожирали друг друга чудовища, но он шёл по городу, где кипела жизнь, шла торговля, а ругань перекликалась со звоном струн и лязгом оружия. И дорога вела их прямиком к крепости, возвышавшейся над кварталами раскидистым каменным древом, точно кто-то прорастил этот город из недр другого мира.

Сердце Тао билось быстро, как у загнанной в угол мышки. Всю дорогу он представлял, как его швырнут под ноги Заану, взирающему на него с высоты ужасного трона, собранного из человеческих черепов и костей. Старший должен был закусывать рукой очередной жертвы так, чтобы кровь заливала мраморный пол, и держать на цепи несчастную, замученную до полусмерти девицу. Тао ещё не совсем понимал, зачем, но отец когда-то говорил, что все тираны забирают в рабство много девиц и поступают с ними очень плохо. После аудиенции Заан обязательно отправит его в пыточную, чтобы его тоже замучали – не до смерти, раз нужно выманить Юнсана, но…

Вопреки видениям, Заан совершенно неожиданно возник в проёме крепостных ворот и тут же поймал Иду, перепорхнувшую с Цена на его руки, – теперь она беззаботно болтала ногами, сидя на сгибе локтя Заана. Тао помнил его очень смутно – только голос, чувство страха и боль. Сейчас же перед ним стоял ещё один асура, сильно выше Цена или Раала, с костяными наростами на лице, чёрными загнутыми рогами и острыми когтями. Он чесал Иду за ушком и смиренно позволял посадить на себя очередного паука. Но, оглядев их отряд, недоумённо остановил взгляд на Тао.

– Зачем?

– Ну-у, – Цен разулыбался, подталкивая Тао вперёд. – Сам же видел – птенец тебя убить собирался. Решил познакомить, а то он, кажется, морду твою седую не запомнил в прошлый раз, только пасть.

– Я не седой.

– Даже не старый, не переживай, – морщин не замечаю. Хотя у глаз…

– Умолкни, Цен. – Заан склонился к обмершему дэву, внимательно рассматривая пленника, и сдвинул брови. – М-да.

– Костлявый, а? – Тао мог поклясться, что мысленно Цен хохотал.

– Какое… – Заан стряхнул паука с уха обратно в руки Иды и сжал когтями лицо Тао, чтобы рассмотреть внимательнее. – Какое убожество.

– Слова, достойные страшного деспота, брат.

– Насчёт Юнсана мы всё уже решили. До того как он сюда явится, это твоя проблема. Живёт у тебя.

– Что?

– Следи за ним. – Заан едва заметно улыбнулся. – Хороший поход, Раал. Готовимся к осаде.

– Есть!

– И да, Цен… – Заан пересадил сестру на плечо и явно собрался уходить. – Ты привёз это в город… Вымой его, он грязный.

Тао ровным счётом ничего не понимал. Но, возможно, жить он будет не в пыточной.

* * *

Цен схватил мальчишку за ворот и потащил от крепости, оставив Раала и отряд заниматься своими делами. Он мурлыкал какую-то песенку, пока Тао испуганно крутил головой, пытаясь запомнить хоть что-нибудь.

– Да ты цепочку свою на руку намотай, споткнёшься ещё.

– Куда мы идём?

– Мыться. Слышал приказ?

– При… Эй!

Они как раз подошли к реке, протекавшей через город. Тао даже успел подумать о том, что это очень странно: асурам не нужны вода и еда, ведь питаются они душами людей, но эти твари постоянно что-то рвали зубами, жевали и пили… В этот момент Цен поднял его в воздух и без особых усилий перебросил через парапет. Падение ознаменовалось звонким всплеском.

Сначала Цен с улыбкой наблюдал за тем, как пташка плещется в реке. Но когда барахтанье вдруг прекратилось и Тао исчез под водой, Цен, выругавшись, быстро спустился за ним. Заан ему голову откусит и на задницу пришьёт, если он утопит пленника.

– Тихо-тихо. Вот. Тут мелко. Да стой ты! Папочка не учил тебя плавать?

– Кха… Гад. Не успел.

– Какая жалость. Ну, вот и повод. Плещись.

И… Ничего. Чуть не утонувший Тао хватал ртом воздух, возмущённо глядя на этого рыжего мерзавца, который гордо стоял на мелководье с такой же омерзительной улыбкой, с какой его сюда бросил. Ему смешно? Бездна! Тао не собирался быть шутом для этой псины, но мыться всё же пришлось: зло сверкая глазами и проклиная весь Сораан за отсутствие хоть какого-нибудь мыла. И в одежде. Уроды!

После водных процедур его мучитель пришёл к выводу, что пленник достаточно чист, чтобы не оскорблять улицы города, и потащил того к себе домой (к удивлению Тао – в противоположную от дворца сторону).

– Ты не живёшь там?

– Где?

– В этом… дереве.

– Каком ещё?.. По-твоему, это дерево? – Цен даже остановился на секунду. – Нет, там слишком шумно. Направо, птенец. А вот и дом.

Дом Цена ничем не отличался от десятков таких же, расположенных в центре города. Это была просторная каменная постройка с открытой террасой, высокими потолками и подвесным балконом, выходящим на оживлённую улицу. Миновав резные ворота из тёмной кости, они прошли через внутренний двор, заросший перистым ковылём и степными кустарниками. Входная дверь, украшенная грубым орнаментом, тихо скрипнула, и на Тао дохнуло… пылью.

Он чихнул, силясь рассмотреть в этом полумраке хоть что-нибудь, а Цен уже растворился в тени.

– Тут, конечно, творческий беспорядок. Так что придётся прибраться. Лови!

Тао ещё не успел оглядеть помещение, а в него уже полетели метла и тряпка, которые пришлось поймать, чтобы не получить по носу. То, что Цен называл беспорядком, представляло собой чистый хаос вещей, разбросанных в самых неожиданных местах; слабые лучи солнца подсвечивали летающие в воздухе клубы пыли. Цен точно тут жил? Тао до последнего верил, что его приведут в пещеру. Он ещё раз чихнул, с ненавистью глядя и на метлу, и на тряпку.

– А где я буду спать?

– Где угодно. Сделай так, чтобы я на тебя не наступил. – Цен нашёл какой-то свёрток на полках, взъерошил Тао волосы и указал на беспорядок. – Убрать. Я скоро вернусь. Попытаешься сбежать – крылья пойдут на закуску, я предупредил.

Дверь со скрипом захлопнулась, оставляя Тао наедине с пустым домом. С минуту он так и простоял, сжимая в кулаках ветошь, а затем сел прямо на пол, нервно шевеля крыльями. Страх, вгрызавшийся в него всю дорогу, так утомил, что на уборку сил не осталось. На слёзы тоже. Тао растянулся на полу и заворожённо следил за пылью в воздухе. Крошечными чёрными и белыми точками, вихрями танцующими в темноте…

Спустя пару часов Цен вернулся, прихватив с собой несколько кувшинов с вином и столько еды, сколько мог унести, но никак не ожидал найти Тао ровно на том же месте, где и оставил. Тот лежал на полу и, похоже, спал. Фыркнув, Цен просто перешагнул через него, сбросил провизию на низкий столик и покачал головой, оглядывая дом.

Так не пойдёт. На секунду ему захотелось разбудить птенца и отвесить подзатыльников, но, с другой стороны, какая разница? Пусть лежит. Хоть не вопит.

Цен вздохнул, открывая кувшин и забыв о Тао, но вскоре тишину нарушил мрачный вопрос:

– Что значит «сам же видел»?

– А, ты не умер… Ну так поднимайся.

– Заана не было с нами. Ты сказал, что он сам всё видел.

– Столько уверенности… – Цен нахмурился. – Что ты вообще знаешь о нас, птенец?

Тао сел и подтянул к себе метлу, щуря глаза на свет фонарей, который проникал в дом через широкие окна. Сначала испарился гнев – когда его поймали. Теперь медленно исчезал страх, но на смену приходило тяжёлое чувство безысходности. Пока не было Цена, он всё думал, что ему сделать. Сбежать? Он видел эти чудовищные стены и ворота, а перелететь их с цепью невозможно. Попытаться убить Цена? Да он даже Раала задеть не смог. Неужели ему остаётся только ждать лун-вана?.. К чему это приведёт, если прибудет сам Юнсан? Как он ни бился над этим вопросом – снова и снова оказывался таким же беспомощным, как и в первую встречу с асурами.

– То, что говорили родители.

– А говорили они не так уж и много, верно? – Цен нашёл две пиалы и налил вина и себе, и Тао. – Выпей, а то ты так трясёшься, что помрёшь ещё. Вино успокаивает.

Тао медленно поднялся, кое-как выбрался на террасу и поплёлся к столу, перед которым, скрестив ноги, сидел Цен. Он с сомнением посмотрел на пиалу. Мать с отцом никогда не позволяли ему пробовать выпивку, Юнсан – и подавно. Но какая теперь разница?

– Верно. Что видел Заан?

– Заан видит то, что вижу я. Мы все связаны, птенец. Поразительно, как ты до сих пор этого не понял?

– Даже сейчас?

– Конечно. Старшие всегда говорят друг с другом. Заан сейчас смотрит на схему города. Первая прячет находки в шкатулку. Я трачу своё время на тебя. – Цен пожал плечами. – Все асуры связаны, а Старшие руководят. Это стая.

– Больше похоже на подчинение. – Тао сделал осторожный глоток, чуть поморщился, но тут же отхлебнул ещё. Если он и надеялся выудить из этого разговора что-нибудь полезное, то с последними словами Цена эта надежда умерла, даже не родившись. – Юнсан говорил, что у вас звания… как в войске.

– А ты веришь всему, что тебе говорят старшие, да? – Цен лениво зацепил когтем яблоко и бросил его Тао. – Тебе никогда не врали?

– Нам нет смысла врать друг другу.

– Даже так? Ну, что ж. – Цен пожал плечами. – Ты дэв, тебе виднее.

Тао задумался и покачал головой.

– И ты видишь то, чем занимается каждый… из ваших?

– Если захочу. Но это утомительно. Постоянно – только брата и сестру. Младшим не нужны вожаки, чтобы вести повседневные дела, знаешь ли. Ты охотился когда-нибудь?

– Нет.

– А видел, чем занимались твои родители?

– Нет.

– Интересный у них был подход к воспитанию.

– Отец говорил, что война скоро закончится, и мы будем жить в совсем другом мире…

– Без нас. Как мило! Ты пей.

Цен безмятежно развалился на напольных подушках и не торопил Тао, а тот прикусил губу, размышляя, правильно ли вообще о чём-то спрашивать. Всё, что сегодня происходило в Сораане, хоть и было жутким, но не напоминало те рассказы, которые Тао иногда слышал от родителей. Ему всё ещё было страшно повторить их судьбу, – страшно до безумия, – но каждая секунда пребывания в городе подтачивала его любопытство.

Солнце скрылось за горизонтом, и по щелчку пальцев Цена в доме вспыхнули свечи, затрещали угли в костровых чашах, окружая его и Тао дрожащими тенями.

– Так что такое стая?

– Говоря вашим языком – семья. В войске, дэв, есть субординация и цель. Подчинение не подразумевает связи, лишь исполнение чужой воли. У нас это невозможно, поскольку все мы – дети Тени. Сильные ведут слабых, вот и всё.

– Зубы заговариваешь. – Тао поморщился. – У вас есть цель – всё сожрать и опустошить.

– Конечно, птенец, поэтому мы разоряем земли и строим свой омерзительный улей. Видел выжженную пустыню вокруг Сораана?

– Я не видел… Эй! Ты смеёшься!

– У тебя забавные представления.

– Не смешно.

– Мне – смешно.

– Ты смеялся, когда убивал моих родителей?

Ветер загулял по полу дома, силясь подняться, но цепь Первой будто вытягивала из Тао все силы.

Цен даже не моргнул.

– Мы убили их, потому что они сделали то же самое. Мы давно друг друга уничтожаем, дэв.

– Почему?

– Не нравимся друг другу.

– Это не ответ.

– О, голос Юнсана прорезался, – хохотнул Цен. – Потому что кто-то когда-то на кого-то напал. Кто-то когда-то решил, что Циян слишком мал, чтобы всем на его землях хватало места. А кто-то… просто отказался терпеть старый порядок вещей.

– Я серьёзно.

– Я тоже. За душещипательными историями – это к дэви. С моей стороны всё проще.

Пиала Тао опустела, и Цен подлил ещё.

– Но… почему вы не можете остановиться?

– Мы?

– Заан. Юнсан.

– Спроси их. Солнце будет выжигать, а Тень – поглощать.

– Но так же было не всегда?

– Конечно нет.

– И ты помнишь, что было до войны?

– Жизнь. Какой она должна быть. – Цен пожал плечами. – Но теперь пролито слишком много крови. Ты играл когда-нибудь в кости или в карты?

– Нет.

– Чем вы там вообще занимаетесь? Знаешь, если повышаешь ставки, наступает момент, когда остановиться уже невозможно. Мы давно перешли этот рубеж, птенец.

– Мои родители не были ставкой!

– Как и наши дети. Мои братья и сёстры. Ничего личного, дэв. Помнишь, что тебе говорил Заан?

– «Земля обетованная станет вашей могилой. Вам придётся любоваться руинами каждый день».

– Либо нам, либо вам. Разве не честно?

– Тогда почему ты… я… Почему ты такой?

– Какой?

– Пьёшь вино. Не бросил меня в тюрьму.

– Хочешь, брошу? – Цен поднял голову и посмотрел на него, не мигая. – Сказал же – ничего личного. Или ты считаешь, что правильнее снять с тебя кожу и помучить?

– Я не это имел в…

– Вот и пей вино. И уберись, если не хочешь и дальше спать в пыли.

Забавный птенец, такой наивный, что зубы сводит. С другой стороны, они все милые, пока маленькие. Когда-то и Юнсан был очаровательным ребёнком, но пройдёт лет десять, и наивность сменит холодный, слепой и безжалостный свет.

Жаль.

15. Новый взгляд

Утро наступило слишком быстро. Печь успела погаснуть, и холод мягко прокрался в спальню, заставив Кана очнуться от тяжёлого сна. В первые мгновения он даже обрадовался, посчитав всё, что произошло ночью, кошмаром, и это казалось удивительно логичной мыслью. В неё хотелось верить, ограждая себя от ответственности и реальности, но, одевшись, Кан поскользнулся обо что-то странное, оказавшееся на ощупь отрубленной рукой.

Не приснилось. Как поступил бы отец? В спальне придётся убраться, если он не хочет соседствовать с трупными мухами и запахом гнили. Тяжело вздохнув, Кан вышел в кабинет. Дверь спальни скрипнула, скрывая знаки на стенах и засохшую кровь на полу.

Бездна! Ему нужно привести себя в порядок и пообщаться с интендантом.

И всё-таки, как поступил бы отец? Кан никогда не был начальником, свалившиеся на него проблемы гарнизона с каждым днём становились всё тяжелее.

«Милосердие, сын. Цзюэ всегда должны проявлять волю, мудрость и милосердие. Простолюдины не понимают этих правил и не знают, чем ответить. Впрочем, если им хватит наглости огрызнуться… Бешеной псине всегда отрубают голову». В памяти невольно всплыли слова отца, сказанные, когда он не выдержал и спросил, почему же тот не приказал страже отнять язык у сумасшедшей женщины, которая кричала гадости у ворот.

Но в какой момент милосердие должно смениться на острие клинка? У Кана полный форт заговорщиков.

Двигаясь по коридору к темнице, Кан пытался представить последствия. По закону всех бунтовщиков следовало отправить к окружному цы-ши, где офицеров ждало бесконечное ожидание суда в застенках ямэня[8] на том обеспечении, какое они способны позволить из собственных средств или из тех, которые начальник тюрьмы сможет выудить из их знакомых и родственников. Суточное довольствие на заключённого составляло двадцать пять медных монет; в столице этих денег не хватило бы даже на связку дров или меру риса.

Хорошо, если у этих людей будет кому о них позаботиться. Хорошо, если магистрат позволит добывать себе хлеб, прося милостыню, чтобы не обременять государство. После – пытки на допросах, смерть для поднявших оружие и деревянные колодки – для остальных, вместе с семьями. Тем же, кто мятежу потворствовал, отрежут по одному уху…

– И получу я форт искалеченных солдат, ещё и без офицеров. Прекрасное начало, Цинь Кан, так держать, – бормотал он, спускаясь в казематы.

Бывшего интенданта он обнаружил в самом дальнем углу. Тот лежал на старой циновке и безучастно смотрел в потолок, даже не вздрогнув от шагов и не собираясь поворачивать голову в сторону Кана.

– Выспались, господин бывший интендант?

– Проваливай в Бездну, шэнми.

– Если бы мог… – Кан опёрся рукой о ржавую решётку, рассматривая интенданта, – уже с удовольствием провалился бы. Но я хотел обсудить кое-что.

– Нам не о чем говорить. Разве что ты любезно распорядишься покормить меня перед тем, как я отправлюсь на судилище.

– Вот об этом-то я и думал. – Кан тяжело вздохнул. – Мы можем обойтись без него.

– Что? – Бывший интендант наконец повернул голову и посмотрел на Кана, как на идиота. – Если это шутка, циньский ты выродок, то на редкость паршивая.

– Ни капли. Я хочу дать вам выбор: отправиться к цы-ши и потащить за вашей глупостью всю семью, либо, – Кан пожал плечами, – я отвезу вас в кандалах за шахты. Правосудие совершат волки, а о происшедшем мы забудем.

– Ты бредишь.

– Даю вам шанс проявить хоть какое-то благородство перед смертью. У вас есть время до захода солнца. Подумайте.

Сказав это, Кан оттолкнулся от решётки и пошёл прочь из темницы. Он не до конца был уверен в правильности плана, который пришёл ему в голову, но спросить совета ему было не у кого, а время утекало слишком быстро.

Сяо он встретил у кабинета и махнул ему рукой. Тот прибыл с рассветом из дозора и уже был в курсе произошедшего, но не знал, радоваться ему или грустить. Кан же захватил кусок угля со стола и скептически оглядел Сяо.

– Рад, что не встретил вас вчера ночью.

– Кто-то должен был быть в дозоре, господин Цинь. Говорят, вы ещё и шэнми.

– Мне бы кто сказал вчера вечером, что замышляется покушение. – Кан поморщился. – Мой отец – шэнми, а мать – проклятая. Угадайте, кто у них мог бы родиться? Но наша семья заслужила доверие Императора, и не солдатам форта решать, хорошо это или плохо. А сейчас мы с вами обойдём все двери и окна, Лян.

– Позвольте спросить, зачем?

– Чтобы я понял, сколько нужно печатей. Я же говорил, что с Ночным шествием я разберусь сам.

– Вы забыли упомянуть о своих способностях.

– И сейчас упоминать не обязан. Успокойтесь. Разве плохо иметь проклятого на своей стороне, когда у Линьцана тоже есть шэнми?

Он врал, не сбиваясь и не меняясь в лице. Печати у Кана действительно были – оставленные отцом перед отъездом. Всё, чем тот мог помочь, – это обеспечить защитой в Ночное шествие. Отец бы дал не только их, если бы Кан мог колдовать, но иные чары мог применить только шэнми.

Всё детство Кана шествие было всего лишь ночью, когда вместо сна интереснее вслушиваться в шорохи на улице. Маленькими они с Сюин, конечно, пытались рассмотреть демонов снаружи – любопытно до жути, – но отец ловил их за шиворот и отправлял переписывать очередной трактат.

Возможно, это будет первое мирное Ночное шествие в форте Илао. Плохо то, что теперь ему придётся поддерживать легенду, будто он умеет колдовать. Но пока это защищало его от нового покушения: простолюдины слишком суеверны, чтобы попытаться зарезать проклятого, одной попытки им будет достаточно.

* * *

– Вы уже отправили весть цы-ши? – осторожно спросил Сяо, следя за тем, как Кан рисует цифры над очередным окном форта.

– Нет, и не собираюсь. – Кан скептически оглядел бойницу и добавил ещё одну отметку, но уже над дверью. Всегда лучше вешать по две печати – на случай, если одна вдруг сорвётся. – Я приехал сюда не разносить форт на камни, Лян. Те, кто попытались на меня напасть, уже получили по заслугам.

Сяо так и замер, не веря своим ушам.

– Повторите, пожалуйста…

– Ничего не было. Думаю, мы выяснили, что покушения бесполезны. Вы можете передать это остальным офицерам. Не делайте вид, будто не знали о заговоре. Интендант, как зачинщик, умрёт, но без суда. Надеюсь. Я дал ему выбор. Через пару месяцев столица пришлёт нового цзюэ на должность начальника гарнизона, а пока… Придётся потерпеть друг друга. Не знаю, как принято на севере, но моя семья не приемлет глупых жертв, а то, что произошло ночью, – чудовищная глупость. Это все окна в восточном крыле?

– Да… – Сяо не мог поверить в услышанное и стоило это сразу рассказать остальным, но Кан не отпускал его, а с дотошностью продолжал обход, пока они не отметили все входы и выходы в форте.

Что в голове у этого мальчишки? Это было благородно, но как-то… опрометчиво? Сам Сяо так бы не поступил, но стоит ли жаловаться, если тебе не грозит отрубленное ухо?

До самого конца обхода Сяо молча наблюдал за Каном, обдумывая его решение, а когда тот наконец отпустил его, задержался и кашлянул.

– Да, господин начальник гарнизона… У нас есть одна проблема.

– Только одна? – Кан уже был готов к тому, что сейчас ему доложат о скоропостижной смерти половины личного состава. Но Сяо впервые назвал его начальником, и, кажется, даже без издёвки.

– Ночью… Вы отрубили руку нашему повару.

– Так.

– Он довольно плох сегодня и не может работать…

– Пусть лечится, я же распорядился отправить их в госпиталь.

– …и ослеп.

– Та-ак…

– В общем, я не уверен, что его замена хорошо готовит. – Сяо был крайне осторожен. – Не будьте строги за завтраком к еде, прошу вас.

– Я не думаю, что это можно назвать проблемой, Лян, но спасибо.

* * *

Кан никогда так не ошибался.

Это было настолько плохо, что два солдата, направленные на кухню вместо повара, удостоились инспекции Кана, у которого буквально горело лицо от количества специй, заброшенных в варево. Всё, что повар пытался пожарить, он довёл до состояния подошвы; всё, что пробовал сварить, буквально разваливалось под палочками. Сначала Кан посчитал, что это была месть за провалившийся бунт, но несколько солдат, уже успевших доесть свою порцию, вылетели из трапезной с такой руганью, что стало очевидно – отравить решили весь гарнизон.

– Что. Это. Такое?!

Ему даже смотреть на погром на кухне было больно, как и слушать нелепое бормотание двух солдат. Они, видите ли, завтрак приготовили, как умели, – дома всегда так готовят; матушка их ещё говаривала: «Главное – чтобы горячо было, тепло-то тело и согреет».

Кан же видел кухню в полной разрухе, грязные котлы, разбросанную еду и двух бездарей. Прямо перед ним деловито пробежала крыса, остановилась в углу – и Кан был готов поклясться своей семьёй, что она смеялась, глядя на него. Если завтра в казармах провалится крыша, он не удивится.

Кан стиснул зубы. Нет уж, он не собирается пять лет питаться отбросами и мириться с этим безобразием, которое почему-то именовалось гарнизоном.

– Значит так… Убрать бардак. Обед без меня не готовить. Не думаю, что повар сможет вернуться к своей работе, так что я показываю – вы повторяете. Не сможете с третьего раза – отправитесь за поваром. Ясно?

– Так точно, господин начальник га…

– Остановитесь внутри форта на «господине Цине». Голова болит от вас. – Кан отмахнулся. – Выбросите эту дрянь, раздайте солдатам сушёного мяса из старой кладовой. Небо, вот и пригодились запасы Цзыданя…

И он действительно вернулся перед обедом, подвязал рукава и методично стал объяснять новым поварам один из старых семейных рецептов. Те сначала смотрели недоверчиво, но, когда Кан принялся показывать, как быстро резать овощи и как долго держать мясо на огне, а из кухни потянуло умопомрачительным запахом, один из солдат кашлянул.

– Господин Цинь… Разве цзюэ готовят?

– В моей семье готовить умеют все. – Кан быстро нашёл среди местных трав что-то ему незнакомое, но невероятно душистое, и смело бросил в булькающий в котле суп. – Как ты будешь контролировать прислугу, если не знаешь, чего от неё хочешь? Да и хватило с меня той дряни, которую раздавали нам при Канрё. С трудом есть можно было.

* * *

А форт продолжал жить своей жизнью. В госпитале оставались калеки, однако Кану пока было не до них, хотя он понимал, что вскоре придётся найти им работу. Солдаты же не уставали обсуждать его, и каждый новый день давал им лишь больше поводов для сплетен.

В первую ночь после бунта действительно исчез бывший интендант – все видели, как он выехал вечером с Цинем в сторону шахт, но вернулся один только Кан. Офицеров никто не отправил на суд, а истории о том, что произошло ночью, обрастали красками и кровавыми подробностями, согласно которым Цинь и летать мог, и взглядом глаза выжигать, если захочет. Это вселяло страх, но тот развеивался с каждым новым приёмом пищи – Кан оказался неплохим учителем и на четвёртый день оставил новых поваров одних, пообещав зайти только для того, чтобы отрубить им руки, если они забудут его уроки. Ну или чтобы рассказать новый рецепт.

Посовещавшись, солдаты пришли к выводу, что если этот проклятый ещё и защитит их от шествия, то пусть себе командует, лишь бы их демоны не пожрали, и еда оставалась такой же вкусной. А офицеры… Как-нибудь сами разберутся. Но и они так же ждали шествия, убеждённые Ляном, что отделались малой кровью. Не стоит кусать руку, которая тебя кормит.

На шестой день, перед тем как Кан собирался совершить повторный обход и развесить печати, снаружи вдруг раздался тревожный гул рога. А ещё через десять минут к воротам прискакал дозорный отряд. К лошади замыкающего был привязан чужак в окровавленной волчьей шубе и без сознания, но, по-видимому, живой.

– Разведчик Линьцана? – удивлённо пробормотал Сяо, следуя во двор за Каном. – Ставлю на то, что это медведь его так, господин Цинь.

– Даже спорить не буду. М-да… – Кан оглядел отряд, про себя отметив, что все на месте, без потерь или ранений. – Где нашли?

– Да по дороге к шахтам, господин Цинь. Так и лежал. Как его не доел-то никто?..

– Ясно. В госпиталь его. Всем остальным – закончить дела. Через час все должны быть в форте, двери запереть. Передайте другим.

– Господин Цинь… – Лян нахмурился. – Господин Цзыдань пленных оставлял в темнице. Вы же не собираетесь его лечить? Северяне ничего не рассказывают, поверьте.

– Собираюсь, и это не обсуждается. Выполнять приказ!

Что ж, хотя бы крыша форта до сих пор целая. Может, на неё тоже печать повесить? Не хватало ещё во время шествия с неба свалиться какому-нибудь летающему северному дракону. Кан бы не удивился.

* * *

Форт, как и любое поселение в Империи, был огорожен стеной, рвом и частоколом. Сделано это было не из военных соображений, пусть последние сражения и отгремели всего восемь лет назад, а потому, что людей в Хань боялись куда меньше, чем демонов. Каждый год сказки оживали на одну ночь, напоминая смертным, почему стоит опасаться проклятых и как беспомощны люди перед неизвестным.

– Господин Цинь, а это правда, что Бездну приближает к миру безумный демон? – Сяо стоял в коридоре, спиной к комнате, в которой Кан уже вешал печать.

– Что?

– Ну, легенда о лун-ване и злом демоне. Вы её не знаете?

– Лун-ване?.. Это та, где Небо послало самого царя драконов остановить зло? «…И разорвал он проклятую тварь на тысячи кусков, разбросав по свету»? Не помню, чтобы там говорилось о шествии.

– У нас говорят, то было настоящее зло, что хотело соединить Циян и Бездну, чтобы демоны могли безнаказанно убивать людей. И хоть дракон и разорвал его, но останки тянутся назад, к потустороннему миру. Вот и получается, что раз в год он дотягивается…

– Чушь! – Кан покачал головой, выходя в коридор. – Про «куски» я помню. Но после – сердце демона упало на Север, обратившись в лёд, что поглощает всё живое. Во льду родилась линьцанская сталь, которой под силу остановить даже шэнми, – так отец говорил. Ни один демон не способен сближать миры. Эти твари безмозглые.

Солнце заходило за горизонт, а солдаты забаррикадировались в форте. Где-то под снегом примерзало к земле тело растерзанного интенданта. Жил своей жизнью госпиталь, нервно принимались за ужин солдаты. Кан сидел в кабинете и вертел в руках печати, уставившись в потолок. Никто не выпускал из рук оружия.

Спустя час раздался треск: что-то навалилось на частокол с северной стороны и заревело. Во мраке этому кличу вторили другие голоса, и нечто пришло в движение, хватая колья и пытаясь забраться на них.

– Рано… Неужели рядом разлом открылся? Небо, сохрани нас… – пробормотал один из офицеров.

– Дожили как-то до этой ночи – доживём и до следующей, – буркнул Лян, но и ему было не по себе.

Вой усиливался. Что-то хлюпало, взбираясь на колья и нанизываясь на них, хрипело и рычало уже и с южной стороны, и с восточной. Кан вздохнул. Ребёнком ему всё было интересно, сейчас же смотреть не хотелось, но приходилось. Из окна он видел, как в кромешной тьме одиноко горели оставленные на стенах факелы, и в их слабом отсвете клубились тени. Скрежет и рёв становились всё громче, пока вдруг не мелькнула нечеловеческая фигура, которая в прыжке попыталась добраться до стены, но рухнула на колья, видимо, за предшественником. За ней последовала ещё одна, и ещё, словно эти твари не ощущали боли. Хотя… Демоны отца при Канрё шли, сгорая на солнце заживо. Может, они и впрямь ничего не чувствуют, кроме голода?

Тени взбирались на стены, подтягиваясь, цепляясь когтями за себя и соседей, хищно скользя вперёд, будто пытаясь обогнать друг друга. Прямо на глазах у Кана из темноты вырастали зубы, множились глаза, сверкали когти; чернильная мгла стекала во двор, разделяясь и собираясь во что-то чудовищное. Твари словно повторяли за их миром, но рвано и неверно, выламывая кости, обнажая морды, которые походили то на человеческие лица, то на звериные пасти. Ноги с треском ломались, превращаясь в лапы, а затем обратно; вой переходил в хохот, и всё это месиво ползло к стенам форта, не обращая внимания ни на что.

Кан вцепился в подоконник, пытаясь унять стук сердца. Это не Канрё, он уверен, что всё сработает, – всегда же работало. Кан не мог оторвать взгляда от затопившей двор тьмы, клубившейся у дверей. Когти полоснули по воротам и вдруг ударились о невидимую преграду. За ударом тут же последовал следующий, хохот вновь обернулся воем, и орда плотно окружила форт, пытаясь пробить барьер или вскарабкаться по нему.

– Господин Цинь? – Лян зашёл в кабинет, не поднимая глаз на окно, над которым висела печать.

– У вас так… всегда, Лян?

– Нет. Их слишком много. Видимо, разлом рядом.

Лян помолчал и добавил:

– Вовремя вы к нам, господин Цинь… вряд ли бы мы отбились.

– Подожди до утра, – нервно усмехнулся Кан. – Хорошо, что лошади им не интересны. В вашей деревне привыкли же как-то справляться, да, Лян?

– Я потерял в шествиях двух братьев, мать и трёх сестёр. Но мой дядя долго жил в столице и говорил, что в трущобах не лучше. – Лян пожал плечами. – Насколько я знаю, ваш отец защищает только Запретный город и прилегающие кварталы.

– Да. – Кан посерел лицом. – А жрец Линьцана?

– Он другой. Не разбрасывается жизнями людей, в отличие от придворного шэнми. Уж простите за прямоту, господин Цинь. Если разлом рядом, то скоро мы его увидим: Лин не допустит такой грязи на земле своего народа.

Кан нахмурился, вспомнив о мальчишке, который скрывался где-то в бедняцком квартале Лояна.

Дэмин выглядел умным. Должен выжить.

16. Философы

Рис, который Дэмин выменял на последние подарки Кана, заканчивался, а работы почти не было – слишком много карманников жило в трущобах: таких же грязных оборванцев, как он, готовых убить, если зайдёшь на их территорию. Дэмин считал, отмеряя крошечную порцию: остатков риса ему должно хватить ещё на два дня. Может, стоит сходить к старшим и упросить их разрешить ему поработать в другом месте? Правда, тогда они заберут большую долю и смекнут, что так можно делать постоянно. Дни перед Ночным шествием, как и после, всегда были пустыми: слишком внимательными становились люди, да и не выходили никуда. Плохо.

Вздохнув, Дэмин достал неприкосновенный запас мяса, решив обменять его. Чего доброго, ещё сожрут этой ночью менялу на углу, тогда у его соседа Дэмин в два раза меньше получит. Голод скрутил его, пальцы на секунду дрогнули, но он отдёрнул руку от мяса.

Хао байчи. Именно им и был Цинь Кан в глазах Дэмина – добрым идиотом. Только доверять ему он всё равно не спешил. Меняла рис не отравит, а вот этот выскочка… Сегодня он добрый и подкармливает, а завтра проснётся в дурном настроении, наденет бэйцзы[9] с клановым гербом наизнанку и подмешает что-то в еду. Нашёл дурака. Пускай другие умирают.

Дэмин завернул в тряпку бесценное мясо, спрятал свёрток за пазухой и вышел из клетушки, которую считал своим домом. Раздобыть бы ещё где-нибудь одеяло – скоро совсем похолодает…

Стоило добраться до нужного места, как Дэмин замер на секунду и отошёл в тень. Около лавки стояли несколько монахов и оживлённо беседовали с торговцем. Этого ещё не хватало! Он не собирался подпускать к себе кого бы то ни было, когда нёс еду на размен.

Пойти к другому? Остаться здесь? Дэмин решил подождать и послушать, надеясь, что гости скоро отправятся восвояси.

– Смерть означает лишь то, что дух оторвётся от бренной своей оболочки и вернётся к истокам, – мягко говорил один из монахов. Или обманщиков? Дэмин быстро оглядел их одежду, мешковатую, будто бы снятую с чужого плеча, без эмблем или опознавательных знаков. Он плохо разбирался в видах нахлебников, кормившихся за счёт суеверных крестьян, пустого трёпа и чужих подачек. – И каждый должен стремиться к единению с миром на своём жизненном пути. Всевидящее Солнце очистит бессмертную душу и вернёт к Шести небесным дворцам, восстановив гармонию.

Всё-таки обманщики. Дэмин закатил глаза. Даже он знал, что настоящие монахи сидели в храме и вслепую разрисовывали тушью намоленные бумажки, а эти шарлатаны только мутили умы людей – и делали это, насколько он мог судить, прескверно.

Меняла со скептическим выражением лица жевал хлебную горбушку, опираясь на разноцветный переносной прилавок, и куда больше беспокоился о руках, то и дело тянущихся к товару.

– Недеяние есть благо. Путь учит нас, как следовать миропорядку, а не сиюминутным человеческим желаниям, и ведёт к воссоединению с Небом.

Дэмину категорически не нравилось разгуливать с запасом еды в руках, но это представление становилось даже интересным. В последний раз, когда он видел таких же мошенников с просветлёнными лицами, они не оправдывали своё безделье волей небес, зато рассказывали удивительные сказки. Он был маленьким, но не сомневался: надо быть тем ещё хитрецом и лентяем, чтобы просидеть в утробе собственной матери лет пятьдесят или шестьдесят, как приписывали основателю их философии… Дэмин всё время забывал его имя, но вот историю про прятки от жизни запомнил.

– Всякое действие, противоречащее Пути, означает пустую трату сил и приводит к неудаче и гибели. Путь же учит созерцательному отношению к жизни. Блаженства достигает не тот, кто стремится нарочитой добродетелью завоевать расположение Неба, а тот, кто в процессе медитации, погружения в свой внутренний мир стремится прислушаться к самому себе, а через себя вслушаться в струны жизни и постичь ритм мироздания…

– Деньги ваш Путь тоже отрицает? – меланхолично поинтересовался меняла. – Еду за сказки не даю, но, может, вы посозерцаете собственный желудок и насытитесь?

Дэмин прикрыл рот рукой, спрятав смешок. От старших он слышал об одной последовательнице похожего «Пути», которую видели в башне недалеко от Лояна. Она сидела там, требуя от прохожих подаяние на восстановление храма, и называла это добровольным заточением. Еду ей передавали через крошечное оконце, а всякому проходящему мимо женщина напоминала о своём присутствии, дёргая за верёвку, привязанную к языку колокола. Дэмин тоже не отказался бы получить еду просто так. Да и башня казалась ему жилищем получше, чем доставшаяся от матери комнатка в покосившейся глинобитной лачуге. Будь он на месте Императора, то упразднил бы всех этих побирушек – воры и то больше пользы приносили, заставляя следить за своими карманами.

– Путь с вами, болтуны. Не хотите покупать – проваливайте, – наконец погнал их меняла, и Дэмин облегчённо вздохнул. Осталось получить еду и подготовиться к ночи. Ему стоило поспать сейчас, чтобы с заходом солнца быть начеку.

* * *

Чжан Вэй был удивлён, когда получил письмо от Сюин: та писала, что Цинь Амань внял её просьбе и позволил южанину пережить Ночное шествие в их доме. Хотя Сюин и раньше приглашала Вэя, но то были лишь разговоры – решающее слово оставалось за отцом. И несмотря на то, что Вэю очень нравилось проводить с ней время, оба знали, что ни на что большее рассчитывать он не мог: придворный шэнми ни за что не выдаст дочь за младшего наследника южного захолустного клана. Однако шли неделя за неделей, а Вэй всё ещё не уехал из Лояна. Уже прилетела весточка от Цзяна, который настоятельно просил брата вернуться в отчий дом, но Вэй просто отложил это письмо и отправился с Сюин на рынок за очередными покупками, которые она намеревалась передать Кану, как только подвернётся случай.

– Как ты упросила отца?

– Да дело-то несложное. – Сюин указала на небольшой мешок жареных гекконов. – Давай, понесли.

– Ты хотела сказать «понеси»?

– Ну не я же потащу!

– Конечно. Слушай, не много ли? Мы только посылку собрали.

– Так зима скоро, и потом, хороших гекконов на рынке не сыщешь. А Кан их обожает. Гекконы и яблоки, яблоки и гекконы – всё детство объедался ими. Полежат до отправления следующего отряда к Линьцану. А отец… Он что-то проворчал про то, что Кан не переживёт, если единственный дурак, согласившийся с ним дружить, помрёт по глупости своей в столице. Поэтому, когда вернёмся домой и поужинаем, ты останешься в гостевой спальне. И, ну… – Сюин замялась. – Не бойся его так.

– Аманя? – Вэя невольно передёрнуло. – Его сложно не бояться, ты уж прости.

– И всё-таки. Он открыл тебе двери нашего дома. Благодаря ему в Лояне не прольётся кровь. Постарайся.

– Хорошо.

* * *

И это была самая странная ночь в его жизни.

По возвращению господин Цинь обошёл дом, развесив печати, и вёл себя так, словно наступил самый обычный вечер. Но Вэй никак не мог отделаться от чувства опасности рядом с Аманем, даже во время ужина, когда тот безмятежно расспрашивал его о том, как поживает отец Вэя. Чем дольше он смотрел на Аманя, тем чудовищней тот казался: чудилось даже, что тень его вот-вот оторвётся от пола, обернётся демоном и набросится на них, чтобы откусить головы. Улыбка на лице Аманя искажалась, превращаясь в оскал, а с кончиков его пальцев стекал чёрный яд, отравляющий всё на столе. Сколопендра, сотканная из капель тени, пробежала между блюдами и скользнула в тарелку Вэя, и ему стало дурно.

Он старался сбросить морок, но получалось плохо. Голос Аманя в какой-то момент заглушило звоном в ушах, грохотом огненных кристаллов Чанкина, шорохом земли и запахом палёной человеческой плоти.

– Вэй! Вэй, отец, что с ним?!

– Небо… – Амань вздохнул и подошёл к Вэю, заглядывая ему в глаза. – Так бывает. Чжан!

Пощёчина. Морок спал, вытесненный настоящей болью, и Вэй сжался на стуле, непонимающе глядя в глаза Аманю. Тот же со скучающим лицом повернулся к Сюин:

– Проводи нашего гостя в спальню. Господину Чжану необходимо отдохнуть. Ну и молодёжь пошла – один поход, а уже распрощались с самоконтролем.

Ужин вмиг закончился. Сюин распахнула дверь в гостевую спальню, а Вэй всё ёжился и оглядывался.

– Как ты живёшь с этим?

– С чем?

– Твой отец. Я знал, что от проклятых становится плохо, но не настолько. Это… я такое видел!

– Понятия не имею, о чём ты, – вздохнула Сюин. – Может, дело в том, что мы с Каном выросли в этом доме? Все говорят, что рядом с отцом гадко, даже рядом с матушкой, но… Мы никогда ничего подобного не чувствовали. Тебе надо отдохнуть, Вэй. Скоро закат.

– Постараюсь.

– Знаешь… Перед тем, как уехать, Кан сказал, что при Канрё он впервые испугался отца. Даже не поверил, что перед ним именно отец.

– Да, Цзяну он то же самое говорил. Кан в госпитале вообще шальной был.

– Я не об этом. – Сюин нахмурилась. – Брат говорил, что заснуть не мог дома в первые дни. Слышал все эти… грохоты и крики. Это подслушал отец и оттаскал его за ухо. Он сказал Кану: «Страх, который ты со своей пустой головой носишь за собой, утопит тебя при первом же случае. Если хочешь сходить с ума, как генерал Ван при Канрё, – продолжай или научись отпускать то, что уже не вернуть». А что… Что было с генералом?

– Да так… – Вэя передёрнуло, стоило ему вспомнить занесённый над головой Кана клинок и безумные глаза Вана. – Знаешь, твой отец – очень мудрый человек. Мне есть о чём подумать. Спасибо.

– Хорошего вечера тебе, Вэй. – Сюин тронула его за плечо, слабо улыбнулась и пошла в свою комнату.

* * *

Ночь мягко коснулась Лояна, замершего в ожидании шествия. На небе не было ни единого облачка, и звёзды следили за жизнью Цияна подобно глазам многоокого бога. Казалось, замерло само время. Улицы опустели. И если Запретный город и центральные кварталы оберегал придворный шэнми, позаботившись о том, чтобы печати барьера заключили сердце столицы в кольцо, то трущобы могли надеяться только на внешние стены. Исчезли стражники, пропал слабый свет лампадок. Бедняки заколачивали двери, если могли, и жались в тесных лачугах, вознося молитвы Небу. Здесь было безопаснее, чем в других городах и деревнях, но никакой частокол не спасёт их души, если Бездна распахнёт пасть слишком близко.

Такие ночи были сродни вспышке чумы: демоны приходили на закате, но отказывались уходить на рассвете. Они прятались в тенях, расползаясь по подвалам, разорённым домам и катакомбам. Ночь пройдёт, но городской страже потребуется не одна неделя, чтобы выманить оголодавших тварей и дать солнечному свету их сжечь.

Дэмина защищала только дверь и тонкие стены. Забившись в угол и доедая остатки риса, он слушал, как баюкают за стеной младенца. Ему никогда не пели колыбельные, но у соседки, сколько он себя помнил, всегда плакал очередной ребёнок. Все они не доживали и до четырёх лет, и всем она пела одни и те же песни. Снова и снова, один куплет за другим.

Ба́ю-ба́ю,

Не ходи по кра́ю —

В Бездну свалишься,

Переплавишься.

Где-то на улице раздался треск и грохот. Дэмин проглотил последний комок риса и отложил треснутую миску. Голос соседки дрогнул и стал тише, но, похоже, она боялась, что ребёнок снова заплачет, если она перестанет петь.

Там, в зловещей тишине,

Бродят демоны во тьме,

После Ночи поутру

Твою душу заберут.

Грохот сменился на звуки шагов: что-то прошлёпало по улице мимо их лачуги, тяжело дыша, точно больной в последние свои дни. Мать Дэмина издавала такие же звуки, только тише, когда помирала на соломенном настиле. Спать на нём теперь было ещё неприятнее – запах гнили так и не выветрился, но Дэмин привык. Гораздо хуже было то, что это «что-то» за стенами замерло.

Шэнми душу потерял,

Тщетно он её искал,

С крыши ухнул,

В Бездну рухнул.

Ба́ю-ба́ю,

Не ходи по кра́ю…

Голос женщины совсем стих. Дэмин вжался в угол, подальше от стены, отделявшей его от соседки, и предусмотрительно спрятал миску за собой – другой не было. Он знал, что будет дальше.

Лачуга вздрогнула, и нечто тяжёлое ударилось в соседнюю дверь, хрюкнуло и замерло на мгновение. А затем последовал новый удар. И ещё. И ещё. «Какая же она дура! Могла бы просто оставить ребёнка снаружи», – вот о чём думал Дэмин, когда внешняя стена лачуги поддалась и разлетелась. Его каморку задело тоже – трещины пошли по глине, расползаясь опасной паутиной, а с той стороны колыбельная перешла в крик, смешавшийся с громким чавканьем. Невидимая тварь взвыла, а затем захохотала и, похоже, бросила что-то в сторону комнатки Дэмина, от чего хлипкая перегородка окончательно рассыпалась. Плохо.

Чудовище повернуло свою пасть в сторону Дэмина. Оно походило на старого скупщика, умершего два года назад, – Дэмину даже показалось, что правую щёку разрезал такой же уродливый шрам, но в темноте он не мог толком разглядеть. Но чудовище всё же слабо напоминало человека: раздутое тело, как у утопленника, три ряда неровно растущих зубов, выпирающих из пасти, и острые когти, оторвавшие кусок от того, что минуту назад было его соседкой.

Тварь с чавканьем сунула свежее мясо в рот, продолжая рассматривать Дэмина. Тот не шевелился. Демон омерзительно засмеялся и подтянул растерзанное тело поближе. Нанизав его на когти, он медленно развернулся и покинул развалины, тяжело переступая безобразными лапами и таща окровавленный труп за собой.

Паршиво. Дэмин мрачно осмотрел руины своего дома. Если появится другой демон, ещё и голодный, то всё может закончиться гораздо хуже. Какая же всё-таки дура… Придётся снова пожить на улице, если после шествия не освободится ни одной конуры.

Стараясь двигаться как можно тише, он перебрался через пролом и быстро перерыл остатки скромного быта, пока на ощупь не нашёл несколько одеял, посуду и целый свёрток еды. Это хорошо. Он утащил сокровища к себе и спрятал как мог. Вряд ли кому-то хватит смелости решиться на грабёж этой ночью. Стиснув зубы, Дэмин выбрался из дома и медленно пошёл по улице, прижимаясь к стенам. Завтра он осмотрит дыру в стене и перетащит припасы в надёжный схрон, а сейчас нужно найти укрытие получше.

Эти твари никогда его не трогали, если были заняты. Стоило им заметить человека, как они сходили с ума, но мимо Дэмина проходили, словно он был тенью. И всё же он чувствовал, что попадаться им лишний раз на глаза не стоит, а ещё совершенно точно нельзя оставаться там, где пролилась кровь. Совсем рядом стоял заброшенный дом. Если никто не забрался в него, чтобы переждать эту ночь, то можно было бы там отсидеться.

Дэмин шёл по знакомым переулкам, огибая места, откуда доносились плач, звуки борьбы и вопли. Несколько раз ему попадались тела – изуродованные, как его соседка, обглоданные до костей или порванные на куски, – но он переступал через них, как через любой другой мусор. Обычная картина для трущоб; трупы людей, убитых ворьём, голодом или демонами, могли гнить в канавах целую неделю, прежде чем кто-нибудь сподобился бы прислать повозку, чтобы их увезти. За свою короткую жизнь Дэмин не знал ничего другого и вовсе не торопился подставлять шею, чтобы заплатить миру чистой монетой в ответ. Рвут на части – хорошо, что не его; умирают – не он, и на том спасибо.

Однако он удивился, когда за очередным поворотом наткнулся на тех же монахов, что разглагольствовали днём рядом с меняльной лавкой. Они неслись вперёд по улице; полы широких одеяний мешали бегу, ветер путался в длинных, до самой земли, рукавах ханьфу. За ними гнался трёхногий демон, больше похожий на помесь человека и волка, с по-звериному выгнутыми голыми лапами, чудовищной пастью и человеческими глазами. Тварь с трудом передвигалась, всё время припадая на отсутствующую конечность, и хрипло дышала.

Дэмин на секунду замер, переводя взгляд с демона на монахов и обратно. А когда те поравнялись с ним, он оторвался от стены и пнул ящик под ноги первому, отчего все трое покатились кубарем друг за другом. Демон, почуяв лёгкую добычу, рванулся вперёд и подмял под себя одного из мужчин. Взгляд налитых кровью глаз на мгновение задержался на Дэмине, и тот мог поклясться, что чудовище улыбалось ему, смыкая зубы на чужой шее.

Дэмин медленно обошёл его, продолжая двигаться к заброшенному дому.

«Недеяние есть благо. Путь учит вас, как следовать миропорядку, а не сиюминутным человеческим желаниям. Так почему же вы бежали?» – думал Дэмин, ускоряя шаг.

Дэмин никогда бы никому не признался, но он любил Ночное шествие. Демоны, заполонившие улицы, казались ему ближе людей. В их глазах не было эмоций. Их поведение он легко мог предсказать. Они ели, потому что голодны. Их вели инстинкты, как и животных. Каждую ночь демоны выходили на охоту, и она казалась даже честной: они не отнимали вещи, не били и не угрожали просто так. В их поведении была успокаивающая логика, и единственное, что действительно злило Дэмина, – это то, что он не мог взять их под контроль.

17. Переговоры

Тао снился дракон, но это был не Юнсан.

Громовой змей взмывал он над Сорааном; искры извергались из его огромной пасти и разлетались, рассеиваясь по небу и оседая на нём белыми звёздами. В глазах дракона плескался свет, испепеляющий и яркий – приходилось щуриться, глядя на существо, сотканное из стихии, величественное и пугающее даже дэва. В чистом небе полыхали клинки молний; земля под ногами Тао стонала и вздымалась, наседая на стены города, а где-то вдалеке ревело море. Циян бунтовал, по велению неизвестного дракона пытаясь отторгнуть от себя чужаков: Тао никогда не видел чего-то столь разрушительного и завораживающего одновременно. Тяжёлая когтистая лапа вцепилась в стену, собираясь смять её…

Но стена о ж и л а. Камень просел под когтями, выгнулся, меняясь на глазах Тао и становясь мягким, а затем и вовсе распался на что-то дышащее, пульсирующее, обволакивающее лапу, точно щупальца, и затягивающее внутрь. Серый камень обернулся в алые вены, на нём вспухли белые жилы, открылись глаза, проросли зубы, тут же цепляясь за чешую. Дракон взревел и попытался вырвать лапу, а в следующее мгновение то, что Тао принимал за дерево или дворец в центре города, – зашевелилось. Пространство дрогнуло и вскрылось разломом, из которого Тень скользнула наружу, вцепившись в морду дракона.

– Я же говорил тебе, Юань, это моё место.

Он знал этот голос. Тао попятился, потому что рык совершенно точно принадлежал Заану. Тень даже не собиралась принимать конкретную форму, она кружила вокруг дракона, срывая с него чешую, оплетая своими щупальцами и вбивая мордой в стену, прямо в это живое месиво. Чем сильнее существо пыталось вырваться, тем больше увязало: вот уже и вторую лапу поглотило нечто, из которого на самом деле состоял этот проклятый город.

Тень хохотала.

– Твоя проблема в том, что ты даже не дождался своих сыновей. Так хотел уничтожить всё сам. Ох уж этот жестокий свет Неба…

Тень скользнула вокруг огромной морды дракона, тугими кольцами сомкнувшись на его шее. Хрустнули позвонки. Свернув голову существу, Тень проникла в его глаза и заползла внутрь. Земля осела, молнии исчезли, а ветер улёгся. Стало темно и холодно.

– Может, Юнсан не будет столь глупым лун-ваном, а, Юань? – шелестела Тень. – Ты много на себя взял. Тебе пора на покой.

Тень вырвала из пасти дракона огромную жемчужину и сбросила уже разлагающиеся останки вниз, ко рву. Мир дрогнул, точно время ускользало вперёд. От колоссального тела остался лишь скелет, переброшенный через ров, точно мост.

И Тао вдруг понял, что уже шёл по этому мосту.

Он проснулся с криком, невольно сжав метлу и не сразу понимая, где находится. Крылья забились, но Тао не мог взлететь, только отскочить в угол, нервно оглядываясь. Вслед за испугом пришла боль, обнявшая виски огненным кольцом, и Тао застонал. Его мутило, кружилась голова, но вокруг не было ни странного дракона, ни страшной Тени, ни той живой погани из камня.

– Плохой сон?

Из другого угла комнаты, играясь с каким-то омерзительным многоногим насекомым, на него смотрела Первая. Её рыжие волосы окончательно спутались, а глаза горели в темноте, точно у кошки. Икнув, Тао замотал головой. Это был совершенно лишний жест, вызвавший новый виток острой боли.

– Так… Приснилась старая история. И голова раскалывается.

– Кувшин пустой валяется. Наверное, у тебя похмелье.

– По… что?

– У людей всегда болит голова, когда они пьют много вина. – Первая вдруг как-то незаметно оказалась перед ним, положила когтистые пальцы ему на колени и требовательно заглянула в глаза. Тао невольно вздрогнул. – Какие они, сны?

– Эм… Разные. Иногда яркие, иногда страшные. И наоборот. Отец говорил, что во сне душа отдыхает, вот и фантазирует всякое. А у вас…

– Нет души, да. – Первая посадила на плечо Тао многоножку и покачала головой. – У нас есть Тень. Это одна душа на всех, дэв.

– Неправда!

– Правда.

– Тень не перерождается, Тень извращает. Ваша Бездна – это просто… просто…

– Ну? – Первая выглядела серьёзной, но её выдавали ехидно приподнятые уголки рта.

– Ошибка! – Кричать тоже было невероятно плохой идеей. Тао стиснул зубы и стал оглядываться: есть ли где-то рядом кувшин с водой?

– Слова Юнсана. А он повторяет Юаня. А Юань уже ничего не повторит. – Первая хихикнула, встала, отряхнула шаровары и, пританцовывая, закружилась по дому Цена. – Не цените речь, пташки. Вот и городите всякое, придумываете, изворачиваетесь, а потом голова болит. Зато чешуя яркая, крылья пушистые, глаза слепые, а уши глухие. Смешно.

– Я тебя совсем не понимаю.

– Вот и я о том же. Не это искал? – Первая ткнула пальцем в один из кувшинов, и Тао, кое-как встав в полумраке, подобрался к нему, чтобы жадно сделать глоток…. и тут же выплюнуть всё на пол.

– Вино! Фу! Ты… Да ты!..

– Клин клином, – хихикнула Первая, наблюдая за Тао. – Знаешь же, как дрова рубят? Застрянет клинышек, не расколет полено, – так только другим и выбивают. Вот и вас так же.

– Где вода, небо милостивое? – взмолился совсем обезумевший Тао.

– В речке. Хочешь пройтись? – Первая моргнула и хмыкнула. – А я-то хотела рассказать тебе, какой ты полезный клинышек.

– Пить… Прошу тебя. Пойдём. – Тао мрачно наматывал цепь на руку. – Не рассказывай мне новых тайн, пожалуйста.

– Так это даже не тайны, глупенький, это истины для щенков. Ладно, братья говорят, что ты помрёшь от жажды. Опять они заняты, а мне следить.

– Тебя Цен послал?

– Нет. Но у них свои дела, а ты смешной. Или хочешь гулять один?

– А можно?

– Да кто же запрещает? – Первая пожала плечами. – Сораан большой.

– И ты отстанешь?

– Нет. Пока ты смешной.

– Небо…

Из дома он выбрался с опаской, расчихавшись от пыли и впервые радуясь полумраку Сораана – от света голова раскалывалась бы ещё больше. «Клинышки» Иды, – или как она там говорила про полено? – совершенно не помогли: жажда мучала Тао. А Первая шла за ним, кружась на ходу и мурлыкая что-то под нос.

Она сумасшедшая, наверное, если действительно Первая. Это же сколько ей лет?

– Первая, а ты… Знала Юнсана маленьким?

– Недолго. – Первая подцепила коготками фонарик. – Смешной был. Знаешь, вы любите это… Как же Цен говорил? А! Обречённость, вот! Река направо.

– Спасибо. С чего это ему быть обречённым?

– Ну как же. Старший сын большого и опасного папы. Такая глупость – эта ваша жертвенность. Обязательно нужно свернуть себе шею, чтобы на твоё место встал кто-то другой, юный и готовый тянуть бремя выдуманных обязанностей, а затем вновь умереть. Круг за кругом. Людей ещё этому учите. Мне кажется, всё потому, что вы знаете о том, что переродитесь. Память сотрётся, но душа останется. Вот и смерть… не страшная. Понарошку.

– Я боюсь умереть, – буркнул Тао, выглядывая из-за угла на новую улицу.

– Это пока. Потом тоже побежишь, как Юань, как Юнсан… Фантазия у вас на имена странная.

– Ваши как будто лучше. Две согласных и тянете своё «а-а-а», – и готово. Раал. Заан. Сораан.

– В моём имени не так.

– Да ну? У тебя же имени нет.

– Есть. Но это секрет.

– Не слышу! – Тао заткнул уши и быстро свернул с проулка на большую улицу. – Не хочу больше знать твоих секретов!

– Хи-хи-хи! – Первая толкнула его в плечо и вдруг шепнула на ухо. – Тогда догоняй. А не то расскажу.

И вот что ему оставалось делать? Голова раскалывалась; но Первая побежала, и Тао понёсся за ней. Мимо вычурных деревянных лотков, на которых лежало свежее мясо, и он не был уверен, что оно принадлежало животным. Первая схватила яблоко и бросила его в Тао, и он врезался в какого-то великана, пытаясь увернуться. Справа на него рыкнули, слева толкнули, кто-то захохотал, а он, вырвавшись, продолжал бежать по старой мостовой, молясь, чтобы цепь не слетела с руки. Блики плясали от разноцветных фонариков, небо скрылось за тяжёлыми облаками. Первая не давала себя поймать, проваливаясь в тени, стоило Тао догнать её. Боль и жажда отступали, а погоня медленно пробуждала что-то странное и дикое. Это и есть охота?

Чем ближе была Первая, и чем чаще Тао не мог её поймать, – тем больше распалялся азарт, смешиваясь с диким запахом пряностей, сумраком и дрожащим светом огней. Вот сейчас! Сейчас! Он схватит её, обязательно. Не успеет Первая спрятаться в своих тенях. Мимо мелькали когти и клыки, воздух дрожал, лица асур смешивались, а их маски трескались на глазах. То тут, то там краем глаза Тао видел прорезающие кожу рога, чешуйчатые наросты, вертикальные зрачки и скалящиеся пасти. Но его никто не трогал, за погоней следили сотни глаз, и он совершенно точно слышал смех. Только совсем не презрительный.

Первая мелькнула прямо перед носом и вдруг подставила подножку, заставляя врезаться в парапет у реки.

– Ты проиграл!

– Небо…

– Скоро будет твоё Небо, топчется уже под стенами, копытами бьёт: подмога летит, приказы ждёт, а начальство всё не торопится. Давай не как в прошлый раз. Просто спустись и выпей воды. – Первая села рядом, свесив ножки. – Забавно. А ты азартный.

– Неправда.

– Правда-правда. Ты даже зарычал немного, пока бежал. Звучало, конечно, как мяуканье котёнка, но… Это хороший знак.

– Вот уж сомневаюсь. – Тао отдышался и перемахнул через парапет к воде, вновь вспомнив о том, как чертовски хочется пить. – Подожди… В смысле под стенами?

Но Первая ему ничего не ответила.

* * *

Так прошла неделя. А затем ещё. И ещё. Удивительное время, за которое Тао даже немного привык к Сораану. Его действительно никто не трогал. Тао смирился с необходимостью убираться в доме Цена и даже постарался как-то обустроить заброшенное жилище. Второй Старший появлялся так же внезапно, как и исчезал, не особенно желая посвящать Тао в свои дела. Пару раз Цен действительно наступал на Тао, пока тот не перетащил найденный им соломенный матрас в самый дальний угол. Вечером Цен жарил мясо, и оказалось, что делает он это умопомрачительно. Они играли в кости, потому что Цен не любил игры, в которых нужна стратегия, и Тао это понравилось.

Днём иногда появлялась Первая и уводила Тао по своим странным делам, которые чаще всего заключались в том, чтобы собрать побольше жутковатых насекомых или внаглую украсть что-то у других асур. Тао этого не понимал: Иде бы и так всё отдали, но ей, похоже, нравилось брать всё скрытно. И если собратья ей всё прощали, то Тао пару раз чуть не лишился руки и научился удивительно быстро бегать и карабкаться по крышам, точно обезьяна. Он никак не мог понять: с ним так играли или это всё было всерьёз?

В иной день приходил Раал и неизменно кряхтел, что Цен отхватил себе отличную хозяюшку, но раз Тао ест их еду и пьёт их вино, то надо бы гостеприимство отработать. Чаще всего его просили что-то принести или подать. И к концу третьей недели он иногда даже забывал о том, что находится в плену.

Асуры выглядели… слаженными. И почти не противными. Если с ним разговаривали, то больше расспрашивали, а не навязывали своё мнение. И только тяжёлые внешние стены Сораана неизменно напоминали Тао о границах дозволенного.

Поэтому, когда Цен неожиданно пришёл днём и сказал, что им нужно пойти к Заану, Тао поперхнулся вином. Он сам не заметил, как стал выпивать пиалу-две за обедом и почти научился не доводить себя до больной головы с утра.

– Заан… что-то хочет от меня?

– Птенец, от тебя хотели только того, чтобы ты не мешался под ногами. С этим ты справился. Юнсан должен прийти.

– Что?!

– Ну, или попытаться взять Сораан штурмом, без переговоров. Хотя мы всё-таки надеемся, что он попытается тебя вытащить бескровно.

– Ничего не понимаю… Вы же хотели, чтобы он сюда пришёл. – Всё это время Тао старался не думать о том, что происходит за стенами Сораана. – Вы не хотите войны?

– Не твоего ума дело. – Цен привычным движением взъерошил волосы Тао и хохотнул. – А захорохорился-то как сразу! Пошли. Есть тебя всё ещё никто не хочет.

– А… Если Юнсан не придёт?

– То будет осада. – Цен безмятежно пожал плечами. – Вреда от тебя никакого – посидишь, полюбуешься. Двигайся, и так опаздываем.

* * *

Всю дорогу к дворцу Тао ёжился: как-то резко на него навалилось понимание того, что происходит, и собственная вина за происходящее. Лун-ван действительно решил из-за него осаждать Сораан? Перед глазами плясали воспоминания первого дня, кошмар, в котором Заан убил отца Юнсана, и мост из драконьего скелета, украшенный сотнями разноцветных лент.

– Это всё правда из-за меня…

– Много берёшь на себя. – Цен подтолкнул Тао к ступеням дворца. – Может, дэви тебе это скажут, но помяни мои слова: всё, что будет дальше, – расплата за вашу гордость. Дело не в тебе, а в том, кем были и как закончили твои родители и что сделал Юнсан. Да он расшибётся, но не отдаст ребёнка Неба нам. Искалеченного и лишённого родителей.

– Разве это плохой выбор?

– Когда ты рискуешь проиграть на земле врага – более чем, – хмыкнул Цен. – Может, ты когда-нибудь станешь лун-ваном и наконец прекратишь повторять их ошибки?

Но Тао вдруг перестал его слушать. Он смотрел на дворец. Или крепость… Или дерево… В сердце Сораана он не возвращался с первого дня и с тех пор так и не понял, что же это за место. Но сейчас, привыкнув к краскам, воздуху и сути Сораана, сбросив с себя всякие мороки, Тао видел совершенно ясно.

– Это… не дерево.

– Нет, – хитро заулыбался Цен. – Это лучшее творение Заана.

Они стояли перед чем-то величественным и совершенно точно живым. Пульсировали вены, подрагивали стены, расползались пятна чёрной смолы, а этажи витиевато скручивались, точно ветви. Здание, дышавшее и при этом покрытое камнем, упиралось в небо острыми пиками башен. Распахнутые двери походили на пасть. Тао стало дурно.

– С дворца начался Сораан. Это наш главный путь из Бездны и обратно, птенец. Понимаешь теперь, почему здесь всё так красиво?

– Главный разлом? И весь город…

– Поэтому здесь всегда так темно и уютно. Это место буквально на стыке двух миров. Разве не очаровательно? Ты иди, не останавливайся.

Тао сглотнул подкативший к горлу ком, но продолжил путь, пока они не оказались внутри. Там ему стало ещё страшнее. Тронный зал не напоминал ничего прежде виданного. Внутри крепость походила на чрево живого существа, что судорожно дышало. Здесь не было картин, столов, слуг или трона – только то же чёрное месиво, что Тао видел во сне. Он невольно прижался к Цену, и тот, хмыкнув, положил когтистую руку ему на плечо. Даже сейчас Тао казалось, что он насмехается над ним.

В какой-то момент появился Заан, а из-за его спины выскользнула Первая. Никто из них не разговаривал, хотя это было не совсем правдой: Тао помнил, что эти трое связаны; они явно не хотели, чтобы он слышал их. Живые корни чудовищной крепости сами собой сплелись в подобие кресла для Заана, а Первая кружила вокруг братьев, напевая очередную песенку. Цен устало оперся о стену.

И тишина. Минуту за минутой тишина окутывала Тао, не знавшего, как и куда себя деть – только нервно перебирал звенья цепи, к которой он уже тоже по-своему привык. Неужели лун-ван не придёт?

Только когда молчание стало совсем невыносимым, дверь в тронный зал – если его правда так можно было называть – скрипнула. Тао прищурился, а затем невольно ойкнул, потому что рассмотрел гостя.

На пороге стоял дракон. И это был не Юнсан.

18. Братья

Их всегда было двое: Юнсан и Оэлун. Солнечный свет – яркий и беспощадный – достался старшему брату, Юнсану, а вместе с этим его связала ответственность, даруя власть и силу. Оэлун же оставался в тени, и ему это шло. Дар его был далёким, лёгким и всевидящим – когда солнце заходило за горизонт, на небе появлялись тысячи звёзд. Их холодный свет отражался в синих глазах Оэлуна. Он не притязал ни на власть, ни на силу. В глубине души он даже радовался, что роль лун-вана так подходила Юнсану. Когда они были ещё детьми, Оэлун казался рассеянным и хитрым, его куда больше интересовало сунуть нос в запретную комнату, чем слушать речи отца о том, как устроен их мир и какое бремя ответственности они несут. Когда братья подросли, Оэлун доводил Юнсана до дрожи, в очередной раз забыв прочитать трактат или проспав весь день, потому что до рассвета смотрел на свои звёзды. И чем старше он становился, тем явственнее все вокруг понимали, что Оэлун был так же далёк от Неба и Цияна, как звёздный свет.

Однако Оэлун не был безобидным. Его не волновали живые существа, но дракона очаровывало всё неживое, и среди мёртвых вещей его больше всего восхищали асуры – потусторонние существа, лишённые душ, вышедшие из тени, отбрасываемой Цияном. Их природа завораживала, как танец опавшей листвы на воде, а печальная судьба Юаня лишь доказывала их силу. Оэлун был холоден к отцу и уже давно наладил бы связь с асурами, если бы дэви не были так упрямы.

Впрочем, несмотря на перебранки, тычки и детские шалости, братья выросли не просто дружными: Юнсан был единственной душой в этом мире, которая что-то стоила для Оэлуна. Расстраивать Юнсана он совершенно не хотел, а потому ждал момента и удобного случая, когда сможет удовлетворить своё любопытство и не помешать планам брата. И лучше всего сделать это тайно, чтобы тот не сошёл с ума от гнева и беспокойства.

Шли годы. Юнсан заковывал себя в цепи, с каждым днём погружаясь в войну, а Оэлун пробовал мир на вкус, разгадывал тайны, следя за ходом круга перерождений и пытаясь своими руками создать что-то настолько же очаровательно-неживое, как асуры. И хотя ни одна попытка не увенчалась успехом, с каждым разом Оэлун узнавал всё больше об этом мире: где зарождается жизнь и сколь тонкая грань пролегает между жизнью и смертью. Дэви его не любили, считая слишком уж своенравным. Но многоокое небо никогда не спускало глаз с Юнсана.

Особенно сейчас, когда тот решился на самоубийственный вызов и стягивал войска к Сораану. Оэлун не пытался переубедить Юнсана и донести до него светлую мысль, что жизнь одного маленького дэва не стоит того, чтобы превратиться в ещё один мост от рук Заана. Он кутался в накидку, наблюдая за тем, как брат отдаёт распоряжения, и думал, взвешивая все «за» и «против». Его несчастный брат не остановится, особенно после смерти родителей этого… Тао. Взяв на себя бремя лун-вана, Юнсан считал, что он в ответе за весь мир… Глупый, уверенный Юнсан. Послушав очередной рапорт, Оэ отошел в сторону и исчез, обращаясь в дракона – громадного змея с мерцающей иссиня-чёрой чешуёй, который взмыл в воздух, ускользая в сторону проклятого города.

Не так он хотел попасть в Сораан. Не по такому поводу, но всё же идея его захватила. Подлетая к воротам, он невольно залюбовался архитектурой: удивительная смесь культур людей! Асуры переплавляли знания о Цияне так же, как подражали смертным или зверям, – до очаровательности несовершенно. Оэлун видел ярусы башен с востока – угловатые, с заострёнными крышами, впивающимися в небо, словно клыки; и скруглённую черепицу запада; и разноцветные фонарики, которые так любили разжигать ночью южане; и тяжёлую мостовую севера. Оэлун не любил жизнь, но знал о ней всё, наблюдая, запоминая и сравнивая день за днём. Красиво.

Оэлун не боялся, что его подобьют: Заан ждал переговоров, и совершенной глупостью было бы считать, будто кто-то из асур случайно попытается его остановить. Те же дэви, оставшиеся у стен города, сейчас всенепременно бросятся докладывать Юнсану о нежданном госте Сораана. Времени оставалось очень мало, но оно было, и у Оэлуна созрел план.

Дракон спикировал вниз и приземлился прямо перед дворцом – грянул гром, каменная кладка треснула под массивными лапами. Примыкающие к площади улицы затянул густой сизый туман, из которого плавно выступил Оэлун в своём человеческом облике. Он стряхнул с одежды несколько пылинок, сделал глубокий вдох и толкнул дверь, шагнув во мрачное и дышащее чужой жизнью логово.

В первое мгновение замерли все. Асуры, конечно, ожидали увидеть Юнсана, и это закономерно – не так много драконов среди дэви, и уж точно только один мог так уверенно лететь к сердцу Сораана. Но и сам Оэлун не мог отвести взгляда от этого дышащего живого здания, от теней, клубившихся в нём, точно светлячки у лампы, от Заана, по воле которого дрожали и сплетались эти ненастоящие корни. Подделка. Иллюзия. Заан был тенью, которой стала интересна жизнь, – Оэлун это понял сразу. Проращивать, создавать, изменять. Какой абсурд и какая красота!

– Ты…

– Оэлун, – мягко улыбнулся он, уверенно делая шаг вперёд, словно был здесь не в первый раз. В его движениях не было наглости, но и скромность тоже отсутствовала. В голубых глазах не отражался восторг, царящий в мыслях, потому что маски могли носить не только асуры.

– Мы, кажется, не встречались лично. – Заан приподнял одну бровь. – И что это значит? Юнсан послал за птенцом младшего брата?

– Может, да… – Оэлун вздохнул, подходя к Иде, которая уже заинтересованно перебралась поближе к нему. – А может быть, он понятия не имеет, что я здесь. Ближайшие полчаса уж точно.

– Смысл?

Удивительная скромность слов, учитывая невероятное воображение, которое Заан вкладывал в свои творения. Впрочем, Оэлун был уверен, что сейчас трое асур очень быстро переговариваются, просто он не слышит. Как они живут, будучи одним организмом? Вечные роли, пустота вместо души – они лишь руки Бездны, но такие разные, со своими мыслями, целями, идеями. Ничем не хуже дэви. Вот Цен замер, смотря мёртвыми глазами на него, – ни дать ни взять сторожевой пёс, готовый перекусить шею по приказу.

– Переговоры. Только… – Оэлун указал когтём на Тао. – Уберите мальчишку. Мне кажется, он и так уже узнал много нового.

На Тао он даже не смотрел. Дэв и дэв – маленький, воинственный; крылатый, для разнообразия. Впитал слова Юнсана и мамину любовь. Ничего интересного.

Заан хмыкнул. Подумав несколько секунд, он кивнул, и стена за Тао ожила, схватила его за пояс и утащила в соседнее помещение, точно мешок. Утихающий крик, кажется, ни у кого не вызвал сочувствия.

– Итак, чего же хочет Юнсан?

– Покорности, полагаю. Лично я хочу забрать мальчишку. – Оэлун слегка склонил голову набок. – Сораан хорошо защищён, асуры на своей территории, но… Это довольно глупо. Вы не готовы к последней битве, мы тоже. Это словно подбрасывать монетку: забавное занятие, но бесполезное.

– Если это всё, то ты отправишься вслед за птенцом до прихода брата, Оэлун.

– Пустая трата времени. Глупо. – Оэлун уже знал. Он изучал Заана по этому дворцу, по его городу, по его стае. Звёзды видят всё, даже тени. – Может, я смогу расплатиться с тобой за короткую передышку… Ты же любишь изменения, Заан?

Любит. Молчаливо грезит ими. Изучает живое, как сам Оэлун тянется к мёртвому.

Бессмертному никогда не познать настоящую смерть, а существо без души не коснётся и толики чуда жизни.

Оэлун сделал ещё шаг вперёд.

– Моя кровь за мальчишку. И разойдёмся мирно, Заан, – мягко улыбнулся он. – Кровь дракона и перемирие на сегодня – не такая уж и большая цена, м?

Опасное и редкое предложение. Они оба знают, что попытайся асуры навредить ему – и встреча перестанет быть переговорами. А сможет ли Заан так же разделаться с драконом в своём логове, как с отцом, не потеряв никого? Их трое, но ни один не знает о нём ничего. Кажется, эта девочка больше всего любит загадки – это видно по её глазам. А если Оэлун свернёт ей шею прежде, чем Заан успеет остановить?

– А ты очень любишь своего брата, – протянула Первая, подходя ближе и смотря на Оэлуна снизу вверх. – Мягко стелется, Оэлун, больно жнётся. Потом не исправишь.

Её шёпот звучал как ветер, холодный и проникающий до костей. Где-то в углу рычал Цен. Оэлун беззаботно рассмеялся.

– Моя стая, мне и решать. Ну так что? Уговор или будем драться?

Минута. Вторая. Третья. Он ждал. Асуры замерли, забыв о своих масках и совещаясь о чём-то, пока Первая вдруг не перехватила мёртвыми руками его запястье, оставляя когтем вдоль вены глубокий порез, тут же засочившийся кровью. Оэлун не дёрнулся.

Даже тогда, когда подошёл Заан, вспоров себе руку.

Даже тогда, когда чёрная кровь Третьего потянулась и расширила рану, заползая под кожу и вгрызаясь в жилы.

Даже когда по телу растёкся огонь и что-то чужеродное, словно пробуя, вдруг заставило его дёрнуться вперёд и упасть на колени, точно игрушку на нитках.

Оэлун смотрел на пол зала рассеянно и спокойно.

Его брат, ослеплённый гневом, как и солнце, казался слишком ярким, чтобы кто-то усомнился в правильности его решений. Но Юнсан не был готов. Юнсан не имел ни малейшего понятия, насколько он не был готов, и никого не слушал. Как всегда. А остальные, столь же наивные, как этот маленький крылатый дэв, повиновались ему, и шли на смерть за болезненно-возвышенные идеалы.

Он был хорошим лун-ваном, его брат. Лучше, чем отец, но всё же гнев достался именно Юнсану.

И всё, что Оэлун мог, – это выкупить для него время.

– Щекотно… Заан, – обронил Оэлун, поднимаясь медленно, словно разрывая невидимые нити, тянущие его к полу. В его глазах темнело, что-то грызло под кожей, отравляя изнутри. Оэлун поднёс к лицу руку, задумчиво глядя на то, как затягивается и исчезает шрам, а на пальцах проступают едва заметные тёмные пятна. – Сколько мне осталось?

– Ты это и выяснишь. – Заан следил за ним с праздным любопытством. – Кровь дракона – специфический материал. Вот и посмотрим.

– Посмотрим. – Оэлун сомкнул клыки, но в следующее мгновение улыбнулся и его лицо вдруг снова стало спокойным и безмятежным. – Мальчишку верните.

А он был прав насчёт Заана: у них много общего. Оэлун тоже не упустил бы случая заключить сделку. Как жаль, что они по разные стороны…

Стены дрогнули, десятками лоз бросив прямо к ногам Оэлуна барахтающегося Тао, который силился подслушать переговоры с той стороны, но, кажется, так и не преуспел в этом. Он выглядел таким… обычным. Оэлун вздохнул; тонкие и острые когти скользнули по цепи, впитывая ворожбу Иды.

– Это я не сниму. Что ж… Придётся нести тебя братцу. Милая работа, Первая. – Оэлун склонился к Тао, проверяя, не коснулась ли его печать Тени. Повертел его мордашку во все стороны и, оставшись довольным своими выводами, поклонился всем трём Старшим.

– До встречи, слуги Тени.

– Проваливай, – хмыкнул Заан.

Оэлун не стал с ним пререкаться и потащил Тао за собой невидимой силой, для удобства подняв в воздух, но совершенно не заметив, что держит того кверху ногами.

«Думаешь, оно того стоило? Могли бы убить». – Цен всё ещё не был уверен в том, что Заан принял верное решение. С другой стороны, кто он такой, чтобы спорить с Третьим?

«Может выйти что-то действительно интересное», – отозвался в сознании шепоток Иды.

«И уж точно то, что добьёт Юнсана. Какая глупость». – Судя по тому, что у Заана дрогнули губы, он был просто невероятно доволен.

* * *

Конечно, брат уже успел примчаться. Бездна подери его скорость, когда Юнсану что-то нужно. Оэлуну стоило только вылететь из Сораана, игнорируя писк за спиной, как его уже встречали дэви. Столько вопросов, столько слухов – он почти слышал их и уж точно видел белое лицо братца. Приземлившись прямо перед подоспевшим отрядом, Оэ обернулся, поправляя светлые волосы. Их с Юнсаном часто принимали за близнецов. Да что говорить: ему самому часто казалось, будто они должны были родиться в одно время. И сейчас один «близнец» даже не спрашивал. Он просто смотрел с видом, который не сулил ничего хорошего.

– Что ты там забыл, Оэлун? – не выдержал один из дэви. Оэлун ждал этого вопроса. Немного интриги – ну разве не весело?

– Вот это. – Туман всё ещё клубился вокруг Оэлуна после обращения, и по щелчку пальцев из него вылетел Тао, растерявший в коротком полёте все крики. Полетел он прямо в Юнсана, и тому ничего не оставалось, кроме как поймать птенца, невольно опешив оттого, что тот продолжал висеть в воздухе головой вниз. Оэлун лениво наблюдал, как его брат переворачивает Тао, как напряжённо проверяет заговорённую цепь и стягивает её, шепча что-то под нос. Как Тао пытается что-то объяснить, но замолкает, поймав полный тихого гнева взгляд Юнсана. Кажется, кого-то ждёт тяжёлый разговор, и этот «кто-то» – не только Оэлун.

– Как ты это сделал?

– Что сделал? – улыбается Оэлун, подходя к брату. – Юнсан, ты согнал сюда все войска. Несложно убедить врагов разойтись мирно. Хотя убеждать у меня всегда получалось лучше, правда?

И пусть делает с этим что хочет. Тонкие пальцы Оэлуна сжали плечо Юнсана, и ему даже стало весело от того, как горят глаза братца. Сейчас у Юнсана будет много забот, они оба это знают. Пусть теперь отводит войска и допрашивает своего Тао – это даст Оэлуну время. Потому что нужно где-то найти перчатки, пока пятна не стали заметными. И проследить за тем, что будет дальше. И как.

Преобразования. Третий отвечает за преобразования, это он знал. Во что же преобразит кровь такого асуры его, Оэлуна?

Оэлун ускорил шаг. В любом случае повод для столкновения исчез и сегодня всё закончится для Юнсана хорошо. Отойдя подальше и игнорируя ропот сородичей, Оэлун обернулся, смотря на Сораан. Кости отца отполировало время, ветер играл с лентами. Не сегодня. Он не готов видеть останки брата у других ворот города асур. Интересно, сколько новых слухов зашепчут о нём?

Впрочем, нет, не интересно. Скоро вечер, скоро звёзды.

19. Письма

Рассвет всё не наступал. Мучительно долго тянулось время, и Кан, стиснув зубы, следил за месивом у стен форта, что безуспешно пыталось пробить защиту. Ни о каком сне не могло быть и речи – он знал, что солдаты тихо переругиваются внизу, и понимал: для них такое шествие было в новинку. Нельзя позволить себе расслабиться: он сам должен контролировать происходящее, а если печатей отца окажется недостаточно, то тогда… Что тогда? Всю жизнь шествие было для Кана не более чем дурной ночью, но сейчас он невольно думал о том, через что вынуждены проходить каждый год обычные люди. Солдат Канрё можно было убить, а существа, копошившиеся под стенами, не знали усталости, не знали смерти и следовали за одним только голодом. Демоны не страшились стали, их не останавливали ни огонь, ни мечи. Впервые в жизни Кан задумался о том, почему люди боятся его отца, способного подчинять подобных тварей.

А чудовища карабкались друг по другу, выли, рычали; он слышал треск костей и чавканье, точно они от безысходности пожирали друг друга, отрывая куски от своих же собратьев. Солнце всё не возвращалось. Синяя дымка рассвета уже окружила Илао, и Кан устало посмотрел вдаль. Снег и холод. Пустыня, не терпящая людей, на границе которой стоял их одинокий форт. Хотелось домой, к безобидной суете и тёплой постели.

В какой-то момент снег вдали вдруг пришёл в движение, взвился, закручиваясь в ураган, из которого на глазах у обмершего Кана вдруг выскочило нечто. Это были волки, словно сотканные изо льда, и таких размеров, что Кан мог их рассмотреть даже на большом расстоянии. Они мчались над землёй, вспарывая воздух когтями и оставляя за собой всполохи белых следов. И неслись они прямо к форту, подняв вой, от которого замерли твари внизу.

А затем демоны бросились врассыпную.

* * *

– Мальчик мой! Я бы с радостью отдал левое ухо, чтобы весь остаток жизни не слышать о Лине и его Духах Охоты, – как-то за ужином ворчал Амань, подбирая рис резными деревянными палочками. – Его бы силу – да в верное русло! Но у Лина ни ума, ни фантазии: всё-то ему надо спасти и защитить. Полагаю, долго его в Юнъаньском храме били – в глазах не осталось ничего, кроме пустоты…

– Пап, а что это за храм?

– Это, солнышко моё, такое место, где таких, как папа, бьют и пытают, чтобы они были покладистыми и покорными. Чтобы они не имели ни собственной мысли, ни воли, ни даже жеста; словом – чтобы вели себя так же, как всякий порядочный подхалим.

– И этого Лина колотили?

– Судя по всему, больше всех. А может быть, ему нравилось; не знаю, как можно вырасти таким… вымороженным, не уродившись со склонностью.

* * *

Воспоминание мелькнуло и тут же рассеялось, а странные волки уже с лаем перепрыгивали через стены форта. Они бросились в разные стороны, как пастухи, сгоняя рычащих демонов в центр двора, не забывая ни одного угла, где могла затаиться тень. Волки скалились и ходили кругами, рыча на любого, кто пытался сорваться с места. Сяо, в эту ночь ни на шаг не отходивший от Кана, тоже наблюдал за происходящим и вдруг выругался.

– Это Лин.

– Его Духи Охоты.

– Да. Отец вам рассказывал?

– Они хорошо знают друг друга. Но я совсем не уверен, чем это для нас обернётся. – Кан поморщился. – Не знаю никого, кроме Императора, кто был бы в ладах с отцом.

– Интересно, почему… – Сяо позволил себе хлопнуть замершего Кана по плечу. – Не переживайте вы так, господин Цинь. Смотрите.

Волки продолжали загонять демонов, а вскоре на стене форта появилась фигура, закутанная в звериные шкуры. Лица шэнми не было видно под капюшоном – только тяжёлые чёрные косы покоились на груди. Холодный ветер закружил метель вокруг Лина, и в предрассветных сумерках солдаты форта могли рассмотреть, как сквозь туман, подобно пятнам крови на снегу, проступали тени, тонкими зимними ветвями оплетая фигуру, спадая с плеч, словно переломанные птичьи крылья.

Лин замер и поднял в воздух печати, раскрыв их перед собой в три ряда. Длинные белые пальцы подцепили ленту печатей, и те тут же метнулись вперёд, превращаясь в острые ледяные шипы. Кан догадался, что произойдёт, ещё до того, как они обрушились на загнанных демонов, прибивая их к земле одного за другим. Вой, поднявшийся во дворе форта, заставил наблюдателей вздрогнуть. Как бы ни пытались твари выбраться из ловушки, иглы-печати держали их прикованными к земле, точно нанизанных насекомых.

– Он… нам помогает?

– Ещё чего. Он сражается не за наши шкуры, а против Бездны. Жрецы Севера – самые странные проклятые, каких только можно встретить в Цияне. – Сяо указал на волков, которые снова разбежались по крепости, вынюхивая оставшихся демонов, и оскалились, стоило им подойти ближе к стенам.

Шэнми приподнял голову и задумчиво посмотрел в их сторону. Кан был уверен, что этот Лин догадался, чьими усилиями был защищён форт Илао, и совершенно не знал, как он на это отреагирует; но Лин просто спрыгнул со стены и ледяные волки последовали за ним.

– Раз он был здесь, значит, Небо отвернулось от нас и в этот раз разлом открылся неподалёку. То-то этих тварей так много вылезло…

– Лин закрывает разломы?

– Да я-то откуда знаю, что он с ними делает, господин Цинь! Ломает, закрывает… Но северные шэнми охотятся на эту падаль во время шествия, в этом я уверен. – Лян облегчённо вздохнул. – Вам бы тоже научиться такому или у отца вашего спросить.

«О да, был бы я ещё на самом деле шэнми – обязательно». – Кан достал флягу и сделал глоток вина, задумчиво глядя на двор.

– Раз они не могут высвободиться, то с рассветом их просто сожжёт.

– Именно. И останутся только шахты, господин Цинь.

– Шахты?

– Ну, демоны, конечно, тупы, но с рассветом они уползают в тёмные места, а не проваливаются обратно в Бездну. Каждый год одно и то же. Из двух шахт мы их на живца выманили в прошлом году, но три не работают до сих пор, потому что там завелось столько погани, что хоть вешайся. – Сяо улыбнулся. – Но вы же что-нибудь придумаете со своими печатями, верно?

– Да… Конечно… Обязательно придумаю.

Может, всё-таки не стоило тогда лгать?

* * *

Когда первые лучи солнца коснулись форта, Кан и Сяо отошли от окна. Сяо спустился к галдящим солдатам, ликующим от вида поверженных демонов. Даже в форте пахло палёным мясом: дневной свет выжигал порождений Бездны, которые не могли скрыться, прибитые к земле магией Лина. Кан, которому было противно всё, что происходило этой ночью, направился в госпиталь, не забыв по дороге заглянуть на кухню.

В соответствии с приказом Кана, найденный дозорными северянин находился не за решёткой, а на койке. Два солдата с весьма недовольными лицами сидели рядом, но охраняли пленника. Кан подошёл ближе, отметив про себя, что раны мужчине перебинтовали, но гораздо занятнее было поглазеть на настоящего – живого! – линьцанца.

Их не зря называли варварами, это точно. Растрёпанные волосы с множеством мелких косичек, в которых виднелись камушки, мелкие косточки и перья. Давно не бритая борода, огромное количество шрамов по всему телу. Рядом лежала одежда – сплошь грубо сшитые шкуры или подбитые мехом ткани в сине-белых тонах. Сверху ещё была волчья накидка – это он помнил. Интересно, они и в своих городах так же ходят?

Пленник открыл глаза и злобно посмотрел на Кана, тут же буркнув, куда южанину следует провалиться, но Кан молча протянул ему миску с супом. Поварам обед сегодня особенно удался: от горячего аромата рот тут же наполнился слюной. Пленник отвернулся.

Догадавшись, Цинь кашлянул, привлекая к себе внимание, и сам съел несколько ложек, а затем снова протянул еду.

– Не отравлено.

– Я всё равно ничего тебе не скажу, южанин.

– И не надо. – Кан подтащил к койке стул спинкой вперёд, сел на него и опёрся руками о спинку, внимательно рассматривая пленника.

– Тогда зачем?

– Ты ранен, – Кан пожал плечами, – и не заходил на нашу территорию. Не хочу начинать службу с того, что мучаю раненого врага.

– Новенький?

– Временный начальник гарнизона, Цинь Кан. А ты?

– Не твоё собачье дело, кто я.

– Ну почему же… – Кан поддел пальцами его одежду. – Брони особой нет, оружия тоже. Одет легко. Не охотник. Значит, разведчик.

– Подожди… Ты родственник южного шэнми?

– Он мой отец.

– Тогда проваливай дважды.

Кан закатил глаза. Он мог бы отправить пленника в темницу, но тот явно этого и ждал. Вместо этого Кан повернул голову к солдатам.

– Лекарь уже приходил?

– Только перевязал раны, господин Цинь.

– Если в следующий раз я вернусь и услышу, что его не лечат, то господин лекарь последует за господином интендантом. Ясно? – Кан встал, склонившись в полупоклоне перед пленником. – Восстанавливайся, разведчик. Ты чудом выжил.

Когда Кан ушёл, пленник, доедая суп, зыркнул на солдат.

– И что же выродок шэнми сделал с вашим интендантом?

– Отвёз в лес и оставил волкам. Не переживай, для тебя он что-нибудь поинтересней придумает.

* * *

Через две недели в форт прилетела птица. Никто не знал, как она влетела в кабинет Циня, но тот не удивился – он уже видел это существо на плече у Лина. Теневой ворон с дрожащими льдинками в ненастоящем теле принёс в клюве записку. На деревянной дощечке острыми насечками было вырезано послание: «Именем шаньюя Хэшэри-хала, верховный жрец Мэйлэ Лин требует переговоров о возвращении пленника».

Кан хмыкнул. Пленник за всё это время в форте чувствовал себя получше некоторых солдат и смирился с тем, что странный «сынок южного шэнми» приходил к нему по вечерам, угощая каждый раз чем-то новым. И Кан расспрашивал пленника, но не совсем о тех вещах, о которых следует осведомляться при допросе. Кана интересовали легенды Линьцана, праздники, как хоронят мёртвых, как ухаживают за девушками. Ни один разговор не касался границы или споров вокруг шахт, и постепенно пленник привык, хотя так и не назвал своего имени. Но с каждым днём он выглядел всё задумчивее, неизменно ожидая подвоха и получая в ответ лишь очередной вопрос о летоисчислении в их краях.

Кан повертел дощечку в руках, посмотрел на ворона и достал бесценную бумагу, решив проявить определённое уважение к Лину. В конце концов, он помог им в ночь шествия.

* * *

– Ваш чай отвратителен, южанин, – как-то сказал ему пленник.

– Это ещё почему? С другой стороны, то, что доставляют сюда… кхм… Держи. – Кан протянул ему ящерицу.

– Что за дрянь?

– Сушёный геккон. Между прочим, моё любимое лакомство, сестра прислала.

– Допустим… А не так уж и плохо. Но самый лучший чай – северный. В него добавляют оленью ягоду и горицвет, а заварив, бросают снежные цветы, если весна. Это тебе не ваша трава…

– Допустим, – повторил за ним Кан. – Но придётся тебе довольствоваться мерзким южным чаем. Так что ты говорил про легенды о звёздах?

* * *

Кан улыбнулся. Он уже знал, что написать Лину.

«Именем его величества Императора, волею Неба вступившего на престол, всемилостивейшего, да славится его правление десять тысяч лет, я, начальник гарнизона форта Илао, цзюэ Цинь Кан, согласен на проведение переговоров через три дня у стен форта. Империя милостива к варварам и согласна вернуть пленника в обмен на дань, принесённую Линьцаном с уважением и почестями. Великая Империя Хань требует от варварского народа мешок оленьей ягоды и мешок горицвета».

Закончив это высокое послание, Кан поставил печать, свернул бумагу, обвязал её самой красивой лентой и отдал молчаливо ожидавшему ворону.

Он многое бы отдал, чтобы посмотреть на лицо Лина, когда тот ознакомится с грабительскими условиями договора.

* * *

Тем временем, пока Кан приводил форт Илао в порядок после шествия, Амань тоже получил послание. Он развернул письмо уже дома, бегло скользя взглядом по строчкам, истинный смысл которых был понятен только ему. Само письмо выглядело совершенно безобидной просьбой дальнего родственника о помощи, такие обычно выбрасывают, даже не читая. Но Амань спустился в подвал, положил бумагу на пол, щёлкнул пальцами – и она вспыхнула, оставив на полу мелко подрагивающие следы порошка из чанкинских кристаллов, который, тлея, открывал совсем другие иероглифы.

«Её величество Императрица Чанкина, рассмотрев ваше предложение, милостиво соглашается на предложенные условия. Вашей семье будет предоставлена защита; любые обвинения, выставленные Ханьской династией, не будут признаны Императрицей. За вами сохранится статус цзюэ, покуда вы вы исполняете взятые на себя обязательства. Императрица обещает сделать исключение в законе «О проклятых» для вашей семьи на десять поколений вперёд».

– Вот и славно, – Амань стёр тлеющий порошок, уничтожая послание, и мрачно оглядел подвал. – Думаю, это займёт пару лет.

Не то чтобы он решился на государственную измену сразу – в конце концов, они с Императором буквально выросли вместе. Он даже назвал бы это дружбой, если бы главной причиной их взаимопонимания не было обоюдное осознание, что ни одному из них не суждено подпустить кого-либо ближе, чем на расстояние вытянутой руки. У Императора не могло быть друзей. У шэнми тоже. Как ни странно, в своё время это действительно помогло им: Император достиг абсолюта власти далеко не простым сидением во дворце – Амань прекрасно знал, как легко летят головы и сыплется яд, если его величеству что-то нужно. Император, в свою очередь, понимал, что Амань скорее упивался кровавым следом собственной силы, чем испытывал – хотя бы условно – угрызения совести. Неважно, как долго он сокрушался о бремени контроля над демонами, о скорби по жертвам и о тяжких решениях, которых требуют тяжкие времена.

Небо над империей слишком давно было мирным. Они старели, а напряжение росло. Сколько Амань ещё сможет участвовать в подковёрных войнах, прежде чем объявится умник, который выскажет светлую мысль, что пора бы расторгнуть опасный и ненадёжный союз? И сколько сил осталось у Империи, чтобы противостоять соседям?

Амань слишком хорошо знал положение вещей в войсках и всё больше склонялся к тому, что ему самому следует сменить цвета и найти новый дом, достаточно безопасный, чтобы его дети могли спокойно вырастить внуков, не боясь быть казнёнными вместе с ним. Чанкин казался наилучшим выбором. Теперь осталось расплатиться за сотрудничество, а потом… Потом он разберётся на месте. Главное – успеть первым в этом змеином гнезде, которое по недоразумению зовётся Лояном.

* * *

В тот же вечер пришло ещё одно письмо, которое Сюин тут же скомкала и бросила в угол. Потом она всё же подняла его и прочитала, чтобы порвать и выругаться словом, совершенно непозволительным для почтительной дочери из благородного дома.

«Дорогая Сюин, отец всё-таки вызвал меня домой. Не имею ни малейшего понятия, зачем я ему, если рядом столько братьев, но, боюсь, в этом есть и их вина. Я буду писать тебе так часто, как смогу: ты ведь почти ничего не знаешь о наших краях? Постараюсь вернуться в столицу, когда представится случай. Время, проведённое с твоей семьёй, было удивительным. Во всех смыслах. Пожалуй, я никогда не видел ничего хоть немного похожего. Это пугает, но только поначалу. Передай моё бесконечное уважение твоему отцу и удар палкой Кану, как только он вернётся из своей северной глуши.

Чжан Вэй».

И хотя Сюин и понимала, что сын не может ослушаться отца, ей почему-то хотелось плакать. Конечно, у них ничего бы не вышло. Конечно, это всё детские глупости, отец так и говорил, глядя сквозь пальцы на их дружбу, но… но… Будь всё, как в красивых легендах, она бы сбежала. И Вэй. Они бы подались в бродяги, стали бы грабить повозки торговцев. Она всегда бы носила калирамские шаровары и ела еду прямо с костра, а у него были бы шрамы, повязка на глазу и огромный меч. Вэя боялись бы все разбойники, а брат объявил бы на беглецов охоту, но не мог бы их поймать. А когда догнал бы, они сели бы возле костра и выпили, чтобы разойтись, потому что Кан понял бы, как она счастлива…

Но произойти так могло только в сказке. И вскоре Сюин предстоит познакомиться с мужем. Да и Вэю подберут супругу, достойную его фамилии.

Сюин пнула клочок письма и расплакалась.

20. Шахты

И всё-таки было очень плохой идеей выдавать себя за шэнми. Цинь Кан мрачно смотрел на солдат, которые нервно топтались перед пастью шахты, стараясь не ступать в тень.

– Господин Цинь, Лоян нас по голове не погладит, если мы потеряем ещё и этот рудник. И каторжников цы-ши отправлять некуда будет, сами понимаете… – Грустный Сяо не мог понять замешательства Кана, но затем вдруг улыбнулся. – Вы что же, не такой способный, как отец?

– Сравнил ты, Лян… – Кан помедлил, но уцепился за подсказку и раздосадовано махнул рукой. – Не такой. Между нами: мне только пару печатей даются да самая простая магия. Вот и…

– … оказались здесь. Понятно. И у проклятых свои проблемы. – Сяо фыркнул и покачал головой. – Но с рудником надо что-то делать.

* * *

Сяо был прав.

Лин разогнал демонов, заполонивших форт во время Ночного шествия, и даже закрыл разлом, который выпустил их из Бездны, но уже к вечеру следующего дня из шахтёрских посёлков стали приходить скверные новости. Как и предполагал Сяо, демоны спрятались от солнца под землёй. Каторжники, которых отправили на разведку, не вернулись. А ещё через пару дней пришла дощечка от окружного цы-ши о том, что он не даст новых рабочих, пока Цинь Кан не гарантирует, что все отродья Бездны покинули шахты. Иначе (как крайне вежливо следовало из послания) у них не хватит людей, а обременять себя расходами на наём забойщиков взамен осуждённых уездная канцелярия не собиралась.

Кан увиливал от этой задачи сколько мог, пытаясь выиграть немного времени на раздумья. Солдаты ожидали, что он снова развесит печати и наколдует что-нибудь страшное, избавив их от ежегодной опасности. Сяо задумчиво рассказал ему, что раньше демонов выманивали на живца, выжидая, когда твари оголодают и понесутся за людьми даже на свет. В большинстве случаев это заканчивалось смертью приманки, и в прошлом году начальник гарнизона Цзыдань Ли доругался с цы-ши до объявления безмолвной войны друг другу, поскольку ни один, ни второй не хотели терять ни людей, ни прибыль.

– Знаешь, Лян, он выглядел таким спокойным и уверенным, этот ваш Цзыдань. А осталась от него только куча навоза, которую нужно разгребать. То есть, мы и с цы-ши не дружим?

– Так точно, господин Цинь. Ни с Севером, ни с Югом. Везде враги.

Кану показалось, что этот чудовищный вывод веселит старого капитана. Ему же самому смешно не было ни капельки.

* * *

Так они и оказались с небольшим отрядом в одно морозное утро у порога шахты. Кан старался не думать о том, что через день его ждёт встреча с Лином, а ответа из Лояна об увеличении продовольствия всё не было и не было, хотя он написал доклад, изложив их бедственное положение. В довершение всей чудовищности происходящего, в форте подохли ещё две лошади, которые в этой глуши ценились дороже золота. Ситуация не переставала казаться ему критической. Да и холод раздражал настолько, что Кан уже задумывался, не забрать ли в качестве трофея волчью накидку их пленника.

– Господин Цинь, и всё же… Мы столько времени потеряли перед тем, как приехать сюда для того, чтобы вам доставили это? – Сяо указал на нагруженного мешками мула.

– Именно. – Кан прикрыл глаза козырьком ладони, щурясь на солнце. – Небо чистое. Должно сработать. Разгружайте!

– Да что там?

– Зеркала.

– Что?

Кан недовольно посмотрел на Сяо и двинулся к шахте. Отец точно оторвал бы голову за задуманное, но его рядом не было, а рудник – вот он, пожалуйста.

– Если вы перестанете строить из себя самоуверенного цзюэ, который всё знает, то я могу постараться вам помочь. – Сяо не отставал от него и снова появился по правую руку.

– Строить? Лян, я пытаюсь хоть как-то выполнять свою работу. – Терпение Кана постепенно заканчивалось. – Да тащите вы сюда эту рухлядь! Капитан, – Кан скрестил руки на груди, – мне разогнать демонов печатями? И что вы будете делать, когда в следующем году приедет новый начальник гарнизона? А через год? А ещё через год? Эта погань не перестанет лезть.

– И?

– Свет. Внимание! Большое зеркало – сюда. Ещё два по бокам.

– Вы состояние на это потратили!

– Пожертвование бедному форту Илао от самоуверенного цзюэ. Ещё три мне дайте!

Никто из отряда не понимал, что задумал Кан, но он упорно заставлял сооружать подпорки и не отходил от солдат, пока три огромных зеркала не встали у входа в шахту. Ещё полчаса Кан что-то подправлял, смотрел на небо, на шахты, поворачивал зеркала, пока не оказался доволен. И когда Лян надеялся, что им наконец-то объяснят, что задумал Кан, тот взял зеркала поменьше и шагнул в шахту. Солдаты замерли. В полумраке слышались лишь шорохи. Солнечные зайчики, выхватывающие из темноты старый тоннель и деревянные крепи, вдруг вспыхнули, и свет разбился о новое зеркало, убегая вперёд. А Кан выскочил из шахты, схватил ещё несколько зеркал и тут же исчез внутри.

Если у него не получится, это будет самая глупая смерть на свете и самая безумная трата семейных денег. Помолившись Небу о своей бренной душе, Кан вернулся в последний раз – за гуань дао.

– Готово. Без моего приказа в шахту не входить. Ждать два часа.

Солдаты задумчиво наблюдали за тем, как силуэт Кана утонул в полумраке.

– Интересно, – протянул один из них, – может, в этот раз столичный подохнет?

* * *

В недрах шахт было слишком тихо, только тонкие лучи солнца, направленные зеркальным лабиринтом, дрожали на стенах. Кан, стараясь даже дышать тише, достал несколько печатей и развесил их на двух проходах из трёх на непредвиденный случай. Сколько здесь спряталось демонов? Ещё одну печать он примотал к гуань дао – слабая защита, но всё-таки. Надо будет отца попросить прислать новые печати, иначе с такими проблемами у него ещё до конца зимы не останется ни одной…

Кан снял перчатку. Сердце колотилось бешено, но отступать было нельзя. Зашипев, Кан провёл ладонью по лезвию гуань дао, пустив себе кровь.

– Давайте. Вы же хотите жрать.

Его план был предельно прост и сложен одновременно. В детстве они с Сюин часто развлекались дома, воруя все зеркала, до которых дотягивались руки, и строя лабиринты из отражений, а потом начали запускать в длинную погоню солнечных зайчиков, соревнуясь в сложности и выдумке. Особым мастерством считалось провести свет в коридор у входа в подвал. Как-то раз, замерев перед тяжёлой резной дверью, Сюин выдала забавную мысль о том, что демоны боятся любого света, а значит, отражение тоже считается. Отец тогда вырос у них за спинами из ниоткуда, цепко положил руки детям на плечи и ехидно хмыкнул, что его юная дочь гораздо умнее некоторых мужей. Сюин с её незаурядным умом действительно стоило родиться мальчишкой.

Теперь же Кан играл один. И вместо сестры его противником было что-то, зашумевшее в недрах шахты. Дрогнули мелкие камни, шорох становился всё ближе и ближе, и Кан сделал шаг назад, сжав оружие. Ну же…

Первыми появились чудовища из боковых проходов. Чёрное месиво с изломанными руками и ногами, вздувшимися телами, больше напоминавшее пауков, сшитых с людьми, выбежало из правого прохода и ударилось о невидимый барьер, взвыло и зашипело, пытаясь прорваться вперёд и тянуть перекрученные пальцы в сторону капель крови на земле. Ещё одна тварь, визжа, ударилась о такую же преграду слева. Работает. Конечно, работает – во время Ночного шествия же всё прошло хорошо. Но из-за этого шума было совсем не разобрать, что приближается из центрального прохода. Кан подобрался, готовый рвануть к свету, когда увидит противника, но замешкался на секунду.

Потому что таких демонов он раньше не видел.

Это была девушка. Совершенно точно это была женская фигура. Длинные чёрные волосы, сальные и слипшиеся, свисали почти до живота; вывернутые руки неестественно болтались, заставляя вздрогнуть от острых углов перекрученных суставов.

– Еда… – шепнула девушка, запрокинув голову. – Еда. Еда. Есть.

Видимо, она совсем недавно стала демоном, а значит, перед ним бывшая шэнми. Все шэнми обречены стать демонами после смерти. Кан сделал осторожный шаг назад. Это в такое существо превратится отец?

– Есть. Есть. Есть. Ты вкусный? – Девушка подобралась, голова рухнула на грудь, точно как у сломанных кукол Сюин.

Твари в проходах перешли на щёлканье и визг, а ноги девушки начали ломаться, наполняя пещеру омерзительным хрустом. Трещали кости и лопалась кожа, что-то чавкало, но Кан стоял на месте. Она ещё соображает. Может не сработать. Нужно подманить.

Стоять на месте казалось ещё невыносимее, чем бежать через траншеи. Когда бежишь, всё равно сопротивляешься – хотя бы смерти, – но у Кана не было запасного плана. Тело девушки приподнялось выше; Кану оставалось только смотреть, как тьма обгладывает фигуру, как нижняя часть искажается, оплетая бывшую шэнми и обращаясь в гигантские паучьи лапы. И только когда тварь сделала рывок, Кан отпрыгнул назад. Лапы ударились в паре миллиметров от него, попали в перекрестие солнечных лучей зеркального лабиринта и тут же запузырились от ожогов, заставляя тварь отдёрнуться. Она взвыла, и теперь в её глазах Кан читал бешенство, смешанное с голодом. Но вперёд она не пошла, заскребя ногами рядом с ловушкой.

Кан ещё раз провёл рукой по лезвию, желанная тварью кровь тяжёлыми каплями падала на пол. Ну же! Давай!

Тварь заметалась перед световой ловушкой, не выдержала и сунула руку вперёд, пытаясь схватить человека. Кан сразу ударил по ней лезвием гуань дао, срубив и оттолкнув конечность подальше, но тут же выругался: отрубленная рука поползла обратно. Он невольно отвлёкся, а тварь, всё больше терявшая рассудок от запаха крови, побежала на Кана, обжигаясь солнечными лучами.

Он хотел бегать? Пожалуйста! Но вместо того, чтобы двинуться в сторону выхода, Кан ушёл вбок, выставляя древко гуань дао перед собой. Челюсть твари распахнулась так, словно её вывернули, обнажая острые зубы, но щёлкнула она ими прямо перед древком, не в силах добраться до человека из-за печати.

А кровь текла из раны, дразня демона всё больше и больше.

Лишь бы не оступиться. Всё хорошо. Это сработает. Это уже сработало.

Тварь развернулась за Каном, снова делая рывок через переплетение солнечных лучей и неизбежно обжигаясь. Ещё круг. Ещё один. Это было больше похоже на танец, только до одури пахло горелой плотью.

Но в какой-то момент, когда несколько паучьих лап уже подкосились, а тело твари почернело от ожогов, Кан, в очередной раз отскочив, зацепился ногой за камень и рухнул на землю. Тварь истошно взвыла и рванулась к нему. Паучья лапа проткнула плечо, но боли Кан не почувствовал, лишь сжал до белых костяшек второй рукой древко, выставив его перед своей шеей.

Тварь выла и щёлкала пастью над печатью; на мгновение в глазах мелькнула тень разума, и зубы вдруг сомкнулись на окровавленной руке, выдирая вместе с одеждой и бронёй кусок мяса. А затем тварь вдруг затихла, и в лицо Кану ударил солнечный свет, выжегший её насквозь – всё это время, одуревшая от голода и добычи, она стояла прямо под солнечным лучом, не в силах остановиться и отпустить добычу.

Туша медленно завалилась на Кана, и тот, хрипя, с трудом сбросил её с себя. Пошатываясь, Кан пошёл к зеркалам, ещё работающей рукой поворачивая их в сторону почти трупа, пока тварь не успела подняться при помощи одной Бездне известной силы.

Капала кровь. Тошнотворно пахло палёным мясом и шерстью. Кан перевязывал рану, не сводя взгляда с тела, пока солнечные лучи окончательно не выжгли голову и туловище. Левой рукой Кан шевелил с трудом.

– Так… Теперь вы.

Он потом осознает, что произошло. А пока его подташнивало, но все мысли были сосредоточены на том, как выжить, то есть как закончить начатое. Кан устало посмотрел на два боковых прохода. Твари оттуда никуда не делись. Эти, похоже, ещё не настолько отупели от голода, чтобы броситься за кровью на верную смерть. Значит, надо просто переставить зеркала и направить свет на них. Ничего сложного.

Когда Кан закончил, шок стал медленно отступать, а вместе с этим возвращалась боль. Только сейчас он задумался о том, что лицо первого демона – этой девушки, которая пыталась его сожрать, – до боли напоминало чуть повзрослевшую Сюин.

Бред. Прокляты только отец… и мать. И этого не исправить. Это не болезнь, это не вылечить, они закончат такими же существами в Бездне. Наверное, у этой девушки была семья. Да и человеком она могла быть неплохим. Или ужасным. Неважно. Кан отгонял от себя дурные мысли о том, что, возможно, когда-нибудь, после такого же Ночного шествия, он увидит переплавленные и искорёженные тела своих родителей, которые забудут себя, забудут своих детей и так же потянутся когтями, чтобы сожрать всё живое на своём пути. Кан сможет поступить так же? Даже зная о том, что ничего не осталось под этой оболочкой? Странно, что Небо допускает подобное.

* * *

– Возвращается! Смотрите, вернулся! – Несколько солдат с любопытством подались вперёд, заметив в полумраке фигуру Кана, но Сяо, присмотревшись внимательнее, тут же скомандовал – и Кана подхватили под руки.

Пока его не было, мнение отряда разделилось на два одинаковых лагеря. Одни считали, что больше они столичного мальчишку не увидят, другие же были уверены, что вернётся он победителем и невредимым, возможно, даже с каким-то трофеем. Покажет им подчинённых демонов потом, он же шэнми.

– Живы, уже хорошо, – пробормотал Сяо, оглядывая Кана. – Почему нас с собой не взяли?

– Слепых от печатей в форте достаточно, – прохрипел Кан, сплёвывая на землю. – Возвращаемся. Сколько таких шахт ещё?

– Ещё четыре.

– Бездна… Впрочем, я придумал, как выманивать демонов даже без таких потерь. Вечером напишу цы-ши, что сюда можно везти людей. Зеркала забрать и оставьте здесь патруль, Лян.

– Давайте вы сначала в госпиталь доедете, господин Цинь?

– Я в порядке.

– Вы весь в крови и рукой не шевелите.

– Шею же не свернул.

– Господин Цинь!.. Бездна с вами. – Сяо помедлил и буркнул: – Или Небо, не знаю.

Завтра переговоры с Лином. Кан надеялся, что подобных походов в шахту от него больше не потребуется, но нельзя надеяться на понимание северян. Именно поэтому все его мысли были заняты тем, как облегчить идею с зеркалами, чтобы солдаты могли самостоятельно избавляться от демонов. Но он врал себе и Сяо – в этот момент всё в голове путалось, и Кану совершенно точно нужен был отдых. А ещё лучше – в столице. Интересно, когда его отпустят домой? В лучшем случае, через год…

«Дорогой отец,

Ночное шествие прошло довольно спокойно. Я бесконечно благодарен за печати, но вынужден попросить тебя прислать ещё. Проблем в форте оказалось больше, чем я предполагал после того, как разобрал дела Цзыданя. Можешь меня поздравить: сегодня я убил нескольких демонов своими руками. Знаешь, Север сильно отличается от столицы, я только начинаю понимать разницу, но это по-своему удивительное место. Однако я уверен, что смогу прижиться и улучшить положение форта, хотя уже понимаю, что для этого потребуется не один год. Я отправил несколько докладов в Лоян, но догадываюсь, что они могут затеряться среди десятков таких же. Не мог бы ты поспособствовать их быстрому рассмотрению?

Твой всё ещё живой сын».

21. Это был не сон

Тао боялся сказать лишнее слово. Он даже дышать боялся рядом с Юнсаном и ходил за ним тихой тенью, стараясь глядеть только в пол. На самом деле ему было стыдно: перед дэви, что собрались у Сораана, перед Оэлуном и перед лун-ваном. Все они здесь только из-за него? Только сейчас Тао начал понимать, что наделал. Он молчал, пока Юнсан разговаривал с братом, молчал, когда тот развернул войска, молчал всю дорогу и лишь по возвращении в дом дракона позволил себе открыть рот.

– Мне… очень жаль.

– И о чём же ты жалеешь? – Юнсан, до сих пор пребывавший в прескверном настроении, наконец посмотрел на Тао, и лучше бы он не начинал разговор. Ему стало невольно страшно, потому что вопрос был не риторическим.

– О том, что я подставил вас. И… всех. И не мог сбежать. И…

– Я говорил тебе не залетать далеко. Из-за тебя мы потеряли Хоу, и я понятия не имею, чем занимался Оэлун в Сораане.

– Меня выгнали, когда он пришёл на переговоры… – Тао помедлил, а затем осторожно добавил: – Папа говорил, что его изгнали…

– Много лет назад. – Юнсан критически оглядел Тао. Вроде, если не считать цепи, которую он снял, иных сюрпризов не осталось. – Отец тебе говорил, из-за чего?

– «Этот Оэлун всегда был себе на уме», – процитировал Тао. – «И никогда не занимался тем, что нужно было Небу, только подслушивал и подсматривал. Удивительное сочетание хитрости и эгоизма, порождённое не на той сторо…» Ой!..

Кажется, дальше говорить не стоило.

– Вот, значит, как? Допустим. – Юнсан устало размял плечи. – В одном твой отец прав: Оэлуна изгнали за его эгоизм. И тебе стоит поучиться на чужих ошибках.

– Но там были люди! Подождите. – До Тао вдруг дошёл смысл брошенной в начале фразы. – Что значит «мы потеряли Хоу»?

– Хоу мёртв, мальчик. Из-за тебя.

Юнсан никогда не отличался мягкостью с детьми – своих у него не было, а чужих он не имел привычки воспитывать до того дня, как Тао стал сиротой. Юнсан склонился, чтобы посмотреть ему в глаза, на секунду даже в привычном человеческом облике напоминая змею.

– А теперь скажи мне, Тао, что ты видел за эти недели в Сораане?

– Я… Хоу… Да как же так…

– Его убила Первая. Свернула шею и бросила труп на дороге, в насмешку. Тао, – Юнсан щёлкнул пальцами перед его носом, требовательно продолжая, – что было в Сораане?

– Ничего особенного. Я жил у Цена. Убирался. Ходил по городу. – Тао становилось как-то не по себе. В последнее время он даже с цепью свыкся, как и с тем, что от него никто ничего не требует, не просит, и, в принципе… – Это было не так уж и плохо.

– Даже так?

– Я… имею в виду, что, ну… Никто меня не мучил. С Первой мы даже играли в догонялки… – А стоило ли это говорить? Лицо Юнсана было непроницаемым. – Цен рассказывал истории. Научил мясо разделывать. Разве что в речку окунули, но мне кажется, что они…

– Не со зла? Думаешь, они такие, потому что так созданы?

– Да, но… – Мысль о судьбе Хоу не сочеталась с тем, в каком спокойствии жил Сораан. – В этом городе они просто… живут. Цен говорил, что это мы начали войну.

– А им пришлось защищаться.

– Это правда?

Во взгляде Юнсана читалось разочарование. Он выпрямился и хрустнул пальцами.

– Кто такие асуры, Тао?

– Тени.

– И что такое Тень?

– Порождение Бездны.

– Бездна и Тень – это одно и то же. Ты делаешь шаг – что делает твоя тень?

– Тоже… делает шаг? – Тао нахмурился. – Повторяет?

– Именно. Асуры повторяют за людьми. За дэви. За жизнью. Все их личности, все их желания, кроме свойств, данных Бездной, – всего лишь часть развития. Чтобы лучше понимать добычу, чтобы лучше охотиться, чтобы ловить новых жертв. Это всего лишь маски. Яркие и красивые.

– Но они ведь и впрямь испытывают то, что… повторяют.

– И об этом ты с Ценом тоже говорил, как я посмотрю?

– Да… Они не казались мне мёртвыми. – Тао вдруг спохватился. – Простите.

– Пустые извинения. Но тебе действительно было достаточно того, что тебя не мучили? – Юнсан положил когтистые тонкие пальцы на макушку Тао и холодным голосом добавил: – Разочаровывает. Впрочем, не твоя вина.

В голове Тао помутилось. Даже лун-ван не мог читать мысли, не мог открыть память, как старую книгу, и исправить написанное. Но, как и в прошлый раз, что-то происходило. Воспоминания Тао о Сораане медленно меркли, словно уходя в туман. То, что, казалось бы, произошло совсем недавно, исчезало, будто дурное воспоминание, облекаясь в размытые образы, больше похожие на сновидения. Стены города, дом Цена, разговоры, вино, Первая, Заан – всё смешивалось, и Тао сам не заметил, как закрыл глаза и провалился в тревожную дремоту.

Юнсан подхватил обмякшее тело и отнёс на кровать в комнату, которую он выделил для Тао.

Как странно. Родители Тао были такими уверенными и непоколебимыми в своих принципах, но, похоже, забыли научить этому родного сына. Пара недель, когда с тобой обращаются, как с забавным зверьком, – и в его светлую голову уже закрались сомнения. Пусть спит. Пусть всё, что произошло в Сораане, останется дурным сном. Не то чтобы Юнсана на самом деле трогала судьба Тао, но он умел нести груз ответственности, а это пернатое недоразумение теперь было на его совести. Значит, придётся потратить время на то, чтобы он вспомнил, кто он такой и какими тропами идёт Небо. К сожалению, что бывает с дэви, которые оступаются, Юнсан хорошо знал. И с теми, кто, оступившись, падает.

Нужно найти брата.

* * *

Это было очень давно. Когда-то они были совсем маленькими.

Две вьющихся ленты – серебристая и иссиня-чёрная – кружились над океаном и спускались всё ниже и ниже, вызывая вспышки молний и поднимая вихри.

Их первый день в Цияне – Оэлун так хорошо его помнил. Он был немного младше Юнсана, но многие принимали их за близнецов: слишком похожи, лишь пронзительный взгляд и сумрачный цвет чешуи отличали Оэлуна от брата.

Юнсан же всегда был серьёзен, даже в самый первый день. Всегда собранный, благородный, болезненно-честный – он не мог даже скрыть, как сильно на самом деле боялся воды. Юнсан храбро сжимал острые, как иглы, зубы, и оттого его страх становился ещё очевиднее.

– Отец убьёт тебя, Оэ!

– Да? Так пусть сначала поймает!

Снова сверкнула молния, и ветер завыл, скрадывая его смех… В те времена всё было так легко и просто.

Циян завораживал Оэлуна. Как этот мир отличался от Шести небесных дворцов! Сколько красок, сколько жизни крылось в каждом первом вздохе – и в каждом последнем выдохе, рождённом в муках и угасающем в одиночестве. Оэлун не мог надышаться холодным воздухом океана, дышащем солью и гнилью – где-то рядом умерла огромная рыба, над которой кружили чайки. Они ещё никогда не были так близко к воде, и дракон нырнул, рухнув с невероятной высоты в голубые волны, окатив брызгами брата от морды до хвоста. В воде он обернулся в человека и хохоча выплыл на поверхность, расслабившись и качаясь на волнах. Нелепые человеческие ноги, забавные руки, а эта шерсть на голове…

– Вернись немедленно!

Крошечный серебристый дракон кружил над головой Оэлуна, так и норовя ударить его хвостом по лбу.

– Лучше сам спускайся. Вода солёная!

Даже в детстве голос Юнсана был полон строгости, а в каждой фразе самого Оэлуна таилась насмешка. Поняв, что брат не собирается следовать его примеру, – что, на взгляд Оэлуна, было просто-напросто глупостью, раз уж они сюда добрались, – он уловил момент и подбросил себя в воздух, чтобы тут же рухнуть вниз, унося в воду брыкающегося Юнсана.

– Попался!

«Посмотри, как прекрасен Циян, Юнсан».

Тяжёлое облако закрыло солнце, окрашивая воду в тёмный цвет.

– Брат?

Юнсан растаял прямо в его пальцах, а цвет воды поменялся, становясь сначала тёмно-синим, а после и вовсе чёрным. В лицо Оэ вдруг ударила волна, защипало в глазах, а к солоноватому привкусу добавилось послевкусие железа.

Он тёр глаза, от чего становилось только хуже, но, когда смог проморгаться, то увидел, что океан окрасился кровью. Солнце исчезло.

– Юнсан!

Оэлун забарахтался, но вода вдруг перестала держать его, и он с головой провалился вниз, не в силах оставаться на плаву, выдыхая последний воздух из лёгких…

* * *

Он рухнул прямо в тронный зал.

Небо, как давно его здесь не было… Даже смешно. Люди не умели строить так легко и воздушно, выражать изящество и совершенство порядка в каждой детали.

Простор и тишина. Дом.

Оэлун стёр с лица кровь, невольно замерев от нахлынувших воспоминаний. А затем повернулся к недовольному брату, вертевшему в руках тяжёлую чёрную жемчужину.

– Брось, Юнсан. Ты теперь лун-ван. Неужели не рад? – Оэлун подмигнул брату и положил окровавленные пальцы ему на плечо.

– Опять ты шутишь. Нет ничего хорошего в том, что отец умер.

– Ну, он был довольно тщеславен…

– Оэлун!

– Что? – Оэлун пожал плечами. – Ты будешь лучше. И корона тебе к лицу.

– В Бездну её… – Юнсан проглотил чёрную жемчужину, оставшуюся после смерти отца, и поморщился.

– А обет лун-вана всё тот же? – в голосе Оэлуна прорезалось любопытство. – Уже чувствуешь что-нибудь?

– Думаешь, это так смешно? Может, свою жемчужину мне тоже отдашь?

– Обойдёшься. А сейчас? – Оэлун теперь шёл задом наперёд, внимательно разглядывая измученное лицо брата.

Слишком много эмоций. Ох, если бы он мог помочь и избавить от них Юнсана, тому было бы гораздо легче… Это его проблема. Это его погубит, похоронит под грузом ответственности. Оэлун никак не мог понять, когда же это началось, – или его брат от рождения желал заковать себя в цепи? Взвалить на свои плечи весь мир, всех защитить, принести себя в жертву, но добиться мнимой и кратковременной справедливости.

Любовь к людям обременяла брата. Отец людей не любил. Большинство дэви относились к ним как к милым, пусть и неразумным детишкам, и Оэлун не был исключением, но Юнсан… Оэлун так и не придумал, что же с этим делать, но всё равно беспокоился, и это, возможно, было самым ярким чувством, которое он испытывал.

Они продолжали идти по пустому тронному залу. Каждый шаг Оэлуна оставлял за собой кровавый след, но Юнсан этого будто не замечал.

– Второй головы у меня точно не появится, Оэ.

– А было бы занятно. Представь себе: съел жемчужину другого дракона – и заполучил его голову. А потом ещё одну… И какая бы отвечала за что, ты не задумывался? Если их две, то кому достанется здравый рассудок, а кому…

– Оэлун?

– Так какова она на вкус, отцовская сила?

– Твоя рука, Оэлун.

– Ну скажи! Тебе больно?

– Оэ, у тебя кровь.

Оэлун покосился вниз и обнаружил, что рука, в которую Заан влил кровь, стала совершенно чёрной. Выругавшись, Оэлун задрал рукав, и из раны хлынуло что-то тёмное, вязкое, обжигающее. Каждая капля, падая на пол, разъедала мрамор, обращая его в ихорозное месиво, расползаясь от Оэлуна по стенам, оплетая Юнсана, который молча смотрел на брата.

– Ты совершил самоубийство, Оэлун.

– Юнсан!

Оэлун рванулся, чтобы схватить брата за рукав, но поймал лишь воздух. Чёрный ихор поглотил Небесный дворец, и Оэлуну пришлось двигаться в темноте наощупь, безрезультатно пытаясь вспомнить, как выглядит дом, в надежде, что это поможет вернуться. Или найти брата.

«Посмотри, как было прекрасно небо, Оэлун».

* * *

Он сидел на утёсе, свесив ноги. Чёрный ихор капал с его пальцев. Оэлун так задумался о том, что произошло, что не сразу заметил серебристого дракона, летевшего в его сторону. Рухнув рядом, тот обернулся разъярённым братом.

– Как ты мог, Оэ?

Оэлун взглянул на его лицо с усталой насмешкой. Накал чувств ему определённо вредит.

– И я тебя рад видеть, Юнсан.

– Не заговаривай меня. Совет приговорил тебя к изгнанию, Оэ! Я видел, что ты не смог вернуться к Небесным дворцам.

– И лун-ван ничего не может с этим сделать, разве не занятно? – Оэлуна это не беспокоило, он даже улыбался. – В этом мире есть вещи, которые нам с тобой неподвластны. Вот так живёшь, занимаешься своими делами и в один прекрасный день просто не можешь вернуться домой. И ведь никто не пришлёт тебе скрижаль с обвинениями. Довольно забавно.

– Это не шутки. Ты перестал появляться в зале Совета.

– А я начинал? Впрочем… Рад, что Совет заметил моё отсутствие. Возможно, однажды вы начнёте ценить то, что я делаю, и перестанете вставать на дыбы, когда я занят не тем, что вам нужно.

– Оэ… Разве сложно было изучать всё, что тебе интересно, и выполнять свои обязанности?

Оэлун тихо рассмеялся.

– О, ты совсем не меняешься. В детстве читал нотации о том, что нельзя воровать отцовские книги, теперь пытаешься вернуть на путь истинный, как будто только тебе известно, где лежит этот путь. Так… мило. У лун-вана действительно нет других занятий, Юн?

– Да что ты изучаешь?!

– Круг перерождений. Истоки. Жизнь. Смерть. И бессмертие. – Оэлун повёл плечами. – Не переживай, мне вполне комфортно в Цияне, брат.

– Ты настроил всех против себя.

– Мне пора начать беспокоиться? Дэви пойдут на меня войной?

– Оэ… Если я умру, что ты будешь делать?

– Вернусь. – Оэлун наконец встретил свирепый взгляд брата и оскалил клыки в хищной, холодной усмешкое. – Забавно было бы, как считаешь?

– Это не так устроено.

– Вот мне и интересно, почему это устроено именно так, брат? Не переживай. Ты достоин короны царя драконов больше, чем я. Жалко только, что прогуляться по дворцу больше не получится… С другой стороны, знаешь, как много видят звёзды по ночам?

– Ты… невыносим. Обещай мне, что никогда не пойдёшь в Сораан. Я не смогу тебя вытащить. Не повторяй судьбу тех, кто заигрывал с Бездной, пожалуйста.

– Это ты про отца?

Юнсан оторопел.

– У меня ещё есть голова на плечах, – рассмеялся Оэлун. – Его скелет – неплохое напоминание о том, чего делать не стоит. Занимайся своими обязанностями, брат.

– Ты не пойдёшь к Заану?

– Разумеется, нет.

– Ты врёшь.

– Что?

– Ты всегда врал, Оэлун.

– Юнсан?

– Ты убил себя, брат.

Прежде, чем он успел вскочить, Юнсан обернулся в дракона и острые когти нанесли первый и последний удар, разрывая на куски его тело.

«Посмотри, как прекрасна Бездна, дэв».

* * *

Он очнулся в тронном зале Сораана, оплетённом живыми ветвями.

Первая задумчиво стояла, склонившись над Оэлуном, и рассматривала его, совершенно забыв, что нужно моргать. Неживая. Это лицо, этот голос, каждое её движение – просто маска, пустая и в пустоте своей невозможно красивая.

Оэлун хотел подняться, но рука провалилась под пол, венами врастая во что-то живое, во что-то мягкое, как воск, и плотное, как зернистые грани базальта. То, что казалось ему ихорозной грязью, на самом деле имело набор устойчивых свойств: сотни слоёв и вариаций тени, похожих и слегка различающихся.

– Ты странный, дэв.

– Удивила.

– Ты убил себя.

– Возможно. Но даже твой брат не знает, не обернётся ли против него этот эксперимент. Тебе не любопытно?

– Разве что слегка. Во многих знаниях – многие печали.

Оэлун усмехнулся. Голос Иды отдавался эхом и одновременно казался приглушённым. Помедлив, она сделала танцевальный шаг и спросила:

– Зачем?

– Чтобы жил Юнсан. И этот ошмёток, который он подобрал. Довольно бесполезный экземпляр.

– Ош-мё-ток… Смешно, – улыбнулась Первая. – Точное слово. Я запомню. Но зачем?

– Он мой брат.

– Ты не очень-то похож на того, кто будет рисковать ради брата.

– Как тебе угодно.

– И всё же… – Первая села напротив. – Зачем?

– Потому что такова моя воля, и потому что я могу. Это самая личная из всех причин, Первая. Мне казалось, уж ты-то должна догадаться.

– «Догадаться»? Твоя душа всегда пряталась от меня в сумраке. У нас, асур, есть цели. У Юнсана тоже, он слеп, но вполне понятен. А ты… Без свойств. Без всего.

– Ты заблуждаешься. В последнее время у меня была вполне конкретная цель. Ваш вид был мне очень интересен.

– Посмотрел?

– Посмотрел.

– Понял что-нибудь?

– Как всё исправить. Вас. Брата. Мир.

– Да ну, – присвистнула Первая, снисходительно рассматривая Оэлуна. – Заан не додумался, а ты так сразу сумел.

– Почему бы и нет? Вы все – части единого организма. Разделённого, страдающего, воющего. Грызёте и пожираете друг друга, возводите стены, отказываетесь учиться взаимодействовать. Каждый хочет выяснить, у кого больше прав на Циян. Всё, что нужно… – Первая наблюдала за ним, и углы её губ слегка дрогнули. Её улыбка походила на тонкий кинжальный разрез. – Всё, что нужно, чтобы вы перестали рассыпаться – это объединить вас. Раз и навсегда.

«Посмотрите, как прекрасны миры, расцветающие звёздами над вашими головами…»

– И ты знаешь, как это сделать?

– Ещё нет… Но я знаю, в чём причина. У всего есть цена, первая тень, и цена швов на теле мира будет довольно жестокой.

– Ты умрёшь. – Первая склонилась к нему, и её рыжие волосы упали на бледные плечи; в полумраке Сораана локоны казались красными, будто киноварь. – Ты умрёшь очень мучительной смертью, Оэлун. А потом твой брат. И твоё Небо. Жалкие отговорки, бессмысленные жертвы. Смотри, ты уже пророс в нашем городе.

Ветви оплели Оэлуна и вдруг дёрнули вниз, утаскивая дальше и дальше, в темноту, туда, где горел огонь, переплавляющий души, – души сильные и слабые, пустые и ценные, смертные и бессмертные, – делающий их мягкими и податливыми, превращающий в бесчисленные слои теней…

* * *

Оэлун резко сел на кровати, смахивая со лба пот. Его лихорадило. Ощупав себя, он поднёс к глазам раненую руку и недовольно принялся рассматривать чёрные вены, оплетавшие всё до кончиков пальцев. Будет хуже. Нужно скрыть это от Юнсана. И навестить это недоразумение имени великих обязательств, пока он снова не улетел к Шести небесным дворцам.

Бездна, какой это был чудовищный сон…

22. Север и Юг

Никто из жителей форта Илао не мог припомнить, чтобы в один месяц произошло столько удивительных событий. Северных областей не касались придворные интриги: эти края многие века оставались приграничными территориями, изредка вздрагивающими от эха войн Империи. Голод зимы, оскал Линьцана и Ночное шествие шли знакомым круговоротом неприятностей. Изредка сюда доходили вести о новых законах и поборах; мелькали чужаки, отправленные Лояном, исчезая во вьюге, либо возвращаясь обратно. Север не терпел изменений. Но Цинь Кан, похоже, мириться с этим не собирался.

Переговоры с Линьцаном казались капитанам форта немыслимыми. Несмотря на то что на картах Лояна границу отметили с бюрократической точностью, на деле это было совсем не так. Шахты, расположенные рядом с фортом Илао, Линьцан считал своей территорией, а император Хань ждал отчётов о добыче металла. Но каторжников, которых отправляли на работы, могли не только убить оставшиеся после очередного шествия демоны, но и захватить северные варвары. Каждый раз после такого инцидента местный цы-ши требовал от форта если не вернуть пленников, то, во всяком случае, отчитаться о предпринятых мерах. Снова и снова проливалась кровь, войны Линьцана жаждали мести, а бывший начальник Илао вздыхал спокойно, только когда вокруг шахт прекращались столкновения.

Цинь Кан, разбирая в ночь перед переговорами отчёты Цзыданя, был, мягко говоря, удивлён тому, что доносилось до Лояна из этих краёв. Рассказы Сяо об особенностях соседства с Линьцаном совершенно не походили на то, что писал Цзыдань чиновникам. Недопоставка металла, согласно отчётам, была результатом выработки шахт и непригодности к работам большинства участков – и, конечно же, Цзыдань лгал. Впрочем, что ещё ожидать от него, если он и к самому форту Илао относился больше как к личному складу? Цы-ши для столицы, видимо, придерживался той же легенды. Север не хотел лишнего внимания, а Лоян устраивали объяснения, пока с паршивой северной овцы можно было содрать хотя бы клок. Омерзительно!

У имперцев было правило: не оставлять в живых пленников, не вести переговоры с Линьцаном, не обменивать своих людей на чужих. О правиле этом Кану никто не говорил, а даже если бы и сказал, то не переубедил бы его в его решении сохранить жизнь разведчику, который лежал у них в госпитале. Или в решении провести переговоры. Кан не знал, что Верховный жрец Линьцана писал подобные письма Цзыданю не раз, но никогда не получал ответа. Шутка Кана о ягодах в качестве выкупа за разведчика на самом деле изумила Лина меньше, чем сам факт того, что его ворон принёс обратно письмо.

Впрочем, о чём совершенно точно догадывался Кан, так это о том, что его фамилия Лину не понравится.

* * *

Империя Хань для Линьцана всегда была одной сплошной проблемой. Самоуверенный, яркий юг, обёрнутый в нефритовые знамёна, хотел вернуть былую славу, отнятую при прошлой династии. Вернуть незаметно, закрывая глаза на поражения, делая вид, что весь мир продолжает принадлежать ему по праву, соперничая с Чанкином за преимущество быть наследниками истории. Последнему Лин даже радовался: пока южане занимались друг другом, они не вспоминали о Линьцане. Но даже приграничные проблемы его тяготили. Сколько людей он отпел здесь? Сколько не вернулось домой из-за упрямства правителей? Юг не знал, насколько разрознен Линьцан, понятия не имел, скольких усилий стоит Лину поддерживать хоть какой-то мир среди своих народов. Чужаки только множили жертвы.

И теперь это письмо. От сына Аманя.

Лин хорошо знал отца мальчишки: огонь, азарт и боль, непоправимый ущерб, вырывающий себе победу ценой всего вокруг. Поглощённый Тенью, объятый собственными пороками, Амань готов был идти по головам для достижения своих целей. Небо! Если бы Цинь лишился рассудка, его бы уже убили. Но его враг был далеко не безумцем, и это пугало. Когда Лин, дочитав письмо Кана, осторожно складывал бумагу, он думал о том, какую плату за власть Аманя должна взять Бездна. Чего стоят десятки тысяч унесённых жизней? Старшего сына или же и дочери тоже? Бедный обречённый мальчишка…

Впрочем, сейчас Лину остаётся только собрать ягоды для объявленного выкупа. И подготовиться. Если мальчик – наследник этой южной змеи, то переговоры могут быть наивной попыткой поймать их в ловушку. Или не очень наивной – Лин не забыл, что во время шествия он чувствовал печати, впервые на его памяти оберегающие форт Илао.

Так что же ты задумал, Цинь Кан?

* * *

Вороны кружили над старым фортом, и Кан не хотел знать, настоящие ли они, или же это тени Лина сбились в стаю над их крепостью. Пленный северянин, ещё измотанный ранами, но совершенно точно живой и пребывающий в добром здравии, стоял рядом с Каном у ворот, насвистывая старую песенку, чем бесконечно раздражал капитанов. Сам же Кан изображал то мёртвое спокойствие, что видел не раз, когда отец был поглощён работой. Подражать у него получалось неплохо, но на душе скребли кошки: что ему делать с противником, который враждовал с отцом? Вряд ли его впечатлят потуги Кана. Ему бы самоуверенность Бая, а ещё лучше – покорность судьбе; сидел бы сейчас в городском гарнизоне счастливый, в тепле и обеспокоенный только тем, как бы поскорей получить повышение…

Лин появился в сопровождении всего двух воинов. Хрустел свежий снег под лапами северных волков, которые были размером с имперских лошадей. Кан ожидал увидеть что-то чудовищно яркое и опасное, но Верховный жрец Линьцана оказался совсем… другим.

У него был пустой взгляд. В распущенные по-варварски волосы вплетены мелкие косточки, бусы и кусочки странно блестящей стали. Лин кутался в точно такой же костюм, что и его сопровождающие, – без каких-либо наград и отличительных знаков, а тень под его ногами казалась странно бледной, будто выцветшей. Но он вселял страх, не поддающийся пониманию, ступающий по пятам за любым проклятым. Это был не тот страх, что ходил за Аманем, не страх смерти, как при Хунха, не страх неизведанного, как в шахтах или во время шествия. Это была нарастающая тревога перед приближающейся бурей, чувство беспомощности перед чем-то природным и равнодушным.

Лин спешился, приказывая сопровождающим не двигаться, и примирительно поднял руки. Кан так же вышел вперёд, поклонился, про себя прося у Неба благословения и удачи, и начал заученную речь тем же скучающим тоном, каким любил отчитывать детей отец…

Лин видел перед собой юного Аманя, пусть и не беловолосого. Видел выправку и манеру клана Циней, уверенность без фамильярности, слышал голос, возвращающий его в прошлое, в воспоминания об осаде, когда Амань… Неважно. Сына его он не спутал бы ни с кем другим. Но у него был не отцовский взгляд. Это новый виток фамильной хитрости или действительно усталость и тревога?

Пока Лин размышлял, Цинь поклонился ему почтительней, чем это можно было ожидать от имперца, и начал длинную речь:

– Именем Империи Хань, властью, дарованной мне Императором, да славится его правление десять тысяч лет….

Цинь ранен. Его люди, собравшиеся здесь как испуганные псы, стояли от него в значительном отдалении и следили больше за ним. Только старый капитан не спускал взгляда с Лина и его воинов. Интересно, почему?

Разведчики докладывали о разорванном волками трупе южанина, найденном вдали от форта. Лошади при нём не было, как и оружия, а вот руки его кто-то связал. После этой новости Лин почти потерял надежду вернуть пленника, но сейчас не без облегчения видел его в добром здравии и даже без следов пыток.

– … Приветствую вас, Верховный жрец Лин!

Цинь не шэнми. Это Лин понял ещё в Ночное шествие – от форта несло колдовством отца, но не сына. И всё же юный Цинь следил за ним слишком внимательно. От Лина не скрылся удивлённый взгляд, скользнувший по его тени: в отличие от старого капитана, Цинь следил не за северными волками, а за руками шэнми, что было гораздо разумней. Видимо, боялся, что жрецу придёт в голову светлая мысль отобрать пленника с помощью колдовства, – так бы поступил Амань. Но Лин не хотел новой войны. Как и лишней платы Бездне без цели, хотя вряд ли об этом Циню рассказывали. Вот уж кому-кому, а Аманю вполне свойственно забыть о такой мелочи.

– Готовы ли вы выполнить условия, поставленные Империей?

Вопрос заставил Лина отвлечься от размышлений. Губы его чуть дрогнули в улыбке. И всё? Цинь действительно не шутил про ягоды? Или сейчас он на самом деле скажет, чего хочет добиться? Лин поклонился Циню и кивнул.

– Мои воины принесли требуемую Империей плату: мешок оленьей ягоды и мешок горицвета. Это всё, что посланник Империи хотел потребовать?

– Конечно нет.

– Слушаю.

– Империя не в первый раз тратит свои силы на то, чтобы сдерживать порывы Линьцана преступить границы. Учитывая, что сам Верховный Жрец пришёл на переговоры, я, именем Императора…

Когда-нибудь формальности погубят южан.

– … предлагаю обсудить мирный договор. Власть, дарованная мне, безусловно, распространяется лишь на земли, охраняемые фортом Илао…

Лин замер, пропуская длинную тираду об особенностях переговоров Империи. Впервые за долгие годы ему показалось, что он ослышался. И пока Цинь Кан продолжал свои упражнения в изящной словесности, Лин поднял руку, пытаясь его остановить.

– Ещё раз.

– Прошу прощения?

– Ты хочешь заключить мир между фортом Илао и Линьцаном, Цинь?

– Мне… кажется, я достаточно чётко выразил свои желани…

– Зачем? – Теперь уже Лин наблюдал замешательство Циня.

Забавно. Стоит избавить южан от формальностей – и они не знают, что сказать.

– Как… зачем?.. Да отпустите вы уже пленника!

Лин с изумлением смотрел, как Цинь готов был дать подзатыльник одному из своих людей. И прямо на его глазах пленника действительно подтолкнули вперёд.

Серьёзно?

Всё шло совсем не так, как планировал Кан. Казалось, Лин совсем его не слушал. Кан упрямо продолжал свою речь, невольно чувствуя себя снова за ученической скамьёй. А что ему делать? Может, послушай он отца, лучше бы разбирался в дипломатии. Может, идея с шуткой и предложением мира была глупой? По лицу Лина он не мог ничего понять. Что самое гадкое – отступать некуда. Бездна знает, что хуже: махать оружием или вести переговоры. Но Кан должен, обязан был попытаться. И он уже приготовился услышать жёсткий отказ, утешая себя мыслью, что хотя бы попытается понять противника, но…

Пленника толкнули в сторону северян. А Лин продолжал удивлённо смотреть на Кана.

– Какая тебе выгода от этого, мальчик?

Ну конечно, теперь он уже «мальчик».

– Империи ни к чему проливать лишнюю кровь.

– Видимо, политика юга поменялась. – Лин явно о чём-то задумался. – Мы можем обсудить это. Наедине.

– Как вам будет угодно. Вы можете посетить форт…

– Исключено. Пока мои воины переговорят с пленником, ваши могут заняться… разгрузкой дани. Мы же можем прогуляться.

Прогуляться. Кан мысленно представил, как в середине прогулки им завтракает тот самый волк, на котором Лин добрался до форта. Или демоны Лина – это был бы отличный урок всем, кто пытается проявить слабость. С другой стороны, хотел бы Лин решить всё кровью – разве не начал бы сразу?

Кан кивнул и подал знак Ляну.

– Капитан, проследите, чтобы запасы попали на кухню, а не исчезли по дороге.

По лицу Сяо было совсем не сложно прочесть, что он считает Кана либо идиотом, либо сумасшедшим. Но он обречённо кивнул.

Лин по-прежнему не мог поверить в то, что мальчишка не шутил, но эти переговоры принимали всё более странный оборот. Вот они вдвоём уже действительно отошли по тропе от форта, оставляя за собой напряжённых северян и южан.

Как бы Цинь ни старался, Лин видел, насколько он был встревожен. Стоило им удалиться на достаточное расстояние и Лин собрался снова спросить его, но Кан первым начал разговор:

– Из какого вы клана?

– У нас нет кланов в понимании южан. Скорее, это народность. То, что вы называете Линьцаном, – клан Хэшэри-хала, ему я и принадлежу.

– И это не весь Линьцан, судя по вашим словам?

– Линьцан – название земель, но Империи слишком сложно вникать в такие тонкости варварских народов, верно?

– Вы о моём письме…

– Оно было забавным. Цинь, так зачем это?

– Перемирие выгоднее войны. – Цинь пожал плечами, тут же поморщившись. Интересно, где он повредил руку? – Я не так давно на Севере, но всё, что вижу, – сплошные проблемы. Разве не разумно избавиться хотя бы от некоторых из них?

– Предыдущий начальник гарнизона так не считал.

– У меня много вопросов к его выводам.

– Этому были причины. Как минимум, у вашего императора и нашего шанъюя свои мысли о шахтах.

– Знаю. Но шахты сейчас не работают – согласно отчётам в Лоян, уж точно. Да и после шествия почти всё закрыто… И у меня есть предложение.

– Даже так, Цинь? – Лину и впрямь было интересно, что он задумал.

А он, похоже, решил довести задуманное до конца и выпалил так быстро, что Лину оставалось лишь слушать:

– Перемирие означает, что мои воины не трогают ваших и наоборот. Никакой крови. Никаких похищений каторжников. Что до шахт… Если вы поможете избавиться от демонов, которые остаются в шахтах после шествия, то я обязуюсь отдать половину добычи Линьцану. Защита Севера – руки Юга. Звучит честно, не правда ли?

– Звучит как сказка, если честно.

– Послушайте, – Цинь устало потёр глаза, – я знаю, что вы ищете подвох, но я слишком устал, чтобы убеждать вас в его отсутствии. Лучшего варианта я предложить не могу. Так что…

– Мы можем договориться, что воины Империи будут вольны ходить на расстояние полудня от шахт. Дальше – территория Линьцана. Но ваши лагеря ограничиваются шахтами и фортом.

– Как и ваши не должны заходить дальше, чем на расстояние полудня от шахт.

– Разумно. – Лин слегка склонил голову набок. – Сможешь объяснить это своим воинам, новый начальник гарнизона?

– Боюсь, у них нет выхода, – нервно рассмеялся Цинь. – У нас был увлекательнейший урок субординации.

– Это его последствия разодрали волки?

– К сожалению. Впрочем, господин пытался зарезать меня ночью, не могу сказать, что я рад тому, что сделал.

– Что-то новое из уст Циня.

– Я не отец. – Тот устало потёр переносицу. – Никогда им не был и не стану, хотя вряд ли вы поверите.

– Отчего же? Твои предложения уже звучат иначе, чем хотел бы Амань. – Лин задумался и положил руку на плечо Циню. – Раз уж ты хочешь мира, Цинь, то мы можем продолжить этот разговор, когда я вновь окажусь рядом с фортом.

– А вам это зачем?

– Не люблю, когда детей бросают в лесу, – улыбнулся Лин. – Даже южных. К тому же мир без понимания друг друга никогда не продлится долго. Значит, без крови?

– Без крови.

– Пусть будет так. У тебя есть ещё пожелания?

– Вообще-то… да. – Кан помедлил и вдруг выпалил: – А можно погладить ездового волка?

Лин смотрел на него и впервые испытывал странное желание написать Аманю. Чем дольше они разговаривали, тем больше его терзал вопрос, не менее важный, чем тот, что задал Кан: уж не приёмный ли это мальчик? Не мог наследник Циня стремиться к миру. Это казалось таким странным, что, даже обговорив всё, Лин не до конца верил в серьёзность намерений Кана. С другой стороны, он не терял ничего, принимая такое предложение; нужно будет только проверить, собираются ли имперцы действительно оставаться верными своему слову. Придётся задержаться у форта, а заодно и разобраться с шахтами. К тому же остались вопросы, которые хотелось задать Циню.

23. Перемирие

– Он точно мне руку не откусит?

– Нет, но диких не гладь. Я скоро.

Это была последняя шахта, и Кан благодарил Небо за то, что Лин согласился на его предложение. Идея с зеркалами хорошо себя показала. Цинь подробно объяснил Сяо и другим капитанам, что делать после шествия, чтобы не обнаружить у себя в деревне незваных гостей, готовых обглодать все кости. Но повторять подвиг с остальными шахтами он не мог, а рисковать людьми совсем не хотел.

Как ни старался лекарь, а шевелить раненой рукой было тяжело, и Кану уже бессчётное количество раз приказали до полного её восстановления не махать оружием. Именно поэтому согласившийся на сделку Лин казался спасением, хотя Кан с болью думал о том, что придётся совершить визит к цы-ши и попытаться наладить отношения, испорченные Цзыданем. Видит Небо, нужно обладать потрясающим талантом, чтобы создавать столько проблем из могилы.

Лин отдал приказ волку на каком-то северном диалекте, и Кан осторожно коснулся загривка, замерев от мальчишеского восторга. Эти твари были… невероятными! Когда переговоры закончились, Кан взгляда не мог оторвать от северных чудовищ. Глаза умные, точно у собак, тела размером с лошадь, а клыки… Не хотелось бы на такие напороться. Мех был настолько густым, что Кан позавидовал зверю, ведь холода накрыли Линьцан и приграничные земли. Хмыкнув, Лин исчез в шахте, а Кан остался под охраной волка.

* * *

Четвертый день северный шэнми занимался тем, что запечатывал демонов в шахтах – по шахте за день. Кан был единственным, кто ходил и проверял безопасность, – это давало им время присмотреться друг к другу. Одно дело – заявить о намерениях, другое…

Но каждый убеждался в том, что удача наконец-то улыбнулась. Лин держал слово и никак не мог взять в голову, что не так с этим Цинем. На третий день, когда они сидели у костра, до него наконец-то дошло: Кан не чувствовал к нему неприязни. Как и с пленником, Цинь разговаривал с ним о десятках вещей, тактично обходя любые вопросы о защите Линьцана или войсках. Казалось, он даже испытывал какое-то облегчение от бесед, хотя в форте он вряд ли мог найти собеседника. Лин отвечал осторожно, но Циня не останавливал.

В тот день он не выдержал и всё же спросил:

– Тебя успокаивает компания шэнми?

– Напоминает о доме. – Кан разделывал подстреленного зайца, невольно размышляя о том, что ещё больше он скучает по домашней кухне. – Я знаю, что вы с отцом не ладили, но…

– Кроме проклятия, у нас нет ничего общего.

– Конечно. Кстати, он просил передать вам долгих лет здравия.

– Это «здравие» Амань может отправить себе в могилу. – Лин нахмурился, но затем смягчился. – Ты не похож на него.

– Он тоже так говорит, – хмыкнул Кан. – Если вы добавите что-нибудь про пустоголовость, то я начну подозревать, что вы сговорились.

– Не думаю. Юношеского безрассудства много, но голова у тебя не пуста.

– А сами вы таким не были?

– Юным? Был. Но риск на севере – дорога в землю, особенно для шэнми.

Почему-то Кан верил. У Лина была мягкая улыбка, но совершенно пустые глаза. Кошками скреблось на душе странное чувство: Кану казалось, что любой шэнми должен быть таким же, как отец, но Лин больше походил на ожившего духа Линьцана.

– Вас как-то не так обучали в храме? Не так, как отца?

– А про храм тебе Амань или разведчик рассказал?

– Оба.

– И много ты знаешь о колдовстве?

– Достаточно, чтобы в форте меня считали шэнми.

Лин чуть не подавился чаем, который заварил на костре.

– Повтори-ка ещё раз, мальчик.

– Нет. Вы расскажете про Юнъаньский храм, а я расскажу, откуда взялся труп в лесу, – хитро улыбнулся Кан. – Договорились?

– Милая попытка провести разведку, пусть и наивная.

– Я не об этом.

Кан развесил над огнём мясо.

– Почему северяне не жгут шэнми? Не может же такого быть, чтобы на юге их боялись, а здесь – нет.

– Значит, мучает вопрос, чем я отличаюсь от твоего отца? Тебе нужно меньше оглядываться на Аманя, Кан. И не искать его призраков. Впрочем… – Лин протянул пиалу с чаем Кану. – Расскажу. На севере любому проклятому дают выбор: уйти в храм или умереть.

– Кхм! Хороший выбор.

– Ну, получше, чем быть сожжённым, если не получишь одобрение Императора. В храме проклятых учат тому, как колдовать, но ещё больше – тому, как не поддаваться Тени.

– Разве шэнми не подчиняют Тень?

– Твой отец так считает. И ещё много людей так считали до него, – Лин пожал плечами. – Но мы не подчиняем Тень. Мы берём из неё. А она – из нас. Любое колдовство чего-то стоит, Кан. Тень ходит за каждым шэнми, прячется в темноте и ждёт момента вернуть своё. Тень не даст умереть спокойно, круг перерождений не предназначен для нас. После смерти я, твой отец, твоя мать – все мы упадём в Бездну, потеряем разум и станем охотиться за родными и близкими. Это неизбежно, однако Тень забирает больше. Души проклятых и так принадлежат ей с первым вздохом. Но сотвори печать хотя бы раз – и окажется, что ты взял больше. И должен больше. Ты расплатишься не только собой.

– А… чем?

– Тем, что тебе дорого. Тень всегда забирает самое дорогое. Это чудовище не обмануть… Кан? Что с тобой?

Кан замер. Могло показаться, что он даже перестал дышать. Ужас, тяжёлый и холодный, парализовал его. Лин уже отложил пиалу, но Кан взял себя в руки, сделав глубокий вдох.

– Всё… всё хорошо.

– Уверен?

– Да. Дурное воспоминание. Тень может забрать не-шэнми?

Лин молчал. Кан помедлил и задал следующий вопрос:

– А у вас она что заберёт?

– В этом, Кан, мы с твоим отцом различаемся. – Лин повернул тушку зайца на костре. – У меня нечего забирать. Тень не ходит за шэнми севера. Для этого и существует храм Юнъань.

– Бред какой-то. Почему тогда в Хань нет такого храма?

– Хороший вопрос. Задай его отцу. Уверен, он скажет, что в наших методах нет жизни. И будет прав.

Кан открыл было рот, чтобы продолжить расспросы, попробовать выведать больше… Но остановился. Не мог. Его всё ещё трясло от осознания, что именно в детстве он видел в подвале, от чего бежал, из-за чего взялся за оружие. Как можно победить Тень? Как можно убежать от Тени?

– Вы очень храбрый, Лин.

– Что?

– Храбрый. – Кан криво усмехнулся. – Знать, что попадёте в Бездну… И не иметь ничего, что вам дорого. Защищать свой народ. Не жить из-за храма… Я никогда не видел такого.

* * *

– Что ж, кажется, с шахтами мы закончили.

– Только Небо знает, насколько я благодарен вам.

– Брось. – Лин почесал своего волка за ухом и забрался на него. – Напиши хорошие отчёты в столицу, как любят ханьцы. Кстати, о твоём рассказе про бунт… Не делай так больше.

– Как?

– Не используй печати отца. Знаешь, на севере есть поговорка: куда вода – туда и рыба.

– И это значит?..

– Не прокладывай путь тому, чего не хочешь встретить. Что ж, – Лин оглянулся на шахту и улыбнулся, – мне пора. Было бы приятно, если бы и остальные форты поменяли своё отношение к переговорам. Чистого Неба тебе, Цинь Кан.

– И вам, Лин из Хэшэри-хала.

– Запомнил!

– Я быстро учусь. – Кан погладил волка и забрался на свою лошадь. – А нельзя таких выловить? Лошади здесь страдают.

– Можно, но волчата быстро поужинают твоими людьми. И избавь меня от весточек твоего отца в следующий раз, хорошо?

– Договорились.

* * *

В Линьцан и приграничные земли пришла зима. Для Кана это было впервые: настоящий холод, сугробы, через которые приходилось прорывать тропы, бесконечные ночи и вой диких зверей за стенами форта. Но их положение налаживалось, хотя Лоян не отвечал на просьбы об увеличении снабжения, которые следовали из рапорта в рапорт. С каждым днём столица казалась всё дальше и дальше, вместе с лоском и размеренной жизнью, а Кан разрывался между обустройством форта и вновь заработавшими рудниками.

В середине зимы, несмотря на то что перемирие позволяло охотиться рядом с фортом, пришлось окончательно перейти на запасы из кладовой Цзыданя. На следующий год их не хватит, и это действительно беспокоило Кана. Цы-ши принял его холодно, но был приятно изумлён вестью как о смерти Цзыданя, так и о том, что каторжники смогут вернуться к работе.

Иногда приезжал Лин. Кажется, ему было любопытно посмотреть, жив ли Кан, и в такие дни он отправлялся с ним на охоту. Удивительно, но только с Лином Кан мог наконец-то поговорить о чём-то, кроме солдат, форта, провианта и выработки металла. Лин рассказывал о легендах и поверьях Севера и учил зимней охоте, а Кан вспоминал о сказках юга и своём детстве. Впервые в жизни он чувствовал, что ему не нужно никому ничего доказывать и оглядываться на чины и звания. Видимо, это было одной из вещей, за которые Линьцан называли варварским местом, но, видит Небо, Кан не имел ничего против.

Солдаты, заходя на спорные земли, действительно расходились, не проливая крови. Мир выстраивался напряжённо и осторожно, но шло время и к новому порядку привыкали. А внутри форта пересуды о Кане сошли на нет: после бунта никто не хотел быть проклятым или казнённым. Кан требовал субординации и строгого соблюдения правил, но неизменно подавал пример сам. Со временем за глаза его беззлобно стали называть «безумным цзюэ», хотя бы потому что для всех в форте это было в новинку: осторожный лидер, который, казалось, больше делал, чем говорил. Но в эту зиму форт Илао не отчитался ни об одной смерти, на кухне не заканчивалась еда, и все сошлись во мнении, что такое начальство получше прочих.

А чтобы окончательно примириться, капитаны приняли решение познакомить Кана с местным праздником Середины зимы и вручить ему шкуру молодого северного волка в качестве подарка. И это был первый и единственный раз, когда они видели искреннее замешательство Кана.

Впрочем, подарок был не единственным. Теневой ворон в тот день принёс небольшой свёрток, а в нём Кан обнаружил горстку резных каменных бусин, которые северяне вплетали в косы, и деревянную табличку с аккуратно вырезанным посланием: «Ты говорил, что сестра любит всё необычное».

Кажется, в этот день Кан подумал, что нашёл своё место.

* * *

Время проходило незаметно.

Растаял снег, и за зиму их потери составили одну лошадь и глаз солдата, неудачно свалившегося во время ночного дозора. Из столицы не приходило никаких вестей; разве что в ближайший город доставляли посылки от Сюин да ехидные письма отца, интересующегося, не отморозил ли его бедный сын остатки своего разума.

Кана беспокоило, что до сих пор не пришло решение о новом начальнике гарнизона. С одной стороны, он не мог не думать о том, что всё наладившееся новый начальник может разрушить за один день, но с другой… Кан надеялся на то, что никто не приедет. Повышение, полученное за Канрё, в его возрасте было уже победой, но чем он был хуже Цзыданя? Разве он не выполнял работу, полагающуюся лицу званием выше, чем Кан имел сейчас? Разве каждый рапорт не подтверждал, что под его управлением форт перестал приходить в упадок?

Но Лоян молчал.

Весной Кану выпал случай окончательно наладить отношения с цы-ши, отправив солдат помогать справляться с весенним разливом реки. Летом вспыхнул лес, превратив их медвежий угол в кошмар. Осенью он понял, что диких северных волков стало слишком много – и вот снова приближалось Ночное шествие. За год им так и не увеличили поставки продовольствия. Кан уже давно откладывал сушёные лакомства Сюин, но не прокормит же он сотню ртов гекконами…

Когда Кан уже задумывался о том, чтобы написать отцу письмо с повинной и попросить о настоящей помощи, в форт, наконец, пришёл долгожданный ответ из Лояна. На желтоватой бумаге из рисовой соломы строгим почерком сообщалось: «Изучив направленные Вами рапорты, уведомляем, что запрос на увеличение продовольствия остаётся на рассмотрении до заключения инспектора по продовольственному обеспечению воинских гарнизонов».

Кан выругался. Значит, навсегда. Он ненавидел этот чиновничий слог.

«Вместе с этим сообщаем, что результаты за прошедший год оцениваются нами как положительные. В связи с этим решение о направлении нового начальника гарнизона в форт Илао отложено. В настоящий момент рассматривается вопрос о Вашем повышении до звания начальника гарнизона, либо об оставлении Вас в прежнем звании, с предоставлением полномочий начальника гарнизона до выбора иной кандидатуры.

С учётом длительности Вашего нахождения на службе, Вам разрешается отбыть в столицу на месяц. Временной период, необходимый на дорогу, считаем разумным не учитывать».

Кан свернул письмо. Потом снова развернул. Перечитал несколько раз, находясь в полном замешательстве. А затем расхохотался, бросив бумагу. Кто бы мог подумать! Нет, конечно, он знал, но… но…

– Вы всё-таки решили рехнуться, господин Цинь?

Сяо, кажется, уже пожалел, что зашёл так не вовремя. Ни он, ни Кан уже не помнили, когда тот перестал ждать разрешения у двери и просто проходил в кабинет.

– Ха-ха, да нет, Лян. Пришло письмо из канцелярии Лояна.

– Нас расформировывают?

– Нет. Но в ближайшее время не пришлют никого нового. А мне необходимо на месяц вернуться в столицу.

– Перед Ночным шествием? – Лян нахмурился. – А я надеялся на ещё один спокойный год, господин.

– Бездна… – Кан нахмурился, снова взяв в руки письмо. – Вряд ли они об этом подумали.

– Я уверен, что это… как любят говорить чиновники?

– Не входит в зону ответственности… Но это единственный шанс получить аудиенцию у инспектора по продовольствию. А без его веского мнения нам скоро придётся питаться мхом. – Кан постучал ногтем по столешнице. – Вы помните, как я развешивал печати в прошлом году, Лян?

– Пальцем не прикоснусь к ним, господин Цинь, хоть прямо здесь развоплотите.

– Лян…

– Даже не думайте. И никто не прикоснётся. Вы у нас, конечно, шэнми с добрым сердцем, но бумажки ваши проклятые Лину подарите.

– А это…это, Лян, отличная мысль.

Сяо тяжело вздохнул. Он уже уяснил: когда Кан начинал говорить загадками, переспрашивать было бессмысленно. И ничего привычного их точно не ждало.

А Кан уже достал дощечку, чтобы отправить сокола к Лину – они как раз на днях должны были встретиться.

* * *

Лин устало рассматривал непривычно улыбающегося Кана.

– Мне даже немного страшно спрашивать, что за просьба, Кан.

– Я должен уехать в ближайшие дни. По крайней мере, пока ещё холода не подступили. Если всё получится, то вернусь после шествия с продовольствием.

– Это поэтому у тебя лицо, как у волчонка, поймавшего первую добычу?

– Нет, но… Может быть, вернусь ещё с новым званием.

– А, – хмыкнул Лин. – Важный статус.

– Не важный, а справедливый. – Кан отмахнулся. – Я и так начальник гарнизона. Думаю, я смогу убедить канцелярию о повышении – они как раз рассматривают этот вопрос. Месяцами молчали и наконец-то соизволили ответить.

– Я рад за тебя, Цинь, но при чём здесь я?

– Помогите мне, Лин. В прошлом году я принял вашего разведчика в форте.

– Пленника?

– Лин!

– Я заплатил за него требуемый выкуп. – Лин выглядел совершенно серьёзным, но едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Кан всё-таки был забавным.

– Присмотрите за фортом в ночь шествия. У меня есть отцовские печати, но солдаты их в руки не возьмут, так что придётся развесить заранее, и я не уверен, что ничего не произойдёт.

Лин вздохнул. С одной стороны, форт совершенно точно не был его проблемой, но с другой… Кто он такой, чтобы оставлять людей умирать? Будь его воля, он спас бы каждого, будь то линьцанец или имперец. Беда имперцев обычно заключалась в страстном желании пробить стрелами его шею, но с фортом Илао теперь всё было иначе.

– Присмотрю. А ты постарайся вернуться с едой для своих солдат.

24. Чёрные когти

Тао снились странные сны. Он очнулся с тяжёлой головой, застонал и свернулся под одеялом, чтобы солнце не резало глаза. Сколько прошло времени? Мимолётное воспоминание вспыхнуло в полудрёме, и Тао схватился за руку, но не обнаружил там цепи. А почему она должна была там быть? Была, была цепь, была та девочка с двумя зрачками в одном глазу… Но память подводила – как только Тао пытался ухватить образ, тот тут же развеивался.

Собравшись, Тао кое-как поднялся и сел на кровати. Вроде никаких следов пыток. Но он был в Сораане, а теперь… Здесь.

Ничего не понимая, Тао встал и, пошатываясь, побрёл в коридор, чуть не сбив с ног Юнсана, стоило ему только отодвинуть дверь.

– Проснулся? – Юнсан приподнял одну бровь и протянул свежую одежду.

– Ой! Я… Всё закончилось? – Тао схватил одежду и прижал к груди.

– В каком-то смысле. Как себя чувствуешь?

– Ничего не помню… Всё как в тумане. – Тао нахмурился. – Я подвёл вас?

Юнсан помедлил. Конечно, под стенами Сораана он не сдержался и взвалил на плечи Тао горькую правду о смерти Хоу, но стоило ли это делать? Очевидно, нет. Уже в городе, который они заняли, Юнсан много думал о Тао и с прискорбием для себя пришёл к выводу, что тот в своих порывах мести мало чем отличался от отца дракона. Да и ушёл ли сам Юнсан от этого гнева? Теперь, когда от негодования вокруг не бушевали ураганы, когда не грызла мысль, что Юнсан недосмотрел за ребёнком Неба, оставленным близкими соратниками на его руках, он признал свой поступок необдуманным. Впрочем, от самобичевания легче не станет, да и вернись он в прошлое, поступил бы точно так же.

– Ты был невнимательным и поступил необдуманно, вот и попался. А твоя память… Мне пришлось заставить тебя забыть Сораан.

– Почему?

– Потому что тебя обманули, мальчик. Цен и Первая любят болтать и сеять дурные мысли. Я верну тебе память, Тао, когда ты будешь готов. Если захочешь.

– Вот как… Я сказал что-то не то?

– Ты забыл, что враг всегда будет врагом, – тяжело вздохнул Юнсан. – Переоденься и отдохни, мы скоро вернёмся в Небесный город.

– А вы куда идёте?

– Ищу брата. Если его увидишь, передай, что долго прятаться от меня бесполезно.

– Хорошо, господин Юнсан.

Память снова ожила, смутно вырисовывая ледяные голубые глаза и хищную ухмылку Оэлуна. Его спас опальный брат лун-вана? Небо, почему Тао был так глуп, что ему пришлось стереть память? Что-то важное произошло. Но всё, что он мог выудить из тумана, сотканного Юнсаном вокруг воспоминаний, так это азарт погони за кем-то и терпкий вкус мяса, брошенного на тарелку когтистой рукой. Тихо-тихо, так, чтобы Юнсан точно не услышал, Тао выругался, расстроенный собственной глупостью.

* * *

Первое, что он сделал, когда пришёл в себя и вышел на улицу, – расправил призрачные крылья и взмыл в воздух. На несколько минут мысли о том, что он был в плену, растворились, и Тао захлёбывался от чувства свободы и ветра под руками. Ветер снова с ним! Он может делать всё, что захочет: спланировать на крышу, приземлиться на черепицу, пробежать и снова взлететь; подхватить поток воздуха руками и направить его в другую сторону, а ещё… А ещё…

Стражники внимательно следили за тем, как крошечная фигурка поднимается на невероятную высоту и падает вниз, расправляя крылья за секунду до того, как рискует разбиться.

Один из стражников свистнул, привлекая внимание:

– Эй, Тао, хватит!

– Да отстань от парня! Сколько он в застенках сидел, – проворчал второй, тоже следя за танцем в небе. – Есть ему дело до тебя сейчас?

– А Юнсан что, зря старался? Разбиться дома – это хорошо, что ли, по-твоему?

– Сам как будто в его возрасте перед девочками не красовался.

– Это другое. Хватит шею сворачивать, кому говорю!

Тао поморщился, но на землю спустился, внимательно смотря в глаза стражнику.

– А вы там были? В Сораане?

– Конечно. Все там были. – Ворчащий стражник не выдержал и положил руку на плечо мальчишке. – Ты молодец, выжил. Страшно было?

– Я не… не помню. – Тао стало как-то неловко. То, что он чувствовал, сложно было назвать страхом.

– И не надо. Ты отдыхай, парень.

Тао смущённо кивнул и побежал по улице. От добрых слов должно становиться легче, но он почему-то испытывал стыд, как будто сделал что-то действительно гадкое. Небо, он надеялся, что нет. Может, он рассказал что-то важное асурам? Нет. Может, помог? Нет – как можно помогать убийцам родителей? Наверное, он ничего не сделал. Это звучит разумно и обидно. Тао нахмурился. Он вырастет и сам свернёт шею этим Заану и Цену. И Юнсан будет им гордиться. Обязательно!

С этой мыслью он уверенно свернул на другую улицу, решив найти себе где-нибудь обед… но тут же спрятался обратно за угол. Он узнал силуэт на пороге постоялого двора.

– Проваливай!

– Ради Неба…

– Ты ещё смеешь упоминать Небо? Считаешь, что если твой брат – лун-ван, то перед тобой в ноги кланяться должны? Я сказал: проваливай! Иди пообедай с асурами.

– Какими категоричными стали дэви, – Оэлун (а это действительно был он) криво усмехнулся. – Открыть двор при одном из Шести небесных дворцов не получилось?

Тао осторожно подглядывал из-за угла. Оэлун не выглядел расстроенным или обиженным. Он был закутан в мешковатую одежду, а договорив, натянул на лицо платок и пошёл дальше.

Тао помедлил пару мгновений. Совершенно точно из Сораана его вытащил Оэлун. Решившись заговорить с ним, Тао вбежал на постоялый двор и, быстро выпросив у хозяина всё, что было уже готово, сгрёб еду в мешок и стремглав бросился на улицу.

Ну конечно, Оэлуна и след простыл. Хмыкнув, Тао взлетел, оглядывая с высоты лабиринт узких улочек. Оэлун не мог далеко уйти. Ну же!.. Нашёл!

Он не сразу свалился на Оэлуна, решив немного понаблюдать. Но ни одна нужная Оэлуну дверь так и не открылась перед ним. Нахмурившись, Тао всё-таки спустился и рухнул прямо перед Оэлуном, взъерошенный и взволнованный.

– Подождите!

– А ты ещё кто? – Оэлун, казалось, смотрел сквозь него.

– Тао… Ну, вы спасли меня в Сораане.

– А… – Кажется, Оэлун действительно пытался что-то вспомнить. – Ты же сын тех крылатых с завидным гонором – жаль, остались от них только ошмётки… Как звали твоих родителей, напомни-ка мне?

– Ошмё… Что? – Тао растерял все слова. – Мои родители не ошмётки!

– Как угодно. – Оэлун явно собирался просто его обойти.

– Да подождите! Господин Оэлун, я для вас взял, вот! – Тао гордо протянул мешок, но, кажется, это у Оэлуна вызвало только большее замешательство.

– Это… еда?

– Да! А ещё вас господин Юнсан искал.

Оэлун наконец внимательно рассмотрел Тао, стянул платок с лица и улыбнулся, обнажив острые зубы. Когтистая рука, вместо того чтобы – как Тао надеялся – взять подарок, похлопала его по щеке.

– Ум-то достался от папочки – тоже птичий… Возвращайся к Юнсану.

– Но… еда…

– Я могу тебя съесть, если посчитаю, что голоден, – доверительно сообщил ему Оэлун. – Мой брат так и не научил тебя не искать плохой компании?

– Но вы же дэв, а не эти…

Сейчас или никогда!

– Что там было, в Сораане, господин Оэлун?

– Переговоры, – туманно ответил Оэлун. – Передай моему брату, что я обязательно к нему загляну.

– Он очень вас искал, господин…

– И всенепременно найдёт. Иди. – Оэлун крепко сжал плечи мальчишки, развернул его и подтолкнул. – Иди-иди, чтобы Юнсан не волновался зря.

Тао чувствовал себя омерзительно глупым и бесполезным. И что теперь делать с этим мешком? Придётся самому есть…

* * *

Вечером Оэлун действительно пришёл к Юнсану.

Тао пытался подслушать разговор, но стоило ему подойти поближе к нужному коридору, как что-то подхватило его и мягко вытолкнуло в соседнюю комнату, а дверь гулко захлопнулась перед его носом.

Да что же это такое! Как он может понять, что правильно, а что нет, когда его ни во что не посвящают?! Но над городом уже сгустились тучи и загремел гром, и Тао точно знал: это оттого, что злится Юнсан. Поэтому пришлось сидеть в комнате тише мыши. Впрочем, гроза не перешла в ураган, и Тао решил, что братья разошлись мирно.

А с утра Оэлун исчез, и никто не мог сказать Тао, куда он пошёл после беседы с Юнсаном. Стражники разводили руками, Юнсан молчал, и Тао оставалось только пыхтеть. Небо над городом, занятым дэви, всё ещё было затянуто тяжёлыми грозовыми тучами.

Набравшись храбрости, Тао зашёл в библиотеку лун-вана.

– Я так не согласен!

– Мальчик… – Юнсан устало посмотрел на Тао. – Что на этот раз?

– Что было в Сораане – вы скрываете, что сделал Оэлун – тоже. Как я должен понять, что произошло?!

– А что ты хочешь узнать? – Юнсан отложил свитки, чтением которых был занят, и подошёл к Тао.

Лун-ван с недовольством думал о том, что тоже хотел бы знать, что сделал его брат, но эти мысли точно предназначались не для Тао. Сколько бы ни длился их вчерашний разговор с Оэлуном – Юнсан так и остался с чувством, что его обвели вокруг пальца.

– Ну… За что изгнали вашего брата?

– За то, что пошёл своим путём, а не тем, который требует Небо.

– Он плохой?

– Оэлун… – Юнсан даже задумался. – Нет. Он себе на уме, но он же спас тебя, верно?

– Но его на порог даже не пускают.

– Есть за что.

– Я не понимаю. – Тао нахмурился. – А вы тогда почему его защищаете?

– Потому что он всё ещё дэв. Всё ещё мой брат. И всё ещё приносит потерявшихся детей обратно домой, – улыбнулся Юнсан. – Когда мы были маленькими, правда, он предпочитал приносить рогатых жуков. Я их боялся до ужаса, а его занимало.

– Может, он приносил, чтобы вас пугать?

– Конечно, вредность у него была врождённой. Но не зло. Когда меня чуть не укусила ядовитая змея – убил её Оэлун.

Тао покосился на окно – небо посветлело, сквозь тучи стали пробиваться солнечные лучи. Странные всё-таки эти драконы.

– И каков его путь?

– Он не говорит. Видишь ли, – Юнсан взъерошил волосы Тао, – помнить о своём пути очень важно для дэви. Когда ты забываешь о нём, Небо отворачивается от тебя. Не думаю, что Оэлун забыл, скорее он придумал что-то своё. А ты?

– Я?

– Чего хочешь ты, Тао?

Тао нахмурился, но Юнсан терпеливо ждал.

– Я хочу, чтобы всего этого не было. Асур. Чтобы не умирали родители. Чтобы никто не рисковал. Я хочу быть полезным Небу!

– Тогда вместо того, чтобы злиться, что тебя не посвящают во что-то, может, стоит стать взрослее, чтобы на тебя смотрели, как на равного? Взросление, Тао, начинается с целей и их понимания. И тогда ты сможешь сделать многое, чтобы этого не было.

Юнсан развернулся и стал перебирать ящички у стены, пока не достал простенькую бамбуковую флейту.

– Начни с простого. Ты не контролируешь себя, не контролируешь свои силы. Научись вкладывать свою силу во что-то простое. Ветер любит музыку. А чистая музыка требует сосредоточенности. Поймёшь, что с ней делать, – я верну тебе память. Хорошо?

– Хо… ро… шо…

Тао взял флейту и недоверчиво посмотрел на Юнсана. И всё? Он-то надеялся, что ему дадут меч, как у отца… Нет, правда, только флейту? И что ему с ней делать? Задудеть врага до смерти?

Но Юнсан явно не собирался говорить больше того, что уже сказал.

* * *

Прошло несколько месяцев, но как бы Тао ни бился над проклятой флейтой, получалось у него из рук вон плохо.

Оказалось, для того, чтобы играть чисто, нужно в принципе уметь играть. Пришлось искать музыканта, который согласился бы учить Тао, и теперь все, включая Юнсана, могли часами наслаждаться насилием над чувством прекрасного, которое Тао называл музыкой.

Ещё через месяц стоны флейты стали походить на что-то не столь ужасное, а спустя ещё месяц, когда город вздохнул с облегчением, порыв внезапного урагана снёс комнату Тао и часть дома. Тао нашли под завалами в полном ужасе то ли от того, что он натворил, то ли оттого, что несколько нот, сыгранных чисто, устроили такое разрушение. Он и раньше мог создавать сильные порывы ветра, но… не настолько.

Юнсан закатывал глаза и читал нотации о необходимости контроля, пообещав заниматься с Тао в Небесном городе, ведь им нужно было возвращаться. Что действительно радовало Юнсана, так это то, что Тао всё это время действительно был поглощён попытками освоить инструмент.

Попасть в Небесный город было очень просто и сложно одновременно. Все дэви знали туда дорогу, но те, кого Небо изгнало, терялись в облаках и никогда не могли найти верного пути, летая кругами, пока не возвращались обратно в Циян.

Тао было немного не по себе: а вдруг после Сораана Небо его тоже изгнало? Тогда даже Юнсан не сможет ему помочь. Остаться брошенным в Цияне, так же стоять у закрытых дверей, как Оэлун, он не хотел. Эта мысль так прочно засела в голове, что Тао перестал спать, а если и проваливался в дремоту от усталости, то неизменно видел, как он, потерянный, кружит среди облаков.

Именно поэтому в одну из ночей он собрался и тихо выбрался из дома, взлетев и направившись к Небесному городу с твёрдым намерением проверить, всё ли с ним в порядке.

Это была тёмная ночь. Облака скрыли звёзды и луну, в небе было холодно и сыро, а Тао и без того била дрожь от страха. Он справится, всё будет хорошо. Он просто убедится и вернётся домой, Юнсан даже не заметит.

Вынырнув из очередного облака, Тао наконец-то увидел звёзды… и Оэлуна. Тот задумчиво водил чёрными, как смоль, когтями по невидимому барьеру.

Не может пройти? Неужели это то самое место, где изгнанные начинают терять дорогу? Он слышал, что такие, как Оэлун, часами могли летать вокруг города, но так и не увидеть ни изогнутых крыш, ни дворцов, ни алебастрово-белых башен. Но как тогда ему удалось коснуться барьера? Тао поёжился, а Оэлун вдруг повернул к нему морду и оскалил клыки. Тао отпрянул, судорожно сжимая в руках флейту, с которой никогда не расставался. Да только куда он мог скрыться от того, кто повелевает ночным небом? Скрыться от звёзд – снова под облаками? Пока Тао пытался что-то придумать, до него вдруг дошло, что чешуя правой лапы Оэлуна стала непроглядно-чёрной и не отражала даже тусклый лунный свет.

Вместо того чтобы напасть на Тао или заговорить с ним, Оэлун вдруг ударил чёрной лапой по невидимому барьеру, прорезав его, и, проскользнув через преграду, улетел дальше.

Тао совершенно ничего не понимал. Оэлун… пробрался в Небесный город? Зачем? Почему не напал на него? Ведь он видел и не будет молчать.

Его первым порывом было полететь за Оэлуном, предупредить дэви в городе, но острая боль воспоминаний вдруг заставила покачнуться в воздухе и чуть не потерять равновесие. Так уже было. Он уже гнался за кем-то. Так было, и он потерял память.

Сжав зубы, Тао мотнул головой и рухнул вниз, подгоняя себя ветром, возвращаясь назад.

Происходит что-то нехорошее. И он должен сказать об этом Юнсану – тот сильнее его, он знает своего брата и поймёт, что происходит.

Чёрные когти. Он где-то уже видел эти чёрные когти. Тао всё пытался вспомнить, пока на середине пути не замер в воздухе, поражённый воспоминанием. Такие когти были у Цена. Такие когти были у Заана. Такими когтями его перебрасывали друг другу асуры в день, когда отгрызли его крылья.

Он не просто влетел домой, а буквально врезался в окно спальни Юнсана с треском и грохотом. Юнсан, вскочивший с места, не успел даже задать вопроса, а перепуганный Тао уже тараторил, стряхивая с себя щепки:

– Оэлун, господин Юнсан, Оэлун попал в Небесный город!

– Что? Тао, этого не может быть!

– Его рука, она как у асур. Он вспорол барьер, он сам асура!

– Бред. Тао! Тао, успокойся.

– Я сам видел!

– Где ты его видел?

– У Небесного города. Да послушайте, господин Юнсан, он что-то поломал и пролетел…

Снаружи полыхнула молния и раздался гулкий раскат грома. Юнсан направился к разрушенному окну, забыв спросить, что делал Тао ночью в Небе.

– Я посмотрю. Жди здесь.

– Но…

– Жди.

Он очень надеялся, что Тао ошибается. Он очень хотел, чтобы тот ошибся или ему привиделось.

25. Отчий дом

Дом. Такое странное и простое слово, от которого сердце колотилось всё чаще. Никогда раньше Кан не был так долго вне стен Лояна и сейчас, возвращаясь, старался отбросить дурные мысли, но они преследовали его всю дорогу, отдаваясь шёпотом в каждой тени. Почему он так рад и встревожен одновременно, он знал, но сам себе не признавался.

Север менял. На плечах Кана красовалась волчья шкура, и он не мог сказать, оставил ли он её на самом деле из-за того, что это был подарок его людей или потому, что эта шкура отгораживала его от других юных цзюэ. Или подчёркивала, что, пока кто-то греет свой зад в постоялых домах столицы, Кан занимается действительно опасными делами?

Наверное, всё и сразу. Но стоило ему убедить самого себя в верности одной из трёх версий, его собственный голос из тени как будто бы засмеялся и зашептал: «Ты лжёшь». От этого голоса становилось холодно и одиноко, как в детстве в подвале, и, подъезжая к главным воротам Лояна, Кану приходилось держать себя в руках – в дороге он почти не спал и с трудом делал вид, что всё в порядке. Шёпот смеялся над ним, но ни в форте, ни в Лояне этого не происходило.

Может, нервы шалят?

Стоило взять себя в руки. В конце концов, он возвращался в отцовский дом, он прошёл Канрё, он удержал форт, у него нет причин для беспокойства. Просто непривычно, просто слишком шумно; нет Сяо, который ворчит, нет деревянных табличек Лина, которого больше интересует чай, чем перебранки. Нет солдат, обсуждающих, чему ещё «безумный цзюэ» научит на их счастье кухню; нет вежливых писем цы-ши…

«Ты снова никто, Цинь Кан…» – хмыкнула его собственная тень и замолчала, стоило ему пройти ворота Лояна.

– Небо придёт спасти всех проклятых-проклятых… – вдруг раздался сбоку мерзкий голос попрошайки, рухнувшего на колени и протягивающего тощую руку за милостыней. – Небо огородит нас от пропасти в Бездну! Небо…

– Проваливай! – Кан вздрогнул от неожиданности и замахнулся… но не ударил. Вспомнив Ночное шествие и Лина, остановившего демонов в форте, он тише добавил: – Где ваше Небо, когда мы подыхаем каждый год?

* * *

– Кан!

Первой, конечно, на него набросилась Сюин. Как всегда, в своих цветастых шароварах, всё такая же шумная и яркая.

– Матушка! У Кана волчья шкура! Ты посмотри, как вырос! Ты что, на моих гекконах так располнел?

– Я не располнел. Да стой ты! Небо… Сюин, задушишь!

– Располнел: плечи вон какие! Да ты хуже бамбука! Па-а-апа, Кан приехал!

– А то он не знает! Сюи… Да Бездна с тобой! – Кан перехватил сестру и самым наглым образом усадил себе на спину, чтобы сестра могла безнаказанно распустить его волосы и барабанить по макушке, точно ребёнок.

В таком виде его и застал подоспевший из подвала отец. Он внимательно посмотрел на детей и всплеснул руками.

– Небо, одна уже невеста, второй знает, с какой стороны за оружие взяться, а ведёте себя как мартышки. Сюин, тебе удобно?

– Очень!

– А это что за тряпка у тебя на плечах, Кан?

– Это… подарок.

– В столице оценят, – язвительно заметил Амань и, вздохнув, обнял чудовище, в которое слепились его дети. – Пойдём ужинать, пустоголовые мои дети, матушка сама готовила.

– Знал бы ты, отец, как я рад, что не нужно следить за кухней, чтобы не отравиться.

– Братец, ты сам готовил на севере?

– А кто будет? Слуги?

– Ма-а-ама, Кан стал кухаркой!

– Не кухарка я!

– Кухарка!

Амань щёлкнул пальцами: невидимая сила мягко сбросила Сюин на пол и подтолкнула обоих вглубь дома.

– Быстро к столу, и не заставляйте мать ждать. Живо!

Дети, шумя и переругиваясь, бросились в коридор, а Амань наконец-то смог закашлять, поднеся рукав чёрного ханьфу ко рту. Небо благослови чёрный цвет – на нём не видно кровь. Амань сделал глубокий вдох и последовал за Каном и Сюин.

* * *

– Папа, тебе плохо?

– Нет.

Амань отложил испачканный кровью платок и покосился на дочь.

Это было за месяц до возвращения Кана, и как он ни старался, но дочь, прости Небо её любопытство, замечала даже то, что он стремился скрыть.

Часто Амань спрашивал себя, почему он настолько балует своих детей, позволяя им нести на своих плечах пусть и пустую, но всё-таки голову? Возможно, из Сюин следовало вырастить покорную и умную жену, тихую и кроткую. Потом Амань возвращался в подвал, видел на полу выцветшие от времени следы ритуального круга и вспоминал, что его дети не имеют права на праздную жизнь, иначе закончат её так же, как суждено закончить ему.

Подумав, Амань развернулся к дочери, маня её в кабинет.

– Это пройдёт. Колдовство не проходит бесследно для шэнми, но если я не буду вызывать своих демонов, то восстановлюсь.

– Но… – Сюин осторожно зашла, недоверчиво смотря на отца. – Ты призывал демонов только в Канрё. Это было уже давно.

– Так и я не молод. Твоему отцу скоро сорок, если ты не заметила, – улыбнулся Амань. – Не так сложно призвать демонов, Сюин, как контролировать их. Это требует сил. Если делать это слишком долго, можно сильно испортить здоровье.

– Но ты же выздоровеешь?

– Обязательно. Всегда выздоравливал.

Амань лгал. С каждым разом ему становилось всё тяжелее, и никогда ещё он не ослабевал так надолго. Возраст и расплата, возраст и расплата… Что ж, главное – успеть закончить все дела, а потом станет гораздо проще.

– Ты что-то хотела мне рассказать, Сюин?

– Да. Я… Папа, ты же не будешь колдовать в ближайшее время?

– Войн у нас не намечается, так что нет. – Амань положил руку на плечо Сюин. – Что случилось?

– Бай…

– Опять? Ну и что же этот генеральский сынок устроил?

– Он сказал, что у меня никогда не будет мужа. Что, даже если мне найдут какого-то проклятого, то выходцев из Чанкина никто не примет в свой дом.

– Небо… Чушь! Наш род древнее рода Бая. Судя по рассказам твоего брата, это недоразумение рода Ванов было не очень внимательным при изучении истории. Если бы он хоть немного думал головой, то был бы в состоянии узнать, что Цини стали цзюэ во времена Великой Империи.

– До Восстания уездов, верно?

– Да. В те времена Чанкин, который у его дяди что кость в горле, был всего лишь приграничной провинцией. Это потом Небо отвернулось от нас, и брат пошёл на брата. – Амань мягко пригладил волосы дочери. – Нет ничего ужасного, если у моих внуков будут такие же светлые волосы, как у чанкинцев. Ты должна гордиться своим домом. И я обещаю найти тебе хорошего и не проклятого мужа.

– Я знаю, папа…

– Но не Вэя.

Сюин дёрнулась, а Амань улыбнулся:

– Я знаю о вашей переписке.

– Он просто пишет о юге.

– Конечно, а ты умная и ценишь свободу, которую я одобряю, уверенный в твоём благоразумии.

– Да…

– Послушай. – Сюин даже говорить ничего не нужно было, и Амань невольно вспоминал себя, когда он отправился к Безымянным островам. Как печально закончилась та красивая сказка о влюблённом шэнми и культистке, решившей бросить всё ради него. А ведь он действительно тогда хотел увезти её с собой. Молодой был, такой же дурной, как Кан. – Чувства, Сюин, удивительная вещь. Они дарят много радости, они заводят на опасные тропы. И мы всегда идём по ним. Даже я, даже твоя мать. Самое важное – не забывать о последствиях. Помнить о чести семьи и о границах, преступать которые нельзя.

– Вы с матушкой нам хорошо это объяснили, отец.

– Надеюсь. Но я пригласил Вэя в столицу.

– Что?!

– Твой брат скоро вернётся, а у него не так много друзей. Ты же сможешь проводить с ними время. Но, когда Кан отправится обратно на север, Вэй должен покинуть столицу. Никаких больше походов на рынок и иных встреч вдвоём. Я пытаюсь договориться о хорошей партии для тебя.

– Успешно?

– Не очень. Я должен закончить одно большое дело, чтобы разобраться с вашими браками. Впрочем, в худшем случае через два года я всё завершу, и Император не сможет отказать мне в простой просьбе для двух хороших детей.

– Значит, мне будет семнадцать, когда я покину дом… Бай будет хохотать.

– Баю стоит сначала дожить до этого, – холодно добавил Амань, но снова закашлялся, судорожно схватившись за окровавленный платок. – Бездна!

– Лекарь точно не поможет, папа?

– Точно. Пройдёт. Не переживай, Сюин. И живи спокойно, не слушая идиотов, что умеют только кричать.

* * *

Амань ничего не забыл, особенно то, что генерал Ван, пусть и в безумии, но чуть не казнил его единственного сына. Пока детская возня ограничивалась комками грязи на улице, это было не так важно: все дети бьют друг друга палками и пытаются выяснить, кто самый сильный или умный. Но они выросли; ещё пара лет, и начнут занимать первые важные должности, а после и сами встанут на места отцов. И Амань совершенно не хотел, чтобы по возвращении Кана с севера в столице его ожидали только враги. Если друзей завести было довольно сложно, то он мог заставить уважать Кана, а дальше сын сам справится, не маленький. Конечно, Амань жил с оглядкой на письма из Чанкина, но он был не из тех, кто делает ставку лишь на одну дорогу в будущее. А воевать бесшумно шэнми умел.

На самом деле Амань внимательно слушал скулёж сына и дочери и следил за тем, кто и против кого дружит. Кан и Сюин, как могли бы посчитать многие, если бы заглянули за стены их резиденции, были воспитаны весьма вольно. Амань позволял им даже слишком многое, но дети не скрывали от него ничего.

Покуда Кана беспокоило обеспечение форта Илао, Цинь Амань занимался придворными делами. А в столице нет-нет да происходили странные дела. Подающий надежды молодой чиновник случайно споткнулся на лестнице и расшибся насмерть. Юный вояка, напившись, отправился на охоту и помер, затоптанный собственной лошадью. Ещё один опозорил себя, связавшись с девкой из трущоб, да так неудачно, что та понесла и об этом узнал весь двор. Бедный мальчик покончил с собой; Амань чуть ли не единственный сочувствовал его отцу. Список был длинным и написанным кровью. Амань воплощал саму скорбь, холодно следя за юными дарованиями. Они взрослые, а значит, настала пора играть по-взрослому.

У семейства Ванов же после Канрё началась поистине череда неудач: попытка заслужить внимание и доверие Императора провалилась, ведь тот сам отправил Аманя завершить начатую Ваном войну. Никто нигде не упоминал это простое допущение, как и то, о чём именно разговаривали после Цинь Амань и Император. И шэнми ждал, ждал с наслаждением, как крокодил из Силхета, который распахнул пасть, замерев на берегу реки.

* * *

Весь вечер Кан рассказывал о приключениях в форте Илао. Сюин только открывала и закрывала рот, матушка мягко улыбалась и со вздохом говорила, что её любимый сын весь в отца, а Амань смеялся, особенно когда история дошла до Лина.

– Что ж, в письмах ты даже писал скупо. Значит, они действительно считают тебя шэнми?

– Мне пришлось солгать, отец.

– Не без причины. Кто бы мог подумать, в шестнадцать лет даже смог победить демона! А старик Лин ни капли не поменялся, рад за него.

– Он не очень хочет слышать от тебя что-либо, если честно.

– Какая жалость, почему же? Когда мы встречались в последний раз, он устроил настоящую Великую Зиму, почти ценой своей жизни. Может, дело в том, что это не помогло Линьцану и вся дорога домой утопала в трупах северян?

– Знаешь, звучит не очень дружелюбно.

– Война, сын. Но я всегда говорил, что мы все должны быть друзьями, пока жизнь не заставит нас направить друг на друга оружие. Кстати, я не забыл о твоих письмах и договорился о встрече с инспектором через неделю. Сможешь рассказать ему о проблемах с продовольствием.

– Ты не шутишь? Уже через неделю?!

– У тебя не так много времени. Может, твои рассказы его впечатлят. В конце концов, твой форт и впрямь перестал загнивать.

– Надеюсь на это. Спасибо, отец.

– Расскажешь мне потом, как прошло.

Амань тихо гордился сыном. А ещё не мог отказать себе в удовольствии не посвящать Кана в то, что его ждёт. Он сам должен учиться на своих ошибках. Зато хотя бы один день Амань мог спокойно послушать про удивительные проблемы, возникшие из-за подохших лошадей, и просто хвалить своих детей.

* * *

Инспектор по продовольственному обеспечению воинских гарнизонов был очень занятым человеком. Говоря начистоту, работа не приносила ему удовольствия: всем известно, как и на что начальники гарнизонов тратили своё обеспечение. Лоян был строг, Лоян вел счёт, требовал рапортов, но получал преимущественно неблагодарные отписки и вечные прошения, не подкреплённые, конечно, должным образом оформленными отчётами. Что взять с этих военных?

Инспектор устало потёр глаза и отложил очередную бумагу на край стола.

– Напомните, из какого вы форта?

Цинь, уже десятую минуту распинавшийся о положении дел в Илао, ошарашенно замер, наверняка осознав, что его совершенно не слушали. Инспектор действительно размышлял всё это время о том, сколько лошадей стоит на самом деле послать на южную границу.

– Илао, господин инспектор, северная граница с Линьцаном.

– Илао, Илао… Ах, да, неработающие шахты!

– Мы наладили их работу, господин инспектор, разобрали завалы, а проходы удалось заново укрепить. В шахтах после Ночного шествия оставались демоны, но я нашёл способ уничтожить их.

– И какой же?

«Всё-таки стоит одобрить запрашиваемое количество лошадей. С другой стороны, этот южный идиот опять не указал причины, по которой подохли старые. Какой пункт из свода законов о продовольствии стоит выбрать для одобрения: естественную убыль или попустительство начальника гарнизона, повлёкшее потерю лошадей?»

– Солнечные коридоры. Я предположил, что если выстроить систему солнечных коридоров из зеркал и выманивать демонов, то они сожгут себя сами. Конечно, я сам опробовал этот метод, но он оправдал себя: из потерь можно считать только мою руку, повреждённую в сражении с одним демоном. Но шахты теперь работают…

С другой стороны, если он выберет пункт о естественной убыли, то придётся пересматривать всю систему расчёта необходимой поставки лошадей для южной границы, а также писать рапорт о том, почему предыдущая содержала неточности. А если указать попустительство, то необходимо запрашивать объяснительный рапорт от начальника гарнизона и оформлять отчёт после проверки. К тому же инспектор обязан будет выдать рекомендации по тому, как надолго лишить довольствия самого начальника, а значит, потребуется запросить статистику по схожим случаям. В его компетенцию входили подобные полномочия, но он был обязан согласовывать принятые решения с инспектором по учёту войскового довольствия. А если он откажет в предложенном занижении довольствия? Его род с юга. Да и выдача лошадей затянется до принятия решения по виновнику…

– Да вы что! – По лицу инспектора наверняка можно было понять только то, что у него очень болит голова.

– Но я боюсь, что продовольственная норма, которая была назначена Лояном, господин инспектор, не сможет обеспечить потребности гарнизона в следующем году. Я изложил свои подсчёты в рапортах. В предыдущие годы нехватка продовольствия восполнялась не самым законным методом…

С другой стороны, Цинь сам виноват в том, что не оформил запрос должным образом. Пожалуй, не стоит идти на поводу у эмоций и просто отказать в запросе. Он укажет причину в недостаточном обосновании просьбы об этих проклятых лошадях. Если на юге они действительно нужны, то новый рапорт доставят в Лоян быстро. А начальник гарнизона будет с большим уважением относиться к правилам оформления.

– Рапорты, да… Ваш отец заносил мне их. – Инспектор принялся разбирать гору свитков с другого края стола, пока не нашёл бесконечные записи Циня. – Хм, вы отправляли в срок. Похвально. Форма тоже соблюдена.

– Отец учил меня, что точность оформления не менее важна, чем умение защищать Империю, господин инспектор.

– Не менее? Хм, хм… интересное выражение. – Инспектор устало листал свитки. Бездна, и здесь тоже проблема с лошадьми! Но этот Цинь… Опять он забыл его имя, благо в рапортах указано. Где же оно? Вот. Этот Цинь Кан написал всё по правилам. Вот же: причина, описание смерти лошади, даже приведена статистика по предыдущим трём годам в форте и предложение по улучшению. Неужели это так сложно – написать всего лишь лист простых, понятных слов? Никто не требует от этих военных высокого слога! Почему у этого Цинь… Кана, – запомнил, наконец-то… – получилось, а у южанина – нет? Точно, он откажет последнему. А этот юноша…

Инспектор ещё полчаса задумчиво листал рапорты и в итоге кивнул.

– Выглядит обоснованно. Я думаю, что могу одобрить ваше прошение.

– Благодарю вас, господин инспектор! Смею спросить, не рассмотрите ли вы предложение о повышении?

– Вашем?

Цинь запнулся. Инспектор смотрел на него с таким удивлением, что ему стало даже как-то неловко.

– В последнем ответе Лояна говорилось, что такой вопрос поднимался…

– Да, ваш отец не забыл приложить всю переписку, я видел. Так вы считаете, что достойны повышения, господин Цинь?

– Как вы могли заметить, в форте снизилась смертность, мы заново запустили шахты, под моим руководством не было раненных в столкновении с варварами Линьцана.

– Но ведь так и должно быть, если я правильно помню то, как должны работать пограничные форты.

Кан замолчал. Он ясно видел, что для человека, который решал его судьбу, то, что он рассказывал, было лишь назойливым звуком. У него до сих пор болело плечо от раны после столкновения с демоном, а чиновник перед ним считал, что так и должно быть. Про себя он почти выл, но всё ещё сдерживался.

– Мы рассмотрим вопрос вашего повышения в сроки, указанные в письме вам.

Их не было. Их никогда нет, этих проклятых сроков! Даже с едой. Поэтому Кан здесь лично, и то лишь благодаря тому, что его отец – придворный шэнми! Лоян и вот этот, именно вот этот инспектор, в своём чиновничьем ханьфу за своим чиновничьим столом молчал весь год, игнорируя их проблемы, наплевав на то, как они переживут зиму!

– Благодарю вас, господин инспектор.

Кан поклонился и вышел из кабинета.

Никогда ещё он не чувствовал себя настолько бесправным и беспомощным.

26. Дэлун

За ужином Амань внимательно слушал рассказ сына о его беседе с инспектором и сочувственно качал головой.

– Что ж, ты хотя бы добился продовольствия для своей Крепости праведности и послушания.

– Не смешно, отец.

– Отчего же? Мальчик мой, наша великая Империя обладает таким количеством «фортов Илао», что твои ожидания были, мягко говоря, завышены. Но теперь вам не придётся голодать. Сюин не смогла бы скупить достаточное количество гекконов, чтобы накормить ими весь форт. Кстати, как Цзыдань выживал, ещё и воруя при этом?

– Судя по тому, что в форте исчезло почти всё, что можно было продать, а по отчётам мы должны купаться в снабжении…

– Как мило. Видимо, надеялся, что его переведут в ближайшие годы. «Бери всё – не отдавай ничего». Не могу упрекнуть.

– Я не собираюсь заниматься подобным.

– И не настаиваю! Ты – Цинь, а не какой-то цзюэ из богом забытых северных земель. Всему своё место и свои права. А твои пять лет на севере пролетят быстро.

– И что потом?

– Потом… – Амань мягко улыбнулся. – Будешь дальше махать гуань дао. А где – я как раз пытаюсь разобраться. Кан, отдохни. Завтра приедет Вэй. Скоро шествие. Успеешь ещё перебить всех волков и стать героем.

Кан не мог отделаться от мысли, что отец вёл себя мягче, чем обычно: он улыбался и хоть и шутил, но не так резко, как привык Кан. К тому же Сюин успела рассказать о кашле, и мысль о том, что отец до сих пор не восстановился из-за него, преследовала Кана. Ночью ему снова и снова снилось Канрё и три демона Аманя, а ведь ему казалось, что эти кошмары позади. В конце концов, он уже столько пережил, но здесь, в отчем доме, эхо его первого похода ещё не развеялось. И только сейчас Кан начал осознавать цену своих решений.

* * *

А на следующий день в столицу прибыл Вэй. Кан, едва получив весточку от него, тут же отправился на постоялый двор, забыв на какое-то время о дурных мыслях про отца. Вэя он застал прямо у порога, и, заметив друг друга, они замерли на мгновенье, а затем одновременно рассмеялись и обнялись.

Кан не верил своим глазам – Вэй вытянулся и всё больше походил на Дэлуна: в движениях Вэя появилась уверенность, взгляд стал серьёзней, и даже ханьфу не выглядело таким неряшливым.

– Ну ты и жердь, южанин!

– Сам себя видел?

– До тебя далеко. Куда собирался?

– А куда мне ещё идти, если не в логово проклятого шэнми? Вдруг его сынок записку пропустит?

– Небо, меня Сюин из могилы бы подняла, чтобы тебя привести.

– А… как она?

– Болтает без умолку. И всё ещё не замужем.

– Я и не думал… – Вэй так покраснел, что Кан хохотнул.

– Брось, – Кан похлопал его по плечу, – всё ты думал. Но парень ты неплохой, Вэй, я не против. А теперь пошли выпьем уже. Цзяна ещё не съели южные ящеры? Ты писал, что он на войну с ними вышел в вашем уезде.

– Да потравятся они, если съедят. Слушай, а ты правда с линьцанцами задружился?

– А то!

– И они прямо на волках ездят?

– Размером с кобылу!

– А… – Вэя мучал очень важный и внезапный вопрос. – А это правда, что они их, ну….

– Что?

– Ну, когда долго не дома, жены нет…

Кан поперхнулся и толкнул Вэя кулаком в плечо:

– Нет, ты всё-таки потупел, Вэй. Что за бредни?

– Да я только что на постоялом дворе слышал!

– Ты ещё пойди Бая про Север расспроси, ну Небо с тобой! – Теперь красным был уже Кан. – Ничего они с ними не делают. Такие же, как мы, только дикие немного. И на волках ездят.

– И всё?

– И всё. Ну и чай у них вкусный. Бездна, да пошли уже! Ты, конечно, мастак перед шествием путешествовать. А если бы не успел до столицы добраться?

– Успел бы. – Вэй стукнул себя рукой по лбу. – Я понял! У тебя же было первое шествие не в столице! Понравилось?

– Чудовищно. Завтра ночуешь у нас, и это не обсуждается.

– Не собираюсь отказываться от такого гостеприимства, Кан. Да не торопись ты так! А ты привёз северную выпивку?

– Ага, десять кувшинов, и ещё пленного линьцанца сверху.

– Серьёзно?

– Нет. У меня же нет дядюшки, которой с собой потащит телегу ненужного хлама.

– Не было там хлама!

– Конечно-конечно…

Год назад, когда Кан отбыл в форт Илао, они расстались друзьями, но смерть Дэлуна и воспоминания о походе тогда были слишком свежи. Однако время лечило, и всю дорогу к резиденции Циней Кан и Вэй не могли наговориться, перебивая друг друга и смеясь.

Кан соврал бы, если бы сказал, что не скучал по Вэю. Когда-то он завидовал Баю с его бесконечными друзьями. Сверстники нетребовательны, с ними не нужно соблюдать канон почтительности и вести себя сдержанно. И, к счастью, Вэй не входил в число его подчинённых, да и притворяться с ним не было нужды – этого Кану очень не хватало.

* * *

Перед Ночным шествием все торопились домой. Вэй, как и обещал Кан, остался в резиденции Циней. Амань снова должен был провести ночь в Запретном городе. Ещё одно спокойное шествие в столице, ничего нового.

Но никто не заметил стражника городского гарнизона, который остановился около стены резиденции Циней. Стражник фыркнул, прикрыл глаза и подцепил остриём гуань дао печать, пусть и не с первого раза. Сбросив её, он криво усмехнулся и не без удовольствия наступил на проклятый листок.

Стражника звали Ван Бай.

* * *

Вэй задумчиво покачивал в руке пустую пиалу, размышляя, стоит ли ещё выпить вина или хватит на сегодня. Сюин второй час болтала обо всех новостях столицы, которые уже успела рассказать брату и теперь повторяла Вэю.

Ему очень нравился её голос, нравилось серьёзное выражение её личика и то, как уверенно она себя держала в любой компании. В Цинях была одна семейная черта, многих раздражавшая, но Вэя завораживающая – они знали себе цену. Сюин совершенно точно не считала себя очередной хорошенькой невестой из знатного рода – она с лёгкостью рассуждала как о последних новинках торговцев тканями, так и о политике. Вэй невольно улыбался, когда слышал этот ехидный тон, который Цини невольно перенимали у своего отца. Кан был таким же, но молчаливей. И всё же Цини никому ничего не доказывали.

С другой стороны, а зачем тебе зазнаваться или унижаться, если вас всё равно считают чужими, выходцам из проклятой семьи? Дети Аманя с годами не только научились с этим жить, но взяли лучшее из своего положения: абсолютную уверенность в том, что они могут быть теми, кто они есть. Кан ничего не терял, расхаживая в своей дурацкой волчьей шкуре на плечах по столице, а Сюин не отказывала себе в удовольствии штудировать учебники брата о стратегии и допрашивать Вэя о положении войск при Канрё. Зачем это ей – он не понимал, но только больше очаровывался.

«Вэй…» – шелестнуло что-то за окном, и он вздрогнул, отвлекаясь от рассуждений Сюин о полном провале семьи генерала Вана после захвата Канрё. Этот шелест был до боли знакомым.

«Помоги мне, Вэй».

– Ты слышишь? – Вэй покосился на Сюин. Та замерла, честно прислушалась, но покачала головой. – Кто-то меня позвал, точно не слышала?

– Может, слуги разговаривают, вот и послышалось? Нет. Ничего не слышу.

«Помоги…»

– Ну, вот! Прямо сейчас!

– Никто тебя не зовёт, Вэй, – Сюин нахмурилась и подалась вперёд, внимательно заглядывая в глаза Вэя. – Ты хорошо себя чувствуешь?

«Я не могу уйти, Вэй… Лицо горит».

– Это… Этого быть не может! – Вэй побелел и отложил пиалу. Он узнал голос.

– Ты меня пугаешь.

«Я не чувствую ног, брат. Куда мне идти? Где небо?»

– Это Дэлун. Как это возможно?

– Дэлун мёртв.

Сюин стало не по себе, а Вэй открыл окно, внимательно всматриваясь во тьму.

«Они не отпускают меня, брат. Я не уйду. Помоги. Помоги уйти к Небу».

– Сюин, твой отец не говорил вам… Демоны не могут задержать душу по пути к Небу?

– Ты это слышишь, Вэй? – Сюин подошла и положила руку ему на плечо. – Так не бывает.

«Я не выдержу ещё год. Я не хочу в Бездну. Помоги. Душа горит, Вэй».

Отсветы факелов слабо освещали то, чего просто-напросто не могло быть. На земле внутреннего двора сидел Дэлун. Вэй не верил своим глазам. В нос ударил запах палёной кожи; ноги у Дэлуна были перебиты так же, как и при Канрё, обугленные пальцы пытались придержать лоскуты кожи на лице. Дэлун смотрел на Вэя… И вдруг что-то из тени жадно впилось в плечо мертвеца и уволокло в темноту, точно волк кролика.

– Бездна, стой!

Вэй судорожно оглянулся и вдруг, схватив верёвку, на которой обещал показать Сюин, как вязать южные узлы, рванулся вперёд. Он выпрыгнул из окна и побежал по черепице вслед за тенью, которая волочила труп. Тварь запрыгнула на крышу и, бросившись к внешней стене, перемахнула через неё одним прыжком.

Сюин, не раздумывая, схватила шкатулку с отцовскими печатями, заткнула несколько за пояс шаровар и выбежала в коридор, чтобы растрясти Кана, который устал от разговоров и просто хотел почитать.

– Кан! Вэй с ума сошёл! Он в окно выпрыгнул!

– Так, – Кан захлопнул книгу и внимательно посмотрел на сестру, – ещё раз.

– Вэй… Дэлун! Он Дэлуна слышал! И побежал за ним, за ворота, прямо по крыше! Пошли! – Сюин сунула в руки брата шкатулку. – Его же сожрут там, пошли!

– Куда пошли? Я сам его найду, сиди зде… Сюин! А ну вернись!

Кан не понимал ровным счётом ничего. Что произошло с Вэем, что за вернувшийся из мёртвых Дэлун и почему, ради Неба, Сюин не могла сидеть дома? Но времени обдумать хороший план не было. Сначала надо остановить Сюин, потом разобраться с Вэем и с его голосами. Проклятое Ночное шествие! И почему Император, да славится его правление десять тысяч лет, не может спать спокойно без его отца на страже? Кан вытащил печати из шкатулки, схватил гуань дао и помчался за Сюин. Конечно, она побежала через крышу, как и Вэй, и бесполезно кричать страже, чтобы не открывали ворота.

Он нагнал Сюин на улице. Но стоило ему попытаться схватить её за рукав, как что-то из тени ударило его по ноге, заставляя споткнуться. Сюин раздвоилась, и две её фигуры побежали в разные стороны.

– Сюин, стой, кому говорю!

Сестра не отозвалась. Вскочив, Кан бросился за правой фигурой. Но, когда он всё же догнал, та вдруг развернулась и вцепилась в него, захохотав.

– Сколько верёвочке не виться, а всё едино в Бездну стелется, – хихикнула тень, прежде чем развеяться.

* * *

Дэмин выучил простое правило Ночного шествия: не трогай демонов и они тебя не заметят. Не попадайся им под лапы. Дай еду, если они слишком близко.

Не то чтобы он действительно хотел рисковать, но платить старшим нужно было через три дня, а кражи шли из рук вон плохо. В прошлое шествие ему пришлось выйти на улицу не по своей вине, теперь же он выбрался сам. Двигаясь вдоль стен, Дэмин всё пытался высмотреть разрушенный демонами дом, в котором, если повезёт, можно найти что-то ценное. Мертвецам же не нужны вещи? А вот он не собирался в могилу – никто в обиде не будет.

А ещё мёртвые не отрубают ворам руки.

Дэмин услышал шорох и вжался в стену, провожая взглядом очередную тень, которая неслась, сжимая в зубах нечто непонятное, будто бы человека, но сотканного из теней. Дэмин решил подождать. Это неспроста. Зачем демон убегает? И он был прав – очень скоро прибыла погоня в лице цзюэ, который выглядел странно, словно бы не в себе. Молодой.

Дэмин тут же заметил привязанный к поясу кошель и состроил самое испуганное выражение лица, на какое только был способен. Цзюэ, увидев живого мальчишку, подошёл сам, глаза его ненормально блестели – точно помешался.

– Ты видел демона?

– Не бейте, господин, прошу вас, не бейте меня, мне некуда идти!

Безумец склонился ближе, схватив его за плечи.

– Куда он ушёл?!

– На север, вон туда, господин! Я покажу, только не бейте.

Он почти срезал кошель.

– Веди.

– Спасибо. Спасибо, господин, я всё покажу. Туда.

Дэмин и впрямь повёл цзюэ в ту сторону, куда убежал демон, но, дойдя до проулка, где скрылся демон, вдруг вцепился острыми зубами в руку незваного гостя, вырвался и, толкнув его во мрак кривой улочки, сам бросился в сторону. С ума сойти, целый кошель! Можно возвращаться домой, надо только посмотреть, сколько там денег, но должно хватить, чтобы рассчитаться со старшими. Пока Дэмин размышлял, не особенно волнуясь о том, что случится с сумасшедшим цзюэ, его буквально с ног сбила… ещё одна тень.

У них что, новое развлечение с жиру – гулять во время шествия по бедняцким кварталам?

– Ты не видел?..

Дэмин всхлипнул. Видел. Конечно, он всё видел. Он всё покажет. Такой милой девушке, с такими красивыми и дорогими браслетами, он покажет все дороги в этом проклятом месте. Особенно к демонам.

Ведь мёртвые не отрубают ворам руки.

* * *

Вэй хотел было дать сдачи беспризорнику, укусившему его, но из темноты вдруг снова раздался до боли знакомый хрип.

– Помоги… Помоги…

Теперь он совершенно точно видел Дэлуна – окровавленного, с трудом дышащего и тянущего к нему руки. В ушах звенело, справа и слева разрывались огненные снаряды Чанкина, тени демонов Аманя сковывали каждое движение…

Вэй не замечал, что стоит на месте, опустив голову, полностью поглощённый мороком.

– Сейчас. Сейчас я перевяжу…

Вэй не понимал, где он. Подавшись вперёд, он протянул руку к брату, и тот вдруг схватил его, оскалился и распахнул пасть с двумя рядами острых зубов.

– Потерпи… Я вытащу тебя.

Вэй не замечал. Ему казалось, что Дэлун умирает. Морок окутал его, тени стянулись к проулку. То, что пробралось в дом Циней, было несколько умнее обычных демонов. Эта тварь пожирала эмоции Вэя, отрывая кусок за куском боль и вину, которые переполняли душу, оставшись с ним после Канрё. И только помучав жертву, демон собирался сожрать его, на мгновение утолив голод, чтобы душа смертного навсегда сгорела в Бездне.

– Проваливай!

Сюин, добежавшая до Вэя, упала рядом с ним и одной рукой закрыла ему глаза, а второй бросила печать на его руку, заставляя демона отдёрнуться.

– Пошёл вон, я сказала!

Она хаотично доставала печати, но рядом не было закрытого места, везде оставались бреши, куда могли проползти тени. Вэй, стоило развеяться мороку, провалился в небытие, а Сюин только и оставалось, что оттащить его к стене, отгораживаясь от теней печатями. Она сможет, ничего страшного, надо просто найти убежище. Но мальчишка, который довёл её сюда, куда-то исчез, а сама она понятия не имела, что это за часть бедняцкого района и куда можно сбежать.

Наверное, нужно было дождаться брата.

Чёрный туман, подступивший к ним, пытался схватить Сюин за руки, но всё, что она могла, – это отмахиваться печатями. Она положила их на ноги Вэя, на руки, на тело, на голову, закрепила несколько на себе, и чем больше она торопилась, тем меньше замечала, что слишком долго смотрит на проклятые амулеты.

И только сейчас она по-настоящему испугалась.

Только сейчас она поняла, что истории брата о том, как он побеждал демонов, по-настоящему страшные.

А она не брат. Не воин. Она не знает, что делать с Чудовищем.

Небо, может, Кан был прав, когда взялся за это дурацкое гуань дао.

И почему так болят глаза?

Почему так темно?

Мысли путаются…

Отец говорил, нельзя смотреть на печати.

Нельзя.

Ничего не видно.

Где она?

Кто она?

Нельзя смотреть – сойдёшь с ума.

Кто это говорил?..

27. Без масок

Это была прекрасная ночь, чтобы совершить задуманное. Брат несколько успокоился, к тому же вынужден был следить за этим птенцом, который любил совать нос в чужие дела. Оэлуна подвели только облака. Кто бы мог подумать: то, что скрывало его от чересчур любопытных глаз, в итоге не дало ему увидеть этого… цыплёнка.

Почему Тао оказался на пути к Небесному городу в столь поздний час? Оэлуну начинало казаться, будто истинным даром мальчишки являлся не ветер, а способность находить приключения на свою шкуру, причём смертельные. Ловить его он не собирался: это займёт больше времени, чем он мог выиграть, избавившись от свидетеля.

В конце концов, никто, кроме Юнсана, не станет ему помехой. Если бы птенец полетел за Оэлуном, а не рухнул вниз докладывать брату, цены бы его глупости не было. Что ж, и ошмётки могут поступать по-умному. Иногда.

Ему нравилось наконец-то не скрывать отраву в своей крови. Иссиня-чёрный змей скользил меж облаками, бесшумно приближаясь к Небесному городу. Обойти дэви – игра для того, чьи тропы пролегают в безлунной ночи. Он не искал сражений, ему нужно было лишь попасть в одно место, из-за которого небесный порядок и избавлялся от таких, как он.

«До чего же убогий и трусливый свод правил».

Оэлун поднырнул под облачное озеро, облетая стражу и стены, пока не добрался до дворца. Это место он знал лучше, чем что-либо в Цияне. И как же приятно вернуться домой… Оэлун оскалил клыки, постучал по стене когтями – и эхо этого звука, рассыпавшись сотней серебряных колокольчиков, выскользнуло с другой стороны, отвлекая стражей, чтобы Оэлун смог пробраться к балкону своей старой комнаты и бесшумно открыть почерневшими когтями окно. В другом состоянии он бы этого, конечно, не сделал. Сколько сил приложил Совет, чтобы изгнанные не могли вернуться обратно. Да и не только Совет: Оэлун чувствовал грозовую магию брата, через которую он не смог бы преступить, но… Судя по всему, даже чары Юнсана переставали действовать, если сплавить тени с кровью дракона. Должно быть, обидно. И как же интригующе – на что ещё Оэлун способен с таким подарком? Улыбнувшись, он тихо засвистел, погружая стражников крепости в дрёму, чтобы добраться до нужного павильона без шума. Его присутствие заметят, но не раньше, чем свет звёзд достигнет земли.

Спустя всего пару минут Оэлун толкнул тяжёлые витые ворота, мерцающие мягким светом, и проскользнул в самую важную часть Небесного города. Замок вряд ли остановит стражу или брата, который скоро примчится сюда, но Оэлун всё равно пустил кровь и провёл когтями между створками, расплавив и запечатав их. В его случае время было непозволительной роскошью. Может статься, счёт пойдёт на секунды.

Через несколько шагов дверной проём исчез из виду; исчезли серебристые, будто сотканные из света, колонны, стены утонули во мгле. Пространство дрожало, туман скрывал истинные размеры этого места. Мраморные плиты сменились призрачной дымкой, и Оэлун подлетел к берегу реки… или к тому, что дэви называли рекою.

Тёмные холодные воды текли по кругу, исчезая вдали и возвращаясь обратно единым потоком. Склонившись, Оэлун улыбнулся, видя бесконечную сеть звёзд, которые дрожали в отражении, рождаясь и умирая вместе с душами. Только драконы могли коснуться круга перерождений. «Лун-ван» – как много люди вкладывали в это слово. Они считали, что лун-ван – это великое божество, но титул лишь возлагал ответственность за это место.

Прекрасное он всё-таки выбрал время. Удобное. Юнсан поглощён раздором в Цияне, в другое время Оэлуну не удалось бы проникнуть сюда даже с кровью Старшего.

Оэлун поднёс чёрную лапу к морде и впился в неё клыками, прокусывая чешую. В ране тут же набухла кровь, и первые капли соскользнули по когтям в мерцающие воды Истока. Дракон зачарованно наблюдал.

* * *

Тао ходил туда-сюда по покоям Юнсана, заломив руки за спину и нервно дёргая крыльями. Он же всё сделал правильно? Может, стоило сказать кому-то ещё? В последнее время его жизнь состояла из бесконечных вопросов, ответы на которые он не знал, а взрослые, если и давали, то не те, что он бы понял. До встречи с асурами его жизнь была такой лёгкой и понятной, а сейчас его втянули в какой-то чудовищный водоворот. Что страшнее – он принимал в нём участие, его поступки что-то значили. Раньше он спрашивал отца, когда тот начнёт учить Тао, но каждый раз слышал одно и то же: «Радуйся детству. Всему своё время».

– Тебе не стоило затягивать, папа…

Тао прикусил губу, стараясь выгнать мысли о том, что родителей больше нет…

И в этот момент стены задрожали. Пол заходил ходуном, и сначала Тао не понимал, что происходит, но инстинктивно поднялся в воздух. А вылетев через окно на улицу, он потерял дар речи.

Это было землетрясение: весь город дэви лихорадило, земля застонала, а дома стали складываться, точно игрушки. Тао поднял взгляд в небо и увидел алое зарево – горы рядом с ними будто ожили; ещё пара мгновений – и грохот взрывов поднял в воздух ало-чёрные всполохи. Раскалённые облака пепла перемешивались с потоками лавы.

– Что происходит?..

– Эй! Тао! – Кто-то из стражников цепко схватил его за шиворот. – Где Юнсан?

– Полетел в Небесный город. Там… – А должен ли он рассказывать стражникам об Оэлуне? – Там беда.

– Я вижу. Помоги вывести тех, кто под завалами. И ни на шаг от меня, ясно?

– Почему земля взбесилась?

– Всё с ума сошло. Что-то с кругом перерождений, не иначе. Быстрее, у меня нет времени одним тобой заниматься.

Где-то вдалеке ревело море, поднимаясь тяжёлыми волнами над берегом. Тао дрожал. Но стражник тащил его за собой, не оставляя ему времени на то, чтобы застыть или принять новое необдуманное решение.

* * *

Оэлун опустил рану в холодные воды Истока, наблюдая, как вспыхивают чернильные разводы его крови. Звёзды рассказывали ему о Цияне – о том, как с каждой новой каплей вздымалась земля и поднимался океан. О лаве, что пожирала горные городки бурлящими потоками. О ветре, который терял свой путь и сворачивался в смертоносные вихри…

Но всё это перестало быть важным. Единственное, что было важно, происходило перед его глазами. Он впустил Тень в самое сердце жизни, и её мёртвые корни с жадностью оплетали всё, до чего могли дотянуться. Заан упустил тот момент, когда кровь перестала принадлежать ему; не принадлежала она и Оэлуну. Прикоснувшись к Истоку, Тень действовала по собственным правилам. Сизый туман над кругом перерождений сгущался, двигался, съёживался и болезненно расступался, отдавая место дымной черноте. Что будет дальше? Оэлун жаждал узнать это больше всего на свете.

Но конечно, он видел, что его старший брат оказался догадливее, чем он предполагал.

Юнсан влетел в зал, разбив все барьеры, которыми Оэлун надеялся его задержать. Воздух запах грозой, острые клыки срезали чешую и почти вонзились в шею Оэлуна, но тот вовремя выскользнул из смертельной хватки.

Юнсан тяжело дышал, с болью глядя на своего брата. Оэлун хорошо скрывался, а теперь с вызовом скалил клыки. Тень, прорастающая в его сердце, медленно разрушала рассудок, пульсировала в жилах и требовала одного: завершить то, зачем он пришёл.

«Бедный Юнсан. Твои цепи тебя задушили».

Оэлун взвился и попытался вернуться к Истоку, но брат его не подпускал.

«Бедный Оэ. Ты тянулся к Тени, и Тень использовала и подчинила тебя».

Они замерли, не желая ни нападать, ни отступать. Кровь Оэлуна падала в туман, с шипением разъедая хрустальную водную гладь. Крупицы света в кругу перерождений гасли; полупрозрачная дымка тяжелела, невесомые сполохи превращались в вязкую, тёмную мглу. На какую-то чудовищную секунду показалось, что вздрогнуло само время. Грозовой рокот над Цияном достиг Небесного города, и Юнсан увидел, как Тень, волнами истекающая из-под чешуи Оэлуна, разрастается и тянет свои корни к последним искрам света на глубине реки.

«Ты позволил себе узнать вкус живых душ».

Пасть дракона могла изобразить лишь оскал, но Юнсан знал: Оэлун улыбался.

И тогда он сделал рывок первым.

* * *

Тао сбился с ног, помогая другим дэви выбраться из-под завалов. Город был разрушен за какой-то час. Стража пыталась вытащить всех, кто не мог справиться сам, а лекарей отчаянно не хватало. Как назло, собранного Юнсаном войска уже не было в городе в полном составе и далеко не все могли совладать с разбушевавшейся стихией. Ветер усиливался, норовя превратиться в самый настоящий ураган, и хоть другие дэви, подчинившие себе воздух, пытались сдержать эти порывы, получалось у них плохо. А Юнсан всё не появлялся. В этот момент Тао с тоской вспоминал маму и папу. Они были настоящими мастерами и им бы не стоило труда остановить всё это, но…

Но их нет и больше никогда не будет.

Тао взлетел на крышу чудом выстоявшего дома и с ужасом огляделся. Неужели это всё из-за Оэлуна? Другого объяснения он дать не мог, но что такого произошло, чтобы брат самого лун-вана стал так похож… на асуру? Ветер поднял черепицу, которая чуть не врезалась в Тао, и тот стиснул зубы.

– «Ты будешь сильнее, чем они, Тао. Мы всё исправим. И я дам тебе возможность помочь. Не надо убегать от прошлого…» – тихо пробормотал он когда-то сказанные Юнсаном слова, доставая подаренную флейту. Юнсан дал ему крылья. Юнсан дал ему силу. И сейчас Юнсана нет.

Мелодия сначала сорвалась резко, неровно, всхлипнула не тем тоном – так и сам он готов был сесть и заплакать. Да, Бездна, он трус, он глупый мальчишка, он не может ничего, что сделали бы его родители или Юнсан – и он не хочет, но миру на это плевать. Циян сошёл с ума. Тао пытался подобрать мелодию, снова и снова, пока удары сердца не замедлились, а музыка флейты не стала тихой и грустной. Огибая Тао, она разлеталась дальше и дальше, захватывая ураганные порывы, подчиняя себе стихию.

Он хотел бы быть просто дэвом морского бриза.

Он не хотел оказаться в Сораане.

Он не хотел, чтобы за ним пришёл Оэлун.

Чтобы Юнсан стягивал войско.

И он не может ничего исправить.

Но чем дальше он убегал от прошлого, тем больше проблем создавал. Мелодия флейты не убаюкивала ветер, а тянула его за собой, заворачивала потоки вокруг города, не отпуская и не позволяя улететь вперёд. Пока остальные дэви пытались залатать разломы в земле, Тао творил глаз урагана вокруг выживших. Внутри ветровых стен стало спокойно. Мелодия приковывала стихию, не давая новым вихрям пролететь дальше. Спина болела, но Тао знал, что это обманчивая боль: его крыльев больше нет. И родителей тоже. Нет даже того мальчишки, который мог безмятежно помогать рыбакам или надеяться, что добрый к нему враг может оказаться хорошим. Откуда эта мысль взялась у него в голове, Тао не понимал, но, пока вкладывал все свои силы, чтобы остановить ураган вокруг их города, он остро чувствовал, как что-то поменялось.

Прошлое не исправить. Всё, что он может сделать, – это вложить всего себя в будущее.

Когда ветер покорился, Тао остановился. Он отложил флейту и сел на крышу, обессиленно смотря на то, как вокруг города продолжает бушевать ураган. Но больше не мог ничего уничтожить. Внизу шумели взрослые, в ушах звенело. Всего бы этого не было без асур! Тао запрокинул голову и с удивлением стал рассматривать небо. Пока он был занят ураганом, оно окрасилось в иссиня-чёрный, исчезли облака и звёзды. Но что-то было не так, и Тао вскрикнул, когда увидел двух драконов, мечущихся в небе и рвущих друг друга на части. В белом и чёрном змеях он легко узнал Юнсана и Оэлуна. За шумом ветра Тао не слышал рёва, но ясно видел, что каждый удар мог стать смертельным. Драконы кружили друг за другом и вскоре исчезли с того клочка неба, который видел Тао. И как бы он ни устал, он взмыл в небо и бросился вслед за драконами.

Они были очень далеко, дальше, чем он рассчитывал. Каждый удар сопровождался вспышкой или ударом молнии; Тао не мог понять, кто побеждает. И, когда ему показалось, что он приближается, что-то странное стало происходить с его крыльями – каждый новый взмах давался с трудом, они словно истончались и вот-вот собирались исчезнуть.

– Нет!.. Нет-нет-нет…

Крылья, которые подарил Юнсан, не могли существовать без самого Юнсана.

28. Хао байчи

Это была не сестра.

Кан остановился и постарался взять себя в руки. Одно дело – выманить демонов из шахты, а совсем другое – идти прямо к ним в логово. Повёлся. Эмоции не помогут, ему нужно собраться. Он сделал глубокий вдох и выдох, привычно принимаясь считать. «До скольких?» – спрашивал он когда-то в подвале отца. «Пока не остановлю», – ответил тогда тот. И Кан считал, каждый раз считал, когда попадал в опасную ситуацию. Счёт был чем-то простым и понятным. Что бы ни произошло, Кан мог его контролировать и мир становился совсем капельку безопасней. Он закрыл глаза и достал печати, бережно подцепив одну на крючок для монет на поясе. Небо, лишь бы Сюин поступила так же, она умная, должна сообразить. Но если тень повела его в одну сторону – то сестра побежала в противоположную…

Кан нашёл Сюин и Вэя не сразу. Ему пришлось вернуться, пробежать по пустым улицам к бедняцкому району и с отчаянием толкнуть незапертые ворота – кто ещё, кроме Вэя и Сюин, мог их отпереть в такой час? И если возле дома он больше не встретил порождений Бездны, то дальше не было ни единой печати отца, кроме тех, которые жгли его шкатулку.

В трущобах Лояна его ждала темнота.

Здесь не горело ни факела, ни фонаря, ни даже крошечной свечки. Во время шествия нищие заколачивали свои убогие дома изнутри, и звук шагов разносился по узким улицам гулким эхом. Кану казалось, что даже его дыхание слышали все, кто искал свою жертву или прятался от демонов. Вдалеке что-то трещало и ломалось, скулило и клокотало, а он совершенно точно был чужаком в этом гиблом месте. Ноги не слушались. Сердце Кана билось, как птица в клетке, но он продолжал идти.

В какой-то момент Кан услышал крик и бросился в сторону пугающе знакомого голоса, не сбиваясь про себя со счёта и не задумываясь, почему речь Сюин казалась такой бессвязной. Сворачивая к проулку, Кан заметил кровавый след, тянувшийся в другую сторону, – видимо, демоны нашли более сговорчивую жертву и отвлеклись. Это хорошо, у него будет время, он успеет вытащить сестру из этого Небом забытого места…

Кану хватило мгновения, чтобы скользнуть взглядом по разбросанным по проулку печатям и тут же зажмуриться. Он даже не успел увидеть начертанное – лишь края грубой бумаги: слишком хорошо понимал, что можно, а что нет.

– Ино едзев, ино едзев! Идйу то янем!

– Сюин… Это я, Кан. – Он бросился к сестре, перехватывая её руки и силясь понять, что с ней. Не ранена. Кан скользнул пальцами по лицу Сюин и обмер, коснувшись чего-то липкого, тягучего, текущего из-под век. – Ты смотрела на печати? Надо уходить.

– Нак… Нак, игомоп. Йэв, Нак…

– Я тебя не понимаю… – Кан дотронулся до второго тела, догадываясь, что это Вэй, и тут же пытаясь нащупать слабые удары сердца. Живой. Хорошо. Кан сбился со счёта и начал по новой, пытаясь придумать, что же ему делать. – Сюин, ты можешь идти?

– Цето сан ен тесапс. Я хи ушылс. Ино тяровог. Ино илазакс.

Бездна… Нет времени. Вэя стоит бросить здесь и просто увести Сюин. Кан приоткрыл один глаз – всего на мгновение, чтобы убедиться, что это действительно Вэй, – и тут же вновь зажмурился. Секунду посомневался, выругался и потянул сестру, заставляя подняться.

– Тише-тише. Всё будет хорошо, Сюин. Только тише.

Сколько ещё на них не будут обращать внимания? Сюин продолжала бормотать, но хотя бы больше не кричала. Кан снова сбился со счёта. Выругавшись, он развязал пояс сестры, чтобы буквально привязать её к себе. Затем взвалил Вэя на плечо, вцепившись в руку безвольного тела, чтобы оно не свалилось. Если он услышит хотя бы один лишний шорох, то бросит Вэя.

– Что же ты наделала… Послушай меня. Мы идём домой, к папе, хорошо? Просто иди за мной. Держись за пояс. Ты сможешь идти?

– Йомод…

Просто не думать. Вытащив Вэя из проулка, Кан снова открыл глаза, и… не смог обернуться, чтобы посмотреть на лицо Сюин. Он просто должен вывести их отсюда.

Он не хочет думать, что произошло, хотя он знает.

Он не хочет привести Вэя в чувство и убить на месте.

Он не хочет слышать это бормотание. Оно ничего не значит.

– Ино тяровог: «Окьлокс екчовёрев ен ясьтив, а ёсв ониде в ундзеб ястелетс»…

– Прошу тебя, ради Неба, тише… Сюин, папа всё исправит…

* * *

Амань устало разминал пальцы, лениво следя за тем, как удавка из пяти узлов затягивается на шее единственного выжившего. Интересно, почему именно он? Совсем не примечательный чиновник – таких были тысячи, с пустыми глазами и не менее пустыми головами. Словно армия в чёрных ханьфу, они сновали по своим делам. Чем больше свидетель шевелился, тем сильнее задыхался, а Амань никак не мог взять в толк то, что услышал пару часов назад. Он обошёл место происшествия несколько раз и не обнаружил присутствия другого шэнми… Но это было невозможно.

– Давайте ещё раз, – Амань ослабил узлы, чтобы свидетель мог говорить. – Я буду говорить, а вы меня поправите, хорошо? – Его голос звучал мягко, даже вкрадчиво, но ничего хорошего не сулил. Да и разве кто-то выходил на своих двоих из этого каменного мешка, который в сыскном приказе сухо назывался комнатой для особых допросов?.. Дышать свидетелю становилось всё тяжелее, но в глубине его взгляда всё ещё теплилась надежда.

Амань безмятежно продолжал, хотя про себя раздражённо думал, что должен проводить Ночное шествие с семьёй, а не на допросах. Он достал записи и пробежал по ним взглядом. Нет, совершенно точно он ничего не упустил. Но как это вообще возможно?

– Царство Рэн согласилось прислать своего представителя для проведения переговоров о ситуации на южной границе. Вас назначили сопровождающим дипломатической делегации господина Чжан Хэя, хоу провинции Хэнъян. Вы присутствовали на вечере, в ходе которого… как же вы сказали… Дипломат царства Рэн сошёл с ума и сожрал всех присутствующих, в том числе главу семейства Чжан и двух его старших сыновей?

– Да, господин Цинь! Господин Цинь, прошу вас, умоляю, я ничего больше не знаю!

– И как он..?

– Что… он?

– Как он их съел? – Амань лениво бросил бумаги обратно на худо сколоченный деревянный стол – единственное украшение этого «кабинета». – Начал с ног или с головы?

– Он, – свидетель замялся, – он вывернул их наизнанку.

– Всех Чжанов? Печально, его младший сын сейчас как раз в столице, он будет расстроен. Но всё же, – Амань подошёл поближе и склонился к съёжившемуся чиновнику, – с кого он начал? С отца, с детей, с других чиновников? И все смотрели?

– Я… мы… господин Цинь, прошу вас! Мы… Вы должны понимать, я не шэнми…

– Это я заметил.

– Я не привык… к такому. Поймите, господин Цинь, когда он… – Мало того, что свидетель мямлил, так он ещё и трясся, раздражая Аманя. – Он просто вывернул его! Господина Чжан Хэя. Я видел, как пальцы вошли в грудь, а потом он вывернул рёбра наизнанку. Господин Цинь, это был демон, поверьте мне, прошу вас!

– Верю, охотно верю, ну не вы же такой беспорядок устроили. – Амань вздохнул. – А что же остальные?

– Я… меня стошнило. И я споткнулся, и…

– Выбежали из комнаты. Любой бы выбежал, это есть в бумагах.

– Дети господина Чжана замерли. Все замерли. А потом только… треск… – Свидетель помедлил и тише добавил: – Треск и шорох чешуи. Как будто огромная змея. И я…

– Вы уползли, пока не упали в обморок от ужаса. Я только одного не могу взять в толк… Остальные так и остались в испуге? Я знал Хэя, вряд ли он воспитал своих сыновей так, чтобы они не смогли взять себя в руки. – Амань хрустнул пальцами. – Да и дверь…

– Прошу вас… прошу вас, поймите, я не мог поступить иначе. Я… я запер её, когда выбежал.

Амань внимательно смотрел на свидетеля. Обычные люди часто бывали страшнее проклятых.

– Вы же понимаете, что заперли оставшихся? Вы всех убили.

Амань хотел было продолжить, но в дверь постучали и слуга, поклонившись, передал деревянную дощечку. Быстро пробежавшись по вырезанному стражей резиденции сообщению о том, что его дети сбежали из дома, Амань спрятал её в полах ханьфу… и молча вышел, растворившись в тенях так быстро, как мог только он, чтобы оказаться дома.

Этот несчастный подождёт.

* * *

В какой-то момент Кану казалось, что он просто не дотащит Вэя, и, когда они добрались до ворот резиденции, часовой перехватил тело с его плеч… а ещё через несколько мгновений из теней вышел отец и затолкал детей за стены. Кан как в бреду видел отца, который бросился к сестре, но сам Кан не мог посмотреть на неё. Знал, что произошло, но просто не мог.

– Что вы натворили… Сюин, ты слышишь меня?

Сестра безостановочно бормотала, и сомнений не было: что бы ни произошло там, в переулке, она слишком долго смотрела на печати.

– Меня не было с ними, когда Вэй убежал. Сюин сказала, что он слышал брата, погибшего при Канрё. Я догнал её, но это была тень, а потом…

Кан никогда не видел отца в таком отчаянии. Тот развернулся к нему, замахнулся, собираясь ударить:

– Да как ты…

Вместо удара его вдруг заключили в объятия – и Кан отстранённо думал о том, что сердце у отца колотится так, будто вот-вот разорвётся. Сил что-то объяснять ни у кого не было.

И счёт, что спотыкаясь продолжался в его голове всё это время, наконец-то закончился.

* * *

С утра, стоило Вэю прийти в себя, Амань выгнал его из дома, сухо сообщив, что ему стоит поторопиться на похороны отца и братьев. Кан не сказал другу ни слова.

Лучше Сюин не становилось. В доме Циней поселилась скорбь, принеся с собой невыносимую тишину и боль. Амань стал непривычно молчаливым, госпожа Цинь почти всё время занималась шитьём, а Кан не мог найти себе места. Каждую ночь ему снились кошмары, в которых он снова и снова ловит не ту Сюин, а тени смеются над ним, пока не смыкаются непроницаемым кольцом, и тогда он с криком просыпался. И хоть отец не винил его в произошедшем, Кан снова и снова ругал себя за то, что не остался вместе с другом и сестрой в тот вечер. Тогда он смог бы всё предотвратить, а Сюин не ходила бы слепой и безумной по своей комнате, бессвязно напевая знакомую им с детства мелодию. Лекари лишь разводили руками, а шэнми… шэнми не умели лечить.

В один день, чувствуя, что начинает сходить с ума, Кан отправился на кухню и собрал небольшой свёрток с провизией. Он бы уехал на север раньше положенного, но оставлять родителей не хотел, а сидеть без дела было совершенно невыносимо. Так он снова оказался на том самом месте, где год назад встретил проклятого мальчишку. Вряд ли тот выжил в этой дыре, но Кану почему-то хотелось верить, что он ошибается. Он оставил свёрток в том же месте и в то же время, где оставлял и раньше. На следующий день подарок исчез. А ещё через день Кана ждал мальчишка в дрянном ханьфу, которое было ему велико. И за год, кажется, этот крысёныш не вырос, а только стал ещё бледней и настороженней.

– Господин вернулся в столицу.

– Ненадолго. – Кан грустно улыбнулся. – А ты выжил, это радует.

– Небо иногда следит и за нашими душами, господин.

– Знаешь, в моей жизни сейчас не лучшее время для Неба… – Кан присел, чтобы смотреть на Дэмина не сверху вниз. – Пока я ещё здесь, как насчёт того, чтобы продолжить обучение счёту и письму?

– Спасибо, господин, но зачем достопочтенному цзюэ тратить своё время?

– Мне нужно отвлечься. – У Кана не было сил на то, чтобы придумывать более вежливый ответ. – Вот и всё.

Дэмин же думал о том, что этот цзюэ, который уже меньше походил на надутого индюка, всё равно остался хао байчи – добрым идиотом, – и это, судя по всему, неизлечимо.

* * *

И странный цзюэ сдержал своё слово. Он действительно приходил каждый день. Дэмин не задавал вопросов, но видел, что Цинь Кан поменялся. Дэмину было наплевать на то, что случилось в доме придворного шэнми, но теперь с лица его благодетеля слетела эта дурацкая улыбка и Кан раздражал чуть меньше. К тому же он был действительно полезен, принося еду. Через пару дней, словно догадавшись, что Дэмин не притрагивается к его подаркам, Кан вздохнул, разломил ломоть с мясом и надкусил его сам, протягивая такой же кусок мальчишке. Бровь у Дэмина чуть дрогнула от удивления: надо же, пусть и добряк, а всё-таки что-то соображает. С тех пор Кан каждый раз показывал, что еда не отравлена, и только тогда Дэмин действительно ел, а не перепродавал полученное меняле.

Выходить из квартала Дэмин категорически отказывался – в другом месте Кану ничего не стоит крикнуть: «Стража!», и тогда ни Небо, ни Бездна не подскажут Дэмину, куда бежать. Пусть этот цзюэ и добрый, пусть и странный, но Дэмин ни на секунду не забывал, насколько переменчивым может быть настроение у тех, в чьих руках власть. Он не доверял. Поэтому, раз уж господину Циню так хочется тратить время на обучение нищих, Дэмин привёл его в одну из заброшенных лачуг, которую иногда использовал для ночлежки, – заодно слезу можно выбить от того, насколько у него всё плохо, пусто и голодно.

Хотя учил Кан хорошо. Он умел объяснять, а Дэмин был прекрасным слушателем. К отъезду на север Кан привык к мальчишке настолько, что стал рассказывать об азах магии: чем проклятые отличаются от шэнми, что есть Бездна и что такое печати. Но на последнем Кан замолчал. Дэмин был достаточно тактичен, чтобы не расспрашивать, однако под конец всё-таки добавил:

– Печати, наверное, – самое чудовищное оружие. Даже обычный человек может ими воспользоваться… вроде меня. По-своему. Если повезёт. Но как и всё, связанное с Бездной, это дорого стоит. Иногда мне кажется, что всё мы в огромном долгу у… того мира. И никогда не расплатимся.

Дэмин видел, что с Каном творится что-то не то, но не сказал ни слова. И эта вежливая тишина была для Кана почти лечебной.

* * *

Вскоре Кан вернулся на север. Форт Илао пережил Ночное шествие без потерь, и самой тяжкой новостью, которая встретила Кана, была провалившаяся у конюшен крыша. И он по-своему обрадовался рутине гарнизона, хотя капитаны не могли не заметить, что их «безумный цзюэ» стал тише и мрачнее. А вот у его отца всё это время были проблемы гораздо серьёзнее, но тот не посвящал в них и без того подавленного сына.

На следующий день после Ночного шествия свидетеля, которого Амань допрашивал, нашли мёртвым и дочиста выпотрошенным. У Аманя не было ни одного объяснения для Императора, кто и как мог уничтожить главу Чжанов, а затем и последнего выжившего. Следов колдовства поблизости снова не было, и все печати, кроме той, которую сорвали со стены его резиденции, были на месте. Его обвинили в том, что, не закончив допрос, он покинул сыскной приказ по личным причинам, и теперь ему нужно было срочно найти ответы, но как? Судя по тому, что узнал Амань, Чжанов убил демон, но демоны не действуют самостоятельно – они не в состоянии думать ни о чём, кроме голода. А второго шэнми в городе он бы почувствовал. И всё же, это точно был демон, тем более что тело посла царства Рэн они так и не нашли.

Император был в ярости. А граничащее с Империей Хань царство Рэн ждало вестей о состоявшихся переговорах, и меньше всего на свете Амань хотел нового конфликта или, ещё хуже, войны. Мир, добытый ценой стольких жизней девять лет назад, грозил рухнуть раньше положенного. Несмотря на то что произошло с Сюин, Аманю нужно было ещё несколько лет, чтобы закончить задуманное, и тогда… Тогда все будут счастливы, насколько это вообще возможно в этом безумном мире.

А пока он старался думать о том, что хотя бы его сын цел и невредим.

29. Чёрное бедствие

Это началось десять лет назад, в подвале его дома. Амань прекрасно знал, кто он такой и чем для него это закончится. Он брал, брал всё, и неважно, у кого – у Тени или у жизни, – но не собирался расплачиваться. Это Цинь Амань был тем, кто восемь лет назад закончил войну Империи Хань. Тогда он водил Чанкин за нос, обещая перейти на их сторону, под смешки своего Императора. Он же похоронил солдат Линьцана в болотах, забрав десять тысяч жизней поражённых и отступающих войск. Это он, унося ноги с Безымянных островов, украл жрицу культа Шэньхуо, которая тронулась рассудком, когда воочию увидела, чем является на самом деле её возлюбленный. И когда Цинь довёз её до Империи, женщина предпочла сбежать от него так далеко, как только могла, пусть в конце концов и нашла последний приют в трущобах. Амань забирал жизни, забирал власть, забирал души и оставлял за собой, как и Цини во все века, только боль и выжженную землю.

Десять лет назад он нашёл способ обмануть даже Тень. Дети, единственные дорогие ему души, должны были стать платой за воровство силы по ту сторону, и Амань это знал. Тень всегда приходила за своей долей, но Амань был с этим не согласен. Ушли годы на неудачные попытки, и в конце концов у него получилось не просто вырвать человеческую душу, а запечатать её точно так же, как любой шэнми при должном умении и силе мог запечатать и подчинить себе демона. Тогда-то в проклятом подвале Амань убил собственных детей. Ненадолго. Только для того, чтобы запечатать души в их же телах, вложив в жалкую плоть всё свое мастерство, дабы кости стали печатями, через которые не сможет переступить Тень. И, когда смерть придёт за Каном или Сюин, Бездна не коснётся их. Они вернутся в круг перерождений и вновь увидят Небо.

Но Амань не был бы собой, если бы остановился только на этой находке. Желая спасти детей от вечности в Бездне, он пошёл дальше и с согласия Императора пытался придумать способ запечатать человеческую душу в чём-то… неживом. Эта идея защищала его семью от любых нападок врагов: Император слишком хотел получить оружие, которое может поставить на место Чанкин. С тех пор как у этой бывшей провинции появились огненные кристаллы, с ними приходилось считаться, но что может сделать огонь, к примеру, с камнем? А с целой каменной армией?

Так Цинь Амань выиграл время. Сын его успел вырасти и набраться если не ума, то хотя бы смекалки, чтобы выжить в этом мире, а дочь – мудрости и понимания, насколько это возможно для юной цзюэ. Сам же Амань лавировал между дворцовыми интригами и продолжал свои исследования, упорно и долго, потому что вырвать душу и вселить её в родное тело – одно, а оживить её в камне – совсем другое. И он прекрасно понимал: когда он закончит свои исследования, Император не будет уверен в том, что ему нужен такой всесильный слуга. Они слишком хорошо знали друг друга. Что ж… предки семьи Цинь действительно принадлежали землям Чанкина, а Амань был совершенно не против вернуться на родину.

И несмотря на былые войны, Императрица была согласна принять блудного сына, если тот привезёт с собой секрет терракотовой армии.

* * *

Прошёл ещё один год. Кан вновь вернулся в Лоян, не без боли обнаружив Сюин всё в том же состоянии: она таяла, часами сидя на краешке своей кровати и бормоча что-то себе под нос. С Вэем Кан поддерживал осторожную переписку, но в этом году друг не приехал. Отец старался выглядеть привычно спокойным, но Кан чувствовал: что-то его гложет. А Дэмин оставался тем же худым и голодным мальчишкой, что внимательно слушал Кана в лачуге, ел только после того, как он сам попробует еду, и не задавал лишних вопросов. Но этого было достаточно, и Кан всё больше и больше привязывался к Дэмину, не признаваясь себе в том: заботой о ком-то пытается оправдаться за то, что недосмотрел за Сюин.

Однажды, собираясь уже домой, он покосился на Дэмина и решился:

– Послушай, Дэмин. Может, поедешь со мной на север? Работа тебе найдётся, а еда и кров всегда будут.

Дэмин удивлённо посмотрел на него, но во взгляде его не читалось радости. На самом деле он в очередной раз разочаровался в способности Циня к мышлению.

– Спасибо, господин, за вашу щедрость, но я откажусь.

– Почему?

– По той же причине, по которой я не покидаю трущобы. – Дэмин догрыз ломоть хлеба, про себя моля Небо о том, чтобы Кан перестал заниматься глупостью. Никуда, где его жизнью мог бы распоряжаться кто-либо, он идти не собирался. Лучше уж поголодать, а не ждать, пока хозяин спьяну не найдёт забавным сбросить его со стен форта, или где там этот Цинь служит. У Дэмина даже мысли не было о том, что Кан предлагал забрать его не в рабство.

А даже если бы ему сказали обратное, он бы не поверил.

* * *

– Тебе стоило рассказать отцу об этом мальчике, Кан. – Лин всегда внимательно слушал, когда выбирался к границе с Империей. Видит Небо, форт Илао стал настоящей отдушиной для него. Поставить бы во все гарнизоны таких Канов – цены бы им не было. Второй год около рудников царил мир. И Лин не мог поверить, что это сын Аманя… может, Небо решило так зло пошутить?

– Не хотел, у папы и без того много дел. – Кан поставил над костром небольшой котелок и щедро высыпал туда трав. – Как думаете, что его ждёт?

– Ничего хорошего, если останется там же, в трущобах. Проклятые… Твой отец не согласен со мной, но ему нужно отгородиться от влияния Бездны. Это всегда заканчивается плохо.

– Этому у вас учат в Храме? Папа говорил, что там пытают.

– Твой отец не любит, когда ему указывают. Но иногда необходимо оставить свою гордость при себе. А иногда – пожертвовать собой ради блага.

– Кхм… Это точно не то, что он бы посоветовал, – улыбнулся Кан. – Мне кажется, что, если бы я рассказал ему о Дэмине, он бы приказал его сжечь от греха подальше. Я этого не хочу. И чтобы мальчика пытали – тоже.

– Ты пытаешься устоять на двух льдинах, Кан, – Лин покачал головой. – Ну, хотя бы с благой целью. Тебе нужна будет моя помощь во время этого Ночного шествия?

– Нет, спасибо, справимся сами. Только с шахтами после.

– Начинает входить в привычку, – улыбнулся Лин. – Когда тебя повысят и вернут в столицу, будет грустно.

– Да меня даже начальником гарнизона так и не назначили. Но в форте с вами солидарны. – Кан отмахнулся: – Найдут ещё кого-нибудь толкового.

* * *

– Беда… – Сяо внимательно читал полученную от гонца бумагу. Не поскупились, сволочи, даже не на дощечке прислали, и надо же получить такое перед самим Ночным шествием. Выругавшись, он свистнул второму капитану и помахал бумагой. – Слышь, где наш цзюэ?

– Да с Жрецом уехал переговариваться.

– Ага… Зови остальных. Поговорить надо. Тут из Лояна весточка.

– Без Циня?

– Так о нём и весточка. – Сяо почесал затылок, не веря тому, что говорит это вслух: – Арестовать его приказывают. Госизменник, пишут.

– Наш цзюэ?!

– Что написано, то и читаю. Личная стража Императора прибудет через час. А знаешь, что ещё прислали? Повысили его. До начальника гарнизона. – Сяо сплюнул. – Повысили и теперь казнят. Задержалось, видимо, письмо о повышении. Да марш остальных звать, говорю! В кабинет цзюэ.

Со дня покушения они никогда не собирались вместе в кабинете начальника гарнизона. Это было странно и тревожно. Сяо, как самый старший и получивший письмо, стоял в центре и ждал, когда дверь захлопнется за последним капитаном, а затем ещё раз зачитал престранное послание, в котором говорилось, что Цинь Кан подлежит немедленному аресту и передаче личной страже Императора как госизменник. Никто из пятерых офицеров в кабинете ровным счётом ничего не понимал и даже представить себе не мог Циня, предавшего Империю, но посвящать в подробности их явно не собирались.

– Слушай, Сяо, ты что-то точно напутал. Быть такого не может. – Один из капитанов жадно смотрел на бумагу, но, вот беда, грамоте научен не был, а потому приходилось верить тому, что им рассказал встревоженный Сяо. – Да он нам всю плешь проел про Империю и порядок, какой изменник?

– А ты возьми и прочти по-другому. Или я и гонца с охраной внизу выдумал? На стену залезь – там тебе столичные башку-то твою пустую стрелой почешут ещё небось. – Сяо нахмурился. – Что делать будем?

– Как что… Арествы… Арестова… Связать?

– Дурак ты. – Сяо скрестил руки на груди. – Ты с каких это пор под столицу ложишься? Тебе вон тот гонец что хорошего сделал?

– Да ничего.

– А безумный цзюэ? Он что, сдал нас после покушения? Вы тут все должны были в кандалах ходить. Или, может, это не он еду в форт выбил? Я тебе это тоже говорю, Хао, на меня посмотри! Кто вчера ему долгих лет здравия за кормёжку желал? А в лазарет лекарств нам Лоян поставил? Помнится мне, это от отца Циня приехало. А печати эти проклятые?

– Ты чего раздухарился, Лян?

– Да я понять не могу, когда на севере стали уважать крючкотворов, а не людей. Да плевать Лояну на нас было, есть и будет, а мальчишке этому не было. Должны мы ему тут, и всё. Как Цзыдань помер, так мы без цзюэ несколько раз отправились бы туда же. Я не крыса южная, мой отец долг отдавать с младых ногтей учил, а его – дед, а деда – прадед.

– Ну не прятать же его, Сяо! И стражам что говорить?

– Да я вот думаю… – Сяо усмехнулся и хрустнул пальцами. – Цзюэ-то наш – шэнми. А, может, заколдовал он нас? Так уж заколдовал, что, мол, не помню я и не знаю ничего, Бездна их, проклятых, знает.

Капитаны переглянулись.

– А солдаты?

– Могут сдать. Но сначала нас допросят. То, что он шэнми, все подтвердят, нечего нам предъявлять. А цзюэ не дурак, успеет отъехать. Есть у меня мысль, как его предупредить. Ну так что?

– Заколдовал?

– Заколдовал.

– Всех.

– Да он всегда колдовал, проклятый!

– Делай, Сяо. Небо с мальчишкой, душа добрая.

Капитан Лян Сяо достал деревянную дощечку, криво нацарапал на ней несколько иероглифов и подошёл к жёрдочке, на которой сидел пустынный сокол. Привязав к лапке записку, он освободил птицу и открыл окно, выходившее на сторону Линьцана.

– Давай, Дэлун, или как тебя там… Лети к хозяину. – Сяо оглянулся на капитанов: – Что стоите? Поднимайте солдат, ищем проклятого!

* * *

За две недели до того, как стража стояла у ворот форта Илао, Император Хань Ян-ди внимательно слушал старшего сына, который принёс прискорбные вести. В руках он держал письмо, которое перехватила тайная канцелярия, и Императору очень не хотелось верить в услышанное. Но он не был дураком.

– Цинь обещал закончить свои печати через год. Какая жалость.

– Я не думаю, что он блефует с Чанкином, отец. Судя по всему, шэнми действительно собрался сбежать.

– И продать свою свободу за каменную армию. Что ж… Мы не можем допустить того, чтобы весы склонились в сторону Чанкина. – Император нахмурился, хотя больше всего на свете ему хотелось лично сжечь Аманя. – Как невовремя. Видит Небо, это худшее время для Империи, чтобы избавиться от Циня. Юг на грани бунта, царство Рэн вот-вот объявит войну, если ещё и Чанкин заполучит шэнми…

– Что прикажете, отец?

– Казнить. Без шума. Опоить, допросить без печатей и казнить. С семьёй разберёшься позже.

– Слушаюсь.

Первый принц прекрасно знал этот обманчиво-холодный тон Императора, и самым мудрым решением сейчас было молча выполнять приказ, пока отец ещё справляется с гневом.

Проследив за тем, как двери захлопнулись за спиной сына, Император едва слышно выругался.

– Хитрая, вечно себе на уме, гадюка – вот ты кто, Цинь Амань.

* * *

«Шэнми не умеют лечить».

Амань успел подумать об этом перед тем, как мир начал расплываться перед его глазами. Не стоило принимать еду в доме первого принца… Не стоило принимать приглашений, ни одного, никогда. Если бы он мог освободить свой разум от зелья, он бы… Он бы… Как глупо.

Амань очнулся в давно знакомом каменном мешке, в недрах сыскного приказа. Два стражника в драконьих масках тут же направили на него копья, а руки, перетянутые верёвкой, совсем его не слушались. Кое-как сев, Амань криво усмехнулся:

– Расслабьтесь, дорогие мои, вы же печати отобрали.

Острия копий угрожающе уткнулись в шею, и Амань замолчал, всем видом показывая, что он понял намёк.

Узнали-таки о его переписке, а значит, из этого застенка живым он не выйдет. Что ж, Амань сам бы поступил так же на месте Императора. Только ещё руки отрубил бы, желая обезвредить. С другой стороны, может, они и так уже омертвели – сколько времени он здесь? Стража вряд ли будет щедра на разговоры, а вот его величеству Хань Ян-ди о пробуждении проклятого сообщат. Амань лихорадочно думал о том, что делать, но он был всё ещё слаб от зелья: мысли путались, а во рту чувствовался предательский привкус крови. Выбраться отсюда, и что потом? Вряд ли его резиденцию оставили без охраны. Скорее всего, там и будут ждать. Значит, надо уйти из города. В душу впились когти боли от мысли о Сюин и жене, но это эмоции, которые сейчас могут лишь загнать его в могилу. Стоит выбраться из города и отправить весть Лину – тот присмотрит за Каном, а сам Амань придумает, что делать дальше.

А как выбраться? Стражи беседовать с ним не собирались и следили за каждым его движением, выбора у него особенно и не было. Невольно всплыли воспоминания о последней настоящей войне: молодой и отчаявшийся Лин и его безумная выходка. Стоит учиться у врагов. И Амань мысленно представил проклятые печати. Кажется, от задуманного его сердце замерло.

Шэнми чертили печати, используя язык Бездны, древний, почти забытый и проклятый. Они могли бы колдовать сильнее, если бы говорили, а не писали, но каждое слово, сказанное вслух, отражалось на людях, вгрызаясь в слабое тело и грозя уничтожить. Проговорить заклинание было сродни самоубийству. И всё же каждый, кто хранил почти утраченные знания шэнми, знал, как звучит проклятая Небом речь.

Аманю потребовалось всего два слова Бездны, чтобы начать захлёбываться кровью. Два слова, от которых горло каждого стража будто вспороло лезвием. Они даже не успели вскрикнуть – только упали замертво. Закашлявшись, Амань подполз к копью, кое-как разрезал верёвки на руках, но пальцы его не слушались. Времени не было, и он рыкнул третий слог, растворяясь в тенях и навсегда теряя свой голос.

Тень проложила ему путь, но хохотала за спиной, разрывая голосовые связки когтями, оставляя после себя лишь хрип.

Но силы покидали Аманя. Он вывалился из теней очень неудачно. Если бы не Канрё, от которого он так и не отошёл, если бы не отравление, он смог бы уйти дальше. Амань сцепил зубы, поняв, что всё ещё в черте Лояна, и бросился вперёд. Он бы провалился в тени ещё раз, но Бездна отобрала у него голос; ещё одно слово, и он умрёт. Люди шарахались от шэнми в перепачканной кровью одежде, и в какой-то момент дорогу ему преградила стража. А за спиной его окрикнули:

– Именем Императора, стой!

На него направили луки.

– Цинь Амань, вы обвиняетесь в государственной измене, – чеканил стражник. – Ещё одно движение, и вас пристрелят без суда.

Это было… унизительно. Он? Цинь Амань, уничтожавший армии, вот так и сдохнет здесь, как какой-то вор, или предстанет перед судом, как несчастный чиновник, который слишком много воровал? Эти шавки Императора – не то, с чем он собирался мириться, даже если годы колдовства брали своё. Он уже не мальчишка, как сын; он сдал, но не настолько, чтобы ползать на коленях перед кем бы то ни было. И если Император хочет его убить…

Кан выживет. Он умный. Лин за ним присмотрит, не бросит же.

Амань криво усмехнулся и, прежде чем первая стрела пронзила его грудь, успел прохрипеть всего одно слово на проклятом языке. Его голос, изрезанный Тенью, звучал как скрежет пилы по кости. Если он и собирался умирать, то только на своих условиях.

Слово проклятого языка означало «разлом».

* * *

Солнце исчезло. Тело Аманя в одно мгновение охватил чёрный огонь, выжигая плоть и душу, прокладывая дорогу меж Цияном и Бездной. Окружившая его стража не успела даже сделать шаг назад: их смела и обглодала многоглазая, цепкая живая волна того, чему не было места в этом мире. Из ихора вырезались когти и клыки, впиваясь в мясо и разрывая на части всё, что дышало, стремясь дальше по кварталу Лояна. Чёрное бедствие не знало замков и запертых дверей, втекая через щели в дома, пожирая каждого, кто обратил на него свой взор. Это были последние десять ударов сердца Цинь Аманя, и с каждым Бездна рвалась всё дальше по миру, оскалив своё истинное безумное лицо, забыв про формы и маски и оставляя при себе лишь вечный пожирающий её голод. Воздух дрожал от хруста костей и звериного воя вперемешку со сводящим с ума чавканьем. От бедствия не было спасения, как и не осталось путей у Аманя. Он бы хохотал, если бы мог, но с последним ударом сердца душа растаяла в вечном огне Бездны, закрывая разлом.

А те, кто прошёл за эти мгновения в Циян, остались.

* * *

Кан, почти подъехавший к форту, с удивлением увидел летящего к нему сокола. Поймав на руку Дэлуна, он погладил его и снял с его лапки дощечку, быстро прочитав записку Сяо.

«Вертайтесь к Лину, цзюэ. Вас изменником назвали, в форте стража ждёт с арестом. Удачи».

Он нахмурился, ничего не понимая. Перечитал записку ещё раз и всё равно ничего не понял, но лошадь развернул и пустил галопом обратно, хотя Лин уже должен был уехать.

Бред, какой же он изменник? Кан как во сне доехал до стоянки, где они пили чай, но костёр уже потух, а Лина, конечно, там не было. Тогда Кан перечитал записку в третий раз, и до него медленно начал доходить смысл. Изменником он быть не мог, а, значит, дело в отце. Обвинение в измене каралось до десятого колена, а это…

Он боялся даже про себя проговорить то, что и так знал. За измену казнить должны были не только семью, но и всех слуг, а Сюин, мама, отец… Кан тряхнул головой, перевернул дощечку, быстро нацарапав послание, и посмотрел на сокола. Если бы тот мог говорить, то заметил бы, что никогда не видел своего хозяина таким потерянным.

– Дэлун, лети к Лину. К Лину, – он повторил дважды и отпустил Дэлуна. Удивительные всё-таки были эти существа – пустынные соколы: при должном обучении они умели находить не место, куда их посылали, а людей. И Кан давно научил Дэлуна летать к Лину.

Записка была короткой, но Кан надеялся, что Лин поймёт всё, прочитав обе стороны дощечки.

«Я ухожу в горы. Сегодня шествие. Помогите».

Он понятия не имел, как переживёт эту ночь.

30. Раскол. Легенда о лун-ване

Тао пытался спланировать к земле и почти успел до того момента, когда крылья растворились, а затем он кубарем покатился по опушке дремучего леса. Совсем недавно он бы так и остался на земле оплакивать боль, усталость и отчаяние, но сейчас он вскочил и бросился на шум и вспышки. Ветер, все ещё слабо подчинявшийся ему, загибал перед ним ветви. Тао спотыкался о корни деревьев и бежал, забыв обо всём, кроме лун-вана. Потерять Юнсана сейчас казалось ещё хуже, чем потерять родителей. Что они будут делать? Кто остановит всё это?

Тяжело дыша, Тао выбежал на залитую светом поляну… да так и замер. Почва под ногами, пропитанная кровью Оэлуна, стала вязкой и чёрной. Он был разорван на части, а около Тао лежала драконья голова, которая смотрела на него пустыми блёкло-синими глазами. Земля не могла принять отраву, от мёртвого тела в воздух поднимался сизый туман. Голова у Тао закружилась. Закашлявшись, он поднёс рукав к лицу, но сделал шаг вперёд. А затем ещё один, увязая в шипящем месиве крови. Живое и мёртвое, свет и Бездна смешались в сердце Оэлуна, поглощая друг друга, отравляя себя и нарушая сами законы природы. Циян не принимал такое существо. Туман порождал тень, которая цеплялась за полы одежды Тао и крепла каждую секунду, но он, забыв обо всём, медленно шёл к огромному белому дракону, лежавшему пугающе неподвижно.

– Господин Юнсан! Господин…

Дракон не отвечал. Глаза его закрылись, морда почернела от крови, а вокруг рваных ран не было чешуи. Но, кажется, он дышал. Добравшись до Юнсана, Тао попытался разбудить его, да только он был таким маленьким рядом с ним, что с трудом поднял бы хоть один коготь. Всхлипнув, Тао беспомощно оглянулся, пытаясь сообразить, как помочь лун-вану.

А тени оживали. Всё больше крови проникало в землю и поднималось в воздух, и вот уже не было видно ближайших деревьев – туман, окруживший тела, походил на сплошную стену. Тень жадно оплетала Оэлуна, и Тао отчётливо видел то тут, то там вспыхивающие призраки когтей и клыков, сотни глаз – разноцветных, с круглыми или вертикальными зрачками, – и всё это кружило у мёртвого тела, что-то ища. Юнсан не шевелился. Тао дрожащими руками достал флейту, но вдруг заметил слабый блеск в одной из истерзанных лап Оэлуна. И раньше тени рванулся вперёд, вцепившись в скользкое мясо и выдирая из-под кожи жемчужину.

В это же мгновение его оглушил звериный вой.

Что такое жемчужины драконов, знал каждый дэви. О них даже слагали легенды люди: Тао когда-то подслушал сказку о том, что завладевший жемчужиной может потребовать исполнения любого желания.

Драконы всегда были особой кастой. В то время как другие отвечали за тот или иной аспект природы, поддерживая жизнь в Цияне в равновесии, обязанностью драконов было следить за Истоками и кругом перерождений. Никто не знал, в какой момент у них появились жемчужины, может, им их дарил сам Исток, но именно в этом драгоценном камне крылась истинная сила, та, что ставила драконов выше остальных дэви. Именно из-за этого лун-ваном мог быть только дракон. Тао знал, что в прошлой войне, когда Юань проиграл, его жемчужиной чуть не завладел Заан, но в итоге она оказалась у Юнсана.

И Тао никогда не задумывался, осталась ли такая же жемчужина у Оэлуна, но сейчас судорожно сжимал её, отступая к Юнсану. Туман пришёл в движение, кружась вокруг Тао, скалясь и рыча, и он сунул жемчужину прямо в пасть Юнсана, чтобы освободить руки. Если тот жив, а его крылья исчезли, значит, сил у наставника не осталось. У Тао их тоже почти не было, но почти – это же не всё? За мгновение до того, как очередные призрачные клыки тени облеклись в настоящие, отчаянная мелодия флейты разрезала воздух, отгораживая Тао и Юнсана от нападения. Слабый, дрожащий круг, не похожий на тот, что был в городе, принимал на себя удар за ударом, а Тао…

Он старался не думать, сколько выдержит. Если он попытается осознать происходящее хотя бы на миг, то окаменеет от ужаса. Он должен просто играть и охранять Юнсана, пока тот не придёт в себя.

Родители не придут. И их никто не заменит. Его наставник не поднимется и не защитит.

Он остался один на один с Цияном.

Вместе с крыльями развеивалось и колдовство Юнсана, освобождая из клетки беспамятства дни в Сораане.

Кровь из ран Оэлуна не столько текла, сколько медленно и тяжело падала, отравляя землю и всё сильнее прорастая в неё. И чем сложнее Тао было играть и сдерживать Тень, тем с большим отчаянием он начинал понимать, насколько заблуждался, сам того не замечая, очаровавшись миром асур.

Ему же нравилась вседозволенность, пусть и от праздности. Он же знал, что, пока он нужен, его не дадут в обиду. От крыла одного покровителя он перешёл под лапу к другому.

Мелодия чуть не сорвалась, пальцы дрогнули.

Оэлун тоже знал, что ему не суждено лёгкой смерти. Должен был знать. Просто зашёл дальше. И вот они здесь.

Он ведь тоже мог дойти до того, что напал бы на своих.

И всё из-за Тени.

Всё из-за них. Всё всегда из-за них. Не из-за родителей. Не из-за войны. Не из-за того, что кто-то прав, а кто-то виноват. Всё всегда начиналось и заканчивалось на Тени, которую нужно просто выжечь с лица этого мира.

Вместе со злостью пришла уверенность и спокойствие. Мысли о неправильности самого существования Бездны плыли по кругу, а Тао продолжал держать защиту, растеряв само время и решив, что остановится, только когда последние силы иссякнут.

А Тень билась у невидимого барьера.

* * *

Мир качался и страдал. Море пенилось, реки выходили из берегов, а земля стонала от боли и пламени, разгорающегося под ней. Ветра потеряли свои пути, и… это становилось любопытно.

Маленькая рыжая лиса бежала туда же, куда торопился глупый птенец, – к развязке. Они все почувствовали, как Бездна добралась до Истоков, пламя их мира обгладывало столько душ, что становилось даже весело.

И всё же, пока её братья были заняты катастрофой в Цияне, Ида хотела посмотреть на конец пути Оэлуна. Кто бы мог подумать, что он зайдёт настолько далеко. Был бы рядом с ним Заан – смог бы направить Тень в течениях самих Истоков, но ему ещё предстоит поучиться держать свои амбиции в узде. Забавно. Лисица остановилась на краю опушки, смотря на то, во что превратился Оэлун. Успей она на мгновение раньше птенца – забрала бы жемчужину себе, но дэв оказался проворней и ещё пытался как-то сопротивляться. На секунду лиса задумалась, вмешиваться или нет, однако Юнсан был жив – его сердце стучало так громко, что только дурак не услышит, и она решила не рисковать. Она не могла сражаться. А птенец играл на своей флейте, так отчаянно, что даже красиво. Лисица скалилась, недовольно следя за тем, как поднимается голова Юнсана.

Вот обессиленный Тао упал на землю, теряя сознание, а Юнсан выплюнул и тут же поймал лапой драгоценный камень. Омерзительная вспышка света разогнала Тень, кровь Оэлуна, пропитавшая землю, приняла удар лун-вана, накалилась и тут же застыла. Лисица подцепила лапой крохотную затвердевшую каплю… и тут же отпрыгнула от жалящих синих искр. Как интересно. И насколько глубоко кровь испортила землю? Камни, из которых можно высечь небесный огонь, – в мире людей им достойным образом найдут применение.

А Юнсан, шатаясь, подполз к трупу своего брата и рухнул на него. Кажется, он плакал. Так по-людски. До ушей лисицы долетало бормотание.

– Оэ… Что ты натворил, Оэ…

Кажется, он всё равно не видит, что куда больше натворил сам. Выбирать – стая или цепи, порядок или брат – наверное, трудно. Ида не знала. Но наблюдала с интересом.

И издалека. Вокруг столько теней, а лун-ван так разбит, что он её даже не почувствует.

Что же это получается, Заан был прав? Он говорил, что Оэлун уничтожит своего брата, и, похоже, его слова были пророческими.

Но дракон вдруг сделал вдох и встал. Ида обмерла. Волоча за собой сломанную лапу, он приблизился к телу Оэлуна и вспорол его грудь острыми когтями. Ломая кости, он вырвал сердце брата, и вокруг гулким эхом раздался его помертвевший голос. Казалось, Юнсан за день постарел на тысячу лет.

– Я, лун-ван, царь драконов, хозяин стихий и владыка морей…

Ида обернулась рыжей девочкой прежде, чем Юнсан закончил первую фразу. Так не начинается ничего хорошего. Ида не могла с ним справиться, но речь… Скажешь одно слово – и она всегда знает, каким будет последнее. И что с этим делать. Тихий шёпот Иды вторил Юнсану:

– Я, Ида, Первая Старшая…

– Кровью брата своего…

– Кровью своей…

– Проклинаю порождения Бездны…

– Одаряю род людской…

– Свет солнца отрекается от вас…

– Речь Бездны даруется вам…

– Украденное вами да утечёт от вас…

– Ворожба да проснётся в вас…

– Да вернётся вам то, из чего вы созданы…

– Пороки ваши да проложат путь вам…

– Лишая братства и родства.

– В Бездну, из которой нет возврата.

– Чувства. Разум. Знания. Тень подражала и перенимала. И да вернётся это в Циян и не будет вам доступно никогда.

– Сила. Власть. Тайны. То, что Небо скрывает и не даёт вам. И да не отдадите вы это никому.

– Пока не поглотите сами себя.

– Пока не вернёте Тени то, что отнято.

– Миру вашему не будете дороги.

– Пути пока не проложите.

– Кровью брата своего заклинаю.

– Сердцем своим заклинаю.

– Во веки веков.

– Во веки веков.

И когда Юнсан завершил проклятие, солнце вспыхнуло так ярко, что те, кто смотрел в этот миг на Небо, ослепли.

А Ида вырвала коготками своё сердце и съела его, опадая на землю и растворяясь в проклятии своём.

* * *

Тао очнулся в городе дэви. Он не помнил, чем закончился тот день, а Юнсана и след простыл, но его успокоили, сказав, что тот занят похоронами брата. Катаклизм в Цияне удалось взять под контроль, но последствия были слишком чудовищны для людей. Смертные тоже видели битву двух драконов и занесли этот страшный день в историю как Раскол, сочинив легенду о великом лун-ване, победившем древнее зло.

Но Юнсану было не до человеческих россказней. Кровь его брата проникла в землю слишком глубоко, и он поднял горы, чтобы похоронить её. Юнсан сжёг тело, но вот сердце Оэлуна, даже мёртвое, огню не поддавалось. Оно оставалось холодным, как лёд. Дочерна отравленное Бездной, сердце вытягивало жизнь из всего, к чему прикасалось, словно пытаясь найти силы сделать новый удар. Оставлять его вблизи от людей было невозможно, и Юнсан улетел на Крайний Север, построив гробницу и спрятав сердце Оэлуна там. И с каждым годом холод сковывал эти земли всё крепче.

Но если Циян пытался восстановиться, то Сораан приходил в упадок. Проклятье Юнсана казалось чем-то невозможным – ни одному дракону не под силу было сотворить подобное. И лишь в полном отчаянии – убив больше себя, чем младшего брата, – и с тремя жемчужинами, Юнсан смог сделать слова былью. Ракшасы, младшие братья асур, обезумели практически сразу, теряя контроль над своим обликом и бросившись на поиски любой жизни, что могла хотя бы на секунду утолить их голод. Сами асуры зверели медленно, но пугающе, забывая свои личности и постепенно теряя чувства. Иду больше никто не видел, но Заан и Цен знали, что произошло.

Она, съев своё сердце, растворила себя в тенях, а среди людей стали появляться те, кто начал творить чудеса. Сначала простые и красивые, но с каждым новым колдовством они больше приносили скорбь, чем радость. Говорили, что голос из Тени ведёт проклятых и рассказывает им о речи и письменах, с помощью которых можно добиться всего, что только пожелаешь. Но чем сильнее давило проклятие Юнсана, тем тяжелее давалась речь. И вот уже первый проклятый, сказав вслух колдовские слова, умер, истекая кровью. Да и жили эти люди недолго, вспыхивая ярко, получая всё, что хотят, и погибая тяжело и страшно, ведь с каждым заклятием пропускали через себя Бездну.

Тогда один проклятый догадался не говорить, а писать.

И назвал он записи печатями.

И прозвали его шэнми.

Все разломы в Бездну, даже в Сораане, разорвало проклятие, но этого было мало. Как ни старался Юнсан, оставались Старшие, которые, пусть и растеряли чувства, сохранили рассудок. Хоть теперь это напоминало пытку, но Заан и Цен могли контролировать остальных. Сораан всё больше походил не на город, а на псарню. Но отруби вожаку голову – и Бездна породит ему замену, это знал даже Тао.

– Если Бездна не может создать кого-то на замену, пока асура жив, почему вы не поймали до сих пор Заана?

– Я боюсь, если бы это было так легко, то он всё равно убил бы себя, чтобы кто-то пришёл вместо него.

– А вы поймайте так, чтобы он не смог этого сделать.

Юнсан вспомнил эти слова, когда следил за проклятыми, которые придумали печати.

И однажды он вернулся в Сораан.

Но не для того, чтобы драться.

И Юнсан был первым, кто сотворил печать, способную заковать демона.

И запечатал он в ней Заана, сильнейшего из трёх Старших, а печать бросил на дно океана, дабы никто и никогда не смог его освободить. Речь Тени обернулась против самой Тени, и знание это дошло до тех проклятых, которых потом станут называть шэнми.

Запертый в печати, Заан не мог умереть. Но и выбраться тоже. А значит, у асур больше никогда не будет вожака.

И несмотря на то что разломы в Бездну всё равно открывались раз в год, хотел этого Юнсан или нет, несмотря на то что Цен успел сбежать, а Ида создала проклятых, это были лишь трудности, которые стоило решить, чтобы раз и навсегда избавить Циян от тени, что он отбрасывал.

Пройдут годы – и обезглавленная, движимая лишь голодом Бездна пожрёт сама себя.

По крайней мере, должна.

А где-то на Крайнем Севере, который люди назовут Линьцаном, мёртвое сердце Оэлуна сделало удар.

Эпилог. Отвращение

Под ногами хрустела зола и обугленные куски черепицы. Пахло гарью, разрухой и сыростью, а каждый шаг поднимал в воздух густые пепельно-серые облака, противно липнущие к одежде и босым ступням.

На четвёртую неделю без работы Дэмин совсем отчаялся. С тех пор как его вышвырнули на улицу, он уже долгое время жил впроголодь и теперь с нарастающим беспокойством ощущал, что стремительно слабеет. Его постоянно клонило в сон; тело становилось тяжёлым. Сегодня утром он с трудом разлепил глаза и подумал, что вскоре настанет день, когда он уже не сможет подняться.

В мастерской господина Тана можно было надеяться хотя бы на тёплый угол и чашу риса, а на воровстве и попрошайничестве долго не проживёшь. За воровство легко было расплатиться руками, а прохожие гораздо чаще пинали его, чем снисходили до подаяния.

Впервые Дэмина сюда привело любопытство. Люди собрались со всего города – оглушённые, с дикими взглядами, жаждущие мести за пережитый кошмар. Они следили за пожаром, пляшущим на изогнутых крышах, за треском голодного пламени, стремительно пожирающего хрупкие деревянные дома. Солдаты в драконьих масках щитами оттесняли толпу, а жрец за их спинами сыпал проклятиями и долго что-то кричал. Цепенящий ужас, сковавший столицу в последние дни, быстро сменился злобой; за громкими речами слышались одобрительные возгласы толпы. Жгли резиденцию придворного шэнми, человека, которого называли шэнми, – человека, которого должны были казнить на рассвете, но позволили ему унести с собой жизни сотен людей.

Жрец говорил о жертвах, о чёрной магии и преступлениях перед Небесами, и его слова, казалось, заставляли гореть ярче ревущий пожар. Огонь поднимался волнами, принимая зловещие формы; здания складывались, заменив тротуары обрывами, заглушая крики по ту сторону ворот. Сжигали всё, что было связано с шэнми: от проклятых печатей до последней девки из прислуги, чтобы не осталось ни следа, ни воспоминания, ни даже тени его. Огонь должен был очистить землю и осквернённые души, но Дэмин чувствовал в пламени что-то другое, знакомое, что-то ещё. Люди пятились, не в силах оторвать взглядов, заворожённые ужасом, а он застыл на месте, повернув лицо к бешено мечущимся теням.

И когда пламя затихло, он впервые услышал. Услышал звук, тихий, как шёпот, зовущий его за собой.

Дэмин ещё раз огляделся, убедившись, что вокруг никого нет, и бесшумно проскользнул за ограду. Маленький, тощий и лёгкий, он ловко взлетел по камням и пролез через узкий пролом, цепляясь за уцелевшие булыжники костлявыми руками. Спрыгнув на землю, тут же метнулся за угол и затих, осторожно выглядывая в поисках патрульных.

Судя по всему, охрана стояла только у ворот и самых крупных лазеек. Основные силы гарнизона требовались для того, чтобы оцепить юго-западный квартал и подавить беспорядки; мародёры, конечно, воспользовались ситуацией, чтобы вынести всё, сохранившее товарный вид. За два месяца Лоян так и не оправился от трагедии, а к пепелищу люди боялись не то что подойти – боялись лишний раз поднять взгляд.

Дэмин тоже боялся. Несмотря на подступающую голодную смерть, потерять руки за мародёрство он желал ещё меньше. Ему ужасно хотелось выяснить, куда зовёт этот шёпот, но приближаться, пока здесь сновали гвардейцы, сродни самоубийству. Дэмин не выжил бы в трущобах Лояна, если бы не умел быть осторожным. Теперь же он просто считал, что терять уже нечего.

Прикосновение к стене оставило на руках чёрные пятна копоти. Остовы зданий выступали из земли гнилыми зубами, и Дэмин крался из тени в тень, стараясь не издавать ни звука. Его пугало открытое пространство, бывшее ранее внутренним двором резиденции, и он аккуратно обогнул его через западный флигель, прежде чем попал в главный дом. По дороге он видел скелеты: сначала один, потом три, потом десять. Наткнувшись на первый, он замер и долго смотрел, но думал о том, как пролезть, чтобы не задеть кости. В другой раз ему попалась обугленная кисть, и Дэмин осторожно разжал её, но то, что мертвец держал в руке, мгновенно рассыпалось в прах.

Бродя по пепелищу, Дэмин взял себя за плечи и поёжился. По ночам в Лояне было холодно, а он до сих пор не знал, на что рассчитывал, когда вернулся сюда. Дэмин не верил, будто огонь действительно звал его, не верил, что гул в ушах порождён чем-то иным, кроме постоянного голода и усталости, но отчаянно хотел найти подтверждение тому, что ещё не сошёл с ума.

Со стороны послышался тихий шелест. Дэмин остановился. На какую-то секунду ему показалось, что голос доносится из-за спины, но за спиной не было ничего, кроме мутной тени. Он был слишком внимателен, чтобы пропустить чужое присутствие, слишком напряжён, чтобы не услышать. Спрятавшись за обгоревшими балками, он закрыл глаза и прислушался. Тихо, почти не дыша, потянулся к источнику звука, к эфемерному шёпоту, от которого стыла кровь и зудели ногти, – и бездумно встал на колени, расчистив место среди гор пепла и отсыревшей золы. Убрав с лица ломкие чёрные волосы, он с сомнением прижался ухом к полу.

А когда открыл глаза снова – теней у него было две.

Вдоль позвоночника прокатилась дрожь, худое тело сковало ледяное оцепенение. Дэмин отпрянул.

Тень насмешливо склонила голову и поманила его за собой, чёрная, как ночь, и трепещущая. В восточном крыле верхние этажи обрушились, поэтому приходилось постоянно перелезать через гниющие доски, стропила, обломки стен или крыши, настолько хрупкие, что они рассыпблись под его крошечным весом. Тень вела по руинам, пока не проскользнула между обгоревшими балками, сложившимися пополам вместе с верхними этажами. Потеряв тень из виду, Дэмин выругался и осторожно подлез под куском кровли, после чего сдавленно вскрикнул, когда стопа провалилась под пол.

Раздался треск дерева и ломающейся циновки. Что-то сильно оцарапало голень, пришлось зажать рот ладонью, чтобы не завопить. Стиснув зубы, Дэмин доломал обгоревший настил и медленно поднял ногу, очертив края раны кончиками пальцев. Неглубоко. Ничего серьёзного, бывало и в сотню раз хуже. Он таскал с собой мех с водой и бинты как раз на такие случаи: нужно было быть круглым дураком, чтобы сунуться в руины без них. Дэмин представил, чем это могло бы для него обернуться, если бы брус прорезал плоть хоть немного глубже, и, наскоро перевязав рану, уткнулся лбом в согнутые колени. Подвигал ногой, перенёс на неё вес – не болит. После этого следовало развернуться и уйти: в следующий раз он точно себе что-нибудь сломает…

Тень сидела прямо перед ним. Неподвижная, в той же самой позе. Дэмин почувствовал её прикосновение – мимолётное, тихое, словно шёпот. Тень проплыла дальше и растворилась в ночи, а он понял, что в этом месте пол проломился под весом несущей опоры. Обломок наполовину ушёл под землю: раньше здесь находился вход в подвал, но теперь его загораживал мусор и груды древесины. Лестницу нельзя было заметить, даже если знать, где её искать, а взрослый человек никогда не смог бы протиснуться. Но вот ребёнок…

Дэмин замотал головой.

Нет, нет и ещё раз нет. Он туда не полезет. Руины пожарища в любой момент могли рухнуть и похоронить его заживо, а вопли о помощи здесь никто не услышит – и даже не заметит, что кто-либо приходил. Низкий гул в ушах становился настойчивее, интуиция твердила, что он должен идти, – но Дэмин упрямо передёрнул плечами, повернувшись к тени спиной. И уже через один удар сердца услышал шаги.

Дэмин припал к полу, как загнанное животное. Восточное крыло находилось слишком близко к воротам, а он, поранив ногу, всё-таки поднял шум. Здесь не было надёжного укрытия, как за каменными стенами главного дома, не было выхода, помимо сгоревшего коридора, ведущего во внутренний двор; а металлический звон доспехов раздавался всё ближе и ближе. По изменившимся теням он понял, что стражники несут перед собой фонари: даже если спрятаться и лечь наземь, только слепой пройдёт мимо. Лихорадочно замотав головой, Дэмин не придумал ничего лучше и метнулся за тенью, торопливо сползая по ступеням вниз. Он не полезет дальше, ни за что не полезет – только подождёт, пока они не уйдут.

Пахло плесенью, золой и палёным деревом. Пришлось вплотную прижаться к стене, чтобы не оцарапать лицо об обломки, но даже будучи таким мелким, костлявым, он до боли упирался лопатками в камень и спускался с большим трудом. Преодолев балку, Дэмин юркнул за неё и замер на каменной лестнице, наблюдая за бликами света и чутко прислушиваясь к шагам.

Стражник остановился. Огонь масляной лампы ярко разрезал полночь, и Дэмин зажмурился, сморгнув слёзы с ресниц. Сердце колотилось так сильно, что удары отдавались в висках острой болью. Ну почему, почему он стоит на месте? Почему он до сих пор не ушёл?

– Бай! – услышав оклик издалека, Дэмин слился со стеной и весь обратился в слух. – Нашёл что-нибудь?

Сверху снова раздался скрежет и звук шагов.

– Нет, никого. – К ужасу Дэмина, ответ прозвучал не слишком уверенно. – Продолжай искать. Здесь есть следы крови.

– Крови? – с сомнением спросил второй голос. – Ты уверен, что им ещё не исполнился месяц или, например, три?

– Заткнись и ищи, следы свежие. Видишь дыру в полу? Он не мог далеко уйти.

– В южной части всё чисто, я уже проверил. – Стражник небрежно опёрся о копьё, стукнув окованным сталью древком по настилу. – Раствориться он тоже не мог. Посвети.

– Я не настолько глуп, чтобы не отличить старую кровь от новой, – огрызнулся Бай. – Здесь он напоролся на гвоздь, здесь упал, а дальше… – Копьё снова прорезало пол, но в этот раз по ступеням с треском посыпались щепки. – А это ещё что?

Дэмин похолодел. Медленно, очень медленно он начал спускаться ниже, безрезультатно стараясь унять дрожь в голых плечах. Только бы не заметили, только бы прошли мимо! Ему было уже плевать на голоса и тени, хотелось только стать невидимым и даже не дышать.

– Эй! – возглас был таким злым, что Дэмин вздрогнул всем телом и чуть не соскользнул со ступени. – Именем Императора, поднимайся сейчас же!

Свет фонаря ярко осветил лестницу, заставив Дэмина быстро отдёрнуть руку.

– Ты на кого кричишь, Бай? В эту щель даже крыса не пролезет, да и будь я крысой – не рискнул бы, честно говоря.

– Да нас вздёрнут на шибенице, если мы пропустим хотя бы крысу! – рявкнул Бай, схватив напарника за воротник. – Ты забыл, где находишься? Забыл, почему нас выбрали для этой работы? Очнись, Хуан! Здесь всё время был этот проклятый подвал, и если мы не сожгли хоть одну печать, если не похоронили всё, что могло остаться от шэнми…

Последовала тяжёлая пауза. Дэмин в ужасе распахнул глаза, дрожа от холода и пытаясь понять, как они с ним поступят. Слова эхом разносились по коридору, затихая в самых дальних углах.

– Ты уверен, что кого-то видел? – спросил гвардеец.

– Уверен, – подтвердил Бай, указывая на следы рук, смазавшие со стены сажу. – Слышал, там, внизу?! Выметайся оттуда, пока моё терпение не закончилось!

– Лучше не зли его, парень, – вздохнул Хуан, опустившись рядом на землю. – Нам не нужны проблемы. Скажем, что поймали тебя возле ворот, получишь двадцать ударов палкой и пойдёшь на все четыре стороны. Идёт?

Дэмин задумчиво поджал губы, затягивая бинты на поцарапанной ноге. Двадцать ударов он не переживёт.

– Или что? – спросил он, высунувшись из-за прогнившей балки.

– Что? – в замешательстве переспросил Хуан. – Небо милостивое, да там же ребёнок! – сплюнул он.

Бай цыкнул на него, демонстративно отколов копьём край циновки.

– Или ты просидишь там до утра, пока не пришлют отряд, чтобы разобрать завалы. Дальше тебя возьмут за шиворот и швырнут в темницу сыскного приказа, а после обвинения в мародёрстве уже никакие сделки не помогут.

«Можно подумать, вы мне помогать собираетесь», – хотел огрызнуться Дэмин, но вовремя прикусил язык. Он очень боялся, но именно страх делал его ум быстрым и по-крысиному острым. Нужно было задушить гордость и вести себя, как обычный ребёнок: изо всех сил давить на жалость и прикинуться дураком.

Выбора у него всё равно не было.

Впрочем, как и у всех.

– Я… я не хочу в темницу, – заплакал Дэмин, стараясь подавить дрожь в голосе. – Я прислуживал госпоже Циси, когда услышал, как её люди говорят об этом месте. Я подумал, что она будет благодарна, если я обгоню их, подумал, что она заметит меня, если я первым выполню её поручение… Я только хотел попросить, чтобы она дала матушке работу получше, и тогда, если бы госпожа Циси была благосклонна, нам больше не пришлось бы голодать…

– Мы уже поняли, – резко оборвал его Бай, и Дэмин заскулил, поспешив заткнуться.

Стражники обменялись тяжёлыми взглядами, а он поднял худое лицо на свет, глядя на них с выражением полной безнадёжности и бессилия. Худой, остролицый, с испуганными глазами – только по впалым щекам было видно, что мальчик не ел уже несколько недель. Хуан не выдержал и оттолкнул товарища.

– Хватит трястись. Поднимайся. Ты подслушал, как те люди замышляли прийти сюда, так? Если расскажешь нам, что они хотели найти, голодать тебе сегодня не придётся.

Дэмин всхлипнул и пролепетал:

– Госпожа Циси убьёт меня.

– После всего, что ты слышал, она тебя и так убьёт, – гаркнул Бай.

Хуан цыкнул на напарника. Дэмин почувствовал его сомнения и разревелся.

– Если она и попытается, то понесёт наказание по закону. Выходи, мальчик. Именем Императора, клянусь, ты будешь в безопасности.

Повисла долгая тишина. Дэмин выдержал паузу, чтобы показать своё замешательство, после чего снова всхлипнул, выглянул из укрытия и принялся неуклюже карабкаться по ступеням. И с каждым шагом к поверхности становилось яснее, что доверие к нему с каждой секундой тает.

Хуан всё ещё обеспокоенно следил за ним, но Бай приглядывался к лохмотьям, вспоминая бесчисленные часы патрулей по трущобам. Он хорошо знал местных детей, таких же беспризорников, способных перерезать горло за кошелёк; детей, которые звали на помощь, а потом заманивали прохожих в засаду в тёмных переулках. Чем ближе к свету фонаря, тем лучше он понимал: мальчишка куда старше и сознательнее, чем пытается выглядеть, а блики предательски выхватили рукоять заткнутого за пояс ножа. Ребёнок казался хилым и беспомощным, но он вызывал не жалость. Он вызывал…

– Попался, паршивец! – рыкнул Бай и с силой рванул беспризорника за плечо, как только смог до него дотянуться.

– Бай! – закричал Хуан.

Дэмин взвизгнул от боли и вскинулся на него, бешено глядя перед собой. На секунду в глазах потемнело – а потом он не думал. Выдрал из крошащейся доски гвоздь и воткнул его стражнику в руку, точно в щель, где лёгкий ламеллярный доспех расходился, открывая запястье. Бай завопил. Когда хватка разжалась, он даже не успел потянуться за копьём – Дэмин почуял угрозу и изо всех сил потащил гвоздь на себя, крепко сжимая металл костлявой ладонью. Тщетно пытаясь удержать равновесие, Бай упал прямо на деревянную балку.

Что-то мучительно хрустнуло.

Скрипнуло, треснуло, посыпалось на пол, и доски стали разваливаться одна за другой.

Задохнувшись от страха, Дэмин полез обратно так быстро, как только мог, оставляя на обломках кровь и обрывки ткани. Добравшись до середины лестницы, он почти покатился с неё, а завал проломился и рухнул, безвозвратно отрезав путь наверх.

Всё затихло. Наступила кромешная темнота.

Кровь стучала в висках, как бой барабанов. Оперевшись на локти, Дэмин закашлялся от сырости и понял, что пол залит водой. «Ну конечно!» – мысленно возмутился он, забравшись с ногами на ступеньки. В этом месяце начинался сезон дождей – неудивительно, что подвал затопило. Что он будет делать, если снова пойдёт дождь?

Дэмин часто заморгал, пытаясь найти хоть какой-то источник света, и беспомощно закрыл руками лицо. Бесполезно. Здесь он и сдохнет.

Или проживёт достаточно долго, чтобы патрульный отряд разобрал завалы, и тогда Бай точно расквитается за искалеченную руку. Гвардейцам торопиться некуда: он заперт в этой яме, а они остались снаружи. Логика подсказывала, что он понесёт наказание по всей строгости закона, а какова кара за нападение на имперского гвардейца, все жители Лояна знали. Дэмин не был исключением.

– Всё из-за тебя, дрянь, – зашипел он, почувствовав движение воздуха перед собой. – Проваливай. И без тебя тошно.

Ответа не последовало. Дэмин мог поклясться, что тень стоит прямо перед ним, даже если это означало признать себя сумасшедшим. Он никогда не боялся темноты, считая её своим союзником, единственным убежищем, которому был обязан каждым днём жизни, – а теперь чувствовал себя преданным, замурованным здесь, под землёй.

Шёпот снова заскрёбся эхом на краю сознания.

Дэмин отмахнулся.

Мог ли он успеть выбраться? Мог ли он полезть наверх, а не вниз?

Туша гвардейца навалилась на балку всем весом. Нет, в лучшем случае он бы лишился обеих ног…

Тень вдруг схватила его за подбородок и улыбнулась.

«Я – это ты».

Глоссарий

Дорогой читатель, спасибо, что уделил время нашей истории. Мы составили небольшой словарь, чтобы сделать погружение в мир Цияна более лёгким и плавным. Приятного чтения.

Общие наименования баоцюань-ли – аналог цзуо-и; держать кулак перед раскрытой ладонью (или закрыть его ею).

гофу – аналог японского офуда, в храмовом смысле – «защитный талисман». Записывается чёрной или красной тушью на жёлтой бумаге. В мире Цияна такие можно приобрести в любом храме; обычный человек не может их активировать, но такие печати вполне способны отвлечь внимание демона. Если в храме нет жреца, способного вслепую повторить нужные символы с точностью до черты, гофу представляют собой обычные намоленные бумажки.

демоны – монстры и чудовища, порождения Тени («Бездны»), пожирающие души людей.

Диюй – царство мёртвых или «ад», преисподняя в китайской мифологии. Жители Цияна считают, что Диюй находится где-то в Тени, и используют его наравне с «Бездной» в качестве заместительного синонима.

• Историческая справка: в некоторых ранних китайских источниках сказано о людях, идущих после своей смерти к Жёлтому подземному источнику Хуанцюань, где их участь отдана во власть земных и горных духов. В IV–VI вв. формируются даосские представления о стольном городе подземного царства Лофэн, расположенном на горе где-то на краю севера. В более позднее время появляются упоминания о шести дворцах на небе, каждый из которых принимает свои души мёртвых.

казнь до десятого поколения – приговор, при котором наказанию подвергалась не только семья преступника, но и семьи людей, с ним связанных, вплоть до учителей и учеников. Самой казни подвергались только взрослые мужчины, женщин и детей продавали в рабство.

коутоу – обряд тройного коленоприклонения перед Императором.

лин-чи – один из видов смертной казни. Буквально: «затяжная бесчеловечная смерть, медленная экзекуция»; также она именовалась шацяньдао, «смерть от тысячи порезов».

• Историческая справка: лин-чи применялась в Китае за государственную измену и отцеубийство в Средние века и при династии Цин вплоть до её отмены в 1905 году. Это особо мучительный способ смертной казни путём отрезания от тела жертвы небольших фрагментов в течение длительного периода времени. При цинской династии лин-чи в целях устрашения совершалась в общественных местах при большом скоплении зевак. Сохранившиеся описания казни расходятся в подробностях. Жертву, как правило, подвергали воздействию опиума, чтобы предотвратить потерю сознания.

Небо – «вечное синее Небо», Тянь 天, дающее начало вещам и направляющее ход истории. Место обитания драконов и добрых духов. Люди Цияна верят, что Шестью небесными дворцами правит Тянь-ди – Небесный император, повелитель божеств; в повседневной речи этот комплекс понятий часто выступает в качестве заместительных синонимов. По той же причине Циян часто называют страной «Поднебесной».

«Ночное шествие» – также Шествие и Ночь шествия. Собирательный термин для обозначения конкретного дня и промежутка времени в пределах 10 часов, когда заходит солнце и наступает метафизическое сближение Цияна и Тени. Стабильно происходит раз в год середине ноября. В этот день по всему Цияну открываются разломы в Тень, демоны выходят на дороги и городские улицы. В империи Хань известно под именем бай гуй есин (bǎi guǐ yèxÍng, кит. 百鬼夜行), в Срединных царствах (например, Рэн и Чанкине) – хякки яко.

печать – магический «глушитель», защитный артефакт с одним или несколькими заклинаниями. Позволяет проклятым творить магию, используя силу Тени, но не прикасаясь к ней. Подробнее см. фулу и шэньфу.

проклятый – человек, отмеченный Тенью. За счёт этой связи вызывает инстинктивное отторжение у простых людей. После смерти обречён быть поглощённым Тенью и превратиться в демона. Проклятого, способного создавать печати, называют шэнми. Проклятого, отказавшегося от печатей в пользу прямого контакта с демонами и Тенью, называют одержимым. Последние подвергаются мучительным физическим изменениям и живут не дольше пяти лет, после чего либо умирают, либо пропускают «своего» демона в мир перед смертью.

проклятая речь – устная форма магического заклинания. Не используется, поскольку наносит тяжёлые увечья самому проклятому вне зависимости от его цели. В первую очередь страдают губы, ротовая полость, речевой аппарат и горло, поэтому редко кому удаётся произнести заклинание больше трёх раз за жизнь.

шэнми – производное от шэнми сюэ цзя (shénmi xué jiā, кит. 神秘學家), что наиболее близко по смыслу к понятию «оккультист» или «мистик». Мы позволили себе сократить наименование до «шэнми» с целью упрощения русскоязычного текста.

хэй цзай – «чёрное бедствие»; в другом варианте также именуется хэй шэн. Слово шэн трактуется, в первую очередь, в значении «несчастье», в то время как цзай – «бедствие, катастрофа».

фулу и шэньфу – печать, письменная форма магического заклинания. Понимается, как «секреты богов, записанные в штрихах и символах». При долгом взгляде на эти символы обычный человек (не проклятый) может ослепнуть и/или лишиться рассудка.

• Историческая справка: некоторые даосские священники утверждали, что с помощью такого амулета можно вызвать как призрака, так и бога, привлечь удачу и исцеление, покорить город с помощью магии или спровоцировать катастрофу. Интересна разница в написании между словами фулу и шэньфу: в то время, как фулу записывается иероглифами 符籙 «символ» и «талисман» (lù также означает «тайные письмена, начертание»); шэньфу составляют иероглифы 神符 «бог» и «магическое начертание» (что можно прочитать, как «знак воли богов»).

цзуо-и – приветственный, благодарственный или уважительный жест; глагол zuтyī означает «поклониться, держа перед собой сложенные ладони».

Элементы метафизики асуры – порождения Тени, поглощающие человеческие души и никогда не имевшие собственной. Все асуры являются персонификациями определённых явлений. Малочисленны, одинаковых не существует. Не вхожи в круг перерождений. Если асура погибнет – уже никогда не возродится, но Тень создаст нового ему на замену.

дэви – хранители Небесного порядка, населяют Шесть небесных дворцов. Разумные элементальные существа, драконы (луны), цилини и т. д. На заре времён подарили людям знания, письменность, музыку и культуру, поэтому почитаются ими, как «добрые божества».

Небесный порядок – он же круг перерождений, Исток, Сансара. Бесконечный поток, в котором циркулируют души живых существ, круговорот рождения и смерти.

лун-ван – царь драконов, хозяин стихий и владыка морей. Титул верховного хранителя Небесного порядка.

ракшасы – тени душ, ставших демонами после смерти. Все ракшасы когда-то были людьми. Люди, в свою очередь, испокон веков называли их собирательным словом «демоны» наравне с асурами.

Старшие – трое первых асур. Способны объединять порождений Тени, подавлять их волю и отдавать приказы. Приказы Старших не могут быть проигнорированы ни ракшасами, ни другими асурами. Являются манифестациями фундаментальных движущих сил своей фракции. По старшинству: Пустота, Хаос и Закон.

Тень – мир «демонов», ракшас и асур; тень, что отбрасывает мир живых. В Цияне испокон веков принято называть её «Бездной» или «Диюем» – не в последнюю очередь для того, чтобы семантически дистанцировать потустороннее измерение и позволить народу верить в иллюзию, будто Тень находится дальше, чем есть на самом деле.

Циян – название континента, он же – мир людей, всё под Небесами.

«Шесть небесных дворцов» – «земное» название мира дэви. Небесных городов действительно шесть, но они представляют собой куда больше, чем просто дворцы.

Элементы окружения, предметы одежды и быта бэйцзы – свободное пальто или лёгкая накидка с широкими рукавами, к-рая может быть длиной как до пояса, так и до пола; при ношении не застегивается. Иногда украшается остроконечными наплечниками, зимний вариант подбивается мехом. Общее название для предмета гардероба, будь он предназначен для знати или простолюдина.

бянь се – один из видов китайских туфель, больше всего напоминает балетки.

гонфу и чанфу – закрытая роба с круглым воротником. Рабочая одежда чиновников, формальная и ежедневная соответственно. Цвет чанфу зависит от ранга чиновника.

сюаньцзы – узорчатая архитектурная живопись.

туаншан – круглый веер, украшается живописью, стихами или каллиграфией.

фу – документ-предписание, выполняющий административную фукнцию. Выполняется в двух экземплярах; один сохраняется в архиве, а другой выдаётся чиновнику в качестве свидетельства о полученных полномочиях.

• Историческая справка: в военном деле такие вещи имели форму верительных бирок из бамбука или дерева, однако материал и функции подобных документов были более широкими (напр., сюй 繻, шелковый аналог фу). Примером исключительной формы фу в эпоху Воюющих царств стали так называемые хуфу (кит. 虎符), бронзовые ярлыки в форме тигра.

ханьфу – традиционный китайский костюм, закрытая роба («халат») с длинными рукавами. Один из вариантов женского костюма назывался жюцюнь.

ху – деревянная, костяная или каменная ритуальная табличка; использовалась как чиновниками, так и государем.

• Историческая справка: изначально ху появилась с той целью, чтобы чиновники и Император могли делать на них заметки и записывать инструкции. Позднее ношение таблички приобрело ритуальный характер. Чиновникам предписывалось закрывать ею рот при обращении к государю, чтобы не осквернять его своим дыханием. Материал, из которого состояла табличка, зависел от ранга: для государя – нефрит, для цзюэ («двора», высших сановников) – из слоновой кости, для остальных должностных лиц – из бамбука (реже вишни, кедра, падуба или тиса, которые тоже могли подойти для этой цели).

цзи – шиньон. Самый распространённый головной убор и тип мужской причёски.

цзяоляо – крошечные птички, похожи на крапивников.

чжаошань – то же, что и бэйцзы, но по классификации является частью полуофициального костюма. Отличается от бэйцзы тем, что шьётся из шёлка или дамаста, надевается при принятии гостей, участии в каких-либо событиях и культурных собраниях, присутствии при дворе, etc. Зимнего варианта не имеет.

Воинские звания, государственные чины и титулы ван – наследственный титул, князь, царь.

гун – наследственный титул, «великий князь».

ду-цзян – военный губернатор / командующий округом.

тай-шоу – наследственный титул, «герцог»; должностное лицо под управлением вана, гуна или Императора, которому подчиняются правители отдельных областей – хоу.

тайцзы – наследник престола.

тин-вэй – чиновник, ведающий тюрьмами и казнями.

лан – почётное звание чиновников.

ми-шу-лан – начальник секретной канцелярии императора, имеющий к тому же почетное звание лана.

хоу – титул, «маркиз». С династии Хань право наследования титула было отменено. К титулу хоу обычно добавляется название области или города, которые он получает в управление (например, Силянский хоу). Если же присвоение титула хоу не влечёт за собой передачу в управление какой-либо области или города, такой хоу зовётся ле-хоу (рядовым хоу).

ху-вэй – чиновник, начальник стражи.

цзюэ – знать; определяется исключительно происхождением, кроме тех случаев, когда император возводит представителя какого-то рода в титул.

циньван – «князь крови»; титул циньвана носят братья и сыновья Императора.

цы-ши – губернатор; чиновник, в обязанности которого входит контроль за административным аппаратом округа и выявление незаконных действий местных властей.

чжунвэй – младший офицер, лейтенант.

чжун-лан – чиновник, ведающий ночной стражей и дежурствами в императорском дворце.

шанвэй – старший офицер, капитан (подразделения, в т. ч. дворцовой или городской стражи).

шаньюй – титул главы Линьцана. Избирается линьцанской племенной аристократией и верховным жречеством, правит пожизненно. Де-юре управляет совместно с советом родов, де-факто вынужден сверять каждый шаг с религиозным лидером.

Виды вооружения гуань дао – китайское холодное оружие, часто ошибочно именуемое глефой или алебардой, состоящее из длинного древка с боевой частью в виде широкого изогнутого клинка; вес в пределах 2–5 кг. Общая длина оружия также колеблется в пределах 2-х метров.

дун-цзы – «грот», вид подвижного закрытия. Имеет сходство с древнеримской винеей.

двойная цикада – название двухлучной аркбаллисты ручной стрельбы, хэчань ну.

Числовые значения первая, вторая и третья стражи – в Древнем Китае было пять ночных страж (кит. 更) по два часа каждая, с 19:00 до 5:00.

«час мёртвых» – наступает в 3:00.

цюань – денежная единица Ханьской империи. Дробные: серебряный цюань (1/100) и медный цюань (1/400). Пример: 300 тыс. мер зерна оценивались в 1000 золотых. 1000 золотых – жалование среднего чиновника за 400 лет; столько же могут стоить 10 000 поместий, а на 300 тыс. мер зерна можно год кормить целый округ. Столько же ежегодно потребляет армия численностью ок. 200 тыс. человек.

Воинские формирования:

у – 5 воинов, базовое подразделение

лян – 25 воинов

цзу – 100 воинов

люй – 500 воинов

ши – 2500 воинов

цзюнь – 12 500 воинов

Меры длины:

ли – 576 м

чжан – 3,2 м

чи – 0,32 м

цунь – 3,2 см

фэнь – 3,2 мм

Меры объема:

дань – 103,55 л

ху – 51,77 л

доу – 10,35 л

шэн – 1,03 л

Меры площади:

цин – 6,144 га (61440 кв. м.)

му – 6,144 ак (24863 кв. м.)

Меры веса:

цзинь – 596,8 г

лян – 37,3 г

цянь – 3,7 г

Примечания

1

Гуань дао – китайское холодное оружие, похожее на глефу или алебарду, состоящее из длинного древка с боевой частью в виде широкого изогнутого клинка; общая длина оружия колеблется в пределах 2 метров.

2

Чжунвэй – самое низшее звание младшего офицерского состава.

3

Цюань – досл. «кольцо», валюта Ханьской империи, представляет собой золотую, серебряную или медную монету с квадратным отверстием посередине.

4

Шанвэй – высшее воинское звание младшего офицерского состава.

5

Цзюэ – знать; определялась исключительно происхождением, кроме тех случаев, когда император возводил представителя какого-либо рода в титул.

6

Цзуо-и – уважительный жест; глагол zuòyī означает «поклониться, держа перед собой сложенные ладони».

7

Цы-ши – начальник округа, губернатор.

8

Ямэнь или ямынь – резиденция чиновника и его помощников мую, которые, согласно законодательству, не имели права быть выходцами из местного населения. Официальное положение резиденции диктовало другие обязательные компоненты комплекса ямэнь: место для приёма посетителей, судейский зал, тюрьма, казначейство и оружейный склад.

9

Бэйцзы – накидка, свободное пальто.

Content

Войцех Сомору
Циян. Сказки тени

1. Чудовище

2. Бай

3. Тао

4. Лагерь

5. Огненное небо

6. Бора

7. Демоны шэнми

8. Госпиталь

9. Дэмин

10. Пленник

11. Ласточка и мышь

12. Форт Илао

13. Бунт

14. Вино и когти

15. Новый взгляд

16. Философы

17. Переговоры

18. Братья

19. Письма

20. Шахты

21. Это был не сон

22. Север и Юг

23. Перемирие

24. Чёрные когти

25. Отчий дом

26. Дэлун

27. Без масок

28. Хао байчи

29. Чёрное бедствие

30. Раскол. Легенда о лун-ване

Эпилог. Отвращение

Глоссарий

Примечания