Брендон Сандерсон

Космер: Тайная история

Посвящается Натану Хэтфилду, оказавшему неоценимую помощь в рождении Космера

Brandon Sanderson

ARCANUM UNBOUNDED: THE COSMERE COLLECTION

Copyright © 2016 by Dragonsteel Entertainment, LLC

Interior illustrations by Isaac Stewart and Ben McSweeney

© Dragonsteel Entertainment, LLC

Published by permission of the author and his literary agents, JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

All rights reserved

© А. Жаворонков, перевод, 2023

© И. И. Колесникова, перевод, 2023

© Н. Г. Осояну, перевод, 2023

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Благодарности[1]

Если бы я отдельно поблагодарил каждого, кто помогал мне в работе над этими произведениями, этот раздел вышел бы не менее длинным, чем сами произведения! Поэтому я упомяну лишь тех, кто приложил силы к изданию конкретно этого сборника (а также команду, трудившуюся над «Гранетанцором» – повестью, написанной специально для этого издания).

Тем не менее я хочу от всего сердца поблагодарить тех, кто все эти годы помогал мне с малой прозой. В начале карьеры я бы даже не осмелился назвать себя автором малой прозы, но десять лет практики не прошли даром, и вот результат. Впрочем, хочу отметить, что я весьма вольно трактую слово «малая». Некоторые произведения здесь чересчур длинные, чтобы называться малой прозой.

Все это время мне помогали замечательные люди, имена большинства из которых вы уже встречали в предисловиях к моим романам. Мне несказанно повезло, что так много людей вдохновляли меня, поддерживали и делились советами.

Что касается книги «Космер: Тайная история», то прекрасные форзацы, звездные карты и символы нарисовал Айзек Стюарт. Иллюстрации к историям принадлежат Бену Максуини. Обложку нарисовал Дэйв Палумбо, а дизайнером выступил Грег Коллинз.

Редактировал сборник Моше Федер – редактор моих фэнтезийных романов. Официально он не был редактором представленных здесь рассказов и повестей, когда они выходили, но у него есть привычка делать правки в любых моих историях – абсолютно бесплатно! (Серьезно, он злится, если я не присылаю их ему, и отказывается от денег, когда я пытаюсь заплатить.) За все эти годы он выполнил уйму безвозмездной работы, помогая мне утвердиться в качестве автора малой прозы. За это он заслуживает дополнительной похвалы.

Как обычно, домашней редактурой руководил Мотивирующий Питер Альстром (в прямом смысле домашней – теперь он работает у меня дома). Питер собрал комментарии читателей, добавил свои редакторские пометки, подробно выделил связки между произведениями и отшлифовал то, что вышло после того, как я поработал напильником.

Корректором был Терри Макгэрри. Благодарю также Тома Догерти, Марко Палмиери, Пэтти Гарсия, Карла Голда, Рафала Гибека и Роберта Дэвиса из издательства «Tor».

Огромное спасибо моим агентам – Джошуа Билмесу в США и Джону Берлайну в Великобритании, – а также всем сотрудникам их агентств.

В группу альфа- и гамма-ридеров «Гранетанцора» входили: Элис Арнесон, Бен Олдсен, Боб Клутц, Брендон Коул, Брайан Т. Хилл, Дарси Коул, Дэвид Беренс, Эрик Джеймс Стоун, Эрик Лейк, Гари Сингер, Иэн Макнэтт, Карен Альстром, Келлин Нойманн, Кристина Куглер, Линдси Лютер, Марк Линдберг, Мэтт Винс, Меган Канн, Никки Рэмзи, Пейдж Вест, Росс Ньюберри и Трей Купер.

Напоследок традиционно хочу сказать чистосердечное «спасибо» моей семье: Джоэлу, Даллину, Оливеру и Эмили. Вы классные!

Предисловие[2]

Космер всегда был полон секретов.

Я могу отметить несколько ключевых моментов, позволивших мне осуществить мой грандиозный замысел. Во-первых, появление Хойда, которого я придумал еще в школе. Это человек, связывающий между собой миры, не знающие о существовании друг друга. Человек, которому известна тайна, неведомая никому иному. Читая книги других авторов, я мысленно вставлял туда этого персонажа, воображая его случайным человеком из толпы, но при этом – участником какой-то другой истории внутри основного повествования.

Вторым моментом, позволившим мне связать свои планы воедино, стало прочтение поздних книг из «Галактического цикла» Айзека Азимова. Меня потрясло то, как он объединил рассказы про роботов и романы из цикла «Академия» в единый большой сюжет. Я понял, что хочу написать нечто подобное – эпический цикл невиданных доселе масштабов. Историю, которая протянется на века, оплетая собой множество миров.

Третий момент – дебют Хойда в полноценном романе. Я очень волновался, добавляя его в сюжет, не зная, сработает ли. На тот момент я еще не до конца сформулировал мои планы относительно Космера и имел лишь смутное представление о том, чего хочу.

Этим романом был «Элантрис». Следующая книга, которую я написал, – «Dragonsteel» – не была опубликована (она действительно вышла так себе). Но в ней я проработал биографию Хойда и предысторию вселенной, которую назвал Космером. Прошло еще несколько лет, прежде чем издательство согласилось напечатать «Элантрис», и к тому времени мои замыслы обрели четкую форму. «Рожденный туманом», «Архив Буресвета» и «Элантрис» заняли в них ключевую роль. В этом сборнике вы найдете истории, относящиеся ко всем этим циклам.

Могу предположить, что большинство моих читателей толком не знают, как связаны между собой все мои книги, в каждой из которых помимо основного сюжета прячется тайный. Мне это нравится. Я не раз говорил, что не хочу вынуждать читателей зазубривать наизусть все мои книги, чтобы получать от них удовольствие. Пока «Рожденный туманом» – это просто «Рожденный туманом», а «Архив Буресвета» – это «Архив Буресвета». Истории этих миров первостепенны.

Это не означает, что в них нет других намеков. Их там множество. Изначально я планировал, что отсылки к другим мирам будут гораздо менее существенными, но многим читателям они полюбились, и я решил, что не должен слишком скупиться на скрытые истории внутри историй.

Да, я хожу по тонкому льду. Все мои истории задумывались как самодостаточные, по крайней мере в контексте тех миров, где происходят. Однако если вы любитель копнуть поглубже, то сможете узнать больше. Больше секретов, как сказал бы Кельсер.

Этот сборник приближает Космер к законченному варианту. Каждая история сопровождается предисловием Крисс, автора приложений «Ars arcanum» к моим романам. Также вы увидите звездные карты всех планетарных систем. Благодаря этому миры становятся связаны между собой крепче, чем прежде. Весь этот сборник предвосхищает будущие полноценные кроссоверы во вселенной Космера.

Но время для них еще не пришло. Если вам кажется, что это чересчур, то я хочу вновь отметить: все истории в этой книге можно читать отдельно. Хронологически некоторые происходят после событий уже опубликованных романов – это особо отмечено в начале каждой, чтобы вы могли избежать спойлеров.

Для чтения этих историй не нужны глубокие познания в Космере. По правде говоря, о большинстве значимых для Космера событий я еще не рассказывал, поэтому вы в любом случае не можете быть осведомлены обо всем.

Тем не менее обещаю, что этот сборник не только заставит вас задаться новыми вопросами, но и даст долгожданные ответы на некоторые из старых.

Селийская система

Селийская система[3]

Ключевой для этой системы является планета Сель – родина нескольких империй, которые невероятным образом до сих пор игнорируют друг друга. Это умышленное игнорирование – все три великие державы считают соседей несущественными пятнышками на карте, не заслуживающими внимания.

Этому способствует сама планета: она в полтора раза крупнее большинства средних космерских планет, а сила притяжения на ней в одну целую две десятых раза выше стандартной. Ландшафт ее разнообразен, континенты и океаны обширны, климатических зон крайне много для одной планеты. Здесь вы найдете и заснеженные равнины, и огромные пустыни – в свое первое прибытие сюда я сочла бы это удивительным, если бы уже не знала, что это естественно для многих планет Космера.

Сель примечателен тем, что входит в число тех немногих планет Космера, которые привлекли сразу двух Осколков Адональсиума: Владычество и Преданность. Эти Осколки весьма существенно повлияли на развитие человеческих обществ на планете, и большинство традиций и религий ведут свое начало от эпохи этих двух Осколков. Также они оказали непосредственное влияние на здешние языки и алфавиты.

Я полагаю, что изначально Осколки были безразличны к людям и цивилизация развивалась благодаря постепенному знакомству человечества с силами, населяющими планету. Впрочем, достоверно доказать это сейчас не представляется возможным, ведь в какой-то момент, давным-давно, и Преданность, и Владычество были уничтожены. Их Инвеститура – их сила – была расщеплена, их разум разорван, а души отправились в Потусторонний мир.

Не знаю, осталась ли их сила на какое-то время бушевать бесконтрольно или сразу же была подчинена. Это случилось еще в доисторические времена.

В данный момент основная часть Инвеституры, составлявшей силу Владычества и Преданности, заключена в Когнитивной реальности. Общее название этой силы – точнее, двух противоборствовавших друг другу сил – Дор. Обе они находятся в постоянном поиске пути на свободу и питают многочисленные формы магии, которых на Селе великое множество.

Вследствие того, что Когнитивная реальность разделена на четкие области (в отличие от Духовной реальности, где обитает большинство форм Инвеституры), магия Селя зависит от географических координат. Кроме того, на Селе алгоритмы восприятия и намерения действуют настолько сильно, что даже речь – и подобные процессы – непосредственно влияет на магию, извлекаемую для использования из Когнитивной реальности.

Эта связь между языком, географией и магией настолько прочно укрепилась в системе, что даже незначительные изменения в одном из указанных компонентов могут серьезным образом повлиять на доступность Дор. Я убеждена, что сама поверхность планеты Инвестирована до такой степени, что обретает подобие самосознания, чего не встретишь на других планетах Космера. Не знаю, как это случилось и к каким последствиям может привести.

Я начинаю подозревать, что на Селе творится нечто большее, чем могли предполагать в университетах Серебросвета. Некий процесс, причины которого скрыты в глубине времен. Возможно, айри знают больше, но они избегают этой темы и отвечают отказом на все мои запросы о сотрудничестве.

Вкратце стоит упомянуть и о сущностях, известных как сеоны и скайзы – обломки обладающей самосознанием Инвеституры, приобретшие поведенческие особенности людей. Я полагаю, что между ними и загадкой происходящего на Селе есть связь.

Остальные планеты в системе не представляют интереса. Их несколько, но лишь одна потенциально обитаема. Она бесплодна, негостеприимна и подвержена страшным песчаным бурям. Ее близость к солнцу – Мэйш – делает ее чересчур жаркой даже для той, кто значительную часть жизни прожила на Ясной стороне Талдаина.

Душа императора[4]

Пролог

Гаотона трепетно провел пальцами по поверхности плотного холста, изучая одно из величайших произведений искусства, что ему доводилось видеть. К сожалению, оно было поддельным.

– Эта женщина безмерно опасна, – зашипели голоса за спиной. – Она очевидный источник скверны.

Глаза Гаотоны были уже не те, что в молодости. И потому он наклонил картину так, чтобы ее получше осветило оранжево-красное пламя, полыхающее в камине. Гаотона прищурился и в очередной раз вгляделся в картину.

«Какая точность! – размышлял он, изучая мазки, осязая слои густых масляных красок. – Ни дать ни взять – подлинник!»

Если бы не умудренные опытом эксперты, у которых дотошный анализ картины тоже занял не один день, он бы нипочем не разглядел, что цветок расположен пусть и самую малость, но все же не на своем месте. А ломтик луны слегка приближен к горизонту.

– Она поддельщица – и, несомненно, искуснейшая из всех ныне живущих, – не унимались голоса за спиной.

Голоса принадлежали товарищам Гаотоны, арбитрам, самым влиятельным чиновникам империи.

– Она известна на всю империю. Ее необходимо казнить в назидание другим.

– Нет, – резким, гнусавым голосом возразила Фрава, верховный арбитр. – Она нам еще послужит. Это ценное орудие. Ее таланты станут для нас истинным спасением.

«Интересно, а зачем такой великой искуснице опускаться до подделок? – думал Гаотона. – С ее-то мастерством можно творить, созидать, а она… Странно, очень странно. Необходимо с этим разобраться».

– Да, – продолжала Фрава, – эта женщина – воровка, и ее искусство отвратительно. Но я-то с ней справлюсь. А ее таланты помогут нам выбраться из ситуации, в которой мы все оказались.

Среди арбитров пробежал едва слышный ропот. Женщина, о которой шла речь, Ван Шай-Лу, была больше чем обычной мошенницей. Гораздо больше. Она умела изменять природу самой реальности. Это вызывало очередной вопрос. Зачем бы ей утруждаться, учиться рисовать? Разве обычное искусство не покажется скучным в сравнении с ее таинственными талантами?

«Вопросы, вопросы. Столько вопросов, на которые еще нет ответов».

Сидя в кресле, Гаотона обвел взглядом коллег, сгрудившихся вокруг стола Фравы, как кучка заговорщиков. Их длинные цветные мантии переливались в ярком свете камина.

– Фрава права, – заявил Гаотона.

Другие арбитры оглянулись на него. Их хмурые лица говорили, что им нет дела до его слов, однако позы подразумевали совсем иное. Сегодня ему редко выказывали уважение открыто, но о его заслугах помнили.

– Приведите поддельщицу, – велел Гаотона, поднимаясь. – Будет небезынтересно ее послушать. Подозреваю, что справиться с ней окажется сложнее, чем предполагает Фрава. Но выбирать нам не из чего: либо мы положимся на таланты этой женщины, либо навеки попрощаемся с властью над империей.

Ропот стих.

Фрава и Гаотона в кои-то веки пришли к согласию. Шутка ли – вовлечь в сокровенные дела самих арбитров поддельщицу!

Один за другим трое сомневавшихся арбитров пусть и с неохотой, но все же кивнули.

– Значит, быть посему, – вполголоса заключила Фрава.

День второй

Шай ковырнула ногтем очередной каменный блок. Камень слегка поддался. Она растерла пальцами полученную пыль.

Так и есть. Известняк! Не самый лучший выбор материала при строительстве темницы, но стена, разумеется, сложена из него не целиком. В кладке среди блоков, вытесанных из камней различных пород, такой обнаружился лишь один-единственный.

Шай улыбнулась. Известняк. Этот ничем не приметный блок легко не заметить. И если она права, ей удалось распознать все сорок четыре породы, примененные при сооружении каменной стены ямы-камеры, в которую ее заточили.

Она присела рядом с кроватью и стала выводить на деревянной ножке письмена, для чего использовала вилку, на которой предварительно отогнула в сторону все зубцы, кроме одного. Досадно, что у нее не осталось очков – приходилось постоянно щуриться.

Подделка требовала определенных условий, и необходимо было знать прошлое всякого предмета, его природу.

Шай была почти готова. Трепещущее пламя свечи вдруг выхватило соседние царапины, которыми она отмечала дни в заточении, и настроение мгновенно испортилось.

«Время поджимает», – подумала Шай.

По ее подсчетам получалось, что публичная казнь состоится уже завтра!

Один день… Всего один день! Нервы натянуты, точно струны. Один день на то, чтобы создать печать души и сбежать. Но у нее нет камня души, а вместо инструментов резчика – жалкая вилка.

«Ночи! Ну и влипла же я!»

Очевидно было, что строители тюрьмы расстарались: сложили стены из камней разных пород. Мало того, камни даже одинаковых пород, судя по всему, специально доставляли из разных каменоломен, а следовательно, каждый обладал собственным прошлым. Подделать всю кладку, опираясь лишь на поверхностные знания, которыми располагала Шай, – гиблое дело. Но даже если ей вдруг ниспосланным с небес чудом удастся произвести трансформацию стен, ее наверняка поджидают ловушки, предусмотрительно устроенные зодчими.

«Нет, с помощью бестолковой деревяшки и согнутой вилки из застенка не выбраться, – с неохотой призналась себе Шай. – Необходимо воспользоваться чем-то иным».

Закончив с письменами, она поймала себя на том, что тупо смотрит на согнутый зуб вилки. Отломив его, Шай начала вырезать на деревянном держале – пыталась сделать грубую печать души.

«Нет, Шай, так ты отсюда не выберешься, – мысленно проговорила она. – Нужно найти другой способ».

Шестой день кряду она искала этот другой способ. Пыталась разговорить и даже подкупить надзирателей – любые сведения о природе ее узилища были ценны. Увы, ей так и не удалось ничего узнать.

Раздумья прервал скрип двери – в подземелье кто-то вошел.

Шай, быстро спрятав держало вилки сзади за поясом, вскочила на ноги.

«Неужели казнь перенесли и это случится сегодня?»

По подземелью, отдаваясь от стен гулким эхом, прокатился звук шагов. Шай задрала голову и прищурилась, силясь разглядеть через решетчатый люк пришедших. Четверо надзирателей, а с ними незнакомый мужчина – длиннолицый и длиннопалый. Представитель расы Великих, которая правит империей. На нем сине-зеленое одеяние – признак низшего ранга. Он выдержал экзамен на получение чина, но по служебной лестнице еще не продвинулся.

Шай напряглась в ожидании.

Великий слегка наклонился и посмотрел на нее через решетку. Выдержал паузу, а затем сделал повелительный жест стражам.

– С тобой, поддельщица, желают говорить арбитры, – изрек он.

Стражники сноровисто откинули в сторону люк. Шай поспешно отошла в сторону, и к ее ногам спустилась лестница. Терзаемая сомнениями, Шай стала взбираться.

«Если бы я решила кого-то казнить раньше срока, – размышляла она, – то обманула бы беднягу, чтобы он без принуждения вылез из ямы».

Но ее не заковали в цепи, прежде чем вывели из подземелья.

Осматриваясь по пути, Шай через некоторое время заключила, что ее действительно ведут в покои арбитров.

Шай внутренне подобралась. Итак, новое испытание. Смеет ли она надеяться, что выпадет еще один шанс? Разумеется, ей вообще не следовало попадаться, но что случилось, то случилось. А подставил ее не кто иной, как придворный шут. Воспользовался ее доверием и вероломно обманул.

Каков же хитрец! Стянул подделку имперского Лунного скипетра, подменил ею оригинал и был таков.

Дядя Вон всегда учил, что в жизни обязательно найдется кто-то изворотливее, хитрее тебя. Пускай ты даже самая-пресамая, но рано или поздно все равно тебя надуют.

Шуту она проиграла. Но теперь непременно выиграет – конечно, при условии, что прекратит сокрушаться из-за поражения и поставит себе целью воспользоваться шансом. В этот раз ставка – не богатство, а жизнь! Ее собственная жизнь!

Стражники были Бойцами, поскольку именно так их нарекли Великие. Когда-то Бойцы именовали себя мулла’дилями, но их народ так давно слился с империей, что первоначальное название почти позабылось. Были они гибкими и жилистыми; кожа бледная, волосы – темные, как у Шай, но, в отличие от ее волос, не прямые, а кудрявые. К тому же все они отличались немалым ростом. Шай же принадлежала к народу майпонцев, представители которого завидным ростом никогда не славились, и не чувствовать себя здесь карликом удавалось лишь ценой немалых усилий.

– Эй, ты! – выкрикнула она, обращаясь к самому рослому Бойцу, возглавлявшему группу стражей. – Я тебя узнала!

Моложавый капитан носил столь изысканную прическу, что нечасто надевал шлем. Бойцы были в фаворе у Великих, а потому некоторые из них росли в чинах. Такое продвижение в иерархии у них называлось Возвышением. А этот, судя по виду, принадлежал к числу рьяных. Его броня была начищена до блеска, и он, несомненно, верил, что создан для важных свершений.

– Конь, – продолжала Шай. – Ты перебросил меня через его спину, когда я попалась. Отменный конь у тебя. Рослый, белоснежный, гуришской породы. А ты, как я погляжу, отменный знаток лошадей.

Боец глядел по-прежнему прямо перед собой.

– Женщина, убивая тебя, я получу удовольствие, – тихо, но отчетливо прошептал он.

«А тут красиво», – решила Шай.

Они вошли в императорское крыло дворца. Каменная кладка была изумительна – копировала древний ламиойский стиль, а возвышающиеся повсюду мраморные колонны скульпторы покрыли искуснейшими барельефами. Расставленные между колоннами громадные чаши тоже были сделаны в подражание ламиойским.

Шай вспомнила, что у власти сейчас члены фракции «Наследие», из чего следует, что и сам император – из «Наследия». В эту фракцию входят пять арбитров, которые на деле и управляют империей. В особом почете у членов группировки древние культуры, поэтому часть императорского крыла построена в старинном стиле. Шай не сомневалась, что в «древних» чашах лежат оттиски печати души, благодаря которым эти имитации неотличимы от подлинников.

Да, Великие называли ремесло Шай скверной, но незаконным у этого ремесла был только один аспект: подделывание человека. Подделывание же неодушевленных предметов допускалось и даже поощрялось, при условии надлежащего надзора за этим промыслом.

Опрокинь такую чашу, вынь из нее печать души, и утонченное произведение искусства превратится в неказистую посудину.

Бойцы подвели Шай к инкрустированной золотом двери. Когда та отворилась, на обратной стороне внизу Шай заметила печать души, что придавала двери вид величественной реликвии из далекого прошлого.

И вот Шай в уютной комнате с потрескивающим очагом, толстыми коврами и мебелью мореного дерева.

«Интерьер охотничьего домика, пятый век», – подумала Шай.

Внутри дожидались все пять арбитров, членов фракции «Наследие». Трое из них – мужчина и две женщины – сидели у камина на стульях с высокими спинками, а еще одна женщина – за столом напротив двери. Фрава, верховный арбитр, влиятельнейшая фигура в империи, чей авторитет уступал разве что авторитету императора Ашравана. Ее тога блистала золотом, а седеющие волосы были заплетены в косу, в которую искусно вплели красные и золотые ленты. Надзирала Фрава за весьма и весьма многим, в том числе единолично и за Имперской галереей, обчистить которую Шай намеревалась совсем недавно.

Перед столом, за которым сидела Фрава, стоял Гаотона. Похоже, эти двое что-то горячо обсуждали, но теперь повисла пауза. Гаотона стоял выпрямившись и заложив руки за спину – поза задумчивости. Среди коллег-арбитров он был самым старшим, но, по слухам, наименее влиятельным – император лишил его своего расположения.

С появлением Шай оба пристально оглядели ее, как будто она была кошкой, опрокинувшей дорогую фарфоровую вазу. Шай же отчаянно старалась не щуриться – очков-то нет, а нужно казаться сильной.

– Ван Шай-Лу, – заговорила Фрава, взяв со стола лист бумаги, – список предъявляемых тебе обвинений впечатляет…

«В какую игру играет эта женщина? Ей явно что-то нужно от меня, – решила Шай. – Иначе бы меня сюда не привели. Похоже, это он и есть, мой шанс!»

– Ты выдавала себя за женщину благородного происхождения, – продолжала Фрава. – Подделав собственную душу, проникла в Имперскую галерею с намерением похитить Лунный скипетр. Неужели верила, что мы не отличим твою убогую фальшивку от столь важного достояния империи?

«А ведь и впрямь не отличили, – мысленно ответила ей Шай. – Ведь шут сбежал-таки с оригиналом». – Мысль о том, что в галерее на почетном месте для настоящего Лунного скипетра сияет ее подделка, доставляла Шай превеликое удовольствие.

– И вот еще это. – Фрава щелкнула пальцами, и Боец что-то притащил из глубины комнаты.

Полотно. Стражник положил его на стол. Шедевр, написанный мастером Хан Шу-Ксеном. «Лилия в весеннем пруду».

– Узнаешь? Нашли в твоей комнате в таверне. Имитация одной из самых знаменитых картин в империи. Оригинал находится в моей собственности. Мы передали ее нашим экспертам, и они оценили твою подделку как в лучшем случае любительскую.

Шай встретилась взглядом с Фравой. Та на несколько секунд замолкла.

– Не расскажешь ли, для чего ее сотворила? – продолжила она затем. – Собиралась подменить и утащить оригинал прямо из моего кабинета в галерее? Но зачем тебе картина, если ты намеревалась убежать с Лунным скипетром? Жадность одолела?

– Дядя Вон учил меня иметь на всякий случай запасной план, – ответила Шай. – А окажется скипетр там в нужное время или нет, мне было неведомо.

– Ах, вот оно как… – почти с материнской интонацией произнесла Фрава, хотя в действительности испытывала отвращение вперемешку с брезгливой снисходительностью. – Ты просила, чтобы в рассмотрении твоего дела участвовал арбитр. Многие преступники упрашивают о том же… И мне захотелось откликнуться на твою просьбу. Прежде всего интересно было узнать, зачем ты подделала картину. Неразумное дитя, неужели всерьез надеялась, что тебя оправдают и затем восвояси отпустят? С твоими-то грехами? Неразумное дитя, ты вряд ли представляешь себе, насколько плачевно твое положение. Наше милосердие вовсе не безгранично.

Шай мельком взглянула на сидящих у камина арбитров. Казалось, им до нее и дела нет, однако друг с другом они не общались даже шепотом.

«Что-то важное происходит, – сделала вывод Шай. – И это что-то их чрезвычайно беспокоит».

Гаотона стоял молча, его лицо не выражало эмоций. Фрава же взирала на Шай, как сердитый родитель на отбившегося от рук отпрыска; она специально сделала длительную многозначительную паузу. Не иначе, надеялась, что Шай поверит в недосказанное верховным арбитром. Поверит в возможное освобождение, станет в дальнейшем мягкой, податливой и согласится на все, что ей предложат.

«Значит, шанс действительно есть…»

Из чего следует: пора брать дело в свои руки.

– Так вам от меня что-то нужно? – нарушила затянувшееся молчание Шай. – Давайте обсудим ваше предложение. И мою оплату.

– Оплату?! – вознегодовала Фрава. – Девочка, ты что, позабыла? Тебя завтра казнят! Если нам что-то от тебя и нужно, то оплатой послужит только твоя никчемная жизнь.

– Моя жизнь и так моя, – заявила Шай. – И последние дни этого не меняют.

– Неужели? – сказала Фрава. – Тебя заперли в тюрьме для поддельщиков; эти стены сложены из камней тридцати разных пород.

– Сорока четырех, – уточнила Шай.

Гаотона удивленно приподнял бровь.

«Ночи! Хорошо хоть с этим угадала…»

Шай взглянула на Гаотону:

– Вы что же, взаправду полагали, что я под собственным носом песчаника не разгляжу? Забыли, что я поддельщица? Мы знакомимся с породами камней еще на первом году обучения. Этот камень явно привезен с карьера Лайо.

Фрава едва заметно улыбнулась, затем приоткрыла рот, но так ничего и не сказала.

– И да, мне прекрасно известно, что позади камней есть еще и металлические пластины из ралкалеста, неподделываемого металла, – продолжала Шай исключительно по наитию. – Стена – это головоломка, чтобы потянуть время. В самом деле, вы же не стали бы строить камеру из камней вроде известняка, хотя бы на тот случай, что заключенный откажется от идеи насчет подделки и просто попробует проковырять себе путь на свободу. Вы построили стену, но для надежности проложили за ней пластины ралкалеста, чтобы отрезать пути к бегству.

Фрава поджала губы.

– Правда, ралкалест для ваших целей тоже не идеален, – продолжила Шай. – Это слабый металл, и пластины из него получаются довольно нестойкие. Вы слышали что-нибудь об антраците?

Фрава нахмурила брови.

– Это камень, который горит, – ответил Гаотона.

– А вы мне дали свечу, – произнесла Шай и, вытащив из-за пояса за спиной грубую деревяшку – печать души, швырнула ее на стол. – Мне только и оставалось, что подделать стену и убедить камни, что они антрацитовые. Потом я подожгла бы их, и жар расплавил бы ваши пластины.

Шай демонстративно уселась на стул и откинулась на спинку. Позади тихо зарычал стражник. Фрава сжала губы в тончайшую линию, но приказа не отдала. Шай позволила себе расслабиться, глубоко вздохнула и беззвучно вознесла благодарность Неизвестному богу.

Ночи! Арбитры верят всей ее болтовне, а она-то опасалась, что среди них окажется кто-то, мало-мальски разбирающийся в подделках.

– Я намеревалась бежать этой ночью, – продолжила Шай. – Подозреваю, что если вы обратились к такой закоренелой преступнице, то проблема у вас действительно серьезная. Теперь переходим к вопросу оплаты.

– Я все еще могу тебя казнить, – напомнила Фрава. – Прямо сейчас. И прямо здесь.

– Но вы ведь не сделаете этого, верно?

Фрава стиснула зубы.

– Я же говорил, что она тот еще орешек, – обратился Гаотона к Фраве.

Шай уже заметила, что произвела на него впечатление. Но его глаза… В них будто промелькнуло сожаление! Сожаление ли? Прочитать что-либо во взоре старика было не легче, чем книгу на сворданском языке.

Фрава сделала жест пальцем. Появился слуга, неся в руках небольшой продолговатый предмет, обернутый куском ткани.

Шай невольно затаила дыхание.

Слуга поставил принесенное на стол и развернул ткань. Под ней оказалась шкатулка, при виде которой у Шай подпрыгнуло сердце.

Слуга пощелкал запорами и откинул крышку. Внутри шкатулка была обита мягкой материей, в небольших выемках хранились пять печатей души. Печати представляли собой каменные цилиндры размером с большой палец на руке взрослого мужчины. Сверху лежала книжица в кожаном переплете, затертом от долгого и регулярного использования. От нее исходил слабый, но до одури знакомый Шай запах.

Печати в коробке были клеймами сущности! Сильнейшими среди всех печатей души. Они работали непосредственно с личностью и были способны на короткое время переписать характер человека, его биографию, его душу. Каждая печать требовала кропотливой настройки на конкретного человека, и все пять в коробочке были настроены на Шай.

– Пять печатей, способных переписать душу, – продолжала Фрава. – Каждая из них незаконна и являет собой воплощение скверны. Вечером их бы уничтожили, и, если бы ты убежала сегодня, не видеть тебе этих печатей как своих ушей. А сколько времени уходит на то, чтобы создать хотя бы одну такую?

– Годы… – едва слышно прошептала Шай.

Копий у нее нет, а хранить все необходимые заметки и рисунки, пусть даже в самых надежных тайниках, непозволительно опасно. Ведь любой завладевший ими сможет покопаться в ее душе и все про нее узнать. Оттого-то Шай всегда держала их при себе, но теперь попалась, и их отобрали.

– Вот их-то мы тебе и предлагаем за работу, – произнесла Фрава с таким брезгливым выражением лица, будто перед ней поставили тарелку со смесью слизи и зловонного гнилого мяса.

– Согласна.

Фрава кивнула. Слуга захлопнул коробочку.

– А теперь я покажу то, к чему тебе предстоит приложить все усилия и все способности.

Раньше Шай и помыслить не могла о встрече с императором, не говоря уже о том, чтобы ткнуть его пальцем в лицо.

Ашраван. Император Восьмидесяти Солнц, сорок девятый правитель Империи Роз. На тычок он никак не отреагировал. Взгляд его был устремлен в никуда, и, хотя пухлые розовые щеки лучились здоровьем, выражение лица постоянно оставалось безучастным.

– Что с ним стряслось? – спросила Шай, вставая с кровати императора.

Кровать была выполнена в древнем ламиойском стиле с изголовьем в виде феникса, устремившегося к небу. Шай видела когда-то эскиз такого изголовья в древней книге; вероятно, он и послужил поддельщику источником вдохновения.

– Убийцы, – произнес арбитр Гаотона, стоявший с двумя лекарями по другую сторону кровати.

Рядом замер капитан Зу – единственный Боец, допущенный в личные апартаменты Властителя Восьмидесяти Солнц.

– Они проникли во дворец две ночи назад и напали на императора и его жену. Ее убили, а император получил в голову арбалетный болт.

– А выглядит он весьма пристойно, – заметила Шай.

– Ты знакома с запечатыванием? – спросил Гаотона.

– Только в самых общих чертах.

Ее народ называл запечатывание подделкой плоти. Науку эту Шай изучила лишь поверхностно, а к большему сознательно и не стремилась. Если сделаешь ненароком неудачную подделку, ничего страшного не произойдет, всего лишь получишь безделушку, не имеющую ни малейшей ценности. Но ошибка при подделке плоти может стоить кому-то жизни. Чтобы успешно удалять раны и шрамы, поддельщику необходимо потратить многие годы на постижение этого тонкого ремесла, изучить каждый мускул, каждое сухожилие, каждую вену в человеческом теле. Лишь тогда он сможет подделывать поврежденные и изувеченные тела.

– Наши мастера по запечатыванию – лучшие в мире, – заявила Фрава и, заложив руки за спину, прошлась у изножья кровати. – Сразу же после нападения мы вызвали врачевателей, и они успешно залечили рану на голове императора, но…

– Но восстановить рассудок оказалось не по силам? – предположила Шай, проводя рукой перед глазами императора. – Получается, не так уж и хороши ваши хваленые мастера.

Один доктор – коротышка с огромными ушами, оттопыренными, словно оконные ставни в погожий день, – возмущенно крякнул:

– Запечатывание лечит тело и полностью его восстанавливает. Запечатать тело – все равно что безукоризненно переплести истлевшую книгу, и книга будет смотреться не хуже новенькой, но вот слов… Слов на страницах по-прежнему не разберешь. Да, у императора мозг сейчас абсолютно здоровый, но он просто пуст!

– Гм… – произнесла Шай. – Вы выяснили, кто подослал убийц?

Пятеро арбитров переглянулись. Разумеется, они знали.

– Мы не уверены, – поколебавшись, ответил Гаотона.

– Из чего следует, – предположила Шай, – что вы их вычислили, но доказательств для обвинения у вас недостаточно. Это была одна из дворцовых фракций, полагаю?

Гаотона вздохнул:

– Фракция «Слава».

Шай тихонько присвистнула. В принципе, выходит логично. Ведь если нынешний император умрет, у фракции «Слава» появится реальная возможность посадить на трон своего ставленника. В свои сорок император Ашраван был по меркам Великих еще совсем молод, и предполагалось, что править он будет и следующие пятьдесят лет. Но если император сменится, то согласно нерушимым законам империи присутствующие в комнате пять арбитров немедля утратят статус самых могущественных людей мира. И их фракция неминуемо станет слабейшей из всех восьмидесяти в империи.

– Убийцы уничтожены, – заговорила Фрава. – Члены фракции «Слава» пока теряются в догадках относительно результата покушения. От тебя требуется воссоздать душу императора… – Она тяжело вздохнула. – Используя свои навыки подделывания.

«Они точно не в себе, – подумала Шай. – Ведь даже собственную душу перекроить – задача не из самых легких. Да и творить новую душу приходится вовсе не с чистого листа».

Арбитры даже приблизительно не представляют, о чем просят. Разумеется, не представляют, поскольку презирают подделки… Или, по крайней мере, так повсеместно утверждают. Разумеется, они лукавят. Ведь ходят же они по подделанному полу и без стеснения любуются вазами-подделками. Да что там, даже своим врачам они разрешили залатать тело императора! Но они никогда не назовут подделку подделкой. Ведь подделывание души, по их мнению, – скверна. Из чего выходит, что надежда у них теперь только на Шай, поскольку никто из приближенных к власти не способен на такое.

Возможно, это не под силу даже ей.

– Ты справишься? – спросил Гаотона.

«Понятия не имею», – подумала Шай.

– Безусловно, – произнесла она вслух.

– Подделка должна быть безупречной, – строго напутствовала ее Фрава. – Если у наших врагов возникнет хоть тень подозрения в том, что император какой-то не такой… В общем, ждать они себя не заставят, и поэтому вести себя император должен полностью адекватно.

– Если я обещала, что сделаю, значит непременно сделаю, – твердо заявила Шай. – Но предупреждаю: задача передо мной стоит архисложная. Мне нужно знать все о его жизни. Для начала необходимы все официальные хроники, но они, к сожалению, необычайно сухи. И потому мне понадобится подробнейшим образом расспросить многих из тех, кто общался с ним непосредственно: слуг, друзей, членов семьи. Он, случайно, личный дневник не вел?

– Вел, – ответил Гаотона.

– Прекрасно.

– Но все его личные документы запечатаны! – возразил другой арбитр. – И император велел их уничтожить в случае, если…

Все резко обратили взоры на говорящего, и тот смолк, нервно сглотнул и потупился.

– Тебе предоставят все, о чем только попросишь, – пообещала Фрава.

– Мне также будет нужен подопытный, – продолжила Шай, – на ком бы я могла проверять мои печати, чтобы понять, соответствует ли получаемая личность оригиналу. Это должен быть Великий, который постоянно находился рядом с императором и которому досконально известны все его пристрастия и привычки.

Ночи! Определиться с характером – это ведь вторично. Сначала нужно изготовить печать, которая возьмется, но Шай не была уверена, что справится даже с этим первым шагом.

– И конечно, мне понадобится камень души.

Фрава скрестила на груди руки и холодно взглянула на Шай.

– Уж не думаете ли вы, что я сделаю все требуемое без камня души? – сухо спросила Шай. – Разумеется, вырезать печать я могу и из дерева, но то, о чем вы просите, исключительно трудная задача. Мне необходим камень души. Много.

– Так и быть, – с видимой неохотой согласилась Фрава. – Но все три месяца за тобой будут следить.

– Три месяца? – удивилась Шай. – Думаю, на создание души императора уйдет не менее двух лет.

– У тебя сто дней, – непреклонно заявила Фрава. – Вообще-то, нет, уже девяносто восемь.

«Невозможно».

– Официально отсутствие императора в эти два и последующие девяносто восемь дней объяснят тем, что он пребывает в глубочайшем трауре по погибшей жене, – заговорила одна из арбитров. – Разумеется, члены фракции «Слава» сообразят, что мы тянем время, но все же им придется помалкивать. Но после ста дней траура они немедленно потребуют, чтобы Ашраван предстал перед подданными. И если он этого не сделает, нам придет конец.

«Да и тебе тоже», – явственно прозвучало в ее тоне.

– По окончании работы вы дадите мне золото, – безапелляционно заявила Шай. – Дадите вдвое больше золота, чем по вашим прикидкам я бы запросила изначально. Из этой страны я уеду богатой.

– Договорились, – без промедления произнесла Фрава.

«Слишком быстро согласились, – сообразила Шай. – Несомненно, сразу после того, как я выполню поручение, меня прикончат».

Получается, у нее девяносто восемь дней на подготовку побега.

– Немедленно принесите все имеющиеся записи, касающиеся императора, – произнесла Шай вслух. – Еще мне понадобится место для работы и куча материалов. И верните мои вещи. – Она подняла палец прежде, чем кто-либо успел возразить. – Я не прошу мои клейма сущности, но отдайте все остальное. Не буду же я три месяца ходить в одежде, которую носила в тюрьме. И пусть поскорее притащат ванну. И горячей воды побольше!

День третий

На следующий день в дверь Шай, помывшейся, вдоволь наевшейся и впервые со дня заключения хорошо отдохнувшей, постучались.

Комнатенку ей выделили крошечную и, несомненно, самую мрачную во всем дворце. Рама единственного окна была перекошена, а стены изобиловали трещинами. Кроме того, здесь отчетливо пахло плесенью. Если Шай правильно помнила планировку огромного дворца, то ее жилище находилось в безлюдном крыле, большинство помещений которого использовалось в качестве хранилищ всякого добра. К Шай по-прежнему были приставлены бдительные стражники, но на новом месте было все же лучше, чем в яме. Хотя и ненамного.

Стук отвлек Шай от изучения старого кедрового стола, который последний раз натирали маслом, наверное, задолго до ее рождения. Охранник отворил дверь. В комнатенку втиснулся престарелый Гаотона, в руках он нес ящичек дюймов двадцати в ширину и двух в высоту.

Шай бросилась ему навстречу, но…

– Держись от его светлости подальше! – рявкнул хмурый капитан Зу, стоявший рядом с арбитром.

– А иначе что? – небрежно бросила она, забирая ящичек. – Прирежешь меня?

– Когда-нибудь – с наслаждением.

– Да-да, конечно. Когда-нибудь.

Шай прошла к столу, положила на него ящичек и откинула крышку. Внутри оказалось восемнадцать печатей души, и торцы у всех были совершенно гладкими, лишенными даже намека на гравировку. Шай достала одну, вытянула перед собой дрожащую руку и принялась с пристрастием рассматривать печать.

Очки ей вернули, так что щуриться уже не приходилось. Одежду для работы она надела гораздо более удобную, чем то замызганное платье, которое носила накануне. Теперь на ней была простенькая красная юбка чуть ниже колен и блузка на пуговицах. Великие наверняка бы решили, что нарядилась она немодно, – у них сейчас в ходу ризы и мантии свободного покроя под старину. Шай считала популярный фасон скучным. Под блузкой она носила плотную хлопковую сорочку, а под юбкой – легинсы, чтобы при необходимости, избавившись от верхней одежды, радикально изменить облик.

– Хороший камень, – признала Шай. – Добрый.

Она выбрала из лежащих на столе инструментов зубило, кромка которого была толщиной менее острия булавки, и принялась скрести им камень. Тот и в самом деле оказался на редкость качественным! Он отменно поддавался инструменту и совсем не крошился, отчего изображение выходило предельно отчетливым. А после обжига он станет твердым, как кварц. Более совершенную печать души можно получить одним-единственным способом: вырезать из цельного кристалла. Но этот способ невероятно трудоемкий.

В ее распоряжении имелись ярко-красные чернила кальмара с примесью воска. Для поставленной перед Шай задачи сгодился бы любой натуральный краситель, однако краситель животного происхождения подходил все же лучше, чем растительного.

– Ты что, из коридора чашу стащила? – хмуро поинтересовался Гаотона, кивком указав на сосуд в углу комнатенки.

И в самом деле Шай, после неспешного купания шествуя в свое новое жилище, прихватила по дороге чашу. Сопровождавший ее охранник попытался воспротивиться, но она мастерски заговорила ему зубы. И теперь он стоял, краснея от стыда.

– Очень уж заманчиво было определить уровень мастерства ваших поддельщиков.

Шай отложила камень, перенесла чашу с пола на стол и перевернула ее набок. На глиняном дне отчетливо проступал красный оттиск печати. Печать поддельщика легко опознать. Она не просто оставляет след на поверхности объекта, но как бы утопает в самом материале, создавая рельефный рисунок. Край круглой печати тоже был красным, но выпуклым, как при тиснении.

Узнать о поддельщике по стилю печати можно было немало. Судя по метке, изготовитель этой чаши, в отличие от создателя оригинала, безусловного произведения искусства, был напрочь лишен фантазии.

До Шай доходили слухи, что фракция «Наследие» поставила производство подделок на поток. И нанятые ими поддельщики-недоучки выдавали копии под стать тому, как сапожники тачают в кустарных мастерских сапоги.

– Наши работники вовсе не поддельщики, – вскинулся Гаотона. – Мы используем другое слово. Они напоминатели.

– Какая разница, как их называть?

– Разница принципиальная, – возразил Гаотона. – Они, в отличие от таких, как ты, в людские души не вторгаются. И имеется еще одно принципиальное отличие: мы делаем копии, отдавая таким образом дань прошлому. Благодаря нашей деятельности люди познают и чтут свою историю.

Шай скептически подняла бровь. Затем взяла инструменты, приставила рабочую кромку зубила под углом к краю печати и ударила молотком. Печать была наполнена силой, прочно удерживавшей ее на месте. Но удар оказался мощным. Оттиск вылетел, а рельеф на дне сосуда, утратив свою преобразующую силу, стал всего лишь нанесенным обычной краской рисунком. Без клейма чаша оплыла, да и цвет приобрела тоскливо-серый. Печать души не просто меняла внешний вид предмета, но переписывала его историю.

Получалось, что мастера, делавшего чашу, совершенно не волновал результат его деятельности. Скорее всего, он полагал, что болванка – она болванка и есть и для подделывания сойдет в том виде, в каком из-под не слишком умелых рук вышла.

Шай покачала головой и вернулась к работе. Эта печать предназначалась не для императора – Шай совсем не была готова приступать к ее созданию, однако процесс резьбы помогал ей думать.

Гаотона жестом приказал капитану Зу выпроводить всех стражников в коридор, внутри остаться только ему и прикрыть дверь. Когда распоряжение было исполнено, арбитр расположился на одном из двух колченогих деревянных стульев – других в комнатенке не имелось.

– А ты, поддельщица, – та еще загадка, – произнес он.

– Загадка? – нарочито удивленно переспросила Шай, поднимая печать и изучая внесенные на поверхность камня изменения. – И в чем же она?

– Ты поддельщица, а значит, тебя нельзя оставлять без надзора. Иначе сбежишь, едва убедившись, что это возможно.

– Так оставьте при мне стражников, – буркнула Шай, не отрываясь от работы.

– Уж извини, но я сомневаюсь, что тебе будет сложно любого из них запугать, или подкупить, или найти чем шантажировать.

Зу напрягся.

– Я не намеревался оскорбить вас, капитан, – заверил Гаотона. – Я не сомневаюсь в ваших людях, но перед нами искуснейшая лгунья, мошенница и воровка. И поверьте, подвергнувшись чарам, ваши лучшие воины обязательно станут ее марионетками.

– Ну спасибо, – хмыкнула Шай.

– Это не комплимент. Правда же, ты портишь все, к чему прикасаешься. Тебя нельзя оставить под присмотром простых смертных даже на день. И, судя по слухам, заговорить ты способна даже самих богов.

Она продолжала подчеркнуто сосредоточенно работать.

– И в кандалы тебя заковывать нет смысла – все равно выберешься, – мягко продолжил Гаотона. – Так уж получается, что мы дали тебе камень души для решения нашей… нашей проблемы. Но с его помощью ты легко превратишь цепи, скажем, в обычное мыло и сбежишь, да еще и посмеешься над нашей глупостью.

Очевидно, он ничего не смыслил в подделывании. Подделка всегда должна быть правдоподобной, а иначе трансформация не произойдет. Оковы из мыла – даже не смешно. Кто же такие сотворит?

Шай могла, например, определив состав металла, из которого изготовлены цепи кандалов, переиначить процесс их производства в прошлом и сделать одно звено бракованным. Даже если бы ей не удалось выяснить все подробности о прошлом цепи, сбежать она бы сумела: несовершенная печать не возьмется надолго, но Шай хватило бы нескольких секунд, чтобы разбить бракованное звено молотком. Правда, цепь может быть сделана не из стали, а из ралкалеста, но побегу это не помешает, лишь слегка его отсрочит. Ведь камень души есть, да и времени в избытке, значит путь к спасению непременно отыщется. Например, можно слегка трансформировать стену, добавив в ее структуру значительных трещин, а затем вырвать цепь из стены. Или можно, перекроив потолок, расшатать в нем какой-нибудь блок таким образом, чтобы он в заданное время рухнул и разбил хрупкие ралкалестовые цепи. Хотя к столь радикальным мерам следует прибегать только в самом крайнем случае.

– Не вижу повода для беспокойства, – сказала Шай, продолжая трудиться. – Подвернувшаяся работа мне очень даже интересна. К тому же за нее обещано золото. Много золота. Так зачем же убегать? И не забывайте, что при желании я бы сбежала еще раньше – из ямы.

– Ах да, конечно, – хмыкнул Гаотона. – Ты бы перевоплотила стены камеры, подожгла их и улизнула. Любопытно все же узнать, что тебе известно об антраците. О том камне, в который ты намеревалась превратить все блоки стен. Каким именно способом ты собиралась его поджечь?

«А он вовсе непрост, да и соображает отменно. Совершенно напрасно остальные арбитры не учитывают его мнение».

И в самом деле, поджечь антрацит свечой – задача вряд ли выполнимая. Ведь нагреть до температуры воспламенения необходимо целый блок или по крайней мере значительную его часть. А огонек свечи с такой задачей не совладает.

– Не вижу проблем. Часть камней я бы превратила в уголь. А еще там была деревянная кровать. Разломала бы ее и получила дрова на растопку.

– Считаешь, обошлась бы без горна? И даже без мехов? – делано удивился Гаотона. – Ладно, допустим, справилась бы ты и без мехов. Допустим, подпалила бы даже стены, но ведь при этом температура превысила бы две тысячи градусов. Вот скажи, как бы тебе удалось выжить в таком пекле? Ах, ну да! Ты же поддельщица. Смастерила бы себе из постельного белья какую-нибудь защиту, термостойкое стекло или что-нибудь наподобие. Ведь именно таким тебе виделся побег?

Шай продолжала сосредоточенно резать.

Было очевидно, что в подделывании Великие ничего не смыслят. Даже этот, старший из них. Но его житейского опыта с лихвой хватило на понимание того, что заявленным способом ей нипочем бы не удалось сбежать. Ну как можно постельное белье превратить в стекло? Да и трансформировать камни, из которых сложены стены камеры, из одной породы в другую – задача совершенно невыполнимая. Пришлось бы менять слишком многое. Например, переписывать историю камней так, словно неподалеку от каменоломен добывали и антрацит. А потом представлять, будто кто-то перепутал и завез по ошибке породу не с каменного рудника, а с антрацитового.

Как ни силься, необходимого количества перевоплощенных камней в стене не получишь.

Особенно если учесть, что о реальных каменоломнях она имеет лишь самые общие представления. Правдоподобность является ключевым условием при создании подделки, хоть магической, хоть обычной. В народе, конечно, ходят слухи, будто поддельщики запросто перевоплощают свинец в золото. Однако реальность такова, что сделать из золота свинец – дело нехитрое, а вот совершить обратное превращение почти невозможно. Придумать историю для слитка золота, в который кто-то подмешал свинец… Ложь, в общем, получалась вполне правдоподобной, но обратное будет столь невероятным, что печать для подобной трансформации долго не удержится.

– Вы впечатлили меня, ваша светлость, – наконец призналась Шай. – Рассуждаете, словно поддельщик.

Гаотона помрачнел.

– Это был комплимент, – заметила она.

– Я ценю правду, юная леди. Но подделки… – Он одарил ее взглядом разочарованного дедушки. – Я видел одну твою работу. Подделанную картину… Она замечательна и тем не менее создана лишь ради выгоды. Думала ли ты, сколь чудесные работы сотворила бы, посвяти свои способности искусству и красоте, а не богатству и обману?

– То, что я создаю, и есть великое искусство.

– Ошибаешься. Ты лишь копируешь произведения великого искусства, созданные другими. Признаю, твои подделки технически безукоризненны, но они полностью лишены души.

Руки Шай напряглись, и она едва не выронила зубило.

Да как он посмел! Одно дело – угрожать ее жизни, совсем другое – оскорблять творения! Он поставил ее в один ряд с теми… с теми поддельщиками-недоучками, что штампуют чаши.

Она хоть и с трудом, но все же улыбнулась. Тетушка Сол однажды сказала, что даже наихудшие оскорбления следует встречать улыбкой, а огрызаться только на самые незначительные. Тогда никто не догадается, что у тебя на сердце.

– Так что же дальше? – спросила она. – Мы с вами выяснили, что я самая отъявленная негодяйка и обманщица в стенах этого дворца. Но связать меня вы не можете, как не можете и доверить надзор за мной своим людям. И что же предпримете?

– Ну, – вымолвил Гаотона, – следить за твоей работой по возможности буду я сам.

Шай предпочла бы Фраву, – казалось, той манипулировать легче, но и Гаотона в качестве надзирателя был вполне приемлем.

– Как пожелаете, – заявила Шай. – Но сразу же учтите: тому, кто в подделках не разбирается, моя работа покажется чрезвычайно скучной.

– Я явился сюда не для веселья. – Гаотона жестом подозвал Зу. – Всегда буду приходить в сопровождении этого капитана. Он, единственный из Бойцов, осведомлен о ране императора… и о наших планах относительно тебя. В остальное время за тобой будут присматривать другие охранники. Но только посмей заговорить с ними о работе!

– Можете не волноваться, ни с кем разговаривать я не стану. Чем больше народу узнает о готовящейся подделке, тем меньше шансов, что она удастся.

«Более того, – подумалось ей, – стоит мне заговорить с любым охранником, как его тут же казнят – чтобы лишнего не разболтал».

Не то чтобы она любила Бойцов, но все же империю любила еще меньше. А Бойцы, они те же рабы. Ей не хотелось, чтобы кого-то убивали просто так, на всякий случай.

– Вот и славно, – проговорил Гаотона. – Кстати, за дверью ждет наша дополнительная защита от твоего побега. Прошу вас, капитан, заводите.

Зу открыл дверь. Среди охранников стоял долговязый человек в длиннющем, в пол, плаще с накинутым капюшоном. Долговязый степенно прошел в комнату, однако в его движениях было что-то неестественное. Зу затворил дверь, и вошедший откинул капюшон. Глаза его были красными, а кожа на лице – молочно-белой.

– И вы еще смеете утверждать, что мое ремесло – скверна?! – вскричала Шай.

Гаотона, не отреагировав на реплику, поднялся со стула.

– Скажи ей, – обратился он к вошедшему.

Незнакомец изучающе провел по двери длинными пальцами.

– Здесь я поставлю руну, – произнес он с заметным акцентом, указав на точку, расположенную чуть выше пояса Шай и равноудаленно от косяков. – Стоит поддельщице покинуть комнату или трансформировать дверь или руну, и я мгновенно об этом узнаю, а мои питомцы устремятся к ней.

Шай вздрогнула, а затем обратила на Гаотону пылающий взгляд.

– Понимаете ли вы, кого привели во дворец? Это же клеймящий кровью!

– Он уже себя достойно проявил, и мы высоко его ценим, – объяснил Гаотона. – Он предан нам и, самое главное, эффективен. Порой необходимо, чтобы сдержать большое зло, обращаться к помощи зла помельче.

Вновь прибывший достал что-то из-за пазухи, и Шай едва слышно зашипела. В руке клеймящий держал печать души! Грубо выполненную из кости! Его «питомцы» наверняка тоже из костей – подобия человеческой жизни, созданные из скелетов!

Клеймящий взглянул на Шай. Она в ужасе отпрянула:

– Вы не посмеете!

Зу схватил Шай за руки.

«Ночи! До чего же он силен!»

Шай запаниковала.

О, если бы у нее были при себе клейма сущности! С их помощью она бы могла дать отпор, сбежать…

Зу оторвал правый рукав ее блузки и полоснул кинжалом вдоль трицепса. Шай лишь едва почувствовала боль и вырываться не прекратила.

Подошел клеймящий и погрузил печать в рану. Затем развернулся, сделал шаг и приложил окровавленный торец к тому месту на двери, на которое указал ранее. Удовлетворенный работой, неспешно отошел в сторону. На двери осталась ярко-красная, слабо светящаяся метка в форме глаза.

И Шай ощутила резкую боль на месте пореза…

Округлив глаза, она вскрикнула.

С ней сейчас сотворили такое, что даже казнь была бы предпочтительнее.

«Возьми себя в руки, – приказала себе Шай. – Будь той, кто все вынесет».

Она глубоко вздохнула и позволила себе стать другой Шай. Имитацией самой себя, способной сохранять спокойствие даже в подобной ситуации. Это была грубая подделка, всего лишь уловка для ума, но она помогала.

Шай все-таки вырвалась из хватки Зу, а затем взяла платок, протянутый Гаотоной. Промокнула рану. Боль уже почти унялась.

Шай бросила гневный взгляд на клеймящего. Тот самодовольно ухмыльнулся. Губы его были белесыми, полупрозрачными, словно кожица слизняка. Кивнув Гаотоне, он набросил на голову капюшон, вышел из комнаты и даже дверь за собой бережно затворил.

Шай с трудом восстановила дыхание.

В работе клеймящих не было ни изящества, ни мастерства, а наличествовали лишь обман да кровь! Зато их методы были чрезвычайно действенны. Если Шай попытается бежать, клеймящий, запечатавший ее кровью дверь, сразу об этом узнает. К тому же в его распоряжении свежая кровь, настроившая печать на Шай. С ее помощью неживые питомцы смогут настичь беглянку, куда бы она ни направилась.

Гаотона вновь опустился на стул.

– Надеюсь, понимаешь, что с тобой произойдет, если вдруг осмелишься на побег? – по-отечески спросил он.

Шай посмотрела на него со злостью.

– Теперь видишь, поддельщица, насколько критична наша ситуация, – мягко продолжал он. – Если попытаешься бежать, мы без колебаний отдадим тебя клеймящему, а твои кости станут его новым питомцем. Никакой иной платы за работу он не запросил. Так что, не откладывая дело в долгий ящик, приступай к работе. Если сделаешь все, как тебе велено, избежишь незавидной участи.

День пятый

И она приступила к работе.

Начала Шай с изучения официальных отчетов о жизни императора.

Мало кто понимал, что создание подделки требует серьезнейшего погружения в исходный материал. Вообще-то, любой желающий мог бы освоить искусство подделывания, обладай он твердой рукой и умением не упускать из виду даже самые мелкие детали. А еще ему необходима была готовность тратить недели, месяцы и даже годы жизни на нудную рутину, итогом которой, быть может, и явится идеальная печать души.

Но Шай не располагала годами на предварительную исследовательскую работу, ей было отпущено менее ста дней. Поэтому она читала второпях, страницу за страницей, почти без сна и отдыха и постоянно что-то выписывала. Шай не сомневалась, что правдоподобно подделать душу другого человека за отведенный арбитрами непомерно краткий срок не удастся. Но она все же изображала кипучую деятельность, хотя на самом деле решала другую задачу. Готовила собственный побег.

Наружу ее не выпускали. Иногда в комнатенку притаскивали здоровенную бадью с теплой водой, и тогда удавалось умыться теплой водой и переодеться в свежую одежду, доставленную вместе с бадьей. И за Шай неусыпно присматривали. Не исключая даже того времени, когда она мылась, переодевалась или справляла естественную нужду единственным доступным здесь способом, а именно – сидя на горшке.

Каждый день приходил клеймящий кровью и обновлял оттиск печати на двери. И каждый раз ему вновь требовалась кровь Шай, и на ее руках появлялись новые неглубокие порезы.

А еще к ней частенько наведывался Гаотона – оценивающе наблюдал за тем, как она читает, но ненависти в глазах вроде не было.

Шай же, постоянно прокручивая в уме различные способы побега, вскоре осознала, что есть шанс все-таки втереться к престарелому арбитру в доверие. А затем, если повезет, и манипулировать им удастся.

День двенадцатый

Шай вдавила печать в столешницу.

Печать души оставляла осязаемый оттиск на любом материале. Шай повернула ее вполоборота. Краска не размазалась. Как-то один из наставников объяснил ей: происходит это потому, что печать соприкасается с душой предмета.

Шай приподняла печать над столом. На нем осталось яр-ко-красное рельефное изображение, как будто вырезанное искусным мастером. В тот же миг неказистый, неполированный кедровый стол преобразился в ладно скроенный, с тончайшей резьбой и серебряной инкрустацией на кромках столешницы и ножках. От безукоризненно гладкой, покрытой густым слоем лака поверхности отразился огонь стоявших перед поддельщицей свечей.

Только что читавший Гаотона выпрямился, а стоявший у двери Зу обеспокоенно дернулся.

– Что это? – требовательно спросил Гаотона.

Шай провела пальцами по крышке стола.

– От прежнего у меня были занозы, – сообщила она, удобнее усаживаясь на стуле.

Тот натужно заскрипел.

«Ты следующий», – решила поддельщица.

Гаотона, будто не веря, что перед ним не иллюзия, приблизился и прикоснулся к столу. Тот, разумеется, оказался настоящим.

– Драгоценное время на мебель потратила?

– Такая работа помогает мне думать.

– Делом занимайся, а не чепухой! – вознегодовал Гаотона. – Империя в опасности!

«Какая там империя, – подумала Шай. – Только ваше правление в ней».

Прошло уже одиннадцать дней, а ей никак не удавалось найти подход к Гаотоне. Не находилось ни одной зацепки.

– Я не покладая рук тружусь над вашей проблемой, – произнесла она. – И проблема эта, скажу я вам, вовсе не из легких.

– А столик заменить для тебя, напротив, легче легкого?

– Разумеется! – охотно подтвердила Шай. – Тут работы всего ничего – переписать историю стола так, будто бы за ним должным образом следили, а не бросили рассыхаться.

Гаотона, осматривая столик, присел на корточки.

– Но эта резьба, инкрустации… Ведь изначально их и в помине не было.

– Ну, я добавила незначительные детали от себя.

Признаться, Шай и сама пока не знала, полностью ли ей удалась трансформация. Не исключено, что через минуту-другую действие печати развеется, а стол опять станет прежним, неказистым. И все же она полагала, что весьма точно угадала прошлое предмета. В хрониках, которые она сейчас изучала, упоминалось, какие подарки откуда были привезены.

«Конкретно этот стол, – думалось ей, – наверняка доставили из далекого Свордана и подарили предшественнику Ашравана. Отношения со Сворданом затем порядком разладились, стол убрали с глаз долой и думать о нем позабыли».

– Я очень долго изучал древнее искусство, – проговорил Гаотона, по-прежнему рассматривая столик. – Но никак не пойму, к какому периоду он относится? К династии Виварэ?

– Нет.

– Это копия работ Шамрава?

– Нет.

– Тогда что же?

– Ничего, – раздраженно произнесла Шай. – Это совсем не копия, а все тот же стол, просто слегка улучшенный. В этом заключался один из основополагающих принципов создания хорошей подделки: был бы оригинал чуть лучше, и люди могли бы предпочесть фальшивку, потому что она превосходит подлинник.

Гаотона поднялся, и взгляд его был озадаченным.

«Он наверняка опять полагает, что мой талант растрачивается понапрасну», – подумала Шай раздосадованно и отодвинула от себя пачку бумаг, в которых со слов придворной челяди в деталях расписывалась жизнь императора. Эти бумаги принесли по просьбе Шай, поскольку ей нужна была неприглаженная правда, касавшаяся жизни императора, а не только сухие строчки из официальных летописей и хроник.

Гаотона вернулся к своему стулу.

– Честно говоря, в голове не укладывается, как можно считать преобразование стола пустячным делом. Я, конечно, догадываюсь, что трансформировать стол значительно проще, чем выполнить наше поручение, но все же и то и другое представляется мне непостижимым.

– Переделать душу человека непомерно сложнее, чем стол.

– Теоретически я, конечно, это понимаю. Но вот практически… В чем тут разница?

Шай пристально посмотрела на него.

«Похоже, он стремится побольше разузнать о том, чем я занимаюсь».

Он, разумеется, понимал, что она попытается сбежать. И оба старательно делали вид, что ни о чем подобном не догадываются.

– Ладно. – Шай встала и подошла к стене. – Поговорим о создании подделок. Стены камеры, в которой вы меня держали, сложены из сорока четырех пород камня. Все это только ради того, чтобы задержать меня на максимально возможное время. Чтобы сбежать, мне пришлось бы выяснить состав и происхождение каждого блока. А для чего?

– Для того, чтобы подделать стену. Это же понятно.

– Хорошо. Но зачем мне переписывать историю каждого отдельного блока? – спросила она. – Ведь можно заменить один блок или несколько, сделать между ними какой-нибудь туннель или лаз и просто удрать.

– Я… – Он нахмурился. – Признаюсь, ответа у меня нет.

Шай провела рукой по стене комнаты. Стена была покрашена, хотя за давностью лет краска во многих местах шелушилась, а кое-где свисала рваными лоскутами. Под пальцами отчетливо чувствовались отдельные блоки.

– Все в этом мире, Гаотона, пребывают в трех реальностях: Физической, Когнитивной и Духовной. Физическая – это то, что мы видим и осязаем. Когнитивная отражает то, как наш разум воспринимает объект и как объект воспринимается самим собой. В Духовной же реальности находится душа объекта, сама его сущность, а также все его связи с предметами и людьми, его окружающими.

– Да пойми ты наконец, – нетерпеливо произнес Гаотона, – меня не пронять языческими байками.

– Ну да, конечно, вы же служите солнцу, – с трудом подавив смешок, вымолвила Шай. – Ой, нет, восьмидесяти солнцам. И несмотря на то что все они как две капли воды похожи друг на друга, вы верите, что каждый день восходит новое… В любом случае вы попросили рассказать о моем искусстве и объяснить, почему воссоздать душу императора значительно сложнее, чем трансформировать стол. Идея реальностей играет здесь важную роль.

– Ну хорошо, хорошо. Продолжай.

– Итак. Если предмет существует как единое целое продолжительное время и воспринимается окружающими таковым тоже долгое время, то этот предмет и сам все сильнее и сильнее воспринимает себя единым целым. Возьмем, например, наш стол. Он состоит из некоторого количества различных деревянных частей. Но воспринимаем ли мы его как набор этих составных частей? Мы воспринимаем его как единое целое. Таким образом, чтобы подделать стол, мне нужно представить его целостным. Аналогичным образом обстоит дело и со стеной. Стена в моей камере существует уже давно, а потому ощущает себя единым целым. Возможно, отдельные блоки все еще воспринимают себя обособленно от стены, но, если бы я попыталась поработать с ними, мне бы непременно воспрепятствовала стена. Ведь сама она воспринимает себя уже как единое целое.

– Сама стена, – бесцветным голосом заговорил Гаотона, – воспринимает себя уже как единое…

– Вот именно.

– Ты говоришь так, будто стена наделена душой.

– Все вещи наделены душой, – уверенно заявила Шай. – Каждый объект как-то воспринимает себя. Ключевую роль играют связи и намерения. И именно поэтому, уважаемый господин арбитр, я не могу просто переписать личность вашего императора, оттиснуть на нем печать и на том покончить с делом. Например, в семи отчетах сказано, что любимый цвет императора – зеленый. А почему именно зеленый, вам известно?

– Нет, – признался Гаотона. – А тебе?

– Мне тоже пока не известно, – призналась Шай. – Предполагаю, что данный цвет нравился брату Ашравана, умершему, когда Ашравану было всего шесть. Тогда получается, что император обожает этот цвет, поскольку он напоминает о безвременно ушедшем родственнике. А может быть, император любит зеленый из-за чувства привязанности к родине? Ведь он родился в Укурги, а флаг в этой провинции как раз зеленый.

Гаотона, казалось, растерялся.

– Неужели принимать во внимание необходимо и столь ничтожную мелочь?

– Ночи! Конечно же! И еще тысячи и тысячи подобных мелочей. Я могу в некоторых случаях ошибиться, да наверняка ошибусь, однако надеюсь, что это не сильно повлияет на результат. Вероятно, у поддельного императора будет слегка другой характер, и это нормально, ведь все люди день ото дня меняются. Но если я допущу слишком много ошибок, характер уже не будет иметь значения, потому что печать не возьмется. Предполагаю, что, если печать на императоре придется обновлять каждые пятнадцать минут, поддерживать иллюзию станет невозможно.

– Разумно предполагаешь.

Шай снова села и, вздохнув, вернулась к отчетам.

– Ты сказала, что справишься, – проговорил Гаотона.

– Да, сказала.

– И ты уже проделывала подобное с собственной душой.

– Свою душу я знаю досконально, – заявила Шай. – Знаю все события моей жизни, всю подноготную. Доподлинно знаю, что нужно изменить, чтобы добиться требуемого эффекта, но даже собственные клейма сущности сотворить без ошибок было весьма непросто. Теперь же мне предстоит не только проделать подобное для другого человека, но и сами преобразования сотворить значительно более обширные, чем в случае с собственной душой. А на все про все мне отпущено менее ста дней.

Гаотона кивнул.

– А теперь скажите, что вы делаете для поддержания иллюзии, будто император находится в добром здравии, – попросила Шай.

– Мы делаем все необходимое.

– И все же меня одолевают сомнения. Согласитесь, в обмане я разбираюсь куда лучше большинства из ныне живущих.

– Думаю, ты удивишься, узнав, насколько и мы тоже поднаторели в области обмана, – возразил Гаотона. – Мы же, в конце-то концов, политики.

– Ладно, ладно… А еду вы ему посылаете?

– Разумеется, – ответил Гаотона. – Блюда в императорские покои доставляются трижды в день, на кухню возвращаются пустые тарелки, хотя императора, конечно, тайно кормят отваром. С посторонней помощью он все выпивает, но взгляд его остается пустым, и сам он словно глухонемой.

– А ночной горшок?

– Он не в состоянии следить за собой, – ответил Гаотона, поморщившись. – Мы надеваем ему подгузник.

– Ночи! И никто горшок для виду не выносит? Не находите, что это выглядит подозрительно? Что начнутся перетолки между прислугой и охраной? Такие вещи необходимо учитывать!

Гаотона покраснел.

– Прослежу, чтобы горшок выносили. Но, признаться, мне не нравится, что кто-то еще будет входить в покои императора. Ведь тем выше вероятность, что случившееся раскроется.

– Подберите кого-нибудь, кому полностью доверяете, – посоветовала Шай. – А вообще, предлагаю ввести правило, позволяющее войти к императору, только имея при себе специальную пластинку с вашим личным знаком. Да, я уже слышу ваши возражения, слышу, что, мол, часть дворца поблизости от императорских покоев и без того прекрасно охраняется. Знаю, изучала, когда готовила ограбление галереи. Только вот подосланные убийцы убедительно доказали слабость вашей охраны. Настоятельно предлагаю последовать моему совету. Чем больше уровней безопасности, тем лучше. Если перестанет быть тайной случившееся с императором, сидеть мне снова в клетке… и ждать казни.

Гаотона со вздохом кивнул:

– Какие еще будут предложения?

День семнадцатый

Просочившись сквозь трещины в оконной раме, прохладный ветерок принес в комнату Шай запах незнакомых специй и низкий гул голосов. Город снаружи отмечал Дельхабад – праздник, о котором всего лишь два года назад никто и слыхом не слыхивал. Таким образом фракция «Наследие» возрождала из пучины забвения очередное древнее торжество, склоняя общественное мнение в свою пользу.

А толку-то? Ведь империя – не республика. Правом возведения на престол нового императора обладают лишь арбитры различных фракций.

Шай переключила все свое внимание с праздника за окном на дневник императора.

«Я наконец согласился с требованиями членов фракции, – гласила очередная запись. – Предложу мою кандидатуру на пост императора, как настаивает Гаотона. Болезнь с каждым днем все больше подрывает здоровье Йазада, и уже скоро будет избран его преемник».

Шай отметила в своих записях, что Гаотона настоятельно призывал Ашравана добиваться престола. А ведь позже Ашраван в своем дневнике отзывался о Гаотоне весьма пренебрежительно.

Что в их отношениях изменилось?

В поисках разгадки Шай обратилась к другой записи, сделанной годы спустя.

Личный дневник императора Ашравана ее очаровал. Император вел его от руки, и инструкция на титуле гласила, что дневник надлежит уничтожить сразу же после его смерти.

Дневник арбитры выдали ей с превеликой неохотой. Его же надлежало сжечь! Но у арбитров имелся железный аргумент: император еще не умер. Телом он вполне жив, а значит, пока нет необходимости уничтожать записи.

Они говорили с уверенностью, но Шай видела в их глазах сомнения. Разгадать арбитров не составляло труда – всех, кроме Гаотоны, чьи мысли продолжали ускользать от нее. Эти люди не понимали, почему император вел дневник, зная, что потомки никогда не прочитают и не оценят его записи. Зачем доверять свои мысли бумаге, если не для того, чтобы их прочитали другие? «Арбитрам также не дано понять, – подумала Шай, – почему поддельщица получает удовольствие от создания фальшивки. И как она может радоваться тому, что люди любуются ее изделием, а не шедевром, о подмене которого никто даже не догадывается».

Дневник рассказал ей об императоре намного больше, чем официальные хроники, и причиной служило не только его содержание. Страницы потерлись от постоянного листания. Да, Ашраван хотел, чтобы его записи читались, но не потомками, а только им самим.

Так какие же воспоминания Ашраван подбирал столь тщательно, что снова и снова перечитывал их в своем дневнике? Был ли император тщеславен и в силу этого наслаждался былыми победами? Или, наоборот, не был уверен в себе? А может, он часами искал подходящие слова, желая оправдать совершенные в прошлом ошибки?

Дверь в комнату без стука отворилась. Да и зачем стучать? Ведь Шай уже лишили всякого подобия личной жизни, она по-прежнему пленница, возросла только ее значимость.

В сопровождении капитана Зу в комнатенку величаво вошла арбитр Фрава. На ней была мантия мягкого фиолетового цвета, и на сей раз в поседевшую косу слуги вплели ленты золотого и фиолетового цветов.

Шай неслышно вздохнула и поправила очки. Гаотона ведь ушел праздновать вместе со всеми, и она уже готовилась провести ночь, штудируя документы и обдумывая предстоящую работу, а заодно и предстоящий побег.

– Мне сообщили, – надменно произнесла Фрава, – что ты не очень-то торопишься.

Шай отложила книгу.

– На самом деле подготовка заняла совсем немного времени, и я уже приступаю к изготовлению печатей. Сегодня я напомнила арбитру Гаотоне, что мне все еще нужен человек, хорошо знающий императора. Связь между ними позволит мне должным образом опробовать печати. Разумеется, действие оттисков продержится недолго, но, надеюсь, времени хватит на проверку предварительных предположений.

– Подходящего человека для тебя подберем. – Фрава прошлась вдоль стола, ведя по полированной поверхности пальцами, остановилась возле его угла и слегка надавила на красный оттиск. – Как я погляжу, ты немало усилий вложила в трансформацию стола, но оттиск сразу бросается в глаза. Почему ты не спрятала его снизу?

– Потому что горжусь своей работой, – объяснила Шай. – Любой поддельщик, выдайся ему возможность, внимательно осмотрит мое творение и по достоинству оценит.

Фрава фыркнула:

– Тебе нечем гордиться, воровка. Да и вообще, ты занимаешься подделками, но разве смысл их создания не в том, чтобы никто не узнал об их лживой природе?

– Когда как, – ответила Шай. – Конечно, если незаконно копируешь картину, факт подделки лучше не афишировать. Но если занимаешься подделыванием, то скрытность – лишь помеха делу. Оттиск на этом столике уже никуда не денется. Всем своим видом он говорит о приложенном мною труде. Которым вовсе не грех гордиться.

В этом заключался странный парадокс ее жизни. Занятие поддельщика – это не только печати души, это искусство подражания во всей его полноте. Почерки, предметы искусства, личные печати… Прежде чем приступить к изучению печатей души, будущие поддельщики, обучением которых в народе Шай занимались почти тайно, осваивали все обычные виды подделок.

Печати души – высшая форма этого искусства, но их же и труднее скрыть. Да, можно поставить оттиск на часть предмета, не бросающуюся в глаза, а затем замаскировать. Шай доводилось так делать. Тем не менее, пока остается оттиск и риск его обнаружения, подделку нельзя назвать совершенной.

– Оставьте нас, – вдруг приказала Фрава стражникам.

– Но… – попытался возразить Зу, шагнув вперед.

– Не в моих привычках повторять, капитан, – отрезала Фрава.

Он заворчал под нос, но все же поклонился, а затем злобно посмотрел на Шай. Казалось, одаривать ее угрожающими взглядами стало в последние дни его второй работой. Тем не менее Зу вслед за подчиненными вышел и захлопнул дверь.

Обновленный с утра оттиск печати клеймящего кровью выделялся на двери. Клеймящий приходил каждое утро в одно и то же время – Шай делала на этот счет специальные записи. Если же он слегка задерживался, исходящий от метки свет перед самым его визитом слабел… Оставалось лишь надеяться, что однажды клеймящий не успеет, но пока он являлся вовремя.

Фрава внимательно наблюдала за Шай, будто что-то просчитывая. Шай же неотрывно смотрела арбитру в глаза.

– Зу, наверное, опасается, что я в его отсутствие сотворю с вами что-нибудь ужасное.

– Зу не блещет великим умом… хотя, когда следует кого-то устранить, он незаменим. Надеюсь, тебе не доведется испытать его сильные стороны на себе.

– Неужели совсем не страшно? Ведь вы остались наедине с монстром.

– Не с монстром, а всего лишь с оппортунистом, – ответила Фрава, подойдя к двери и вглядевшись в светящийся оттиск. – Вреда ты мне не причинишь. Тебе наверняка интересно, почему я выпроводила стражу.

«На самом деле, – подумала Шай, – я совершенно точно знаю, почему ты это сделала. Равно как и то, почему ты выбрала час, когда остальные арбитры гуляют на празднике и точно не застанут тебя здесь».

Предложение! Сейчас оно наконец прозвучит.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – начала Фрава, – сколь много пользы извлекла бы империя, прислушивайся император к гласу мудрости, который бы… ему своевременно давал советы?

– Уверена, что император Ашраван к мудрым советам всегда прислушивался.

– Иногда прислушивался, – согласилась Фрава. – Но временами он становился просто невыносим. По-моему, было бы замечательно, если бы после перерождения император утратил эту свою досадную черту. Ты согласна со мной?

– А я-то полагала, будто вам нужно, чтобы он и впредь поступал в точности как прежде, – делано удивилась Шай.

– Все верно. Но я знаю, что ты, одна из величайших поддельщиц в истории, особенно преуспела в создании печати собственной души. И тебе, конечно, по силам в точности воссоздать душу нашего бесценного Ашравана, одновременно с тем наделив его склонностью к голосу разума… Особенно к голосу разума определенных лиц.

«Огненные ночи! – подумала Шай. – Да ты толкаешь меня на то, чтобы я прорубила для тебя черный ход в душу императора. И тебе даже хватает наглости говорить об этом совершенно прямо, без обиняков!»

– Возможно, я… воплощу в жизнь ваши благие пожелания, – пробормотала Шай, будто обдумывая подобную возможность впервые. – Но хотелось бы также и мне рассчитывать на достойное вознаграждение.

– Будет тебе достойное вознаграждение, – заверила Фрава. – Насколько я понимаю, сразу после освобождения ты планируешь покинуть столицу. Но стоит ли? Если столичные власти станут к тебе благосклонны, перед тобой откроются воистину шикарные возможности.

– Давайте ближе к делу, арбитр, – заявила Шай. – Мне предстоит долгая ночка напряженной работы. И я вовсе не настроена упражняться в словесности.

– В городе процветает торговля контрабандой, – поспешно заявила Фрава. – И за этой торговлей пока что приглядываю я. Но если добросовестно выполнишь поставленную мною задачу, надзор за этой деятельностью я поручу тебе одной.

Фрава, подобно прочим непосвященным, совершила стандартную ошибку, предполагая, что знает причину, по которой Шай занимается своим ремеслом. Фрава была уверена, что контрабандист и поддельщик – по сути одно и то же, поскольку и тот и другой сознательно нарушают законы. А значит, Шай уцепится за столь соблазнительную возможность.

– Заманчивое предложение, – вымолвила Шай, пуская в ход свою самую искреннюю улыбку из тех, что граничат с откровенной ложью.

Ответная улыбка Фравы была широкой.

– Я ухожу, а ты поразмысли над моим предложением. – Фрава открыла дверь и громко хлопнула в ладоши, давая стражникам знак войти.

Шай в изнеможении опустилась на стул.

Уже не первый день она ожидала чего-то подобного. Ожидала, но все же предложение Фравы ее напугало.

Обещание награды – обман. Возможно, эта женщина и впрямь способна поручить Шай взимание дани с торговцев контрабандой, но делать этого она не станет. Возможно, Фрава не планирует убить Шай в ближайшем будущем, но что помешает ей сделать это после того, как та примет предложенный пост?

И если бы только это…

«Фрава уверена, что вложила в мою голову идею насчет управления сознанием императора. Но положиться на созданную мною подделку она отныне не может, поскольку не сомневается, что лазейку я сооружу. Да только лазейка в итоге даст мне, а вовсе не ей полный контроль над Ашраваном».

И что из этих умозаключений следует?

А однозначно из них следует то, что у Фравы на подхвате есть как минимум один поддельщик, которому она абсолютно доверяет. Этому поддельщику, разумеется, недостает ни таланта, ни смелости для самостоятельного изготовления печати чужой души. Но он при необходимости тщательно изучит работу Шай и обнаружит созданные ею лазейки. А затем изготовит печать души так, что управление императором в свои руки возьмет Фрава. Мало того, он, скорее всего, в состоянии даже закончить работу Шай, если эта работа окажется более или менее близка к завершению.

Шай намеревалась потратить большую часть отпущенных арбитрами дней на тщательную подготовку к побегу. А теперь она поняла, что казнить ее могут в любой момент.

День тридцатый

– Что ни день, то что-то новенькое, – произнес Гаотона, придирчиво осматривая витраж.

Витраж этот был особенно вдохновенной работой Шай. Попытки отреставрировать окно с помощью подделывания проваливались одна за другой. Даже в самом лучшем случае оно уже минут через пять превращалось в прежнее – разбитое, разболтанное, с щелями по краям.

Но неожиданно Шай обнаружила застрявший в раме кусочек цветного стекла и сразу сообразила, что окно это, оказывается, как и многие другие во дворце, некогда было витражом. Витраж, очевидно, разбили в стародавние времена, но чинить его или заменять новым мастера не соизволили, а просто вставили в потрескавшуюся раму обычное стекло.

Шай восстановила окно, приложив печать к правому нижнему углу рамы, и теперь оно выглядело так, будто кто-то хозяйственный своевременно обнаружил и устранил изъян. Печать на этот раз сработала правильно, окно стало вновь считать себя красивым и превратилось в изящный витраж.

– Вы обещали, что сегодня приведете испытуемого для проверки промежуточного этапа моей работы, – напомнила Шай.

Она сдула пыль с печати, которую только что вырезала, и с обратной, лишенной гравировки стороны нанесла резцом несколько простеньких штрихов, знаменующих готовность изделия. Ей всегда казалось, что знак похож на очертания ее родины, Май-Пон.

Печать была готова, заключительные штрихи сделаны, и Шай поднесла ее к пламени свечи.

Такова была особенность камня души – при соприкосновении с огнем он затвердевал намертво. Это был необязательный этап. Фиксирующего знака на тыльной стороне вполне хватило бы, а печать можно было вырезать на чем угодно, лишь бы рисунок был верным. Однако благодаря способности затвердевать камень души особенно ценился как материал для печатей.

Когда печать почернела от копоти с обеих сторон, Шай поднесла ее к губам и сильно подула. Сажа слетела, и взору открылся красивый, отливающий красно-серым, подобный мрамору камень.

– Свое обещание я, разумеется, сдержал, – сообщил Гаотона.

Шай откинулась на спинку стула, который недавно, как и намеревалась, переделала из расхлябанного в удобный и изящный.

Кем же окажется испытуемый, которого во имя великой цели арбитры обрекли терпеть безмерные страдания от богопротивного ремесла Шай? Кто-нибудь из личной охраны императора? А может, мелкий служка, например личный писарь?

Гаотона подошел к столу и опустился на второй стул.

– Ну и где наш испытуемый? – Шай в нетерпении взглянула на дверь, рядом с которой, как обычно, застыл капитан Зу.

Гаотона развел руками:

– Начинай.

Шай резко выпрямилась.

– Вы?!

– Да, я.

– Но вы же арбитр! Один из самых влиятельных людей в империи!

– Я? Один из самых влиятельных? Да я как-то этого и не заметил. В любом случае моя кандидатура полностью соответствует требуемым тобой параметрам: родился я там же, где и Ашраван, и знаю его весьма и весьма близко.

– Но ведь сущест… – Шай запнулась на полуслове.

Гаотона слегка наклонился и скрестил на груди руки.

– Мы с коллегами долго обсуждали разные кандидатуры. Но в конце концов сошлись на том, что не имеем права подвергать воздействию твоего богохульства не вовлеченных в решение данной проблемы, обычных верноподданных императора. Оставалось одно: пойти на испытание кому-то из нас.

Шай мотнула головой, стряхивая оцепенение.

«По велению Фравы любой во дворце стал бы подопытным кроликом! Да и по приказанию других арбитров стал бы. Несомненно, Гаотона сам напросился».

Все арбитры без исключения считали его основным конкурентом. То есть их более чем устраивало, что Гаотона станет жертвой ужасных деяний Шай. Она, разумеется, не намеревалась причинять ему вред, но разве Великого убедишь в этом словами?

Шай придвинула стул к Гаотоне, открыла коробочку и извлекла из нее печать из тех, что вырезала за последние три недели. Как ни странно, но ей хотелось успокоить Гаотону, и потому она пустилась в разъяснения:

– Эти печати не возьмутся. Иными, понятными и не поддельщику словами, изменения, вызванные печатями, крайне неправдоподобны и вряд ли продержатся более минуты.

Гаотона задумался, затем кивнул.

– Душа человека значительно отличается от души любой вещи, – продолжала Шай. – Человек, постоянно развиваясь, меняется. Поэтому оттиск печати на человеке обладает особенностью очень быстро терять свой эффект, в отличие от тех, что наложены на вещи. Эффект даже самой виртуозной печати, наложенной на человека, как правило, пропадает менее чем через день. Даже изменения, вызванные во мне собственными клеймами сущности, к примеру, нивелируются самое большее через двадцать шесть часов.

– А как же душа императора?

– Если я создам его печать правильно, – отвечала Шай, – то возобновлять ее оттиск придется каждое утро, точно так же, как проделывает это с моей дверью клеймящий. Но, в отличие от печати клеймящего, моя будет сделана так, что ежеутренне император будет просыпаться, помня все, что с ним произошло накануне. Однако как телу не обойтись без сна, так и печати – без обновления. И я надеюсь, что создать окончательную печать мне удастся так качественно, что выполнять ритуал каждый вечер сможет кто угодно, даже сам Ашраван.

Шай протянула Гаотоне черновую печать, и тот принялся сосредоточенно крутить ее в руках.

– Каждая печать, которую мы сегодня испытаем, меняет прошлое весьма незначительно, – продолжила она. – Проверку пройдут лишь некоторые малозаметные черты характера. Вы с Ашраваном во многом схожи, из чего следует, что если все, проделанное мною раннее, выполнено без изъянов, то печати на вас возьмутся. Но все же вы не он, поэтому внесенные в вас изменения даже в самом лучшем случае продержатся совсем недолго.

– Ты имеешь в виду, что в руках у меня – шаблон души императора? – спросил Гаотона, пристально глядя на печать.

– Нет, лишь подделка ее малой части. Я даже не уверена, что конечный результат будет рабочим. Насколько мне известно, аналогов тому, что я сейчас делаю, не было никогда. Хотя существуют упоминания о том, что кто-то подделывал чужую душу в своих… неблаговидных целях. В своей работе я основываюсь на этих сведениях. Насколько я знаю, если на вас печати продержатся хотя бы минуту, на императоре они возьмутся куда лучше, ведь они основаны именно на его прошлом.

– Небольшая часть его души… – едва слышно пробормотал Гаотона, отдавая Шай печать. – Правильно ли я понимаю, что созданные тобой печати ты в итоге не станешь использовать? Они послужат лишь для сегодняшней проверки?

– Правильно. Однако те элементы, что сейчас сработают, войдут в конечное изделие. Можно сказать, что эти печати – одиночные буквы с большого свитка; когда я закончу, я смогу собрать их вместе и рассказать с их помощью историю. Историю о прошлом и характере человека. К сожалению, даже если подделка возьмется, небольшие различия с оригиналом будут неизбежны. Поэтому настоятельно советую вам распространять слухи о ранении императора: мол, тот получил сильный удар по голове, и тогда, если различия вдруг окажутся очевидными, их легко будет объяснить.

– Уже ходят слухи о его смерти, – признался Гаотона. – И слухи эти напористо распространяются фракцией «Слава».

– Ну так всенародно объявите, что он не погиб, а всего лишь ранен.

– Но…

Шай подняла печать.

– Даже если я совершу почти невозможное, поддельная память не будет полной. Она будет содержать лишь то, что об императоре прочитала или о чем догадалась я. Несомненно, у Ашравана было множество частных, незадокументированных бесед, о содержании которых мне ровным счетом ничего не известно. Я наделю его развитым умением притворяться – я хорошо разбираюсь в таких вещах, – но на одном притворстве далеко не уедешь. Однако личность его все равно будет подделкой, и рано или поздно провалы в памяти обнаружатся. Активно распространяйте слухи, Гаотона, и они вам сослужат хорошую службу.

Кивнув, Гаотона закатал рукав и подставил руку. Шай подняла печать. Гаотона вздохнул, зажмурился и кивнул еще раз. Как всегда, когда Шай имела дело с живой плотью, ей на миг показалось, что печать продавливает нечто твердое. Словно рука Гаотоны вдруг стала каменной.

Странное от этого возникает чувство, когда работаешь с живым человеком. Шай повернула и вытащила печать, оставив на руке Гаотоны красный оттиск. Она извлекла карманные часы и взглянула на секундную стрелку.

От печати поднимались тонкие струйки красного дыма; такое происходило, только если печать ставили на живой объект. Душа сопротивлялась изменениям. Но печать не рассеялась мгновенно. Шай выдохнула. Добрый знак.

Интересно… Если поставить такую печать на императора, как поведет себя его душа? Отторгнет ли привнесенные изменения? А может, наоборот, сообразив, что ее излечивают от раны, обрадуется, как то окно, которое отчаянно жаждало вернуть себе былую красоту?

Гаотона открыл глаза.

– Твоя печать… Она сработала?

– Пока держится, – сказала Шай.

– Ни малейшей разницы не ощущаю.

– Так и должно быть. В будущем император, если ощутит на себе печать, заподозрит неладное. А теперь говорите не задумываясь первое, что придет в голову. Ваш любимый цвет?

– Зеленый, – ответил Гаотона.

– Почему?

– Потому что… – Гаотона озадаченно склонил набок голову. – Просто потому, что он мне нравится.

– А как насчет вашего брата?

– Я его почти не помню. Он умер, когда я был еще совсем ребенком.

– И случилось это как нельзя кстати, – бросила Шай. – Ведь император из него вышел бы никудышный. Если бы его, конечно, вообще выбрали…

Гаотона поднялся.

– Не смей говорить о нем плохо! Да я тебя… – Он напрягся, глядя на Зу, который уже потянулся к рукояти меча. – Я… Брат?

Действие печати рассеялось.

– Минута и пять секунд, – пробормотала Шай, взглянув на часы. – Для начала неплохо.

Гаотона рассеянно прикоснулся тыльной стороной кисти ко лбу.

– Кажется, я помню брата. Но… у меня его нет и отродясь не бывало. И все же я помню, как боготворил его, и помню ту боль, что пережил, когда он умер. Ох и плохо же мне тогда было…

– Сейчас это пройдет, как после кошмарного сна, а уже через час вы ничего толком не вспомните. – Шай сделала на листе пометки. – Мои слова насчет брата вы восприняли чрезвычайно бурно. Да, Ашраван, можно сказать, боготворил его. Но чувств своих никогда не выказывал, храня их глубоко под сердцем. Возможно даже, из-за убеждения, что император из брата получился бы лучше, чем из него.

– Ты уверена?

– Насчет брата? Конечно уверена. Эту печать я слегка подправлю, но считаю, что в целом она удалась.

Гаотона откинулся на спинку стула и принялся сверлить Шай глазами, будто намереваясь добраться до самых потаенных мыслей, до самой души.

– Ты отменно разбираешься в людях, – проговорил он наконец.

– Этому учат задолго до того, как допускают к камням души.

– Такой талант, и… – прошептал Гаотона.

Шай охватило раздражение.

С какой стати этот старик смеет судить ее и упрекать в том, что она понапрасну растрачивает свою жизнь? Подделывание и есть ее жизнь! И ее истинная страсть!

Она подумала об одном, очень особенном клейме сущности, которое сейчас было заперто со всеми остальными. О самом дорогом из пяти, несмотря на то что Шай ни разу им не воспользовалась.

Она сделала вид, что не замечает пристальный взгляд Гаотоны. Обижаться – непозволительная роскошь. Тетушка Сол всегда говорила, что самая большая опасность в жизни – гордыня.

– Давайте проверим следующую печать.

– Хорошо, давай. Но знаешь, я уже порядком запутался. Твои предыдущие рассказы дали мне пусть и общие, но все же представления о процессе подделывания. А теперь мне совершенно непонятно, каким образом печать вообще сработала на мне. Ведь ты же сама уверяла, что подделывание требует максимального правдоподобия. Но в моем случае о каком правдоподобии речь? Ведь у меня не было никакого брата.

– Что ж, попробую объяснить. – Шай поудобнее уселась на стуле. – Я переписала вашу душу, сделав ее в некоторой степени подобной императорской. Точно так же я недавно переписала душу окна, поставив в него новый витраж. В обоих случаях изменения сработали благодаря тому, что были уже знакомы с объектами. Оконная рама и раньше имела представление о витраже. Ведь когда-то он в ней находился, и, несмотря на серьезные повреждения в прошлом, память о витраже сохранилась. Мне оставалось лишь овеществить эту память. Что касается вас, то вы провели немало времени с императором. Благодаря этому ваша душа знает его душу точно так же, как и рассмотренная нами оконная рама знает витраж. Я поставила вам на руке печать, и ваша душа получила частичку того, о чьем существовании отлично знала и прежде… Хотя, разумеется, знания этого хватило лишь ненадолго, и вскоре ваша душа напрочь отвергла эффект изготовленной мною печати.

Взгляд Гаотоны в смятении блуждал, сам же арбитр хранил молчание.

– Вы, наверное, считаете все сказанное мной суеверной чепухой? – некоторое время спустя спросила Шай.

– Звучат твои слова… весьма мистически. – Гаотона развел руками. – По-твоему, окно имеет представление о витраже, а человеческая душа – о душе другого, близкого ему человека?

– Эти принципы действуют независимо от наших желаний, – сказала Шай и приготовила следующую печать. – Мы думаем об окнах, мы знаем о них; в духовном пространстве формируется… понятие о том, что такое окно. Оно обретает своего рода собственную жизнь. Вне зависимости от того, принимаете вы мои объяснения или нет, факты остаются неизменными: я могу проверять печати на вас, и если они держатся больше минуты – это несомненное свидетельство, что я на верном пути. Конечно же, в идеале мне бы опробовать мои творения на самом императоре, но, увы, в своем нынешнем состоянии разумно отвечать на вопросы он не сможет. Мне нужно не только добиться того, чтобы печати взялись, но и правильно их сочесть. А для этого необходимо, чтобы вы описывали свои ощущения. Так я смогу скорректировать узоры должным образом. Подставляйте руку – проверим действие очередной печати.

– Хорошо. – Гаотона приготовился.

Шай приложила к его руке новую печать, провернула на пол-оборота, отняла ее, и оттиск на руке Гаотоны, полыхнув красным, бесследно исчез.

– Проклятье! – буркнула Шай.

– Что случилось? – Гаотона коснулся пальцами предплечья, но лишь размазал чернила – оттиск пропал так быстро, что даже не успел их задействовать.

– Похоже, что ничего. – Шай внимательно рассматривала поверхность печати, выискивая дефекты. – С этой я, очевидно, ошиблась, причем весьма радикально.

– А каких именно черт характера императора касалась эта печать?

– Именно тех, что сподвигли Ашравана стать императором. Разразите меня огненные ночи! Я ведь ни секунды в ней не сомневалась! – Шай, покачав головой, отложила печать в сторону. – Получается, что Ашраван стал императором вовсе не потому, что в глубине души хотел доказать семье, что действительно способен им стать. И даже не ради того, чтобы наконец-то выйти из тени брата.

– Я скажу тебе, поддельщица, почему он это сделал, – произнес Гаотона.

Шай изучающе смотрела на него. Очевидно, что именно Гаотона поспособствовал восхождению Ашравана на престол, но в конечном счете император возненавидел арбитра. Возненавидел именно за свое восхождение?

– Интересно, – сказала она. – Почему?

– Он намеревался многое изменить в империи.

– В дневнике об этом ни слова…

– Он был скромным.

Шай в удивлении приподняла бровь. Услышанное шло вразрез со всеми записями, с которыми она ознакомилась.

– Конечно, он был весьма своенравным и невыносимо упрямым в спорах, но тем не менее в глубине души – весьма скромным. Его скромность – очень важная черта его характера. Тебе необходимо это учитывать.

– Я учту, – сказала Шай.

«Ты ведь и с ним так же себя вел, – подумала она. – Смотрел разочарованно, намекая, что нам бы следовало быть лучше, чем мы есть».

Не только Шай казалось, что Гаотона относится к ней как дедушка, разочарованный поведением внучки.

Из-за этого хотелось отмахнуться от него. Вот только… он предложил свою кандидатуру для испытания печатей. Считая то, что она делает, ужасным, он принял это наказание сам, а не прислал кого-то другого.

«Ты ведь искренен, старик?» – подумала Шай.

Гаотона откинулся на спинку стула, размышляя об императоре, и взгляд его сделался отрешенным. Шай ощутила беспокойство.

Среди ее коллег по цеху многие посмеивались над честными людьми, называя их легкой добычей. И очень заблуждались. Честный человек совсем не обязательно наивен. Лживого дурака и честного дурака одинаково легко обмануть, только способы будут разные.

Но честного и умного человека обмануть всегда намного сложнее, чем умного лжеца.

Потому что искренним по определению сложно притворяться.

– Что за мысли скрывает твой взгляд?

– Думаю я о том, что вы, должно быть, относились к императору в недавнем времени точно так же, как и ко мне сейчас. Иными словами, бесконечно брюзжали по поводу того, что и как надлежит совершать.

Гаотона фыркнул:

– Кажется, именно этим я и занимался, но мои взгляды вовсе не были ошибочными. Он же мог… Мог бы стать кем-то большим, чем был. Так же, как и ты могла бы стать прекрасным художником.

– Я и есть прекрасный художник.

– Настоящим художником, я говорю.

– Так и есть.

Гаотона покачал головой:

– Картина Фравы… Похоже, кое-что мы упускаем из виду. Фрава приказала обследовать подделку, и эксперты обнаружили несколько неточностей. Сам я их, разумеется, без чужой подсказки и не разглядел бы, но они там несомненно имеются. Поразмыслив, я счел их несуразными. Ведь все мазки выполнены безупречно. Я бы даже сказал, мастерски, а манера письма полностью совпадает с манерой письма художника, создавшего шедевр. Но если ты отменно воссоздала тончайшие приемы, присущие кисти автора, зачем тогда, например, расположила луну слегка ниже, чем на оригинале? Такую ошибку, разумеется, сложно заметить, но мне кажется, ее ты допустила намеренно.

Шай потянулась за следующей печатью.

– И полотно, которое признано оригиналом, – продолжал Гаотона. – То, что сейчас висит в кабинете Фравы… Тоже подделка? Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. – Шай тяжело вздохнула. – За несколько дней до того, в который я намеревалась украсть скипетр, я прощупывала систему безопасности дворца. Проникла в галерею, добралась до кабинета Фравы и подменила картину.

– Значит, та картина, которую считают подделкой, на самом деле оригинал, – заключил Гаотона, улыбаясь. – И ошибки на холсте в кабинет Фравы ты нанесла намеренно, создавая видимость того, что оригинал и есть копия!

– Вообще-то, нет, – возразила Шай. – Хотя, признаюсь, к подобной уловке я в прошлом не раз прибегала, но в данном случае обе картины – подделки. Просто первая, очевидная, оставлена для того, чтобы ее обнаружили, если что-то пойдет не по плану.

– Получается, оригинал до сих пор где-то припрятан… – произнес заинтригованный Гаотона. – Изучая систему безопасности дворца, ты так, между делом, заменила оригинал шедевра копией. Вторую же копию, качеством чуть похуже, оставила в своей комнате на случай, если попадешься во время будущего проникновения во дворец за скипетром или тебя выдаст сообщник. Тогда бы ты призналась только в попытке кражи картины. И мы бы обыскали твою комнату в гостинице, обнаружили фальшивку и пришли к выводу, что похитить ты намеревалась именно картину, но подмену еще не осуществила. И мы бы не стали искать подлинник.

– Примерно так все и случилось.

– Что ж, весьма разумно, ведь за кражу у частного лица положено гораздо менее суровое наказание, чем за попытку выкрасть предмет государственной важности. За похищение картины ты бы получила максимум десять лет, но уж никак не смертную казнь.

– К великому сожалению, меня по наводке шута схватили, как только я вышла из галереи со скипетром.

– Но что с оригиналом картины? Где ты его… Где он спрятан? – запинаясь, спросил Гаотона. – Он все еще во дворце?

– В некотором роде, – ответила Шай. – Ведь именно там я его и сожгла.

С лица Гаотоны медленно сползла улыбка.

– Ты лжешь!

– Не в этот раз, старина. Видите ли, пронести подделку внутрь – легче легкого, поскольку на входе никого толком не проверяют, но на выходе-то досматривают, да еще как. Следовательно, выносить картину из галереи было бы неоправданно рискованно. А подмену изначально я, если помните, совершила лишь ради того, чтобы проверить надежность охраны. В общем, интересовал меня только скипетр, а вовсе не картина, и потому, подменив картину, я тут же кинула оригинал в ближайший камин в главной галерее.

– Сама не понимаешь, что наделала! – в сердцах воскликнул Гаотона. – Это же был оригинал работы Шу-Ксена. Его самый величайший шедевр! Шу-Ксен ослеп и более творить не способен. Ты вообще представляешь ценность… В голове не укладывается. Зачем ты так поступила?

– Никто ничего не узнает, все будут удовлетворены подделкой. Следовательно, вред от моих действий минимальный.

– Отдаешь ли ты себе отчет в том, что картина была бесценным произведением искусства?! – Гаотона впился в Шай взглядом. – Твой поступок – просто проявление гордыни, и ничего более. Ты и продавать-то ее не собиралась, желала лишь потешить самолюбие. Изначально стремилась к тому, чтобы именно твоя работа оказалась на всеобщем обозрении в галерее. Ты лишила нас всех великолепнейшей картины только ради того, чтобы возвысить себя в собственных глазах.

Шай пожала плечами. На самом деле причины, побудившие ее сжечь картину, были куда серьезнее, чем представлялось Гаотоне. Хотя она действительно уничтожила шедевр.

– На сегодня мы закончили. – Побагровевший Гаотона поднялся и в отчаянии махнул рукой. – А ведь я подумал… Эх, чтоб тебя!

Он рывком распахнул дверь и вышел.

День сорок второй

Каждый человек – изначально головоломка.

Так говорил Тао, первый наставник Шай. Поддельщик – вовсе не мошенник или шарлатан, а художник, живописующий не красками, а людскими воспоминаниями и помыслами.

Дурить людям голову по силам почти любому оборванцу с улицы, истинный же поддельщик стремится к более возвышенным целям. Обычные мошенники туманят человеку разум и уносят ноги, прежде чем раскроется обман; поддельщик же творит нечто настолько совершенное, настолько прекрасное и реальное, что оно даже малейшему сомнению не подвергается.

«Уважай людей, которых обманываешь, – учил Тао. – И со временем научишься их понимать».

Шай сейчас не просто работала, а создавала истинно правдивую книгу бытия императора Ашравана. И книга эта в своей правде превзойдет все хвалебные оды, написанные императорскими писцами. Она затмит даже труд самого императора о его собственной жизни. Шай медленно продиралась сквозь тернии, постигая истинный характер Ашравана, собирала из разрозненных кусочков цельную мозаику-картину его помыслов и поступков.

Гаотона назвал императора идеалистом. Сейчас, при перечитывании ранних записей императора, эта черта характера стала очевидна Шай. В частности, об идеализме свидетельствовали слова императора о подданных. По его мнению, империя вовсе не была чудовищем. Но была ли она прекрасна? Тоже нет. Империя просто была, просто существовала.

Традиции возвеличивания Великих были в империи непоколебимы. А поступление на государственную службу, сулящее престиж и обогащение в основном за счет поборов, в большей степени зависело от взяток и родственных связей, чем от образованности и личностных качеств претендента на должность. Настоящих же тружеников – крестьян, ремесленников и мелких торговцев – установившаяся в империи система тысячами жадных ручонок без зазрения совести обирала до нитки.

Таким образом, простые люди постоянно страдали, но все же стоически терпели умеренную тиранию. Они и к повсеместной коррупции привыкли относиться как к ниспосланной свыше данности. Ведь большинство из них понимало, что альтернативой нынешней жизни является лишь хаос, полный непредсказуемости и ничем не ограниченного насилия.

Сложившиеся в империи порядки ни для кого секретом не являлись. Ашраван искренне мечтал изменить их к лучшему. Во всяком случае, мечтал поначалу.

А потом… Потом, собственно, ничего особенного не случилось. Поэты, возможно, в стихах укажут лишь на один какой-то изъян в характере Ашравана, который и свел его изначальные помыслы на нет. Но как густой лес изобилует травами, кустами, цветами и замысловато переплетающимися лозами, так и всякий человек полон самых разных эмоций и желаний. И каждое из них борется в душе с себе подобными, словно прекрасный цветок в том же густом лесу за клочок земли. В общем, изъянов в человеке всегда хватает. А значит, если Шай решит вдруг заложить в основу окончательной печати души императора только один-единственный очевидный недостаток, в итоге выйдет не человек, а лишь жалкая пародия на человека.

Но стоит ли вообще стараться? Не сосредоточиться ли на том, что нужно арбитрам? А нужна им марионетка, которая будет с успехом выступать на официальных мероприятиях.

Такой император окажется вполне способен обмануть двор, хотя серьезной проверки, конечно же, ему не выдержать. Пусть так, но нынешним арбитрам не составит труда вскорости убрать его с глаз долой, сославшись на тяжелое состояние здоровья.

В общем, Шай под силу сотворить пародию на императора.

Да, Шай может проделать такую работу.

Может, но не хочет.

Это слишком примитивно, слишком скучно. Она же не уличная воровка, живущая одним днем. Сделать настоящего живого Ашравана – истинный вызов ее талантам.

Шай поймала себя на мысли, что действительно хочет дать Ашравану новую реальную жизнь.

Она прилегла на кровать, уже переделанную в удобную – с красивыми балясинами, балдахином и мягким одеялом, – и задернула полог.

«Зачем возрождать Ашравана к истинной жизни? – подумала Шай. – Ведь арбитры прикончат тебя прежде, чем ты узнаешь, получилось ли задуманное. Твоей единственной целью должно быть собственное спасение».

И все же…

Все же сам император…

Почему Шай решила подменить Лунный скипетр? Да потому, что эта державная реликвия известна всем и каждому. А Шай мечтала, чтобы ее работа лежала на самом почетном месте в грандиозной Имперской галерее.

Но сейчас ей предстояло сотворить совершенно невероятное. Интересно, кому-нибудь из поддельщиков удавалось подобное?

Созданный ею властитель на Троне Роз…

«Хватит, – велела она себе. – Не увлекайся. Гордыня, Шай! Не поддавайся ей».

Шай открыла последние страницы книги с записями. Те самые, на которых набрасывала план побега. Записи были зашифрованы, и посторонний увидел бы лишь перечень терминов и имен.

На днях прибежал запыхавшийся клеймящий. Боялся, что он не успеет вовремя обновить печать. От него разило перегаром. Воистину, дворец принимал его гостеприимно. Если бы только Шай удалось сделать так, чтобы он явился утром пораньше и в тот же вечер вдрызг напился, тогда бы…

Клеймящие кровью жили в землях Джамара на болотах. Болота же эти граничили с горами, в которых обитал народ Бойцов. Разумеется, эти народы друг друга на дух не переносили, и взаимная нелюбовь, уходя корнями в глубокую древность, была гораздо сильнее преданности империи.

Некоторые Бойцы из охраны не таясь кривились, стоило на пороге появиться клеймящему. Шай, решив завести с ними дружбу, бросала время от времени шутки и краткие реплики, подчеркивающие ее сходство со стражниками.

Бойцам запретили разговаривать с Шай, но шли недели, а она только и делала, что копалась в книгах да изредка общалась с арбитрами. Охранники заскучали, а теми, кому скучно, проще манипулировать.

В распоряжении Шай было достаточно камня души, и она могла бы воспользоваться им, но простейшие методы, как правило, более действенны. Ведь люди всегда ждут, что поддельщик применит печати. А Великие навыдумывали множество историй о темном колдовстве и о поддельщиках, размещающих оттиски на ступнях спящего человека, чтобы менять его индивидуальность и насиловать разум.

На самом же деле печать души для поддельщика – крайнее средство. Слишком уж легко ее обнаружить.

«Хотя за мои клейма сущности я сейчас готова отдать правую руку…»

Она почти соблазнилась мыслью вырезать себе новое клеймо сущности для побега. Конечно, стражники начеку. И вообще, попробуй незаметно провести сотни тестов, необходимых для того, чтобы печать заработала как надо. Станешь испытывать ее на собственной руке, и охранники вмиг заподозрят неладное. А Гаотона для подобных целей точно не подойдет. Использовать же непроверенное клеймо сущности… Затея точно не из лучших.

Нет, при побеге все же следует полагаться на традиционные уловки, а к помощи печати души прибегнуть в самом крайнем случае.

День пятьдесят восьмой

К следующему приходу Фравы Шай была полностью готова.

Верховный арбитр остановилась в дверном проеме, прищурившись, огляделась и решительно шагнула внутрь. Проскользнув мимо нее, охранники, на этот раз уже без указаний, покинули комнату, а явившийся вместе с верховным арбитром капитан Зу, немедленно заняв их место, затворил дверь.

– А ты, как я погляжу, потрудилась на славу, – заметила Фрава.

Шай приподняла голову. Арбитр говорила об улучшениях в комнате, а никак не об основной работе. Всего лишь несколькими днями ранее Шай трансформировала пол комнатенки, что не составило великого труда. По документам ведь легко выяснить, кто строил, из какого камня, откуда и когда тот камень сюда завезли…

– Вам нравится? – спросила Шай. – Думаю, мрамор отменно гармонирует с камином.

Фрава повернулась и удивленно моргнула.

– Камин? Откуда здесь?.. Мне кажется или комната действительно стала просторнее?

– За стенкой располагалась небольшая кладовка, но ею никто не пользовался, – заявила Шай. – А перегородку между помещениями возвели совсем недавно, может года два назад. Я слегка переписала процесс ее конструкции, так чтобы эта комната стала большей из двух, и обзавелась камином.

Фрава выглядела ошеломленной.

– Даже и не знаю… – Она вновь нацепила на себя привычную маску надменности. – Похоже, к своим обязательствам ты относишься более чем легкомысленно, поддельщица. Ведь ты здесь не дворец реконструируешь, а императора к жизни возвращаешь.

– Работа с камнем души меня успокаивает. И трудиться приятнее в просторном помещении, чем в тесном чулане. Да не волнуйтесь, будет вам душа императора в срок.

Арбитр прошлась по комнате, изучая заваленный бумагами стол.

– То есть работу над камнем души императора ты уже начала?

– И не над одним. Это дело непростое. Я проверила на Гаотоне уже более сотни предварительных образцов.

– На арбитре Гаотоне, – поправила Фрава.

– Именно, на старике Гаотоне. И каждая опробованная на нем печать – лишь крошечный кусочек общей картины. Как только получу все работоспособные фрагменты, приступлю к изготовлению совсем уж миниатюрной гравировки. В итоге одна печать вместит в себя с дюжину уже проверенных.

– Как так? Ведь ты только что заявляла, что испробовала уже больше ста, а в финальную версию войдет лишь дюжина из них?

Шай фыркнула:

– Дюжина? На душу человека? Да что вы, Фрава. Финальная печать, которую придется ставить на императора каждое утро, послужит лишь ключом. Или, иными словами, краеугольным камнем. И активировать она будет сеть из сотен удачно изготовленных печатей. – Шай достала из груды бумаг книгу с записями и раскрыла ее там, где находились наброски окончательных печатей. – Эти символы необходимо нанести на металлическую пластину, а затем связать ее с итоговой печатью-ключом. И полученную пластину императору предстоит всегда носить при себе.

– Ему еще и какую-то пластину таскать придется? – Фрава нахмурилась. – И печать заново каждое утро ставить? Не находишь ли, что вести нормальный образ жизни при таких условиях императору окажется крайне затруднительно?

– Полагаю, – парировала Шай, – что сам пост императора изначально исключает ведение нормального в обычном понимании образа жизни. Не волнуйтесь, все получится. Пластину целесообразнее вмонтировать в украшение. Например, в медальон или браслет с квадратными сегментами. Посмотрите на мои клейма сущности. Они точно так же устроены, и в коробочке под каждым лежат пластинки. – Шай слегка замялась. – Тем не менее я никогда раньше такого не делала; никто никогда подобного не делал. Но весьма вероятно, что через некоторое время мозг императора впитает в себя всю необходимую информацию, и необходимость ставить печать ежедневно отпадет. Это примерно как год за годом отпечатывать одно и то же изображение на стопке бумаг в том же самом месте – в итоге на нижних страницах проявится рисунок.

– И все равно считаю предложенное тобой совершенно кошмарным.

– Даже более кошмарным, чем оставить императора мертвым? – спросила Шай.

Фрава взяла книгу с заметками и эскизами Шай и захлопнула ее.

– Прикажу писцам скопировать все, – как бы между прочим сообщила она.

Шай поднялась.

– Книга мне нужна.

– Не сомневаюсь в этом, – кивнула Фрава. – Потому-то ее и скопируют. Для страховки.

– Копирование займет много времени.

– Верну я тебе твои драгоценные записи завтра же, – бросила Фрава и направилась к двери.

Шай кинулась следом, но путь ей преградил Зу, наполовину вытащив из ножен кинжал.

Фрава, остановившись, обернулась:

– Спокойно, капитан. Поддельщица всего лишь защищает проделанную работу. И это правильно. Это говорит о том, что она старалась.

Взгляды Шай и Зу пересеклись.

«Да он и впрямь жаждет моей смерти! – заключила Шай. – Дело плохо».

Она поняла, в чем причина. Зу поручено охранять дворец, а Шай совершила там кражу и попалась только из-за доноса императорского шута, да и то лишь после того, как покинула галерею. Вот и выходит, что со служебными обязанностями капитан не справился. Хочет расквитаться.

Шай отвела взгляд. Как бы ни было тошно, но выглядеть сейчас надлежит сломленной, покорной.

– И поаккуратнее, – предупредила она Фраву. – Проследите, чтобы писцы не утеряли ни одной странички.

– Я буду обращаться с твоими записями так трепетно, как если бы от этого… зависела жизнь императора. – Фрава нашла свою шутку забавной и одарила Шай редкой улыбкой. – А ты подумала над вопросом, который мы недавно обсуждали?

– Подумала.

– Ну и?

– Мой ответ – да.

Улыбка Фравы стала шире.

– Отлично. Что ж, скоро снова поговорим.

Верховный арбитр ушла с книгой, содержавшей два месяца кропотливой работы. Шай знала, что копировать записи эта женщина вовсе не намеревается. Она покажет их своему поддельщику, и, если тот решит, что сделанного достаточно для завершения работы, от Шай без лишнего шума избавятся, не дожидаясь возражений других арбитров. Зу будет счастлив прикончить ее собственными руками.

День пятьдесят девятый

Этой ночью Шай не спалось.

Она была уверена, что подготовилась вполне тщательно, но все же приходилось ждать. И ожидание это было сродни затягивающейся на шее петле. Что, если она все же истолковала ситуацию превратно?

Все записи в книге Шай специально делала малодоступными для понимания посторонним. Порукой тому служили и мелкий неразборчивый почерк, и перекрестные ссылки, и списки – многочисленные списки напоминаний о том, что ей предстоит сделать… В итоге получился пухлый манускрипт, кричащий о том, что работа невероятно сложна.

Записи представляли собой подделку, и подделку сложнейшую… Подделку, которая имитировала не определенный объект, а создавала заведомо превратное представление об общем содержании книги.

«Держись от меня подальше, – внушала та. – Претворить в жизнь хоть что-то из написанного нереально. Лучше уж оставь эту каторгу на долю Шай! Иначе ты потерпишь провал и заплатить придется собственной головой…»

Эти записи были одной из самых тонких подделок, которые Шай когда-либо создавала. В каждом слове и правда, и ложь, и разобраться, насколько сильно текст влияет на восприятие читающего, смог бы только искусный мастер-поддельщик.

А насколько хорош поддельщик Фравы?

И доживет ли Шай до утра?

Она не спала. И это притом, что хотела и должна была, а ожидание, растянувшееся в часы, было сущим мучением. Но мысль о том, что за ней придут и застанут спящей, казалась уж совсем невыносимой.

Измучившись вконец, Шай встала и извлекла из груды на столе очередную стопку бумаг, повествующих о жизни Ашравана. Охранники, игравшие в карты за этим же столом, подняли удивленный взгляд. А один даже, рассмотрев болезненную усталость на ее лице и покрасневшие, запавшие глаза, кивнул на лампу.

– Яркий свет заснуть не дает? – спросил он сочувственно.

– Вовсе нет, – ответила Шай. – Просто мысли из головы не идут.

Она вернулась в постель и, листая страницы, на весь остаток ночи погрузилась в жизнь Ашравана.

Досадуя на отсутствие книги с записями, она взяла чистый лист и принялась делать новые заметки. Позже она добавит их в книгу. Конечно, если ей эту книгу вернут.

Похоже, она наконец-то поняла, почему Ашраван утратил юношеский оптимизм.

Отчасти, конечно же, причиной тому повсеместные в империи коррупция и бюрократия. А отчасти – недостаток уверенности в себе самом. Но эти причины не были главными.

Основной причиной краха всех прогрессивных устремлений Ашравана стала сама его жизнь.

Жизнь во дворце, в этой частице империи, напоминала работу часового механизма. Здесь каждый выполнял свою роль. Конечно, не все его детали функционировали безупречно, но в целом механизм со своей задачей справлялся.

Ашраван вовсе не был ленив, но жил в праздности, а побороть продажность и косность в империи можно, лишь собрав всю волю в кулак. Но стоит ли напрягаться именно сейчас? Что мешает в следующем месяце властно потребовать неукоснительного приведения в жизнь всех намеченных перемен? Но с каждым месяцем молодому императору все труднее было справляться с громоздкой бюрократической машиной, а вот плыть по течению великой реки, именуемой Империей Роз, все легче, все приятнее.

Таким образом, Ашраван становился все менее требовательным, все более снисходительным, и все больше его заботили убранство и красота дворца, а вовсе не жизнь подданных. И все больше значимых в империи руководящих функций подминали под себя арбитры.

Шай вздохнула. Разумеется, описание это было весьма упрощенным, поскольку совсем не учитывало, каким доподлинно человеком был император и каким стал. Хронология событий ничего не говорила о его характере, о любви к дискуссиям, о взглядах на красоту или о том, что он писал весьма посредственные стихи и страстно ожидал от окружающих самых искренних похвал.

Хронология событий также ничего не говорила о высокомерии императора или о его тайном желании стать кем-то другим, лучшим. Не говорила, почему он снова и снова перечитывал собственный дневник. Может, выискивал в нем тот переломный миг, то уникальное событие, после которого он ступил на неверный путь?

Если Ашраван задавался этим вопросом, то ответа так и не нашел. Ведь редко можно с уверенностью сказать, где именно в жизни ты оступился. Люди меняются медленно, незаметно. Крайне редко случается тот шаг, что уводит тебя с дороги на зыбкую почву. Ты делаешь все новые шаги, и кажется, что вернуться на прежний путь можно в любой момент, как вдруг ты осознаешь, что давно заблудился. И вот ты уже в другом городе, оторопело гадаешь, почему тебя подвели дорожные указатели.

Дверь в комнату отворилась.

Шай сорвалась с кровати, едва не уронив бумаги.

За ней пришли!

Но нет!

Сквозь витраж вполне отчетливо пробивался солнечный свет, а стражники позевывали и потягивались.

Всего лишь наступило утро.

В комнату ввалился клеймящий. Похоже, снова с похмелья и, как нередко бывало прежде, в руках держит какие-то бумаги.

«Сегодня он что-то раненько, – подумала Шай, взглянув на карманные часы. – Но с чего бы вдруг? Обычно он запаздывает».

Клеймящий сделал надрез, и руку Шай, как обычно, пронзила жгучая боль. Клеймящий молча запечатал дверь и выскочил из комнаты, будто отчаянно спешил на важную встречу.

Шай потрясла головой в задумчивости.

Всего лишь через минуту дверь открылась вновь и вошла раздраженная Фрава. Стража отсалютовала ей, а она с хлопком опустила книгу на стол.

– Проснулась? – нетерпеливо произнесла Фрава. – Писцы свое дело сделали. Принимайся за работу.

И тотчас вышла из комнаты.

Шай облегченно вздохнула. Ее уловка сработала, и в запасе есть несколько недель.

День семидесятый

– Получается, этот символ, – Гаотона указал на сделанный Шай эскиз будущей главной печати, – означает конкретный момент времени. Семь лет назад? Я не ошибся?

– Вы не ошиблись, – подтвердила Шай и сдула пыль с только что вырезанной печати. – Схватываете на лету.

– Еще бы. Ведь я, можно сказать, ежедневно подвергаюсь хирургическому вмешательству. И какими именно ножами оно осуществляется, мне в высшей степени не безразлично.

– Изменения никоим образом не…

– Никоим образом не отражаются на мне и не отразятся в дальнейшем. Ты меня в этом уже много раз заверяла. Помню. – Он протянул руку к Шай. – Если порежешься единожды, ранка затянется, но, если одно и то же место резать каждый день, непременно образуется шрам. И с душой человеческой ведь то же самое?

– С душой все совершенно иначе, – ответила Шай и прижала очередную печать к руке Гаотоны.

Он ей так и не простил сожженного шедевра Шу-Ксена. Она отчетливо ощущала это при взаимодействии. Гаотона был не просто разочарован в ней – он на нее злился.

Со временем гнев угас, и восстановились нормальные рабочие отношения.

Гаотона поднял голову:

– Все-таки странно.

– Что именно вам кажется странным? – спросила Шай, отсчитывая секунды по карманным часам.

– Помню, как сам себя уговаривал стать императором. И… и злился на себя самого. Матерь Света!.. Неужели он и правда обо мне так думал?

Наконец-то эта печать заработала!

– Да, – ответила она. – Считаю, что именно так он к вам тогда и относился.

Печать действовала пятьдесят семь секунд. Неплохо!

Осталось совсем немного. Скоро Шай сможет понять императора, и все детали мозаики встанут на свои места.

Каждый раз, когда Шай создавала что-то значимое – картину, скульптуру или изящное ювелирное изделие, – еще до завершения работы к ней неизменно приходила отчетливая картинка окончательного результата. И тогда доработка становилась делом рутинным.

Сейчас произошло именно так: перед мысленным взором возник истинный образ императора, вся его душа, пусть и с незначительными пробелами. Шай так много прочла об Ашраване, что он стал ей близким, почти другом. И потому задача довести начатое до логического завершения превратилась для нее в необходимость.

А с собственным побегом можно и подождать.

– Эта – та самая? – спросил Гаотона. – Та самая печать, с помощью которой ты пыталась несколько раз выяснить, почему он согласился стать императором?

– Да, – вымолвила Шай.

– Его дружба со мной… – пробормотал Гаотона. – Получается, что решение явилось результатом наших долгих дискуссий и… И еще причиной стало чувство стыда, которое возникало у него в разговорах со мной.

– Несомненно.

– И печать взялась?

– Да.

Вставший было Гаотона опустился на стул.

– Матерь Света… – прошептал он.

Шай положила печать к тем, что уже успешно опробовала.

За последние недели ее, подобно Фраве, успели навестить все арбитры. И каждый сулил горы золота, потому что жаждал единолично исподволь управлять императором. Только Гаотона не пытался подкупить ее.

В голове не укладывалось, что находящийся у самой вершины иерархической системы Гаотона оказался честным человеком. Из чего, к сожалению, следовало, что использовать его будет гораздо сложнее.

– Должна сказать, – заметила Шай, повернувшись к нему, – что вы снова меня поразили. Вряд ли кто-нибудь из Великих стал бы тратить время на изучение печатей души. Они все, даже не пытаясь вникнуть, панически шарахаются от того, что считают злом. Ну а вы свое мнение не изменили?

– Нет, – ответил Гаотона. – Я по-прежнему считаю твое ремесло если не абсолютным злом, то по крайней мере кощунством. И все же кто я такой, чтобы судить? К тому же дальнейшее правление Великих, увы, теперь полностью зависит от тебя и от твоего искусства, которое мы с такой легкостью называем скверной. Наша жажда власти оказалась сильнее нашей совести.

– В отношении прочих арбитров ваши слова полностью верны, – согласилась Шай. – Но вами, несомненно, движут совершенно иные мотивы.

Он удивленно приподнял брови.

– Вы просто хотите вернуть Ашравана, – продолжила Шай. – И отказываетесь признавать, что потеряли его. Вы любили его как сына… Любили того молодого человека, которого воспитывали как будущего императора и в которого верили, даже когда он сам в себя не верил.

Гаотона отвел взгляд.

– Но если у меня полностью получится возрождение, все равно он будет уже не тем Ашраваном, которого вы знали. Вы ведь это понимаете?

Гаотона кивнул.

– Но… хорошая имитация может оказаться не хуже оригинала, – продолжила Шай. – Вы из фракции «Наследие». Вы окружаете себя фальшивыми древностями и копиями давно утраченных произведений искусства. Поддельный император не будет сильно отличаться от ваших любимых подделок. А еще… вам хочется знать и помнить, что ради него вы сделали все от вас зависящее.

– Как тебе удается? – тихо спросил Гаотона. – Я краем уха слышал, какие разговоры ты ведешь с охранниками. Ты знаешь всех по именам, и тебе даже известно, как живут их семьи, что любой из них любит и что делает по вечерам… И всеми этими сведениями ты обзавелась, просидев несколько месяцев взаперти?

– Люди, согласно своей природе, пытаются овладеть всем, что их окружает. – Шай, поднявшись, взяла другую печать. – Люди строят стены, защищаясь от ветра, и крыши – от дождя. Люди приручают стихии, подчиняют саму природу своей воле и мнят себя всесильными.

Правда состоит в том, что, поступая таким образом, люди лишь заменяют одну воздействующую на них среду другой. И к примеру, вместо ветра на них уже влияют возведенные ими же самими стены. Человеческие пальцы касаются всего, до чего способны дотянуться. Люди ткут ковры, выращивают пищу, и поэтому каждая вещь в городе, которую мы видим и чувствуем, является результатом чьего-то воздействия.

Мы верим, что способны управлять людьми. Но это самообман, если мы не понимаем людей. Управление окружающей средой не сводится к защите от дождя или ветра. Оно заключается и в знании того, почему служанка проплакала всю ночь или почему охранник постоянно проигрывает в карты. Или почему работодатель нанял именно вас, а не кого-то другого.

Гаотона смотрел, как Шай садится и протягивает ему печать. Неохотно закатав рукав, он сказал:

– Похоже, мы недооценили тебя, девушка. И даже наша предельная осторожность в отношении тебя окажется в итоге недостаточной.

– Весьма возможно, – сказала она. – А теперь сосредоточьтесь. – Шай приложила к его руке печать. – И скажите, почему вы с детства ненавидите рыбу.

День семьдесят шестой

«Мне уже пора, – думала Шай, пока клеймящий делал на ее руке ежеутренний надрез. – Сегодня. Сегодня я отсюда наконец-то удеру».

В другом рукаве ее сорочки была припрятана бумага – внешне точная копия тех, что приносил с собой клеймящий, когда приходил раньше обычного.

Двумя днями ранее Шай заметила на одной такой бумаге следы воска. Несомненно, это было письмо. Значит, она ошибалась в этом человеке с самого начала.

– Ну и как, новости нынче добрые? – участливо спросила она, пока клеймящий смачивал печать в ее крови.

Его тонкие бледные губы растянулись в глумливой ухмылке.

– Из дома, – как ни в чем не бывало продолжила Шай. – У вас же переписка с женщиной из Джамара. Вы сегодня получили от нее ответ. Разве нет? Почта приходит по утрам. В дверь раздается стук, и вы…

«И ты сразу же просыпаешься, – мысленно добавила она, – и потому-то в такие дни приходишь сюда вовремя».

– Должно быть, вы очень по ней скучаете. И оттого каждый раз прихватываете письмо с собой, а не оставляете в комнате.

Клеймящий с силой схватил Шай за ворот сорочки и притянул к себе.

– Не смей говорить о ней, ведьма! – прошипел он в лицо. – Даже думать о ней не смей! И оставь при себе свои грязные трюки и магию!

Он оказался гораздо моложе, чем Шай полагала поначалу. С джамарцами вечно так: непонятно, стареют ли они вообще, поскольку волосы у всех от рождения белые, как и кожа.

«А мне бы следовало задуматься о его возрасте давным-давно, – упрекнула себя Шай. – Ведь он же еще совсем юнец».

Шай насупилась.

– И про трюки и магию говоришь мне ты? – процедила она. – Ты, держащий в руках измазанную в моей крови печать? Кто, если не ты, угрожал мне скелетами? А что могу я? Только старый стол отполировать!

– Я просто… Просто… А-а-а!.. – Беспомощно всплеснув руками, парень затопал к двери, поспешно обновил на ней печать и выскочил вон.

На лицах стражников, следивших за этой сценой, отражалась смесь беспечного веселья и неодобрения. Шай специально подбирала слова так, чтобы внушить охране: она совершенно безобидна, а вот ее собеседник, клеймящий, существо сугубо противоестественное. За эти три месяца стражники привыкла относиться к ней как к дружелюбной хлопотунье, увлеченной своим невинным ремеслом. Клеймящий же внушал страх: он макал в чужую кровь печать, чтобы использовать ее в каких-то таинственных ритуалах.

Охранники очень кстати отвернулись, и Шай решила, что пора обронить бумагу. Она медленно опускала правую руку. Еще чуть-чуть, и из рукава выпадет листок, что и послужит началом реализации плана. Побег наверняка удастся!

«Но подделывание еще не завершилось. Душа императора не создана!..»

Шай заколебалась. И это было ее ошибкой.

Дверь захлопнулась, и благоприятная возможность ускользнула.

Разом лишившись сил, она подошла к кровати и присела на краешек. Поддельное письмо так и осталось в рукаве.

Почему она засомневалась? Неужели у нее так слаб инстинкт самосохранения?

«Подождать еще немного я вполне могу, – заверила она себя. – Во всяком случае, до того дня, когда будет готово клеймо сущности Ашравана».

Шай говорила себе то же самое в течение последних нескольких дней, а может, даже не одну неделю. А ведь Фрава в любую минуту могла нанести удар. Та снова и снова приходила под разными предлогами, чтобы забрать записи. Несомненно, относила туда, где их тщательно изучали. А работа приближалась к рубежу, за которым другой поддельщик сможет разобраться в записях Шай и закончить начатое ею.

По крайней мере, он будет в это верить.

Чем дальше продвигался проект, тем четче Шай осознавала, насколько безумен он и сложен. Но в то же время ей все сильнее хотелось успешно завершить его, несмотря ни на что.

Она взяла книгу с записями о жизни императора. Нашла нужную страницу и принялась читать о годах юношества. И вдруг поймала себя на мысли о том, что вся ее работа не более чем притворство, скрывающее истинную цель – побег. И эта мысль причиняет ей щемящую боль. Сбеги она сейчас, и ему больше не жить!

«Ночи! – подумалось Шай. – Да ты привязалась к императору. Относишься к нему совсем как Гаотона».

Она не может испытывать такие чувства к Ашравану. Коли на то пошло, она ни разу с ним не встречалась. К тому же его все презирают.

Но раньше было по-другому. И если рассуждать беспристрастно, то он не заслужил презрения. Он куда сложнее, чем о нем думают. Как и любой человек. Шай способна его понять, способна увидеть в нем…

«Ночи!»

Она решительно встала и положила книгу на стол.

Через шесть часов отворилась дверь, Гаотона шагнул в комнату и замер в изумлении. Шай как раз приложила к противоположной от входа стене печать, а от печати во все стороны зазмеились зеленые, багряные, янтарные виноградные лозы.

Изображение на стене, словно обретя собственную жизнь, безудержно разрасталось, на ветвях распустились листья, и в образовавшихся гроздьях завязывались ягоды. Листья увеличивались в размерах, ягоды же, набравшись соков и света, стали упругими и спелыми. На стене проявлялись все новые и новые детали, к примеру, из-под вьющихся лоз выглянули шипы с капельками алмазной росы на острых кончиках. Возникнув будто из ниоткуда, по контурам изображения побежала сверкающая золотом окантовка, отчего фреска сразу же стала глубже, объемнее, и каждый дюйм ее наполнился иллюзией движения.

Гаотона трепетно вздохнул и стал рядом с Шай.

Вошел Зу, а двое охранников поспешно покинули комнату и закрыли за собой дверь.

Гаотона протянул руку и прикоснулся к стене, но краска, разумеется, оказалась сухой, поскольку стена полагала, что расписана была именно таким образом уже годы и годы назад. Гаотона, опустившись на колени, изучил два оттиска, поставленные Шай в противоположных углах фрески у самого пола. Каждый содержал в себе собственные инструкции относительно того, каким должно быть изображение. Третий же оттиск, поставленный выше, произвел трансформацию. В нем заключалась информация о том, когда и при каких обстоятельствах в прошлом создали эту фреску и какие предпосылки тому послужили.

– Как?.. – спросил Гаотона.

– Один из опекающих меня Бойцов сопровождал Ацуко из Джиндо во время его визита во Дворец Роз, – ответила Шай. – Ацуко тут тяжело заболел, и ему пришлось три недели провести в спальне, расположенной как раз этажом выше.

– А твое подделывание перенесло изображение из той спальни в эту комнату?

– Не совсем. Такое изображение было там в прошлом году, и его уничтожила просочившаяся сквозь потолок вода. Но стена в том помещении до сих пор помнит Ацуко, который проводил там дни и ночи напролет. Он был тогда слишком слаб, чтобы покинуть дворец, но на рисование ему хватило сил. Коротая время, он каждый день добавлял к уже созданному узору то листья, то ягоды, а то и капли росы.

– Печать, которую ты описала, не возьмется, – возразил Гаотона. – Подделка неубедительная, поскольку содержит слишком много изменений одновременно.

– Пусть изменений и много и пусть произведены все сразу, но они сложились в единую линию и привели меня… – Поглощенная в течение последних шести часов неистовым творческим порывом, Шай толком не помнила происходившее, но все же уверенно заявила: – Привели меня именно туда, где и создается истинная красота.

Она убрала печать.

– И все же… – попытался возразить Гаотона.

– Она возьмется, – перебила его Шай. – Если бы вы были стеной, что бы предпочли? Быть серым и скучным или живым и ярким?

– Стенам не дано думать!

– Это не мешает им желать.

Гаотона покачал головой, бормоча что-то про суеверия.

– Сколько тебе потребовалось времени? – спросил он.

– Чтобы сделать эту печать души? Я занималась ею урывками в течение месяца. Эта стена – последнее, что я намеревалась изменить в комнате.

– Художник был джиндосцем, – произнес он. – Возможно, благодаря именно тому, что вы из одного народа, стена… Хотя нет. Это уже отдает твоими суевериями.

Гаотона тряхнул головой, пытаясь постичь, почему картина должна взяться, но для Шай это было очевидно.

– Джиндосцы и мой народ не одно и то же, да будет вам известно, – сообщила она раздраженно. – Возможно, давным-давно мы и были едины, но сейчас уже значительно отличаемся друг от друга.

Ох уж эти Великие. Просто потому, что у народов есть сходные черты, Великие считают их почти одинаковыми.

Гаотона оглядел комнату, ухоженную и обставленную резной мебелью. Мраморный пол с серебряной инкрустацией, потрескивающий камин и небольшая изящная люстра. Пол покрыт великолепным ковром, некогда бывшим всего лишь рваным одеялом. На правой стене многоцветьем сверкает витраж, освещая восхитительную фреску.

Первоначальный вид здесь сохранила лишь дверь. Массивная, но абсолютно непримечательная. Разумеется, Шай не могла перевоплотить ее, поскольку на ней стояло кровавое клеймо.

– Ты ведь понимаешь, что у тебя теперь лучшая комната во дворце, – произнес Гаотона.

– Сомневаюсь. – Шай хмыкнула. – Очевидно же, что покои императора куда роскошнее моей комнатенки.

– Самые просторные во дворце, да. Но они не лучше. – Гаотона присел перед фреской, вновь разглядывая печати внизу. – Ты добавила подробные разъяснения о том, каким образом расписали фреску.

– Чтобы сотворить реалистичную подделку, – сказала Шай, – необходимо обладать весьма уверенными навыками реального создания того, что имитируешь.

– Значит, с тем же успехом ты бы могла расписать эту стену и сама.

– У меня нет красок.

– Если бы попросила, я бы принес. Но вместо этого ты, как обычно, создала подделку.

– Такая уж я есть, – огрызнулась Шай, чувствуя, как в душе нарастает раздражение оттого, что он взялся за старое.

– Какой тебе быть, ты решила сама. Если даже стена может возжелать фреску на себе, то и ты, лишь захотев, стала бы великим живописцем.

Она грохнула печатью о стол и глубоко вздохнула.

– А ты с характером, – продолжил Гаотона. – Как и Ашраван. Кажется, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потому что благодаря тебе несколько раз испытал подобное на собственной шкуре. Наверное, таким способом… и в самом деле можно наладить искренний диалог между людьми, научить их понимать друг друга. Всего лишь требуется добавить свои эмоции на печать и дать другим почувствовать то, что чувствуешь сам.

– Звучит красиво, – произнесла Шай. – Одно плохо: подделывание души считается в здешних краях ужасным преступлением.

– Верно, считается.

– Раз уж вы прочитали мои последние печати, должно быть, и впрямь стали неплохо разбираться в моем ремесле, – резко сменила тему разговора Шай. – Настолько неплохо, что можно подумать, будто вы меня намеренно ввели в заблуждение.

– На самом деле…

Шай встрепенулась, окончательно прогоняя гнев. Что на нее нашло?

Гаотона смущенно полез в глубокий карман мантии и достал деревянную коробочку. Ту самую коробочку, в которой Шай хранила свои сокровища – пять клейм ее собственной сущности. В них содержались варианты развития души, которые в случае применения радикально бы ее преобразовали.

Шай шагнула вперед, но Гаотона поспешно приоткрыл крышку и продемонстрировал, что печатей внутри нет.

– Не обессудь, – сказал он. – Было бы глупо отдать тебе клейма сущности прямо сейчас. Сдается мне, любое из них освободило бы тебя в мгновение ока.

– Не любое из пяти, а лишь любое из двух, – кисло призналась Шай.

Эти печати души потребовали кропотливой работы на протяжении восьми с лишним лет. И первую она начала сразу по завершении своего обучения.

– Хм… Да, понимаю, – проговорил Гаотона.

В коробке лежали пластинки металла, испещренные мелкими печатями, содержащими суть потенциальных изменений души.

– Эта – из упомянутых тобою двух, я полагаю? – Он вынул пластину. – Шайзан. В переводе означает… Шай Кулачный Боец? Делает из тебя воина?

– Да, – подтвердила Шай.

Выходило, что Гаотона досконально изучил клейма ее сущности и поэтому весьма неплохо научился читать печати вообще.

– Понимаю я, к сожалению, лишь десятую часть изображенных здесь символов. И, признаюсь, весьма впечатлен. Верю, что у тебя ушли годы на их изготовление.

– Они… Они очень мне дороги. – Шай села за стол и усилием воли заставила себя отвести взгляд от вожделенных пластинок.

Сумей она утащить их с собой при побеге, изготовить новые печати будет несложно, пусть даже на это уйдет несколько недель. Но если их уничтожат…

Гаотона тоже сел за стол и принялся рассеянно крутить пластины в руках. Будь на его месте кто-то другой, такое поведение следовало бы счесть скрытой угрозой. Мол, смотри, что у меня в руках, и подумай о том, что я могу с тобой сделать.

Однако Гаотона был Гаотоной, и заинтересованность его, как обычно, казалась вполне искренней.

Или нет?

Ведь не важно, насколько ты хорош, в жизни обязательно найдется кто-нибудь изворотливее, хитрее тебя. Эту истину раз за разом внушал Шай дядя Вон. Что, если Гаотона с первых дней ее заключения играет с ней, словно кошка с мышкой? В этом случае печальный финал неизбежен.

«Мне следовало сбежать отсюда еще несколько дней назад», – в очередной раз с досадой подумала Шай.

– Стать воином – это понятно, – заговорил Гаотона, откладывая пластину в сторону. – И эта сущность тоже понятна. Охотник и следопыт. Весьма полезные навыки выживания в любой среде. Впечатляет. Но вот ученый… Для чего это тебе? Ведь ты и так ученый.

– Ни одна женщина знать всего не может. Кроме того, на обучение требуется уйма времени, а воспользовавшись этим клеймом сущности, я сразу смогу разговаривать на десятках языков, от фенского до мулла’дильского, и даже на нескольких наречиях Сиклы. Мне станут доступны знания множества разных культур и присущие их носителям правила поведения. Я овладею глубокими познаниями в точных и прикладных науках, а также постигну политическое устройство большинства стран и тенденции их взаимоотношений.

– Вот как? – Гаотона пожал плечами.

«Просто отдай мне их», – подумала она.

– А как насчет этой? – поинтересовался Гаотона. – Нищенка? Для чего тебе быть истощенной, и к тому же… к тому же лишиться большей части волос и обзавестись шрамами по всему телу?

– Иногда бывает необходимо мгновенно изменить внешность, – ответила Шай. – И чем радикальнее, тем лучше.

Она не упомянула о том, что, применив соответствующую печать, узнает все уличные лазейки и обретет отменные способности выживания в трущобах. В обычном своем состоянии она обладает весьма достойными навыками по взлому замков, но при использовании этой печати ее мало кто на всем белом свете в этих умениях превзойдет. К тому же это клеймо перепишет прошлое Шай так, что даст ей годы опыта работы акробатом. Она запросто выскользнет через крошечное оконце, а затем с легкостью спустится с высоты в пять этажей к вожделенной свободе.

– Мог бы и сам догадаться. – Гаотона достал пятую пластинку. – Осталась последняя, самая загадочная.

Шай не проронила ни слова.

– Приготовление пищи, навыки сельхозработ и шитья. Служит для имитации простого, неотлучно живущего в деревне человека?

– Да.

Гаотона кивнул, откладывая пластину.

«Честность – вот что сейчас от меня требуется. Пусть видит, что я с ним откровенна. Да и вообще, обманывать без нужды не следует».

– Нет, – произнесла Шай и тяжело вздохнула.

Он уставился на нее.

– Это… моя завязка, – объяснила она. – Пользоваться ею я не собираюсь, но изготовила на всякий случай.

– Завязка?

– Если я когда-нибудь применю эту штуку, – ответила Шай, – вся моя жизнь поддельщицы перепишется и я позабуду, как изготовить даже самую примитивную печать. В общем, стану самым обычным человеком.

– И ты этого хочешь?

– Нет.

Пауза.

– Да. Возможно, какая-то часть меня хотела бы такого исхода.

До чего же трудно быть честной. Несказанно трудно, но временами ничего иного не остается.

Шай и вправду иногда мечтала о простой жизни. И мечта эта весьма напоминала длящееся доли секунды желание спрыгнуть с высоченного обрыва лишь ради того, чтобы узнать, каково это. И временами такое желание казалось до крайности соблазнительным, несмотря на очевидную глупость.

Обычная жизнь. Без тайн и сплошной лжи. А ведь Шай любила свою жизнь. Ей нравились острые ощущения, нравилось добиваться успеха и творить чудеса… Но иногда, сидя в тюрьме или находясь в бегах, она мечтала и об ином.

– Твои дядя и тетя? – спросил он. – Дядя Вон, тетя Сол, они тоже упомянуты в печатях. Я прочел о них.

– Нет никаких дяди и тети, – вымученно прошептала Шай.

– Но ты их постоянно вспоминаешь.

Она невольно зажмурилась.

– Понимаю, что твоя жизнь полна лжи, – продолжил Гаотона, – отчего реальность и вымысел частенько смешиваются. Но если ты воспользуешься этой пресловутой печатью, то, безусловно, забудешь не все. И как затем будешь скрывать ложь от себя самой?

– Эта печать станет моей самой грандиозной подделкой, – ответила Шай. – Она обманет даже меня, и я поверю, что умру, если не стану прикладывать ее к себе каждый день. В моем новом прошлом будет история болезни и посещения… запечатывающего, или как вы его здесь называете… В общем, целителя, работающего с печатями душ. Именно такой врач мне якобы дал лекарство, которое необходимо принимать ежедневно. А тетя Сол и дядя Вон будут посылать мне письма, которые мною уже написаны. Сотни писем. Прежде чем нанесу на себя печать, я заплачу почте и буду затем исправно получать письма.

– Но что, если ты надумаешь навестить их? – поинтересовался Гаотона. – Скажем, захочешь разузнать побольше о своем детстве.

– Записи на пластинке предусматривают почти все. Я буду бояться путешествий, что, в общем-то, правда, поскольку даже мою деревню в детстве я покидать опасалась. Кроме того, находясь под воздействием этой печати, я постараюсь держаться подальше от городов. Думаю, визит к родне был бы слишком рискованным делом. Но все это не имеет значения, поскольку я никогда не применю эту печать к себе.

Эта печать уничтожит ее. Заставит забыть последние двадцать лет, начиная с того момента, как в восемь лет Шай впервые заинтересовалась ремеслом поддельщика.

Она станет совсем другим человеком. Ни одно иное клеймо сущности не даст такого эффекта. Они перепишут часть ее прошлого, но память о том, кто она на самом деле, останется при ней. А вот последнее клеймо… Оно должно стать действительно последним. Это внушало Шай ужас.

– Получается, ты вложила прорву труда и времени в то, чем никогда не воспользуешься? – удивился Гаотона.

– Такова жизнь.

Гаотона покачал головой.

– Меня наняли, чтобы уничтожить картину! – выпалила вдруг Шай.

Она сама не понимала, зачем сообщила это Гаотоне. Шай должна быть честной с ним, и только так, по ее представлениям, план сработает, но данный кусочек правды ему знать вовсе не нужно. Или все же нужно?

Гаотона поднял взгляд.

– Шу-Ксен захотел уничтожить картину из галереи Фравы, – продолжила она. – Поэтому я сожгла шедевр, вместо того чтобы вынести его.

– Шу-Ксен?! Но он же… Он автор! С чего бы ему уничтожать собственную гениальную работу?

– С того, что он ненавидит империю, – ответила Шай. – Картину он написал для любимой женщины, но ее дети подарили шедевр императору. Шу-Ксен уже стар, почти слеп и с трудом двигается. Творец не хотел сойти в могилу, зная, что одно из лучших его творений прославляет Империю Роз. Вот и уговорил меня сжечь картину.

Казалось, Гаотона остолбенел.

– Произведения мастеров его уровня очень сложно подделать, – продолжила Шай. – Особенно не имея под рукой оригинала. Без прямой помощи Шу-Ксена я бы нипочем не создала безупречную подделку. Он объяснил мне особенности его манеры, познакомил меня со своими приемами и методами. Научил тонкостям работы с кистью.

– Но ты могла просто вернуть ему оригинал, – удивился Гаотона. – Почему не сделала этого?

– Он умирает, – ответила Шай. – Нет смысла хранить ее у себя. Поскольку любимой женщины уже нет в живых, он решил, что и созданной для нее картины не должно быть на этом свете.

– Бесценное сокровище, – с трепетом в голосе произнес Гаотона, – утрачено из-за глупой гордыни.

– Это было его сокровище!

– Уже нет, – возразил Гаотона. – Картина теперь принадлежит всем, кто хоть раз ее видел. Зря ты согласилась, ведь уничтожение шедевра такого масштаба оправдать нельзя ничем. – Он поколебался. – И все-таки я тебя понимаю. Ты поступила по-своему благородно. Твоей целью был Лунный скипетр, а подвергаться дополнительному риску ради уничтожения картины было безумно опасно.

– Шу-Ксен обучал меня живописи с юных лет, – промолвила Шай. – Отказать ему в просьбе я не могла.

Было очевидно, что Гаотоне не по душе поступок Шай, но ему все же были понятны ее мотивы.

«О ночи!»

Шай чувствовала себя беззащитной.

«Это нужно сделать, – сказала себе Шай. – И возможно…»

Но Гаотона не отдал ей пластины. Впрочем, она и не ожидала, что отдаст. По крайней мере, не сейчас. Не раньше, чем она исполнит то, что согласилась сделать. То, до завершения чего она не доживет, если не сбежит.

Гаотона и Шай испытали свежеизготовленные печати. Как и планировалось, действие каждой продержалось не меньше минуты. А перед мысленным взором Шай наконец-то окончательно сформировалась целостная картина того, как будет выглядеть завершенная версия души императора.

Вскоре они разобрались с шестой печатью, и Гаотона выказал готовность к испытанию следующей, но…

– Вот и все, – сказала Шай.

– Все на сегодня?

– Вообще все, – ответила она, убирая последнюю печать.

– Ты закончила? – Гаотона устало откинулся на спинку стула. – Почти на месяц раньше отведенного срока?

– Еще не закончила, – ответила Шай. – Самое трудное по-прежнему впереди. Видите ли, мне предстоит вырезать несколько сот печатей, объединить их друг с другом и затем изготовить корневую печать. В последний раз на создание значительно менее сложного, но все же более или менее похожего комплекта ушло почти пять месяцев.

– А осталось всего двадцать четыре дня.

– А осталось всего двадцать четыре дня, – подтвердила Шай и сразу ощутила укол совести.

Нужно бежать. И как можно раньше. Она не может себе позволить довести работу до конца.

– Тогда не стану тебя понапрасну отвлекать, – произнес Гаотона, вставая и разматывая рукав.

День восемьдесят пятый

«Да», – подумала Шай, продвигаясь вдоль своей постели и роясь в бумагах.

На столе места уже давно не хватало, поэтому она разложила стопки листов поверх покрывала.

«Несомненно, его первая любовь уходит корнями в прочитанные в юности книги. Потому-то… у Куршины рыжие волосы… Но это все на подсознательном уровне. Он этого не осознавал. Значит, спрятано глубоко».

Как же она пропустила такое? Разумеется, эта часть воссоздания была самой сложной, поскольку затрагивала сугубо личную жизнь императора, а не ту, что у всех на виду. Да и вообще, императором Ашраван был не от рождения.

В общем, оказалось, что до завершения проекта гораздо дальше, чем ей казалось до сегодняшнего дня.

А время безвозвратно утекает!

Она добавила свое открытие к печати, над которой работала. В нее Шай сводила все переживания и опыт Ашравана на романтическом поприще. Все, что смогла обнаружить. Среди них нашлось место и смущению, и стыду, и гордости – всему тому, о чем она уже имела представление благодаря хроникам и личным записям императора. А также благодаря устным воспоминаниям его приближенных. Кроме того, идя на оправданный риск ради наполнения души императора истинной жизнью, она кое-что добавила от себя. Например, встречу с кокетливой женщиной, чье имя Ашраван, как ни силился, вспомнить не смог. Праздные фантазии.

Близость с той, кого уже и в живых-то нет.

Приходилось строить предположения, чтобы не оставить душу пустой, лишенной страстей.

Таких личных. Таких сильных.

Шай ощущала себя все ближе к Ашравану. И временами даже представлялось, будто она становится частью его самого. Шай уже не первый день вела параллельно две книги. Первая содержала в себе сугубо формальные сведения, без подробностей; у читающего эти записи должно было сложиться впечатление, что Шай в отведенные сроки не укладывается. Вторую книгу, с настоящими записями, она маскировала под неаккуратные стопки листов с бессмысленными заметками.

Шай действительно должна была выбиться из назначенного арбитрами срока, но вовсе не так сильно, как следовало из первой книги. Хотелось бы верить, что уловка даст несколько драгоценных дней, прежде чем Фрава нанесет окончательный удар.

Разыскивая листок с нужными записями, Шай наткнулась на один из списков нужных для побега действий.

«Во-первых, устранить кровавое клеймо на двери», – гласила зашифрованная запись.

«Во-вторых, заставить охранников молчать.

В-третьих, по возможности вернуть клейма сущности.

В-четвертых, сбежать из дворца.

В-пятых, немедленно покинуть город и оставить как можно меньше следов».

Далее Шай детально расписала, как именно будет выполнен каждый пункт.

Она не забросила идею побега. У нее были хорошие планы, но в последнее время она сосредоточилась на отчаянных попытках как можно быстрее закончить воссоздание души императора.

«Еще неделя, – заверила себя Шай. – Если справлюсь за неделю, то останется пять дней до крайнего срока. Вот тогда-то и нужно уносить ноги!»

День девяносто седьмой

– Что это? – произнес Харли, наклоняясь.

Этот крепкий Боец частенько изображал из себя человека более глупого, чем был на самом деле, что помогало ему выигрывать в карты. У него было двое детей, девочки не старше пяти, но это обстоятельство не мешало ему спать со стражницей из своего отряда. В глубине души Харли мечтал последовать по стопам отца и стать искусным плотником. А еще он пришел бы в ужас, обнаружив, как много Шай знает о нем.

Он подобрал с пола лист бумаги. Клеймящий только что ушел. Стояло утро девяносто шестого дня заключения. Пора было выбираться, и Шай наконец-то решила привести давно проработанный план в исполнение.

Печать императора не закончена, но план побега требует подождать еще одну ночь. А за очередную бессонную ночь Шай, несомненно, удастся завершить начатое.

– Должно быть, Костопалый обронил, – предположила Юил – второй охранник в утренней смене.

– Что там? – с подчеркнутым безразличием спросила Шай, не поднимаясь из-за стола.

– Письмо, – буркнул Харли.

Оба стражника, увлекшись чтением, затихли. Все Бойцы во дворце были грамотными, как и любой имперский служащий, по крайней мере второго уровня допуска.

Шай, несмотря на напряжение, сидела тихо и, заставляя себя дышать ровно, с безмятежным видом пила лимонный чай.

Содержание письма ей, разумеется, было известно. Ведь именно она и написала его, а затем ловко уронила позади клеймящего, едва тот вышел.

«Брат, – говорилось в письме, – я почти завершил здесь дела, и плата, которую получил, вполне может поспорить с той, что заработал Азалис в Южных провинциях. Пленница, которую я охраняю, едва ли стоит потраченных на нее усилий. Но кто я такой, чтобы рассуждать, за что мне дают немалые деньги. Я скоро вернусь. С гордостью сообщаю, что и второе задание успешно выполнено. Я выявил несколько способных воинов и собрал необходимые образцы – волосы, ногти и даже мелкие личные вещи. Уверен, что скоро мы обзаведемся здесь собственными стражниками».

Чтобы не вызывать подозрений у охранников, текст продолжался на другой стороне листа. И включал детали, которые Шай самой не полагалось знать, но о которых наверняка был осведомлен клеймящий.

Шай все же беспокоилась, что охранники заподозрят подделку.

– Ку-ну-кам, – прошипела Юил на родном языке, что можно было приблизительно перевести как «испражняющийся словами». – Сволочной имперский ку-ну-кам!

Охранники явно сочли письмо подлинным. Расчет был на то, что на солдат эффективнее действуют прямые слова, а не тонкие намеки.

– Можно и мне взглянуть? – небрежно поинтересовалась Шай.

Харли передал ей листок.

– Он что, и вправду собирал наши личные вещи? – хрипло спросил стражник.

– Не обязательно ваши, – ответила Шай, неторопливо прочитав письмо. – Да и не обязательно вещи Бойцов. Здесь прямо не говорится, что…

– Зачем ему наши волосы? – проговорила изумленная Юил. – Да еще и ногти?

Харли выругался на родном языке.

– Колдуны вроде него что угодно с тобой сотворят, окажись в их распоряжении частичка твоего тела. Ты же сама видела, как он каждый день клеймит дверь кровью Шай.

– Ну, вряд ли он многое сможет, располагая только волосами и ногтями, – скептически заявила Шай. – Да он просто хвастает. Чтобы сработали его печати, нужна кровь, и только кровь. Причем кровь свежая, взятая не позже чем за день. Уверена, в этом письме он просто рисуется перед братом.

– Все равно о том, что он пишет, даже помышлять негоже, – заявил Харли.

– Я бы не стала из-за этого беспокоиться, – пожала плечами Шай.

Стражники обменялись многозначительными взглядами.

Через несколько минут караул сменился. Харли и Юил ушли, перешептываясь, а поддельное письмо Харли спрятал в кармане.

Вряд ли клеймящего станут сильно бить. Зато припугнут обязательно.

По вечерам он наведывался в окрестные питейные заведения. Шай было слегка жаль его. Когда клеймящий получал весточку из дома, он приходил вовремя и порой выглядел воодушевленным. Когда новостей из дома подолгу не было, он пил. Сегодня парень казался грустным. Значит, новости запаздывали.

А то, что случится вечером, уж точно не сделает его счастливее.

Но тут Шай вспомнила клеймо на двери и повязку, которую приходилось накладывать на руку после того, как он пускал ей кровь, и жалость исчезла.

Едва караул сменился, Шай глубоко вздохнула и вернулась к работе.

Сегодня. Сегодня ночью она закончит.

День девяносто восьмой

Шай стояла на коленях среди разбросанных на полу эскизов печатей и исписанных убористым почерком страниц. Наступило утро, и через витраж лился солнечный свет, окрашивая комнату в красный, синий и фиолетовый цвета.

Перед ней на металлической пластинке лицевой стороной вниз лежала единая печать души, вырезанная из полированного камня. Камень души, как порода, от мыльного или другого мелкозернистого камня отличался в основном красными вкраплениями, казавшимися застывшими капельками крови.

Шай устало моргнула. Она и правда собирается бежать? За прошедшие три дня она спала… сколько? Пожалуй, в общей сложности часа четыре, не более.

Побег еще подождет. Необходимо сегодня хотя бы недолго отдохнуть.

«Отдохнуть, – устало подумала она, – и уже не проснуться».

Шай казалось, что изготовленная печать – самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела. Ее предки поклонялись камням, падавшим с неба. Называли их душами низвергнутых богов. Такие камни обрабатывали, придавая форму, мастера-ремесленники. Однажды Шай решила, что поклоняться тому, что сам же и создал, глупо.

Но сейчас, вложив всю себя в эту печать, она стояла на коленях перед собственным творением; сейчас ее переполняли чувства. Суметь за три месяца выполнить то, что обычно занимает годы, и завершить печать в последнюю ночь неистовой, отчаянной работы… В течение этой ночи она внесла изменения в свои записи и в саму душу. Кардинальные изменения. Шай не до конца понимала, вызваны ли эти изменения каким-то фантастическим видением финального результата, или они всего-навсего ошибочные идеи, плод усталости и заблуждений. Станет ясно только после того, как печать наконец-то будет применена.

– Эта твоя штуковина… она готова? – спросил охранник.

Шай уже и не помнила, как двигала по всей комнате мебель, как двое охранников переместились в дальнюю часть комнаты, максимально освобождая для нее пространство. Не помнила и того, как вытаскивала из-под кровати стопки бумаг, а затем снова лезла туда же за новой порцией записей.

Закончена ли печать?

Шай кивнула.

– А для чего она? – спросил стражник.

«Ночи!» – подумала Шай.

Все верно. Стражники ни о чем не догадываются, поскольку всякий раз при появлении Гаотоны они покидали комнату и разговоров Шай с ним не слышали.

Бедные Бойцы. Вскоре их отправят на какой-нибудь отдаленный форпост империи, где до конца жизни им придется охранять проходы к далекому Теодскому полуострову или что-нибудь в этом роде. Там они никому не расскажут, пусть даже и совершенно случайно, о событиях во дворце, которым стали свидетелями.

– Спроси у Гаотоны, если тебе интересно, – мягко ответила Шай. – Мне рассказывать запрещено.

Шай благоговейно взяла печать и положила ее на подушечку из красного бархата в заранее приготовленной шкатулке. Там в специальном углублении уже лежала пластинка, выполненная в виде большого тонкого медальона. Шай закрыла крышку и придвинула к себе другую шкатулку, размером побольше; внутри хранились пять печатей, вырезанных специально для предстоящего побега, и две были уже использованы.

Лампа, догорая, чадила, а утро только-только вступало в свои права, отчего в комнате царил полумрак.

Побег сегодня наверняка удастся.

Вот только поспать бы хоть немного. Часа два…

А на кровать ложиться нельзя.

Но можно уютно устроиться и на полу…

Дверь начала открываться. Шай охватил страх. Все же явился клеймящий? После устроенной Бойцами взбучки он должен был напиться до беспамятства…

Шай вздохнула с облегчением.

Если это клеймящий, возможности сбежать сегодня не будет, зато она выспится. Но неужели Харли и Юил не намяли ему вчера бока?

Шай была уверена, что досконально просчитала их суть… но теперь поняла, что от усталости слишком спешит с выводами. Дверь распахнулась, и в комнату вошел не клеймящий, а капитан Зу.

– Вон, – рявкнул он охранникам.

Те подскочили.

– И вообще, – добавил Зу, – вы свободны. До конца смены здесь останусь я.

Оба отсалютовали ему и опрометью вылетели из комнатенки. Дверь со щелчком закрылась. Зу неспешно обернулся к Шай, а та почувствовала себя отбившимся от стада раненым лосем.

– Печать еще не готова, – солгала Шай. – Можете…

– Твои услуги нам больше не нужны, – оборвал ее Зу, широко улыбаясь. – И помнится, еще три месяца назад я обещал взыскать с тебя, грязная воровка, неоплаченный должок.

Шай отшатнулась от него. Дела принимали совсем уж скверный оборот. Противостоять грубой силе она сейчас не могла, а потому стремительно пересмотрела текущий план.

– Когда Фрава узнает, что ты приходил сюда, – залепетала Шай, – она придет в ярость.

Зу демонстративно обнажил меч.

– Ночи! – воскликнула Шай, пятясь к кровати. – Да ты что, Зу! Меня сейчас убивать нельзя. Печать еще не готова!

– Закончить работу есть кому. – Зу плотоядно ухмыльнулся. – У Фравы давно имеется другой поддельщик. Считала себя самой умной? Наверняка придумала отличный план побега, но в этот раз мы тебя опередили. Что, не ожидала такого оборота? Я убью тебя, лгунья, и, уж поверь, получу от этого огромное удовольствие.

Он сделал стремительный выпад, и лезвие рассекло сбоку блузку. Шай отскочила, крича о помощи. Она все еще играла роль, но актерское мастерство ей было уже без надобности. Сердце колотилось, с каждой секундой нарастала паника. Шай забежала за кровать, воспользовавшись ею как препятствием между нападающим и собой.

Зу ухмыльнулся и прыгнул.

Кровать оглушительно затрещала под его тяжестью. Ночью Шай залезала под нее не только за бумагами. Она нанесла печать, сделав дерево трухлявым, изъеденным насекомыми. Кроме того, снизу она искусно разрезала матрас вдоль.

Зу успел только крикнуть, прежде чем кровать развалилась и вместе с ним рухнула в образовавшуюся дыру. Запах плесени, который Шай почувствовала, впервые войдя в эту комнату, дал подсказку. Деревянные балки сгнили, и потолок обвалился бы, если бы протечку не устранили достаточно быстро. Подделывание весьма правдоподобно довершило дело, и капитан Зу провалился на этаж ниже, в пустую кладовку.

Тяжело дыша, Шай заглянула в дыру. Капитан лежал среди обломков кровати, матрас и подушки смягчили падение. Наверняка он выживет, ведь ловушка предназначалась для обычных охранников, которые Шай, в общем-то, нравились.

Шай бросилась к столу и принялась собирать вещи. Коробка с печатями, душа императора, необработанные камни души и чернила. А также две книги, в мельчайших подробностях описывающие создание печатей, – фальшивая, она же официальная, и подлинная.

Первую Шай, проходя мимо камина, швырнула в огонь. Потом замерла перед дверью и, глядя на пульсирующую метку клеймящего, принялась отсчитывать удары сердца.

Клеймящий вовремя не явился и печать не обновил, но все же Шай одолевали страхи. Но вот через несколько томительных минут печать вспыхнула в последний раз и исчезла.

Шай выскочила в коридор из комнаты, в которой провела три месяца.

Свобода!

Шай приложила к застегнутой блузке одну из трех оставшихся печатей. Блузка превратилась в платье, весьма похожее на те, что во дворце носила прислуга. Даже на левой стороне груди были вышиты соответствующие знаки различия.

Времени оставалось в обрез. Весьма вероятно, скоро появится клеймящий. Или Зу очнется после падения. Или прибудет следующая смена охранников. Шай отчаянно хотелось, промчавшись по коридору, ворваться в конюшню, но бежать было опасно – это подразумевало либо вину, либо ответственное поручение. И то и другое привлечет лишнее внимание. Поэтому она, приняв вид человека, который точно знает, что делает, и которого не следует отвлекать, целеустремленно двинулась по коридору быстрым шагом.

Вскоре Шай очутилась в более обустроенной части огромного дворца. Никто ее по пути не задержал. На пересечении коридоров, устланных коврами, она остановилась.

В конце коридора справа был вход в покои императора. Казалось, печать готова выпрыгнуть из рук. Почему Шай просто не оставила ее в комнате? Арбитры бы охотились за Шай с меньшим усердием, завладей они печатью.

Можно бросить ее даже здесь, в коридоре, увешанном портретами древних правителей и заставленном поддельными старинными чашами.

Нет. Шай забрала печать вовсе не потому, что бездумно подчинилась мимолетному импульсу. Она даже заранее подготовила инструменты для проникновения в покои императора. Она точно знала, что предпримет.

Уйти сейчас – значит никогда не выяснить, сработала ли созданная ею печать. С таким же успехом можно было построить дом, но даже не заглянуть внутрь по окончании всех работ. Или выковать меч, но ни разу им не взмахнуть. Создать несравненное произведение искусства и упрятать его туда, куда не проникнет ничей взгляд.

Шай решительно двинулась по коридору.

Убедившись, что в поле зрения никого нет, она перевернула одну из ужасных чаш, что стояли у многочисленных колонн, и сломала клеймо на дне. Чаша приняла первозданный вид невзрачного глиняного сосуда.

У Шай немало времени ушло на то, чтобы разузнать, кто и где создал такие чаши. Четвертая печать уподобила сосуд золотому ночному горшку, и Шай, прошагав с ним под мышкой по коридору, небрежно кивнула стражникам у покоев императора.

– Я тебя не узнаю, – промолвил, окинув ее цепким взглядом, стражник со шрамом на пол-лица.

Она его тоже не знала, что и ожидалось. Охранявших ее людей держали отдельно от остальных, чтобы не разглашали секретные сведения.

– Мне очень жаль, благороднейший, – смущенно произнесла Шай. – Я на этой должности только с сегодняшнего утра.

Она зарделась, доставая из кармана квадратик плотной бумаги с печатью и подписью Гаотоны. Оба были подделаны по старинке, вручную. А Гаотона сам помог Шай с охраной императора, обратившись к ней когда-то за советом.

Без дальнейших расспросов Шай пропустили внутрь. Первые три комнаты императорских покоев оказались пусты, а за ними обнаружилась запертая дверь. Шай воспользовалась той же печатью, что применила к своей кровати, и дверь сделалась до крайности трухлявой. Было ясно, что клеймо долго не продержится, но Шай этого и не требовалось – пинок занял не более секунды.

За дверью располагалась та самая императорская спальня, куда Шай приводили в день заключения сделки. И все здесь осталось по-прежнему. Стояла невероятная тишина, пахло чрезмерной до неестественного чистотой. И, кроме лежащего на кровати императора, в спальне не было никого.

Император бодрствовал, но его взор оставался пустым.

Шай подошла. Ашраван не посмотрел на нее, даже веки не дрогнули. Вопреки долгому пребыванию в постели, лицо ничуть не обрюзгло. Он был красив: подбородок волевой, волосы золотистые, нос с горбинкой. Возрастом он был старше Шай лет на пятнадцать, а то и более, но по меркам Великих был еще молодым. Что неудивительно, ведь жили Великие значительно дольше обычных людей. В общем, выглядел он полной противоположностью любому сверстнику из народа Шай.

Шай положила руку ему на плечо.

– Я знаю твою душу, – тихо молвила она. – И знаю ее даже лучше, чем ты сам.

Тревогу пока не подняли, и Шай опустилась возле кровати на колени.

– Жаль, что я тебя не знала. Не твою душу, а тебя самого. Я читала о тебе и видела твое сердце. Я создала твою душу заново настолько хорошо, насколько смогла. Но воссоздать душу – вовсе не то же самое, что быть знакомым с кем-то лично, правда?

Не крик ли донесся из дальней части дворца?

– Я не прошу многого, – мягко продолжила Шай. – Просто живи. Просто будь в этом мире. Я сделала все, что было в моих силах, и надеюсь, этого окажется достаточно.

Глубоко вздохнув, она открыла шкатулку, достала клеймо сущности, нанесла на его лицевую поверхность чернила и закатала на императоре рукав сорочки. Немного помедлив, опустила печать. Как всегда, кожа и мышцы поначалу сопротивлялись, но через мгновение печать на долю дюйма погрузилась в живую плоть.

Шай вытащила печать, и на коже Ашравана едва заметно вспыхнула красная метка, а глаза моргнули.

Шай поднялась, вернула печать в шкатулку и, считая про себя секунды, отступила на шаг.

Он сел и потерянно огляделся.

– Мои покои… Что произошло? На нас напали? Я… Я был ранен. О Матерь Света! Куршина! Она мертва.

Лицо Ашравана сделалось маской скорби, но через секунду на нем отразилась решимость. Он – император. Он был темпераментным, но, за исключением редких приступов ярости, обладал способностью надежно скрывать чувства от посторонних. Он повернулся к Шай, и его глаза были живыми.

– Кто ты?

И хотя именно этого вопроса она и ждала, ей сделалось не по себе.

– Своего рода хирург, – слегка поколебавшись, ответила Шай. – Вы были тяжело ранены, я вас исцелила. Однако для этого воспользовалась средством… которое в вашей культуре считается неприемлемым.

– Так ты – запечатыватель. Или… поддельщик?

– В каком-то смысле и то и другое, – ответила Шай.

Он ей поверит, потому что хочет верить.

– Запечатывание в данном случае было весьма сложным, и его воздействие оказалось недостаточным. К моему величайшему сожалению, вам в течение всей жизни каждое утро придется ставить печать. И всегда носить на себе металлическую пластинку в форме диска. И то и другое найдете в шкатулке. Ашраван, если вы хоть раз пренебрежете моим наказом, то умрете.

– Отдай ее мне. – Он протянул руку к печати.

Шай заколебалась, хотя и сама не понимала почему.

– Отдай! – повторил он более властно.

Шай вложила шкатулку ему в руку.

– Никому не говорите о том, что здесь произошло. Ни страже, ни прислуге. Только ваши арбитры знают о совершенном мною.

Крики снаружи становились все громче. Ашраван кинул взгляд на дверь.

– Если следует сохранить тайну, лучше уйди. Скройся и никогда не возвращайся. – Он опустил взгляд на шкатулку. – Следовало бы убить тебя за то, что тебе известен мой секрет.

В нем говорил эгоизм, обретенный в последние годы жизни во дворце. Да, с этой особенностью его характера она не промахнулась.

– Но вы меня не убьете, – уверенно заявила Шай.

– Не убью, – подтвердил император.

И с тем, что в глубине его души теплится милосердие, она тоже не ошиблась.

– Уходи, пока не передумал.

Шай шагнула к двери, доставая карманные часы, – прошла как минимум минута. Очевидно было, что печать хотя бы на некоторое время взялась. Шай обернулась и пристально посмотрела на императора.

– Чего ты ждешь? – спросил тот.

– Просто хотела взглянуть на вас в последний раз, – ответила она.

Ашраван нахмурился. Шум снаружи нарастал, несомненно приближаясь.

– Уходи, – велел он. Затем едва слышно добавил: – Пожалуйста.

Император знал, почему поднялся гвалт за пределами его покоев. А если не знал, то догадывался.

– В новой жизни постарайтесь быть лучше, – попросила Шай. – Пожалуйста.

И убежала.

Совсем недавно она намеревалась вложить в Ашравана стремление защитить ее, но пришла к выводу, что для этого, с его точки зрения, нет никаких оснований, а значит, подделка окажется под угрозой. Кроме того, Шай сомневалась, что император способен хоть чем-то ей помочь. Ведь до окончания траура ему не дозволено покидать свою комнату или говорить с кем-либо, кроме арбитров. А следовательно, именно арбитры в течение всего этого времени реально управляют империей.

На самом деле они управляли ею всегда.

Возле последней двери Шай подхватила фальшивый горшок и выбежала в коридор. Затем нарочито громко ахнула, будто отвечая на доносящиеся отовсюду крики.

– Это все из-за меня? – скороговоркой запричитала она. – О ночи! Я же ничего дурного не хотела! Знаю я, знаю, что мне к нему входить нельзя. Я здесь новенькая, просто дверью ошиблась!

Охранники пристально посмотрели на нее.

– Ты здесь ни при чем, – проговорил один снисходительно. – Отправляйся поскорее к себе и впредь будь внимательнее.

Шай кротко поклонилась и поспешила прочь. Большинство стражников ее не знают, так что…

Она вдруг почувствовала резь в боку и ахнула. Та же боль, что и каждое утро, когда клеймящий опечатывал дверь.

Шай в панике ощупала бок. Меч Зу рассек не только блузку, но и темную нижнюю сорочку. Она осмотрела пальцы. На них алели капли крови.

Царапина, пустяк. В суматохе Шай даже не заметила, что ранена.

Но на мече Зу осталась ее кровь. Свежая. Клеймящий быстро оценил обстановку. Боль говорит о том, что он уже пустил по следу своих питомцев.

Оставаться незаметной уже не было смысла, и Шай, отшвырнув горшок, побежала.

Если скелеты клеймящего настигнут ее, она наверняка погибнет. Необходимо найти лошадь, а потом опередить погоню как минимум на сутки. Тогда ее кровь потеряет свежесть и гончие потеряют след.

Шай во весь дух неслась по коридорам. От нее шарахались слуги, а некоторые даже в испуге вопили. Она едва не сбила с ног посла-южанина в красных доспехах жреца и, огибая его, выругалась.

Шай остановилась посреди коридора, запоздало сообразив, что бежать к выходам из дворца бесполезно – наверняка они уже надежно запечатаны. Ее охватывала паника.

Клеймящий идет по следу, а значит, нужно взять себя в руки и сосредоточиться.

«Всегда имей запасной план», – любил повторять дядя Вон.

И запасной план имелся. Был он безрассудным, но выбирать сейчас не приходилось. Шай снова побежала, свернула за угол, запутывая погоню, и вскоре добралась до исходной точки своего забега.

«Ночи! Надеюсь, я в нем не ошиблась, – думала она. – Но если окажется, что он более искусный обманщик, чем я сама, мне конец. Неизвестный бог, сделай же хотя бы в этот раз так, чтобы я не ошиблась в человеке».

Шай остановилась в коридоре, ведущем к покоям императора. Отчаянно колотилось сердце, но усталости в теле пока не ощущалось.

Хмурясь, на нее смотрели охранники, но все же, как их и натаскивали, они не покидали свои посты в конце коридора. Ждать стало невыносимо, а клеймящий с ужасными тварями все приближался…

– Почему ты здесь? – раздался голос позади.

Шай повернулась. По коридору шел Гаотона. Разумеется, пока все вокруг охотились за ней, он поспешил к императору, чтобы убедиться в его безопасности. Осторожно шагнув в его сторону, она подумала, что это худший запасной план в ее жизни.

– Печать сработала, – тихо произнесла Шай.

– Ты сама применила к нему печать? – Гаотона схватил ее за руку и затем, бросив взгляд на стражников, отвел подальше от чужих ушей. – Из всех необдуманных, безумных, дурацких…

– Она работает, Гаотона, – заверила Шай.

– Зачем ты пошла в его покои? Почему не сбежала, пока могла?

– Должна была проверить печать. Поймите, должна была.

Он посмотрел ей в глаза. Как всегда, словно в душу заглянул.

«Ночи! Из него бы вышел замечательный поддельщик».

– Твой след уже взял клеймящий, – сообщил Гаотона. – Для поимки он призвал… этих своих…

– Знаю.

Гаотона сомневался лишь мгновение, а потом вынул из глубокого кармана мантии деревянную шкатулку.

Сердце Шай дрогнуло, а затем неистово забилось.

Гаотона протянул шкатулку. Шай взяла, но он шкатулку из руки не выпустил.

– Ты заранее знала, что я сюда приду. Знала, что прихвачу с собой эту шкатулку и отдам тебе. Ты обвела меня, точно последнего дурачка, вокруг пальца.

Шай промолчала.

– Как ты это устроила? – допытывался он. – Я пристально наблюдал за тобой. Был уверен, что уж кем-кем, а мной ты не манипулируешь. И все же прибежал сюда, зная, кто меня здесь поджидает. И что именно тебе нужно. Только сейчас я понял, что подчиняюсь твоему изощренному плану.

– Я действительно манипулировала вами, Гаотона, – призналась она. – Но делать это пришлось самым сложным способом.

– Каким же именно?

– Я была с вами абсолютно искренней, – ответила она.

– С помощью искренности людьми управлять нельзя.

– Неужели? – спросила Шай. – Разве не так вы сделали карьеру? Были честным, открыто показывали, чего от вас можно ожидать, рассчитывая на такую же честность взамен?

– Твои манипуляции в корне отличаются от моих.

– Действительно отличаются, но все сказанное мной – истинная правда. Об уничтожении картины, о моих мечтах и тайнах. Искренность – единственный способ заручиться вашей поддержкой.

– Я тебя не поддерживаю. – Он помолчал. – Но и смерти твоей не желаю, девочка. Тем более от зверей, что гонятся за тобой. Возьми же свои сокровища. О дни! Хватай и беги, пока я не передумал!

– Спасибо, – прошептала Шай, прижимая к груди заветную шкатулку. Затем, порывшись в кармане юбки, вытащила небольшую толстую книжку и протянула ему со словами: – Храните в надежном месте. И никому ни при каких обстоятельствах не показывайте.

Он нерешительно взял книжицу.

– Что это?

– Здесь правда, – ответила Шай и поцеловала его в щеку. – Если выберусь, применю мое последнее клеймо сущности. То самое, которое не собиралась применять к себе. Но прежде добавлю к заключенным в него воспоминаниям доброго дедушку, спасшего мне жизнь. Добавлю мудрого и заботливого человека, которого безмерно уважаю.

– Беги, глупая девчонка, – велел Гаотона.

На его глаза навернулись слезы. Не будь Шай на грани паники, ее бы переполнила гордость. А затем она бы стыдилась своей гордости. Такой уж она человек.

– Ашраван жив, – сказала Шай. – Думая обо мне, вспоминайте об этом. И о том, что у меня получилось задуманное. О ночи, у меня получилось!

И она умчалась по коридору.

Гаотона вслушивался в удаляющийся топот ног, но вслед Шай не обернулся. Он неотрывно смотрел в другую сторону. Туда, где были растерявшиеся охранники и дверь…

Дверь куда?

В будущее Империи Роз?

«Нами будет руководить некто уже не совсем живой, – невольно подумал Гаотона. – Порождение наших самых грязных помыслов».

Глубоко вдохнув, арбитр прошел мимо охранников и распахнул дверь, чтобы посмотреть на то, что сотворил собственноручно.

«О Матерь Света! Пожалуйста, пусть предо мной предстанет не чудовище!»

Шай шагала по коридору, держа под мышкой шкатулку с печатями своей сущности. На ходу она сорвала с себя блузку и запихнула в карман юбки. На ней остались обтягивающая черная хлопковая сорочка, юбка и легинсы. Одежда почти не отличалась от той, в какой она обычно тренировалась.

Шай чувствовала себя увереннее, чем когда-либо, и, очевидно, всем своим видом доносила до окружающих, что с ее пути лучше бы поскорее убраться. И слуги поспешно расступались.

Наконец-то она обрела свою душу. Всю и целиком.

Шай на ходу достала одно из вновь обретенных бесценных клейм сущности, обмакнула в чернила, а шкатулку, захлопнув, поспешно спрятала в карман юбки. Поставила печать на бицепс и провернула, переписывая всю свою прежнюю историю…

Долю секунды она помнила обе версии своего прошлого. Ей отчетливо вспомнились два проведенных взаперти года – те самые годы, когда она придумывала и создавала это клеймо сущности. Не забыла она и свою жизнь в качестве поддельщицы. А кроме того, и последние пятнадцать лет жизни, проведенные среди народа теуллу. Люди этого воинственного племени приняли ее и обучили боевым искусствам. И пусть на жестоких тренировках ей много раз лишь чудом удавалось выжить, в своих устремлениях она, несмотря ни на что, преуспела.

Логически она понимала, что жизнь с народом теуллу не более чем фальшивка, но пока действует штамп, она будет другой версией себя. Той собой, которая бы существовала, если бы действительно вступила в общество суровых воинов и прожила среди них более десяти лет.

Считаные секунды сплетались две жизни, две истории развития судьбы, а затем прошлое поддельщицы покорно отошло на второй план. Она полностью утратила навыки создания печатей, потеряла тягу к исследованиям, но по-прежнему оставалась собой. Помнила недавние события: как ее схватили, как упрятали в камеру. Но при этом Шай всецело переродилась в Шайзан. Это имя ей когда-то дали теуллу.

Ее тело стало стройнее и сильнее, теперь это было тело закаленного битвами воина. Она сбросила туфли и сняла очки, поскольку нужда в них отпала. Волосы сами собой укоротились, а от носа по правой щеке вниз протянулся глубокий шрам. Двигалась она как отменно тренированный боец – пружинистой хищной походкой.

Оставив Имперскую галерею слева, она оказалась в той части дворца, где жили слуги и откуда уже было рукой подать до конюшен.

Перед ней распахнулась дверь, и взору предстал капитан Зу. Через повязку на лбу сочилась кровь, одежда местами разорвалась при падении. В глазах капитана бушевала буря, но, увидев Шайзан, он ухмыльнулся.

– Ну вот и все. Клеймящий вывел нас прямехонько на тебя. Я собирался даже…

Капитан осекся, поскольку Шайзан молниеносным движением нанесла мощный удар тыльной стороной кисти и перебила ему запястье руки, державшей меч. Затем ребром ладони ударила в горло и другим кулаком сломала не меньше шести ребер.

Зу, выпучив глаза и судорожно хватая ртом воздух, пошатнулся. Его меч с лязгом упал на пол. Шайзан обошла капитана, выхватила из ножен на его поясе кинжал и перерезала застежку на его плаще. Зу рухнул, а плащ остался у Шайзан.

Может, Шай и сказала бы ему что-нибудь, но Шайзан не желала тратить время на ерничанье. Ведь истинный воин, подобно реке, всегда движется вперед. Не замедляясь ни на секунду, она накинула на себя плащ, а затем свернула в следующий коридор.

Зу за ее спиной задыхался.

«Жить будет, – решила она, – но еще несколько месяцев не сможет держать меч».

Существа с белыми конечностями возникли в противоположном конце коридора, и были они слишком худыми, чтобы хотя бы казаться живыми. Тело Шайзан само собой приняло боевую стойку: ноги расставлены, колени чуть согнуты, корпус повернут к противнику вполоборота, взгляд неподвижен.

Сейчас было не важно, сколько у клеймящего чудовищ-скелетов. И даже не важно, одолеет ли их Шайзан. А важным было то, что ей брошен вызов и предстоит проверка собственных сил.

Их было пятеро; фигуры выглядели мужскими, и все вооружены мечами. Они, гремя костями, двинулись по коридору прямиком к Шайзан. Безглазые черепа смотрели то ли на нее, то ли просто в ее сторону, а рты, будто застыв в улыбке, сверкали редкими желтыми зубами. Некоторые кости, видимо потерянные в предыдущих сражениях, были заменены грубо оструганными деревяшками. У каждого на лбу светилась печать.

Оживленные кровью мертвецы.

Сражаться с подобными монстрами Шайзан еще не доводилось. Очевидно, что бить клинком бессмысленно – плоти-то нет! Но вот деревяшки… Если их все переломать, сможет ли скелет полноценно функционировать?

Похоже, это ее лучший шанс.

Не раздумывая более ни секунды, Шайзан преобразилась в дитя инстинктов. Как только враги приблизились, она накинула плащ Зу на голову ближайшему. Скелет заметался, пытаясь сбросить плащ, а она уже нападала на второго. Отразила удар кинжалом Зу, а затем вплотную приблизилась. Явственно ощущая запах тления, вонзила левую руку под самые ребра, схватила за позвоночник и изо всех сил дернула на себя. Ей удалось вырвать сразу несколько позвонков, но грудная кость твари при этом порезала ее предплечье. Как будто кости заострили специально.

Он с грохотом рухнул. Шайзан оказалась права: если переломать основные, несущие кости, «жить» тварь больше не сможет. Она отбросила позвонки в сторону.

Осталось еще четверо. Ее скудные познания об оживленных скелетах подсказывали, что усталость им неведома и они неумолимы. Значит, действовать нужно быстро, иначе победят твари.

Сзади напали сразу трое. Шайзан, увернувшись, переместилась за первого – того, который наконец-то скинул плащ. Она воткнула пальцы ему в глазницы, но заполучила при этом глубокий порез на руке от его меча. Все же Шайзан, рванув черепную коробку вверх, снесла ее с позвоночника. На стену брызнула кровь из рассеченной руки, а скелет опал бесформенной грудой костей.

«Двигайся. Промедлишь, и тебе конец».

Она развернулась к оставшимся трем, блокируя удары то черепом поверженного скелета, то кинжалом. Обошла одного, но тот зацепил ее бок клинком.

Шайзан учили не обращать внимания на раны в бою.

Она обрушила свой трофей на голову ближайшего скелета, и оба черепа разлетелись вдребезги. Скелет упал, а Шайзан крутанулась навстречу оставшимся двум. Те принялись бить наотмашь, но их действия были плохо согласованы; мечи лишь лязгали друг о друга, не задевая Шайзан. Она что было силы ударила ногой ближайшего монстра. Тот налетел на второго и вмял его в стену. Раздался треск сокрушенных костей. Шай набросилась на ближнего и вырвала из него позвонки. Скелет с грохотом рухнул.

Шайзан зашаталась, с трудом удерживая равновесие. Она потеряла много крови и порядком замедлилась.

«Где же кинжал? Должно быть, выскользнул при ударе чудовища о стену.

Соберись. Остался лишь один. Один, последний».

Он атаковал, держа в каждой руке по мечу. Шайзан поднырнула под клинки, не давая противнику нанести полноценный удар; стремительно сблизилась с ним и резко схватила за предплечья. Выдернуть их из суставов не удалось, поскольку угол, под которым она совершила рывок, оказался неподходящим. Получилось так, что она держала руки, не подпуская к себе клинки. Ей приходилось туго, к тому же предательски подступала слабость.

Чудовище надавило сильнее, вынудив Шайзан закричать. Из ран на руке и боку хлестала кровь.

Шайзан ударила головой.

В реальной жизни прием оказался не столь эффективным, как в книжках. В глазах у Шайзан помутнело, и она, задыхаясь, опустилась на колени. Но зато скелет перед ней рухнул, а пробитый череп откатился в сторону.

По лицу Шайзан обильно текла кровь. Она рассекла кожу на лбу, наверняка и собственный череп повредила. Она упала на бок, теряя сознание.

Тьма отступила медленно. Шайзан лежала среди груды костей в пустом каменном коридоре, забрызганном кровью. Ее собственной кровью.

Шайзан все же одержала победу, еще одно испытание пройдено. Она громко выкрикнула боевой клич приемной семьи, извлекла из кармана юбки блузку, разрезала ее кинжалом на длинные полосы и забинтовала раны. Крови было потеряно много. Несмотря на всю свою выучку, еще один скелет Шайзан бы не одолела – не хватило бы сил.

Ей все же удалось подняться. Она нашла и надела плащ Зу.

Лежащий неподалеку капитан все еще не мог двигаться из-за боли, он лишь потрясенно наблюдал за Шайзан.

Она собрала все пять черепов, продела пояс от плаща через глазницы и повязала его поверх плаща. Затем двинулась по коридору, всячески демонстрируя свою силу, а не усталость, головокружение и боль, которые на самом деле ее одолевали.

«Он, несомненно, где-то поблизости…»

В дальнем конце коридора стоял просторный шкаф. Шайзан резко распахнула дверцу и обнаружила клеймящего, лежащего на дне. Схватила его за ворот рубашки и мощным рывком вздернула на ноги. От перенапряжения она снова едва не лишилась чувств.

Впредь надо быть аккуратнее.

Клеймящий кровью заскулил.

– Возвращайся на свои болота, – грозно произнесла Шайзан. – Пойми, девушке, которая ждет тебя на родине, безразлично, что здесь, в столице, ты заколачиваешь кучу денег и делаешь это вроде бы только ради нее. Ты нужен ей такой, какой есть, там, дома. Перечитай письма, и ты поймешь, что тебе на самом деле нужно.

Шайзан говорила все это ради Шай, чтобы та не чувствовала себя виноватой.

Клеймящий смотрел на нее в недоумении.

– Да как ты…

Шайзан вонзила кинжал ему в ногу.

– Арргх! – вырвалось у него.

Она выпустила из рук ворот рубашки, и парень рухнул как подкошенный.

– А теперь и я заполучила твою кровь. – Шайзан, наклонясь, поднесла кинжал к глазам клеймящего. – Не смей за мной охотиться. Ты видел, что я сделала с твоими питомцами. Тебе придется еще хуже. Черепа я заберу, чтобы ты не послал тварей за мной снова. Возвращайся домой.

Прижимая ладонь к колотой ране, он слабо кивнул, и Шайзан оставила его лежать в шкафу. Вызванные клеймящим скелеты изгнали всю челядь и стражников из ближайших коридоров. Шайзан проковыляла к конюшне и в задумчивости остановилась.

«Не будь дурой. Ты еле жива от ран».

Она решила, что все-таки будет дурой.

Шайзан решительно вошла в конюшню и обнаружила там лишь двух перепуганных конюхов. Беспрепятственно оседлала скакуна – самого видного, принадлежащего Зу, – и вскоре, облаченная в капитанский же плащ, галопом вылетела из городских ворот. И воспрепятствовать ей не посмела ни одна живая душа.

– Гаотона, то, о чем она говорила, правда? – спросил Ашраван, придирчиво рассматривая себя в зеркале.

Гаотона взглянул на него.

Правда ли? Поди разбери, когда Шай бывала искренней, а когда лгала.

Ашраван настаивал на том, что оденется сам, хотя было видно, что после длительного пребывания в постели он чрезвычайно ослаб. Гаотона сидел рядом на табурете, пытаясь разобраться в обуревавших его чувствах.

– Гаотона? – Ашраван повернулся к нему. – Она сказала, что меня ранили. Но вы предпочли обратиться к поддельщице, а не к нашим мастерам-запечатывателям.

– Да, ваше величество.

«Его мимика, жестикуляция… – думал Гаотона. – И как ей удалось с такой точностью передать все это? Он ведь и раньше хмурился, прежде чем задать вопрос. А если не получал ответа, вот так же слегка откидывал назад голову. Весь его вид, поза, движения пальцев, когда он говорит то, что считает важным…»

– Значит, майпонская поддельщица, – сказал император, накидывая на плечи золотистый плащ. – Сдается мне, что привлекать ее было все же излишне.

– К сожалению, наши мастера не справились с травмами, которые…

– А я-то полагал, что они способны вылечить любую рану.

– Мы поначалу полагали так же.

Император засучил правый рукав и бросил очередной взгляд на красный оттиск на бицепсе. Его лицо напряглось.

– На меня надели оковы, Гаотона. Тяжкие оковы.

– Ничего, вы к ним притерпитесь.

Ашраван повернулся к нему:

– Вижу, вы не стали вести себя уважительнее после того, как ваш монарх едва не погиб.

– Я очень устал за последнее время, ваше величество.

– Осуждаете меня, Гаотона. Вечно вы меня осуждаете. О пресветлые дни! Когда-нибудь я избавлю себя от вашего присутствия. Ведь все к этому идет, понимаете? Прежние заслуги – единственная причина, по которой вы еще вхожи в мой ближний круг.

Ашраван демонстративно уставился в зеркало.

Происходящее казалось нереальным. Ашраван был все тем же. Подделка оказалась настолько точной, настолько безупречной, что Гаотона, не знай он правды, никогда бы и не догадался, что же произошло на самом деле. Ему безумно хотелось верить, что душа, настоящая душа императора все еще там, внутри его, а печать просто… просто вернула ее, достав из уцелевших от травмы частей мозга.

Но к сожалению, это было лишь сладкой ложью. Со временем Гаотона, возможно, даже бы в нее и поверил, но, увы, он видел глаза Ашравана до исцеления. И отчетливо понимал, сколь радикальным изменениям подвергла императора Шай.

Гаотона встал.

– Если не возражаете, я пойду донесу до моих коллег-арбитров радостную весть. Они захотят увидеть вас.

– Ладно, вы свободны.

Арбитр направился к двери.

– Гаотона!

Он обернулся.

– Я пролежал три месяца. – Император неотрывно разглядывал себя в зеркале. – Ко мне никого не допускали. Считалось, что наши целители способны вылечить любую рану, но в моем случае они нисколько не преуспели. Видимо, потому, что не только тело было повреждено, но и разум. Я правильно рассуждаю, Гаотона?

Он не должен был догадаться. Шай обещала, что не впишет такую возможность в печать. Но Ашраван всегда был умным. И когда Шай восстанавливала эту его черту, запретить ему думать на определенные темы, разумеется, не могла…

– Да, ваше величество, – сказал Гаотона.

Ашраван хмыкнул:

– Вам повезло, что гамбит удался. Вы могли полностью лишить меня способности думать, а могли и продать мою душу. Даже не знаю, как поступить. То ли наказать вас за своеволие, то ли вознаградить за риск.

– Поверьте, ваше величество, за месяцы, пока вы бездействовали, я себя и вознаградил достойно, и наказал.

С этими словами Гаотона вышел, оставив императора наедине с зеркалом.

Хорошо это или плохо, но империя вновь обрела императора.

Или, по крайней мере, его весьма и весьма точную копию.

Эпилог

День сто первый

И поэтому я искренне надеюсь, – вещал Ашраван перед представителями всех восьмидесяти фракций, – что своим появлением перед вами положил конец нелепым слухам. Заверяю вас, что тяжесть моей болезни была явно преувеличена. Нам еще предстоит выяснить, кто стоял за нападением, но убийство императрицы, поверьте мне, не останется безнаказанным. – Он обратил гневный взор на арбитров. – И разумеется, виновным не следует ждать прощения.

Фрава сидела, скрестив на груди руки. В целом она была довольна, но и привкус досады ее не покидал.

«Какие же тайные тропы проложила ты в его душе, маленькая воровка? – думала Фрава. – Но не обольщайся, мы их обязательно отыщем».

Ньен уже изучает копии печатей. Поддельщик утверждает, что сможет восстановить процесс их создания, но это потребует немало времени. Возможно, даже годы. Не важно. Главное, что в конечном итоге Фрава получит контроль над Ашраваном.

«Девчонка заблаговременно уничтожила все свои сколь-либо значимые записи. Умно, ничего не скажешь. Неужели воровка и впрямь догадалась, что на самом деле никто не копировал ее заметки?»

Фрава покачала головой и подошла к Гаотоне, сидевшему в одной с ней секции зала Театра публичных выступлений. Опустилась в соседнее кресло.

– Они верят, – мягко прошептала она.

Гаотона кивнул, не сводя глаз с обновленного императора:

– Никто не подозревает подмены. Никому и в голову не придет, что мы могли решиться на такую дерзость. Тем более что подобное деяние считается совершенно невозможным.

– Мерзавка приставила нам нож к горлу, – проговорила Фрава. – Теперь сам император – доказательство того, что мы совершили, и нам в ближайшие годы придется быть чрезвычайно осторожными.

Гаотона рассеяно кивнул.

О пылающие дни! Как же Фраве хочется убрать его с поста! Еще бы, ведь он единственный из арбитров поступает ей наперекор.

Перед самым покушением Фрава почти уговорила Ашравана снять Гаотону с должности.

К сожалению, разговоры на эту тему Фрава вела с императором только приватно. Шай не узнала о них, а следовательно, не знает и возрожденный император. Фраве придется либо начать задуманное заново, либо найти способ контролировать копию Ашравана через печать.

Обе перспективы ее ничуть не радовали.

Император на трибуне перешел к следующей части своей речи, в которой содержались призывы к единению.

– До сих пор не верится, что наши замыслы полностью воплотились в жизнь, – тихо сказал Гаотона.

Фрава фыркнула:

– Я с самого начала не сомневалась в успехе.

– Шай сбежала.

– Мы ее разыщем.

– Сомневаюсь, – возразил Гаотона. – То, что она оказалась у нас в руках, – чистое везение. Но полагаю, что проблемами ее побег нам все же не грозит.

– Она станет нас шантажировать, – сказала Фрава.

А еще подумала: «Или попытается придумать, как манипулировать императором».

– Не станет, – произнес Гаотона. – Она довольна результатом.

– Довольна тем, что осталась жива?

– Довольна тем, что на престоле теперь ее творение. Прежде ей удавалось обманывать людей тысячами, а теперь, воспользовавшись уникальным шансом, она одурачила миллионы… Целую империю! В этом-то и заключается красота содеянного ею, а разоблачение, конечно же, все испортит.

«Неужели старый дурак верит в то, о чем говорит?»

Его наивность частенько дарила Фраве возможность осуществлять своекорыстные планы. Она призадумалась: может, и впрямь сохранить ему нынешнее положение?

Фальшивый император между тем продолжал. Ему нравилось звучание собственного голоса – и эту его особенность Шай подметила верно.

– Он использует покушение как предлог, чтобы призвать нашу фракцию к более тесному сотрудничеству, – продолжил Гаотона. – Слышишь? Призывает нас сплотиться, вспомнить о дарованной предками первозданной силе… Слышала, он вскользь упомянул о том, что именно «Слава» распространяла слухи о его безвременной кончине? Как бы невзначай подрывает авторитет этой фракции. Ставка была на исчезновение императора, но, если Ашраван жив и здравствует, его враги, получается, остались в дураках.

– Верно, – согласилась Фрава. – А речь ему написал ты?

– Нет, – ответил Гаотона. – Он наотрез отказался от моей помощи. Так поступал только молодой Ашраван… Последний раз, если не ошибаюсь, лет десять назад, а то и более.

– Копия несовершенна, – произнесла Фрава. – Не стоит об этом забывать.

– Да, – подтвердил, думая о своем, Гаотона.

В руках у него была маленькая, но пухлая книжка, которую Фрава прежде не видела.

Из глубины ложи донесся шорох – вошла служанка с вышитым знаком Фравы на груди платья. Миновав арбитров Стивиента и Юшнака, она поклонилась своей госпоже.

Фрава недовольно взглянула на девушку:

– Что может быть настолько важным, чтобы ты явилась прямо сюда!

– Простите, ваша милость, – прошептала служанка. – Но вы поручили мне подготовить ваши покои для встречи во второй половине дня.

– И что с того? – раздраженно спросила Фрава.

– Входили ли вы, госпожа, туда вчера?

– Нет. Слишком много было хлопот. То жулик клеймящий, то императорские поручения, а потом еще и… – Фрава нахмурилась. – А что там не так?

Шай обернулась и посмотрела на город, раскинувшийся на семи больших холмах. На вершине центрального, самого крупного холма возвышался императорский дворцовый комплекс, а на остальных шести стояли резиденции лидеров главных фракций.

Похищенный во дворце конь выглядел теперь совершенно иначе. У него не хватало зубов; он брел, опустив голову и выгнув спину; от недокорма торчали ребра; а шкуру, казалось, не чистили годами.

Все предыдущие дни Шай пряталась среди столичного отребья, превратив себя в нищенку с помощью клейма сущности, и покинуть столицу ей под этой личиной не составило труда. Все же клеймо она сняла, как только выбралась. Жить нищенкой было… некомфортно.

Шай слегка ослабила крепления и приподняла седло. На лошадиной спине она подцепила ногтем слабо светящийся оттиск и, приложив незначительное усилие, выдернула его, словно пробку.

Обратная трансформация прошла мгновенно – спина распрямилась, гордо поднялась голова, бока налились упругой силой. Конь нетерпеливо загарцевал и натянул поводья. Этот великолепный скакун обошелся капитану Зу куда дороже, чем домик в какой-нибудь провинции империи.

Среди тюков с вещами Шай спрятала выкраденную из покоев Фравы картину. Воровать своими руками сработанную фальшивку ей прежде не приходилось, и это оказалось забавным. Шай вырезала полотно, оставив раму висеть на прежнем месте. А на участке стены, ограниченном рамой, оставила руну «Рео». Не слишком приятное послание.

Шай похлопала коня по холке. Как ни крути, внакладе она не осталась. У нее теперь есть и отличный конь, и картина – пусть и подделка, но настолько искусная, что даже сама владелица принимала ее за оригинал.

«А ведь как раз в эту минуту он произносит речь, – подумалось вдруг. – Хотелось бы его услышать».

Ее лучший шедевр, венец ее творения, облачен в мантию императора и наделен высшей властью.

Шай явственно вспомнилось, как она, будучи узницей, создавала его душу, и сердце забилось быстрее.

Поначалу она лишь отчаянно жаждала довести дело до конца. Но потом ею овладело желание не столько вернуть императора к нормальной жизни, сколько придать его характеру некоторые специфические черты. И причиной тому, несомненно, послужили откровенные беседы с Гаотоной.

«Если раз за разом рисовать одно и то же на верхней странице стопки бумаг, – рассуждала Шай, – то рисунок непременно доберется до нижней страницы».

Шай вынула из заветной шкатулки знак сущности, который сделает из нее отменнейшего следопыта и охотника. Фрава наверняка уверена, что беглянка воспользуется дорогами. Поэтому следует до поры затаиться в чащобах, и направится Шай сейчас прямиком в Согдийские леса. А через несколько месяцев приступит к новой задаче: выследить предавшего ее императорского шута.

Пока же хочется просто оказаться как можно дальше от дворцовых стен, в которых буднично плетутся интриги и господствуют ханжество и лицемерие.

Она запрыгнула в седло и мысленно попрощалась с дворцом и с тем, кто из него правит империей.

«Счастливой и долгой тебе жизни, Ашраван, – подумала она. – И сделай так, чтобы я тобой гордилась».

Поздно вечером Гаотона расслабленно сидел у пылающего очага в личном кабинете, листая книгу, что подарила ему на прощание Шай.

А книга-то оказалась удивительной!

В ней было очень подробное описание печати души императора. Также из нее следовало, что найти заветный ключик к этой душе Фраве не удастся. А причиной тому неодолимое обстоятельство: такового ключика не существует. Душа Ашравана цельная, завершенная, и принадлежит она только ему одному. Хотя из этого вовсе не следует, что император теперь совершенно такой же, каким был до покушения.

«Разумеется, я позволила себе некоторые вольности, – говорилось в книге Шай. – Вначале хотела как можно точнее воссоздать его душу. И с этой задачей успешно справилась, но решила не останавливаться на достигнутом. Я пошла дальше, планомерно усиливая одни воспоминания Ашравана и ослабляя другие.

Подчеркну, что внесенные мною коррективы вовсе не изменили его душу и не сделали его другим человеком. Просто они в ближайшем будущем подтолкнут Ашравана в определенном направлении, подобно тому, как уличный шулер побуждает жертву выбрать из колоды нужную ему карту.

В итоге Ашраван остался самим собой, но вскоре он станет таким собой, каким мог бы стать при более благоприятных обстоятельствах.

А может, стать именно таким ему и было предначертано судьбой? Кто знает».

Шай в своих записях отметила, что произведенные ею манипуляции столь незначительны и столь тонки, что даже люди, хорошо изучившие императора за многие годы, вряд ли их обнаружат. И это утверждение полностью соответствовало истине – Гаотона вовек бы не обнаружил изменений в императоре, не прочитав о них в книге Шай.

По всему выходило, что выбравшийся из цепких лап смерти Ашраван непременно пересмотрит взгляды на жизнь. Он будет перечитывать собственный дневник и упорно размышлять над тем, каким был в молодости и что им тогда двигало. Возможно, спустя годы он устремит помыслы туда, куда изначально и должен был их устремить. Вернется на путь, с которого однажды бездумно свернул.

Отказавшись от слепого потакания сиюминутным желаниям и страстям, он все чаще будет думать о наследии, а не об очередном пышном празднике; о подвластном ему народе, а не об обильном изысканном ужине. Наконец, осознав необходимость коренных перемен в политической жизни империи, он добьется, чтобы фракции приступили к давно назревшим реформам. А может, претворит в жизнь какие-нибудь совершенно новые, наверняка даже более радикальные замыслы. В любом случае совершит он тот единственный, столь невыносимо сложный, но все же необходимый шаг, что ведет мечтателя от грез к реальным свершениям.

Перед Гаотоной будто воочию предстало грядущее, и он с удивлением обнаружил, что плачет.

И нет, плакал он вовсе не оттого, что увидел грядущее благоденствие империи. Это были слезы истинного ценителя, в чьих руках вдруг оказался абсолютный шедевр, способный своей мощью, дерзостью замысла и напором запросто посоперничать с самыми выдающимися произведениями живописцев, скульпторов и поэтов всех предыдущих эпох.

Нет, это не имитация.

Гаотона всю ночь благоговейно изучал книгу. Это был плод самоотверженного многодневного труда – труда под гнетом суровых обстоятельств. Вроде бы создававшийся легкомысленно, но на самом деле тщательно просчитанный. Вроде бы совсем сырой, но на самом деле мастерски отшлифованный.

Попадись эта книга в недобрые руки, и императору конец. А затем пошатнутся и столпы империи.

Так пусть же сохранится тайна! Пусть ни одна живая душа не прознает о том, что стремление Ашравана стать наконец истинным правителем вложила в его душу еретичка.

На рассвете изнуренный бессонной ночью Гаотона тяжело поднялся и подошел к камину.

И бросил в пламя дарованный ему Шай бесценный шедевр.

Надежда Элантриса[5]

Действие происходит после «Элантриса», при этом в рассказе содержатся серьезные спойлеры к книге.

– Господин, – произнес парящий в проеме окна Эйш. – Леди Сарин передает свои извинения. Она чуть припозднится к ужину.

– Чуть? – с улыбкой переспросил сидящий за столом Раоден. – Мы собирались ужинать час назад.

В ответ Эйш мягко запульсировал.

– Простите, милорд. Но… на случай если вы будете недовольны, леди приготовила послание. «Передай ему, что я беременна, и это его вина, поэтому ему лучше делать то, что я говорю».

Раоден засмеялся.

Эйш снова замигал. Он выглядел смущенным, насколько это возможно для сеона – сотканной из света сферы.

Раоден вздохнул. Уже час он сидел за столом в своем дворце в сердце Элантриса. Стены вокруг сияли чуть заметным светом, полностью убирая необходимость в факелах или фонарях. Раньше он недоумевал, почему никогда не видел в Элантрисе крюков для фонарей. Галладон как-то рассказывал о плитах, которые светились при нажатии, – но они оба забыли, сколько света излучали сами камни.

Раоден опустил взгляд на пустую тарелку на столе. «А ведь было время, когда мы с трудом могли добыть хоть какой-то еды, – подумалось ему. – Теперь же можем позволить себе потратить час в неторопливом ожидании ужина».

Еды было в избытке. Он лично мог превратить любой мусор в прекрасное зерно. Больше никому в Арелоне не придется голодать. И все же эти размышления напомнили о Новом Элантрисе и незамысловатом мире, выстроенном в городе.

– Эйш, – произнес Раоден на волне внезапной мысли. – Я давно хотел тебя кое о чем спросить.

– Конечно, ваше величество.

– Где ты был в последние часы перед возрождением Элантриса? Я вообще не видел тебя в ту ночь. Единственное твое появление, которое я помню, – это когда ты возник и сообщил, что Сарин похитили и забрали в Теод.

– Все верно, ваше величество.

– Так где ты был?

– Это долгая история, ваше величество. – Сеон повис рядом с креслом Раодена. – Она начинается с того, что леди Сарин послала меня вперед в Новый Элантрис, предупредить Галладона и Карату, что она отправила им оружие. Это случилось как раз перед нападением монахов на Каэ. И я направился в Новый Элантрис, совершенно не ведая, что меня там ждет…

Матисса присматривала за детьми.

Вот такая работа досталась ей в Новом Элантрисе. Каждый должен делать свое дело, гласило правило Духа. Она не имела ничего против своей работы, даже наоборот, с радостью ею занималась. Девушка делала ее задолго до того, как появился Дух. С тех самых пор, как ее нашел Дэйш и отвел во дворец Караты, Матисса присматривала за малышами. Правила Духа просто сделали ее обязанности официальными.

И она выполняла их с радостью. В большинстве случаев.

– Неужели нам правда пора спать? – спросил Теор с самым невинным выражением лица, на какое был способен. – Можно пока не ложиться, только один разочек?

Матисса сложила на груди руки и грозно подняла безволосые брови, глядя на малыша.

– Вчера ты ложился спать в это же время. И позавчера. И позапозавчера. Почему ты думаешь, что сегодняшний день должен чем-то отличаться?

– Что-то происходит, – заявил Тиил, вставая рядом с другом. – Все взрослые рисуют эйоны.

Матисса бросила взгляд в окно. Около полусотни детей, находящихся на ее попечении, жили в доме с незастекленными окнами, который нарекли Курятником за покрывающую его стены замысловатую резьбу с изображениями птиц. Курятник стоял рядом с центром внутреннего города, поблизости от собственного жилища Духа, часовни Корати, где он проводил все важные встречи. Взрослые предпочитали не спускать с детей глаз.

К несчастью, это означало, что они сами также постоянно находились на виду у детей. За окном тут и там вспыхивали искры света – сотни пальцев чертили в воздухе эйоны. Ночь уже наступила, и детям давно пора было спать, но сегодня заставить их разойтись по постелям оказалось особенно сложно.

«Тиил прав, – подумала девушка. – Что-то происходит».

Тем не менее это не повод разрешать ему не ложиться. Наоборот, чем дольше он не спит, тем дольше она не сможет выйти на улицу и узнать, что случилось.

– Ничего страшного, – сказала Матисса, оглядываясь на детей.

Хотя некоторые уже улеглись на яркие разноцветные простыни, многие с любопытством наблюдали, как Матисса пыталась справиться с двумя нарушителями порядка.

– А вот и нет, – заявил Теор.

– Ну, – со вздохом произнесла Матисса, – они чертят эйоны. Если вам так хочется, мы можем сделать исключение и лечь спать попозже… При условии, что вы потренируетесь в написании эйонов. Уверена, мы еще успеем провести дополнительный урок.

Теор и Тиил побледнели. Они учились чертить эйоны в школе – Дух настоял, чтобы дети снова пошли учиться. Мальчики отступили, и Матисса скрыла самодовольную улыбку.

– Что ж, приступим, – продолжала она. – Доставайте перья и бумагу. Нарисуем эйон Эйш сто раз.

Мальчишки поняли намек и разошлись по кроватям. Смотрители прохаживались среди детей, желая убедиться, что все заснули. Матисса тоже делала обход.

– Матисса, – позвал ее детский голос. – Я не могу заснуть.

Матисса повернулась к девочке, сидящей на разложенной на полу постели.

– Откуда ты знаешь, Рийка? – с улыбкой спросила она. – Ты ведь только легла и даже не пыталась еще заснуть.

– Я знаю, что не смогу, – бодро отрапортовала девочка. – Маи всегда рассказывает сказку перед сном. А без сказки я не могу заснуть.

Матисса вздохнула. Рийка всегда спала плохо, особенно в те ночи, когда вспоминала о своем сеоне. Естественно, он обезумел, когда Рийку забрал Шаод.

– Ложись, милая, – ласково сказала она. – Попробуй заснуть.

– Я не смогу. – Но Рийка все же прилегла.

Матисса закончила обход и вернулась ко входу в зал. Бросила взгляд на свернувшихся в постелях детей – многие еще ворочались и устраивались поудобнее. И наконец позволила себе признать, что разделяет их тревогу. Этой ночью творилось что-то недоброе. Лорд Дух исчез, и, хотя Галладон велел им не волноваться, Матисса сочла это плохим знаком.

– Что они там делают? – прошептал за ее плечом Идотрис.

Девушка бросила взгляд наружу, где вокруг Галладона столпились взрослые, продолжая чертить в ночи эйоны.

– Эйоны не работают, – произнес Идотрис.

Подросток был всего на пару лет старше Матиссы, хотя возраст ничего не значил в Элантрисе, где у всех кожа покрывалась серыми пятнами, а волосы висели безжизненными космами или выпадали вовсе. После Шаода возраст определялся с трудом.

– Может, они практикуются, – ответила Матисса. – Ты же видишь, эйоны светятся силой.

И она действительно видела наполнявшую эйоны силу. Матисса всегда чувствовала, как та бушует в начерченных в воздухе линиях света.

Идотрис фыркнул и сложил руки на груди.

– Они бесполезны.

Матисса улыбнулась. Она не знала, то ли Идотрис всегда такой ворчливый, то ли виной работа в Курятнике. Скорее всего, подростку не нравилось, что из-за юного возраста его не взяли в войско Дэйша, а вместо этого приставили смотреть за детьми.

– Останься здесь, – сказала девушка, выходя из Курятника на открытый двор, где стояли взрослые.

Идотрис, по обыкновению, недовольно пробурчал что-то в ответ. Он кивнул другим мальчикам-подросткам, закончившим обход, и уселся на пороге, чтобы никто из детей не выскользнул из спальни.

Матисса бродила по открытым улицам Нового Элантриса. Ночью похолодало, но девушка не замечала холода. Даже в жалком существовании элантрийца можно найти свои преимущества.

Хотя немногие элантрийцы смотрели на вещи под таким углом. Большинство не считало, что им хоть в чем-то повезло, и не важно, что говорил лорд Дух. Матисса, однако, разделяла его точку зрения. Возможно, причина крылась в том, как поменялась ее жизнь. Там, снаружи, она вела незаметное существование никому не нужной попрошайки. А в Элантрисе она приносила пользу. Она обрела важность. Дети брали с нее пример, и ей не приходилось попрошайничать или думать о том, где стянуть еду.

Конечно, нельзя отрицать, что, пока Дэйш не нашел ее в затянутом слизью переулке, дела обстояли из рук вон плохо. И не надо забывать про раны. Едва попав в Элантрис, Матисса поцарапала щеку. Все это время царапину жгло болью, как в миг травмирования. И все же девушка считала ее небольшой ценой. Во дворце Караты Матисса впервые ощутила себя полезной. Это чувство причастности только усилилось, когда вместе с отрядом Караты она попала в Новый Элантрис.

И конечно, когда ее бросили в Элантрис, она обрела самое главное – отца.

Дэйш с улыбкой обернулся, заметив в свете фонарей приближающуюся девушку. Естественно, он ей не родной отец. Матисса была сиротой еще до того, как ее забрал Шаод. И, как и Карата, Дэйш становился отцом всем детям, которых они находили и приводили во дворец.

И все же девушке казалось, что Дэйш относится к ней с особой симпатией. В присутствии Матиссы суровый воин улыбался чаще и именно к ней обращался с каким-нибудь важным делом. Однажды она просто начала называть его отцом. Он ни разу не возразил. Когда Матисса встала рядом с ним на самом краю внутреннего двора, Дэйш положил ей на плечо руку. Перед ними около сотни людей двигали руками почти в унисон. Пальцы оставляли в воздухе светящиеся линии – когда-то эти следы взывали к могущественной магии Эйон Дор. Стоящий перед группой Галладон давал указания с протяжным дюладельским акцентом.

– Не думал, что увижу тот день, когда дюла будет учить нас, как чертить эйоны, – тихо произнес Дэйш, не убирая вторую руку с навершия на рукояти меча.

Матисса чувствовала исходящее от него напряжение. Она подняла взгляд.

– Не ворчи, отец. Галладон хороший человек.

– Человек он, может, и хороший. Но он не ученый. Ошибок у него больше, чем верных линий.

Матисса не стала говорить, что у самого Дэйша эйоны получались просто ужасно. Она рассматривала его, отмечая угрюмо поджатые губы.

– Ты злишься, что Дух все еще не вернулся, – догадалась девушка.

Дэйш кивнул.

– Он должен быть здесь, со своими людьми, а не гоняться за той женщиной.

– За городом он может узнать важные новости, – тихо произнесла Матисса. – О других народах и их войсках.

– Мир снаружи нас не касается.

Порой Дэйш проявлял потрясающее упрямство.

Если подумать, то почти всегда.

– Хорошо, – сказал стоящий перед толпой Галладон. – Это Даа, эйон силы. Коло? А теперь попробуем добавить линию Бездны. Только не надо добавлять ее к эйону Даа. Мы же не хотим наделать дыр в нашей прекрасной мостовой? Поэтому попробуем добавить ее к эйону Рао – он вроде не делает ничего особенного.

Матисса наморщила лоб:

– Отец, о чем он говорит?

Дэйш пожал плечами:

– Кажется, Дух почему-то решил, что эйоны должны снова заработать. То ли мы их неправильно чертили все это время, то ли еще что. Я просто не понимаю, как придумавшие их ученые вдруг пропустили целую линию в каждом эйоне.

Матисса сильно сомневалась, что ученые «придумали» эйоны. Было в этих знаках что-то… первобытное. Они существовали сами по себе. Их никто не придумывал, как невозможно придумать ветер.

Но девушка благоразумно промолчала. Дэйш был добрым и целеустремленным человеком, но не отличался способностями к науке. Матисса ничего не имела против; в конце концов, именно меч Дэйша спас Новый Элантрис от разрушения от рук дикарей. Ее отец мог по праву считаться лучшим воином Нового Элантриса.

И все же она с любопытством слушала, как Галладон рассказывает о новой линии. Странную черту полагалось рисовать снизу, поперек каждого эйона.

И что? Тогда эйоны обретут силу? Решение казалось таким простым. Неужели это возможно?

За спиной раздался деликатный кашель. Девушка обернулась, а Дэйш потянул из ножен меч.

В воздухе сзади висел сеон. Не один из тех безумных сеонов, что бесцельно парили в Элантрисе, а настоящий, сияющий полноценным светом.

– Эйш! – радостно воскликнула Матисса.

– Леди Матисса, – запрыгал Эйш.

– Я не леди! Ты же прекрасно знаешь.

– Этот титул всегда казался мне подходящим, леди Матисса, – возразил сеон. – Лорд Дэйш. Леди Карата здесь?

– В библиотеке, – ответил Дэйш, убирая руку с меча.

«В библиотеке? – поразилась Матисса. – В какой библиотеке?»

– Вот как, – протянул глубоким голосом Эйш. – Возможно, тогда будет лучше, если я передам послание вам, поскольку, похоже, лорд Галладон сейчас занят.

– Как хочешь, – ответил Дэйш.

– Новая поставка уже в пути, милорд, – тихо произнес сеон. – Леди Сарин хотела сообщить вам как можно скорее, поскольку поставка… носит важный характер.

– Еда? – спросила Матисса.

– Нет, миледи. Оружие.

– Правда? – встрепенулся Дэйш.

– Да, лорд Дэйш, – ответил сеон.

– Зачем она отправила оружие? – нахмурилась Матисса.

– Моя госпожа обеспокоена, – тихо произнес Эйш. – Напряжение снаружи нарастает. Она сказала… она хочет, чтобы Новый Элантрис был готов ко всему, на всякий случай.

– Я сейчас же соберу людей, – сказал Дэйш, – мы пойдем и заберем его.

Эйш запрыгал, показывая, что считает это хорошим предложением. Отец ушел, а Матисса продолжала рассматривать сеона, и вдруг к ней пришла неожиданная мысль. Может…

– Эйш, можно тебя кое о чем попросить? – проговорила девушка.

– Конечно, леди Матисса, – ответил сеон. – Что вам угодно?

– На самом деле совсем пустяк. Но вдруг поможет…

Эйш закончил сказку, и Матисса улыбнулась про себя, глядя на посапывающую на расстеленной на полу постели Рийку. Впервые за много недель девочка выглядела умиротворенной.

Появление Эйша в Курятнике вызвало всплеск любопытства у тех детей, что еще не спали. Но когда он начал рассказ, догадки Матиссы подтвердились. Глубокий, звучный голос сеона быстро угомонил детей. Его речь лилась в чудесном успокаивающем ритме. Рассказанная сеоном сказка убаюкала не только маленькую Рийку, но и оставшихся неслухов.

Матисса поднялась, размяла затекшие ноги и кивком указала на ведущую наружу дверь. Эйш поплыл следом, и они снова миновали насупленного Идотриса у главного входа. Подросток кидал камешки в сторону слизня, каким-то образом пробравшегося в Новый Элантрис.

– Прости, что отняла у тебя столько времени, Эйш, – тихо сказала Матисса, когда они отошли достаточно далеко, чтобы не разбудить детей.

– Пустяки, леди Матисса, – ответил сеон. – Леди Сарин может ненадолго обойтись без меня. К тому же я рад возможности снова рассказывать сказки. Моя госпожа уже давно не ребенок.

– Тебя передали леди Сарин, когда она была совсем маленькой? – поинтересовалась Матисса.

– При ее рождении, миледи.

Девушка грустно улыбнулась.

– Не сомневаюсь, что когда-нибудь и у вас будет собственный сеон, леди Матисса, – заверил Эйш.

Она наклонила голову:

– Почему ты так думаешь?

– Когда-то сеоны были почти у каждого элантрийца. Мне начинает казаться, что лорд Дух сумеет восстановить этот город, – в конце концов, восстановил же он Эйон Дор. А если так, мы найдем вам собственного сеона. Возможно, его будут звать Ати. Ведь это же ваш эйон, верно?

– Да, – ответила Матисса. – Это означает «надежда».

– Думаю, это подходящий эйон для вас, – сказал Эйш. – А сейчас, если мои обязанности здесь исполнены, мне пора…

– Матисса! – раздался голос.

Девушка поморщилась, оглядываясь на спящий Курятник. В темноте ночи раскачивался огонек, приближаясь из бокового переулка, откуда донесся оклик.

– Матисса? – снова окликнули ее.

– Тише, Мареш! – прошипела Матисса и бесшумно пересекла улицу навстречу остановившемуся человеку. – Дети спят!

– Ой… – Мареш замешкался.

Высокомерный мужчина не удовлетворился принятыми в Новом Элантрисе яркими брюками и рубашкой. Он добавил к своей одежде кушак и шарф через плечо, чтобы придать наряду немного «артистичности».

– Где пропадает твой отец? – спросил Мареш.

– Обучает людей обращаться с мечом, – тихо ответила Матисса.

– Что? – воскликнул Мареш. – Ночь на дворе!

Девушка пожала плечами:

– Ты же знаешь Дэйша. Если ему что-то придет в голову…

– Сначала Галладон куда-то делся, – заворчал мужчина, – а теперь и Дэйш отправился махать в ночи мечом. Скорее бы вернулся лорд Дух…

– Галладон ушел? – встрепенулась Матисса.

Мареш кивнул:

– Он порой исчезает неизвестно куда. И Карата тоже. Они не говорят, куда уходят. Все время какие-то тайны! Только скажут: «Остаешься за главного, Мареш» – и отправляются обсуждать свои секреты без меня. Подумать только!

И мужчина побрел прочь, унося с собой фонарь. Матисса задумалась. Дэйш упоминал библиотеку. Она задумчиво рассматривала Эйша, все еще висевшего в воздухе перед ней. Может, удастся узнать у него…

И тут раздались первые крики.

Они прозвучали настолько резко, настолько неожиданно, что Матисса вздрогнула. Девушка завертелась на месте, пытаясь определить направление звуков. Похоже, они доносились от входа в Новый Элантрис.

– Эйш, – повернулась она к сеону.

– Уже иду, леди Матисса.

Сияющей в ночи точкой он рванулся вперед. Крики продолжались, эхом перекликаясь вдали. Матисса поежилась, бессознательно отступая назад. Она начала разбирать и другие звуки. И среди них – звон металла о металл.

Девушка повернула к Курятнику. Из здания в одной ночной сорочке вышел Тайд, один из немногих взрослых, что присматривали за Курятником. Даже в темноте Матисса разглядела, что он встревожен.

– Ждите здесь, – велел Тайд.

– Не оставляй нас! – испуганно озираясь, взмолился Идотрис.

– Я скоро вернусь.

Тайд быстро зашагал по улице.

Матисса и Идотрис переглянулись. Остальные подростки, присматривавшие сегодня за детьми, уже разошлись на ночь по домам. Остались только они двое.

– Я пойду с ним, – решил Идотрис, направляясь следом за Тайдом.

– Ну уж нет, – заявила Матисса. Она ухватила мальчика за руку и силой вернула на место. В отдалении продолжали кричать. Девушка бросила взгляд на Курятник. – Иди и разбуди детей.

– Что? – возмущенно переспросил Идотрис. – После того, как мы с таким трудом их уложили?

– Не спорь, – отрезала Матисса. – Пусть встают и одеваются. И проследи, чтобы они надели башмаки.

Идотрис несколько мгновений колебался, затем недовольно пробормотал что-то себе под нос и зашагал в зал. Вскоре Матисса услышала, что он выполняет ее приказ и будит детей. Девушка побежала к зданию через дорогу, где хранились кое-какие припасы. Внутри она быстро нашла два заправленных маслом фонаря, кремень и огниво.

Затем задумалась. Что она делает? «Я всего лишь готовлюсь на всякий случай», – твердо сказала себе девушка и содрогнулась от новой волны криков. Казалось, что шум приближается. Она побежала обратно.

– Миледи! – позвал откуда-то Эйш.

Матисса подняла голову и увидела летящего к ней сеона. Его эйон потускнел настолько, что она с трудом различала его в темноте.

– Миледи, – настойчиво повторил Эйш. – Солдаты атакуют Новый Элантрис!

– Что? – потрясенно переспросила она.

– Они в красной форме, темноволосые, по виду похожи на уроженцев Фьерделла, миледи. Их там сотни. Наши солдаты сражаются на входе в город, но их слишком мало. Новый Элантрис уже захвачен! Миледи, солдаты идут сюда и обыскивают все здания по пути.

Матисса стояла как громом пораженная. Нет. Не может быть. Только не здесь. Это мирный город. Он прекрасен.

«Я сбежала из большого мира. Нашла для себя место, где мне рады. Прошлое не может настигнуть меня здесь».

– Миледи! – В голосе Эйша звенел ужас. – Эти крики… солдаты убивают всех встреченных на пути!

Они идут сюда.

Матисса продолжала стоять, сжимая в онемевших пальцах фонари. Значит, это конец. Что она может сделать? Она сама еще почти ребенок, попрошайка, девочка без семьи и дома. Чего от нее ожидать?

«Я присматриваю за детьми. Это моя работа. Ее поручил мне лорд Дух».

– Надо вывести их отсюда, – выпалила Матисса и ринулась в Курятник. – Солдаты знают, где искать, потому что мы расчистили этот район Элантриса. Но сам город огромен, и если мы уведем детей в грязную часть, то сможем их там спрятать.

– Да, миледи, – согласился Эйш.

– А ты найди моего отца! – велела Матисса. – Расскажи, что мы собираемся сделать.

С этими словами девушка вбежала в Курятник, а Эйш полетел в ночь.

Внутри Идотрис уже справился с задачей, и сейчас заспанные дети натягивали башмаки.

– Дети, быстрее, – велела Матисса.

– Что происходит? – спросил Тиил.

– Тиил, Теор, мне нужна ваша помощь, – попросила Марисса. – И помощь других детей постарше, хорошо? Вы должны присматривать за младшими. Помогать им идти и следить за тишиной. Понятно?

– Куда идти? – нахмурился Тиил. – Что происходит?

– У нас срочное дело, – ответила Матисса. – Больше я вам ничего не скажу.

– Почему ты командуешь? – Теор встал рядом с другом и упрямо скрестил на груди руки.

– Вы знаете моего отца? – спросила Матисса.

Мальчишки кивнули.

– Вы знаете, что он солдат? – продолжала девушка.

Ответом ей снова был кивок.

– Ну вот, значит, я тоже солдат. Звание передается по наследству. Он капитан, значит я тоже капитан. Поэтому я буду приказывать вам, что делать. Но вы можете быть моими подкапитанами, если пообещаете выполнять все, что я скажу.

Мальчишки задумались, но потом Тиил закивал.

– Вроде все ясно, – согласился он.

– Хорошо. А теперь пошевеливайтесь!

Мальчики отправились помогать младшим детям. Одетых детей Матисса подгоняла к парадному входу и дальше, на темнеющую улицу. Но многие из них уловили творящийся вокруг ужас и перепугались так, что упирались изо всех сил.

– Матисса! – прошипел Идотрис, подходя ближе. – Что происходит?

– Эйш сказал, что на Новый Элантрис напали, – ответила Матисса, опускаясь на корточки рядом с фонарями. – Солдаты убивают всех попавшихся на глаза.

Идотрис молча вытянулся в струнку.

Девушка зажгла фонари и выпрямилась. Как она и надеялась, даже малыши потянулись к свету и исходящему от него ощущению безопасности. Она вручила фонарь Идотрису, заметив выражение ужаса на его лице.

– Что нам делать? – спросил он дрожащим голосом.

– Бежим, – ответила Марисса, быстрыми шагами направляясь к дверям.

Дети последовали за ней. Они предпочли следовать за светом, чем оставаться в одиночестве в темноте. Тиил и Теор помогали малышам, а Идотрис пытался успокоить плачущих. Матисса опасалась идти со светом, но другого выбора не было. Им и так с трудом удавалось заставить детей двигаться, направляя их к ближайшему выходу из Нового Элантриса – к счастью, находившемуся ровно в другой стороне от приближающихся криков.

Такой путь уводил их и от обитаемых районов Нового Элантриса.

Матисса надеялась, что по дороге им встретится кто-нибудь, кого можно будет попросить о помощи. К несчастью, на момент вторжения те взрослые, кто не учился рисовать эйоны на площади, тренировались с оружием под присмотром ее отца. Единственными жилыми зданиями были те, куда, по словам Эйша, вламывались солдаты.

Их обитатели…

«Не стоит думать об этом сейчас», – твердо заявила себе Матисса, когда потрепанная группа из полусотни детей добралась до границы Нового Элантриса. Они почти спаслись. Они могли…

Сзади раздался хриплый окрик на неизвестном Матиссе языке. Девушка резко развернулась, оглядываясь поверх голов перепуганных детей. В центральной части Нового Элантриса разливалось слабое свечение. Свет исходил от костров.

Город горел.

В обрамлении смертельных языков пламени стоял отряд из трех человек в красной военной форме. В руках у них были мечи.

«Не будут же они убивать детей», – подумала Матисса, еле удерживая фонарь в трясущейся руке.

Но тут она заметила, как блестят глаза солдат. Хищным, мрачным блеском. Солдаты надвигались на группу беглецов. Да, они точно будут убивать детей. Во всяком случае, элантрийских.

– Бегите, – хрипло выдавила Матисса. И тем не менее она понимала, что детям ни за что не убежать от взрослых мужчин.

– Бегите! Давайте же…

Внезапно, словно из ниоткуда, с неба спикировал светящийся шар.

Эйш кружился над головами солдат, пытаясь их отвлечь. Те со злой руганью замахивались мечами и крутили головами, пытаясь попасть по сеону.

Именно поэтому они пропустили мгновение, когда на них бросился Дэйш.

Он напал сбоку, из затянутого тенями переулка Нового Элантриса. Взмахом меча Дэйш сбил с ног одного солдата и развернулся к двум оставшимся, которые с бранью отвернулись от сеона.

– Бегите! – снова крикнула девушка, подталкивая Идотриса.

Дети попятились от взмахов мечей, следуя за фонарем Идотриса в темноту ночи. Матисса замыкала группу, то и дело с тревогой оборачиваясь к отцу.

Дела у него шли плохо. Дэйш был превосходным воином, но его тело стало слабым телом элантрийца, а на подмогу к захватчикам спешили еще двое солдат. Матисса замерла, сжимая дрожащими пальцами фонарь и не зная, что делать. В темноте за спиной сопели дети – они отступали слишком медленно. Дэйш храбро сражался; вместо привычного ржавого меча в его руке сегодня блестело новое оружие – видимо, присланное Сарин. Ему удавалось отбивать удар за ударом, но его неумолимо окружали.

«Я должна что-то сделать!» – металось в голове у Матиссы. Она шагнула вперед. В этот миг Дэйш повернулся, и девушка заметила порезы на его лице и теле. Выражение ужаса в глазах отца пригвоздило ее к месту.

– Уходи, – прошептал он.

Хотя голос заглушал лязг мечей, она видела, как двигаются губы.

– Беги!

Один из солдат вонзил меч в грудь Дэйша.

– Нет! – закричала Матисса.

Но это только привлекло внимание захватчиков. Дэйш, содрогаясь, рухнул на землю. Его боль стала невыносимой.

Солдаты переглянулись и двинулись к Матиссе. Отец уложил нескольких, но осталось еще трое.

Матисса окаменела.

– Миледи, прошу вас! – Эйш напряженно парил рядом. – Вам надо бежать!

Отец мертв. Нет, еще хуже – он стал хоедом. Девушка потрясла головой, заставив себя вернуться к происходящему. За свою жизнь нищенки она повидала немало трагедий. Надо продолжать бороться. Это ее долг.

Эти люди могут найти детей. Дети удалялись слишком медленно. Но что, если… Она подняла взгляд на сеона, на светящийся эйон в центре его шара. Он означал «свет».

– Эйш, – настойчиво велела Матисса, бросив взгляд на приближающихся солдат. – Найди Идотриса. Скажи, чтобы погасил фонарь, и отведи его с детьми в безопасное место!

– Куда именно? Сейчас везде опасно.

– Библиотека, о которой ты говорил, – выпалила Матисса. – Где она?

– Точно на север отсюда, миледи. В тайном зале под приземистым зданием. На нем нарисован эйон Рао.

– Там должны быть Галладон и Карата. Отведи детей туда, Карата разберется, что делать дальше.

– Да, миледи, – ответил Эйш. – Это хороший план.

– Не забудь про фонарь, – напомнила Матисса вслед сеону.

Она повернулась к надвигающимся солдатам. Подняла трясущуюся руку и начала чертить.

Воздух взрывался светом, который следовал за пальцем. Девушка лишь усилием воли оставалась на месте, завершив эйон, несмотря на страх. Солдаты остановились, наблюдая за ней, но один сказал что-то на утробном языке, который она определила для себя как фьерделл. И захватчики продолжили наступление.

Матисса дорисовала эйон Эйш – тот самый, что светился внутри ее друга-сеона. Но естественно, ничего не произошло. Эйон просто висел в воздухе, как обычно. Солдаты беспечно приближались, остановившись перед светящимся символом.

«Это обязано сработать», – подумала Матисса, затем ткнула пальцем в место, которое показывал Галладон, и прочертила последнюю линию.

Эйон засиял мощным светом перед лицами солдат. От ударившей в глаза яркой вспышки те вскрикнули и с бранью отшатнулись.

Матисса подхватила с земли фонарь и побежала.

Солдаты закричали и кинулись в погоню. Как и дети ранее, они следовали за светом – за ее светом. Идотрис с группой не успели отойти далеко, девушка еще различала в ночи их колышущиеся тени. Но вспышка ослепила солдат, и вряд ли они могли разглядеть слабое движение. К тому же Идотрис загасил фонарь. Ее фонарь оставался единственным источником света для солдат.

Матисса, в ужасе сжимая ручку фонаря, уводила их в темную ночь. Под звуки погони за спиной девушка влетела на территорию Элантриса. Чистая мостовая под ногами сменилась темной слизью. Матиссе пришлось сбавить темп на поворотах, чтобы не поскользнуться и не упасть. Она чувствовала слабость. Бег тяжело давался элантрийцам. У нее не осталось сил, чтобы двигаться быстро. Изнутри неумолимо поднималась мощная волна усталости. Звуки погони за спиной пропали. Возможно…

Матисса завернула за угол и едва не налетела на пару солдат, притаившихся в темноте. Она потрясенно замерла, не сводя взгляда с мужчин и распознав в них давешних преследователей.

Конечно, они же хорошо обученные воины. Они знают, как окружать врага и отрезать путь к отступлению. Девушка развернулась, чтобы бежать, но один солдат со смехом схватил ее за руку и сказал что-то на фьерделле.

Матисса закричала, выронив фонарь. Солдат пошатнулся, но хватку не ослабил.

«Думай! – приказала себе девушка. – У тебя всего несколько секунд». Нога поскользнулась на слизи. Матисса замешкалась и позволила себе упасть, подсекая ноги державшего ее солдата.

Она рассчитывала только на одно: она жила в Элантрисе и знала, как передвигаться в его грязи и слизи. А захватчики – нет. Ее удар пришелся в цель, и солдат поскользнулся, толкнув товарища и растянувшись на склизкой улице. От неожиданности он выпустил руку девушки.

Матисса вскочила на ноги и мельком пожалела о своей красивой яркой одежде, теперь перепачканной грязью Элантриса. В ноге вспыхнула новая боль – она подвернула лодыжку. Девушка всегда соблюдала величайшую осторожность, чтобы избегать серьезных травм. Но сейчас боль была сильнее, чем когда-либо ранее, – намного сильнее пореза на щеке. Нога горела жутким огнем, и он не утихал, боль оставалась такой же сильной. Раны элантрийцев не заживали никогда.

И все же Матисса заставила себя захромать прочь. Она двигалась бессознательно, ее вело лишь желание убраться подальше от солдат. Она слышала за спиной, как они ругаются, пытаясь подняться на ноги. Девушка продолжала двигаться хромая. Она не знала, что пошла по кругу, пока снова не увидела разгорающееся зарево над Новым Элантрисом. То есть она вернулась туда, откуда начался ее побег.

Матисса остановилась. Дэйш так и лежал на вымощенной камнями мостовой. Она ринулась к отцу, не думая больше о погоне. В его груди по-прежнему торчал меч, и, наклонившись, девушка расслышала шепот.

– Беги, Матисса. Спасайся.

Бесконечная мантра хоеда.

Матисса рухнула на колени. Она спасла детей.

Этого достаточно. Сзади послышался шум, и, обернувшись, она увидела приближающегося солдата. Должно быть, его товарищ отправился в противоположном направлении. Одежда мужчины перепачкалась слизью, и Матисса сразу его узнала. Это его она опрокинула на мостовую.

«Как же болит нога», – пронеслось в голове. Девушка отвернулась и прижалась к неподвижному телу Дэйша. Она слишком устала – и слишком страдала от боли, – чтобы двигаться дальше.

Солдат схватил ее за плечо и оттащил от тела отца. Затем грубо развернул к себе, отчего заболели еще и руки.

– Скажи мне, – произнес он с сильным акцентом. – Скажи, где остальные дети.

Матисса попыталась вырваться.

– Не знаю, – ответила она.

Но она знала. Эйш сказал ей. «Зачем я спросила его, где библиотека? – мысленно корила себя девушка. – Если бы я не знала, не смогла бы их выдать!»

– Говори, – настаивал солдат. Он удерживал ее одной рукой, а другой потянулся за ножом на поясе. – Говори, или я сделаю тебе больно. Очень больно.

Матисса снова попыталась выкрутиться из его хватки. Если бы в глазах элантрийцев могли собираться слезы, она бы расплакалась. Словно в доказательство угрозы солдат наставил на нее нож. Матисса в жизни не ощущала такого всепоглощающего ужаса.

И тут земля под ногами затряслась.

Небо на востоке светилось маревом скорого восхода, но этот свет померк на фоне внезапной вспышки, охватившей город вдоль всей границы. Солдат встревоженно поднял глаза к небу.

Матисса вдруг почувствовала тепло.

Она даже не подозревала, как все это время ей не хватало ощущения тепла, настолько девушка привыкла к стылой прохладе элантрийского тела. Но сейчас ее окатила волна жара, словно по венам вдруг растеклась горячая жидкость. Матисса не смогла удержать восторженного вздоха, вызванного этим прекрасным чувством.

Как будто что-то исправилось. Неким чудесным образом все встало на свои места.

Солдат повернулся к ней. Он наклонил голову, затем протянул руку и загрубевшим пальцем провел по щеке девушки – по тому месту, где давным-давно появилась царапина. С недоумением он снова поднял нож.

– Ты излечилась, – сказал он, – но я могу ранить тебя снова.

Матисса чувствовала, как тело наливается силой. Но она по-прежнему оставалась молодой девушкой, а перед ней стоял хорошо обученный воин. Она принялась вырываться, еще не успев осознать, что с кожи исчезли пятна, а сама кожа стала серебристой. Случилось! Как и предсказывал Эйш! Элантрис возвращался к жизни!

А ей предстояло умереть. Так нечестно! Матисса в отчаянии закричала, пытаясь выкрутиться из хватки солдата. Какая злая ирония. Город исцелился, но ничто не помешает ужасному захватчику…

– Кажется, ты упустил кое-что из вида, дружище, – раздался за спиной неожиданный голос.

Солдат удивленно вздрогнул.

– Свет излечил не только ее, – продолжал голос. – Он излечил и меня тоже.

Солдат закричал от боли и рухнул на землю, выпустив плечо Матиссы. Девушка отпрыгнула и поверх тела поверженного захватчика наконец увидела, кто стоит за ним: ее отец, сияющий внутренним светом, без малейшего следа скверны на теле. Он походил на великолепное серебряное божество.

На месте раны в одежде зияла дыра, но на коже не осталось и следа. В руке отец держал тот самый меч, который совсем недавно торчал из груди.

Матисса с рыданием бросилась к отцу – наконец-то она могла снова плакать – и сжала его в объятиях.

– Матисса, где остальные дети? – поспешно спросил Дэйш.

– Я позаботилась о них, отец, – прошептала девушка. – У каждого есть дело. Мое дело – присматривать за детьми.

– И что случилось с детьми? – спросил Раоден.

– Я отвел их в библиотеку, – ответил Эйш. – К тому времени Галладона и Караты там уже не было, – должно быть, мы разминулись, когда они побежали в Новый Элантрис. Но я спрятал детей в библиотеке и оставался с ними, чтобы они не боялись. Я ужасно беспокоился о том, что происходит в городе, но эти бедняжки…

– Прекрасно понимаю, – откликнулся Раоден. – И Матисса… Маленькая дочь Дэйша. Я и не знал, что ей пришлось пройти через такое.

Раоден улыбнулся. В благодарность за заслуги перед Новым Элантрисом принц отдал Дэйшу двух сеонов. Их хозяева умерли, и они оказались не у дел, когда к сеонам вернулся разум после восстановления Элантриса. Одного сеона Дэйш передал дочери.

– Какой сеон в итоге достался Матиссе? – спросил Раоден. – Ати?

– Нет, не он, – ответил Эйш. – У нее сеон Аео.

– Тоже хороший выбор.

Дверь зала отворилась, и Раоден с улыбкой поднялся. В дверях показался живот его беременной жены, королевы Сарин.

– Я тоже так думаю, – согласился Эйш, подплывая к Сарин. – Аео означает «храбрость».

Постскриптум

За этим коротким рассказом стоит интересная история.

Если перенестись в январь 2006 года, мы познакомимся с Эмили (с которой я тогда встречался около двух месяцев, и впоследствии она стала моей женой). На одном свидании Эмили рассказала мне удивительную вещь. Одна ее ученица, восьмиклассница по имени Матисса, написала сочинение по «Элантрису». При этом Матисса не знала, что ее учительница встречается со мной. Она даже не знала, что мы с Эмили знакомы. Просто такое невероятное совпадение.

Так вот, Матисса проделала потрясающую работу. Вместо обычного сочинения она составила атлас планеты Сель; там были зарисовки и биографии персонажей, прикреплены лоскуты элантрийской ткани и маленькие кармашки с материалами, которые упоминались в книге. Эмили показала мне этот атлас, и я был покорен. Тогда я еще только привыкал к тому, что стал издаваемым писателем, и старания, вложенные Матиссой в сочинение, стали одним из самых запоминающихся моментов начала моей карьеры.

В благодарность мне захотелось сделать что-то особенное для Матиссы, которая до сих пор не знала, что ее учительница встречается с одним из ее любимых авторов. Я решил написать небольшой рассказ, сопутствующий «Элантрису».

В любом романе есть события, которые автор решает не включать в произведение, чтобы не нарушать темпа. Я всегда знал, что происходило внутри Элантриса, когда Дахор начал наступление. На подсознательном уровне я также знал, что дети спаслись и оказались в безопасности благодаря Дэйшу и сеону Эйшу. Я не хотел, чтобы их убивали вместе с остальными; Карата так старалась защитить их, и моим долгом было избавить детей от страданий и резни в Новом Элантрисе.

Я решил написать рассказ, чтобы поставить точку в этом вопросе. И поскольку на него меня вдохновила Матисса, я назвал в ее честь главную героиню. Матисса в рассказе ведет себя совсем не так, как ее прототип. Я не знал настоящую Матиссу, я с ней даже не был знаком. Хотя, если подумать, пару раз я ее видел – иногда она приходит на встречи, где я раздаю автографы. Она подарила нам на свадьбу свой атлас по Элантрису.

Глядя сейчас на этот рассказ, могу сказать, что он слегка сентиментален. Надеюсь, что в нем не слишком много мелодрамы. (Такое впечатление может сложиться, если читать его независимо от сюжетной линии «Элантриса».) Но он очень нравится мне сам по себе.

Скадриальская система

Скадриальская система[6]

Внутренняя система здесь в основном пуста, за исключением планеты Скадриаль, что является удачным стечением обстоятельств – учитывая огромные изменения, которые претерпела система из-за влияния ее Осколков.

Стоит отметить, что человечество на Скадриале процветает, несмотря на повторяющиеся катаклизмы. Конечно, другие планеты в Космере знавали и худшие катастрофы, но ни на одной из них вы не найдете такого преуспевающего, технологически развитого общества, как на Скадриале.

Более того, у меня нет сомнений, что, если бы Вседержитель не подавлял технологию в течение тысячи лет, Скадриаль затмил бы остальные планеты в вопросах науки и прогресса. И последние возникли бы сами по себе, без взаимодействия между обществами, которым мы наслаждаемся в Серебросвете.

Скадриаль, еще одна двуосколочная планета, характеризуется множеством уникальных особенностей. Это одно из двух мест в Космере, где человечество не существовало до появления Осколков. На самом деле мои собственные исследования продемонстрировали, что планета как таковая не существовала до того, как ее Осколки – Разрушитель и Охранитель – прибыли в систему. Они выбрали звезду без соответствующих планет на орбите, отдав предпочтение этому пустынному месту, потому что здесь могли разместить все, что угодно.

Несомненно, Осколки в качестве образца для подражания взяли человечество Йолена – оба Вместилища до Вознесения были людьми, которые произошли именно оттуда, – и на этой основе сотворили жизнь. Потому флора и фауна Скадриаля очень похожи на йоленские, если говорить о наименее приятных регионах. Еще сам Скадриаль очень похож на Йолен по величине и силе тяжести: оба параметра составляют ровно единицу от космерского стандарта.

Хотя Осколки создали эту планету вместе, она быстро стала символом – и призом – их конфликта. Говорить о личностях самих Вместилищ не в моей компетенции; за этим предпочтительнее обращаться не к арканисту, а к моим коллегам, которые специализируются на биографиях и истории, предшествующей возникновению Осколков. Однако могу сказать, что их конфликт непосредственным образом отразился на том, как на Скадриале используется Инвеститура.

Это мощная магия, зачастую дающая людям непосредственный доступ к грандиозным всплескам силы. Предлагаю любому заинтересованному лицу попытаться найти другую планету – за исключением Рошара, – где подобная мощь Инвеституры является обычным делом в руках смертных. На протяжении всей истории Скадриаля мужчины и женщины периодически получали доступ к огромному резерву силы, и последствия были невероятными. Самым очевидным доказательством этого является тот факт, что на звездных картах, которые столь любезно предоставил Гуин, указаны две орбиты. В различные моменты времени индивидуумы, владеющие внушительными объемами Инвеституры, в буквальном смысле переместили планету. (Ремарка: как результат, попытки разобраться в хронологии исторических событий на Скадриале обречены на провал.)

Мною написано многое о скадриальской магии. В самом деле, можно заполнить целые тома тем, что я думаю об алломантии, ферухимии и гемалургии. Я утверждаю, однако, что из этих трех сил наибольшее потенциальное влияние на Космер может оказать гемалургия. Пригодное для использования любым человеком, обладающим правильными знаниями, это опасное творение оказалось способным деформировать души независимо от планеты или Инвеституры, создавая ложные связи, которые не были намеренно сотворены или задуманы каким-нибудь Осколком.

Хотя планетная система довольно скучная, сам Скадриаль снова и снова оказывается интригующим. И это несмотря на то, что раньше люди жили на относительно небольшой части планеты. (Обстоятельства начали меняться, как только удалось избавиться от экстремальных ограничений, связанных с существованием Последней империи.)

От адаптации (как вынужденной, так и протекающей естественным путем) людей, живущих на поверхности, до обширных преобразований ландшафта в течение различных эпох – все, что касается Скадриаля, остается моей любимой темой для научного исследования космерских планет. Формы взаимодействия местной магии с естественной физикой многочисленны, разнообразны и увлекательны.

Одиннадцатый металл[7]

Эта история может быть прочитана до оригинальной трилогии «Рожденный туманом».

Кельсер сжимал маленький, трепещущий листок бумаги двумя пальцами. Ветер метался туда-сюда, пытаясь вырвать листок, но он держал крепко. Рисунок был неправильный.

Он пробовал по меньшей мере две дюжины раз нарисовать все верно, воспроизвести картинку, которую она всегда носила с собой. Он был уверен, что оригинал уничтожен. У него не осталось никаких ее следов, ничего, что напоминало бы о ней. Поэтому он безуспешно силился воссоздать образ, которым она так дорожила.

Цветок. Вот как это называлось. Миф, сказка. Мечта.

– Ты должен это прекратить, – прорычал его спутник. – Мне следовало бы запретить тебе их рисовать.

– Попробуй, – мягко сказал Кельсер, складывая маленький листок бумаги двумя пальцами и засовывая его в карман рубашки.

Позже он попытается еще раз. Форма лепестков должна больше напоминать слезу.

Кельсер спокойно посмотрел на Джеммела, улыбнулся. Улыбка получилась вымученной. Как можно веселиться в мире, где не было ее?

Но Кельсер продолжал улыбаться. Он будет делать это до тех пор, пока не почувствует себя естественно. Пока не пройдет оцепенение, не развяжется узел внутри, пока он не начнет снова что-то ощущать. Если это вообще возможно.

«Пожалуйста, пусть так случится».

– Рисование этих картинок напоминает тебе о прошлом, – отрезал Джеммел. У пожилого мужчины была взъерошенная седая борода, а шевелюра выглядела настолько неухоженной, что даже казалась намного опрятнее, когда ее трепал ветер.

– Так и есть, – подтвердил Кельсер. – Я никогда ее не забуду.

– Она предала тебя. Живи дальше.

Джеммел не стал дожидаться, пока Кельсер продолжит спор. Он двинулся прочь; он часто прекращал перепалки столь внезапно.

Кельсер не зажмурился, хотя и хотелось. Он не закричал, бросая вызов умирающему дню, пусть это и было его стремлением. Он отбросил мысли о предательстве Мэйр. Не стоило рассказывать Джеммелу о своем бремени.

Но он рассказал. Так уж вышло.

Кельсер из последних сил улыбнулся еще шире.

Джеммел оглянулся на него.

– Ты выглядишь жутко, когда лыбишься.

– Это потому, что ты в жизни не видел настоящей улыбки, старая куча пепла, – сказал Кельсер, присоединяясь к Джеммелу у стеночки на краю крыши.

Они смотрели вниз на унылый город Мантиз, тонувший в пепле. Люди здесь, на северной окраине Западного доминиона, не так хорошо справлялись с уборкой, как в Лютадели.

Кельсер предполагал, что тут будет меньше пепла, – неподалеку от провинции высилась только одна Пепельная гора. Казалось, пеплопады и впрямь шли намного реже. Но из-за того, что никто не занимался уборкой как следует, по ощущениям его было все-таки больше.

Кельсер ухватился рукой за выступ стены. Ему никогда не нравилась эта часть Западного доминиона. Здания здесь выглядели… оплавленными. Нет, неправильное слово. Они казались слишком закругленными, без острых углов, и редко были симметричными – одна сторона здания могла быть выше или более бугристой, чем другая.

А вот пепел, старый знакомец, покрывал здешние постройки в точности тем же образом, что и повсюду в империи, окрашивая все в однообразные оттенки серого и черного. Пепел устилал улицы, налипал на здания, громоздился кучами в переулках. Пепел, который извергали Пепельные горы, больше походил на сажу и был гораздо темнее, чем пепел от обычного костра.

– Которая из них? – спросил Кельсер, обводя взглядом четыре массивные башни, вырисовывающиеся на горизонте города.

Мантиз был большим поселением по меркам этого доминиона, хотя, конечно, не мог сравниться с Лютаделью. Таких городов, как Лютадель, больше не существовало. И все же Мантиз вызывал некоторое уважение.

– Крепость Шезлер, – сказал Джеммел, указывая на высокое стройное здание посередине.

Кельсер кивнул:

– Шезлер. Я легко смогу войти. Мне понадобится наряд – хорошая одежда, кое-какие украшения. Нужно найти место, где я смогу продать бусину атиума, и портного, который будет держать рот на замке.

Джеммел фыркнул.

– У меня лютадельский акцент, – продолжил Кельсер. – Судя по тому, что я слышал на улицах ранее, лорд Шезлер абсолютно без ума от лютадельской знати. Он будет лебезить перед кем-то, кто представится правильно; он хочет иметь связи с обществом поближе к столице. Я…

– Ты мыслишь не как алломант, – резко оборвал его Джеммел.

– Я воспользуюсь эмоциональной алломантией. Превращу его в…

Джеммел-оборванец внезапно зарычал и стремительно повернулся к Кельсеру. Схватил за рубашку, повалил и навис над ним так, что на крыше задребезжала черепица.

– Ты – рожденный туманом, а не какой-нибудь уличный гасильщик, работающий за гроши! Хочешь, чтобы тебя снова схватили? Хочешь, чтобы тебя сцапали его приспешники и отправили туда, где тебе самое место? Так?

Кельсер ответил Джеммелу яростным взглядом, и туман вокруг них сгустился. Иногда Джеммел казался скорее зверем, чем человеком. Оборванец забормотал что-то себе под нос, словно обращаясь к другу, которого Кельсер не видел и не слышал.

Джеммел наклонился ближе, продолжая бормотать, его прерывистое дыхание несло дурной запах изо рта, а округлившиеся глаза казались безумными. Оборванец был не совсем в своем уме. Нет. Это было грубое преуменьшение. У компаньона Кельсера осталась лишь толика здравомыслия, и даже она уже таяла.

Но он был единственным рожденным туманом, которого знал Кельсер, – и, пропади оно все пропадом, ему необходимо учиться у этого чудака. Иначе придется брать уроки у какого-нибудь аристократа.

– А теперь послушай, – взмолился Джеммел. – Послушай меня хоть раз! Я здесь, чтобы научить тебя сражаться. Не болтать. Болтать ты и так умеешь. Мы пришли сюда не для того, чтобы ты вошел в крепость прогулочным шагом, изображая аристократа, как в старые добрые времена. Я не позволю тебе обойтись трепотней, не позволю – и все тут. Ты – рожденный туманом. Ты будешь драться.

– Я воспользуюсь любым инструментом, какой окажется под рукой.

– Ты будешь драться! Хочешь снова стать слабым, позволить им себя скрутить?

Кельсер промолчал.

– Ты же хочешь отомстить? Верно?

– Да! – прорычал Кельсер.

Нечто массивное и темное шевельнулось в нем – словно зверь, разбуженный подначками Джеммела. Это нечто ощущалось даже сквозь оцепенение.

– Ты хочешь убивать, не так ли? За то, что они сделали с тобой и той, что тебе дорога? За то, что отняли ее у тебя? Так, мальчишка?

– Да! – рявкнул Кельсер и, яростно воспламенив металлы, оттолкнул Джеммела.

Воспоминания. Темная дыра, выстланная острыми как бритва кристаллами. Ее рыдания, когда умирала. Его рыдания, когда они изломали его. Скомкали. Разорвали на части.

Его крики, когда он переделывал себя.

– Да, – сказал он, поднимаясь на ноги и чувствуя, как внутри горит пьютер.

Он заставил себя улыбнуться.

– Да, я отомщу, Джеммел. Но я поступлю по-своему.

– Это как же?

Кельсер запнулся.

Для него происходящее было необычным. Раньше у него всегда был план. Планы сменяли друг друга. А теперь – без нее, вообще без всего… Искра погасла – та самая искра, которая всегда выводила его за общепризнанные пределы возможного. Она вела его от плана к плану, от ограбления к ограблению, от богатства к богатству.

Теперь искра исчезла, сменившись онемелым сгустком. Нынче он ощущал только ярость, но ярость не могла его вести.

Он не знал, что делать. Он это ненавидел. Он всегда знал, как надо поступать. Но сейчас…

Джеммел фыркнул:

– Когда я закончу с тобой, ты сможешь убить сотню человек одной монетой. Ты сможешь вытащить из рук противника его собственный меч и сразить его им же. Ты сможешь сокрушать людей в доспехах и рассекать воздух, как туман во плоти. Ты станешь богом. Тратить время на эмоциональную алломантию будешь после того, как я добьюсь своего. А пока ты будешь убивать.

Бородатый безумец в лохмотьях отскочил к стене и уставился на за́мок. Кельсер медленно обуздал гнев, потирая грудь в том месте, где его прижали к крыше. И… кое-что странное пришло ему на ум.

– Откуда ты знаешь, каким я был в прежние времена, Джеммел? – прошептал Кельсер. – Кто ты такой?

В ночи горели фонари и прожектора, их свет пробивался сквозь окна и просачивался через клубящийся туман. Джеммел присел на корточки у стены, снова что-то шепча себе под нос. Если он и услышал вопрос Кельсера, то проигнорировал его.

– Ты должен жечь металлы, – сказал Джеммел, когда Кельсер приблизился.

Кельсер едва не ляпнул в ответ, что не хочет тратить их впустую. Он уже объяснил, что, будучи ребенком-скаа, научился беречь ресурсы. Джеммел только посмеялся в ответ. В то время Кельсер полагал, что смех вызван природной неустойчивостью наставника.

Но… может, он просто знал правду? Знал, что Кельсер не вырос бедным скаа, сыном улиц? Что он и его брат жили привилегированной жизнью и никто в обществе не подозревал, что на самом деле они полукровки?

Он ненавидел аристократов, это правда. Их балы и вечеринки, их чопорное самодовольство, их высокомерие. Но он не мог отрицать хотя бы перед самим собой, что принадлежит к их числу. По крайней мере, в той же степени, что и к уличным скаа.

– Ну? – спросил Джеммел.

Кельсер воспламенил некоторые металлы внутри себя, запалил кое-какие из восьми металлических запасов. Он слышал, как алломанты иногда говорили об этих запасах, но не предполагал, что однажды почувствует их сам. Они были источниками энергии, из которых он питался.

Жечь металлы внутри собственного тела. Как странно это звучало – и в то же время как естественно ощущалось. Так же естественно, как вдыхать воздух и черпать из него силу. Каждый из восьми резервов каким-то образом умножал его возможности.

– Все восемь, – приказал Джеммел. – Все до единого.

Значит, он сам воспламенил бронзу, раз чувствовал, что горит внутри Кельсера.

Кельсер поджег только четыре физических металла. Он неохотно сделал то же самое с остальными. Джеммел кивнул; теперь, когда Кельсер жег медь, все признаки его алломантии исчезли для посторонних. Медь – полезный металл; она скрывала алломанта от чужаков и делала невосприимчивым к эмоциональной алломантии.

Некоторые высказывались о меди пренебрежительно. Она не годилась для драки; с ее помощью не поменяешь природу вещей. Но Кельсер всегда завидовал своему другу Трапу, который был медным туманщиком. Очень важно знать, что твои эмоции – не следствие вмешательства извне.

Конечно, горящая медь означала, что он должен признать: все чувства – боль, гнев и даже оцепенение – были его собственными.

– Вперед, – сказал Джеммел и прыгнул в ночную тьму.

Туман сгустился почти полностью. Он приходил каждую ночь, иногда густой, иногда более прозрачный. Так или иначе, он всегда был рядом. Туман двигался, как сотни ручьев, нагроможденных один на другой. Они перемещались и кружились, более плотные и более живые, чем обычное природное явление.

Кельсер всегда любил туман по причинам, которые не мог объяснить. По мнению Марша, причина была в том, что все остальные боялись «марева», а Кельсер слишком высокомерен, чтобы следовать примеру остальных. Конечно, Марш тоже никогда не боялся. Оба брата что-то чувствовали – какое-то понимание, осознание. Некоторые ощущали себя в тумане как дома.

Кельсер спрыгнул с низкой крыши; горящий внутри пьютер наделил его силой и позволил приземлиться уверенно. Затем он последовал за Джеммелом – побежал босиком по булыжной мостовой. Олово горело в желудке; оно усиливало осознанность, умножало все ощущения. Туман казался более влажным, осаждающиеся капли покалывали кожу и холодили. Кельсер слышал, как в дальних переулках снуют крысы, лают собаки, в соседнем доме негромко похрапывает человек. Тысячи звуков, неуловимые для ушей обычного человека. Временами, когда горело олово, мир превращался в какофонию. Кельсер не разжигал этот металл слишком сильно, чтобы шум не отвлекал. Жег его ровно настолько, чтобы лучше видеть; из-за олова туман выглядел прозрачнее, хотя Кельсер и не понимал почему.

Он следовал за темным силуэтом Джеммела; вместе они достигли стены вокруг крепости Шезлер и прижались к ней спиной. На вершине этой стены стражники перекликались друг с другом в ночи.

Джеммел кивнул и бросил монету. Через секунду тощий бородатый мужчина взмыл в воздух. На нем был туманный плащ – темно-серый, ниже груди состоящий из множества ленточек. Кельсер просил себе такой же. Джеммел лишь посмеялся над ним.

Кельсер подошел к упавшей монете. Туман поблизости опускался, завиваясь спиральным узором, – он всегда стремился к алломантам, которые жгли металлы, как насекомое стремится к пламени. Кельсер видел, как такое происходило рядом с Маршем.

Кельсер присел возле монеты. Тонкая голубая линия – почти паутинка – тянулась от груди к металлическому кругляшу. На самом деле таких линий были сотни: они указывали на каждый металлический предмет поблизости. Их порождали железо и сталь, один металл предназначался для отталкивания, другой – для притягивания. Джеммел велел ему воспламенить все металлы, но Джеммел часто нес какую-то околесицу. Не было никакой причины жечь и сталь, и железо; они выполняли противоположные функции.

Он погасил железо, оставив только сталь. С помощью стали можно было отталкиваться от любого источника металла, на который указывала линия. Толчок был ментальным, но ощущался примерно так же, как если бы он упирался во что-то руками.

Кельсер встал над монетой и оттолкнулся от нее, как учил Джеммел. Поскольку монета не могла опуститься, Кельсера подбросило вверх. Он подпрыгнул в воздух на пятнадцать футов, затем неуклюже ухватился за выступ стены наверху. Он хмыкнул, подтягиваясь через край.

Новый пучок синих линий появился у него в груди, утолщаясь. Металлические предметы быстро приближались к нему.

Кельсер выругался, вскинул руку и толкнул. Летевшие в его сторону монеты отбросило в ночь, они унеслись сквозь туман. Джеммел – несомненно, источник монет – шагнул вперед. Иногда он нападал на Кельсера, а в первую совместную ночь сбросил его со скалы.

Кельсер все еще не мог окончательно решить, было ли это испытаниями, или же помешанный наставник действительно пытался убить его.

– Нет, – пробормотал Джеммел. – Нет, он мне нравится. Он почти не жалуется. Остальные трое все время ныли. Этот очень силен. Нет. Недостаточно силен. Нет. Еще нет. Он научится.

За спиной Джеммела на стене виднелась пара бесформенных выпуклостей. Мертвые стражники; кровавые следы на камнях. Кровь в ночи выглядела черной. Туман как будто… боялся Джеммела. Он не вертелся вокруг него, как возле других алломантов.

Нет, чушь какая-то. Померещилось. Кельсер встал и ничего не сказал о нападении. Все равно толку не будет. Ему просто надо сохранять бдительность и научиться от этого человека всему, чему только можно. И желательно, чтобы его в процессе не убили.

– Ты не должен отталкивать рукой, – проворчал Джеммел. – Теряешь время. И научись жечь пьютер постоянно. Ты не должен с таким трудом перелазить через край стены.

– Я…

– Только не вздумай оправдываться, дескать, металлы экономил, – перебил Джеммел, осматривая крепость впереди. – Я встречал уличных детей. Они не экономят. Если нападешь на одного из них, он или она использует все, что есть, – каждую крупицу силы, каждый трюк, – чтобы уничтожить тебя. Они знают, как близки к краю. Молись, чтобы тебе никогда не пришлось столкнуться с ними, красавчик. Они разорвут тебя на части, сожрут и сделают себе новые запасы из того, что ты оставишь после себя.

– Я хотел сказать, – спокойно ответил Кельсер, – ты даже не объяснил, что мы будем делать сегодня вечером.

– Проникать в крепость, – сказал Джеммел, прищурившись.

– Зачем?

– А какая разница?

– Большая.

– Там есть кое-что важное, – сказал Джеммел. – И мы выясним, что именно.

– Ну это все объясняет. Спасибо за откровенность. Не мог бы ты просветить меня на тему смысла жизни, раз уж внезапно начал так блистательно отвечать на вопросы?

– Да чтоб я знал. Сдается мне, смысл жизни в том, чтобы помереть.

Кельсер подавил стон и прислонился к стене. «Я сказал это, – понял он, – ожидая услышать в ответ какую-нибудь колкость. Вседержитель, я скучаю по Доксу и банде».

Джеммел не понимал юмора, даже жалких потуг пошутить. «Мне нужно вернуться, – подумал Кельсер. – Вернуться к людям, которых заботит жизнь. Вернуться к друзьям».

От этой мысли он вздрогнул. Прошло всего три месяца после… событий в Ямах Хатсина. Порезы на руках стали просто шрамами. Он все равно почесал их.

Кельсер понимал, что его юмор был натянутым, а улыбки скорее мертвыми, чем живыми. Он не знал, почему так отчаянно стремился отложить возвращение в Лютадель, но все-таки стремился. Открытые раны, зияющие дыры в его сути, никак не заживали. Он должен был держаться подальше от остальных! Он не хотел, чтобы его видели таким. Неуверенным в себе, беспокойно спящим по ночам, переживающим ужасы, которые еще свежи в памяти. Человеком без плана, без мечты.

Кроме того, ему нужно было усвоить науку Джеммела. Он не мог вернуться в Лютадель до того, как… до того, как вновь станет самим собой. Или, по крайней мере, покрытой шрамами версией самого себя, чьи раны затянулись, а воспоминания больше не тревожат.

– Ну, тогда давай продолжим, – сказал Кельсер.

Джеммел сердито зыркнул на него. Старому сумасшедшему не нравилось, когда Кельсер пытался взять ситуацию под контроль. Но… что ж, именно это Кельсер и делал. Кто-то же должен.

Крепость Шезлер построили в архитектурном стиле, который выглядел необычно, однако на самом деле был типичным для любой области Западного доминиона, далекого от Лютадели. Никаких каменных блоков и шпилей; она выглядела почти природным явлением, но отличалась четырьмя заостренными башнями на фасаде. Кельсер подумал, что здешние здания, наверное, построены из каменных каркасов, поверх которых с помощью чего-то вроде затвердевшей грязи вылеплены и сформированы все эти изгибы и выпуклости. Твердыня Шезлер, как и остальные здания в этом городе, казалась Кельсеру недостроенной.

– Ну и куда? – спросил он.

– Вверх, – сказал Джеммел. – Потом вниз.

Наставник спрыгнул со стены и бросил монету. От алломантического толчка и давления его веса металлическая штуковина понеслась вниз. Когда она ударилась о землю, Джеммел рванулся выше, к зданию.

Кельсер тоже прыгнул и оттолкнулся от собственной монеты. Они вдвоем пересекли пространство между скульптурной, вылепленной стеной и озаренной светом башней. Мощные прожекторы горели за витражными окнами; здесь, в Западном доминионе, окна часто были странной формы – не найдешь двух одинаковых. Неужели местные ничего не смыслят в правильной эстетике?

Ближе к зданию Кельсер перешел на алломантическое притягивание вместо отталкивания – переключился с горящей стали на горящее железо, затем дернул за голубую линию, что вела к стальной оконной раме. Его повлекло вверх, словно он был к чему-то привязан. Маневр отличался большей сложностью: земля продолжала тянуть Кельсера вниз, но к тому же у него сохранялся импульс движения вперед, и поэтому применять алломантию следовало с осторожностью, чтобы никуда не врезаться.

Пользуясь алломантическим притягиванием, Кельсер набирал высоту. Он нуждался в этом: крепость Шезлер была высокой, как любая крепость в Лютадели. Два алломанта прыгали по фасаду, хватаясь за выступы на каменной кладке или отталкиваясь от них. Кельсер приземлился на карниз, замахал руками и схватился за статую, которая стояла там без видимой причины. Ее покрывали кусочки разноцветной глазури.

Справа пролетел Джеммел; второй рожденный туманом двигался искусно и грациозно. Он бросил монету в сторону, где она ударилась о выступ стены. Затем, надавив на нее, Джеммел подтолкнул себя в нужном направлении. Развернулся – туманный плащ рассек туман, – подтянулся к другому витражному окну. Достиг цели и повис там, как насекомое, хватая пальцами кусочки металла и камня.

Через окно лился мощный поток света, который распадался на разные цвета и усеивал Джеммела бликами, словно и он был покрыт кусочками глазури. Наставник посмотрел на Кельсера, улыбаясь. В этом освещении, облаченный в туманный плащ и окруженный танцующим туманом, Джеммел выглядел весьма величественно. Он уже не был похож на оборванного безумца. В нем проступило что-то грандиозное.

Джеммел прыгнул в туман, затем подтянулся вверх. Кельсер посмотрел ему вслед и с удивлением обнаружил, что завидует.

«Я научусь, – сказал он сам себе. – Я стану настолько же хорош».

С самого начала Кельсера тянуло к цинку и латуни, к алломантии, которая позволяла играть с эмоциями людей. Это было очень похоже на то, что он делал без посторонней помощи в прошлом. Но в ужасных Ямах он переродился и стал другим человеком. Кем бы он ни был когда-то, теперь этого недостаточно. Теперь ему необходимо стать чем-то большим.

Кельсер бросился вверх, притягивая себя к крыше здания. Джеммел продолжал подниматься мимо крыши, направляясь к верхушкам четырех шпилей, украшавших фасад. Кельсер бросил весь свой кошелек с монетами – чем больше металла оттолкнешь, тем быстрее и выше взлетишь – и сильно разжег сталь. Он толкался изо всех сил, вынуждая себя лететь вверх, как стрела.

Вокруг клубился туман. Разноцветные огни витражей исчезли внизу. Шпили уменьшались по обе стороны от него, становясь все более и более узкими. Он оттолкнулся от жестяной обшивки одного из них, чтобы сдвинуться вправо.

Приложив последнее усилие, он достиг самого верха шпиля – там было украшение-шишка размером с человеческую голову. Кельсер приземлился на нее, разжигая пьютер, улучшающий физические способности. Это сделало его не только сильнее, но и более ловким. Способным стоять на одной ноге на вершине шара шириной в ладонь в сотнях футов от земли.

Выполнив маневр, он замер и уставился на свою ступню.

– Твоя уверенность растет, – сказал Джеммел. Наставник остановился у самого края шпиля, цепляясь за него чуть ниже Кельсера. – Это хорошо.

Затем Джеммел молниеносно подскочил и ударил Кельсера по ноге. Кельсер вскрикнул, потерял контроль и рухнул в туман. Джеммел оттолкнул флаконы с металлическими чешуйками, которые Кельсер – как и большинство алломантов – носил на поясе. От этого толчка Кельсера понесло прочь от здания.

Он падал сквозь туман, словно камень, и на мгновение потерял способность мыслить здраво. Падение пробудило в нем первобытный ужас. Джеммел объяснял, как это контролировать, как научиться не бояться высоты и не терять ориентацию, если упал.

Уроки вылетели из головы Кельсера. И все же он падал. Быстро. Сквозь клубящийся туман, перестав ориентироваться. Всего несколько секунд – и он рухнет на землю.

В отчаянии Кельсер применил алломантическое давление к пузырькам с металлами, надеясь, что они направлены в нужную сторону. Пузырьки сорвались с пояса и врезались во что-то. Земля.

В них было не так уж много металла. Этого едва хватило, чтобы замедлить падение Кельсера. Он ударился о землю через долю секунды после алломантического толчка, и удар выбил из него дух. Перед глазами все вспыхнуло.

Пока он оцепенело лежал, рядом что-то упало с грохотом. Джеммел.

Алломант-наставник презрительно фыркнул:

– Дурень.

Кельсер застонал и с трудом приподнялся на четвереньки. Живой. Удивительное дело, ничего не сломал, хотя бок и бедро жутко болели. Синяки будут ужасные. Пьютер сохранил ему жизнь. Кто-то другой, даже применив тот алломантический толчок в самом конце, переломал бы себе все кости.

Кельсер с трудом выпрямился и сердито уставился на Джеммела, но ничего не сказал. Наверное, это и впрямь лучший способ учиться. По крайней мере, самый быстрый. Здравый смысл подсказывал Кельсеру, что он бы и сам такое выбрал – чтобы его швырнули в самое пекло, вынудили учиться по ходу дела. Но это не мешало ему ненавидеть Джеммела.

– Я думал, мы поднимемся, – сказал Кельсер.

– А потом спустимся.

– И снова поднимемся, полагаю? – со вздохом спросил Кельсер.

– Нет. Еще немного спустимся.

И Джеммел зашагал через внутренний двор крепости, минуя декоративные кусты, которые в ночи превратились в темные, окутанные туманом силуэты. Кельсер поспешил следом, опасаясь новой атаки.

– Это в подвале, – пробормотал Джеммел. – В подвале, подумать только. Почему подвал?

– А что в подвале? – спросил Кельсер.

– Наша цель, – буркнул Джеммел. – Нам пришлось подняться высоко, чтобы я смог найти вход. Я думаю, один такой есть здесь – в саду.

– Погоди-ка, это действительно звучит разумно, – сказал Кельсер. – Ты, должно быть, обо что-то ударился головой.

Джеммел сердито посмотрел на него, потом сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет. Кельсер приготовил свои металлы, готовясь дать отпор. Но Джеммел отвел руку в сторону и бросил монеты в двух охранников, которые трусцой бежали по дорожке, чтобы посмотреть, кто шатается по ночному саду.

Мужчины упали, один закричал. Джеммела, похоже, не волновало, что это может их выдать. Он зашагал вперед.

Кельсер на мгновение поколебался, глядя на умирающих. Вражеские прислужники. Он попытался хоть что-то ощутить в отношении их, но не смог – эту его часть вырвали Ямы Хатсина. А другую часть беспокоило то, каким бесчувственным он сделался.

Он поспешил вслед за Джеммелом, который нашел что-то похожее на сарай для садовников. Однако, когда он открыл дверь, там не оказалось никаких инструментов – только темные ступени, ведущие вниз.

– Сталь горит? – спросил Джеммел.

Кельсер кивнул.

– Следи за всем, что шевелится, – сказал Джеммел, доставая из кошелька пригоршню монет. Кельсер протянул руку к поверженным стражникам и притянул монеты, которые Джеммел использовал против них. Он видел, как Джеммел легонько притягивал вещи – так, чтобы они не неслись в полную силу. Кельсер еще не овладел этим трюком, и ему пришлось присесть на корточки, чтобы монеты промелькнули над головой и ударились о стену сарая. Он собрал их и начал спускаться вслед за нетерпеливым наставником, который наблюдал за ним с недовольным видом.

– Я был безоружен, – объяснил Кельсер. – Оставил кошель на крыше.

– Подобные ошибки закончатся твоей смертью.

Кельсер не ответил. Это и впрямь была ошибка. Конечно, он собирался достать кошелек с монетами – и достал бы, не сбрось его Джеммел со шпиля.

Свет потускнел, и по мере того, как они спускались, вокруг воцарилась кромешная тьма. Джеммел не стал добывать факел или фонарь, а просто махнул Кельсеру, чтобы шел первым. Еще одно своеобразное испытание?

Сталь, горящая внутри Кельсера, позволяла вычислять металлические предметы по синим линиям. Он помолчал, затем бросил пригоршню монет, позволив им запрыгать вниз по ступенькам. Падая, они демонстрировали очертания лестницы, и картина лишь улучшилась, когда монеты замерли.

Синие линии на самом деле не наделяли его полноценным зрением – все равно надо было идти с опаской. Однако монеты очень помогли, а потом Кельсер увидел дверную задвижку, когда приблизился к ней. Позади раздалось ворчание Джеммела, и на этот раз, похоже, одобрительное.

– Хороший трюк с монетами, – пробормотал наставник.

Кельсер улыбнулся и подошел к двери в подвал. Ощупал ее, ухватился за металлическую задвижку и осторожно открыл.

За дверью было светло. Кельсер пригнулся – что бы ни думал Джеммел, на его счету было немало проникновений и тихих ночных краж. Он не какой-нибудь новичок. Он просто понял, что полукровка вроде него может выжить двумя способами: научившись болтать или научившись воровать; а вот драки лицом к лицу в большинстве случаев оказывались глупостью.

Конечно, ни один вариант – драки, разговоры или незаметное проникновение – не сработал в ту ночь. Ночь, когда его схватили и никто не мог его предать, кроме нее. Но почему и ее арестовали? Она не могла…

«Прекрати», – приказал он себе, ступая неслышно, пригнувшись.

В комнате было множество длинных рабочих столов, заставленных всевозможными плавильными аппаратами. Не громоздкими кузнечными штуковинами, а маленькими горелками и изящными инструментами мастера-металлурга. На стенах горели лампы, а в углу светился красным большой кузнечный горн. Кельсер почувствовал, как откуда-то повеяло свежим воздухом; другая сторона комнаты заканчивалась несколькими коридорами.

Помещение казалось пустым. Джеммел вошел, и Кельсер снова потянул монеты к себе. Некоторые были запятнаны кровью павших стражников. Все еще не выпрямляясь полностью, он прокрался мимо стола, заваленного письменными принадлежностями и книжечками в матерчатых переплетах. Он взглянул на Джеммела, который прошел через комнату, даже не пытаясь скрыться. Джеммел упер руки в бедра, озираясь.

– Так где же он?

– Кто? – спросил Кельсер.

Джеммел что-то забормотал себе под нос, двигаясь по комнате, сметая инструменты со столов и швыряя их на пол. Кельсер проскользнул по периметру, намереваясь заглянуть в боковые коридоры, чтобы посмотреть, не приближается ли кто-нибудь. Он проверил первую дверь и обнаружил, что она ведет в длинную узкую комнату. Она была занята.

Кельсер застыл, затем медленно выпрямился. В комнате находилось с полдюжины человек, мужчин и женщин, привязанных за руки к стенам. Здесь не было камер, но бедняги выглядели так, словно их избили до полусмерти. На них были только лохмотья, да и те окровавленные.

Кельсер стряхнул с себя оцепенение и подошел к ближайшей женщине. Он вытащил кляп у нее изо рта. Пол был влажным; вероятно, кто-то недавно побывал здесь и вылил ведра воды на заключенных, чтобы в лаборатории не воняло. Порыв ветра из коридора, с которым соединялась дальняя часть этого помещения, принес с собой глоток свежего воздуха.

Женщина напряглась, как только он прикоснулся к ней, и в ужасе вытаращила глаза.

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо… – прошептала она.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал Кельсер. (Онемелый узел внутри его как будто… изменялся.) – Прошу, успокойся. Кто вы такие? Что здесь происходит?

Женщина молча смотрела на него. Она вздрогнула, когда Кельсер протянул руку, чтобы развязать путы, и он помедлил.

А потом услышал приглушенный звук. Глянув в сторону, увидел вторую женщину, постарше и почтительнее с виду. Ее избили так, что кожа свисала лохмотьями. Однако ее глаза не были такими безумными, как у молодой женщины. Кельсер подошел к ней и вытащил кляп.

– Пожалуйста, – сказала эта узница. – Освободи нас. Или убей.

– Да что это за место? – прошипел Кельсер, распутывая веревки на ее руках.

– Он ищет полукровок, – проговорила она. – Чтобы испытать новые металлы.

– Новые металлы?

– Я не знаю, – ответила женщина, и слезы заструились у нее по щекам. – Я просто скаа, как и все мы. Я не знаю, почему он выбрал именно нас. Он говорит о разных вещах. О металлах, неизвестных металлах. Он, мне кажется, не в ладах с головой. То, что он делает… он говорит, что хочет выявить нашу алломантическую сторону… но, милорд, во мне нет благородной крови. Я не могу…

– Тише, – сказал Кельсер, освобождая ее.

Что-то жгло его изнутри сквозь плотный узел оцепенения. Что-то похожее на гнев, который он уже испытывал, но по-другому. Это было нечто большее. Ему хотелось плакать, но вместе с тем чувство было теплое.

Освободившись, женщина уставилась на свои руки: запястья были ободраны до мяса. Кельсер повернулся к другим несчастным пленникам. Большинство уже очнулись. В их глазах не было надежды. Они просто тупо уставились перед собой.

Да, он понимал, что они чувствуют.

«Как мы можем выносить такой мир? – подумал Кельсер, направляясь к другому пленнику. – Мир, где происходят подобные вещи?» Самая ужасная трагедия заключалась в том, что он знал: ужас такого рода был обычным явлением. Скаа – расходный материал. Защитить их некому. Но это никого не волновало.

Даже его самого. Он провел большую часть жизни, игнорируя подобные акты жестокости. О, он притворялся, будто сопротивляется. А на самом деле просто хотел обогатиться. Все эти планы, ограбления, великие мечты… Он всегда был главным. И единственным.

Кельсер развязал еще одну пленницу, молодую темноволосую женщину. Она была похожа на Мэйр. Освободившись, она свернулась калачиком на полу. Кельсер стоял над ней, чувствуя себя беспомощным.

«Никто не борется, – подумал он. – Никто не думает, что у него есть силы воевать. Но они ошибаются. Мы действительно можем сражаться… Я могу сражаться».

В комнату вошел Джеммел. Он бросил взгляд поверх скаа и, казалось, не заметил их. Он продолжал бормотать что-то себе под нос. Он успел сделать всего несколько шагов, когда из лаборатории донесся чей-то возмущенный голос.

– Что здесь происходит?!

Кельсер узнал голос. О, он никогда раньше не слышал этого человека, но сразу же распознал его высокомерие и самоуверенность. Презрение. Он обнаружил, что встает, протискивается мимо Джеммела и возвращается в лабораторию.

Там стоял мужчина в строгом костюме и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Его волосы были коротко подстрижены в соответствии с последними веяниями моды, а костюм, похоже, привезли из Лютадели – он, несомненно, был самого модного фасона.

Он властно посмотрел на Кельсера. И Кельсер поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему улыбается, впервые после Ям. После предательства.

Аристократ фыркнул, затем поднял руку и бросил в Кельсера монету. Справившись с кратким изумлением, Кельсер алломантически надавил на нее точно так же, как это сделал лорд Шезлер. Обоих отшвырнуло назад, и Шезлер от потрясения вытаращил глаза.

Кельсер врезался в стену. Шезлер – рожденный туманом. Не важно. Новый гнев зародился в душе Кельсера, хоть он и продолжал усмехаться. Это чувство пылало, как металл. Неизвестный, великолепный металл.

Он мог дать отпор. И даст!

Аристократ дернул за свой пояс, сбросив его – вместе с металлами – с талии. Он выхватил дуэльную трость и прыгнул вперед, двигаясь слишком быстро. Кельсер зажег пьютер, а потом сталь и, надавив алломантией на аппарат на столе, швырнул его в Шезлера.

Лорд зарычал, поднимая руку и отталкивая снаряд. И снова два алломантических толчка – один от Кельсера, другой от его противника – ударили друг в друга, и оба отлетели назад. Шезлер ударился о стол, и тот содрогнулся. Разбилось что-то стеклянное, металлические инструменты с грохотом упали на пол.

– Ты хоть представляешь, сколько я за все это заплатил? – прорычал Шезлер, опуская руку и приближаясь.

– Видимо, душу продал, – прошептал Кельсер.

Шезлер бросился в атаку и, сблизившись, ударил тростью.

Кельсер попятился. Он почувствовал, как дернулся карман, и толкнул алломантией, вытряхивая монеты из сюртука, в то время как Шезлер тоже толкнул их. Еще секунда, и они пронзили бы живот Кельсера, а так – вырвались из кармана и отлетели назад к стене.

Пуговицы его сюртука задрожали, хотя на них были только металлические пластины. Он стянул с себя сюртук, избавляясь от последних кусочков металла на теле. «Джеммел должен был предупредить меня об этом!» Металлические детальки на пуговицах были едва заметны для его чувств, но он все равно ощутил себя дураком. Старик прав: Кельсер мыслит не как алломант. Он слишком много думает о внешнем и слишком мало – о том, что может его убить.

Кельсер продолжал пятиться, наблюдая за противником, полный решимости не допустить еще одной ошибки. Он и раньше участвовал в уличных драках, но не часто. Он старался избегать их, в отличие от Доксона, который давным-давно привык к подобным стычкам. В кои-то веки Кельсеру хотелось быть менее утонченным в этой области.

Он двинулся вдоль стола, ожидая, когда Джеммел подойдет сбоку. Наставник не вошел. Возможно, и не собирался.

«Вот зачем надо было отыскать Шезлера, – понял Кельсер. – Чтобы я мог сразиться с другим рожденным туманом». Да, это и впрямь важно… Внезапно все сложилось.

Кельсер зарычал и изумился, услышав звук как будто со стороны. Пылающий гнев внутри его жаждал мести – и чего-то большего. Чего-то великого. Возмездия не только тем, кто причинил ему боль, но и всему благородному обществу.

В этот миг Шезлер – высокомерно ринувшийся вперед, больше озабоченный своим оборудованием, чем жизнями скаа, – оказался средоточием всего этого.

Кельсер атаковал.

У него не было оружия. Джеммел рассказывал о стеклянных ножах, но никогда не давал их Кельсеру. Поэтому он схватил с пола осколок стекла, не обращая внимания на порезы на пальцах. Пьютер позволил ему забыть про боль, когда он прыгнул к Шезлеру, целясь в горло.

Наверное, он не должен был победить. Шезлер был более успешным и опытным алломантом, но, очевидно, не привык сражаться с кем-то столь сильным. Он ударил Кельсера дуэльной тростью. Однако благодаря пьютеру Кельсер выдержал удар и в ответ трижды всадил противнику осколок стекла в шею.

Через несколько секунд все закончилось. Кельсер отшатнулся, начиная чувствовать боль. Возможно, Шезлер сломал ему несколько костей тростью; в конце концов, аристократ тоже пользовался пьютером. Однако теперь он лежал в темной луже, судорожно подергиваясь. Пьютер спасал от многого, но не от перерезанного горла.

Лорд поперхнулся собственной кровью.

– Нет, – прошипел он. – Я не могу… я не… Я не могу умереть…

– Любой может умереть, – прошептал Кельсер, роняя окровавленный осколок стекла. – Любой.

А в голове уже формировалась мысль, зародыш плана.

– Это было слишком быстро, – сказал Джеммел.

Кельсер вскинул голову. Кровь капала с кончиков его пальцев. Шезлер хрипло попытался в последний раз вздохнуть, затем затих.

– Тебе нужно научиться толкать и тянуть, – продолжил Джеммел. – Плясать в воздухе, сражаться, как настоящий рожденный туманом.

– Он был настоящим рожденным туманом.

– Он был ученым, – возразил Джеммел, подходя ближе. Он пнул ногой труп. – Для начала я выбрал слабака. В следующий раз будет не так просто.

Кельсер вернулся в комнату со скаа. Он освободил их одного за другим. Он не мог сделать для них больше, но пообещал позаботиться о том, чтобы они благополучно покинули территорию крепости. Может быть, ему удастся связаться с местным подпольем; он достаточно долго пробыл в городе, чтобы обзавестись кое-какими связями.

Освободив всех, он повернулся и увидел, что они смотрят на него, сбившись в кучку. В их глазах, казалось, снова зажглась жизнь, и многие заглядывали в комнату, где на полу лежал труп Шезлера. Джеммел листал блокнот, который взял на столе.

– Кто ты такой? – спросила почтенная женщина, с которой он разговаривал ранее.

Кельсер покачал головой, все еще глядя на Джеммела.

– Я человек, который пережил то, что не должен был пережить.

– Эти шрамы…

Кельсер посмотрел на свои руки, испещренные сотнями крошечных шрамов – наследие Ям. Сняв сюртук, он обнажил их.

– Пойдем, – сказал Кельсер людям, борясь с желанием прикрыть руки. – Надо отвести вас в безопасное место. Джеммел, что, во имя Вседержителя, ты делаешь?

Старик хмыкнул, листая блокнот. Кельсер быстрым шагом вернулся в комнату и заглянул в записи.

«Теории и предположения относительно существования одиннадцатого металла, – гласила надпись на странице. – Личные записи. Антиллиус Шезлер».

Джеммел пожал плечами и бросил блокнот на стол. Затем он тщательно и скрупулезно выбрал вилку среди упавших инструментов и других разбросанных лабораторных останков. Он улыбнулся и усмехнулся про себя.

– Вот штука что надо!

И сунул ее в карман.

Кельсер подобрал блокнот. Через несколько мгновений он уже уводил раненых скаа прочь от крепости, где солдаты рыскали по дворам, пытаясь понять, что происходит.

Как только они снова оказались на городских улицах, Кельсер повернулся к светящемуся зданию с прекрасными окнами, сияющими разноцветьем. Сквозь клубящийся туман он расслышал, как крики стражников стали исступленными.

Оцепенение исчезло. Он нашел чем его заменить. К нему вернулась сосредоточенность. Искра запылала вновь. Ему надо было мыслить масштабнее.

Начал зарождаться план – план, на который Кельсер едва осмеливался взглянуть, таким он был дерзким. Возмездие. И нечто большее.

Он повернулся и ушел в ночь, навстречу туману – поискать портного, который согласится сшить туманный плащ.

Постскриптум

Этот рассказ был первоначально опубликован в качестве приложения к словесной ролевой игре «Mistborn Adventure Game» от «Crafty Games». Когда мы подписали контракт с «Crafty», я пообещал им небольшой художественный текст как подарок для поклонников.

Я хотел написать историю про Кельсера, и казалось логичным углубиться в прошлое – в то время, когда он нарабатывал навыки рожденного туманом. Показать Джеммела (которого Кельсер упоминал в главном цикле) было важно, поскольку это часть истории – о том, как Разрушитель манипулировал Кельсером, чтобы сделать то, что он сделал в первом томе трилогии.

В то же время я также знал, что эту историю, возможно, прочтут люди, которые не читали сам цикл. Сыграв во многие РПГ, я знаю, что часто один или два человека в группе действительно увлечены сеттингом и проводят кампанию в нем, утягивая за собой остальных членов группы, которые не так хорошо с ним знакомы.

Таким образом, рассказ был предназначен еще и для того, чтобы некоторым образом продемонстрировать сеттинг, – я хотел, чтобы мастер, координатор ролевой игры, смог выдать его игрокам, незнакомым с книгами. Мне требовалось нечто, способное настроить их на нужный лад, быстро объяснить магическую систему и послужить кратким введением.

Потому рассказ вышел немного более описательным, чем другие произведения из цикла «Рожденный туманом», вошедшие в этот сборник и предполагающие, что читатель уже знаком с персонажами и обстановкой.

Алломант Джек и Ямы Эльтании[8]

Рассказ содержит незначительные спойлеры к роману «Сплав закона».

Письмо, описывающее эту неделю, я начну с того, как проснулся от сильной головной боли.

Воистину, дорогие читатели, эта боль была невероятной – в голове моей грохотало, как будто там стреляли из сотни винтовок одновременно. Я застонал и перекатился на колени в темной комнате; а до того мгновения лежал, уткнувшись лицом в холодный камень. Перед глазами все тряслось, и потребовалось время, чтобы прийти в себя.

Что со мной случилось? Я вспомнил состязание с бойцом колоссов – чудовищем размером с паровоз и сообразной силой. Я победил его пулей в глаз, не так ли? Разве, поступив подобным образом, я не завоевал верность всего клана колоссов?[9]

Я поднялся на ноги и осторожно ощупал затылок. Там чувствовалась засохшая кровь. Не волнуйтесь, рана была не страшная. Со мной случались вещи гораздо хуже. Все было не так плохо, как в тот раз, когда я тонул в океане с путами на руках и металлическим бюстом Выжившего, привязанным к ногам[10].

Сухой воздух и свист ветра в расколотых скалах указывали на то, что я все еще в Дикоземье, и это было хорошо. Эти края приключений и опасностей – моя естественная среда обитания, и вызовы, которые они мне бросают, идут во благо. Если я проведу слишком много времени в безопасной и заурядной среде смиренного Эленделя, боюсь, я там увяну.

Мое убежище представляло собой естественную пещеру с грубыми каменными стенами и свисающими с потолка сталактитами. Пещера, однако, была неглубокой, и я обнаружил, что она заканчивается всего в нескольких футах от места, где я лежал изначально. Значит, я не буду убегать в этом направлении[11].

Опасаясь возможного выстрела, я подошел к выходу из пещеры и выглянул наружу. Как и подсказывал легкий холодок в воздухе, я находился на возвышенности. Моя пещера располагалась в стене небольшого каньона, и вход в нее представлял собой крутой спуск к группе округлых скал далеко внизу.

На вершине гребня на другой стороне каньона группа синих фигур наблюдала за моей пещерой. Среди колоссов выделялись громилы постарше, чьи шкуры были растянуты и покрыты разрывами; они заворачивались в кожу убитых и съеденных ими людей[12], укрывая ею свои татуированные тела.

– Зачем вы бросили меня здесь, ужасные твари? – крикнул я им, и мой голос эхом разнесся по каньону. – А что вы сделали с прекрасной Элизандрой Драмали? Если вы повредили хоть один волосок на ее вечно прекрасной голове, вы познаете ярость разъяренного алломанта!

Дикари ничего не ответили. Они сидели вокруг тлеющего костра и даже не повернулись в мою сторону.

Возможно, мое положение было не таким идеальным, как я решил при первой оценке. Стена каньона за пределами пещеры была скользкой, как стекло, и такой же крутой, как цена виски в трактире «У Марли». Я понял, что не сумею спуститься живым, – по крайней мере, пока гудит голова после ранения.

Но просто ждать я тоже не мог. Мисс Драмали, моя дорогая Элизандра, несомненно, могла быть в опасности. Будь проклята эта женщина и ее упрямство; она должна была остаться в лагере, как ей велели. Я понятия не имел, что могло случиться с ней или с верным Хандервимом[13]. Колоссы не посмеют причинить ему вред из-за клятвы народу Терриса[14], но, конечно, он боялся за мою жизнь.

Я почти не думал о том, как попал в это ужасное место. Мне нужен был металл. В моем организме его не осталось; я сжег последние крупицы, чтобы успокоить руки и глаза, когда сделал идеальный выстрел в колосса, претендующего на мой трон. К несчастью, мои похитители украли «Глинт» – хоть колоссы и звери, но достаточно мудры, чтобы отобрать оружие у человека, особенно после того, как увидели мое умение обращаться с надежным револьвером. Они также забрали флаконы с металлом. Возможно, хотели посмотреть, есть ли в них виски. Некоторые алломанты в Дикоземье действительно хранят металлы в таких растворах, но я всегда воздерживался от подобного. Ум джентльмена-авантюриста должен оставаться ясным[15].

Конечно, спрятанный в каблуке сапога мешочек с оловом мог сослужить мне хорошую службу. К несчастью, однако, потайное отделение каблука случайно открылось во время первой стычки с колоссом-претендентом. Я потерял мешочек! Я сделал себе пометку поговорить с Ранетт о ее хитроумном каблуке и его манере неожиданно открываться.

Катастрофа! Алломант без металла. У меня остался только собственный ум в качестве инструмента. Его – хотя он и хорош – могло оказаться недостаточно. Кто знает, в какую беду попала прекрасная Элизандра?

Решившись, я принялся ощупывать пещеру. Вероятность была невелика, но мы находились в высокогорье, ценимом именно из-за богатых возможностей в плане добычи полезных ископаемых. И в самом деле, Выживший в тот день был ко мне благосклонен, ибо я заметил на дальней стене небольшую мерцающую полоску металла. Я обнаружил искомое только на ощупь, ввиду невидимости[16]. В полутемной пещере я не мог судить о природе металла наверняка, но у меня не было другого выхода.

Из нечастых поездок в Элендель я узнал, что моя репутация сделалась в некотором смысле слова героической. Должен заверить вас, славные читатели, что я всего лишь скромный авантюрист и не заслуживаю, чтобы из меня сотворили кумира. И все же, хотя я никогда не желал славы[17], я дорожу своей репутацией. Поэтому, если бы я мог удалить из вашей памяти следующую сцену моего повествования, так бы и сделал.

Тем не менее моей целью всегда было представить вам искренний и неискаженный отчет о моих путешествиях по Дикоземью. Честность – моя величайшая добродетель[18]. Итак, предлагаю вам правду о том, что должно было произойти дальше.

Я опустился на колени и принялся лизать стену.

Я никогда не хотел бы выглядеть глупо перед вами, дорогие читатели[19]. Но чтобы выжить в Дикоземье, человек должен быть готов ухватиться за любую возможность. Я так и сделал. С помощью языка.

Подобный шаг дал мне очень мало олова для сожжения, но этого оказалось достаточно для нескольких мгновений усиленных чувств[20]. Я навострил уши в надежде заполучить подсказку относительно того, как выбраться из сложившегося положения.

Мой усиленный оловом слух уловил две вещи. Прежде всего, журчание воды. Я выглянул из пещеры и увидел, что скалы внизу скрывают небольшой ручей, которого раньше не видел. Потом я услышал странное царапанье, похожее на скрежет когтей по ветке.

Я с надеждой поднял взгляд и увидел ворону, притулившуюся среди сорных трав, растущих на скале. Неужели это…

– Молодец! – воскликнула ворона нечеловеческим голосом. – Ты нашел металл даже в тюрьме, Джек. Выживший доволен твоей изобретательностью.

Это и впрямь была она. Линдип, мой духовный наставник, посланная Выжившим ко мне в самые трудные времена испытаний[21]. Я давно подозревал, что она – из Безликих Бессмертных[22], поскольку легенды говорят о том, что они могут менять свою форму и принимать обличье животных.

– Линдип! – воскликнул я. – Мисс Драмали в порядке? Колоссы не причинили ей вреда?

– Нет, смелый авантюрист, – сказала Линдип. – Но они захватили ее в плен. Ты должен бежать, и побыстрее, ибо ее ждет страшная участь.

– Но как же мне сбежать отсюда?

– Я не могу подсказать тебе способ, – произнесла Линдип. – Я проводник, но не могу решать за героя его проблемы. Это не путь Выжившего, который считает, что каждый человек должен следовать своей дорогой[23].

– Ладно, – сказал я. – Но скажи мне, проводник: почему меня вообще взяли в плен? Разве я не заслужил преданности клана колоссов, разве я не был их королем? Я победил претендента!

Уверен, что мое разочарование сквозило в сказанном, и надеюсь, что ты не думаешь обо мне хуже, дорогой читатель, видя столь резкие слова, обращенные к духовному наставнику. Однако я не только беспокоился о безопасности моей дорогой Элизандры, но и был опустошен, утратив лояльность племени колоссов. Они хоть и дикари, но, казалось, были близки к тому, чтобы открыть мне свои секреты – секреты, которые, я был уверен, привели бы меня к символу наконечника копья, кровавым следам и Сокровищу Выжившего.

– Я не знаю наверняка, – сказала Линдип, – но подозреваю, это произошло потому, что ты использовал пистолет, чтобы убить претендента. В прошлый раз, завоевывая лояльность клана, ты не выстрелил в соперника, а отпугнул его пулей. Многие кланы колоссов считают убийство на расстоянии с помощью оружия признаком слабости, а не силы.

Безжалостные звери, настоящие дикари[24]. Револьвер – самое элегантное оружие, оружие джентльмена.

– Я должен бежать и спасти прекрасную Элизандру, – сказал я. – Наставник, ты видела, как я попал в эту пещерную тюрьму? Неужели у колоссов есть где-то потайной ход и они привезли меня сюда таким способом?

– Я видела, о искатель приключений. Но правда тебе не понравится. Нет никакого потайного хода – вместо этого тебя забросил сюда какой-то колосс снизу[25].

– Ржавь и Разрушитель! – воскликнул я.

Несомненно, твари, испугавшись мощного оружия, которое я использовал, запихнули меня сюда, чтобы я умер от голода, вместо того чтобы убить меня собственными руками, рискуя прогневить богов.

Мне нужен был выход, и побыстрее. Я снова выглянул наружу и заметил грозовые тучи совсем близко. Это заставило меня задуматься. Я посмотрел вниз, на тонкую струйку воды в каньоне. Как я уже заметил, склоны этого каньона были особенно гладкими. Словно бы… обточенными.

Да! Я заметил характерные линии на стенах каньона – отметины уровня, на котором река становилась грозной и глубокой. Путь к спасению был близок! Действительно, дожди обрушились на равнины выше по течению, вскоре вода хлынула в каньон, и – стиснутая более узкими границами – река начала подниматься.

Я нервно ждал подходящего мгновения, чтобы войти в реку, и в ожидании нашел время, несмотря на беспокойство, написать это письмо. Я запечатал его в специальный непромокаемый карман грубых брюк в надежде, что, если мне суждено встретить свой конец, оно каким-то образом попадет к читателям, как только найдут мое тело.

Когда дождь полился на сам каньон, я не вытерпел. Я бросился в поднявшиеся внизу воды[26].

Мои читатели, я надеюсь, что это послание найдет вас в добром здравии. Как вы, наверное, помните, послание на прошлой неделе закончилось совершенным мною опасным прыжком навстречу водной гибели. Я был уверен, что мое время пришло, но мне в некоторой степени приятно сказать, что я выжил. Только «в некоторой степени» из-за откровения, о котором я вскоре поведаю. Если вам придется читать дальше, имейте в виду: содержание этого письма ужасно и может вызвать дискомфорт – даже тошноту – у более слабых и молодых из вас.

Я действительно выпрыгнул из пещеры-тюрьмы в поднимающиеся воды реки. Должен строго предостеречь моих читателей от поступков такого рода, если только обстоятельства не будут ужаснее некуда. Воды ливневого паводка, какие случаются в Дикоземье, опасны, полны водоворотов и смертоносных камней. Найдись хоть какой-то другой выбор, я, конечно, принял бы его.

Вода бурлила вокруг меня, словно охваченное паникой стадо. К счастью, у меня был опыт выживания в таких водах[27].

Ключ к плаванию в подобной ситуации – не сопротивляться. Нужно нестись по течению, как корабль, который в море отдается во власть волн. Однако, даже чтобы просто удержаться на плаву в такой буре, нужны практика, удача и сила воли.

С помощью силы рук мне удалось обойти самые смертоносные скалы и дожить до того мгновения, когда воды моего маленького притока слились с широкими водами Горькой, самой большой реки в округе. Здесь течение замедлилось, и мне с некоторым трудом удалось доплыть до берега и освободиться.

Измученный, все еще чувствуя головокружение от раны, я плюхнулся на берег реки. Однако не успел я освободиться, как пара сильных рук подняла меня в воздух.

Колоссы. Меня снова схватили.

Твари оттащили меня, промокшего насквозь, подальше от ревущей реки. Я оставил мокрый след в пыли[28]. Я не сражался против похитителей. Их было шестеро, средних размеров колоссы, синяя кожа начала туго натягиваться на их телах, разрываясь по бокам ртов и вокруг самых больших мышц.

Они не говорили со мной на своем грубом языке, и я знал, что не смогу победить шестерых сразу. Без оружия и без металла. Я решил, что лучше позволить тащить меня, куда им вздумается. Возможно, меня снова забросят в мою пещерную тюрьму.

Вместо этого колоссы доставили меня к непонятно откуда взявшейся роще, скрытой в небольшой долине среди скал. Я никогда раньше не бывал там – на самом деле колоссы всегда уводили меня прочь оттуда, утверждая, что среди скал простирается пустошь. Ибо откуда же тогда взялись деревья?[29]

Деревья скрывали маленький оазис в пыльной земле, место, где вода била из естественного источника. Мне это показалось любопытным, так как на моих картах обычно отмечены главные водопои.

Они протащили меня мимо деревьев и вокруг водопоя, и я увидел, что он очень глубок – так глубок, что недра были синими и невозможно разглядеть дна. Стены были из камня. Вздрогнув, я понял, что бассейн имеет форму, отдаленно напоминающую наконечник копья.

Может быть, это оно? Место, где находится Сокровище Выжившего? Нашел ли я его наконец?[30] Я искал другой знак – кровавые следы, о которых говорится в легендах. Я не видел их, пока мое мокрое тело не протащили по камням, ближайшим к водоему.

Если долго путешествовать по Дикоземью, вы обнаружите, что вода иногда выявляет истинный цвет камня. Это не столь очевидно в городе, где многие из вас живут, дорогие читатели, потому что камни там покрыты грязью и сажей. Но здесь земля чистая и свежая. Вода, которая капала с моего тела на камни, обнаружила узор, похожий на набор следов, ведущих в водоем оазиса.

Вот оно! Хотя это и не были настоящие следы, я понимал, как усталый путник, добравшись до этого места, может принять их за таковые. Выдуманная история о самом Выжившем – истекающем кровью из раны от копья и остановившемся здесь, чтобы напиться, – имела смысл.

Это место было изукрашено начертанными на скалах узорами, повторяющими татуировки колоссов, и их кожаными одеждами, обернутыми вокруг стволов деревьев. Очевидно, это был для них святой приют, что объясняло как мою неосведомленность об оазисе, так и причину, по которой люди в этом районе исчезали. Любого, кто на него наткнется, должны были убить за то, что он узрел нечто неположенное.

И какое будущее мне предвещало то, что меня сюда притащили?[31]

Конечно, здесь было больше колоссов. Некоторые оказались настолько древними, что их кожа лопнула целиком; они сидели, завернувшись в шкуры, чтобы сдержать медленно сочащуюся из ран кровь. Если вы никогда не видели древних колоссов, считайте, что вам повезло. Их необъятность может сравниться только со странностью лиц, безносых и безгубых, с выпученными глазами на фоне красной плоти. Большинство колоссов умирают от сердечных приступов, не достигнув подобного состояния. Эти же будут продолжать расти, даже полностью потеряв кожу, пока судьба не заберет их.

В древние времена таких, как они, убивали. В наши дни, однако, пожилых колоссов почитают, – по крайней мере, так я узнал, но только из рассказов[32]. Я подозреваю, что места, где все племена держат старейшин, так же святы, как и это.

Стражники доставили меня к древним. Я осторожно встал на колени.

– Ты пришел, – сказал один древний.

– Ты не человек, – сказал другой.

– Ты победил нашего предводителя и убил всех претендентов, – сказал третий.

– Что вы со мной сделаете? – спросил я, заставляя себя подняться во весь рост. Промокший и ошеломленный, я встречал свою судьбу лицом к лицу[33].

– Тебя убьют.

– Это будет по воле дочери твоего противника.

– Ты должен присоединиться к нам.

– Присоединиться к вам? – резко спросил я. – Каким образом?

– Все колоссы когда-то были людьми, – сказал один древний.

Я и раньше слышал подобные заявления. И, дорогие читатели, я понимаю, что пренебрегал ими в своих рассказах. Я считал их глупыми выдумками.

С тяжелым сердцем должен сказать вам, что ошибался. Сильно ошибался. С тех пор я узнал ужасную правду. Древние правы.

Колоссы – это люди.

Процесс ужасен. Чтобы принять человека в свои ряды, они вонзают в его тело маленькие металлические штыри. Это создает мистическую трансформацию, во время которой ум и личность человека безжалостно слабеют. В конце концов он становится таким же тупым и простым, как прочие колоссы.

Колоссами не рождаются. Колоссами становятся. Их варварство существует внутри каждого из нас. Возможно, именно это и пытался поведать мне дорогой Хандервим[34].

Они заявили, что я должен присоединиться к ним. Неужели таков мой конец? Жить как скотина в далекой деревне, потеряв рассудок?[35]

– Ты говорил о дочери моего противника, – сказал я. – Кто она?

– Я, – произнес мягкий, знакомый голос.

Я обернулся и увидел Элизандру Драмали, выходящую из-за деревьев неподалеку. Вместо платья на ней была шкура, едва прикрывающая наиболее интимные части тела. В самом деле, полное описание ее фигуры потрясло бы моих более щепетильных читателей, и поэтому я воздержусь[36].

Она все еще носила очки, и золотистые волосы были собраны в обычный хвост, но ее кожа… ее кожа была теперь синего оттенка, чего я никогда раньше не видел.

Элизандра, прекрасная Элизандра, была колосской крови![37]

– Этого не может быть! – воскликнул я, глядя на мою милую Элизандру. Женщину, которую я любил и лелеял больше всех остальных. Женщину, которая все это время каким-то образом скрывала от меня свою истинную сущность.

В жилах Элизандры текла кровь колоссов.

Я бы хотел, чтобы мне не пришлось писать эти слова вам, мои стойкие читатели. Но они правдивы – правдивы, как кровь моего бедного сердца. Правдивы, как чернила на этой странице.

– Косметика, – сказала Элизандра, скромно потупив глаза. – Как видишь, моя кожа не такая синяя, как у некоторых колоссов. Умелое использование пудры и перчаток позволило мне скрыть, кто я есть.

– Но твой разум! – Я шагнул к ней. – Ты думаешь и обладаешь умом, в отличие от этих тварей![38]

Я хотел к ней приблизиться, но заколебался. Все, что я знал об этой женщине, оказалось ложью. Она была чудовищем. Не моей прекрасной, чудесной аристократкой, а обитательницей пустынных краев, убийцей и дикаркой.

– Джек, – сказала она. – Я все еще остаюсь собой. Я родилась колоссом, но не приняла превращения. Мой ум остер, как у любого человека. Пожалуйста, мой дорогой, загляни под эту кожу – прямо мне в душу[39].

Я больше не мог сопротивляться. Пусть она солгала, но по-прежнему осталась моей Элизандрой. Я шагнул в ее объятия и в миг смятения почувствовал ее сладкое тепло.

– Ты в смертельной опасности, любимый, – прошептала она мне на ухо. – Они сделают тебя одним из них.

– Почему?

– Ты спугнул их вождя, – прошептала Элизандра. – И правил кланом, несмотря на все устроенные нами испытания. В конце концов, ты убил их величайшего чемпиона. Мою мать.

– Претендентом была… женщина? – спросил я.

– Конечно. Разве ты не заметил?

Я бросил взгляд на собравшихся колоссов, которые носили набедренные повязки, но обычно без верха. Если и был способ отличить мужчин от женщин, кроме… гм… подглядывания, то я его не знал. На самом деле я предпочел бы не знать, что некоторые из них были женщинами. Мои морщинистые, обветренные щеки уже не так часто краснели, потому как то, что я видел, могло бы основательно потрясти ваши нежные умы. Но если бы я был способен покраснеть, то, может быть, и покраснел бы в тот миг.

– Тогда я сожалею, что убил ее, – сказал я, поворачиваясь к Элизандре, которая все еще держала меня в объятиях.

– Она сама выбрала свой жизненный путь, – ответила Элизандра. – И это был путь жестокости и убийства. Я не оплакиваю ее, но буду оплакивать тебя, если ты окажешься в их власти, дорогой. Они говорят, что такова моя воля, но это, конечно, неправда, хотя никто не станет слушать моих протестов[40].

– Почему они бросили меня умирать в той пещере?

– Это была проверка. Последнее испытание. Они освободили бы тебя через три дня, если бы ты не сбежал – но, раз это тебе удалось, ты оказался достоин вступить в их ряды и стать их новым вождем по-настоящему. Но для этого ты должен пройти трансформацию! Ты потеряешь большую часть своего «я», вместо этого став одним из них, существом инстинкта[41].

Значит, мне нужно было бежать. Такая судьба, смерть разума, была бы хуже обычной смерти. Хотя я весьма зауважал дикарей-колоссов[42], у меня не было ни малейшего желания присоединяться к ним.

– Ты привела меня сюда, – понял я, глядя на Элизандру. – С тех пор как мы нашли тебя в Дикоземье, ты вела меня к этому племени. Ты знала об этом водоеме.

– Судя по описаниям того, что вы искали, я подозревала, что именно здесь находится сокровище, – сказала моя прекраснейшая. – Но я не знала наверняка. Я никогда не была у священного водоема. Джек… как только они превратят тебя, они планируют сделать то же самое со мной, против моей воли. Я сопротивлялась этому всю жизнь. Я не позволила им завладеть моим разумом в юности – не позволю и сейчас!

– Хватит болтать! – сказал один из старейшин. – Ты преобразишься!

Остальные колоссы захлопали в унисон. Один древний протянул дрожащую окровавленную руку, держа в ладони пригоршню маленьких штырьков.

– Нет! – воскликнул я. – В этом нет необходимости! Ибо я уже один из вас!

Элизандра крепче сжала мою руку.

– Что? – прошептала она.

– Это единственный план, который я могу придумать, – прошептал я в ответ. Затем, уже громче, провозгласил: – Я колосс!

– Это невозможно, – сказал один из древних.

– У тебя не синяя кожа.

– Ты не знаешь пути.

– Я убил вашего чемпиона! – заявил я. – Какие еще нужны доказательства! Будет ли обычный человек достаточно силен, чтобы сделать это?

– Револьвер, – сказал древний. – Чтобы пустить в ход оружие, силы не требуется.

Ржавь и Разрушитель!

– Ну что ж, – заявил я, – я докажу это в последнем испытании. Ибо я принесу вам Сокровище Выжившего!

Колоссы замолчали. Аплодисменты прекратились.

– Это невозможно, – сказал древний. – Даже самые сильные колоссы потерпели неудачу.

– Тогда, если добьюсь успеха, вы поймете, что я сказал правду, – заявил я тварям.

Я готовил себя к верной смерти. Хотел бы я сказать вам, что в тот день храбрость руководила моими устами, но на самом деле это было просто отчаяние. Я заговорил о том единственном, что пришло на ум, о том единственном, что позволяло тянуть время.

Если легенды правдивы, то Сокровище было спрятано «напротив неба, чтобы поднять его сумела лишь жизнь». Напротив неба, должно быть, на дне водоема – так далеко, что я не мог его увидеть. Мне придется нырнуть, чтобы забрать Сокровище.

– Это невозможно, – сказал другой древний.

– Я докажу, что возможно! – заявил я.

– Джек! – воскликнула Элизандра, положив руку мне на плечо. – Ну и дурак же ты!

– Может, и дурак, – сказал я, – но не позволю им сделать из меня колосса.

Она вдруг притянула меня к себе и поцеловала. Меня сложно шокировать, дорогие читатели, но в тот миг невозможное свершилось. Временами она была так холодна ко мне, что я был уверен: мои чувства останутся безответными.

Но этот поцелуй… Этот поцелуй! Такой же глубокий, как водоем рядом с нами, такой же истинный, как учение самого Выжившего. Мощный, как пуля в полете, и невероятный, как попадание в яблочко в трехстах ярдах. Страсть в нем согрела меня, прогоняя холод промокшей одежды и страх трепещущего сердца.

Когда она закончила, внутри меня вспыхнул металл. Хоть она и не была алломантом, но все же насыпала себе в рот немного оловянной пыли и передала ее мне в поцелуе!

Я отстранился, удивляясь.

– Ты потрясающая, – прошептал я.

– Провалиться мне на месте, Джек, – прошептала она в ответ. – В кои-то веки ты сказал что-то умное[43].

Колоссы снова захлопали. Я выбрал самый большой камень, который смог унести, затем, глубоко вздохнув, прыгнул в водоем и позволил камню утянуть меня вниз.

Там было глубоко. Непостижимо глубоко[44].

Вскоре темнота поглотила меня. Дорогие читатели, вы должны представить себе эту полную темноту, ибо я не верю, что могу отдать ей должное. Быть поглощенным чернотой – само по себе поразительное переживание, но быть в воде, когда убегает свет… есть что-то невероятно ужасающее в таком переживании. Даже мои стальные нервы дрогнули, когда я продолжил спуск.

Ужасная боль пронзила уши, хотя была ли она вызвана моей раной, я не знаю. Я падал, казалось, целую вечность, пока легкие не запылали, а разум не онемел. Я чуть не отпустил свой камень.

Я не мог думать. Рана угрожала одолеть меня, и хотя я ничего не видел, знал, что зрение затуманивается. Мое тело отказывалось повиноваться, пока я падал навстречу обмороку. Я знал, что умру в этих незримых глубинах.

В этот миг я подумал о том, как Элизандра превращается в колосса, теряя острый ум, который столь очаровывал меня. Эта мысль придала сил, и я зажег олово.

Разжигание олова дарует ясность ума, как я уже говорил. Я никогда не радовался этому так сильно, как тогда; эти мгновения ясности отогнали тень, набежавшую на разум.

Я чувствовал холод воды, и боль в голове казалась невероятной, но я был жив.

Я ударился о дно. Не осмеливаясь отпустить камень, я судорожно ощупывал пространство вокруг себя рукой. Легкие горели, как раскаленный металл. Оно здесь?

Да! Оно было там. Что-то квадратное и неестественное, металлическая коробка. Сейф?

Я попытался приподнять его, и мне удалось сдвинуть его с места, но он был таким же тяжелым, как мой камень. С ужасом я понял, что никогда не смогу вытащить это на поверхность. Мое тело было слишком слабым; я не смог бы плыть с такой тяжестью в руках.

Значит, я обречен на неудачу? Если я доберусь до поверхности без Сокровища, возможно, они просто убьют меня или сделают подобным себе – в любом случае мне конец.

Я снова попытался поднять ящик, но смог проплыть всего несколько футов. У меня не хватало ни воздуха, ни сил. Это было бесполезно!

И тут я вспомнил стихотворение. Насупротив неба найдете его, и он будет поднят только самой жизнью[45].

Сама жизнь. Что есть жизнь здесь, внизу?

Воздух.

Я ощупал стенки ящика и нашел защелку, которая отпирала какой-то предмет. На ощупь он был кожистый, как бурдюк. Я вдохнул в него, отдавая весь воздух в легких – воздух, который больше не поддерживал меня, но все еще мог послужить мне[46]. Затем я оттолкнулся от дна; мой металл израсходовался, мой воздух иссяк.

Вечность.

Я рассек поверхность водоема, и в тот же миг зрение снова затуманилось. Я увидел свет лишь мельком, прежде чем тьма утащила обратно, но мягкие руки схватили меня и извлекли из воды, не давая погрузиться навстречу гибели. Я почувствовал запах духов Элизандры и, придя в себя, увидел ее озабоченное лицо, баюкающее мою голову у нее на коленях. Вид ее кожаного костюма снизу был не особенно приличным, но и не лишенным достоинств.

– Ты дурак, – прошептала она, когда я перевернулся и откашлялся.

– Он потерпел неудачу! – воскликнули старейшины колоссов.

В это самое мгновение что-то подпрыгнуло на поверхности водоема, – похоже, это был какой-то надутый пузырь, возможно от овцы. Я сунул руку в воду и схватил плавающий под пузырем ящик[47].

Колоссы столпились вокруг, а я опустился на колени рядом с ящиком и принялся возиться с замком. Элизандра достала ключ, который мы нашли в шахте Мальстрема, и он подошел[48]. Я со щелчком повернул его и поднял крышку.

Внутри были штыри.

Крики колоссов сначала встревожили меня, но они оказались криками радости. Я растерянно посмотрел на Элизандру.

– Новые штыри, – сказала она. – Много штырей. С их помощью племя сможет расти. Они проигрывали войны с теми, кто обитает поблизости; мое племя всегда было самым маленьким в округе. Это позволит им увеличить численность на десятки. Для них это настоящее сокровище.

Я сел на пятки. Я выражу вам некоторое сожаление, дорогие читатели. Я путешествую не ради богатства, а ради радости открытий и возможности разделить с вами мир – но все же это было не то сокровище, которое я надеялся найти. Горсть маленьких штырей? Выходит, я искал ее месяцами? Так называемое сказочное богатство, оставленное самим Выжившим?

– Не смотри так мрачно, дорогой, – сказала Элизандра, отдавая штыри древним. Она отстранилась вместе со мной, когда они собрались вокруг. Оказалось, что в суматохе о нас забыли. – Похоже, нам вернули жизнь.

Действительно, колоссы не остановили нас, когда мы бежали. Мы быстро покинули небольшую долину с оазисом, направляясь к реке и – надеюсь – к остальной части нашего каравана[49].

Я не мог избавиться от разочарования. А потом кое-что заметил. Шкатулка, которую несла Элизандра, не сильно потускнела от того, что, несомненно, провела под водой более трех столетий. Я жестом показал ей, чтобы она передала ее мне, и отполировал поверхность крышки. Затем я удивленно моргнул.

– Что? – спросила она, останавливаясь.

Я усмехнулся.

– Чистый алюминий, моя дорогая, стоит тысячи. В конце концов, мы нашли наше сокровище.

Она рассмеялась и одарила меня еще одним поцелуем.

И вот здесь, мои читатели, я должен закончить рассказ о путешествиях в Ямах Эльтании. Мы нашли сокровище, попрощались с жизнью и вновь ее обрели, и я исполнил предсмертное желание дорогого павшего Микаффа.

Это было мое самое грандиозное приключение, и я думаю, что отдохну немного, прежде чем снова отправлюсь в путь. Я слышал о странных огнях в южных небесах, которые могут скрывать лишь еще одну тайну.

До той поры – желаю приключаться![50]

Постскриптум

Это вторая история, которую я написал для «Crafty Games», предназначенная для публикации вместе с их дополнением «Сплав закона» к настольной игре «Mistborn: Adventure Game».

В этом рассказе я пошел другим путем. Поскольку первый предназначался в большей степени для демонстрации мира новым читателям, я хотел, чтобы этот был чем-то более глубоким и интересным для читателей постоянных. Раскрытие того, как были созданы колоссы и каким образом они существуют во второй эре Скадриаля, казалось тайной, которая могла многих заинтриговать.

Много лет назад мой брат Джордан пришел ко мне и рассказал о своем желании сделать подкаст-радиоспектакль. Он хотел, чтобы я написал сценарий, но у меня просто не было на это времени. (Впоследствии из этой идеи родился подкаст «Writing Excuses»[51], хотя сам Джордан, кажется, в конце концов пошел к Дэну Уэллсу, чтобы написать несколько эпизодов чего-то еще.) Он представил свою задумку как старомодную историю об искателе приключений и исследователе. Хотя я не смог написать такую историю, я годами думал о том, что сделал бы из нее, найдись у меня время.

«Алломант Джек» – прямой ответ на этот вопрос. Джентльмен-авантюрист до мозга костей, основанный на рассказах эпохи бульварной литературы. Но мне казалось, что, если этим и ограничиться, ничего толкового не выйдет. В книгах про Вакса и Уэйна я уже рассказывал истории, которые представляли собой более правдоподобное развитие бульварной литературы, с более солидной проработкой героев и меньшим количеством мелодрамы.

«Алломант Джек», следовательно, должен был сыграть на контрасте – способе выделить старое на фоне нового. Независимо от того, является ли главный герой на самом деле бахвалом, как это подразумевает его «верный дворецкий», или скорее авантюристом, склонным к донкихотству и наделенным безграничным оптимизмом, он должен служить иллюстрацией определенного уровня недостоверности. Он противоположность Ваксу в том же смысле, в каком новые воплощения Бэтмена можно противопоставить старому Бэтмену в исполнении Адама Уэста[52]. (Заметьте, что я люблю и то и другое.)

Еще хочу признаться, что написание примечаний от имени Хандервима было одной из самых забавных вещей, которые я когда-либо делал как литератор.

Рожденный туманом. Тайная история[53]

Эта повесть содержит значительные спойлеры к оригинальной трилогии «Рожденный туманом» и незначительные – к роману «Браслеты Скорби».

Часть первая

Империя

1

Кельсер воспламенил одиннадцатый металл.

Ничего не изменилось. Он по-прежнему стоял на лютадельской площади, лицом к лицу с Вседержителем. Притихшие зрители, как скаа, так и аристократы, наблюдали за происходящим по периметру. Неподалеку лениво вращалось на ветру скрипучее колесо опрокинутого тюремного фургона. К деревянному днищу была прибита голова инквизитора – его же собственными штырями.

Ничего не изменилось – и в то же самое время изменилось все. Ибо, с точки зрения Кельсера, перед ним теперь стояли двое мужчин.

Одним из них был бессмертный император, который властвовал в течение тысячи лет: внушительная фигура с черными как смоль волосами и грудью, пронзенной двумя копьями, которые он, казалось, даже не замечал. Рядом с ним появился человек с точно такими же чертами лица, но держался он совершенно иначе. Он кутался в густые меха, его нос и щеки раскраснелись, словно от мороза. Его волосы были спутаны и развевались на ветру. Он выглядел веселым и даже улыбался.

Это был один и тот же человек.

«Могу ли я этим воспользоваться?» – в отчаянии подумал Кельсер.

Между ними падал легкий черный пепел. Вседержитель взглянул на инквизитора, которого убил Кельсер.

– Их очень трудно заменить, – произнес он властным голосом.

Этот тон казался прямой противоположностью человеку рядом с ним – бродяге, горцу с лицом Вседержителя. «Вот кто ты на самом деле», – подумал Кельсер. Но это не помогло. Это лишь еще раз подтвердило, что одиннадцатый металл оказался не тем, на что Кельсер когда-то надеялся. Металл не предоставил магического решения, позволяющего уничтожить Вседержителя. Вместо этого придется положиться на другой план.

И потому Кельсер улыбнулся.

– Я ведь однажды уже убил тебя, – сказал Вседержитель.

– Ты пытался, – ответил Кельсер; его сердце бешено колотилось. Другой план, тайный план. – Но ты не можешь меня уничтожить, тиран! Я – то, чего тебе никогда не убить, как бы сильно ты ни старался. Я – надежда!

Вседержитель фыркнул и небрежно поднял руку.

Кельсер собрался с духом. Он не мог сражаться с бессмертным.

По крайней мере, пока жив.

«Выпрямись во весь рост. Пусть тебя запомнят таким».

Вседержитель ударил его наотмашь. Поразившая Кельсера агония была похожа на удар молнии. В тот самый миг он воспламенил одиннадцатый металл и мельком увидел кое-что еще.

Вседержитель, стоящий посреди комнаты… нет, посреди пещеры! Вот он погружается в светящийся бассейн, и мир вокруг него смещается, камни крошатся, комната искажается, все становится другим.

Видение исчезло.

Кельсер умер.

Процесс оказался куда более болезненным, чем он предполагал. Вместо того чтобы мягко раствориться в небытии, Кельсер испытал такое ужасное чувство, словно его рвали на части – как будто он был тряпкой, которую две злобные гончие тянули в разные стороны, вцепившись челюстями.

Он закричал, отчаянно пытаясь сохранить целостность. Его воля ничего не значила. Его разорвали, растерзали и бросили туда, где клубился бесконечный туман.

Он споткнулся и рухнул на колени, задыхаясь от боли. Он сам не понимал, на чем стоит, – внизу, похоже, простирался все тот же туман. Земля колыхалась, словно жидкость, и казалась мягкой на ощупь.

Он стоял на коленях, терпел, чувствуя, как боль медленно отступает. Наконец он разжал челюсти и застонал.

Жив. Вроде бы.

Ему удалось поднять взгляд. Все та же густая серая мгла шевельнулась вокруг. Небытие? Нет, он видел в тумане какие-то очертания, тени. Холмы? И высоко в небе свет. Возможно, крошечное солнце просвечивало сквозь плотные серые тучи.

Кельсер вдохнул и выдохнул, затем зарычал, с трудом поднимаясь на ноги.

– Что ж, – провозгласил он, – это было ужасно.

Выходит, загробная жизнь существует, и это – приятное открытие. Значит ли это… значит ли это, что Мэйр все еще где-то живет? Когда он с кем-то о ней говорил, в ответ всегда звучали банальности: дескать, однажды они снова будут вместе. Но в глубине души он никогда не верил, никогда по-настоящему не думал…

Конец – это еще не конец. Кельсер снова улыбнулся, на этот раз по-настоящему взволнованно. Он обернулся, и, пока осматривал окрестности, туман как будто рассеялся. Нет, это сам Кельсер сделался более плотным, полностью вступил в это пространство. Уход тумана больше походил на очищение его собственного разума.

Туман сгустился и образовал формы. Тени, которые он принял за холмы, были зданиями – точнее, колеблющейся дымкой, обрисовывающей их очертания. Земля под ногами тоже была туманной, глубокой и необъятной, как будто он стоял на поверхности океана. Она была мягкой на ощупь, словно ткань, и даже немного пружинистой.

Рядом лежала перевернутая тюремная повозка, но здесь она была сделана из тумана. Туман клубился и двигался, но фургон сохранял форму. Как будто неведомая сила поймала туман в ловушку и вынудила его принять определенный облик. Еще более поразительным было то, что по эту сторону бытия тюремные решетки фургона… светились. В дополнение к ним вокруг появились другие раскаленные добела точки, усеявшие пейзаж. Дверные ручки. Оконные задвижки. Все, что существовало в мире живых, отражалось в этом месте, и в то время как большинство предметов выглядели просто сотворенными из тумана, металл излучал мощное свечение.

Некоторые огни двигались. Кельсер нахмурился, шагнул к одному и только тогда понял, что многие огни – это люди. Он видел каждого из них как интенсивное белое свечение, исходящее от человеческого силуэта.

«Металл и душа – это одно и то же», – понял он. Кто бы мог подумать?

Сориентировавшись, Кельсер осознал, что происходит в мире живых. Тысячи огней двигались, уплывая прочь. Толпа бежала с площади. Высокая и мощная фигура, излучая слепящий свет, шагала в другом направлении. Вседержитель.

Кельсер попытался последовать за ним, но споткнулся обо что-то у ног. Туманные бесформенные очертания – фигура, скорчившаяся на земле, пронзенная копьем. Его собственный труп.

Прикосновение к мертвому телу было похоже на воспоминание о чем-то приятном. О запахах времен юности. О голосе матери. Теплом дне, когда они с Мэйр лежали на склоне холма и глядели на падающий пепел.

Эти переживания поблекли и как будто… остыли. Один огонек отделился от массы бегущих людей – было трудно отличить их друг от друга, так как все светились, – и бросился к нему. Сначала Кельсер подумал, что этот человек, возможно, увидел его дух. Но нет, он (или она) подбежал к трупу и опустился на колени.

Теперь, когда сотворенная из тумана и светящаяся изнутри фигура была так близко, он разглядел ее черты.

– Ах, дитя, – сказал Кельсер. – Прости.

Он потянулся к Вин, которая рыдала над ним, обхватил ладонями ее лицо – и обнаружил, что чувствует прикосновение. Для его эфемерных пальцев она была плотной. Девушка, похоже, ничего не ощутила, но Кельсер уловил ее образ в реальном мире, с текущими по щекам ручьями слез.

Его последние слова, обращенные к ней, были резкими, верно? Может быть, и хорошо, что у них с Мэйр никогда не было детей.

Светящаяся фигура вырвалась из бегущей толпы и схватила Вин. Это был Хэм? Судя по профилю, наверняка. Кельсер встал и проводил их взглядом. Он вынудит их действовать сообразно своим планам. Возможно, они возненавидят его за это.

– Ты позволил ему убить себя.

Кельсер резко обернулся, с удивлением обнаружив рядом с собой человека. Не фигуру, сотканную из тумана, а человека в странной одежде: тонкая шерстяная накидкае почти до пят, а под ней – рубашка с завязками и что-то вроде конической юбки. Она была перевязана ремнем, в петлю которого воткнули нож с костяной рукояткой.

Мужчина был невысокого роста, с черными волосами и выдающимся носом. В отличие от других людей – сотворенных из света, – этот человек выглядел нормальным, как Кельсер. Если Кельсер мертв, значит ли это, что незнакомец – еще один призрак?

– Кто ты такой? – спросил Кельсер.

– О, я думаю, ты знаешь. – Мужчина встретился взглядом с Кельсером, и тот увидел в его глазах вечность. Холодную, спокойную вечность – вечность камней, которые видели, как поколения приходят на смену друг другу, или беспечных глубин, не замечающих смены дней, потому что света они в любом случае не видели.

– Чтоб мне провалиться, – сказал Кельсер. – Так Бог действительно существует?

– Да.

Кельсер ему врезал.

Это был хороший, чистый удар от плеча, в то время как другую руку он поднял, чтобы блокировать контратаку. Доксу бы понравилось.

Бог не уклонился. Кулак Кельсера угодил ему по физиономии, с удовлетворительным глухим звуком. Удар отбросил Бога на землю, но когда он поднял взгляд, то выглядел скорее потрясенным, чем огорченным.

Кельсер шагнул вперед.

– Да что с тобой такое? Ты настоящий, и ты позволяешь этому случиться? – Он махнул рукой в сторону площади, где, к своему ужасу, увидел гаснущие огни.

Инквизиторы атаковали толпу.

– Я делаю, что могу. – Упавшая фигура на мгновение исказилась – разделилась на части, которые попытались улететь в разные стороны, словно вырвавшийся из замкнутого помещения туман. – Я… Я делаю все, что могу. Понимаешь, все завертелось. Я…

Кельсер отпрянул на шаг, вытаращив глаза.

Бог распался на куски, а затем снова соединился.

Вокруг Кельсера появлялись другие души, совершая переход. Их как будто выбрасывало из тел, переставших светиться, и они устремлялись в эту страну туманов, спотыкаясь и падая. Как только они прибывали, Кельсер видел их в цвете. Рядом с каждым возникал один и тот же человек – точнее, Бог. Внезапно оказалось, что существует более дюжины его версий, неотличимых друг от друга, и каждая говорила с кем-то из мертвецов.

Версия, сопровождавшая Кельсера, встала и потерла челюсть.

– Раньше никто так не поступал.

– Серьезно? – спросил Кельсер.

– Да. Души обычно слишком дезориентированы. Но некоторые все же пытаются сбежать. – Он посмотрел на Кельсера.

Кельсер сжал кулаки. Бог шагнул назад и – забавно – потянулся к ножу на поясе.

Что ж, Кельсер не собирался нападать на него снова. Но он услышал в этих словах вызов. Попытается ли он сам сбежать? Конечно нет. Куда ему бежать?

Неподалеку бедняжка-скаа вывалилась в загробную жизнь, а затем почти сразу же… исчезла. Ее фигура вытянулась, превращаясь в белый туман, который потянулся к далекой темной точке. По крайней мере, так это выглядело, хотя точка, к которой она тянулась, не была настоящим местом. Это было… нечто Потустороннее. Оно каким-то образом оставалось далеким, куда бы Кельсер ни переместился.

Скаа потянулась к нему, затем исчезла. Другие духи на площади отправились следом.

Кельсер резко повернулся к Богу.

– Что происходит?

– Ты ведь не думал, что это конец, правда? – спросил Бог, махнув рукой в сторону мира теней. – Это промежуточный этап. После смерти и до…

– До чего?

– До Потустороннего мира, – сказал Бог. – Иного места. Того, куда отправляются души. Включая твою.

– Я еще не ушел.

– С алломантами это занимает больше времени, но происходит все равно. Таков естественный ход вещей – как поток, текущий к океану. Я здесь не для того, чтобы это произошло, а для того, чтобы подбодрить тебя перед уходом. Я рассматриваю это как своего рода… долг, сопряженный с моим положением. – Он потер щеку и бросил на Кельсера свирепый взгляд, ясно говоривший, что думает о его приеме.

Рядом еще одна пара людей растворилась в вечности. Они, казалось, приняли это, шагнув в растянувшееся ничто с облегченными, приветливыми улыбками. Кельсер посмотрел на удаляющиеся души.

– Мэйр, – прошептал он.

– Она ушла в Потусторонний мир. Как и тебе положено.

Кельсер взглянул на точку, к которой тянуло всех умерших. Он почувствовал, что и его теперь туда тянет.

«Нет. Пока нет».

– Нам нужен план, – сказал Кельсер.

– План? – переспросил Бог.

– Чтобы вытащить меня отсюда. Мне может понадобиться твоя помощь.

– Отсюда нет выхода.

– Что за ужасный настрой, – откликнулся Кельсер. – Мы никогда ничего не добьемся, если ты продолжишь в том же духе.

Он посмотрел на свою руку – та, к его замешательству, начала расплываться, словно чернила на странице, по которой нечаянно провели ладонью, прежде чем они высохли. Он почувствовал, как его… высасывают.

Кельсер зашагал вперед, заставляя себя идти решительно. Нет уж, он не будет стоять и ждать, пока вечность не выпьет его до последней капли.

– Это естественно – чувствовать неуверенность, – объяснял Бог, шагая рядом с ним. – Многие тревожатся. Успокойся. Те, кого ты оставил позади, найдут собственный путь, а ты…

– Да, отлично, – перебил Кельсер. – Нет времени на лекции. Поговори со мной. Кто-нибудь когда-нибудь сопротивлялся притяжению Потустороннего мира?

– Нет. – Фигура Бога запульсировала, снова распалась, а потом собралась воедино. – Я тебе уже говорил.

«Проклятье. Да ведь он сам в шаге от того, чтобы развалиться на части».

Что ж, придется работать с тем, что есть.

– У тебя должно быть хоть какое-то представление о том, что я могу попробовать, Распадалец.

– Как ты меня назвал?

– Распадалец. Мне же нужно как-то тебя называть.

– «Господь» бы сгодилось, – раздраженно заметил Распадалец.

– Ужасное прозвище для члена команды.

– Член команды…

– Мне нужна команда, – сказал Кельсер, все еще шагая через призрачную версию Лютадели. – И как видишь, мои возможности ограничены. Я бы предпочел Докса, но ему придется иметь дело с человеком, который утверждает, что он – это ты. Кроме того, посвящение в мою новую команду – сложная штука, просто форменное самоубийство.

– Но…

Кельсер повернулся и взял невысокого спутника за плечи. Руки Кельсера все больше расплывались, словно он был водой, которая утекала в невидимое русло.

– Послушай, – сказал Кельсер тихо и настойчиво, – по твоим словам, ты здесь, чтобы утешить меня. Вот как все случится. Если ты прав, то все, что я сейчас сделаю, не будет иметь значения. Так почему бы не подыграть мне? Позволь пощекотать нервишки в последний раз, столкнувшись лицом к лицу с самым главным испытанием.

Распадалец вздохнул:

– Было бы лучше, если бы ты принял происходящее.

Кельсер встретился взглядом с Распадальцем. Время уходило: он чувствовал, как соскальзывает в забвение, в далекое, сжатое в точку небытие, темное и непостижимое. И все-таки он продолжал смотреть на Бога. Если это существо не только выглядело человеком, но и вело себя хоть отчасти по-человечески, то взгляд глаза в глаза – уверенный, сопровождаемый спокойной улыбкой – должен сработать. Распадалец ему покорится.

– М-да, – сказал Бог. – Ты не только первый, кто ударил меня, но и первый, кто попытался завербовать. Ты очень странный человек.

– Ты не видел моих друзей. По сравнению с ними я нормальный. Идеи, пожалуйста.

Он пошел по улице, двигаясь только для того, чтобы не стоять на месте. По обеим сторонам возвышались многоквартирные дома, сотканные из колеблющегося тумана. Они были похожи на призраки зданий. Иногда волна мерцающего света проходила сквозь землю и здания, отчего туман корчился и извивался.

– Я не знаю, что ты ожидаешь услышать от меня, – сказал Распадалец, ускоряя шаг, чтобы не отстать. – Духи, которые попадают в это место, втягиваются в Потусторонний мир.

– Но не ты.

– Я божество.

«Божество. Но не „Бог“. Я это заметил».

– Ну и что конкретно в твоей божественной природе делает тебя неуязвимым?

– Все.

– Не могу отделаться от мысли, что ты не желаешь действовать в команде, Распадалец. Ну же. Работай со мной. Ты сказал, что алломанты держатся дольше. Ферухимики тоже?

– Да.

– Люди, наделенные силой, – проговорил Кельсер, указывая на далекие шпили Кредикской Рощи.

По этой дороге Вседержитель направлялся к своему дворцу. Хотя карета была уже далеко, Кельсер все еще видел сияние его души: оно было намного ярче, чем у остальных.

– А как насчет него? – спросил Кельсер. – Ты сказал, что все должны покориться смерти, но это не так. Он живет вечно.

Распадалец встрепенулся:

– Он – особый случай. Прежде всего, он знает, как не умереть.

– А если он все-таки умрет? – не унимался Кельсер. – На этой стороне он продержится еще дольше, чем я, верно?

– О, конечно, – сказал Распадалец. – Он Вознесся, пусть и ненадолго. Он вобрал в себя достаточно силы, чтобы расширить душу.

«Понял. Надо расширить мою душу».

– Я… – Бог помедлил, его очертания исказились. – Я… – Он склонил голову набок. – О чем я говорил?

– О том, как Вседержитель расширил свою душу.

– Это было восхитительно. Какое потрясающее зрелище! И теперь он Сохранен. Я рад, что ты не придумал, как его уничтожить. Все умирают, но не он. Это чудесно.

– Чудесно? – Кельсеру захотелось сплюнуть. – Да он же тиран, Распадалец.

– Он неизменен, – парировал Бог. – Он блестящий экземпляр. Поразительный и уникальный. Я не согласен с тем, что он делает, но можно сопереживать агнцу, восхищаясь львом, не так ли?

– Почему бы не остановить его? Если ты не согласен с тем, что он творит, тогда сделай что-нибудь!

– Постой, постой. Не надо спешки. Что даст его устранение? Придет еще один правитель, более преходящий, – и станет причиной хаоса, даже большего количества смертей, чем Вседержитель. Лучше пусть будет стабильность. Да. Один неизменный владыка.

Кельсер почувствовал, что продолжает тянуться к Потустороннему миру. Скоро его срок истечет. Похоже, новое тело не могло потеть – в противном случае по лбу уже текли бы ручьи.

– А вдруг ты захочешь поглядеть, как другой делает то же самое, что и он, – предположил Кельсер. – Расширяет душу.

– Это невозможно. Сила в Источнике Вознесения соберется и будет готова к использованию не раньше чем через год.

– Что? – переспросил Кельсер.

При чем тут Источник Вознесения?

Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить то, что Сэйзед рассказывал о религии и верованиях. Размах происходящего грозил раздавить его. Он играл в восстания и перевороты – сосредоточиваясь на религии только тогда, когда думал, что это может принести пользу его планам, – и одновременно на заднем плане существовало вот это. Пренебрегаемое, незамеченное.

Он ощутил себя несмышленышем.

Распадалец продолжал говорить, не обращая внимания на постигшее Кельсера откровение.

– Но нет, ты не сможешь воспользоваться Источником. Мне не удалось его запереть. Я знал, что так и будет; он сильнее. Его сущность просачивается наружу в естественных формах. Твердой, жидкой, газообразной. Все дело в том, каким мы создали этот мир. У него есть планы. Но превосходят ли они мои собственные планы, или я наконец-то перехитрил его?..

Распадалец снова исказился. Его обличительная речь мало что значила для Кельсера. Он чувствовал, что сказанное важно, но оно не было срочным.

– Сила возвращается в Источник Вознесения, – проговорил Кельсер.

Распадалец колебался.

– Хм. Да. Но он очень, очень далеко. Да, слишком далеко, чтобы ты смог до него добраться. Как жаль.

Бог, как выяснилось, был ужасным лжецом.

Кельсер схватил его, и маленький человек съежился.

– Расскажи мне, – попросил Кельсер. – Пожалуйста. Я чувствую, как растягиваюсь и исчезаю, падаю, меня тянет прочь. Пожалуйста.

Распадалец вырвался из хватки. Пальцы Кельсера… или, скорее, пальцы его души… были не такими сильными, как прежде.

– Нет, – отрезал Распадалец. – Нет, это неправильно. Если ты прикоснешься к нему, только увеличишь его силу. Ты должен уйти, как и все остальные.

«Ну хорошо, – подумал Кельсер. – Значит, придется тебя обдурить».

Он прислонился к стене призрачного здания и с тяжелым вздохом сполз по ней.

– Ладно.

– Вот видишь! – обрадовался Распадалец. – Так лучше. Гораздо лучше, верно?

– Верно, – согласился Кельсер.

Бог, казалось, расслабился. Кельсер с беспокойством заметил, что сущность Распадальца постоянно утекает из тела. Туман сочился из нескольких точек, как будто его прокололи иголкой. Это создание походило на раненого зверя, который спокойно вершил обычные дела, не замечая следы укусов.

Сохранять неподвижность было трудно. Труднее, чем встретиться лицом к лицу с Вседержителем. Кельсеру хотелось бежать, кричать, метаться и двигаться. Ощущение того, что его тянет прочь, было жутким.

Каким-то образом он сумел изобразить расслабленность.

– Ты, – проговорил он так, словно очень устал и с трудом выдавливал из себя слова, – меня о чем-то спросил? Сразу, как только появился?

– О! – оживился Распадалец. – Да. Ты позволил ему убить себя. Я этого не ожидал.

– Ты – Бог. Разве ты не видишь будущего?

– До некоторой степени, – бодро ответил Распадалец. – Но оно туманное, такое смутное. Слишком много возможностей. Я не видел подобную среди них, хотя она, вероятно, была. Ты должен мне объяснить. Почему ты позволил ему убить себя? В самом конце ты просто стоял и ждал.

– Я не мог оттуда уйти, – сказал Кельсер. – Как только прибыл Вседержитель, бежать стало некуда. Я должен был противостоять ему.

– Ты даже не сопротивлялся.

– Я использовал одиннадцатый металл.

– Глупость, – сказал Бог. Он принялся расхаживать туда-сюда. – В этом выражалось влияние Разрушителя на тебя. Но каков смысл? Я не понимаю, почему он всучил тебе этот бесполезный металл. – Он оживился. – И эта драка… Ты и инквизитор. Да, я много чего повидал, но это было необыкновенное зрелище. Впечатляет, хотя я бы предпочел, чтобы ты не причинял таких разрушений, Кельсер.

Он все еще расхаживал туда-сюда, но походка его, казалось, стала более пружинистой. Кельсер не ожидал, что Бог окажется таким… человечным. Возбудимым, даже энергичным.

– Я кое-что видел, – сказал Кельсер, – когда Вседержитель убил меня. Человека, каким он мог быть когда-то. Его прошлое? Версию его прошлого? Он стоял у Источника Вознесения.

– Ты это видел? Хм. Да, ты разжег металл в миг перехода. Значит, ты узрел проблеск Духовной реальности? Его Связь и его прошлое? К сожалению, ты использовал сущность Ати. Ей нельзя доверять, даже в разбавленном виде. Только вот… – Он нахмурился, склонив голову набок, словно пытаясь вспомнить что-то забытое.

– Еще одно божество, – прошептал Кельсер, закрывая глаза. – Ты сказал… что поймал его в ловушку?

– Рано или поздно он вырвется на свободу. Это неизбежно. Но тюрьма – не последняя моя уловка. Такое было бы недопустимо.

«А может, и впрямь плюнуть на все…» – подумал Кельсер, чувствуя, как разбредаются мысли.

– Ну вот, – сказал Бог. – Прощай, Кельсер. Ты служил ему чаще, чем мне, но я уважаю твои намерения и твою замечательную способность Сохранять себя.

– Я видел, – прошептал Кельсер. – Пещера высоко в горах. Источник Вознесения…

– Да, – сказал Распадалец. – Я там его спрятал.

– Но… – сказал Кельсер, продолжая утекать в ничто, – он его переместил…

– Разумеется.

Как поступил бы Вседержитель со средоточием такой силы? Спрятал бы подальше?

Или держал бы очень, очень близко? На расстоянии вытянутой руки. Разве Кельсеру не встречались раньше меха, подобные тем, что были на Вседержителе в его видении? В комнате, где был инквизитор. В здании внутри здания, сокрытом в недрах дворца.

Кельсер открыл глаза.

Распадалец резко повернулся к нему.

– Что…

Кельсер с трудом поднялся на ноги и побежал. От его сути не осталось почти ничего, кроме расплывчатого, размытого образа. Ступни превратились в искаженные пятна, а тело – в кусок ткани, которую распускали, потянув за ниточку. Он едва находил опору на туманной земле, а когда наткнулся на здание, то протиснулся сквозь стену, как будто преодолевая сильный ветер.

– Значит, ты все-таки хочешь удрать, – сказал Распадалец, появляясь рядом с ним. – Кельсер, дитя мое, это ничего не даст. Полагаю, мне не следовало ожидать от тебя ничего другого. Ты до последнего будешь отчаянно воевать с судьбой.

Кельсер едва расслышал эти слова. Он сосредоточился на беге, сопротивляясь силе, которая тянула назад, в ничто. Он пытался сбежать от самой смерти, чувствуя, как ее холодные пальцы смыкаются вокруг.

Удирай.

Сосредоточься.

Борись за право быть.

Попытка побега напомнила, как он с окровавленными руками выбирался из ямы. Им его не взять!

Пульсирующая волна света, что периодически омывала призрачный мир, стала его проводником. Кельсер искал ее источник. Он мчался сквозь здания и пересекал улицы, не обращая внимания ни на металл, ни на людские души, пока не достиг туманного силуэта Кредикской Рощи.

Тут Распадалец, казалось, понял, что происходит.

– Ах ты, ворон с цинковым языком, – сказало божество, без малейшего усилия двигаясь рядом с ним, пока Кельсер бежал, выкладываясь до последнего. – Ты не успеешь добраться туда вовремя.

Вокруг снова простирался туман. Стены, люди, здания растаяли. Ничего, кроме темного клубящегося тумана.

Но туман никогда не был его врагом.

Руководствуясь световой пульсацией и глухими ударами, которые ее сопровождали, Кельсер продирался сквозь клубящееся ничто, пока перед ним не взорвался столб света. Вот оно! Он узрел в тумане полыхание силы. Он почти мог ее коснуться, почти…

Он терял ориентир. Терял себя. Он не мог двинуться с места.

Что-то его схватило.

– Пожалуйста… – прошептал Кельсер, падая, ускользая прочь.

«Это неправильно». Голос Распадальца.

– Ты хочешь увидеть что-то… захватывающее? – прошептал Кельсер. – Помоги мне остаться в живых. Я покажу тебе… зрелище.

Распадалец колебался, и Кельсер чувствовал нерешительность божественного существа. Следом пришло ощущение целеустремленности – как будто кто-то зажег лампу – и раздался смех.

«Ладно. Да будешь ты Сохранен, Кельсер. Выживший».

Что-то толкнуло его вперед, и Кельсер слился со светом.

Мгновение спустя он моргнул и очнулся. Он все еще лежал посреди туманного мира, но его тело – или, вернее, дух – вновь обрело форму. Он лежал в бассейне света, похожего на жидкий металл. Он чувствовал вокруг себя бодрящее тепло.

Он различил туманную пещеру за пределами бассейна; она, казалось, была из натурального камня, хотя и сложно сказать наверняка, потому что с этой стороны все состояло из тумана.

Пульсирующие волны текли сквозь Кельсера.

– Сила, – сказал Распадалец, стоя за пределами света. – Теперь ты ее часть.

– Ага, – ответил Кельсер, поднимаясь на ноги, истекая сиянием. – Я чувствую, как она гудит внутри меня.

– Ты в ловушке вместе с ним, – продолжил Распадалец. Он казался тусклым и бледным по сравнению с мощным светом, посреди которого стоял Кельсер. – Я тебя предупреждал. Это тюрьма.

Кельсер успокоился, дыша размеренно.

– Я жив.

– Согласно очень расплывчатому определению этого слова.

Кельсер улыбнулся:

– Сойдет и так.

2

Бессмертие разочаровывало куда больше, чем ожидал Кельсер.

Конечно, он не знал, действительно ли бессмертен. У него не было сердцебиения – что нервировало, если обращать на это внимание, – и необходимости дышать. Но кто мог сказать, состарилась ли душа в этом месте или нет?

В течение нескольких часов после того, как он выжил, Кельсер осматривал свой новый дом. Бог был прав – это и впрямь тюрьма. Бассейн, в котором он находился, углублялся в центральной точке и был наполнен жидким светом, который казался отражением чего-то более… мощного на другой стороне.

К счастью, хотя Источник и не был обширным, только самый центр оказался на глубине, превышающей рост Кельсера. Тот мог держаться периметра, погруженный в свет лишь по пояс. Субстанция была менее плотной, чем вода, и передвигаться в ней не составляло труда.

Кельсер также мог покинуть бассейн и вздымающийся над ним столб света, устроившись на каменном бортике. В этой пещере все было сотворено из тумана, однако края Источника с виду больше походили на камень. И даже демонстрировали подобие реальных цветов. Как будто это место отчасти состояло из духовной материи, как и он сам.

Он мог сидеть на краю Источника, свесив ноги в светящуюся «воду». Но если он пытался отойти слишком далеко, туманные клочья той же самой силы тянулись за ним и удерживали, как цепи. Они не позволяли отойти от бассейна дальше чем на несколько футов. Он вкладывал все силы, отталкивался, разбегался и бросался вперед, но ничего не получалось. Нечто неизменно резко останавливало его, стоило отдалиться на считаные футы.

Потратив часы на попытки освободиться, Кельсер рухнул на край Источника, чувствуя себя… измученным? Было ли это вообще правильным словом? Лишившись тела, он не чувствовал обычных признаков усталости. Ни головной боли, ни напряжения мышц. Но он изнемог. Износился, как старое знамя, которое болталось на ветру под слишком многими ливнями.

Вынужденный расслабиться, он осмотрел то немногое, что мог разглядеть в окружающей обстановке. Распадалец исчез; Бог отвлекся на что-то вскоре после Сохранения Кельсера и пропал. Кельсеру осталась пещера, сотканная из теней, сам светящийся бассейн и несколько колонн, тянущихся к потолку. В дальнем конце светились кусочки металла, но он не мог разглядеть, что они собой представляют.

Такова была вся суть его мирка. Неужели он только что заперся в этой маленькой тюрьме навечно? Невероятная ирония судьбы: обманув смерть, он обрек себя на гораздо худшую участь.

Что случится с его разумом, если он проведет здесь несколько десятилетий? А если это будут века?

Кельсер сел на край Источника и попытался отвлечься, думая о друзьях. Он верил в свои планы в мгновение гибели, но теперь видел множество дыр в замысле, который должен был вдохновить восстание. А если скаа не взбунтуются? Если запасов, которые он приготовил, не хватит?

Даже если все сработает, слишком многое ляжет на плечи некоторых очень плохо подготовленных людей. Включая одну замечательную девушку.

Его внимание привлекли некие огни, и он вскочил на ноги, стремясь хоть как-то отвлечься. Судя по очертаниям светящихся душ, в мире живых в пещеру вошли несколько человек. В них было нечто странное. Их глаза…

Инквизиторы.

Кельсер не дрогнул, хотя эти существа вызывали у него инстинктивный ужас. Он победил их чемпиона. Он больше не будет их бояться. Вместо этого он принялся расхаживать взад и вперед по своей темнице, пытаясь разглядеть, что тащат к нему три инквизитора. Что-то большое и тяжелое, но совсем не светящееся.

«Труп, – понял Кельсер. – Обезглавленный».

Тот, кого он прикончил? Да, наверняка. Другой инквизитор благоговейно нес штыри мертвеца, сложенные в большой кувшин с жидкостью. Кельсер прищурился, делая шаг из своей тюрьмы, пытаясь определить, что он видит.

– Кровь, – сказал Распадалец, внезапно оказавшись рядом. – Они хранят штыри в крови до тех пор, пока их нельзя будет использовать снова. Благодаря этому штуковины сохраняют эффективность.

– Хм, – сказал Кельсер, отступая в сторону, когда инквизиторы бросили в источник тело, а за ним и голову. И то и другое испарилось. – И часто они так поступают?

– Каждый раз, когда кто-то из них умирает, – сказал Распадалец. – Сомневаюсь, что они вообще понимают, что делают. Бросать мертвое тело в этот бассейн – предел бессмысленности.

Инквизиторы отступили со штырями павшего. Судя по сутулым плечам, четверо существ были измотаны.

– Мой план, – сказал Кельсер, глядя на Распадальца. – Как он продвигается? Моя команда уже должна была обнаружить склад. Жители города… это сработало? Скаа рассердились?

– Хм? – спросил Распадалец.

– Революция, план, – сказал Кельсер, подходя к нему. Бог отодвинулся назад, оказавшись как раз за границей пространства, доступного узнику. Его рука поднялась к ножу на поясе. Возможно, тот удар кулаком в челюсть был опрометчивым. – Распадалец, послушай. Ты должен подтолкнуть их. У нас никогда не будет лучшего шанса свергнуть его.

– План… – проговорил Распадалец. Он на мгновение рассыпался на части, вновь собрался воедино. – Да, план существовал. Я… помню, что придумал план. Когда был умнее…

– План, – повторил Кельсер, – состоит в том, чтобы сподвигнуть скаа взбунтоваться. Не важно, насколько могуществен Вседержитель, не важно, бессмертен ли он, – мы закуем его в цепи и запрем в подземелье.

Бог рассеянно кивнул.

– Эй, Распадалец?

Он встряхнулся, взглянул на Кельсера, и его голова начала медленно расплетаться – как истрепанный ковер, чьи нити одна за другой исчезали в пустоте.

– Знаешь, он меня убивает. Он хочет, чтобы я погиб до следующего цикла, хотя… возможно, я смогу продержаться. Слышишь меня, Разрушитель? Я еще не умер. Я еще… еще здесь…

«Проклятье, – подумал Кельсер, холодея. – Бог сходит с ума».

Распадалец принялся расхаживать туда-сюда.

– Я знаю, что ты слушаешь; ты меняешь то, что я пишу, – то, что я уже написал. Ты поместил самого себя в центр нашей религии. Они уже почти не помнят правды. Хитер, как всегда, червь.

– Распадалец, – позвал Кельсер. – Ты не мог бы просто…

– Мне нужен был знак, – прошептал Бог, останавливаясь рядом с Кельсером. – Что-то, чего он не сумел бы изменить. Указание на оружие, которое я спрятал. Температура кипения воды, я думаю. Или замерзания? Но что, если единицы измерения с течением времени станут другими? Мне нужно было что-то, что будут помнить всегда. Что-то, что сразу узнают. – Он наклонился к Кельсеру. – Шестнадцать.

– Шест… надцать? – переспросил Кельсер.

– Шестнадцать. – Распадалец ухмыльнулся. – Умно, разве нет?

– Потому что это означает…

– Количество металлов, – сказал Распадалец. – В алломантии.

– Их десять. Одиннадцать, если считать тот, который я обнаружил.

– Нет! Нет-нет, это глупо. Шестнадцать. Вот идеальное число. Все увидят. Должны увидеть. – Распадалец продолжил расхаживать по пещере, и его голова вернулась – в основном – в прежнее состояние.

Кельсер присел на край тюрьмы. Действия Бога становились гораздо более непредсказуемыми, чем раньше. Что-то изменилось или – как человек с душевным недугом – Бог просто временами бывал в сравнительно лучшей форме?

Распадалец резко поднял голову. Он вздрогнул и обратил взгляд к потолку, словно тот вот-вот обрушится на него. Он открыл рот, двигая челюстью, но не издал ни звука.

– Что… – наконец произнес он. – Что ты наделал?

Кельсер встал.

– Что ты наделал?! – закричал Распадалец.

Кельсер улыбнулся.

– Надеялся, – тихо сказал он. – Я надеялся.

– Он был само совершенство, – простонал Распадалец. – Он был… единственным из вас… кто… – Он резко обернулся, вглядываясь во тьму позади тюрьмы Кельсера.

Там кто-то стоял. Высокая, властная фигура, не сотворенная из света. Знакомая одежда – бело-черная, построенная на контрастах.

Вседержитель. По крайней мере, его дух.

Кельсер встал на каменный край бассейна и подождал, пока Вседержитель направится к источнику света. Заметив Кельсера, тот замер на месте.

– Я убил тебя, – сказал Вседержитель. – Дважды. И все же ты жив.

– Да. Мы все знаем, насколько поразительна твоя некомпетентность. Рад, что ты начинаешь понимать это сам. Таков первый шаг к переменам.

Вседержитель фыркнул и оглядел комнату с ее прозрачными стенами. Его взгляд скользнул по Распадальцу, но он не придал божеству особого значения.

Кельсер ликовал. У нее получилось. У нее действительно получилось. Но как? Какую тайну он упустил?

– Эта ухмылка, – сказал Вседержитель Кельсеру, – просто невыносима. Я же убил тебя.

– Я отплатил тем же.

– Ты не убивал меня, Выживший.

– Я выковал клинок, который сделал это.

Распадалец прочистил горло:

– Мой долг – быть с тобой в преддверии перехода. Не беспокойся и не…

– Молчи, – перебил Вседержитель, осматривая тюрьму Кельсера. – Ты хоть понимаешь, что натворил, Выживший?

– Я победил.

– Ты впустил в этот мир Разрушителя. Ты – пешка. Такой гордый, как солдат на поле боя, уверенный в том, что он сам распоряжается своей судьбой, не обращая внимания на тысячи и тысячи людей в строю. – Он покачал головой. – Остался всего год. Так близко. Я бы снова выкупил эту недостойную планету.

– Это просто… – Распадалец сглотнул ком в горле. – Это промежуточный этап. Между смертью и Потусторонним миром. Тем местом, куда уходят души. Куда отправится и твоя душа, Рашек.

Рашек? Кельсер снова посмотрел на Вседержителя. Террисийца нельзя было отличить по тону кожи, как ошибочно полагали многие. Некоторые уроженцы Терриса были темнокожими, другие – светлокожими. Тем не менее он думал, что…

«Комната, полная шкур. Этот человек, на холоде».

Идиот. Вот что это значило, конечно.

– Все было ложью, – сказал Кельсер. – Уловкой. Твое легендарное бессмертие? Твое исцеление? Ферухимия. Но как ты сделался алломантом?

Вседержитель шагнул к столпу света, который поднимался из тюрьмы, и они с Кельсером уставились друг на друга. Как и на площади наверху, когда оба были живы.

Затем Вседержитель сунул руку в свет.

Кельсер стиснул зубы и представил себе внезапную, ужасающую картину того, как он проведет вечность в ловушке с человеком, убившим Мэйр. Однако Вседержитель выдернул руку, оставляя за собой легкий след, похожий на патоку. Он повертел кистью, изучая свечение, которое в конце концов погасло.

– И что теперь? – спросил Кельсер. – Ты остаешься здесь?

– Здесь? – Вседержитель рассмеялся. – С бессильной мышью и полудохлой крысой? Я умоляю.

Он закрыл глаза и потянулся к точке, которая бросала вызов геометрии. Он поблек, а потом и вовсе исчез.

Кельсер разинул рот.

– Он ушел?

– В Потусторонний мир, – сказал Распадалец, садясь. – Мне не следовало так надеяться. Все проходит, ничто не вечно. Именно это всегда утверждал Ати…

– Ему не нужно было уходить. Он мог бы остаться. Мог бы выжить!

– Я же говорил тебе, что к этому мгновению разумные люди хотят двигаться дальше.

Распадалец исчез.

Кельсер остался на краю своей тюрьмы, и светящийся бассейн отбрасывал его тень на пол. Он уставился в туманную комнату с колоннами, ожидая чего-то, хотя сам не понимал, чего именно. Подтверждения, празднования, какой-то перемены.

Ничего. Никто не пришел, даже инквизиторы. Как прошла революция? Были ли скаа теперь правителями общества? Ему хотелось бы поглядеть, как погибнет аристократия, с которой станут обращаться так же, как она с рабами.

Он не получил ни подтверждения, ни знака о происходящем наверху. Очевидно, они не ведали об Источнике. Все, что мог сделать Кельсер, – это успокоиться.

И ждать.

Часть вторая

Источник

1

Кельсер отдал бы что угодно за карандаш и бумагу.

Записать что-нибудь, скоротать время. Собраться с мыслями и составить план побега.

Шли дни, и он пытался нацарапать на стенках Источника какие-то заметки, но это оказалось невозможным. Он пробовал выдернуть нитки из одежды, а затем завязать их в узлы, чтобы изобразить слова. К сожалению, нити исчезли вскоре после того, как он вытащил их из полотна, а рубашка и брюки немедленно сделались такими же, как прежде. Во время одного из редких визитов Распадалец объяснил, что одежда ненастоящая – скорее, просто продолжение кельсеровского духа.

По той же причине он не мог использовать волосы или кровь, чтобы писать. В строгом смысле слова у него не было ни того ни другого. Это оказалось крайне неприятно, но где-то на втором месяце заключения он смирился. Писать было не так уж и важно. Во время заточения в Ямах ему ни разу не удалось что-нибудь записать, но он все равно планировал. Да, это были лихорадочные планы, несбыточные мечты, но отсутствие бумаги не остановило его.

Попытки писать сводились не столько к составлению планов, сколько к поиску хоть какого-то занятия. К стремлению скоротать время. Этого хватило на несколько недель. Но, признав правду, он утратил желание писать.

К счастью, примерно в то же время он обнаружил кое-что новое в своей тюрьме.

Шепоты.

О, Кельсер их не слышал. Но мог ли он что-нибудь «услышать»? У него не было ушей. Он был… как там сказал Распадалец? Когнитивной тенью? Сила разума удерживала его дух в целости, не давала рассеяться. Сэйз бы окунулся в исследования с головой. Он любил мистические темы вроде этой.

Как бы то ни было, Кельсер что-то почувствовал. Источник пульсировал, как и прежде, посылая ударные волны через стены его тюрьмы и наружу в мир. Эти импульсы, похоже, усиливались и превращались в непрерывное гудение, схожее с тем, которое благодаря бронзе воспринимали туманщики, способные «слышать» других алломантов.

Внутри каждого импульса таилось… нечто. Он называл это шепотами, хотя ощущал больше, чем просто слова. Импульсы были насыщены звуками, запахами и образами.

Кельсер увидел книгу, страницы которой были испачканы чернилами. Группу людей, делящихся историей. Террисийцы в мантиях? Сэйзед?

Волнами нахлынули леденящие душу слова, произнесенные шепотом. «Герой Веков. Вестник. Мироносец». Он узнал цитату из древних террисийских пророчеств, упомянутых в дневнике Аленди.

Теперь Кельсер постиг неутешительную истину. Он повстречал божество – выходит, в вере есть подлинная глубина и реальность. Означало ли это, что в том наборе религий, которые Сэйз держал в кармане, будто колоду игральных карт, тоже таилось нечто подлинное?

«Ты впустил в этот мир Разрушителя…»

Кельсер вошел в мощный свет, который был Источником, и – пользуясь накопленным опытом – обнаружил, что, если погрузиться в центр перед очередным импульсом, можно преодолеть небольшое расстояние, как будто оседлав его. Этот способ позволял его сознанию ненадолго покидать Источник и улавливать проблески направления, в котором двигался импульс.

Казалось, что он видит библиотеки, тихие комнаты, где далекие террисийцы разговаривали, обменивались историями и запоминали их. Он видел безумцев, съежившихся на улицах и шепчущих слова, которые вкладывал им в головы импульс. Он увидел рожденного туманом – аристократа, прыгающего между зданиями.

Нечто еще, кроме Кельсера, перемещалось вместе с импульсами. Кто-то руководил невидимой работой, кто-то интересовался террисийскими преданиями. Кельсеру потребовалось до ужаса много времени, чтобы понять: он должен попробовать другую тактику. Он окунулся в центр бассейна, окруженный разбавленным жидким светом, и, когда случился следующий импульс, с усилием двинулся в противоположном направлении – не вместе с импульсом, а к его источнику.

Свет потускнел, и он заглянул в какое-то новое место. Темное пространство, которое не было ни миром мертвых, ни миром живых.

В том месте царила погибель.

Распад. Не чернота, ибо чернота была слишком полным, слишком цельным явлением, чтобы описать увиденное в Потустороннем мире. Это была колоссальная сила, которая с радостью схватила бы нечто столь простое, как тьма, и разорвала на части.

Эта сила была бесконечным временем. Истирающими ветрами, разбивающими бурями, беспредельными волнами, которые неспешно затухали, стремясь к тому мгновению, когда солнце и планета остынут и обратятся в ничто.

Оно было конечной целью и судьбой всего сущего. И оно было злым.

Кельсер отшатнулся, задыхаясь и дрожа, и бросился прочь из света.

Он встретил Бога. Но каждому алломантическому толчку соответствует притяжение. Что собой представляет противоположность Бога?

Увиденное так встревожило его, что он почти решил не возвращаться. Почти убедил себя не обращать внимания на ужасное нечто в темноте. Он почти заглушил шепоты и попытался сделать вид, что никогда не видел этого ужасного, грандиозного истребителя.

Но конечно, такое было ему не по силам. Кельсер никогда не мог устоять перед тайной. Это событие доказывало – даже больше, чем встреча с Распадальцем, – что Кельсер давно играл в игру, правила которой намного превосходили его понимание.

Такое одновременно пугало и возбуждало.

И потом он вернулся, чтобы поглядеть на существо. Он возвращался снова и снова, изо всех сил пытаясь понять, хотя чувствовал себя муравьем, который тщится осмыслить симфонию.

Он занимался этим несколько недель, вплоть до того мгновения, когда существо посмотрело на него.

Раньше оно, казалось, не замечало вторжения – как не замечают паука, прячущегося в замочной скважине. На этот раз, однако, Кельсер каким-то образом его потревожил. Существо заклубилось от резкой перемены направления движения, затем перетекло к Кельсеру, его сущность окружила место, откуда Кельсер наблюдал. Оно медленно вращалось вокруг себя вихрем – словно океан, превратившийся в единственный водоворот. Кельсер не мог отделаться от ощущения, что на него вдруг уставился огромный, бесконечный глаз.

Он сбежал назад в свою тюрьму, с плеском и брызгами жидкого света. Он так встревожился, что почувствовал фантомное сердцебиение внутри себя: его сущность признала правильную реакцию на потрясение и попыталась воспроизвести ее. Все стихло, когда он уселся на свое обычное место на краю бассейна.

То, как существо обратило на него внимание, то, как он ощутил себя крошечным перед лицом чего-то столь огромного, глубоко взволновало Кельсера. Несмотря на всю свою уверенность и замыслы, он был, по сути, ничем. Вся его жизнь была упражнением в непреднамеренной браваде.

Шли месяцы. Кельсер не вернулся, чтобы изучить то, что находилось в Потустороннем мире; вместо этого он ждал, когда Распадалец навестит его и проверит, как дела, – Бог делал это время от времени.

Когда Распадалец наконец появился, он выглядел еще более растерзанным, чем в прошлый раз: туман струился из плеч, маленькая дырочка на левой щеке позволяла заглянуть в рот, одежда превратилась в лохмотья.

– Распадалец? – спросил Кельсер. – Я кое-что видел. Этот… Разрушитель, о котором ты говорил. Кажется, я могу за ним наблюдать.

Распадалец ходил взад и вперед, не говоря ни слова.

– Распадалец? Эй, ты меня слушаешь?

Ничего.

– Идиот, – сменил тактику Кельсер. – Эй, божественное позорище. Ты меня хотя бы заметил?

Даже оскорбление не сработало. Распадалец продолжал расхаживать по комнате.

«Бесполезно», – подумал Кельсер, когда импульс силы покинул Источник. В тот же миг он случайно встретился взглядом с Распадальцем.

И вспомнил, почему вообще называл это существо божеством. В его глазах простиралась бесконечность – такая же, как запертая в Источнике. Распадалец был нотой, которую тянули целую вечность, безупречно, без искажений. Величественной картиной, застывшей и неизменной, запечатлевшей срез жизни из давно минувших дней. Мощью множества мгновений, каким-то образом сжатых в одно.

Распадалец остановился перед Кельсером, и его щеки полностью растворились, открыв скелет под плотью, который также рассыпа́лся. В глазах сияла вечность. Это и впрямь было существо божественной природы; просто сломленное.

Распадалец ушел, и Кельсер не видел его много месяцев. Тишина и безмолвие тюрьмы казались такими же бесконечными, как и существа, которых он изучал. В какой-то миг он поймал себя на том, что обдумывает, как привлечь внимание разрушительной силы хотя бы для того, чтобы напроситься на погибель.

Но по-настоящему он встревожился, когда начал говорить сам с собой.

– Что ты наделал?

– Я спас мир. Освободил человечество.

– Ты отомстил.

– Так совпало.

– Ты просто трус.

– Я изменил мир!

– А если ты всего лишь пешка этой твари из Потустороннего мира? Как и утверждал Вседержитель? Кельсер, а что, если у тебя нет иного предназначения, кроме как делать то, что тебе говорят?

Он сдержал вспышку эмоций, взял себя в руки, но хрупкость собственного рассудка выбила его из колеи. В Ямах он тоже не был полностью в своем уме. В мгновения тишины, глядя на движущийся туман, из которого были сотканы стены похожей на пещеру комнаты, он открыл самому себе более глубокий секрет.

Он не был полностью в здравом уме с тех пор, как попал в Ямы.

Это была одна из причин, по которой он сперва не поверил собственным чувствам, когда кто-то с ним заговорил.

– Вот этого я никак не ожидал.

Кельсер встряхнулся и с подозрением обернулся, опасаясь, что у него галлюцинации. В клубящемся тумане, из которого состояли стены пещеры, можно было разглядеть что угодно, если смотреть на него достаточно долго.

Однако это оказалась не туманная фигура. Это был мужчина с совершенно белыми волосами, угловатыми чертами лица и острым носом. Он по непонятной причине показался Кельсеру смутно знакомым.

Мужчина сидел на полу, согнув ногу и положив на колено руку. В руке он держал какую-то палку.

Нет… Он сидел не на полу, а на каком-то предмете, который словно парил в тумане. Белый, похожий на бревно предмет наполовину погрузился в туман пола и покачивался из стороны в сторону и вверх-вниз, как корабль на воде. Палка в руке мужчины была коротким веслом, а другая его нога – та, что не была поднята, – свешивалась с бревна и исчезала в туманной земле неясным силуэтом.

– Ты, – сказал мужчина Кельсеру, – очень плохо делаешь то, что тебе положено.

– Ты кто такой? – спросил Кельсер, подходя к краю тюрьмы и прищуриваясь. Это была не галлюцинация. Он отказывался верить, что его рассудок так сильно пострадал. – Призрак?

– Увы, – сказал гость, – смерть так и не пришлась мне по нраву. От нее, знаешь ли, ужасно портится цвет лица. – Он изучал Кельсера, приподняв уголки рта в понимающей улыбке.

Кельсер тут же возненавидел его.

– Застрял, да? – спросил мужчина. – В тюрьме Ати… – Он прищелкнул языком. – Достойная награда за то, что ты сделал. Можно сказать, по заслугам.

– Что я сделал?

– Уничтожил Ямы, о мой покрытый шрамами друг. Там была единственная перпендикулярность на этой планете, куда можно было добраться в разумной степени легко. Эта нынешняя очень опасна, с каждой минутой становится все опаснее, и ее трудно найти. Поступив так, ты фактически прекратил движение через Скадриал. Перевернул вверх тормашками всю налаженную систему торговли, что, признаюсь, со стороны выглядело забавно.

– Ты кто такой? – повторил Кельсер.

– Я? – переспросил мужчина. – Бродяга. Негодяй. Пламени последний вздох, дымом угасанья сотворенный.

– Звучит как-то… излишне замысловато.

– Ну, я и сам такой. – Мужчина склонил голову набок. – По правде говоря, в основном именно такой.

– И ты утверждаешь, что не мертв?

– Окажись оно так, разве мне понадобилось бы это? – спросил Бродяга, стукнув веслом по носу маленького плавучего «бревна». Оно подпрыгнуло, и Кельсер впервые смог его разглядеть. Руки, которых он раньше не замечал, свисали, скрытые в тумане. Голова поникла на шее. Белое одеяние окутывало фигуру.

– Труп, – прошептал он.

– О, Телепень – просто дух. Ужасно трудно передвигаться в этом субастральном пространстве – любое физическое существо рискует провалиться сквозь туман и, возможно, падать целую вечность. Так много мыслей объединяются здесь, становясь тем, что ты видишь вокруг себя… Чтобы по всему этому путешествовать, приходится искать более хитрый способ.

– Какой ужас.

– Сказал человек, который устроил революцию на спинах мертвецов. По крайней мере, мне нужен только один труп.

Кельсер скрестил руки на груди. Этот человек был настороже – хотя речи его звучали беззаботно, он внимательно наблюдал за Кельсером и держался поодаль, словно обдумывая способ нападения.

«Ему что-то нужно, – догадался Кельсер. – Может быть, то, что у меня есть?»

Нет, гость казался закономерно удивленным встречей с Кельсером. Он всего лишь пришел к Источнику. Может, хотел войти в него, получить доступ к силе? Или просто взглянуть на существо в Потустороннем мире?

– Ну, ты весьма находчивый, – сказал Кельсер. – Может, и мне поможешь справиться с затруднительным положением.

– Увы, – ответил Бродяга. – Твой случай безнадежен.

У Кельсера упало сердце.

– Да, ничего не поделаешь, – продолжал Бродяга. – От этой физиономии тебе не избавиться. Раз на этой стороне появились те же самые черты лица, значит даже твоя душа смирилась с тем, что ты вечно будешь выглядеть уродливым суки…

– Ублюдок, – перебил Кельсер. – На секунду я тебе поверил.

– Ну это же неправда, – сказал Бродяга, ткнув пальцем. – В этой комнате есть только один незаконнорожденный, и это не я. Разве что… – Он постучал веслом по голове плавучего трупа. – Как насчет тебя, Телепень?

Труп что-то пробормотал в ответ.

– Счастливые в браке родители? Все еще живы? Неужели? Я сожалею об их потере. – Бродяга посмотрел на Кельсера, невинно улыбаясь. – Никаких ублюдков с этой стороны. А как насчет твоей?

– Бастард по рождению, – сказал Кельсер, – всегда лучше бастарда по призванию, Бродяга. Я признаю свою природу, если ты признаешь свою.

Бродяга усмехнулся, глаза его загорелись.

– Хорошо, хорошо. Скажи мне, раз уж мы затронули эту тему, кто ты? Скаа с благородными манерами или аристократ с интересами скаа? Какая половина в большей степени ты, Выживший?

– Ну, – сухо сказал Кельсер, – учитывая, что родственники моей благородной половины потратили большую часть четырех десятилетий, пытаясь уничтожить меня, я бы сказал, что больше склоняюсь на сторону скаа.

– А-а-а… – Бродяга подался вперед. – Но я не спрашивал, что тебе больше нравится. Я спросил, в чем твоя суть.

– Это имеет отношение к делу?

– Это интересно, – парировал Бродяга. – Мне достаточно.

Он наклонился к трупу, который использовал как лодку, затем достал что-то из кармана. Нечто светящееся, хотя Кельсер не мог сказать, было ли это что-то естественно сияющее или просто сделанное из металла.

Свечение померкло, когда Бродяга ввел его в свое средство передвижения, а затем – прикрыв движение кашлем, словно желая утаить сделанное от Кельсера, – украдкой приложил часть свечения к веслу. Когда он снова погрузил весло в туман, «лодка» подплыла ближе к Источнику.

– Есть ли для меня способ сбежать из этой тюрьмы? – спросил Кельсер.

– А если вот так? – ответил Бродяга. – Устроим состязание оскорблений. Победитель должен задать один вопрос, а другой должен ответить правдиво. Я начну. Мокрое, уродливое и со шрамами на руках – что это такое?

Кельсер поднял бровь. Все эти разговоры были отвлекающим маневром, о чем свидетельствовала осторожность, с которой Бродяга подобрался еще ближе к его тюрьме. «Он попытается прыгнуть в Источник, – подумал Кельсер. – В надежде оказаться достаточно быстрым, чтобы застать меня врасплох».

– Не догадываешься? – спросил Бродяга. – Ответ таков: в общем и целом любой, кого угораздило с тобой связаться, Кельсер, потому что ему или ей не останется ничего другого, кроме как перерезать себе вены, врезать себе по физиономии, а потом утопиться, чтобы забыть об этом опыте. Ха! Ладно, твоя очередь.

– Я тебя прикончу, – тихо сказал Кельсер.

– Я… Постой, что?!

– Если ты сюда сунешься, – продолжил Кельсер, – я тебя прикончу. Я перережу сухожилия на твоих запястьях, так что твои руки смогут лишь бесполезно трепыхаться, пока я буду стоять, упираясь коленями в твое горло и медленно выдавливая из тебя жизнь, одновременно отрезая палец за пальцем. Наконец-то я позволю тебе сделать один судорожный вдох – но в этот миг засуну твой средний палец тебе в пасть, и ты будешь вынужден всосать его, сражаясь за воздух. Ты сдохнешь, зная, что поперхнулся собственной паршивой плотью.

Бродяга уставился на него, беззвучно шевеля губами.

– Мне… – наконец произнес он. – Мне кажется, ты не знаешь правила игры.

Кельсер пожал плечами.

– Серьезно, – сказал Бродяга. – Тебе нужна помощь, дружище. Есть один малый. Высокий, лысый, носит много сережек. Поговори с ним, когда…

Бродяга оборвал фразу на полуслове и прыгнул к тюрьме, оттолкнув ногой плавучий труп и бросившись на свет.

Кельсер был готов. Когда Бродяга проник в свет, Кельсер схватил его за руку и швырнул к краю бассейна. Маневр сработал, и Бродяга, как выяснилось, смог коснуться стен и пола здесь, в Источнике. Он ударился о стену, и брызги света полетели от него вверх.

Кельсер попытался ударить Бродягу по голове, пока тот выпрямлялся, пошатываясь, но незваный гость ухватился за край бассейна и пинком сбил Выжившего с ног.

Кельсер с плеском рухнул в свет и рефлекторно попытался поджечь металл. Ничего не произошло, хотя в этом свете было что-то особенное. Что-то знакомое…

Он сумел подняться на ноги и поймал Бродягу, рвущегося к центру, в самую глубокую часть. Кельсер схватил его за руку и оттащил в сторону. Чего бы ни хотел незваный гость, чутье подсказывало Кельсеру, что позволять этого нельзя. Кроме того, Источник был единственным достоянием Кельсера. Если удастся удержать этого человека от получения желаемого, подчинить его, возможно, получится найти ответы.

Бродяга споткнулся, затем метнулся вперед, пытаясь схватить Кельсера.

Кельсер, в свою очередь, развернулся и ударил его кулаком в живот. Это движение вызвало у него трепет; после долгого сидения в бездействии было приятно иметь возможность что-то сделать.

Бродяга охнул от удара.

– Ну ладно, – пробормотал он.

Кельсер вскинул кулаки, потоптался, проверяя почву под ногами, и нанес несколько быстрых ударов по физиономии Бродяги, которые должны были вырубить незваного гостя.

Когда Кельсер отстранился – не желая заходить слишком далеко и причинять серьезный вред, – он обнаружил, что Бродяга улыбается.

Вряд ли это был хороший знак.

Бродяга словно не заметил полученных ударов. Он прыгнул вперед, увернулся от руки Кельсера, затем пригнулся и саданул противника кулаком по почкам.

Больно! У Кельсера не было тела, но, очевидно, дух мог чувствовать боль. Он охнул и вскинул руки, чтобы защитить лицо, шагнул назад в жидком свете. Бродяга атаковал безжалостно, обрушивая кулаки на Кельсера и не заботясь о том, какой вред причинит самому себе.

«На пол», – подсказал Кельсеру инстинкт. Он опустил руку и попытался схватить Бродягу за предплечье, планируя свалить обоих и продолжить схватку, погрузившись в свет.

К несчастью, Бродяга оказался слишком быстр. Он увернулся, снова пинком сбил Кельсера с ног, затем схватил его за горло и несколько раз сильно ударил о дно более мелкой части тюрьмы, с плеском погрузив в свет, который был слишком неплотным, чтобы походить на воду, но тем не менее в нем можно было задохнуться.

Наконец Бродяга поднял его, обмякшего. Глаза мужчины горели.

– Это было неприятно, – сказал Бродяга, – но все равно в каком-то смысле приятно. Тот факт, что ты уже мертв, означает, что я могу причинить тебе боль.

Когда Кельсер попытался схватить его за руку, Бродяга уронил противника на пол, а затем опять поднял, оглушенного.

– Прости, Выживший, за грубое обращение, – продолжил гость. – Но тебе не полагается здесь быть. Ты сделал то, что мне было нужно, однако ты – темная лошадка, с которой я не хотел бы иметь дело прямо сейчас. Если тебя это утешит, ты должен гордиться собой. Прошли столетия с тех пор, как кому-то удавалось поставить меня в невыгодное положение.

Он отпустил Кельсера, позволив ему упасть и прижаться к стене тюрьмы, наполовину погруженным в свет. Кельсер зарычал, пытаясь подтянуться вслед за Бродягой.

Бродяга вздохнул, а затем несколько раз пнул Кельсера по голени, его скрутило от боли. Кельсер закричал, схватившись за ногу. Кость должна была треснуть от этих ударов, и пусть этого не произошло, боль была невыносимой.

– Это урок, – сказал Бродяга, хотя из-за боли было трудно разобрать слова. – Но не тот, о котором ты мог бы подумать. У тебя нет тела, а у меня нет желания причинять подлинный вред твоей душе. Эта боль вызвана умом; он думает о том, что должно происходить с тобой, и отзывается. – Он помедлил. – Я воздержусь от того, чтобы заставить тебя подавиться куском собственной плоти.

Он подошел к середине бассейна. Кельсер сквозь слезы наблюдал, как Бродяга развел руки в стороны и закрыл глаза. Он шагнул в центр бассейна, в самую глубокую его часть, и канул в свет.

Мгновение спустя из бассейна вылезла фигура. Но на этот раз человек был темным, светящимся внутренним светом, как…

Как некто из мира живых. Этот бассейн позволил Бродяге перейти из мира мертвых в реальный мир. Кельсер разинул рот, провожая взглядом Бродягу, когда тот прошел мимо колонн в комнате, а затем остановился в дальнем конце. Там Кельсер все еще видел два крошечных металлических огонька, полыхающих ярким пламенем.

Бродяга выбрал один. Он был маленьким, так что незваный гость смог подбросить эту штуку в воздух и поймать. Кельсер почувствовал торжество в этом движении.

Кельсер закрыл глаза и сосредоточился.

«Боли нет. Нога на самом деле не пострадала».

«Сосредоточься».

Ему удалось немного утихомирить боль. Он сел в бассейне, по грудь в свете, чья поверхность рябила. Вдохнул и выдохнул, хотя не нуждался в воздухе.

Проклятье. Первый же человек, которого он увидел за последние месяцы, избил его, а затем украл что-то из комнаты снаружи. Он не знал, что, или почему, или даже как Бродяга умудрился проскользнуть из одного мира в другой.

Кельсер подполз к центру бассейна и опустился в его глубокую часть. Он встал – нога все еще слегка болела – и раскинул руки. Он сосредоточился, стараясь…

Сделать что? Перейти? Что вообще с ним может случиться?

Ему было все равно. Он был расстроен и унижен. Нужно было доказать самому себе, что он не полный неудачник.

Ничего не вышло. Никакая концентрация, визуализация или напряжение мышц не позволили сделать то, что удалось Бродяге. Он вылез из бассейна, измученный и пристыженный, и устроился на краю.

Он не замечал стоящего там Распадальца, пока божество не заговорило.

– Что это ты там делал?

Кельсер обернулся. В последнее время Распадалец навещал его нечасто, но если и приходил, то всегда без предупреждения. А когда говорил, то обычно бредил, как сумасшедший.

– Здесь только что кто-то был, – сказал Кельсер. – Мужчина с белыми волосами. Каким-то образом он воспользовался Источником, чтобы перейти из мира мертвых в мир живых.

– Понятно, – тихо сказал Распадалец. – Он осмелился на это, не так ли? Опасно, когда Разрушитель рвется из пут. Но если кто и мог решиться на столь безрассудную попытку, то только Цефандриус.

– Кажется, он что-то украл. С другой стороны комнаты. Немного металла.

– А-а-а… – тихо проговорил Распадалец. – Я думал, что когда он отвергнет всех нас, то перестанет вмешиваться. Мне следовало быть умнее и не доверять его намекам. В каждом втором случае нельзя верить даже его честным обещаниям…

– Кто он такой?

– Давний друг. И нет, прежде чем ты спросишь – ты не можешь сделать то, что сделал он, и преодолеть границу между мирами. Твои связи с Физической реальностью разорваны. Ты – воздушный змей без веревки, соединяющей с землей. Ты не можешь воспользоваться перпендикулярностью.

Кельсер вздохнул.

– Тогда почему он смог прийти в мир мертвых?

– Это не мир мертвых. Это мир разума. Люди – все вещи на самом деле – подобны лучам света. Пол – это Физическая реальность, где свет собирается в формы. Солнце – Духовная реальность, где он берет свое начало. Эта область, Когнитивная реальность, – пространство между тем и другим, сквозь которое тянется луч.

Эта метафора едва ли имела смысл.

«Они все так много знают, – подумал Кельсер, – а я – так мало».

И все же, по крайней мере, сегодня Распадалец изъяснялся более внятно. Кельсер улыбнулся божеству и замер, когда тот повернул голову.

У Распадальца не хватало половины лица. Вся левая сторона исчезла. Не было ни раны, ни торчащих костей. Оставшаяся половина дымилась, волоча за собой клочья тумана. Половина губ сохранилась, и он улыбнулся в ответ Кельсеру, как будто ничего страшного не произошло.

– Он украл немного моей эссенции, дистиллированной и чистой, – объяснил Распадалец. – Она может посредством Инвеституры даровать человеку – ему или ей – алломантию.

– Твое… лицо, Распадалец…

– Ати думает прикончить меня, – сказал Распадалец. – Действительно, он пустил в ход нож очень давно. Я уже мертв.

Он снова улыбнулся – вид был жуткий – и исчез.

Чувствуя себя выжатым, Кельсер рухнул рядом с бассейном на камни, немного похожие на настоящие камни, а не на пушистую и мягкую материю, из которой состояло все прочее.

Он ненавидел это ощущение невежества. Как будто все остальные были вовлечены в грандиозный розыгрыш, но ему отвели роль жертвы. Кельсер уставился в потолок, залитый светом Источника и сияющей колонны над ним. В конце концов он успокоился и принял решение.

Он найдет ответы на все вопросы.

В Ямах Хатсина он пробудился, когда осознал свою цель: уничтожить Вседержителя. Что ж, он снова пробудится. Он встал и, окрепнув, вошел в свет. Столкновение богов было важным, а то, что таилось в колодце, – опасным. Это превосходило все, что он когда-либо знал, и потому у него появилась причина жить.

Возможно, что более важно, у него появилась причина оставаться в здравом уме.

2

Кельсера больше не волновали ни безумие, ни скука. Каждый раз, когда он уставал от заточения, он вспоминал то чувство – то унижение, – которое причинил ему Бродяга. Да, он угодил в ловушку в пространстве всего около пяти футов в поперечнике, но у него не было недостатка в способах занять себя.

Сначала он вернулся к изучению того, что обитало в Потустороннем мире. Он заставил себя нырнуть за пределы света, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, встретиться с его непостижимым взглядом, – он делал это до тех пор, пока не перестал вздрагивать, когда оно его замечало.

Разрушитель. Подходящее название для этой сути – эрозии, распада и погибели.

Он продолжал следовать за импульсами Источника. Эти вылазки подбрасывали ему загадочные ключи к разгадке мотивов и замыслов Разрушителя. Он ощутил знакомую закономерность в том, что меняло существо – ибо Разрушитель, похоже, делал то же, что и сам Кельсер: использовал религию в своих целях. Манипулировал сердцами людей, изменяя их знания и книги.

Это ужаснуло Кельсера. Его намерения расширялись, когда он наблюдал за миром через эти импульсы. Ему нужно было не просто понять, ему нужно было сразиться с этим существом. С ужасной силой, которая положила бы конец всему, дай только шанс.

Поэтому он отчаянно пытался понять увиденное. Почему Разрушитель изменил старые террисийские пророчества? Что Бродяга – которого Кельсер замечал в очень редких импульсах – делал в Террисийском доминионе? Кем был этот таинственный рожденный туманом, которому Разрушитель уделял столько внимания, и представлял ли он угрозу для Вин?

Оседлав очередной импульс, Кельсер нетерпеливо высматривал признаки людей, которых знал и любил. Разрушитель живо интересовался Вин, и многие его импульсы сосредотачивались вокруг наблюдения за ней или ее возлюбленным, этим Элендом Венчером.

Кусочков головоломки становилось все больше, и они тревожили Кельсера. Армии вокруг Лютадели. Город, все еще погруженный в хаос. И – ему претило это признавать – похоже, что мальчишка Венчер сделался королем. Когда Кельсер это понял, он так разозлился, что несколько дней держался в стороне от импульсов.

Они взяли и отдали власть аристократу!

Да, Кельсер спас жизнь этому человеку. Вопреки здравому смыслу, он спас мужчину, которого Вин полюбила. Из любви к ней, возможно, из извращенного отцовского чувства долга. Мальчишка Венчер был не так уж плох по сравнению с остальными такими же. Но отдать ему трон? Казалось, даже Докс прислушивался к Венчеру. Кельсер ожидал, что Бриз оседлает любой встречный ветер, но как же Доксон мог так поступить?

Кельсер кипел от злости, но долго оставаться в стороне не мог. Он жаждал увидеть друзей хоть мельком. Хотя каждый образ был всего лишь краткой вспышкой – как будто Кельсер на мгновение широко распахивал глаза, – он ими дорожил. Они напоминали о том, что за пределами тюрьмы жизнь продолжается.

Иногда удавалось мельком увидеть кое-кого еще. Его брата, Марша.

Марш выжил. Это было радостное открытие. К сожалению, оно оказалось омрачено. Ведь Марш стал инквизитором.

Они никогда не были близки в общепринятом смысле. Их жизненные пути разошлись, но не это было истинной причиной разобщенности – и даже не противоречие между суровым нравом Марша и бойкостью Кельсера и не невысказанная зависть Марша к тому, чем обладал Кельсер.

Нет, правда заключалась в том, что они с детства знали: в любой миг их, полукровок, могут убить инквизиторы. Каждый по-своему воспринял жизнь, по сути прожитую под угрозой смертного приговора: Марш – спокойно, собранно и осторожно, Кельсер – с агрессивной самоуверенностью, которая маскировала его секреты.

Оба знали одну-единственную непреложную истину. Если одного брата поймают, это приведет к тому, что второго разоблачат как полукровку и, скорее всего, тоже убьют. Возможно, других братьев или сестер эта ситуация свела бы вместе. Кельсеру было стыдно признаться, что для него и Марша подобное вбило в отношения клин. Каждое «будь осторожен» или «следи за собой» окрашивалось скрытым подтекстом: «Не облажайся, или ты меня убьешь». Оба вздохнули с огромным облегчением, когда после смерти родителей согласились отказаться от притворства и стать частью преступного мира Лютадели.

Временами Кельсер баловался фантазиями о том, как все могло случиться. Могли ли они с Маршем полностью интегрироваться, стать частью благородного общества? Мог ли он преодолеть отвращение к аристократам и их культуре?

Как бы то ни было, Марш ему не нравился. От словечка «нравиться» слишком попахивало прогулками в парке или поеданием пирожных. Нравиться могла любимая книга. Нет, Кельсер не испытывал к Маршу теплых чувство. Но, как ни странно, все-таки любил его. Поначалу он был рад узнать, что брат жив, но потом подумал: смерть была бы предпочтительнее того, что с ним сотворили.

Кельсеру потребовалось несколько недель, чтобы понять причину такого интереса Разрушителя к Маршу. Разрушитель мог говорить с Маршем. А также с другими инквизиторами, судя по тому, что Кельсер мимоходом различал и ощущал в импульсах Источника слова, отправленные божеством.

Как же так? Почему инквизиторы? Кельсер не находил ответов в импульсах и дарованных ими видениях, хотя и сделался свидетелем важного события.

Существо по имени Разрушитель становилось все сильнее, и оно преследовало Вин и Эленда. Кельсер ясно видел это, когда летел вместе с импульсами. Видел парня, Эленда Венчера, спящим в палатке. А еще – силу Разрушителя, которая сгущалась, образуя фигуру, злобную и опасную. Фигура дождалась, пока войдет Вин, и попыталась ударить Эленда ножом.

Импульс иссяк, и последним, что узрел Кельсер, была Вин: она отразила удар и спасла возлюбленного. Но случайный свидетель был сбит с толку. Разрушитель специально ждал возвращения Вин.

На самом деле он не хотел причинить вред Эленду. Он просто хотел, чтобы Вин увидела попытку.

Почему?

3

– Это пробка, – сказал Кельсер.

Распадалец – или Охранитель, как, по словам божества, его можно было называть, – сидел снаружи тюрьмы. У него по-прежнему не хватало половины лица и оставшееся тело местами стремительно растворялось.

В последнее время божество часто подолгу сидело возле Источника, за что Кельсер был ему благодарен. Он практиковался в вытягивании информации.

– Хм-м-м? – спросил Охранитель.

– Этот Источник, – сказал Кельсер, указывая вокруг себя. – Он как пробка. Ты создал темницу для Разрушителя, но даже самые прочные норы должны иметь вход. Это тот самый вход, запечатанный твоей собственной силой, чтобы не выпустить его, поскольку вы двое – противоположности.

– Это… – начал Охранитель и умолк.

– Это? – подсказал Кельсер.

– Это категорически неправильно.

Кельсер мысленно выругался: он потратил несколько недель на свою теорию.

Он ощущал, что время истекает. Пульсация Источника становилась все более требовательной, и Разрушитель, казалось, все больше и больше стремился прикоснуться к миру. В последнее время свет Источника вел себя по-другому, сгущаясь, стягиваясь вместе. Что-то происходило.

– Мы боги, Кельсер, – произнес Охранитель голосом, который постепенно затих, потом сделался громче и снова затих. – Мы пронизываем все. Камни – это я. Люди – это я. И он тоже. Все на свете существует, но погибает. Есть Разрушение… есть Сохранение…

– Ты говорил мне, что это твоя сила, – сказал Кельсер, снова указывая на Источник, пытаясь вернуть божество к теме разговора. – Что она собирается здесь.

– Да, и еще где-то, – сказал Охранитель. – Но да, здесь. Моя сила собирается в этом месте, как роса. Это естественно. Круговорот: облака, дождь, река, влажность. Нельзя впихнуть в систему так много сущности без того, чтобы она местами не сгустилась в комки.

Прелестно. Это ему ни о чем не говорило. Он продолжал гнуть свою линию, но Распадалец замолчал, и пришлось попробовать кое-что еще. Кельсеру нужно было поддерживать разговор с Охранителем, чтобы божество опять не погрузилось в тихий ступор.

– Ты боишься? Если Разрушитель освободится, то убьет тебя – и ты боишься?

– Ха, – сказал Охранитель. – Я уже говорил. Он убил меня давным-давно.

– Мне трудно в это поверить.

– Но почему?

– Потому что я сижу здесь и разговариваю с тобой.

– А я – с тобой. Ты сам-то насколько жив?

«Сильный довод».

– Смерть для такого, как я, – не то же самое, что смерть для такого, как ты, – продолжил Охранитель, снова глядя в пустоту. – Меня убили давным-давно, когда я принял решение нарушить уговор. Но сила, которой я владею… она сохраняется и помнит. Она сама хочет жить. Я умер, но какая-то часть меня осталась. Достаточная часть, чтобы знать, что… у меня были планы…

Бесполезно было пытаться выведать, о каких планах речь. Распадалец не помнил, что же он такое придумал.

– Значит, это не пробка, – сказал Кельсер. – Тогда что?

Охранитель не ответил. Он, казалось, даже не слышал.

– Ты уже однажды говорил мне, – продолжал Кельсер громче, – что эта сила существует для того, чтобы ею пользоваться. Что ею нужно пользоваться. Почему?

И снова никакого ответа. Надо сменить тактику.

– Я опять смотрел на него. На твою противоположность.

Охранитель выпрямился, устремив на Кельсера пристальный взгляд, обратив к нему половинчатое лицо. Упоминание о Разрушителе часто выводило его из ступора.

– Он опасен, – сказал Охранитель. – Держись от него подальше. Моя сила защищает тебя. Не дразни его.

– Почему? Он же заперт.

– Ничто не вечно, даже само время. Я не столько заточил его в тюрьму, сколько… замедлил.

– А сила?

– Да… – кивнул Охранитель.

– Что «да»?

– Да, он ею воспользуется. Я вижу. – Бог вздрогнул, словно осознал – или вспомнил – нечто важное. – Моя сила создала его тюрьму. Моя сила может открыть ее. Но как он найдет того, кто это сделает? Кто будет владеть силами творения, а потом отдаст их…

– И мы… не хотим, чтобы он или она это сделали.

– Нет. Тогда он освободится!

– А как же было в прошлый раз?

– В прошлый раз… – Охранитель моргнул и, казалось, пришел в себя еще больше. – Да, прошлый раз. Вседержитель. В прошлый раз у меня получилось. Я припер ее к стенке, но теперь слышу ее мысли… Он над ней поработал… Все так запуталось…

– Распадалец? – неуверенно позвал Кельсер.

– Я должен ее остановить. Кто-то… – Его взгляд расфокусировался.

– Что ты делаешь?

– Тише, – сказал Распадалец, и его голос внезапно стал более повелительным. – Я пытаюсь это остановить.

Кельсер огляделся по сторонам, но рядом с Источником никого не было.

– Что остановить?

– Не думай, что я, которого ты видишь здесь, – это единственный я, – сказал Распадалец. – Я повсюду.

– Но…

– Тише!

Кельсер замолчал, отчасти потому, что был счастлив видеть, как к божеству после долгой неподвижности возвращается сила. Через некоторое время, однако, Охранитель беспомощно рухнул на пол.

– Бесполезно, – пробормотал он. – Его орудия сильнее.

– Итак… – начал Кельсер, проверяя, не призовут ли его к молчанию снова. – В прошлый раз Рашек использовал силу вместо того, чтобы… что? Отказаться от нее?

Распадалец кивнул.

– Аленди поступил бы правильно, с его точки зрения. Отдать силу означает освободить Разрушителя. Отказаться от силы – то же самое, что вручить ее ему. Сила истолкует случившееся как мое повеление выпустить узника. Она позволит ему снова войти в мир, воздействуя напрямую.

– Отлично, – сказал Кельсер. – Тогда нам нужна жертва. Кто-то, кто возьмет силы вечности, а затем использует их, как ему вздумается, вместо того чтобы отдать. Ну, это жертва, которую я целиком и полностью готов принести. Как мне это сделать?

Охранитель посмотрел на него. Существо утратило былую силу. Оно угасало, постепенно теряя человеческий облик. Например, Распадалец больше не моргал и не делал вид, что вдыхает воздух, прежде чем заговорить. Он мог сделаться совершенно неподвижным, безжизненным, как железный прут.

– Ты, – наконец произнес Охранитель. – Хочешь использовать мою силу. Ты.

– Ты позволил Вседержителю сделать это.

– Он пытался спасти мир.

– Как и я.

– Ты пытался спасти лодку с людьми из огня, потопив ее, а потом заявил: «По крайней мере, они не сгорели заживо». – Бог помедлил. – Собираешься ударить меня снова, не так ли?

– Я не могу до тебя дотянуться, Распадалец, – сказал Кельсер. – Сила. Как мне ее использовать?

– Ты не сможешь, – сказал Охранитель. – Эта сила – часть тюрьмы. Вот что ты сделал, слив свою душу с Источником, Кельсер. Ты все равно не смог бы удержать мою силу. Ты недостаточно Связан со мной.

Кельсер задумался, но не успел толком поразмыслить, как заметил одну странность. Это что, люди в помещении снаружи? Да, верно. Живые люди, отмеченные сияющими душами. Опять пришли инквизиторы, чтобы бросить в бассейн мертвое тело? Он не видел их вечность.

Два человека прокрались в коридор и приблизились к Источнику, миновав ряды колонн, которые казались Кельсеру призрачным туманом.

– Они здесь, – сказал Охранитель.

– Кто? – спросил Кельсер, прищурившись. Из-за свечения душ было трудно как следует рассмотреть лица. – Неужели это…

Это была Вин.

– Что? – спросил Охранитель, глядя на Кельсера и отмечая его потрясение. – Думал, я просто так здесь сижу? Это случится сегодня. Источник Вознесения полон. Время пришло.

Другой фигурой был парнишка, Эленд Венчер. Кельсер с удивлением обнаружил, что не сердится. Да, команда не должна была отдавать бразды правления аристократу, но Эленд на самом деле не виноват. И он всегда был слишком рассеянным, чтобы представлять опасность.

Кроме того, невзирая на изъяны родословной, парнишка Венчер остался с Вин.

Кельсер скрестил руки на груди, наблюдая, как Венчер опустился на колени у бассейна.

– Если коснется, я его ударю.

– Не коснется, – сказал Охранитель. – Сила предназначена ей. Он знает. Я ее подготовил. По крайней мере, я попытался.

Вин повернулась и, казалось, посмотрела прямо на Бога. Да, она могла видеть его. Есть ли способ, которым Кельсер мог бы это использовать?

– Ты пытался? – спросил Кельсер. – Ты объяснил ей, что нужно сделать? Твой противник наблюдал за ней, взаимодействовал с ней. Я видел, как он это делает. Он пытался убить Эленда.

– Нет, – ответил Распадалец с затравленным видом. – Он подражал мне. Он принял мой облик и попытался убить парня. Не потому, что его волнует одна смерть, а из желания подорвать доверие ко мне. Чтобы она думала, будто я ее враг. Но разве она не видит разницы? Между его ненавистью и погибелью и моим покоем. Я не могу убивать. Я никогда не умел убивать…

– Поговори с ней! Скажи, что она должна сделать, Распадалец!

– Я… – Охранитель покачал головой. – Не могу к ней прорваться, не могу с ней говорить. Я слышу ее мысли, Кельсер. Он вложил свою ложь ей в голову. Она мне не доверяет. Она думает, надо отказаться от силы. Я старался это остановить. Оставлял ей подсказки, а потом попытался заставить кого-то другого ей помешать. Но… я… у меня не получилось…

«Проклятье, – подумал Кельсер. – Нужен план. Быстро».

Вин собиралась отказаться от силы. Отпустить ее. Даже без слов Охранителя Кельсер понял бы, что сделает его подопечная. Она была лучшим человеком, чем он когда-либо, и она никогда не считала, что заслуживает полученной награды. Она возьмет эту силу и решит, что должна отказаться от нее ради общего блага.

Но как это изменить? Если Охранитель не может говорить с ней, тогда – что?

Эленд встал и подошел к Охранителю. Да, мальчик тоже его видел.

– Ей нужна мотивация, – проговорил Кельсер, и внезапно в голову пришла идея. Разрушитель пытался ударить Эленда ножом, чтобы напугать ее.

Это был верный путь. Он просто не зашел достаточно далеко.

– Ударь его ножом, – приказал Кельсер.

– Что? – в ужасе воскликнул Охранитель.

Кельсер сделал несколько шагов, натянув путы, и приблизился к Распадальцу, стоявшему чуть поодаль. Он напрягся, выбрав всю слабину невидимых цепей.

– Ударь его ножом, – снова приказал Кельсер. – Используй оружие, которое у тебя на поясе, Распадалец. Они могут видеть тебя, и ты можешь влиять на их мир. Ударь Эленда Венчера ножом! Дай ей повод использовать силу. Она захочет спасти его.

– Я же Охранитель… – пролепетало божество. – Нож… Я его не брал в руки уже несколько тысячелетий. Ты требуешь, чтобы я вел себя так же, как он, когда притворялся мной?! Это ужасно!

– Так надо!

– Я не могу… Я… – Распадалец потянулся к поясу, рука замерцала – и в ней появился нож. Он посмотрел на поблескивающее лезвие и прошептал: – Старый друг…

Он посмотрел на Эленда, и тот кивнул. Охранитель поднял руку с оружием.

И застыл.

Половинчатое лицо превратилось в маску боли.

– Нет… – прошептал он. – Я Сохраняю…

«Он этого не сделает, – подумал Кельсер, наблюдая, как Эленд разговаривает с Вин, успокаивая. – Он не сможет».

Оставалось лишь одно.

– Извини, парень, – сказал Кельсер.

Схватив мерцающую руку Охранителя, он полоснул ею по животу Венчера.

Кельсер почувствовал себя так, словно вонзил нож в собственную плоть. Не из-за Венчера, а потому что знал, как это отразится на Вин. Его сердце дрогнуло, когда она, рыдая, бросилась к любимому.

Что ж, однажды он спас жизнь этому мальчишке, так что теперь они квиты. Кроме того, она спасет его. Ей придется спасти Эленда. Она же его любит.

Кельсер отступил назад, возвращаясь в свою тюрьму, оставив ошеломленного Охранителя пялиться на собственную руку. Божество, спотыкаясь, попятилось от упавшего человека.

– Рана в живот, – прошептал Кельсер. – Он будет умирать долго, Вин. Забирай силу. Она прямо здесь! Используй ее.

Она баюкала Венчера. Кельсер с тревогой ждал. Если она войдет в бассейн, то увидит его, не так ли? Станет трансцендентной, как Охранитель. Или сначала ей придется воспользоваться силой?

Освободит ли это Кельсера? У него не было ответов, только уверенность: что бы ни случилось, он не позволит этой твари сбежать из Потустороннего мира. Он обернулся.

И поразился, обнаружив Разрушителя близко. Он почувствовал, как бесконечная тьма вплотную прильнула к реальности этого мира. Не слабая имитация Охранителя, которую его противник сотворил ранее, но вся безграничная сила без остатка. Она не пребывала в каком-то определенном пространстве, но в то же время прижималась к реальности и наблюдала с неизбывным интересом.

К своему ужасу, Кельсер увидел, как она изменилась, выпустив вперед шипы, похожие на тонкие лапки паука. На их конце, словно марионетка, болталась человекоподобная фигура.

– Вин… – прошептала она. – Вин…

Девушка посмотрела в сторону бассейна, ее поза выражала скорбь. Затем она оставила Венчера и вошла в Источник, пройдя мимо Кельсера, не заметив, и достигла самой глубокой точки. Она медленно погрузилась в свет. В последний миг она оторвала что-то светящееся от уха и выбросила. Кусочек металла. Ее серьга?

Вин погрузилась полностью и больше не появлялась на этой стороне. Взамен началась буря. Поднимающийся столб света окружил Кельсера, не давая увидеть ничего, кроме бушующей энергии. Как внезапный прилив, взрыв, мгновенный восход солнца. Она была повсюду вокруг него, активная, возбужденная.

– Ты не должна этого делать, дитя, – сказал Разрушитель через человекоподобную куклу. Как он мог говорить таким успокаивающим голосом? Кельсер видел силу, стоящую за марионеткой, эту воплощенную погибель, но лицо, которое нацепила тварь, было необычайно добрым. – Ты знаешь, как надо поступить.

– Не слушай его, Вин! – закричал Кельсер, но его голос потонул в реве силы.

Он кричал и бранился, пока Разрушитель обманывал Вин, предупреждая, что если она возьмет власть, то уничтожит мир. Кельсер пробивался сквозь свет, пытаясь найти ее, схватить и объяснить.

Он потерпел неудачу. Он потерпел чудовищную неудачу! Он не мог докричаться, не мог прикоснуться к Вин. Ничего не мог поделать. Даже его импровизированный план заколоть Эленда оказался глупым, потому что она высвободила силу. Рыдая, израненная и сломленная, она совершила самый самоотверженный поступок, который он когда-либо видел.

И тем самым обрекла их на гибель.

Сила превратилась в оружие, когда Вин выпустила ее. Она превратилась в летящее копье и проделала дыру в реальности в том месте, где ждал узник.

Через эту дыру Разрушитель и устремился к свободе.

4

Кельсер сидел на краю опустевшего Источника Вознесения. Свет исчез, а вместе с ним и его тюрьма. Он мог уйти.

Он больше не чувствовал себя так, словно растягивается и вот-вот исчезнет. Очевидно, на некоторое время объединившись с силой Охранителя, он расширил свою душу и тем самым получил возможность остаться. Хотя, по правде говоря, предпочел бы исчезнуть в то же мгновение.

Вин – ему она казалась сияющей – лежала рядом с Элендом Венчером, обнимая его и плача, пока душа юноши пульсировала, ослабевая. Кельсер встал, повернувшись спиной к этому зрелищу. Несмотря на весь свой ум, он взял и разбил сердце бедной девушки.

«Наверное, я самый умный идиот в округе».

– Так было предначертано, – сказал Охранитель. – Я думал… может быть…

Краем глаза Кельсер заметил, как Распадалец подошел к Вин, а затем посмотрел на раненого Венчера.

– Я могу его Сохранить, – прошептал Бог.

Кельсер резко обернулся. Охранитель замахал Вин, и она, спотыкаясь, поднялась на ноги. Она прошла вслед за божеством несколько футов до того места, где Эленд что-то уронил – кусочек металла. Откуда эта штучка взялась?

«Мальчишка Венчер нес ее в руках, когда вошел», – подумал Кельсер. Это был последний кусочек металла с другой стороны комнаты, близнец украденного Бродягой. Кельсер приблизился, когда Вин взяла крошечный кусочек металла, подошла к Эленду и положила ему в рот. Она помогла раненому запить это жидкостью из своего флакона с металлами.

Душа и металл слились воедино. Свет Эленда усилился, он засиял. Кельсер закрыл глаза, ощущая внутри покой, точно ровный, ритмичный гул.

– Отлично сработано, Распадалец, – сказал Кельсер, открывая глаза и улыбаясь Охранителю, шагнувшему к нему. Поза Вин выражала невероятную радость. – Я почти готов думать, что ты – милосердное божество.

– Всаживать в него нож было опасно, больно, – сказал Охранитель. – Я не могу мириться с таким безрассудством. Но возможно, это было правильно независимо от того, что я чувствую.

– Разрушитель свободен, – сказал Кельсер, глядя вверх. – Эта тварь сбежала.

– Да. К счастью, перед смертью я привел в действие свой план. Я не помню его, но уверен, что это было блестяще.

– Знаешь, я и сам иногда говорил что-то похожее после ночи пьянства. – Кельсер потер подбородок. – Я тоже свободен.

– Да.

– Сейчас ты должен пошутить: дескать, не знаю, кого было опаснее выпускать. Меня или того, другого.

– Нет, – ответил Распадалец. – Я знаю, кто опаснее.

– М-да, тут баллы набрать не удалось даже за старания.

– Но, пожалуй… – продолжил Охранитель. – Пожалуй, я не могу сказать, кто меня больше раздражает.

Он улыбнулся. С учетом того, что его лицо наполовину растаяло и с шеей начало происходить то же самое, зрелище получилось тревожное. Как счастливый лай искалеченного щенка.

Кельсер похлопал его по плечу:

– Мы еще сделаем из тебя настоящего члена команды, Распадалец. А сейчас я хочу убраться отсюда на все четыре стороны.

Часть третья

Дух

1

Кельсеру очень хотелось чего-нибудь выпить. Разве не так поступают, выйдя из тюрьмы? Отправляются пьянствовать и наслаждаться свободой, посвятив всего себя некоторому количеству выпивки и ужасной головной боли?

При жизни он обычно избегал подобного легкомыслия. Ему нравилось контролировать ситуацию, а не позволять ей контролировать себя – но он не мог отрицать, что жаждал чего-нибудь выпить, чтобы заглушить перенесенные испытания.

Это казалось ужасно несправедливым. Откуда взялась жажда, если у него нет тела?

Он поднимался из пещер, окружающих Источник Вознесения, проходя через туманные помещения и туннели. И по-прежнему, притрагиваясь к чему-нибудь, он видел, как оно выглядит в реальном мире.

Ноги твердо ступали по изменчивому полу; хотя тот немного пружинил, как ткань, но его вес держал, если не топать сильно – от этого ноги утопали в поверхности, словно Кельсер пробирался через густую грязь. Он мог даже пройти сквозь стены, если старался, но это давалось труднее, чем во время той первой гонки, когда умирал.

Он вышел из пещер в подвал Кредикской Рощи, дворца Вседержителя. Заблудиться в этом месте было даже легче обычного, потому что все перед ним состояло из тумана. Он касался туманных предметов, мимо которых проходил, чтобы лучше видеть окружающее. Ваза, ковер, дверь.

В конце концов Кельсер вышел на улицы Лютадели свободным – хотя и мертвым – человеком. Какое-то время он бродил по городу, ощущая такое облегчение оттого, что выбрался из той дыры, что мог не обращать внимания на страх, охвативший его при побеге Разрушителя.

Он, должно быть, блуждал целый день – сидел на крышах домов, прогуливался мимо фонтанов. Смотрел на город, усеянный светящимися кусочками металла, похожими на огни, парящие в ночном тумане. В конце концов он оказался на вершине городской стены и понаблюдал за колоссами, которые разбили лагерь за городом, но почему-то никого не убивали.

Ему нужно было узнать, есть ли способ связаться с друзьями. К несчастью, без направляющих импульсов – они прекратились, когда Разрушитель сбежал, – он не понимал, с чего начать поиски. Он потерял след Вин и Эленда, переволновавшись, покидая пещеры, но помнил кое-что из увиденного с помощью импульсов. Это подсказало ему несколько мест для поисков.

В конце концов он нашел свою команду в крепости Венчер. Это случилось на следующий день после катастрофы у Источника Вознесения, и они, похоже, устроили похороны. Кельсер пересек двор, пройдя между пылающими душами людей, каждая из них напоминала прожектор. Образы тех, кого он случайно касался, возникали в его разуме. Многих он узнавал: скаа, с которыми общался, поддерживал, воодушевлял в последние месяцы своей жизни. Другие были незнакомы. Солдат, которые когда-то служили Вседержителю, было тревожно много.

Он нашел Вин впереди: она сидела на ступеньках крепости Венчер, съежившись и ссутулившись. Эленда нигде не было видно, хотя Хэм стоял рядом, скрестив руки на груди. Во дворе кто-то махал руками перед собравшимися, произнося речь. Дему? Руководил людьми на похоронах? Во дворе, конечно, были разложены трупы – их души больше не сияли. Он не мог расслышать, что говорил Дему, но смысл представления казался ясным.

Кельсер опустился на ступеньки рядом с Вин. Сложил руки перед собой.

– Итак… все прошло хорошо.

Вин, разумеется, не ответила.

– Я имею в виду, – продолжал Кельсер, – да, мы выпустили на волю разрушительную и хаотическую силу, способную уничтожить мир, но, по крайней мере, Вседержитель мертв. Миссия выполнена. К тому же у тебя все еще есть парень-аристократ, такие дела. Не беспокойся о шраме у него на животе. Это придаст ему более суровый вид. Туман свидетель, маленькому книжному червю не помешало бы немного закалиться.

Она не двинулась с места, сидела ссутулившись. Он положил руку ей на плечо и мельком увидел такой, какой она была в реальном мире. Полной красок и жизни, но… изнуренной. Теперь она казалась намного старше, уже не тем ребенком, которого он застал на улице обманывающим поручителей.

Он наклонился к ней.

– Я собираюсь победить эту тварь, Вин. Я со всем разберусь.

– И как же, – спросил Охранитель со двора под лестницей, – ты намерен это сделать?

Кельсер поднял голову. Он был готов к зрелищу, которое представлял собой Охранитель, но все-таки вздрогнул, увидев его таким – уже едва похожим на человека, скорее пучком наполовину растаявших струй дыма, которые переплетались и порождали смутные намеки на голову, руки, ноги.

– Он свободен, – продолжил Охранитель. – В этом все дело. Время вышло. Договор надо исполнить. Он возьмет обещанное.

– Мы его остановим.

– Остановим? Он – сила энтропии, универсальная константа. Ты не можешь остановить его, как не можешь остановить время.

Кельсер встал, оставив Вин, и спустился по ступенькам к Охранителю. Ему хотелось услышать, что говорит Дему маленькой толпе сияющих душ.

– Если его нельзя остановить, значит задержим. Ты ведь уже делал это раньше, верно? Твой грандиозный план?

– Я… – проговорил Охранитель. – Да… У меня был план…

– Теперь я свободен. Я могу помочь тебе привести его в действие.

– Свободен? – Охранитель рассмеялся. – Нет, ты только что перешел в бо́льшую тюрьму. Привязан к этой сфере, прикован к ней. Ты ничего не можешь сделать. Я ничего не могу сделать.

– Это…

– Он наблюдает за нами, знаешь ли, – сказал Охранитель, глядя в небо.

Кельсер неохотно проследил за его взглядом. Небо – туманное и изменчивое – казалось очень далеким. Ощущение было такое, будто оно отстранилось от планеты, как люди в толпе шарахаются от трупа. В этой необъятности Кельсер увидел что-то темное, бьющееся, извивающееся. Плотнее тумана, как океан змей, скрывающий крошечное солнце.

Он знал эту необъятность. Разрушитель действительно наблюдал.

– Он думает, ты ничтожен, – сказал Охранитель. – Я думаю, он находит тебя забавным, – душа Ати, которая все еще где-то там, посмеялась бы над этим.

– У него есть душа?

Охранитель не ответил. Кельсер подошел к нему, минуя туманные трупы на земле.

– Если он живой, его можно убить. Не важно, насколько он силен.

«Ты тому доказательство, Распадалец. Он тебя убивает».

Охранитель издал резкий, лающий смех.

– Ты все время забываешь, кто из нас божество, а кто – жалкая смертная тень, ждущая своего часа. – Он взмахнул почти растворившейся рукой, пальцы которой представляли собой ослабевающие спирали туманных струн. – Послушай их. Тебя не смущает, о чем они говорят? Выживший? Ха! Я Сохранял их на протяжении тысячелетий. А ты что для них сделал?

Кельсер повернулся к Дему. Охранитель, казалось, забыл, что Кельсер не слышит голоса живых людей. Намереваясь прикоснуться к Дему, чтобы посмотреть, как он выглядит сейчас, Кельсер коснулся трупа, лежащего на земле.

Молодой человек. Судя по виду, солдат. Кельсер не знал парнишку, но забеспокоился. Он оглянулся туда, где стоял Хэм, – фигура рядом с ним, должно быть, Бриз.

А как же остальные?

Ему стало холодно, и он принялся ощупывать трупы в поисках знакомых. Его движения становились все более неистовыми.

– Что ты ищешь? – спросил Охранитель.

– Сколько… – Кельсер сглотнул. – Сколько из них были моими друзьями?

– Некоторые, – ответил Охранитель.

– Кто-нибудь из членов команды?

– Нет, – ответил Охранитель, и Кельсер перевел дух. – Нет, те умерли во время первого прорыва, несколько дней назад. Доксон. Колченог.

Ледяное копье пронзило Кельсера. Он попытался встать рядом с трупом, который осматривал, но споткнулся, с трудом выдавив из себя слова:

– Нет. Нет, не Докс.

Охранитель кивнул.

– Ч-ч-то… Когда это случилось? Как?

Охранитель рассмеялся. Это был звук безумия. Он мало походил на доброго, неуверенного в себе мужчину, который приветствовал Кельсера, впервые попавшего в это место.

– Обоих убили колоссы, когда закончилась осада. Их тела сожгли несколько дней назад, Кельсер, пока ты был в ловушке.

Кельсер задрожал, чувствуя себя потерянным.

– Я… – начал он.

«Докс. Меня с ним не было. Я не смог повидаться с ним до того, как он умер. Поговорить. Может, спасти его?»

– Он проклял тебя, когда умирал, Кельсер, – резко произнес Охранитель. – Он во всем винил тебя.

Кельсер склонил голову. Еще один потерянный друг. И Колченог… два хороших человека. За свою жизнь он потерял слишком многих. Будь оно все проклято. Чересчур многих.

«Мне очень жаль, Докс, Колченог. Простите, что подвел вас».

Кельсер взял этот гнев, эту горечь и стыд и направил их в нужное русло. За время пребывания в тюрьме он снова обрел цель. Теперь он ее не потеряет.

Он встал и повернулся к Охранителю. Бог поразительным образом съежился, как будто испугался. Кельсер схватил божество, и на короткое мгновение ему открылось величие, простирающееся за пределами мира людей. Всепроникающий свет Охранителя, пронизывающий все сущее. Мир, туман, металлы, сами людские души. Это существо каким-то образом умирало, но его сила далеко не исчерпалась.

А еще он почувствовал боль Охранителя. Боль от потери, которую Кельсер ощутил, узнав о смерти Докса, только увеличенная в тысячи раз. Охранителю был знаком каждый угасающий огонек – каждый человек, которого он любил.

По всему миру люди умирали все быстрее. С неба падало слишком много пепла, и Охранитель ждал, что его станет больше. Армии колоссов бушевали, неудержимые. Смерть и разрушение, мир на последнем издыхании.

И… на юге… это еще что такое? Люди?

Кельсер подержал Охранителя, благоговея перед божественной агонией этого существа. Потом притянул его к себе и крепко обнял.

– Мне очень жаль, – прошептал Кельсер.

– О Сенна… – прошептал Охранитель. – Я теряю это место. Теряю их всех…

– Мы остановим это, – сказал Кельсер, отступая.

– Это невозможно остановить. Сделка…

– Сделку можно расторгнуть.

– Только не такую, Кельсер. В прошлый раз мне удалось обмануть Разрушителя, запереть его, обвести вокруг пальца благодаря нашему уговору. Но я ничего не нарушил – скорее, воспользовался пробелом в соглашении. Теперь пробелов нет.

– Значит, напоследок будем орать и пинаться, – сказал Кельсер. – Ты и я, мы команда.

Охранитель как будто… сгустился. Его тело собралось, нити переплелись друг с другом.

– Команда. Да. Банда.

– Мы способны на все.

– Бросить вызов реальности, – прошептал Охранитель. – Про тебя всегда говорили, что ты ненормальный.

– И я всегда признавал, что это правда, – сказал Кельсер. – Дело в том, что сомневаться в моем здравомыслии – верный ход, но при этом сомневающиеся руководствовались неверной логикой. Не мои амбиции должны были их волновать.

– А что?

Кельсер улыбнулся.

Охранитель, в свою очередь, рассмеялся – уже не так нервно и жестко.

– Я не смогу помочь тебе… в том, чем ты решил заняться. Не напрямую. Я… больше не способен мыслить здраво. Но…

– Но…

Охранитель сделался еще чуть-чуть плотнее.

– Я знаю, где найти того, кто сможет.

2

Кельсер следовал за частицей Охранителя – светящимся завитком тумана – через весь город. Он не забывал время от времени поглядывать вверх, встречаясь лицом к лицу с силой в небе, которая кипела там сквозь туман и начинала доминировать во всех направлениях.

Кельсер не собирался отступать. Он не позволит этой твари снова запугать себя. Он уже убил одного бога. Второе убийство всегда легче первого.

Завиток Охранителя вел его мимо призрачных многоквартирных домов, через трущобы, которые почему-то выглядели еще более уныло с этой стороны – тесно прижатые друг к другу, с душами людей, стиснутыми в испуганные комки. Его команда спасла город, но многие люди, мимо которых проходил Кельсер, похоже, были еще не в курсе.

В конце концов завиток вывел его из разгромленных городских ворот на север, мимо обломков и трупов, которые постепенно уносили. Мимо живых войск и грозной армии колоссов, за город и – на короткую тропу вдоль реки, ведущую… к озеру?

Город Лютадель построили недалеко от озера с тем же названием, хотя большинство жителей решительно игнорировали этот факт. Озеро Лютадель не предназначалось для купания или спорта, если только вы не предпочитали плавать в супообразной грязи, где пепла было больше, чем воды. И – удачи в ловле тех немногих рыб, которые еще водились тут после столетий проживания рядом с городом, полным полуголодных скаа. В такой близости к Пепельным горам, для того чтобы река и озеро были судоходны, требовалось постоянное внимание целого класса людей – канальщиков, странной породы скаа, которые редко смешивались с жителями самого города.

Они пришли бы в ужас, обнаружив, что здесь, на этой стороне, озеро – а на самом деле и река – каким-то образом вывернулось наизнанку. В противоположность туману под ногами, который казался жидким, озеро превратилось в твердый холм – всего в несколько дюймов высотой, но более жесткий и более материальный, чем земля, по которой Кельсер привык ходить.

Озеро было похоже на низкий остров, поднимающийся из туманного моря. Твердое и текучее в этом месте поменялось местами. Кельсер подошел к краю острова, и лента сущности Охранителя, извиваясь, пролетела мимо, несомненно ведя его на остров, словно мифическая нить, указывающая путь домой из великого лабиринта Ишатона.

Кельсер засунул руки в карманы брюк и пнул землю острова. Это был какой-то темный дымчатый камень.

– Что? – прошептал Охранитель.

Кельсер подпрыгнул, потом взглянул на полоску света.

– Ты… там, Распадалец?

– Я везде, – сказал Охранитель тихим, надломленным голосом. Он казался измученным. – Почему ты остановился?

– Здесь все по-другому.

– Да, здесь оно застывает. Это как-то связано с образом мышления людей и вероятностью того, где может ступить нога человека. Что-то в этом духе.

– Но что же это такое? – спросил Кельсер, ступая на остров.

Охранитель больше ничего не сказал, и Кельсер продолжил путь к центру острова. Что бы ни «застыло» здесь, оно было поразительно похоже на камень. И на нем росло всякое. Кельсер прошел мимо низкорослых растений, прорастающих из твердой почвы, – не туманных подобий, а настоящих, полных красок. У них были широкие коричневые листья, от которых, как ни странно, взвивалось что-то похожее на туман. Ни одно растение не поднималось выше колен, но все же их было гораздо больше, чем он ожидал обнаружить.

Проходя через поле с растениями, Кельсер заметил, как между ними что-то пробежало, шурша листьями.

«В мире мертвых есть растения и животные?» – подумал он. Но Охранитель назвал это место иначе. Когнитивная реальность. Как здесь росли эти растения? Что их поливало?

Чем сильнее он углублялся, тем темнее становилось вокруг. Разрушитель скрывал крошечное солнце, и Кельсер заскучал даже по слабому сиянию, которое пронизывало призрачный туман в городе. Вскоре вокруг него воцарились сумерки.

В конце концов лента Охранителя истончилась и исчезла.

– Распадалец? Ты здесь? – прошептал Кельсер, остановившись.

Ответа не последовало, тишина опровергла заявление Охранителя о том, что он был повсюду. Кельсер покачал головой. Возможно, божество прислушивалось, но не настолько, чтобы дать ответ. Кельсер продолжал идти вперед и миновал место, где растения выросли до пояса; туман поднимался от широких листьев, как пар от горячей плиты.

Наконец впереди показался свет. Кельсер остановился. Он изменил походку без усилий, ведомый инстинктами, которыми обзавелся благодаря мошеннической жизни в буквальном смысле с рождения. У него не было оружия. Он опустился на колени, ощупывая землю в поисках камня или палки, но растения были недостаточно большими, чтобы стать оружием, а земля оказалась гладкой, нетронутой.

Охранитель обещал ему помощь, но Кельсер не слишком доверял словам божества. Странное дело, но, пережив собственную смерть, он еще сильнее сомневался в божественных откровениях. Он снял ремень, чтобы превратить его в оружие, но тот испарился в руках и снова появился на талии. Покачав головой, Кельсер подкрался ближе – достаточно близко к огню, чтобы различить двух человек. Они были живыми и находились в том же мире, что и он, – то есть не выглядели ни светящимися душами, ни туманными призраками.

На мужчине была одежда скаа – подтяжки, рубашка с закатанными рукавами, – и он хлопотал над небольшим костром. У него были короткие волосы и узкое, почти сплюснутое лицо. Его нож на поясе, достаточно длинный, чтобы послужить мечом, был бы весьма кстати.

Женщина, сидевшая на маленьком складном стуле, возможно, была из Терриса. Среди тамошних жителей попадались люди с кожей примерно такого же темного оттенка, как у нее, хотя Кельсер встречал и других темнокожих уроженцев южных доминионов. Одежда на ней была не террисийская: практичное коричневое платье с широким кожаным поясом; волосы заплетены в крошечные косички.

Двое. Он справится с двумя, не так ли? Даже без алломантии и оружия. Как бы то ни было, осторожность не помешает. Он не забыл унижения от рук Бродяги. Кельсер все взвесил, затем выпрямился, поправил куртку и зашагал к лагерю незнакомцев.

– Ну, – провозгласил он, – это были необычные несколько дней, могу вам сказать.

Человек у костра отпрянул, схватившись за нож и разинув рот. Женщина осталась сидеть, хотя и потянулась за чем-то рядом. Маленькая трубка с ручкой в нижней части. Она направила эту штуку на Кельсера, действуя ею как оружием.

– Итак, – сказал Кельсер, глядя на небо, где шевелилась, извивалась масса слишком материальных щупалец, – кого-нибудь еще беспокоит ненасытная сила разрушения в воздухе над нами?

– Тени! – воскликнул мужчина. – Это ты. Ты мертв!

– Все зависит от того, как ты определяешь смерть, – сказал Кельсер, подходя к огню. Женщина по-прежнему целилась в него из странного оружия. – Чтоб мне сгореть, как вы сумели разжечь здесь костер? – Он посмотрел на обоих. – Что?

– Как? – пробормотал мужчина. – Что? Когда…

– Почему? – услужливо добавил Кельсер.

– Да, почему!

– Видите ли, у меня очень хрупкое телосложение, – объяснил Кельсер. – А смерть, похоже, очень вредна для пищеварения. Поэтому я решил обойтись без нее.

– Нельзя просто взять и стать тенью, потому что ты так решил! – воскликнул мужчина. У него был легкий акцент, который Кельсер не мог определить. – Это очень важный обряд! С требованиями и традициями. Это… это… – Он всплеснул руками. – Это просто безобразие.

Кельсер улыбнулся, встретившись взглядом с женщиной, которая потянулась за чашкой чего-то теплого, стоявшей рядом на земле. Другой рукой она спрятала оружие, словно его никогда и не было. С виду ей было лет тридцать пять.

– Выживший в Хатсине, – задумчиво произнесла она.

– Похоже, я в невыгодном положении, – заметил Кельсер. – Ах, есть у дурной славы неприятная сторона.

– Я бы предположила, что для вора любая слава – штука невыгодная. Кому захочется, чтобы его узнали, пока он пытается стянуть кошелек.

– Учитывая то, как к нему относятся жители этих краев, – сказал мужчина, все еще настороженно глядя на Кельсера, – я скорее поверю, что они будут в восторге, обнаружив, что он их грабит.

– Да, – сухо ответил Кельсер, – они практически выстроились в очередь за этой привилегией. Должен ли я повторяться?

Женщина поразмыслила.

– Меня зовут Крисс, я с Талдаина. – Она кивнула в сторону мужчины, и тот неохотно вернул нож на место. – Это Наж, он работает на меня.

– Отлично, – сказал Кельсер. – Есть идеи, почему Охранитель сказал мне прийти поговорить с вами?

– Охранитель? – повторил Наж и, подскочив к Кельсеру, схватил его за руку. – Ты говорил напрямую с одним из Осколков?

– Конечно. Мы с Распадальцем давно знакомы. – Он высвободился из хватки Нажа и взял другой складной табурет, стоявший рядом с огнем, – две простые деревяшки, сложенные вместе, и кусок ткани между ними в качестве сиденья.

Он поставил табурет напротив Крисс и сел.

– Мне это не нравится, Крисс, – заметил Наж. – Он опасен.

– К счастью, – ответила она, – мы тоже. Итак, Выживший: Осколок по имени Охранитель. Как он выглядит?

– Это проверка, чтобы убедиться, что я действительно говорил с ним, или искренний вопрос о статусе существа?

– И то и другое.

– Он умирает, – сказал Кельсер, вертя в пальцах нож Нажа. Он присвоил его во время их «стычки» минуту назад и с любопытством обнаружил, что, хотя оружие и сделано из металла, оно не светилось. – Он невысокий мужчина с черными волосами – или был им раньше. Он… ну… рассыпается на части.

– Эй, – сказал Наж, прищурившись на клинок. Он посмотрел на свой пояс и пустые ножны. – Эй!

– Рассыпается на части, – повторила Крисс. – Значит, медленная смерть. Ати не знает, как расщепить другой Осколок? Или у него нет на это сил? Хм-м…

– Ати? – спросил Кельсер. – Охранитель тоже упоминал это имя.

Крисс указала пальцем на небо, потягивая напиток:

– Это он. По крайней мере, то, во что он превратился.

– А… что такое Осколок?

– Вы ученый, господин Выживший?

– Нет. Но мне случалось их убивать.

– Мило. Ну, вы наткнулись на что-то гораздо большее, чем вы, ваша политика или ваша маленькая планета.

– Больше, чем тебе по силам вынести, Выживший, – прибавил Наж и выхватил свое оружие, когда Кельсер проверял баланс на пальце. – А теперь тебе лучше откланяться.

– Наж кое в чем прав, – сказала Крисс. – Твои вопросы опасны. Как только выходишь за кулисы и видишь актеров такими, какие они есть, становится все труднее притворяться, что пьеса реальна.

– Я… – Кельсер наклонился вперед, сложив руки перед собой. Проклятье… огонь был теплым, но, похоже, внутри ничего не горело. Он уставился на пламя и сглотнул ком в горле. – Я очнулся от смерти после того, как в глубине души ожидал, что загробной жизни не будет. Я обнаружил, что Бог реален, но умирает. Мне нужны ответы. Умоляю.

– Любопытно, – проговорила она.

Он поднял голову и нахмурился.

– Я слышала много историй о тебе, Выживший. Люди часто восхваляют твои замечательные качества. И искренность никогда не входит в их число.

– Я могу украсть кое-что еще у твоего слуги, если это поможет тебе почувствовать себя более комфортно оттого, что я именно таков, каким меня ожидали увидеть.

– Только попробуй, – пригрозил Наж, обходя костер, скрестив руки на груди и, судя по всему, стараясь выглядеть устрашающе.

– Осколки, – сказала Крисс, привлекая внимание Кельсера, – это не боги, но кусочки Бога. Разрушение, Сохранение, Автономия, Культивация, Преданность… Их всего шестнадцать.

– Шестнадцать, – выдохнул Кельсер. – Здесь еще четырнадцать таких тварей бегают?

– Остальные – на других планетах.

– Других… – Кельсер моргнул. – Других планетах.

– А, вот видишь, – сказал Наж. – Ты уже сломала его, Крисс.

– Другие планеты, – мягко повторила она. – Да, их десятки. Многие населены людьми, очень похожими на тебя или меня. Есть оригинал, скрытый и спрятанный где-то в Космере. Я еще не обнаружила его, но нашла истории о нем.

В любом случае когда-то существовал Бог. Адональсиум. Я не знаю, была ли это сила или существо, хотя подозреваю последнее. Шестнадцать человек объединились и убили Адональсиума, разорвав на части и разделив его сущность между собой, – они стали первыми, кто Вознесся.

– Кем они были? – спросил Кельсер, пытаясь понять смысл услышанного.

– Разношерстная компания, – сказала она. – С разнообразными мотивами. Одни мечтали о власти, другие считали убийство Адональсиума единственным хорошим вариантом, оставшимся в их распоряжении. Вместе они убили божество и сами обрели божественную природу. – Она ласково улыбнулась, словно готовя его к тому, что последует дальше. – Двое из них создали эту планету, Выживший, в том числе и людей на ней.

– Так… мой мир и все, кого я знаю, – сказал Кельсер, – созданы двумя… полубогами?

– Скорее, частичными богами, – уточнил Наж. – Такими, у кого не нашлось подходящих для божества качеств, если не считать того, что оба были достаточно коварны, чтобы прикончить парня, который занимал этот пост до них.

– Будь я проклят… – выдохнул Кельсер. – Неудивительно, что здесь у нас такой жуткий бардак.

– На самом деле, – заметила Крисс, – у людей дела почти везде идут схожим образом независимо от того, кто их сотворил. Если это тебя утешит, первых людей создал Адональсиум, поэтому у ваших богов был образец для подражания.

– Значит, мы копии оригинала с изъяном, – сказал Кельсер. – Не слишком утешительно. – Он посмотрел вверх. – А эта тварь? Раньше она была человеком?

– Сила… искажает, – сказала Крисс. – Где-то там есть человек, который руководит процессом. Или, может быть, просто наслаждается им.

Кельсер вспомнил куклу, которую продемонстрировал Разрушитель, – человекообразную фигуру. Оболочку, наполненную жуткой силой.

– А что будет, если кто-то из этих тварей… умрет?

– Мне очень любопытно посмотреть, – призналась Крисс. – Я никогда не видела такое собственными глазами, и прошлые смерти случились при других обстоятельствах. Каждая была одним-единственным ошеломляющим событием, в результате чего сила Бога оказалась разбита и рассеяна. Происходящее здесь больше похоже на удушение, а раньше было обезглавливание. Зрелище должно быть очень поучительным.

– Если только я не остановлю Разрушителя, – сказал Кельсер.

Она улыбнулась ему.

– Не будь такой снисходительной, – огрызнулся Кельсер, вставая, и табурет упал за спиной. – Я собираюсь остановить его.

– У твоего мира кончается завод, Выживший, – сказала Крисс. – Это настоящий позор, но я не знаю, как его спасти. Я пришла с надеждой, что смогу помочь, но не могу даже проникнуть в Физическую реальность.

– Кто-то разрушил врата, – заметил Наж. – Кто-то невероятно безрассудный. Наглый. Тупой. Не…

– Зря стараешься, – перебил Кельсер. – Бродяга объяснил мне, что я сделал.

– Э-э… кто? – спросила Крисс.

– Парень с белыми волосами, – сказал Кельсер. – Долговязый, с острым носом и…

– Проклятье, – сказала Крисс. – Он добрался до Источника Вознесения?

– Он что-то украл, – сказал Кельсер. – Немного металла.

– Проклятье! – воскликнула Крисс, глядя на слугу. – Нам нужно идти. Прости, Выживший.

– Но…

– Это не из-за того, что ты только что сказал, – продолжила она, вставая и взмахом руки веля Нажу собрать вещи. – Мы все равно собирались уходить. Эта планета умирает; как бы сильно я ни хотела стать свидетелем смерти Осколка, не рискну пережить такое с близкого расстояния. Мы будем наблюдать издалека.

– Охранитель думал, вы сможете помочь, – сказал Кельсер. – Вам точно под силу хоть что-то. И вы можете мне это рассказать. Все не может закончиться вот так.

– Я правда сожалею, Выживший, – мягко проговорила Крисс. – Если бы я знала больше, если бы я сумела убедить айри ответить на мои вопросы… – Она покачала головой. – Это будет происходить медленно, Выживший, в течение нескольких месяцев. Но оно случится. Разрушитель поглотит мир, и человек, некогда известный как Ати, не сможет остановить его. Если он вообще захочет.

– Все, – прошептал Кельсер. – Все, что я знаю. Каждый человек на… моей планете?

Рядом Наж наклонился и поднял огонь, потушив его. Огромное пламя просто сложилось у него на ладони, и Кельсеру показалось, что он увидел облачко тумана, когда это произошло. Кельсер поднял табурет одним пальцем, отвинтил болт на дне и спрятал в ладони, прежде чем передать табурет Нажу.

Затем Наж натянул походный ранец, перевязанный сверху футлярами для свитков. Он посмотрел на Крисс.

– Останься, – сказал Кельсер, поворачиваясь к Крисс. – Помоги мне.

– Помочь тебе? Я не могу помочь себе, Выживший. Я в изгнании, и, даже если бы это было не так, у меня нет ресурсов, чтобы остановить Осколок. Наверное, мне вообще не следовало приходить. – Она заколебалась. – И мне очень жаль, но я не могу пригласить тебя с нами. Твое божество будет следить за тобой, Кельсер. Он будет знать, где ты, потому что у тебя внутри есть частички его самого. Разговаривать с тобой было опасно.

Наж протянул ей ранец, и она перекинула его через плечо.

– Я все-таки собираюсь остановить это, – сказал Кельсер.

Крисс подняла руку и изогнула пальцы в незнакомом жесте, словно прощаясь с ним. Она отвернулась от поляны и зашагала прочь, в кусты. Наж последовал за ней.

Кельсер опустился на землю. Они забрали табуреты, и он устроился на земле, склонив голову. «Вот чего ты заслуживаешь, Кельсер, – подумала часть его сознания. – Ты хотел танцевать с божественными сущностями и красть у богов. Стоит ли сейчас удивляться, что ты по уши в дерьме?»

От шороха листьев он вскочил на ноги. Из тени появился Наж. Низкорослый мужчина остановился у края заброшенного лагеря, тихо выругался, потом шагнул вперед, снял с пояса нож, ножны и все остальное и протянул Кельсеру.

Поколебавшись, Кельсер принял обтянутое кожей оружие.

– Ты и твои люди в беде, – мягко сказал Наж, – но мне нравится это место. Невзирая на проклятый туман и прочее. – Он указал на запад. – Они обосновались там.

– Они?

– Айри. Они занимаются этим гораздо дольше, чем мы, Выживший. Если кто-то и знает, как тебе помочь, то это айри. Ищи их там, где земля снова становится твердой.

– Снова твердая… Озеро Тириан?

– Дальше. Гораздо дальше, Выживший.

– Ты про океан?! Это за множество миль отсюда. Дальше Отдаленного доминиона!

Наж похлопал его по плечу и повернулся, чтобы идти за Крисс.

– Есть ли надежда? – крикнул Кельсер.

– А если я скажу «нет»? – бросил Наж через плечо. – Если заявлю, будто вы все, скажем так, обречены? Это изменит твои намерения?

– Нет.

Наж поднял пальцы ко лбу: это был своего рода салют.

– Прощай, Выживший. Позаботься о моем ноже. Он мне нравится.

Он исчез в темноте. Кельсер посмотрел ему вслед и сделал единственно разумный шаг.

Он съел болтик, который выкрутил из табурета.

3

От болтика не было никакого толка. Кельсер надеялся, что сможет таким способом запустить алломантию, но железка просто упала в желудок – ощущение было тяжелым, неприятным. Он не смог поджечь штуковину, как ни старался. В конце концов он выкашлял ее на ходу и выбросил.

Перешагнув с острова на туманную землю вокруг Лютадели, он почувствовал, как на плечи навалилась новая тяжесть. Обреченный мир, умирающие боги и целая вселенная, о существовании которой он даже не подозревал. Его единственной надеждой теперь было… отправиться к океану?

Так далеко он не бывал даже во время странствий с Джеммелом. Чтобы туда дойти, понадобятся месяцы. Разве есть столько времени?

Он сошел с острова и ступил на мягкую почву туманных берегов. Лютадель маячила в отдалении темной стеной клубящегося тумана.

– Распадалец? – позвал он. – Ты здесь?

– Я повсюду, – сказал Охранитель, появляясь рядом с ним.

– Значит, ты подслушивал?

Бог рассеянно кивнул; его очертания расползались лохмотьями, лица не разглядеть.

– Наверное… да, конечно…

– Они упомянули каких-то… э-э… эри?

– Да, ай-ри. – Охранитель произнес слово иначе. – Четыре буквы: а-й-р-и. Оно что-то значит на языке этих людей из других земель. Те, кто умер, но не умер. Я чувствовал, как они толпятся на краю моего поля зрения, словно духи в ночи.

– Мертвы, но живы, – сказал Кельсер. – Как я?

– Нет.

– Тогда как?

– Умерли, но не умерли.

«Отлично…» – подумал Кельсер и повернулся к западу.

– Они, предположительно, находятся в океане.

– Айри построили город, – тихо проговорил Охранитель. – Между мирами…

– Что ж, – сказал Кельсер и глубоко вздохнул. – Именно туда я и направляюсь.

– Уходишь? – спросил Охранитель. – Оставляешь меня?

Настойчивость этих слов поразила Кельсера.

– Если эти люди смогут помочь, то мне нужно с ними поговорить.

– Они не смогут нам помочь. Они… они бессердечны. Они копошатся над моим трупом, как насекомые-падальщики, ожидающие последнего удара сердца. Не уходи. Не оставляй меня!

– Ты повсюду. Я не могу оставить тебя.

– Нет. Они там, где меня нет. Я… я не могу покинуть эту землю. Все дело в Инвеституре – я слишком много вложил в каждый камень и лист. – Он пульсировал, его и без того неясная фигура становилась все более зыбкой. – Мы… легко привязываемся друг к другу, и, для того чтобы уйти, нужна особая решимость.

– А Разрушитель? – спросил Кельсер, снова глядя на запад. – Если он все уничтожит, сможет ли спастись?

– Да, – очень тихо ответил Охранитель. – Тогда он сможет уйти. Но, Кельсер, ты не можешь бросить меня. Мы… мы же команда, верно?

Кельсер положил руку на плечо существу. Когда-то оно выглядело таким уверенным в себе, а теперь превратилось в размытое пятно в воздухе.

– Я вернусь, как только смогу. Если я собираюсь остановить эту штуку, мне понадобится какая-то помощь.

– Ты жалеешь меня.

– Мне жаль всех, кто не я, Распадалец. Уж такой я человек, в этом риск. Но ты справишься. Приглядывай за Разрушителем и попытайся передать весточку Вин и ее аристократу.

– Жалкий, – проговорил Охранитель. – Значит… я стал жалким? Да… да, так и есть.

Он протянул руку с неясными очертаниями и схватил Кельсера за предплечье снизу. Кельсер ахнул, но тут же замолк, потому что другой рукой Охранитель вцепился ему в затылок, и они вынуждены были посмотреть друг на друга. Глаза божества сфокусировались, и расплывчатая плоть внезапно стала отчетливой. Из очей вырвалось сияние, серебристо-белое, омывшее Кельсера и ослепившее его.

Все остальное испарилось; ничто не могло противостоять этому ужасному, чудесному свету. Кельсер утратил форму, мысли, саму суть. Он превзошел свою Самость и оказался в месте струящегося света. Ленты этого света вырвались из него, и, хотя он пытался кричать, у него не было голоса.

Время не шло; времени здесь не существовало. «Здесь» не было местом. Местоположение тоже не имело значения. Только Связь: человека с человеком, человека с миром, Кельсера с божеством.

И это божество было всем. Существо, которое он пожалел, оказалось самой землей, по которой ступал Кельсер, воздухом, металлами – и даже его собственной душой. Охранитель действительно был повсюду. По сравнению с ним Кельсер казался ничтожеством. Запоздалой мыслью.

Видение исчезло. Кельсер отшатнулся от Охранителя, который стоял безмятежным, размытым пятном в воздухе, воплощая гораздо большее. Кельсер приложил руку к груди и с необъяснимым удовольствием обнаружил, что его сердце бьется. Его душа училась подражать телу, и каким-то образом учащенное сердцебиение успокаивало.

– Полагаю, я это заслужил, – сказал Кельсер. – Будь осторожен, когда используешь эти видения, Распадалец. Реальность не особенно полезна для человеческого эго.

– Я бы сказал, очень полезна, – возразил Охранитель.

– Я все видел, – пробормотал Кельсер. – Все, абсолютно все. Мою Связь с ними, и… и…

«Протяженность будущего, – подумал он, безуспешно подыскивая объяснение. – Возможности, так много возможностей… похоже на атиум».

– Да, – ответил Охранитель измученным голосом. – Попытка осознать свое истинное место в мире может оказаться трудным делом. Немногие справятся с…

– Верни меня назад, – сказал Кельсер, подскочив к Охранителю и схватив его за руки.

– Что?

– Верни меня назад! Мне нужно увидеть это снова.

– Твой разум слишком хрупок. Он сломается.

– Я сломал эту проклятую штуку много лет назад, Распадалец. Сделай это. Пожалуйста.

Охранитель неуверенно сжал его, и на этот раз глазам божества потребовалось больше времени, чтобы засветиться. Они вспыхнули, его тело затрепетало, и на мгновение Кельсеру показалось, что божество исчезнет совсем.

Затем свечение полыхнуло, и в один миг Кельсер был поглощен. На этот раз он заставил себя отвести взгляд – хотя это был не столько взгляд, сколько попытка разобраться в чудовищном потоке сведений и ощущений, который обрушился на него.

К несчастью, отвлекая внимание от Охранителя, он рисковал уделить его чему-то другому – чему-то столь же требовательному. Здесь был и второй бог, черный и ужасный; существо с шипами и паучьими лапами, растущее из темного тумана и проникающее во все вокруг.

Включая Кельсера.

На самом деле узы с Охранителем были ничтожны по сравнению с сотнями черных пальцев, которые соединяли его с существом из Потустороннего мира. Он почувствовал мощное удовлетворение этой твари, а также идею. Не слова, просто неоспоримый факт.

«Ты мой, Выживший».

Кельсер возмутился, но в этом месте безупречного света оставалось лишь признать истину.

Прилагая все силы и чувствуя, как душа трещит по швам перед ужасной реальностью, Кельсер повернулся к лучам света, расходящимся вдаль. Бесчисленные возможности, наложенные одна на другую. Нечто бесконечное, всепоглощающее. Будущее.

Он снова вывалился из видения и на этот раз упал на колени, тяжело дыша. Сияние угасло, и он оказался на берегу озера Лютадель. Охранитель сел рядом и положил руку Кельсеру на спину.

– Я не могу остановить его, – прошептал Кельсер.

– Знаю.

– Я видел тысячи и тысячи возможностей. Но ни в одной я не смог победить эту тварь.

– Ленты будущего никогда не бывают так полезны, как… как им следует быть, – сказал Охранитель. – В прошлом я часто их отслеживал. Слишком трудно понять, что на самом деле вероятно, а что всего лишь хрупкое… хрупкое, далекое возможно…

– Я не могу остановить это, – прошептал Кельсер. – Я слишком похож на него. Все, что я делаю, идет ему на пользу.

Кельсер поднял глаза и улыбнулся.

– Это сломало тебя, – сказал Охранитель.

– Нет, Распадалец. – Кельсер рассмеялся, вставая. – Нет. Я не смогу остановить это. Что бы я ни делал, ничего не получится. – Он посмотрел на Охранителя сверху вниз. – Но она сможет.

– Он это знает. Ты был прав. Он готовил ее, вливал в нее нужные мысли.

– Она сможет победить его.

– Зыбкая возможность, – проговорил Охранитель. – Фальшивое обещание.

– Нет, – тихо ответил Кельсер. – Надежда.

Он протянул руку. Охранитель взял ее и позволил Кельсеру поднять себя на ноги.

– Надежда, – кивнул Бог. – Каков наш план?

– Я продолжу путь на запад, – сказал Кельсер. – Я видел среди возможностей…

– Не доверяй тому, что видел, – перебил Охранитель куда более уверенным тоном, чем раньше. – Требуется безграничный разум, чтобы хоть начать собирать информацию из этих молодых побегов будущего. Но даже тогда ты, скорее всего, ошибешься.

– Тропа, которую я видел, начиналась с того, что я шел на запад, – возразил Выживший. – Ничего другого мне в голову не приходит. Если только у тебя нет идеи получше.

Охранитель покачал головой:

– Ты должен остаться здесь, отбиваться от него, сопротивляться – и попытаться достучаться до Вин. Если не она нам поможет, то Сэйзед.

– Ему… нездоровится.

Кельсер склонил голову набок:

– Его ранили в бою?

– Хуже. Разрушитель пытается сломить его.

«Проклятье».

Но что он мог сделать, кроме как продолжить осуществление плана?

– Делай, что сможешь, – сказал Кельсер. – Я буду искать этих людей на западе.

– Они не помогут.

– Я не собираюсь просить их о помощи, – сказал Кельсер и улыбнулся. – Я собираюсь их ограбить.

Часть четвертая

Путешествие

1

Кельсер бежал. Он нуждался в ощущении срочности, силы, движения. У человека, который куда-то бежит, есть цель.

Он покинул окрестности Лютадели, пробежав вдоль канала, используя его как ориентир. Подобно озеру, канал в этой реальности вывернулся наизнанку – он выглядел длинной узкой насыпью, а не впадиной.

На бегу Кельсер снова попытался разобраться в противоречивом наборе образов, впечатлений и идей, которые ощутил в том месте, где мог воспринимать все. У Вин был шанс победить эту тварь! В этом Кельсер не сомневался, как и в том, что ему самому не одолеть Разрушителя.

Однако дальше его мысли становились более расплывчатыми. Эти люди, айри, трудились над чем-то опасным. Над чем-то, что он мог бы использовать против Разрушителя… возможно.

Вот и все, что удалось выяснить. Охранитель прав: нити будущего в том месте вне времени были слишком узловатыми, слишком эфемерными, чтобы дать ему что-то большее, чем смутное впечатление. Но по крайней мере, он чего-то добился.

Поэтому Кельсер бежал. У него не было времени идти пешком. Он снова взгрустнул об алломантии, о пьютере, который придал бы ему сил и выносливости. Он пробыл алломантом так недолго по сравнению с остальной своей жизнью, но быстро привык к новым возможностям.

Больше он не мог опираться на эти способности. К счастью, без тела он не уставал – разве что останавливался, охваченный мыслями о том, что должен уставать. Это не было проблемой. Если и существовало что-то, в чем Кельсер был хорош, так это умение врать самому себе.

Оставалось надеяться, что Вин продержится достаточно долго, чтобы спасти их всех. Бремя было слишком жуткое, чтобы взваливать его на плечи одного человека. Он понесет столько, сколько сможет.

2

«Я знаю это место», – подумал Кельсер, замедляя бег возле городка на берегу канала. Это была остановка, где канальщики могли дать передышку работникам-скаа, выпить и насладиться теплой ванной перед сном. Одно из многих почти одинаковых местечек, которыми пестрили все доминионы. Впрочем, здесь была некая особенность: две осыпающиеся башни на противоположных берегах канала.

Кельсер остановился посреди улицы. Да, эти башни были заметны даже посреди зыбкого, туманного пейзажа реальности, в которой он очутился. Как он сумел добраться до этого места так быстро? Оно находилось далеко от границ Центрального доминиона. Как долго он бежал?

С тех пор как Кельсер умер, время стало для него странной вещью. Он не нуждался в пище и не чувствовал усталости, кроме той, которую проецировал разум. Поскольку Разрушитель заслонял солнце и единственным источником света была туманная земля, судить о течении дней сделалось очень нелегко.

Он бежал… какое-то время. Очень давно?

Он внезапно почувствовал изнеможение, разум оцепенел – такое бывало раньше, когда слишком долго жег пьютер. Он застонал и сел на краю канала – насыпи, покрытой крошечными растениями. Они, похоже, росли повсюду, где в реальном мире была вода, и даже в полостях, заполненных туманом.

Иногда он находил другие, более странные растения посреди пейзажа между городами – в местах, где пружинистая почва становилась более твердой. В местах без людей, в обширных пепельных пустошах, простиравшихся между островками цивилизации.

Он с трудом поднялся на ноги, борясь с изнеможением. Все это было у него в голове, в буквальном смысле. Не желая в ту же минуту возобновлять бег, он побрел сквозь Лонгсфоллоу. Вокруг остановки на канале вырос целый город. Точнее, деревня. Аристократы, державшие плантации подальше от канала, приезжали сюда делать закупки и отправлять товары в Лютадель. Лонгсфоллоу стал центром торговли, средоточием бурной жизни.

Кельсер убил здесь семерых человек.

Или их было восемь? Он принялся считать на ходу. Лорд, оба его сына, жена… Да, семеро, считая двух охранников и двоюродного брата. И это было правильно. Он пощадил лишь беременную жену двоюродного брата.

Они с Мэйр снимали комнату над магазинчиком, притворяясь торговцами из мелкого дворянского дома. Он поднялся по ступенькам и остановился у двери. Коснулся ее пальцами и ощутил в Физической реальности – такую знакомую даже после стольких лет.

«У нас были планы! – кричала Мэйр, когда они яростно собирали вещи. – Как ты мог это сделать?»

– Они убили ребенка, Мэйр, – прошептал Кельсер. – Утопили в канале, привязав к ногам камни. Потому что она пролила их чай. Потому что она пролила этот проклятый чай.

«О Кел, – сказала она. – Они убивают людей каждый день. Это ужасно, но такова жизнь. Ты собираешься мстить каждому дворянину?»

– Да, – прошептал Кельсер и стукнул кулаком по двери. – Я сделал это. Я заставил заплатить самого Вседержителя, Мэйр.

И эта бурлящая масса извивающихся змей в небе… вот результат. Он увидел правду в тот миг, когда находился вне времени, вместе с Охранителем. Вседержитель предотвратил бы эту погибель еще на тысячу лет.

Убить одного человека. Свершить возмездие, но ценой скольких еще смертей? Он и Мэйр сбежали из этого городка. Позже он узнал, что сюда приходили инквизиторы, пытали многих людей, с которыми они успели пообщаться, и убили немало в поисках ответов.

Он убивает, и они убивают в свой черед. Он мстит, и месть возвращается десятикратно.

«Ты мой, Выживший».

Он схватился за дверную ручку, но не смог сделать ничего, только получить представление о том, как она выглядит. Он не мог сдвинуть ее с места. К счастью, ему удалось сквозь дверь протиснуться внутрь. Там он резко остановился, чуть не упал, когда с изумлением понял, что комната занята. Одинокая душа – светящаяся, значит человек в Физической реальности, а не в этой – лежала на койке в углу.

Они с Мэйр поспешно покинули это место и были вынуждены спрятать кое-что из пожитков в дыре за камнем в очаге. Теперь они исчезли; он украл их после смерти Мэйр, после своего побега из Ям Хатсина и обучения у странного старого алломанта по имени Джеммел.

Он обошел человека и подошел к маленькому очагу. Когда он вернулся за спрятанными монетами, то был уже на пути в Лютадель, переполненный грандиозными планами и опасными идеями. Он забрал деньги, но нашел больше, чем предполагал: рядом с кошельком был дневник Мэйр.

– Если бы я умер, – сказал Кельсер вслух, – если бы я позволил втянуть себя в то, другое место… Я бы сейчас был с Мэйр, верно?

Нет ответа.

– Охранитель! – крикнул Кельсер. – Ты знаешь, где она? Видел, как она ушла в ту тьму, о которой ты говорил? В то место, куда люди отправляются после этой жизни? Я был бы с ней, не так ли, если бы позволил себе умереть?

И снова Охранитель не ответил. Его разум, конечно, пребывал не во всех местах, даже если с сущностью дело обстояло именно так. Учитывая то, как беспорядочно он вел себя в последнее время, его разум, возможно, не был полностью единым. Кельсер вздохнул, оглядывая комнатку.

Затем он отступил назад, осознав, что человек на койке сел и озирается по сторонам.

– Чего тебе надо? – рявкнул Кельсер.

Очертания дернулись. Человек его услышал?

Кельсер подошел к светящейся фигуре и, прикоснувшись к ней, увидел перед собой старого нищего с жидкой бородой и дикими глазами. Мужчина что-то бормотал себе под нос, и Кельсер, прикасаясь к нему, разобрал несколько слов.

– В моей башке, – пробормотал мужчина. – Пошел вон из моей башки.

– Ты меня слышишь, – сказал Кельсер.

Нищий снова вздрогнул.

– Проклятый шепот, – сказал он. – Пошел вон из моей башки!

Кельсер опустил руку. Он видел это изнутри импульсов. Иногда безумцы шептали то, что слышали от Разрушителя. Но похоже, они слышали и Кельсера.

Сможет ли он использовать этого человека?

«Джеммел иногда бормотал что-то подобное, – понял Кельсер, чувствуя озноб. – Я всегда думал, что он сумасшедший».

Кельсер попытался еще что-то сказать нищему, но тщетно. Безумец продолжал дергаться и бормотать, однако толком не отвечал.

В итоге Кельсер покинул комнату. Он был рад, что нищий отвлек его от воспоминаний об этом месте. Он порылся в кармане, но потом вспомнил, что у него больше нет рисунка Мэйр. Он оставил его Вин.

Он знал ответ на вопросы, которые только что задавал Охранителю. Отказавшись принять смерть, Кельсер отказался и от возвращения к Мэйр. Если только по ту сторону искаженного пространства царила не пустота. Если только оно как раз и представляло собой смерть, подлинную и окончательную.

Не могла же она ожидать, что он просто сдастся, позволит тьме себя засосать? «Все остальные, кого я видел, ушли добровольно, – подумал Кельсер. – Даже Вседержитель. Почему я должен настаивать на том, чтобы остаться?»

Дурацкий вопрос. Бесполезный. Он не мог уйти, когда мир в такой опасности. И он не позволит себе умереть, даже ради того, чтобы воссоединиться с ней.

Он покинул город, снова повернул на запад и продолжил бег.

3

Кельсер опустился на колени рядом со старым кухонным очагом, который больше не горел и в этой реальности представлял собой кучу темных, холодных поленьев. Он обнаружил, что очень важно останавливаться каждые несколько недель или около того, чтобы передохнуть. Он бежал… ну, уже очень давно.

Сегодня он намеревался наконец разгадать загадку. Он схватил туманные остатки старого костра. Он сразу же увидел их в реальном мире, но пробился сквозь образ, чувствуя что-то за его пределами.

Не только образы, но и ощущения. Даже эмоции. Холодное дерево, которое каким-то образом помнило тепло. Этот огонь был мертв в обители живых людей, но он желал гореть снова.

Это было странное ощущение – осознавать, что у бревен могут быть желания. Этот огонь пылал в течение многих лет, питая семьи многих скаа. Бесчисленные поколения сидели перед этой ямой в полу. Они поддерживали огонь постоянно. Они смеялись, наслаждаясь краткими мгновениями радости.

Огонь дал им это. Он жаждал сделать то же самое снова. К несчастью, люди ушли. В эти дни Кельсер находил все больше и больше заброшенных деревень. Пеплопады продолжались дольше обычного, и Кельсер время от времени ощущал дрожь под ногами, даже в этой реальности. Землетрясения.

Он мог бы помочь этому огню.

«Гори снова, – велел Выживший. – Будь снова теплым».

В Физической реальности этого не произойдет, но все, что случалось там, могло проявиться здесь. Огонь на самом деле не был живым, однако люди, которые когда-то здесь обитали, воспринимали его таким. Знакомым, теплым другом.

«Гори…»

Свет вырвался из пальцев, хлынул из рук, и появилось пламя. Кельсер быстро отбросил его, шагнул назад и ухмыльнулся, глядя на потрескивающее сияние. Оно было очень похоже на костер, который Наж и Крисс носили с собой; сами поленья появились с этой стороны, окруженные пляшущими языками пламени.

Огонь. Ему удалось добыть огонь в мире мертвых. «Неплохо, Кел», – подумал он, опускаясь на колени. Сделав глубокий вдох, он сунул руку в огонь и ухватился за середину поленьев, затем сжал кулак, захватывая кусочек тумана, который составлял сущность этого костра. Тот сложился в несколько раз и исчез.

Кельсер накрыл ладонью маленькую пригоршню тумана. Он чувствовал ее, как чувствовал землю под собой. Пружинистая, но вполне реальная, если только не давить слишком сильно. Он спрятал душу костра в карман, уверенный, что она не вспыхнет, если он не прикажет ей так поступить.

Он покинул лачугу скаа и вышел на плантацию. Он не бывал здесь раньше – так далеко на запад они с Джеммелом не забирались. Плантации здесь состояли из странных прямоугольных зданий, низких и приземистых, но у каждого был большой внутренний двор. Он вышел на улицу, которая проходила среди дюжины таких же лачуг.

В общем, скаа здесь жилось лучше, чем во внутренних доминионах. В той же степени, в какой человеку лучше утонуть в пиве, чем в кислоте.

С неба сыпался пепел. Кельсер не видел его в первые дни пребывания в этой реальности, но теперь научился различать. Каждая падающая частица превращалась в крошечный, едва заметный завиток тумана. Кельсер перешел на бег, и пепел закружился вокруг него. Некоторые частицы прошли сквозь него, оставив впечатление, что он и сам сделался пеплом. Сгоревшая оболочка, труп, превратившийся в несомые ветром хлопья сажи.

Землю вокруг покрывал слишком толстый слой пепла. В этих краях его не должно быть так много. Пепельные горы остались в отдалении; судя по тому, что Кельсер узнал за время странствий, пеплопады тут случались один или два раза в месяц. По крайней мере, так было до пробуждения Разрушителя. Некоторые деревья еще держались: он видел их тени и души, туманные очертания, светившиеся так же, как и души людей.

По дороге шли люди, направляясь на запад, к прибрежным городам. Скорее всего, их аристократы уже сбежали в ту же сторону, испуганные внезапным усилением пеплопадов и прочими признаками погибели. Проходя мимо, Кельсер вытянул руку и коснулся каждого, чтобы составить представление о нем.

Молодая мать, хромая из-за сломанной ступни, ковыляла, прижимая к груди новорожденное дитя.

Пожилая женщина, сильная, как и положено старой скаа. Слабых часто оставляли умирать.

Молодой веснушчатый мужчина в красивой рубашке. Скорее всего, он ее украл из поместья лорда.

Кельсер высматривал признаки безумия или бреда. Он убедился, что такие люди часто могли слышать его, хотя душевное расстройство не всегда было очевидным. Многие, казалось, не могли разобрать конкретных слов, вместо них слышали некий призрачный шепот. Смутный образ.

Он ускорился, оставив горожан позади. В этом краю было немало путников, судя по тому, как светился туман впереди. За месяцы бега Кельсер начал понимать – и даже в какой-то степени принимать – Когнитивную реальность. Была определенная свобода в том, чтобы беспрепятственно проходить сквозь стены, заглядывать в жилища людей и их жизни.

Но он был так одинок.

Он старался не думать об этом. Он сосредоточился на беге и предстоящем испытании. Из-за того, как здесь текло время, он не ощущал, что прошли месяцы. На самом деле этот опыт был гораздо предпочтительнее, чем тот год, на протяжении которого он терзался в Источнике, теряя рассудок.

Однако он скучал по людям. Кельсеру нужны были люди, разговоры, друзья. Без них он чувствовал себя иссохшим. Чего бы он только не отдал за то, чтобы Охранитель, пусть и не в своем уме, явился и заговорил с ним. Даже тот Бродяга с белыми волосами стал бы желанной передышкой от туманной пустоши.

Он пытался найти сумасшедших, чтобы иметь возможность хоть как-то общаться с другими живыми существами, пусть в этом общении и было мало смысла.

«По крайней мере, я хоть что-то приобрел», – подумал Кельсер. Карманный костер. Когда он выберется из этой передряги – а он обязательно выберется, – ему наверняка будет что рассказать.

4

Кельсер, Выживший и поправший смерть, наконец поднялся на последний холм и увидел раскинувшееся перед ним невероятное зрелище. Земля.

Она поднималась из тумана, зловещая, темная и обширная. Она выглядела менее живой, чем подвижный бело-серый туман внизу, но до чего же приятно было ее узреть.

Он испустил долгий вздох облегчения. Последние несколько недель давались ему все труднее и труднее. Мысль о том, чтобы снова бежать, вызывала тошноту, а одиночество рисовало призраков в колеблющемся тумане, рождало голоса в безжизненном ничто вокруг.

Он сильно изменился по сравнению с тем, каким покинул Лютадель. Он воткнул посох в землю рядом с собой – он подобрал эту штуку у тела мертвого беженца в реальном мире, уговорил ожить, дав ему новый дом и нового хозяина, которому можно послужить. То же самое относилось и к плащу, в который он кутался, обтрепанному по краям почти как туманный плащ.

С ранцем, который он нес, вышло иначе: Кельсер взял его из заброшенной лавки. У этой вещи еще не было хозяина. Она считала своим предназначением лежать на полке и быть объектом восхищения. Так или иначе, компаньон из ранца вышел сносный.

Кельсер устроился поудобнее, отложил посох и порылся в ранце. Пересчитал сгустки тумана, которые держал плотно свернутыми. На этот раз никто не исчез, вот и славно. Когда объект восстанавливался – или, что еще хуже, уничтожался – в Физической реальности, его Самость менялась, и дух возвращался к месту расположения тела.

Лучше всего были брошенные предметы. Те, которыми владели долгое время, так что у них была сильная Самость, но в настоящее время не было никого в Физической реальности, чтобы заботиться о них. Он вытащил клубок тумана, который был его костром, развернул и окунулся в тепло. Костер истирался, бревна покрылись дымчатыми дырами. Кельсер мог только догадываться, что унес его слишком далеко от изначального места, и это расстояние огорчало душу костра.

Он вытащил еще один клубок тумана, который развернулся в руке, превратившись в кожаный бурдюк с водой. Он сделал большой глоток. Это не принесло ему никакой пользы; вода исчезла вскоре после того, как ее вылили, и он, казалось, не нуждался в питье.

Он все равно выпил. Вода приятно освежала губы и горло. Это позволяло ему притворяться живым.

Он съежился на склоне холма, глядя на новую границу, потягивая призрачную воду рядом с душой огня. Его опыт в царстве богов – тот миг вне времени – был теперь далеким воспоминанием… но, честно говоря, он ощущался далеким с той секунды, когда Кельсер выпал из него. Блестящие Связи и объемлющие вечность откровения немедленно растаяли, словно туман в преддверии рассвета.

Ему нужно было добраться до этого места. А что потом… он понятия не имел. Где-то там были люди, но как он их найдет? И что сделает, когда обнаружит их?

«Мне нужно то, что у них есть, – подумал Кельсер, делая еще глоток из бурдюка. – Но они мне это не отдадут». Он знал наверняка. Чем же они владели? Знанием? Как он мог обмануть кого-то, если даже не имел понятия, говорят ли они на его языке?

– Распадалец? – спросил Кельсер просто для проверки. – Охранитель, ты здесь?

Нет ответа. Он вздохнул, убирая бурдюк с водой. Он оглянулся через плечо в ту сторону, откуда пришел.

Затем вскочил на ноги, выдернул нож из ножен на боку и развернулся так, что костер оказался между ним и тем, кто там стоял. Фигура с яркой, огненно-рыжей шевелюрой была одета в мантию. На лице пришлеца играла добродушная улыбка, но Кельсер видел, что под кожей у него колючки. Острые паучьи лапки, тысячи лапок, тыкались в кожу изнутри, отчего на поверхности постоянно выступали беспорядочные узоры.

Марионетка Разрушителя. Та самая, которую это существо сотворило, чтобы подсунуть Вин.

– Привет, Кельсер, – произнес Разрушитель губами куклы. – Мой коллега недоступен. Но если пожелаешь, я передам ему весточку от тебя.

– Не подходи, – сказал Кельсер, размахивая ножом и инстинктивно потянувшись к металлам, которые больше не мог жечь. Проклятье, как ему этого не хватало.

– О Кельсер, – сказал Разрушитель. – Не подходить? Я повсюду вокруг тебя – я воздух, которым ты как будто дышишь, и земля под твоими ногами. Я в этом ноже и в самой твоей душе. Как именно я должен «не подходить»?

– Можешь говорить что хочешь, но я тебе не принадлежу. Я не твой!

– Почему ты так сопротивляешься? – спросил Разрушитель, прогуливаясь вокруг костра. Кельсер пошел в противоположном направлении, сохраняя дистанцию между собой и этим существом.

– О, я не знаю, – сказал Кельсер. – Возможно, потому, что ты – злая сила, что несет погибель и боль.

Разрушитель резко остановился, как будто обиделся.

– Фи, как некрасиво! – Он развел руками. – Смерть – это не зло, Кельсер. Смерть необходима. Все часы должны остановиться, каждый день обязан закончиться. Без меня нет жизни, и никогда бы не было. Жизнь – это перемены, их-то я и олицетворяю.

– А теперь ты покончишь с ней.

– Таков был мой дар, – сказал Разрушитель, протягивая руку к Кельсеру. – Жизнь. Чудесная, прекрасная жизнь. Радость новорожденного, гордость родителя, удовлетворение от хорошо сделанной работы. Это все от меня.

Но все кончено, Кельсер. Эта планета – пожилой человек, проживший жизнь сполна, а теперь испускающий последние вздохи. Нет ничего плохого в том, чтобы дать ему отдых, которого он требует. Это будет милосердно.

Кельсер посмотрел на протянутую ладонь, которая колыхалась от пауков, кишащих внутри.

– Впрочем, с кем я разговариваю? – Разрушитель вздохнул и отдернул руку. – С человеком, который не хотел принять свой конец, даже если душа жаждала его, даже если жена жаждала, чтобы он присоединился к ней в Потустороннем мире. Нет, Кельсер. Я не думаю, что ты поймешь необходимость конца. Так что продолжай считать меня злым, если тебе так хочется.

– Неужели ты бы так сильно пострадал, – сказал Кельсер, – если бы подарил нам еще немного времени?

Разрушитель рассмеялся.

– Ты, как подобает вору, вечно ищешь возможность выкрутиться. Нет, я уже не раз давал отсрочку. Итак, я полагаю, в передаче сообщения нет нужды?

– Ну что ты, – возразил Кельсер. – Скажи Распадальцу, пусть возьмет что-нибудь длинное, твердое и острое, а потом воткнет тебе в зад.

– Можно подумать, он сумел бы причинить вред даже мне. Ты осознаешь, что, если бы это зависело от него, никто бы не старел? Никто бы не думал и не жил? Будь его воля, вы все застыли бы навечно, не в силах действовать, чтобы не навредить друг другу.

– Значит, ты его убиваешь.

– Как я и сказал, – с усмешкой ответил Разрушитель. – Это милосердие. Для старика, чьи годы расцвета давным-давно миновали. Но если все, что ты собираешься сделать, – это оскорблять меня, то мне пора. Жаль, что ты окажешься на этом острове, когда придет конец. Полагаю, тебе бы хотелось поприветствовать остальных, когда они умрут.

– Конец не может быть так близко.

– Но, к счастью, он таков. Впрочем, даже если бы ты мог чем-то помочь, ты здесь бесполезен. Какой позор.

«Конечно, – подумал Кельсер. – И ты пришел сюда, чтобы сказать мне это, вместо того чтобы спокойно радоваться, что я отвлекся на свои поиски».

Кельсер с первого взгляда опознал расставленную западню. Разрушитель хотел, чтобы он поверил, будто конец близок и приходить сюда бессмысленно.

Значит, на самом деле все наоборот.

«Охранитель сказал, что он не сможет пойти туда, куда пойду я, – подумал Кельсер. – А ведь Разрушитель подчиняется схожим правилам – по крайней мере, до тех пор, пока этот мир не уничтожен».

Может быть, впервые за много месяцев он сможет сбежать от клубящегося неба и глаз божества-губителя. Он отсалютовал Разрушителю, убрал костер и зашагал вниз по склону.

– Бежишь, Кельсер? – сказал Разрушитель, появляясь на склоне холма, стоя со сложенными руками рядом с тропой Кельсера. – Ты не можешь удрать от судьбы. Ты привязан к этому миру и ко мне.

Кельсер продолжал идти, и Разрушитель появился у подножия холма в той же позе.

– Эти дураки в крепости не смогут тебе помочь, – заметил Разрушитель. – Я думаю, что, как только этот мир достигнет своего конца, я нанесу им визит. Они слишком долго существовали за пределами того, что правильно.

Кельсер остановился на краю новой земли из темного камня, как в том озере, ставшем островом. Этот был еще больше. Океан превратился в континент.

– Я убью Вин, пока тебя не будет, – прошептал Разрушитель. – Я убью их всех. Подумай об этом, Кельсер, по дороге. Когда вернешься, если будет куда возвращаться, ты можешь мне понадобиться. Спасибо за все, что ты сделал для меня.

Кельсер вышел на океанский континент, оставив Разрушителя на берегу. Он почти видел тонкие нити силы, которые оживляли марионетку, давая голос ужасной силе.

Проклятие. Его слова были ложью. И Кельсер это знал.

Но они все равно ранили.

Часть пятая

Айри

1

Кельсер надеялся, что солнце вернется, как только Разрушитель исчезнет с неба, но, пройдя достаточно далеко, он, казалось, оставил свой мир позади – и светило вместе с ним. Небо здесь выглядело пустой чернотой. В конце концов Кельсеру удалось с помощью лоз привязать угасающий костер к концу посоха, который превратился в импровизированный факел.

Это было странно – идти по темной земле, держа посох с костром наверху. Но поленья не развалились, и штуковина оказалась не такой тяжелой, как следовало бы. И не такой горячей, особенно если Кельсер, вынимая ее наружу, не приказывал ей полностью проявиться.

Повсюду вокруг него росли растения, реальные на ощупь и на глаз, хотя и странные: одни с буровато-красными отростками, другие с широкими листьями. Множество деревьев – этакие джунгли экзотических растений.

Здесь иной раз попадались клочки тумана. Присев на корточки, чтобы их поискать, он обнаруживал маленьких светящихся духов. Рыбы, морские растения. Они проявлялись над землей, хотя в океане, на той стороне, наверняка находились в глубинах. Однажды Кельсер встал, держа в руке душу огромного глубоководного существа, похожего на рыбу, только размером со здание, и ощущая ее тяжеловесную мощь.

Это казалось нереальным, но такова была теперь его жизнь. Он бросил рыбью душу и продолжил пробираться сквозь растения высотой по пояс, озаряя путь горящим посохом.

Удаляясь от берега, он все сильнее чувствовал, как нечто тянет к себе его душу. Так проявлялись связи с миром, который он оставил позади. Кельсер знал, не прибегая к экспериментам, что это притяжение в конце концов станет достаточно сильным и не даст ему уйти прочь от берега.

Он мог бы это использовать. Притяжение было инструментом, позволяющим судить, удаляется ли он от своего мира, или же его развернуло во мраке. Теперь, когда у него не было каналов и дорог, с помощью которых можно ориентироваться, иная навигация сделалась маловозможной.

Судя по притяжению души, он держал путь наружу, прочь от родного мира. Он не был полностью уверен, что именно там найдет свою цель, но это казалось лучшим выбором.

Он брел сквозь джунгли несколько дней, потом заросли начали редеть. Наконец он добрался до места, где растения росли лишь изредка. Их сменили странные каменные образования, похожие на стеклянные скульптуры. Зазубренные штуковины часто достигали десяти футов и более в высоту. Он не знал, что они собой представляют. Он перестал проходить мимо рыбьих душ, и здесь, казалось, не было ничего живого ни в том ни в другом мире.

Притяжение к оставшемуся позади материку было все труднее преодолевать. Кельсер уже забеспокоился, что придется повернуть назад, когда наконец заметил что-то новое.

Свет на горизонте.

2

Красться намного проще, когда у тебя, в строгом смысле слова, нет тела.

Кельсер двигался молча, избавившись от плаща и посоха. Он оставил ранец позади, и хотя здесь попадались кое-какие растения, он мог пройти сквозь них, даже не шелестя листьями.

Впереди пульсировала светом крепость из белого камня. Не город, но, с точки зрения Кельсера, достаточно похоже. Свет был странным: он не горел и не мерцал, как открытый огонь. Может, это какая-то разновидность калильного прожектора?[54] Он подобрался ближе и остановился возле диковинного скального образования, подобные здесь встречались очень часто. У него были крючковатые шипы, направленные книзу и похожие на ветви.

Сами стены крепости слабо светились. Это – туман? Казалось, он был другого оттенка, слишком синий. Держась в тени скальных образований, Кельсер обогнул строение, направляясь к более яркому источнику света в отдаленной части.

Им оказался огромный светящийся шнур толщиной с большой ствол дерева. Тот пульсировал с медленной, ритмичной силой, и свет, который он испускал, был того же оттенка, что и стены, только намного ярче. Казалось, это – некий энергетический канал, и он уходил вдаль, видимый в темноте на многие мили.

Шнур проникал в крепость через большие ворота в задней части. Когда Кельсер подкрался ближе, то обнаружил, что по каменным стенам бегут маленькие энергетические линии. Они разветвлялись и делались все тоньше, как светящаяся паутина вен.

Крепость была высокой, внушительной, словно твердыня Лютадели, – но без украшений. Вокруг нее не было отдельных укреплений, сами стены оказались отвесными и гладкими. Наверху двигались стражники, и, когда один прошел мимо, Кельсер бросился на землю. Он смог полностью погрузиться в нее, став почти невидимым, хотя для этого ему пришлось запустить руки внутрь и тянуть себя вниз, пока не осталась видна только макушка головы.

Охранники его не заметили. Он выбрался из-под земли и медленно подошел к основанию крепостной стены. Он прижал ладонь к светящемуся камню и воспринял образ скалы где-то далеко отсюда, в ином месте. Край был незнакомым, с поразительными растениями зеленого цвета. Он ахнул и отдернул руку.

Это были не камни, а духи камней – как его дух пламени. Их привезли сюда и превратили в здание. Внезапно Кельсер почувствовал себя не таким уж умным из-за того, что нашел себе посох и мешок.

Он снова прикоснулся к камню, глядя на зеленый пейзаж. Вот о чем говорила Мэйр, о земле с открытым голубым небом. «Другая планета, – решил он. – Та, которую не постигла наша судьба».

На мгновение он проигнорировал образ этого места, проталкивая пальцы сквозь дух камня. Странно, но камень сопротивлялся. Кельсер стиснул зубы и надавил сильнее. Ему удалось погрузить пальцы примерно на два дюйма, но он не мог заставить их двигаться дальше.

«Все дело в этом свете, – подумал он. Сияние отталкивало руку. – Немного похоже на свет души».

Итак, он не мог протиснуться сквозь стену. И что теперь? Он отступил в тень, чтобы поразмыслить. Может, попытаться проскользнуть в ворота? Он обогнул крепость, обдумывая это в течение короткого времени, а потом вдруг почувствовал себя глупо. Он снова поспешил к стене и прижал ладонь к камням, погрузив пальцы на несколько дюймов. Затем вытянул руку и сделал то же самое с другой ладонью.

И начал карабкаться.

Хотя ему очень не хватало возможности пустить в ход стальное отталкивание, новый метод оказался весьма эффективным. Он мог хвататься за стену везде, где хотел, и тело было почти невесомым. Карабкаться оказалось легко, пока он сохранял концентрацию. Эти образы краев с зелеными растениями очень отвлекали. Ни пылинки пепла в поле зрения.

В глубине души он всегда считал цветок Мэйр плодом воображения. И хотя это место выглядело странно, оно привлекало чуждой красотой. В нем ощущалось что-то неимоверно заманчивое. К несчастью, стена, как и прежде, пыталась выплюнуть его пальцы обратно, и поддержание хватки требовало большого внимания. Он продолжал двигаться; насладиться роскошной картиной зеленой травы и приятных холмов можно будет в другой раз.

На верхнем этаже нашлось достаточно большое окно, чтобы в него можно было пролезть, и это хорошо. От стражников на вершине крепости было бы трудно увернуться. Кельсер проскользнул в окно и очутился в длинном каменном коридоре, освещенном паутиной энергии, бегущей по стенам, полу и потолку.

«Энергия не дает камням исчезнуть», – подумал Кельсер. Все души, которые он принес с собой, начали разрушаться, но эти камни были твердыми и целыми. Крошечные линии силы удивительным образом поддерживали духов камня и, возможно как побочный эффект, не давали таким, как Кельсер, проходить сквозь стены.

Он прокрался по коридору. Он не знал, что именно ищет, но вряд ли выяснил бы что-то еще, сидя снаружи и выжидая.

Сила, проходящая через это место, по-прежнему дарила ему видения другого мира – и, как он с неудовольствием понял, энергия, казалось, пронизывала его. Смешиваясь с собственной энергией его души, которую уже затронула сила у Источника. Спустя считаные мгновения он начал думать, что это место с зелеными растениями выглядит нормальным.

Он услышал голоса, эхом отдающиеся в коридоре, говорящие на странном языке с гнусавым тоном. Сосредоточившись, Кельсер вылез в окно и вцепился в стену снаружи.

Двое стражников поспешили по коридору, и, когда прошли мимо, стало видно, что они одеты в длинные бело-голубые накидки и держат на плечах пики. У них была светлая кожа, и они выглядели так, словно явились из доминиона – если бы не странный язык. Они говорили энергично, и когда слова достигли его, Кельсер подумал… ему показалось, что он может кое-что разобрать.

«Да. Они говорят на языке открытых полей, зеленых растений. На языке того мира, откуда взялись камни и источник этой силы…»

– …Почти уверен, он что-то видел, господин, – говорил один охранник.

Эти слова поразили Кельсера. С одной стороны, он чувствовал, что они должны быть неразборчивы. С другой стороны, он сразу понял, что они означают.

– Как мог тренодиец проделать весь этот путь сюда? – сердито проговорил второй охранник. – Бессмыслица какая-то, честное слово.

Они прошли через двери в другом конце коридора. Кельсер с любопытством забрался обратно. Может быть, охранник видел его снаружи? Это не было похоже на общую тревогу, если его и заметили, то лишь мельком.

Он раздумывал, не сбежать ли, но вместо этого решил последовать за стражниками. Хотя большинство воров-новичков старались избегать охранников во время проникновения, опыт Кельсера показывал, что за ними стоит идти по пятам, потому что они всегда держатся поближе к самым важным вещам.

Он сомневался, что они причинят ему вред, хотя и решил, что лучше не выяснять этого наверняка, поэтому держался на приличном расстоянии от охранников. Миновав несколько каменных коридоров, они подошли к двери и вошли внутрь. Кельсер подкрался, приоткрыл ее и был вознагражден видом большой комнаты, где небольшая группа охранников устанавливала странное устройство. Большой желтый драгоценный камень размером с кулак Кельсера сиял в центре – даже ярче, чем стены. Этот драгоценный камень окружала решетка из золотистого металла, удерживающая его на месте. В общем, он был размером с настольные часы.

Кельсер наклонился вперед, прячась за дверью. Этот драгоценный камень… он должен был стоить целое состояние.

Другая дверь в комнату – напротив него – распахнулась, несколько охранников вздрогнули и отдали честь. Существо, которое вошло, казалось… ну, в основном человеком. Сморщенная, высохшая женщина с поджатыми губами, лысым черепом и серебристо-темной кожей. Она слабо светилась тем же спокойным бело-голубым светом, что и стены.

– Что происходит? – рявкнуло существо на языке зеленых растений.

Капитан стражи отдал честь.

– Возможно, это ложная тревога, древняя. Маод говорит, он видел что-то снаружи.

– Похоже на человека, древняя, – пропищал другой стражник. – Я сам видел. Он прощупывал стену, погрузив пальцы в камень, но получил отпор. Затем он отступил, и я потерял его из виду в темноте.

Значит, его видели. Проклятье. По крайней мере, они, похоже, не знали, что он прокрался в здание.

– Ну-ну, – протянуло древнее существо. – Моя предусмотрительность теперь не кажется такой уж глупой, не так ли, капитан? Силы Тренодии желают выйти на авансцену. Включите устройство.

У Кельсера душа ушла в пятки. Что бы это устройство ни делало, он подозревал, что оно не пойдет ему на пользу. Он повернулся и побежал по коридору к окну. Позади него мощный золотой свет драгоценного камня померк.

Кельсер ничего не почувствовал.

– Ну что ж, – раздался сзади голос капитана. – Никого из Тренодии в пределах дневного перехода отсюда. Похоже, все-таки ложная тревога.

Кельсер замешкался в пустом коридоре. Затем осторожно подкрался назад, заглянул в комнату. Стражники и сморщенное существо стояли вокруг устройства с недовольным видом.

– Я не сомневаюсь в вашей предусмотрительности, древняя, – продолжал капитан стражи. – Но я доверяю своим силам на границе с тренодийцами. Здесь нет теней.

– Возможно, – ответило существо, положив пальцы на драгоценный камень. – Возможно, кто-то и был, но охранник ошибся насчет того, что это Когнитивная тень. Пусть стражи будут начеку и оставят устройство включенным на всякий случай. Подобное совпадение кажется мне слишком своевременным, чтобы быть случайным. Я должна поговорить с остальными айри.

Когда она произнесла это слово, Кельсер понял его значение на языке зеленых растений. Оно означало «возраст», и он вдруг увидел странный символ, состоящий из четырех точек и нескольких изогнутых линий, похожих на рябь на поверхности реки.

Кельсер тряхнул головой, отгоняя видение. Существо двигалось в направлении Кельсера. Он отпрянул в сторону, едва успев добраться до окна и вылезти наружу, когда существо толкнуло дверь и зашагало по коридору.

«Новый план, – решил Кельсер, вися снаружи на стене и чувствуя себя совершенно беззащитным. – Следуй за странной дамой, отдающей приказы».

Он пропустил ее на некоторое расстояние вперед, затем вошел в коридор и тихонько двинулся следом. Она прошла по внешнему коридору до самого конца, где была охраняемая дверь. Старуха в нее вошла, а Кельсер, задумавшись на мгновение, вылез в другое окно.

Надо быть осторожнее: если стражники наверху еще не следят за стенами, то скоро будут. К сожалению, он сомневался, что сможет пройти через этот дверной проем, не натравив на себя всех охранников. Вместо этого он полз вдоль внешней стены крепости, пока не добрался до следующего окна за охраняемой дверью. Оно было меньше, чем другие, через которые он пролезал, и скорее походило на бойницу для лучника, чем на настоящее окно. К счастью, оно вело в комнату, куда вошла странная женщина.

Внутри сидела целая группа таких же существ и дискутировала. Кельсер прижался к бойнице и заглянул внутрь, опасливо цепляясь за стену футах в пятидесяти над землей. У всех существ была такая же серебристая кожа, хотя двое выглядели чуть темнее остальных. Их было трудно отличить друг от друга: все очень старые, мужчины – совершенно лысые, женщины – почти лысые. На всех были одинаковые необычные балахоны – белые, с капюшоном и серебряной вышивкой на манжетах.

Любопытно, что свет от стен в комнате был более тусклым. Это оказалось особенно заметно вблизи сидевшего или стоявшего существа. Как будто они… впитывали его.

Кельсер, по крайней мере, узнал властную женщину, с высохшими губами и длинными пальцами. На ее одеянии была более толстая серебряная лента.

– Надо поспешить, – говорила она остальным. – Я не считаю, что этот инцидент был случайным совпадением.

– Чушь, – отрезал сидящий мужчина, державший в руке чашку со светящейся жидкостью. – Ты всегда хватаешься за всякие истории, Алоноя. Не всякое совпадение – это признак того, что кто-то черпает Удачу.

– А ты не согласен, что лучше быть осторожным? – спросила Алоноя. – Мы зашли слишком далеко, работали слишком усердно, чтобы позволить призу ускользнуть сейчас.

– Сосуд Сохранения на грани гибели, – сказала другая женщина. – Наше окно для удара приближается.

– Целый Осколок, – сказала Алоноя. – Он будет нашим.

– А если тот, кого заметили стражники, – агент Разрушителя? – спросил сидящий. – Если наши планы раскрыты? Может быть, Сосуд Разрушения прямо сейчас устремил на нас свой взор.

Алоною это встревожило: она посмотрела вверх, как бы ища в небе наблюдающие глаза Осколка. Опомнившись, она твердо сказала:

– Я воспользуюсь этой возможностью.

– Мы навлечем на себя его гнев в любом случае, – заметило другое существо. – Если один из нас Вознесется и станет Сосудом Сохранения, мы будем в безопасности. Никак иначе.

Кельсер поразмыслил над этим, пока существа молчали.

«Значит, кто-то другой может забрать Осколок. Распадалец почти мертв, но если кто-то сможет заполучить его силу, когда он испустит дух…»

Но разве Охранитель не говорил Кельсеру, что это невозможно?

«Ты все равно не смог бы удержать мою силу. Ты недостаточно Связан со мной».

Теперь он видел это воочию, в промежутке между мгновениями. Были ли эти существа каким-то образом Связаны с Охранителем, чтобы забрать его силу? Кельсер сомневался. Так в чем же заключался их план?

– Будем действовать, – сказал сидящий, глядя на остальных. Один за другим они кивнули. – Защити нас, Преданность. Мы будем действовать.

– Тебе не нужна Преданность, Эльрао, – сказала Алоноя. – У тебя буду я.

«Только через мой труп», – подумал Кельсер. Ну… в каком-то смысле.

– Значит, ускоряемся, – решил Эльрао, мужчина с кружкой. Он допил светящуюся жидкость и встал. – В хранилище?

Остальные кивнули. Они вместе вышли из комнаты.

Кельсер подождал, пока они уйдут, и попытался пролезть в окно. Оно было слишком маленьким для человека, но он уже не совсем человек. Он мог слиться с камнем на несколько дюймов, и с усилием ему удалось исказить свою форму, чтобы протиснуться в щель.

Наконец он ввалился в комнату, и плечи приняли прежнюю форму. От пережитого разболелась голова. Он сел, прислонившись к стене, и подождал, пока боль утихнет, прежде чем встать и тщательно обыскать помещение.

Он мало что нашел. Несколько бутылок вина, горсть драгоценных камней, небрежно оставленных в ящике. И то и другое оказалось реальным, а не душами, перенесенными в это пространство.

В комнате была дверь, ведущая во внутренние части крепости, – он сперва в нее осторожно заглянул, а потом проскользнул туда. Следующая комната выглядела более многообещающе. Это была спальня. Он порылся в ящиках и обнаружил несколько мантий, похожих на те, что носили иссохшие старики. А потом на маленьком столике у камина Кельсер сорвал банк. Книга набросков, заполненная странными символами, похожими на тот, который явился в одном из видений. Возникло смутное ощущение, что он может понять эти символы.

Да… Это были письмена, хотя большую часть страниц заполняли термины, которые он не понимал, даже когда мог прочитать сами значки. «Адональсиум», «Связь», «теория реальностей».

На последних страницах, однако, взгляду открылась кульминация заметок и набросков. Некое загадочное устройство в форме шара. Сломав его, можно было поглотить заключенную в нем силу, которая ненадолго устанавливала Связь с Охранителем – как те линии, которые он видел, когда оказался вне времени.

Таков был их план. Отправиться к месту смерти Охранителя, зарядить себя с помощью устройства и поглотить его силу – Вознестись, дабы занять место божества.

Дерзко. Именно такие планы и восхищали Кельсера. И теперь он наконец-то знал, что собирается украсть у этих айри.

3

Воровство представляло собой форму подлинной лести.

Что может быть приятнее, чем знать, что вещи, которыми ты обладаешь, интригуют, пленяют или достаточно важны, чтобы спровоцировать другого человека рискнуть всем ради них? Такова была цель жизни Кельсера – напоминать людям о ценности того, что они любят. Забирая это ценное себе.

Мелкие кражи его теперь не интересовали. Да, он присвоил драгоценные камни, которые нашел наверху, но больше из прагматизма, чем каких-либо иных соображений. С самых Ям Хатсина он не стремился красть обычные вещи.

Нет, он нынче воровал нечто куда более ценное. Кельсер воровал мечты.

Он присел снаружи крепости, спрятавшись между двумя изогнутыми шпилями из черного камня. Теперь он понимал цель постройки такого мощного здания на границе владений Охранителя и Разрушителя. Крепость защищала хранилище, внутри которого таилась невероятная возможность. Семя, которое при определенных обстоятельствах могло превратить человека в божество.

Добраться до него было почти невозможно. У них должны быть охранники, замки, ловушки и тайные устройства, которые он не мог ни предугадать, ни ожидать. Чтобы тайком проникнуть в хранилище и ограбить его, придется подвергнуть необычайному испытанию все свои навыки – и даже тогда он, скорее всего, потерпит неудачу.

Он решил не пытаться.

У больших, хорошо защищенных хранилищ была одна особенность: никто не держал в них собственность постоянно. Рано или поздно ею приходилось пользоваться, что давало людям вроде Кельсера шанс. Поэтому он ждал, готовился и планировал.

Это заняло около недели – считая дни по расписанию стражи, – но в конце концов из крепости вышла экспедиция. Большая процессия из двадцати человек ехала верхом, держа в руках фонари.

«Лошади, – подумал Кельсер, скользя в темноте, чтобы не отстать от процессии. – Такого я не ожидал».

Впрочем, двигались они не слишком быстро даже верхом. Он с легкостью поспевал следом, в особенности потому, что не уставал, как при жизни.

Он насчитал пятерых древних сморчков и пятнадцать солдат. Любопытно, что древние были одеты в почти одинаковые мантии с поднятыми капюшонами; их кожаные сумки на плечах и седельные вьюки тоже были похожи друг на друга.

«Приманки, – решил Кельсер. – Если кто-то нападет, они могут разделиться. И враг не будет знать, за кем последовать».

Кельсер мог этим воспользоваться, особенно учитывая, что он был относительно уверен, кто несет устройство Связи. Алоноя, властная женщина, которая казалась главной, была не из тех, кто позволяет власти проскользнуть сквозь ее тонкие пальцы. Она намеревалась стать Охранительницей; позволить коллеге нести устройство было бы слишком рискованно. Мало ли что придет ему на ум. Вдруг он захочет сам воспользоваться этой штукой?

Нет, оружие у нее. Вопрос только в том, как его отнять.

Кельсер размышлял над этим некоторое время. Он строил планы, пока шагал вслед за караваном, пересекая окутанный тьмой ландшафт.

Существует три основных вида воровства. Первый заключается в приставленном к горлу ноже и произнесенной шепотом угрозе. Во втором случае речь идет о ночном воровстве. А третий… ну, это была разновидность, которую Кельсер любил больше всего. Она включала циничное красноречие. Вместо ножа требовался беспорядок, а вместо того чтобы скрываться, работать надлежало в открытую.

Жертва наилучшего воровства должна сомневаться в том, что ее обокрали. Уйти с добычей – это славно, однако что толку, если на следующий день в твою дверь постучится городская стража. Он предпочел бы удрать с уловом вдвое меньше запланированного, но в уверенности, что обман не раскроется в ближайшие недели.

А настоящий подвиг – совершить такое хитроумное ограбление, что жертва даже не заметит пропажи.

Каждую ночь караван разбивал лагерь, в тревоге раскладывая спальные мешки вокруг костра, очень похожего на тот, что прятался в рюкзаке Кельсера. Древние доставали кувшины со светом, пили и восстанавливали яркость кожи. Они мало разговаривали; эти люди казались не столько друзьями, сколько группой аристократов, считавших друг друга союзниками по необходимости.

Каждый вечер, вскоре после трапезы, древние отправлялись спать. Они выставляли охрану, но не спали в палатках. Зачем палатки в таком краю? Не было дождя, чтобы от него прятаться, и почти не было ветра. Только темнота, шелест растений и один мертвец.

К сожалению, Кельсер не мог придумать, как добраться до оружия. Алоноя спала с сумкой в руках под присмотром двух охранников. Каждое утро она проверяла, на месте ли ее драгоценность. Как-то утром Кельсеру удалось мельком подсмотреть, что внутри горит свет. Значит, сумка – не приманка.

Что ж, он с этим разберется. Сперва надо будет посеять небольшое смятение. Он дождался подходящей ночи, а потом погрузился в землю, утопив свою сущность под поверхностью. Затем двинулся вперед сквозь скалу. Это было похоже на плавание в очень густой жидкой грязи.

Он приблизился к тому месту, где только что устроилась спать Алоноя, и высунул из земли губы. «Докс бы расхохотался, увидев это», – подумал Кельсер. Что ж, Выживший был слишком высокомерен, чтобы беспокоиться о своей гордости.

– Итак, – прошептал он на родном языке Алонои, – ты рассчитываешь завладеть силой Охранителя. По-твоему, ты лучше сумеешь сдерживать меня, чем это получилось у него?

Затем он спустился под землю. Там было темно, как ночью, но он слышал топот ног и потрясенные крики, вызванные его словами. Он отплыл на некоторое расстояние, затем приподнял ухо над землей.

– Это был Разрушитель! – говорила Алоноя. – Клянусь, это был его Сосуд. Он говорил со мной.

– Значит, он знает, – сказал какой-то древний. Кельсер подумал, что это Эльрао, человек, который бросил ей вызов в крепости.

– Твои подопечные должны были предотвратить это! – сказала Алоноя. – Ты же говорил, что они не дадут ему почувствовать устройство!

– Есть способы, позволяющие ему узнать о нас, не почувствовав шар, Алоноя, – сказала другая женщина. – Мое искусство обременительно.

– Проблема не в том, как он нас нашел, – сказал Эльрао. – Вопрос в том, почему он не уничтожил нас.

– Сосуд Сохранения все еще жив, – задумчиво произнесла другая женщина. – Возможно, это могло предотвратить прямое вмешательство Разрушителя.

– Мне это не нравится, – сказал Эльрао. – Я думаю, нам следует повернуть назад.

– Мы приняли решение, – возразила Алоноя. – Продвигаемся вперед. Никаких споров.

Суматоха в лагере в конце концов улеглась, и древние вернулись к спальникам, хотя большинство стражников бодрствовали больше обычного. Кельсер улыбнулся и снова пробрался к самой голове Алонои.

– Как бы ты хотела умереть, Алоноя? – прошептал он ей и нырнул под землю.

На этот раз они больше не спали. На другой день вся компания с сонными глазами продолжила путь. Ночью Кельсер снова не давал им покоя. И еще раз. Он превратил следующую неделю в ад для всей группы, нашептывая разным ее членам, обещая ужасные вещи. Он очень гордился многообразными способами, которые придумывал, чтобы отвлечь, напугать и расстроить их. У него не было возможности схватить сумку Алонои, – во всяком случае, они были с ней осторожнее, чем раньше. Однажды утром, когда они разбивали лагерь, ему удалось схватить другую сумку. В ней был поддельный стеклянный шар.

Кельсер продолжал свою кампанию раздора, и к тому времени, когда группа достигла густого леса из причудливых деревьев, их терпение лопнуло. Они огрызались друг на друга и уделяли меньше времени отдыху утром и ночью. Половина отряда была убеждена, что им следует повернуть назад, хотя Алоноя настаивала: если уж «Разрушитель» только разговаривает с ними, значит он не может их остановить. Она подтолкнула все более сомневающуюся группу вперед, к деревьям.

Именно этого Кельсер и добивался. В густых джунглях легко держаться впереди лошадей, проходя сквозь заросли, как будто их не было. Он обогнал отряд и устроил им небольшой сюрприз, затем вернулся и обнаружил, что они опять ссорятся. Отлично.

Он протиснулся в середину дерева, держа снаружи только руку, заведенную за спину, с ножом, который дал ему Наж. Когда вереница лошадей прошла мимо, он выставил эту руку вперед и ударил одно животное по боку.

Лошадь завопила, и в шеренге воцарился хаос. Люди в авангарде – нервы их были напряжены после недели, проведенной в мучениях от шепота Кельсера, – повернули назад. Солдаты кричали, предупреждая, что их атакуют. Древние гнали коней в разные стороны, и некоторые падали, спотыкаясь в подлеске.

Кельсер бросился через джунгли, догоняя авангард. Алоноя в основном держала лошадь под контролем, но в этих зарослях было еще темнее, чем снаружи, и фонари дико раскачивались от бега. Кельсер бросился мимо Алонои к тому месту впереди, где повесил свой плащ между двумя деревьями и привязал его лозами.

Он взобрался на дерево и потянулся за плащом, когда появились первые беглецы, изможденные и малочисленные. Он привязал свой костер внутри плаща и, когда они приблизились, оживил его. В результате горящая фигура в плаще внезапно возникла в воздухе над и без того измученным отрядом.

Они закричали, что Разрушитель нашел их, и разделились, пустив лошадей в беспорядочное бегство – кто в одну сторону, кто в другую.

Кельсер спрыгнул на землю и скользнул в темноту, держась параллельно Алоное и стражнику, которому удалось остаться с ней. Вскоре лошадь древней застряла в густом подлеске. Идеально. Кельсер метнулся в сторону и подобрал свои вещи, затем накинул мантию, которую нашел в крепости. Он продирался сквозь кусты, цепляясь одеждой за ветки, пока не оказался достаточно близко, чтобы Алоноя его увидела.

Затем он вышел так, чтобы она разглядела его получше, и окликнул ее, помахав рукой. Думая, что нашла большую группу своих людей, Алоноя и ее одинокий охранник направили лошадей к нему. Это, однако, только увлекло их прочь от спутников. Кельсер повел ее дальше, затем скрылся в темноту, потеряв ее и оставив их с охранником в одиночестве.

Оттуда он пробрался сквозь темный подлесок к остальным членам группы, призрачное сердце бешено колотилось.

Ах, как же ему всего этого не хватало!

Афера. Возбуждение от того, как человек повинуется тебе, точно флейта, как ты вертишь людьми, заставляешь ломать головы над загадками. Он спешил через лес, прислушиваясь к испуганным крикам, окликам солдат, фырканью и ржанию лошадей. На клочке густой растительности воцарилась демоническая дисгармония.

Неподалеку сморщенный старик собрал солдат и соратников, призывая их не терять головы, и повел обратно в том направлении, откуда они пришли, возможно, чтобы соединиться с теми, кто потерялся, когда караван распался.

Кельсер – все еще в мантии и с украденной сумкой через плечо – лег на землю у них на пути и стал ждать, пока кто-нибудь его заметит.

– Там! – крикнул охранник. – Это…

Кельсер опустился в землю, оставив одеяние и сумку позади. Стражник вскрикнул при виде древнего, который, по-видимому, растаял в воздухе.

Кельсер выполз из-под земли неподалеку, когда вся группа собралась вокруг его одежды и сумки.

– Она распалась, древний! – твердил стражник. – Я видел это собственными глазами.

– Это одеяние Алонои, – прошептала женщина, потрясенно прижимая руку к груди.

Еще один древний заглянул в сумку.

– Пусто, – сказал он. – Милосердный Доми… О чем мы только думали?

– Назад, – сказал Эльрао. – Назад! По коням! Мы уезжаем. Будь проклята Алоноя и эта ее идея!

Они исчезли в мгновение ока. Кельсер неспешно прошелся через лес и остановился рядом с брошенной одеждой, которую они не забрали, слушая, как основная часть экспедиции пробирается сквозь джунгли, торопясь убежать от него.

Он покачал головой, а затем сделал короткую прогулку через подлесок туда, где Алоноя и одинокий охранник теперь пытались следовать за основным отрядом, ориентируясь на звук. Учитывая все обстоятельства, у них это неплохо получалось.

Когда древняя отвернулась, Кельсер схватил стражника за шею и потащил в темноту. Мужчина дернулся, но Кельсер быстро применил удушающий захват и вырубил пленника без особых проблем. Он тихонько оттащил тело назад, затем вернулся и увидел одинокую древнюю, которая стояла с фонарем в руке рядом с лошадью и отчаянно вертелась на месте.

Джунгли стали пугающе тихими.

– Кто-нибудь? – позвала она. – Эльрао? Риина?

Кельсер ждал в тени, а крики становились все более и более неистовыми. В конце концов голос женщины сорвался. Она в изнеможении опустилась на землю посреди леса.

– Оставь это, – прошептал Кельсер.

Она подняла на него покрасневшие от страха глаза. Древняя или нет, она все еще боялась. Ее взгляд заметался, но Выживший слишком хорошо спрятался, чтобы старуха могла его заметить.

– Оставь это, – с нажимом повторил Кельсер.

Просить снова не пришлось. Она кивнула, дрожа, затем сняла сумку и открыла ее, вывалив оттуда большой стеклянный шар. Свет от него был ослепительным, и Кельсеру пришлось отступить назад, чтобы не выдать себя. Да, в этом шаре была сила, великая сила. Он был наполнен светящейся жидкостью, намного чище и ярче той, которую пили древние.

Женщина, в каждом движении которой сквозила усталость, шагнула к лошади, чтобы забраться в седло.

– Пешком, – скомандовал Кельсер.

Она всмотрелась в темноту, ища его, но не обнаружила.

– Я… – начала она и облизнула пересохшие губы. – Я могу служить тебе, Сосуд.

– Ступай, – приказал Кельсер.

Поморщившись, она отцепила седельные сумки и вяло перебросила их через плечо. Он не стал ее останавливать. Вероятно, ей нужны были эти банки со светящейся жидкостью, чтобы выжить, а он не желал ее смерти. Он лишь хотел, чтобы она была медленнее своих спутников. Как только она найдет их, они смогут сравнить истории и понять, что их обманули.

Или, возможно, не смогут. Алоноя ринулась в джунгли. Оставалось надеяться, что все придут к выводу, что Разрушитель действительно победил их. Кельсер подождал, пока она уйдет, затем подошел и поднял большой стеклянный шар. Похоже, открыть его можно было лишь одним способом – разбив.

Кельсер подержал светящийся шар перед собой и потряс, глядя на невероятный, завораживающий жидкий свет внутри.

Он так не развлекался уже целую вечность.

Часть шестая

Герой

1

Кельсер бежал по разоренному миру. Беда сделалась очевидной в тот миг, когда он покинул океан, ступив на туманную землю Последней империи. Перед ним предстали руины прибрежного города. Развалившиеся здания, разрушенные улицы. Весь город, казалось, соскользнул в океан – факт, который он не мог полностью осознать, пока не поднялся над городом и не заметил темные остатки зданий, торчащих из вывернутого наизнанку океана вдоль побережья.

Дальше становилось только хуже. Пустые города. Огромные груды пепла, проявлявшиеся с этой стороны как холмы, сквозь которые он бежал некоторое время, прежде чем понял, что это такое.

Через несколько дней пути домой он миновал небольшую деревню, где горстка светящихся душ жались друг к другу в одном здании. Он в ужасе наблюдал, как крыша рухнула, засыпав их пеплом. Сразу же погасли три огонька, и души трех покрытых пеплом скаа появились в Когнитивной реальности, их узы с физическим миром были перерезаны.

Охранитель не появился, чтобы приветствовать их.

Кельсер схватил за руку пожилую женщину, которая вздрогнула и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Вседержитель!

– Нет, – ответил Кельсер. – Но близко. Что происходит?

Она начала вытягиваться. Ее спутники уже исчезли.

– Это конец… – прошептала она. – Конец всего…

И она исчезла. Кельсер остался держать пустоту, встревоженный.

Он снова побежал. Он почувствовал себя виноватым, оставив лошадь в лесу, но, конечно, животному там было лучше, чем здесь.

Неужели он опоздал? Неужели Охранитель уже мертв?

Он бежал изо всех сил, вес стеклянного шара оттягивал ранец. Возможно, дело было в срочности, но его гонка стала еще целеустремленнее, чем в предыдущий раз. Он не хотел видеть рушащийся мир, смерть вокруг. По сравнению с этим истощение от бега было предпочтительнее, и поэтому он искал его, выжимая из себя силы до последней капли.

Он путешествовал дни за днями. Недели за неделями. Не останавливаясь, не глядя по сторонам. До тех пор, пока…

«Кельсер».

Он резко остановился на поле, усеянном пеплом. У него сложилось отчетливое впечатление, что физический мир затянут туманом. Светящимся туманом. Силой. В Когнитивной реальности он этого не видел, но ощущал.

– Распадалец? – спросил он, поднеся руку ко лбу. Неужели голос ему почудился?

«Не туда, Кельсер, – сказал голос, звучавший издалека. Но да, это был Охранитель. – Мы не… не… там…»

Сокрушительная тяжесть усталости обрушилась на Кельсера. Что это за место? Он повернулся, ища какой-нибудь ориентир, но здесь его было трудно найти. Пепел похоронил каналы; он вспомнил, как несколько недель назад плыл внутри земли, чтобы найти их. А в последнее время… он просто бежал…

– Где? – спросил Кельсер. – Распадалец?

«Так… устал…»

– Я знаю, – прошептал Кельсер. – Я знаю, Распадалец.

«Фадрекс. Приходи в Фадрекс. Ты близко…»

Город Фадрекс? Кельсер бывал там раньше, в юности. Как раз к югу от…

Вон там. Он различил вдали темную вершину горы Мораг – в Когнитивной реальности она была едва заметна. Север в той стороне.

Он повернулся спиной к горе и побежал изо всех сил. Казалось, прошло всего мгновение, прежде чем он добрался до города и увидел приветливое, согревающее зрелище. Души.

Город был жив. Стража в башнях и на высоких скалах, окружающих город. Люди на улицах, спящие в постелях, наполняющие здания прекрасным, лучащимся светом. Кельсер прошел через городские ворота, входя в чудесный, сияющий город, где люди все еще сражались.

В тепле этого сияния он понял, что еще не слишком поздно.

К сожалению, не только его внимание сосредоточилось здесь. Он сопротивлялся тому, чтобы смотреть вверх во время бега, но не мог не сделать этого сейчас – и оказался лицом к лицу с бурлящей, кипящей массой. Фигуры, похожие на черных змей, скользили друг по другу, растягиваясь до горизонта во всех направлениях. Оно наблюдало. Оно было здесь.

Так где же Охранитель? Кельсер шел по городу, наслаждаясь соседством других душ, приходя в себя после долгого бега. Он остановился на углу улицы и что-то заметил. Крошечная полоска света, похожая на очень длинную прядь волос, возле ног. Он опустился на колени, прикоснулся к ней и обнаружил, что она тянется вдоль всей улицы – невероятно тонкая, слабо светящаяся, но слишком прочная, чтобы ее можно было разрушить.

– Распадалец? – позвал Кельсер, следуя за нитью, находя, где она соединялась с другой, – казалось, это решетка, протянувшаяся через весь город.

«Да. Я… я пытаюсь…»

– Хорошая работа.

«Я не могу с ними разговаривать… Я умираю, Кельсер…»

– Погоди, – сказал Кельсер. – Я кое-что нашел, оно здесь, в моем ранце. Я взял его у тех существ, о которых ты упомянул. У айри.

«Я ничего не чувствую», – ответил Распадалец.

Кельсер колебался. Он не хотел раскрывать объект Разрушителю. Вместо этого он подобрал нить, натянутую не слишком туго, и просунул ее в ранец, прижал к шару.

– А так?

«А-а-а… да…»

– Это может тебе как-нибудь помочь?

«Увы, нет».

У Кельсера сжалось сердце.

«Сила… сила принадлежит ей… Но Разрушитель ее захватил, Кельсер. Я не могу… не могу отдать…»

– Ее? – переспросил Кельсер. – Вин? Она здесь?

Нить завибрировала в пальцах Кельсера, как струна музыкального инструмента. Волны шли вдоль нее, приближаясь с одной стороны.

Кельсер двинулся в том направлении, снова заметив, как Охранитель покрыл город своей сущностью. Возможно, он решил, что, раз уж ему все равно суждено пасть, лучше своим телом укрыть и защитить хоть кого-то.

Охранитель привел его на небольшую городскую площадь, забитую светящимися душами и кусками металла на стенах. Они светились так ярко, особенно по контрасту с темнотой одиноких месяцев. Была ли среди них Вин?

Нет, это были нищие. Он двигался между ними, ощупывая души кончиками пальцев, ловя их отблески в другом мире. Съежившиеся в пепле, кашляющие и дрожащие. Убогие мужчины и женщины Последней империи, люди, которых даже простые скаа склонны были отвергать. Несмотря на все свои грандиозные планы, он не сделал жизнь этих людей лучше, не так ли?

Кельсер замер на месте.

Последний нищий, сидящий у старой кирпичной стены… в нем было нечто странное. Кельсер попятился, снова прикоснувшись к душе нищего, и увидел перед собой человека с руками и лицом, обмотанными бинтами, с торчащими из-под них белыми волосами. Совершенно белыми волосами – этот факт не скрывал даже втертый в них пепел.

Кельсер ощутил внезапный болезненный укол, как будто по руке прямиком в душу проникла игла. Он отпрянул, когда нищий посмотрел в его сторону.

– Ты! – воскликнул Кельсер. – Бродяга!

Нищий заерзал на месте, но затем посмотрел в другую сторону, обыскивая площадь.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Кельсер.

Светящаяся фигура не ответила.

Кельсер помахал рукой, пытаясь избавиться от боли. Его пальцы… онемели. Что это было? И как беловолосый Бродяга сумел повлиять на него в этой реальности?

Маленькая светящаяся фигурка приземлилась на крышу неподалеку.

– О, будь я проклят… – сказал Кельсер, переводя взгляд с Вин на Бродягу. Он немедленно бросился к стене здания, отчаянно карабкаясь по ней к Вин. – Вин. Вин, держись подальше от этого человека!

Конечно, кричать было бессмысленно. Она его не слышала.

И все же Кельсер, схватив девушку за плечи, увидел ее в Физической реальности. Когда она успела стать такой уверенной, такой знающей? Ее плечи раньше сутулились, но теперь по ним читалось, что их хозяйка полностью владеет собой. Эти глаза, в былые времена широко распахнутые от изумления, теперь проницательно щурились. Волосы стали длиннее, но худощавое телосложение почему-то демонстрировало большую силу, чем тогда, когда они впервые встретились.

– Вин, – сказал Кельсер. – Вин! Послушай, пожалуйста. Этот человек – сплошная беда. Не подходи к нему. Не…

Вин склонила голову набок, затем спрыгнула с крыши, подальше от Бродяги.

– Будь я проклят, – сказал Кельсер. – Она действительно меня услышала?

Или это совпадение? Кельсер прыгнул вслед за Вин, небрежно отскочив от здания. Он лишился алломантии, но был легким и мог упасть, не причинив себе вреда. Он мягко приземлился и побежал по пружинистой земле, преследуя Вин изо всех сил, пробегая через здания, игнорируя стены, стараясь держаться поближе. Она все еще опережала его.

«Кельсер…» – прошептал ему Охранитель.

И сила захлестнула его знакомой резкой волной, принесшей тепло внутри. Это напомнило ему о горящих металлах. Собственная сущность Охранителя придала ему мощь.

Он бежал быстрее, прыгал дальше. Это была не настоящая алломантия, а нечто более грубое и примитивное. Она текла внутри Кельсера, согревая душу, позволяя добраться до Вин, которая остановилась на улице перед большим зданием. Вскоре после того, как он поравнялся с ней, она снова побежала по улице, но на этот раз Кельсер поспевал за ней, хоть и с трудом.

И она знала, что он рядом. Он чувствовал это по тому, как она прыгала, пытаясь стряхнуть преследователя или хотя бы заметить его. Она была хороша, но это – игра, в которую он играл десятилетиями до ее рождения.

Она чувствовала его. Почему? Как?

Она ускорилась, и теперь он успевал с трудом. Двигался неуклюже; его толкал Охранитель, и он не мог воспользоваться изяществом подлинной алломантии. Он не мог ни толкать, ни тянуть; он просто прыгал, хватался за темные стены зданий, а потом вновь воровато бросался вперед.

И все же он широко улыбнулся. Он не осознавал, как сильно скучал по тренировкам с Вин в тумане, по тем временам, когда сравнивал их силы и наблюдал, как его протеже медленно приближается к совершенству. Теперь она была хороша. Даже фантастически. Замечательна в оценке силы каждого толчка, в уравновешивании собственного веса с помощью якорей.

Энергия, волнение. Он почти забыл о неприятностях, с которыми столкнулся. Этого было почти достаточно. Если бы он мог танцевать с Вин в туманной ночи, то поиски способа вернуться в Физическую реальность потеряли бы смысл.

Они выскочили на перекресток и повернули к периметру города. Вин мчалась вперед по стальным линиям; Кельсер ударился о землю, полный гулкой силы Охранителя, и приготовился к прыжку.

Что-то опустилось вокруг него. Чернота острейших шипов; паучьих лап, царапающих воздух; угольно-черного тумана.

– Хм… – раздался со всех сторон голос Разрушителя. – Так-так. Кельсер? Как же я тебя раньше не увидел?

Сила душила его, толкая к земле. Впереди вслед за Вин прыгала маленькая фигурка, сотканная из черного тумана и пульсирующая в том же ритме, что и Кельсер. Это была какая-то приманка.

«Он уже так делал раньше, – подумал Кельсер. – Имитировал Распадальца, чтобы обмануть Вин». Он отчаянно боролся с узами.

Охранитель, в свою очередь, захныкал, как ребенок, в сознании Кельсера, а затем отодвинулся от него. Согревающая сила внутри Кельсера исчезла. Удивительно, но по мере того, как сила таяла, способность Разрушителя удерживать Кельсера ослабевала. Сила Разрушителя стала менее гнетущей, и Кельсер смог подняться на ноги, пробиться сквозь завесу резкого тумана, ковыляя по улице.

– Где ты пропадал? – спросил Разрушитель.

Сила, стоявшая за спиной Кельсера, сгустилась, приняв облик человека с рыжими волосами, которого он видел раньше. На этот раз копошение под кожей мужчины было более сдержанным.

– То здесь, то там, – сказал Кельсер, глядя вслед Вин. Теперь он никогда ее не догонит. – Я решил посмотреть достопримечательности. Узнать, что может предложить смерть.

– Какой же ты уклончивый. Побывал у айри? Полагаю, они тебя и на порог не пустили. Да, нетрудно догадаться. Но мне интересно, почему ты вернулся. Я был уверен, что ты сбежишь. Твоя роль сыграна; ты сделал все, что мне от тебя требовалось.

Кельсер опустил ранец, надеясь, что светящийся шар так и останется незамеченным. Он пошел вперед, обходя марионетку Разрушителя.

– Моя роль?

– Одиннадцатый металл, – весело сказал Разрушитель. – Ты думаешь, это совпадение? История, о которой больше никто не слышал, тайный способ убить бессмертного императора? Она упала тебе на колени.

Кельсер воспринял это спокойно. Он уже понял, что Джеммела коснулся Разрушитель, что сам Кельсер был пешкой этого существа. «Но почему Вин меня услышала?» Что он упустил? Он снова посмотрел вслед Вин.

– А, – сказал Разрушитель. – Дитя. Ты все еще думаешь, что она победит меня, не так ли? Даже после того, как она освободила меня?

Кельсер повернулся к Разрушителю. Проклятье. Как много знает эта тварь? Разрушитель улыбнулся и подошел к Кельсеру.

– Оставь Вин в покое, – прошипел Кельсер.

– Оставить ее в покое? Она моя, Кельсер. Так же, как и ты. Я знаю эту девочку со дня рождения и готовил ее еще дольше.

Кельсер стиснул зубы.

– Так мило, – продолжил Разрушитель. – Ты действительно думал, что это была твоя идея, не так ли? Падение Последней империи, конец Вседержителя… и в первую очередь вербовка Вин?

– Идеи никогда не бывают оригинальными, – сказал Кельсер. – В отличие от кое-чего другого.

– И что же это?

– Стиль, – сказал Кельсер.

Затем он ударил Разрушителя кулаком по физиономии.

Или – попытался. Разрушитель испарился, когда кулак приблизился, и мгновение спустя рядом с Кельсером возникла его копия.

– Ах, Кельсер, – сказал он. – Разве это было разумно?

– Нет, – ответил Кельсер. – Просто соответствовало теме разговора. Оставь ее в покое, Разрушитель.

Разрушитель улыбнулся ему с жалостью, а затем тысяча тонких, похожих на иглы черных шипов выстрелили из тела существа, разрывая одеяния, которые составляли его одежду. Они пронзали Кельсера, как копья, терзая душу, принося ослепительную волну боли.

Он закричал, падая на колени. Это было похоже на растягивание, которое он ощутил, когда впервые оказался в этом мире, только оно свершилось насильно, против его воли.

Он упал на землю, корчась в судорогах, из души сочились завитки тумана. Шипы исчезли, как и сам Разрушитель. Но конечно, тварь никогда не исчезала по-настоящему. Она глядела с колышущегося неба, покрывая собой все вокруг.

– Ничто не может быть уничтожено, Кельсер, – прошептал голос Разрушителя, вторгаясь в его сознание. – Это то, чего люди не могут понять. Все вещи просто меняются, ломаются, становятся чем-то новым… чем-то совершенным. Охранитель и я, мы на самом деле две стороны одной медали. Ибо когда я закончу, он наконец обретет желанную тишину, неизменность. И ничто – ни тело, ни душа – не потревожит покой.

Кельсер вдохнул и выдохнул, используя приемы, знакомые по временам, когда был жив, чтобы успокоиться. Наконец он застонал и перекатился на колени.

– Ты заслужил это, – заметил Охранитель.

Его голос донесся издалека.

– Да уж. – Кельсер с трудом поднялся. – В любом случае попробовать стоило.

2

В течение следующих нескольких дней Кельсер пытался повторить свой успех и докричаться до Вин. К несчастью, сейчас Разрушитель наблюдал за ним. Каждый раз, когда Кельсер приближался, Разрушитель вмешивался, окружая его, сдерживая. Душил черным дымом и прогонял.

Разрушитель, казалось, забавлялся тем, что держал Кельсера на периферии лагеря Вин за пределами Фадрекса, и не прогонял его. Но всякий раз, когда Кельсер пытался поговорить с ней напрямую, Разрушитель наказывал его. Как родитель хлопает ребенка по руке за то, что слишком приблизился к огню.

Это приводило его в бешенство, особенно из-за слов Разрушителя. Все, чего добился Кельсер, было лишь частью генерального плана освобождения этой твари. И существо действительно имело власть над Вин. Разрушитель мог показываться ей и однажды увел из лагеря – это внезапное происшествие сбило Кельсера с толку.

Он попытался отправиться следом, побежал за призраком, сотворенным Разрушителем. Тень прыгала, словно рожденный туманом, и Вин преследовала ее, очевидно убежденная, что обнаружила шпиона. Они быстро удалялись от лагеря.

Чувствуя себя бесполезным, Кельсер замедлил шаг и остановился на туманной земле за городом, наблюдая, как они исчезают вдали. Она чувствовала это существо, и оно, будучи рядом, заслоняло Кельсера. Ему не удастся с ней поговорить.

Причина, по которой Разрушитель увел Вин, вскоре проявилась. Что-то начало атаку на армию колоссов Вин и Эленда. Кельсер понял это по суматохе в лагере и смог добраться до места происшествия быстрее, чем люди в Физической реальности. Похоже, осадные машины выкатили на гребень холма, где стояли лагерем колоссы.

Смертоносный ливень обрушился на монстров. Кельсер не мог ничего сделать, только наблюдать, как внезапная атака убила тысячи из них. Он не чувствовал подлинного сожаления, когда уничтожили колоссов, но случившееся и впрямь казалось пустой тратой ресурсов.

Колоссы бушевали в отчаянии, не в силах добраться до врага. Любопытно, что их души начали появляться в Когнитивной реальности.

И они были человеческими.

Монстры оказались вовсе не колоссами, а людьми, одетыми в самые разные наряды. Многие из них были скаа, но попадались солдаты, купцы и даже аристократы. Как мужчины, так и женщины.

Кельсер разинул рот. Он никогда толком не знал, что собой представляют колоссы, но подобного не ожидал. Простые люди, каким-то образом превращенные в монстров? Он метался среди умирающих душ, пока они угасали.

– Что с тобой случилось? – спросил он у одной женщины. – Как это произошло?

Она устремила на него растерянный взгляд.

– Где, – сказала она, – где я?

Через мгновение она исчезла. Казалось, переход был слишком сильным потрясением. Остальные выказывали такое же замешательство, разглядывая собственные руки, словно удивляясь, что снова стали людьми, хотя некоторые вздыхали с облегчением. Кельсер наблюдал, как тысячи фигур появлялись, а затем исчезали. На другой стороне была бойня, повсюду падали камни. Один пролетел сквозь Кельсера, прежде чем покатиться, ломая тела.

Он мог бы этим воспользоваться, но ему нужно было что-то конкретное. Не крестьянин скаа и даже не хитроумный лорд. Ему нужен был кто-то, кто…

Вон там.

Он пронесся сквозь угасающих духов и нырнул между светящимися душами еще не умерших существ, направляясь к конкретному духу, который только что появился. Бритоголовый, с татуировками вокруг глаз. Поручитель. Этот человек, казалось, менее удивлен событиями и более смиренный. К тому времени, как появился Кельсер, долговязый поручитель уже начал вытягиваться.

– Как? – спросил Кельсер, рассчитывая на то, что поручителю больше известно о колоссах. – Как это случилось с тобой?

– Не знаю, – ответил мужчина.

У Кельсера упало сердце.

– Монстрам, – продолжал мужчина, – должно было хватить ума не трогать поручителя! Я был их хранителем, и они сделали это со мной? Этот мир погиб.

Должно было хватить ума? Кельсер схватил поручителя за плечо, когда тот начал растягиваться, уходя в небытие.

– Как? Пожалуйста, скажи, как это делается? Как люди становятся колоссами?

Поручитель посмотрел на него и, исчезая, сказал одно слово:

– Штыри.

Кельсер снова разинул рот. Вокруг него на туманной равнине души ярко пылали, вспыхивали и проваливались в эту реальность – прежде чем окончательно раствориться в ничто. Словно человеческие костры, которые кто-то гасил один за другим.

Штыри. Как у инквизиторов?

Он подошел к распростертым трупам и опустился на колени, осматривая их. Да, он это видел. Металл светился с этой стороны, и внутри трупов виднелись штырьки, похожие на угли, – маленькие, но яростно пылающие.

Их было гораздо труднее разглядеть на живых колоссах из-за пылания души, но ему казалось, что штыри пронзают души. Значит, в этом секрет? Он закричал паре колоссов, и они посмотрели в его сторону, потом принялись растерянно озираться.

«Штыри преображают их, – подумал Кельсер, – как инквизиторов. Значит, их вот так контролируют? Протыкая души насквозь?»

А как же безумцы? Неужели их души взламывали, делая возможным нечто подобное? Встревоженный, он покинул поле боя и умирающих, хотя битва – или, скорее, бойня, – похоже, заканчивалась.

Кельсер пересек туманное поле за пределами Фадрекса, задержался там, вдали от душ людей, пока Вин не вернулась, преследуемая тенью, о существовании которой, казалось, не подозревала. Она прошла мимо и исчезла в лагере.

Кельсер присел рядом с маленьким волокном Охранителя и прикоснулся к нему.

– Он запустил свои пальцы повсюду, да, Распадалец?

– Да, – ответил Охранитель тихим, тонким голосом. – Смотри.

Перед мысленным взором Кельсера возникла последовательность образов: инквизиторы, поднявшие головы и внимающие голосу Разрушителя. Вин в тени монстра. Незнакомый мужчина, сидящий на пылающем троне и взирающий на Лютадель с кривой улыбкой на губах.

Затем он увидел малыша Лестиборнеса. На Призраке был обгоревший плащ, который казался слишком большим для него, и Разрушитель таился рядом, шепча на ухо бедняге голосом самого Кельсера.

Вслед за ним Кельсер увидел Марша, стоявшего среди падающего пепла и невидящими глазами смотревшего на пейзаж. Он, казалось, не двигался; пепел скапливался на плечах и голове.

Марш… Когда Кельсер увидел брата таким, ему сделалось плохо. Согласно плану Марш должен был присоединиться к поручителям. Он догадывался, что случилось потом. В Марше распознали алломанта и заметили, с каким пылом он брался за любое дело.

Рвение и забота. Марш никогда не был таким способным, как Кельсер. Но он всегда, всегда был лучшим человеком.

Охранитель показал ему десятки других – в основном людей у власти, ведущих последователей к гибели, смеющихся и танцующих, пока горы пепла продолжали расти, а посевы увядали в тумане. И каждый либо был пронзен металлом, либо находился под влиянием человека, пронзенного металлом. Кельсер должен был заметить связь еще у Источника Вознесения, когда пульсация силы показала, что Разрушитель может говорить с Маршем и другими инквизиторами.

Металл. Это ключ ко всему.

– Какой разгром, – прошептал Кельсер, взирая на то, что показало ему божество. – Мы не сможем этого пережить, не так ли? Даже если остановим Разрушителя, мы обречены.

– Нет, – ответил тот. – Не обречены. Помни… надежда, Кельсер. Ты сказал… я… я…

– Я – надежда, – прошептал Кельсер.

– Я не могу спасти вас всех. Но мы должны верить.

– Во что?

– В человека, которым я был. В… план… в знаки… и в Героя…

– Вин. Он ее заполучил, Распадалец.

– Он знает не так много, как думает, – прошептал Охранитель. – В этом его слабость. Слабость… всех умников…

– Кроме меня, конечно.

У божества осталось достаточно искры, чтобы тихонько посмеяться над шуткой, что пошло Кельсеру на пользу. Он встал, отряхивая одежду. Это выглядело несколько бессмысленно, учитывая, что здесь не было пыли – не говоря уже о том, что не было настоящей одежды.

– Да ладно тебе, Распадалец. Разве я когда-нибудь ошибался?

– Ну, было дело…

– Это не считается. Тогда я еще не был полностью самим собой.

– И… когда ты стал… полностью самим собой?

– Только сейчас, – сказал Кельсер.

– Ты мог бы… использовать это оправдание… в любое время…

– Теперь ты начинаешь понимать, Распадалец. – Кельсер упер руки в бока. – Мы используем план, который ты привел в действие, когда был в здравом уме, да? Ну ладно. Чем я могу помочь?

– Помочь? Я… я не…

– Эй, будь решительнее. Смелее! Хороший главарь банды всегда излучает уверенность, даже если ее не чувствует. Особенно когда не чувствует.

– Это не имеет… смысла…

– Я мертв. Хватит с меня смысла. Идеи? Теперь ты главный.

– Я?..

– Конечно. Твой план. Твоя ответственность. Ты же как-никак божество. Полагаю, это что-нибудь да значит.

– Спасибо, что… наконец-то… признал это…

Кельсер задумался, потом опустил ранец на землю.

– Ты уверен, что это не поможет? Оно создает связи между людьми и богами. Я-то думал, оно сможет исцелить тебя или что-то в этом роде.

– О Кельсер, – ответил Охранитель. – Я уже сказал тебе, что я мертв. Ты не можешь… спасти меня. Вместо этого спаси моего… преемника.

– Тогда я отдам его Вин. Это поможет?

– Нет. Ты должен сказать… ей. Вы можете общаться… через промежутки в душах… а я не могу. Скажи, что она не должна доверять… пронзенным металлом. Ты должен освободить ее, чтобы забрать… мою силу. Всю без остатка.

– Хорошо, – сказал Кельсер, убирая стеклянный шар. – Освободить Вин. Легко.

Нужно просто найти способ ускользнуть от Разрушителя.

3

– Итак, Мидж, – прошептал Кельсер дремлющему человеку. – Ты понял?

– Миссия… – пробормотал неряшливый солдат. – Выживший…

– Нельзя доверять человеку, пронзенному металлом, – повторил Кельсер. – Скажи ей это. Именно эти слова. Такую миссию поручает тебе Выживший.

Солдат фыркнул, просыпаясь; он должен быть в дозоре – и неуклюже вскочил, когда приблизился сменщик. Кельсер с тревогой смотрел на светящихся существ. Потребовались драгоценные дни – в течение которых Разрушитель держал его вдали от Вин, – чтобы найти в армии тронутого, чья душа отмечена особой печатью безумия.

Не то чтобы такие люди были сломлены, как он успел догадаться. Они были просто… открыты. Этот человек, Мидж, казался идеальным. Он ответил на слова Кельсера, но был не настолько не в себе, чтобы остальные не обращали на него внимания.

Кельсер нетерпеливо последовал за Миджем через лагерь к костру, где Мидж начал оживленно болтать с остальными.

«Скажи им, – подумал Кельсер. – Разнеси новость по лагерю. Пусть Вин услышит».

Мидж продолжал говорить. У костра собирались люди. Они слушали! Кельсер дотронулся до Миджа, пытаясь расслышать разговор. Однако он не мог ничего разобрать, пока нить Охранителя не коснулась его, – тогда слова завибрировали в его душе, слабо различимые для ушей.

– Совершенно верно, – твердил Мидж. – Он говорил со мной. Сказал, что я особенный. Сказал, что мы не должны никому из вас доверять. Я святой, а вы – нет.

– Что?! – рявкнул Кельсер. – Мидж, ты идиот…

С этого мгновения все пошло под откос. Кельсер отступил, когда люди вокруг костра принялись ссориться и пихать друг друга, а затем началась настоящая драка. Вздохнув, Кельсер устроился в туманной тени валуна и стал наблюдать, как испаряется труд нескольких дней.

Кто-то положил руку ему на плечо, и он посмотрел в сторону Разрушителя, который появился рядом.

– Осторожнее, – предупредил Кельсер, – от тебя на моей рубашке пятна останутся.

Разрушитель усмехнулся.

– Я волновался, оставляя тебя одного, Кельсер. Но похоже, ты хорошо послужил мне в мое отсутствие. – Один драчун ударил Дему прямо по лицу, и Разрушитель поморщился. – Мило.

– Силенок маловато, – пробормотал Кельсер. – Когда бьешь кулаком, надо вкладываться без остатка.

Разрушитель улыбнулся глубокой, понимающей, невыносимой улыбкой. «Провалиться мне на месте, – подумал Кельсер. – Надеюсь, я не так выгляжу».

– Пора уже понять, Кельсер, – сказал Разрушитель, – я буду противодействовать всему, что ты сделаешь. Борьба лишь идет во благо мне.

Эленд Венчер появился на сцене, скользя при помощи стального отталкивания, которому Кельсер позавидовал, и выглядя по-королевски. Этот мальчик вырос таким мужчиной, какого Кельсер и не ожидал увидеть. Несмотря на дурацкую бороду.

Кельсер нахмурился:

– А где Вин?

– Хм? – сказал Разрушитель. – О, она у меня.

– Где? – резко спросил Кельсер.

– Не здесь. Там, где я смогу держать ее под контролем. – Он наклонился к Кельсеру. – Хорошая работа – тратить время на сумасшедшего.

И он исчез.

«Ненавижу этого типа», – подумал Кельсер. Разрушитель… он на самом деле производил не более сильное впечатление, чем Охранитель.

«Будь я проклят. Я лучше разбираюсь в этой божественной дребедени, чем они».

По крайней мере, ему-то удавалось вдохновлять людей.

Включая Миджа и остальных драчунов, к сожалению. Кельсер встал в тени валуна и наконец признал факт, которого хотел избежать. Он ничего не мог сделать здесь – не сейчас, когда Разрушитель так сосредоточен на Вин и Эленде. Кельсеру нужно было найти кого-то другого. Может быть, Сэйзед? Или Марш. Сумей он связаться с братом, пока Разрушитель отвлекся…

Он надеялся, что заклинания на этом шаре защитят его от глаз темного бога, как было, когда Кельсер впервые прибыл в Фадрекс. Ему нужно покинуть это место, перейти от слов к делу, стать неинтересным для Разрушителя, а затем попытаться связаться с Маршем или Призраком, заставить их передать сообщение Вин.

Ему было больно оставлять ее в лапах Разрушителя, но больше он ничего не мог сделать.

Кельсер ушел в тот же час.

4

Кельсер был непонятно где, когда Бог наконец умер.

Он не смог определить, что это за место. Поблизости не оказалось ни одного города, по крайней мере не погребенного под пеплом. Он намеревался двинуться в сторону Лютадели, но из-за того, что все ориентиры были скрыты – и без солнца, которое могло бы его направить, – сомневался, что шел туда, куда надо.

Земля задрожала, туманная почва отозвалась трепетом. Кельсер резко остановился и посмотрел на небо, поначалу предположив, что это вызвал Разрушитель.

А потом почувствовал. Возможно, благодаря той слабой Связи, которая была у него с Охранителем со времени пребывания у Источника Вознесения. Или, может быть, тому кусочку, который Бог поместил внутрь его, внутрь каждого человека. Свету души.

Какова бы ни была причина, Кельсер ощутил конец как долгий, протяжный вздох. От этого холодок пробежал по спине, и он попытался найти хоть какую-то нить Охранителя. Они были повсюду в начале его путешествия, но теперь он ничего не обнаружил.

– Распадалец! – крикнул он. – Охранитель!

«Кельсер… – Голос прошел сквозь него, как вибрация. – Прощай».

– Чтоб мне провалиться, Распадалец, – сказал Кельсер, вглядываясь в небо. – Мне очень жаль. Я… – Он сглотнул ком в горле.

«Странно, – сказал голос. – После всех этих лет, провожая других, когда они умирали, я не ожидал… что моя собственная смерть будет такой холодной и одинокой…»

– Я здесь, с тобой, – сказал Кельсер.

«Нет, это не так. Кельсер, он расщепляет мою силу. Он разбивает ее на части. Она исчезнет… Расщепится… Он ее уничтожит».

– Ни хрена подобного, – сказал Кельсер, бросая ранец.

Он сунул руку внутрь, сжимая светящийся шар, наполненный жидкостью.

«Это не для тебя, Кельсер. Это не твое. Он принадлежит другому».

– Я ей передам, – сказал Кельсер, беря шар. Он сделал глубокий вдох, затем использовал нож Нажа, чтобы разбить сосуд, обрызгав руку и тело светящейся жидкостью.

Линии, похожие на нити, вырвались из него. Сияющие, лучезарные. Как линии от горящей стали или железа, только они указывали на все вокруг.

«Кельсер! – сказал Охранитель, и его голос окреп. – Ты способен на большее! Они называли тебя богом, а ты небрежно относился к их вере! Сердца людей – не твои игрушки».

– Я… – Кельсер облизнул губы. – Я понимаю, Господи.

«Стань лучше, Кельсер, – приказал Охранитель, и голос его затих. – Если придет конец, спрячь их под землю. Это может помочь. И помни… помни, что я говорил тебе так давно… Сделай то, что я не могу, Кельсер… ВЫЖИВИ».

Это слово завибрировало в нем, и Кельсер задохнулся. Он знал это чувство, помнил эту точную команду. Он слышал этот голос в Ямах. Этот голос разбудил его, погнал вперед.

И спас.

Кельсер склонил голову, почувствовав, как Охранитель наконец исчезает и растягивается, уходя во тьму.

Затем, полный заемного света, Кельсер схватил нити, вертевшиеся вокруг него, и потянул. Сила сопротивлялась. Он не знал почему – у него было лишь зачаточное понимание того, что он делает. Почему сила настраивалась на одних людей, а не на других?

Что ж, ему и раньше попадались упрямые якоря. Он дернул изо всех сил, притягивая силу к себе. Она сопротивлялась, бросая вызов, словно живая… а потом наконец…

Поддалась и хлынула в него.

И Кельсер, Выживший, поправший смерть, Вознесся.

С криком ликования он почувствовал, как через него течет сила, в сотню раз превосходящая алломантию. Лихорадочная, расплавленная, жгучая энергия, которая омывала душу. Он засмеялся, поднимаясь в воздух, расширяясь, становясь везде и всем.

– Это еще что такое? – раздался требовательный голос Разрушителя.

Кельсер оказался лицом к лицу с противостоящим ему божеством, их формы простирались в вечность – одна представляла собой ледяной холод оцепенелой, неподвижной жизни; другая – копошащуюся, неистовую черноту распада. Кельсер ухмыльнулся, ощутив мощный удар Разрушителя.

– Как бишь ты сказал в прошлый раз? На любое мое действие у тебя найдется противодействие? А как насчет этого?

Гнев Разрушителя вспыхнул, словно яростный циклон. Его личина распалась, открыв суть – беспримесную энергию, которая так долго строила планы и заговоры лишь для того, чтобы ее теперь остановили. Ухмылка Кельсера сделалась шире, когда он представил себе – с наслаждением, – как разрывает на части это чудовище, убившее Охранителя. Эту бесполезную, архаичную трату энергии. О, с каким удовольствием он раздавит тварь… Он приказал своей безграничной силе атаковать.

И ничего не произошло.

Сила Охранителя все еще сопротивлялась ему. Она уклонилась от его убийственного намерения, и как бы он ни старался, не мог причинить вред Разрушителю.

Враг завибрировал, задрожал, и дрожь превратилась в звук, похожий на смех. Клубящийся темный туман восстановился, превратившись обратно в образ божественного человека, простирающийся по небу.

– О Кельсер! – воскликнул Разрушитель. – Ты думаешь, я против того, что ты сделал? Да я бы предпочел, чтобы именно ты заполучил силу! Это прекрасно! В конце концов, ты всего лишь часть меня.

Кельсер стиснул зубы, затем вытянул вперед пальцы, сотканные из быстрого ветра, словно хотел схватить Разрушителя и задушить его.

Существо лишь громче рассмеялось.

– Ты едва можешь ее контролировать, – сказал Разрушитель. – Даже если предположить, что эта сила способна причинить мне вред, такая задача тебе не по плечу. Посмотри на себя, Кельсер! Ни формы, ни очертаний. Ты не живой, ты – идея. Воспоминание о человеке, обладающее властью, никогда не будет столь же сильным, как подлинный человек, связанный со всеми тремя реальностями.

Разрушитель с легкостью оттолкнул его в сторону, но Кельсер почувствовал, как что-то хрустнуло от его прикосновения. Эти силы отзывались друг на друга, как пламя и вода. Это убедило Кельсера, что способ использовать силу, которой он владеет, чтобы уничтожить Разрушителя, все-таки существует. Если бы только его найти…

Разрушитель отвлекся от Кельсера, и Кельсер попытался познакомиться с силой поближе. К несчастью, каждая попытка наталкивалась на сопротивление – как со стороны энергии Разрушителя, так и со стороны самой силы Охранителя. Теперь он мог видеть себя в Духовной реальности – и черные линии, связывающие его с Разрушителем, никуда не делись.

Силе, которой он обладал, это совсем не нравилось. Она кувыркалась внутри его, извиваясь, пытаясь вырваться. Он мог держаться, но знал: если отпустит ее, она ускользнет, и он никогда не сможет вернуть беглянку.

И все же это было великолепно – быть больше, чем просто духом. Он снова мог видеть в Физической реальности, хотя металл продолжал сиять под его взглядом. Какое облегчение – видеть что-то еще, кроме туманных теней и светящихся душ.

Он хотел бы, чтобы зрелище было более обнадеживающим. Бесконечные моря пепла. Очень мало городов, похожих на кратеры. Горящие горы, извергающие не только пепел, но лаву и серу. Земля потрескалась, образовав разломы.

Он старался думать не об этом, а о людях. Он чувствовал их, как чувствовал саму кору и ядро планеты. Он легко нашел тех, чьи души были открыты для него, и нетерпеливо прыгнул вниз. Конечно, среди них найдется тот, кто сможет передать сообщение Вин.

И все же они, казалось, не слышали его, как бы он ни шептал им. Это расстраивало и сбивало с толку. Он обладал силами вечности. Как он мог потерять способность, которая была у него раньше, – способность общаться со своим народом?

Вокруг него смеялся Разрушитель.

– Думаешь, твой предшественник не пробовал? – спросил он. – Твоя сила не может просочиться через эти трещины, Охранитель. Она слишком старается их укрепить, защитить. Только я могу расширить разломы.

Были ли его рассуждения правильными или нет, Кельсер не знал. Но он снова и снова убеждался, что безумцы его больше не слышат.

Однако теперь он слышал людей!

Всех, не только сумасшедших. Он слышал их мысли, как голоса – их надежды, тревоги, страхи. Если он слишком долго сосредоточивался на них, направлял свое внимание на город, множество мыслей грозило захлестнуть его. Наваливались шум, суета, и было трудно выделить отдельных людей из всеобщей суматохи.

Надо всем этим – землей, городами, пеплом – висел туман. Он покрывал все, даже днем. Застряв в Когнитивной реальности, Кельсер даже не догадывался, насколько туман всепроникающий.

«Это сила, – подумал он, глядя на него. – Моя сила. Я должен уметь ее сдерживать, манипулировать ею».

Он не мог. По этой причине Разрушитель был намного сильнее, чем он. Почему Охранитель оставил туман нетронутым, вот таким? Туман был его частью, конечно, но походил на… рассредоточенную армию, рассыпавшуюся на отряды разведчиков по всей земле, а не собравшуюся для войны.

А вот Разрушитель не сдерживал себя. Теперь Кельсер воочию видел, как противник пользуется силой такими масштабными способами, что осознать их до Вознесения было невозможно. Разрушитель сорвал верхушки Пепельных гор и расширил жерла, позволяя смерти извергаться наружу. Он касался колоссов по всей империи, доводя их до кровожадного исступления. Когда кончались люди, которых можно было убивать, он радостно натравливал их друг на друга.

У него было множество людей в каждом оставшемся городе. Его махинации были невероятными – сложными, тонкими. Кельсер даже не мог проследить все нити, но результат был очевиден: хаос.

Кельсер ничего не мог с этим поделать. Он обладал невообразимой силой, но по-прежнему оставался беспомощным. Но главное, Разрушитель должен был действовать, чтобы противостоять ему.

Это было важное откровение. Он и Разрушитель – повсюду; их души – самые кости планеты. Но их внимание… оно не было безразмерным.

Если Кельсер пытался что-то изменить там, где сосредоточился Разрушитель, он всегда проигрывал. Когда Кельсер попытался остановить Пепельные горы, руки Разрушителя, разрывающие вулканы, оказались сильнее, чем его попытки их запечатать. Когда он попробовал подбодрить армию Вин, Разрушитель воздвиг на его пути неодолимую преграду.

В отчаянной попытке Кельсер постарался приблизиться к Вин. Он сомневался, что из этого выйдет толк, но ему хотелось попытаться оттолкнуть Разрушителя – пустить в ход свою мощь и посмотреть, на что он способен.

Он собрал все силы, какие были, чтобы противодействовать Разрушителю – чувствуя трение их сущностей, которые встретились, когда он приблизился к Вин, запертой в комнате во дворце в Фадрексе. Его сущность, встречаясь с сущностью Разрушителя, вызывала толчки повсюду, глубинную дрожь. Землетрясения.

Он смог приблизиться. Он почувствовал разум Вин, услышал ее мысли. Она знала так мало – как и он, когда начал это. Она ничего не знала об Охранителе.

От столкновения с противником суть Кельсера вырвалась из силы Охранителя, обнажилось его ядро – словно скалящийся череп, с которого содрали всю плоть. Душа, окруженная тьмой, но каким-то образом Связанная с Вин. Соединенная с нею непостижимыми линиями, из которых состояла Духовная реальность.

– Вин! – крикнул он в агонии, не жалея сил.

От битвы между ним и Разрушителем землетрясение усилилось, и злобное божество возликовало. На мгновение его сосредоточенность на Кельсере ослабла.

– Вин! – крикнул Кельсер, прорываясь ближе. – Еще одно божество, Вин! Есть еще одна сила!

Смятение. Она не поняла. Что-то просочилось из Кельсера и потянулось к ней. И Кельсер с ужасом узрел нечто ужасное, о чем даже не подозревал. Светящееся металлическое пятно в ухе Вин – так похожее на цвет ее сияющей души, что он его не замечал, пока не подошел совсем близко.

Вин носила в себе металл.

– Первое правило алломантии, Вин! – закричал Кельсер. – Первое, чему я тебя учил!

Она встрепенулась. Неужели услышала?..

– Штыри, Вин! – начал Кельсер. – Нельзя доверять…

Разрушитель вернулся и, обрушив на Кельсера яростный взрыв силы, прервал его. Держаться дальше означало бы позволить Разрушителю полностью вырвать у него силу Охранителя, поэтому Кельсер уступил.

Разрушитель вытолкнул его сперва из дворца, а потом – из города. Их столкновение отозвалось дикой болью, и Кельсер не мог избавиться от впечатления, что он – хотя и обрел божественный статус – хромал, покидая Фадрекс.

Разрушитель слишком сосредоточился на этом месте. Его здесь было слишком много. Почти все его внимание было направлено на Вин и Фадрекс. Он даже привел с собой Марша.

Может быть…

Кельсер попытался приблизиться к Маршу, полностью сосредоточившись на брате. Там были те же линии, что и с Вин, линии Связи, соединяющие душу Кельсера с братом. Возможно, ему удастся достучаться и до Марша.

К сожалению, Разрушитель заметил это слишком легко, а Кельсер был слишком ослаблен – слишком изранен – от предыдущего столкновения. Разрушитель с легкостью дал ему отпор, но не раньше, чем Кельсер услышал что-то исходящее от Марша.

«Вспомни себя, – шептал внутренний голос Марша. – Дерись, Марш, дерись! Помни, кто ты».

Кельсер почувствовал прилив гордости, когда бежал от Разрушителя. Что-то внутри Марша, что-то от его брата, выжило. Однако Кельсер сейчас никак не мог ему помочь. Что бы Разрушителю ни понадобилось в Фадрексе, Кельсер должен позволить ему забрать это. Противостоять Разрушителю здесь было невозможно, потому что он мог победить Кельсера в прямом противостоянии.

К счастью, Кельсер сделал карьеру на том, чтобы в нужную минуту избегать честного боя. Афера была в разгаре, и, если сторож встревожился, лучше всего затаиться на некоторое время.

Разрушитель наблюдал за Фадрексом так пристально, что это должно было оставить трещины в другом месте.

5

«Ты способен на большее, Кельсер».

Он смотрел и ждал. Он мог быть осторожен.

«Сердца людей – не твои игрушки».

Он плыл, превращаясь в туман, наблюдая, как Разрушитель двигает фигуры на игровой доске. Инквизиторы были его главными помощниками. Он размещал их с особой тщательностью.

«Слабость всех умных людей».

Брешь. Кельсеру нужна была брешь в защите.

«Выживи».

Разрушитель думал, что контролирует всю Последнюю империю. Такая самоуверенность. Но оставались дыры. Он все меньше и меньше внимания уделял разрушенному городу Урто с пустыми каналами и голодающими людьми. Одна его нить вращалась вокруг молодого человека с повязкой на глазах и обгоревшим плащом на спине.

Да, Разрушитель думал, что город в его руках.

Но Кельсер… Кельсер знал этого парня.

Кельсер сосредоточился на Призраке, когда молодой человек – ошеломленный и доведенный до безумия – споткнулся на сцене перед толпой. Разрушитель довел его до этой точки, приняв обличье Кельсера. Он пытался сделать из мальчика инквизитора, в то же время устраивая в городе беспорядки и бедлам.

Но его действия в этом городе были похожи на многие другие. Его внимание слишком разделилось, он по-настоящему сосредоточился только на Фадрексе. Он работал в Урто, но не придавал этому особого значения. Он уже привел в действие свои планы: разрушить надежды этого народа, сжечь город дотла. Все, что требовалось, – сподвигнуть сбитого с толку мальчика на убийство.

Призрак стоял на сцене, готовый убить на глазах у толпы. Кельсер привлек его внимание, как облачко тумана, осторожно, тихо. Он был пульсацией досок под ногами Призрака, он был воздухом, которым дышат, он был искрой и огнем.

Разрушитель был здесь, бушевал, требовал, чтобы Призрак совершил убийство. Это был не осмотрительный, улыбающийся человек. Это была более чистая, более грубая форма силы. Эта пешка Разрушителя удостаивалась лишь малой толики внимания злого божества, и оно не использовало всю свою силу.

Разрушитель не заметил, как Кельсер отодвинулся от силы, обнажая собственную душу и приближая ее к Призраку. Соединяющие их линии были там – линии знакомства, семьи и Связи. Странно, но с Призраком они оказались даже сильнее, чем с Маршем и Вин. С чего бы это?

«Теперь ты должен убить ее», – сказал Разрушитель Призраку.

Сквозь этот гнев Кельсер прошептал разбитой душе Призрака: «Надежда».

«Тебе нужна власть, Призрак? – грохотал Разрушитель. – Ты хочешь стать лучшим алломантом? Что ж, сила должна откуда-то исходить. Она никогда не бывает бесплатной. Эта женщина – стрелок. Убей ее, и получишь ее способности. Я отдам их тебе».

«Надежда», – повторил Кельсер.

Каждый из них делал по одному ходу. «Убей». Разрушитель посылал образы, слова. «Смерть, уничтожение. Погибель».

«Надежда».

Призрак потянулся к металлу на груди.

«Нет! – крикнул потрясенный Разрушитель. – Призрак, ты хочешь снова сделаться обыкновенным? Бесполезным? Ты потеряешь пьютер и опять станешь слабым, как тогда, когда позволил дяде умереть!»

Призрак посмотрел на Разрушителя, поморщился, затем вонзил пальцы в плоть и вытащил штырь.

«Надежда».

Разрушитель закричал в отрицании, его фигура расплылась, из сломанной оболочки высунулись паучьи лапы, острые как ножи. Марионетка разрушилась и превратилась в черный туман.

Призрак опустился на платформу: сперва упал на колени, потом рухнул лицом вперед. Кельсер присел рядом и обнял его, притягивая силу Охранителя обратно к себе.

– Ох, Призрак, – прошептал он. – Бедное, бедное дитя.

Дух юноши походил на угасающее пламя свечи. Призрак был сломлен. Треснул до самого центра. Мысли парнишки дрейфовали к Кельсеру. Мысли о женщине, которую он любил. О собственных неудачах. Спутанные мысли.

Этот мальчик последовал за Разрушителем, поскольку в глубине души отчаянно желал, чтобы его вел Кельсер. Он так старался быть похожим на самого Кельсера.

Кельсера передернуло, когда он увидел веру этого юноши. Веру в него. В Кельсера, Выжившего.

Того, кто притворился божеством.

– Призрак, – прошептал Кельсер, снова касаясь души парнишки своей. Он поперхнулся словами, но выдавил их. – Призрак, ее город горит.

Призрак задрожал.

– Тысячи людей погибнут в огне, – прошептал Кельсер. Он коснулся щеки мальчика. – Призрак, мальчик мой. Ты хочешь быть похожим на меня? Действительно хочешь? Тогда дерись, когда тебя бьют!

Кельсер гневно посмотрел на спиралевидную, бурлящую форму Разрушителя. Все больше внимания злого божества сосредотачивалось в этом направлении. Скоро он даст отпор Кельсеру.

Он одержал над ним верх здесь; да, это – лишь маленькая победа, но она кое-что доказывала. Этой твари можно было сопротивляться. У Призрака получилось.

Значит, и еще раз получится.

Кельсер посмотрел на мальчишку, которого держал на руках. Нет, это уже не ребенок. Он открыл себя Призраку и произнес единственный, всемогущий приказ:

– Выживи!

Призрак закричал, воспламенил металл и сам себя привел в чувство. Кельсер торжествующе встал. Призрак, шатаясь, поднялся на колени, его дух окреп.

– Что бы ты ни делал, – сказал Разрушитель Кельсеру, словно впервые увидев его, – я буду противостоять.

Сила разрушения рванулась вперед, посылая щупальца тьмы в город. Он не оттолкнул Кельсера. То ли потому, что его внимание все еще было слишком сосредоточено на чем-то другом, то ли ему просто плевать, останется ли Кельсер, чтобы узреть конец этого города.

Пожары. Смерть. В мгновение ока Кельсер увидел план твари: сжечь этот город дотла, уничтожить все признаки неудачи Разрушителя. Покончить со всеми, кто здесь живет.

Призрак уже начал действовать, встречаясь лицом к лицу с окружающими его людьми, отдавая приказы, как будто сам был Вседержителем. И был ли это…

Сэйзед!

Кельсер почувствовал успокаивающее тепло, увидев, как тихий террисиец подошел к Призраку. У Сэйзеда всегда находились ответы. Но здесь он выглядел изможденным, растерянным… измученным.

– О, друг мой, – прошептал Кельсер. – Что он с тобой сделал?

Группа повиновалась приказу Призрака и бросилась прочь. Призрак шел за ними следом по улице, намного медленнее. Кельсер мог видеть нити будущего в Духовной реальности. Покрытый мраком разрушенный город. Конец всех вероятностей.

Но несколько линий света остались. Да, это все еще было возможно. Сначала этот мальчик должен был спасти свой город.

– Призрак, – сказал Кельсер, творя себе тело из силы.

Никто его не видел, но это не имело значения. Он пристроился рядом с ковыляющим Призраком. Тот с трудом переставлял ноги одну за другой, еле полз.

– Продолжай двигаться, – подбодрил его Кельсер.

Он чувствовал боль этого человека, его тоску и смятение. Его вера пошатнулась. И каким-то образом, через Связь, Кельсер мог говорить с ним так, как не получалось с другими.

Кельсер разделял усталость Призрака с каждым дрожащим, мучительным шагом. Он шептал снова и снова: «Продолжай двигаться». Это стало мантрой. Пришла молодая женщина Призрака и помогла ему. Кельсер занял место по другую сторону от юноши. «Продолжай двигаться».

К счастью, он так и сделал. Каким-то образом измученный молодой человек доковылял до горящего здания. Он остановился снаружи, где Сэйзед был вынужден отпрянуть. Кельсер прочел их настрой по опущенным плечам и страху в глазах, отражающих пламя. Он ощутил пульсацию их мыслей, тихих и испуганных.

Этот город был обречен, и они это знали.

Призрак позволил остальным оттащить себя от пламени. Эмоции, воспоминания, идеи поднимались от мальчика.

«Кельсеру было на меня наплевать, – подумал Призрак. – Он не думал обо мне. Он помнил других, но не меня. Давал им работу. Я не имел для него значения…»

– Я дал тебе имя, Призрак, – прошептал Кельсер. – Ты был моим другом. Разве этого недостаточно?

Призрак замер на месте, вырываясь из хватки остальных.

– Прости меня, – сказал Кельсер со слезами на глазах, – за то, что ты должен сделать. Выживший.

Призрак вырвался из рук сопровождающих. И пока Разрушитель бушевал наверху, шипя и крича – наконец-то уделив Кельсеру достаточно внимания, чтобы начать его оттеснять, – этот молодой человек вошел в пламя.

И спас город.

6

Кельсер сидел посреди странного изумрудного поля. Повсюду росла зеленая трава. Так странно. Очень красиво.

Призрак подошел и устроился рядом. Парнишка снял повязку с глаз и покачал головой, затем провел пальцами по волосам.

– Что это такое?

– Полусон, – сказал Кельсер, сорвав травинку и жуя ее.

– Полусон? – переспросил Призрак.

– Ты почти мертв, парень, – сказал Кельсер. – Твоему духу здорово досталось. Много трещин. – Он улыбнулся. – Так я и проник внутрь.

Это было еще не все. Этот молодой человек был особенным. По крайней мере, их отношения были особенными. Призрак верил в него, как никто другой.

Кельсер подумал об этом, сорвал еще одну травинку и принялся жевать.

– Что ты делаешь? – спросил Призрак.

– Это выглядит так странно, – сказал Кельсер. – Как всегда говорила Мэйр.

– И поэтому ты его… ешь?

– Жую большей частью, – уточнил Кельсер и сплюнул в сторону. – Мне просто любопытно.

Призрак засопел.

– Не имеет значения. Все это не имеет значения. Ты не настоящий.

– Ну это отчасти верно, – сказал Кельсер. – Я не совсем настоящий. Не был таким с тех пор, как умер. Но теперь я божество… вроде бы. Все сложно.

Призрак посмотрел на него, нахмурившись.

– Мне нужен был кто-то, с кем я мог бы поболтать, – сказал Кельсер. – Мне был нужен ты. Кто-то сломленный, но способный сопротивляться ему.

– Тому, кто принял твой облик.

Кельсер кивнул.

– Ты всегда был таким суровым, Кельсер, – сказал Призрак, глядя на зеленые холмистые поля. – Я видел, что в глубине души ты действительно ненавидишь аристократов. Я думал, что именно эта ненависть давала тебе силы.

– Крепкий, как рубцовая ткань, – прошептал Кельсер. – Функциональный, но жесткий. Я бы предпочел, чтобы эта сила тебе никогда не понадобилась.

Призрак кивнул и, казалось, понял.

– Я горжусь тобой, малыш, – сказал Кельсер, нежно ударив его по плечу.

– Я почти все испортил, – сказал он, опустив глаза.

– Призрак, если бы ты знал, сколько раз я чуть не уничтожил какой-нибудь город, тебе было бы неловко так говорить. Проклятье, да ты едва успел там что-то сломать. Пожары потушили, большую часть населения спасли. Ты герой.

Призрак поднял голову и улыбнулся.

– Вот в чем дело, малыш, – сказал Кельсер. – Вин не знает.

– Что не знает?

– Штыри, Призрак. Я не могу передать ей сообщение. Она должна узнать. И, Призрак, она… у нее тоже есть штырь.

– Вседержитель… – прошептал Призрак. – Вин?

Кельсер кивнул.

– Слушай меня. Ты скоро проснешься. Мне нужно, чтобы ты запомнил эту часть, даже если забудешь весь остальной сон. Когда придет конец, уведи людей под землю. Пошли сообщение Вин. Нацарапай сообщение на металле, ибо всему, что не выгравировано на металле, нельзя доверять.

Вин должна узнать о Разрушителе и его фальшивых лицах. Ей нужно знать о штырях, о том, что металл, скрытый внутри человека, позволяет Разрушителю нашептывать нужные идеи. Запомни это, Призрак. Не доверяй никому, пронзенному металлом! Даже самая малость может испортить человека.

Призрак начал расплываться, просыпаясь.

– Запомни, – сказал Кельсер. – Вин слышит Разрушителя. Она не знает, кому доверять, – вот почему тебе необходимо передать это послание, Призрак. Части этой головоломки разбросаны повсюду и летают, словно листья на ветру. Ты обладаешь ключом, которого больше ни у кого нет. Преврати его в письмо, и пусть оно полетит.

Призрак кивнул, просыпаясь.

– Славный малый, – прошептал Кельсер, улыбаясь. – Ты молодец, Призрак. Я горжусь тобой.

7

Человек покинул Урто, пробираясь сквозь туман и пепел, начиная долгий путь к Лютадели.

Кельсер не знал этого человека, Гораделя, лично. Однако сила знала его. Она знала, как в юности он вступил в гвардию Вседержителя, надеясь на лучшую жизнь для себя и своей семьи. Это был человек, которого Кельсер, если бы ему дали возможность, убил бы без пощады.

Теперь Горадель мог взять и спасти мир. Кельсер парил позади него, чувствуя, как сгущается туман. Горадель нес металлическую пластину с секретом.

Разрушитель катился по земле, словно тень, доминируя над Кельсером. Он рассмеялся, увидев, как Горадель пробивается сквозь пепел, наваленный высоко, словно снег в горах.

– О Кельсер, – сказал Разрушитель. – Это все, что ты можешь сделать? Весь труд с мальчишкой в Урто ради этого?

Кельсер хмыкнул, когда щупальца силы Разрушителя отыскали помощника и призвали его. В реальном мире проходили часы, но в глазах богов время было изменчивой вещью. Оно текло так, как хотело.

– Ты когда-нибудь показывал карточные фокусы, Разрушитель? – спросил Кельсер. – В те времена, когда был обычным человеком?

– Я никогда не был обычным человеком, – сказал Разрушитель. – Я был всего лишь сосудом, ожидающим силы.

– И как же этот сосуд убивал время? – не унимался Кельсер. – Отрабатывая карточные фокусы?

– Вряд ли, – ответил Разрушитель. – Я бы так низко не пал.

Кельсер застонал, когда помощник Разрушителя наконец прибыл – прилетел по высокой дуге, рассекая падающий пепел. Фигура со штырями в глазах и губами, растянутыми в ухмылке.

– Я был довольно хорош в карточных фокусах, – тихо сказал Кельсер, – в детстве. Мои первые аферы были с картами. Не какая-нибудь ерунда вроде «найди даму», это слишком просто. Мне больше нравились фокусы, где есть ты, колода карт и жертва, которая следит за каждым твоим движением.

Внизу Марш боролся с несчастным Гораделем – и наконец зарубил его. Кельсер поморщился, когда его брат не просто убил противника, но упивался смертью, доведенный до безумия порчей Разрушителя. Как ни странно, Разрушитель старался удержать его. Как будто в этот миг он потерял контроль над Маршем.

Разрушитель старался не подпускать Кельсера слишком близко. Он даже не мог подойти достаточно близко, чтобы услышать мысли брата. Разрушитель рассмеялся, когда, утопая в крови жертвы, Марш наконец достал письмо, посланное Призраком.

– Ты считаешь себя таким умным, Кельсер, – сказал Разрушитель. – Слова на металле. Я не могу их прочесть, но мой приспешник может.

Кельсер опустился на землю, когда Марш ощупал пластину, которую изготовили по приказу Призрака, и прочитал слова вслух для Разрушителя. Кельсер сформировал тело для себя и опустился на колени в пепел, поникнув от поражения.

Разрушитель возник рядом с ним.

– Все в порядке, Кельсер. Именно так все и должно быть. Причина, по которой все это и возникло! Не оплакивай смерти, которые приходят к нам; празднуй жизни, которые прошли.

Он похлопал Кельсера по плечу и испарился. Марш с трудом поднялся на ноги, пепел прилипал к еще влажной крови на одежде и лице. Затем он прыгнул вслед за Разрушителем, следуя зову хозяина. Теперь конец быстро приближался.

Кельсер опустился на колени возле трупа упавшего человека, который медленно покрывался пеплом. Вин пощадила его, а Кельсер все-таки убил. Он достиг Когнитивной реальности, где дух Гораделя вывалился в туман и тени и теперь смотрел в небо.

Кельсер подошел и пожал ему руку.

– Спасибо, – сказал он. – И мне очень жаль.

– Я потерпел неудачу, – сказал Горадель, вытягиваясь и устремляясь прочь.

У Кельсера внутри все сжалось, но он не осмелился возразить этому человеку.

«Прости меня».

А теперь – без лишнего шума. Кельсер снова позволил себе дрейфовать, рассредоточившись. Он больше не пытался остановить влияние Разрушителя. Уходя, он увидел, что все-таки немного помог. Он сдержал несколько землетрясений, замедлил поток лавы. Это мелочи, и все же он хоть что-то сделал.

Теперь он перестал сопротивляться и дал Разрушителю полную свободу. Конец ускорился, и все вращалось вокруг поступков одной молодой женщины, которая вернулась в Лютадель с наступлением бури.

Кельсер закрыл глаза, чувствуя, как мир затихает, словно сама земля затаила дыхание. Вин боролась, танцевала и доводила себя до предела возможностей – а потом одолевала этот предел. Она противостояла совокупной мощи инквизиторов Разрушителя и сражалась с таким величием, что Кельсер был поражен. Она была лучше, чем инквизитор, с которым он однажды сражался, лучше, чем любой человек, которого ему случалось видеть. Лучше, чем сам Кельсер.

К сожалению, против черной стаи инквизиторов этого недостаточно.

Кельсер заставил себя сдержаться. И – проклятье – это было трудно. Он позволил Разрушителю править, позволил инквизиторам избить Вин до бесчувствия. Бой закончился слишком быстро – тем, что Вин была сломлена и оставлена на милость Марша.

Разрушитель подошел ближе, шепча ей: «Где атиум, Вин? Что ты о нем знаешь?»

Атиум? Кельсер подошел ближе, когда Марш опустился на колени рядом с Вин и приготовился причинить ей боль. Атиум. Почему?..

И все сложилось. Разрушитель тоже не был полным. Там, в разрушенном городе Лютадель, – дождь лил как из ведра, пепел забивал улицы, инквизиторы сидели на насестах и смотрели на мир пустыми глазами из металла – Кельсер все понял.

План Охранителя. Он мог сработать!

Марш сломал руку Вин и ухмыльнулся.

«Сейчас».

Кельсер ринулся на Разрушителя, вложив в удар все силы. Их было немного, и он плохо ими овладел. Но атака получилась неожиданной и отвлекла внимание злого божества. Силы встретились и от трения – антагонистичности – заскрежетали.

Боль пронзила Кельсера. Земля по всему городу задрожала.

– Кельсер, Кельсер… – сказал Разрушитель.

Внизу Марш рассмеялся.

– Знаешь, – сказал Кельсер, – почему я всегда выигрывал в карточных фокусах, Разрушитель?

– Я умоляю… – сказал Разрушитель. – Разве это имеет значение?

– Потому, – сказал Кельсер, кряхтя от боли, – что я всегда. Мог. Заставить. Человека выбрать. Карту. Нужную мне!

Разрушитель промолчал, глядя вниз. Письмо, доставленное Гораделем не Вин, а Маршу, сделало свое дело.

Марш вырвал из уха Вин серьгу.

Мир замер. Разрушитель, огромный и бессмертный, смотрел на него с полным и абсолютным ужасом.

– Ты сделал не того из нас своим инквизитором, – прошипел Кельсер. – Тебе не следовало выбирать хорошего брата. У него всегда была отвратительная привычка поступать правильно, а не благоразумно.

Разрушитель посмотрел на Кельсера, обратив на него все свое невероятное внимание.

Кельсер улыбнулся. Боги, как оказалось, все еще могли попасться на классическую аферу с отвлечением.

Вин потянулась к туману, и Кельсер почувствовал, как сила внутри его дрожит от нетерпения. Это – то, для чего они предназначены; это – их цель. Он почувствовал тоску Вин и ее вопрос. Где она раньше ощущала эту силу?

Кельсер врезался в Разрушителя, силы столкнулись, обнажая душу. Его потемневшую, измученную душу.

– Сила пришла из Источника Вознесения, конечно, – сказал Кельсер Вин. – В конце концов, это та же самая сила. Твердая в металле, который ты скормила Эленду. Жидкая в бассейне, который ты сожгла. И пар в воздухе, по ночам. Она прятала тебя. Защищала тебя…

Кельсер глубоко вздохнул. Он чувствовал, как из него вырывается энергия Охранителя. Он чувствовал, как ярость Разрушителя колотит его, сдирает кожу, жаждет уничтожить. В последний миг он ощутил весь мир. Самый дальний пеплопад, людей на далеком юге, ураганы и жизнь, которая напряженно боролась за то, чтобы продолжаться на этой планете.

Тогда Кельсер сделал самое трудное, что когда-либо делал.

– Даю тебе силу! – прорычал он Вин, отпуская сущность Охранителя, чтобы она могла ее взять.

Вин втянула в себя туман.

И вся ярость Разрушителя обрушилась на Кельсера, сбивая с ног, терзая душу. Раздирая на части.

8

Кельсера изорвало на части пронзительной, всепроникающей болью – как будто выдернули кость из сустава. Он полетел кувырком, не в силах ни видеть, ни думать – не в силах сделать ничего, кроме как закричать при нападении.

Он оказался в каком-то месте, окруженный туманом, слепой ко всему, что находилось за пределами колышущихся стен. Смерть, на этот раз настоящая? Нет… но очень похоже. Он заметил, как снова подступает чувство растягивания, словно уговаривая и пытаясь притянуть его к той далекой точке, куда ушли все остальные.

Он хотел уйти. Ему было так больно! Он хотел, чтобы все кончилось, чтобы все исчезло. Всё. Он просто хотел, чтобы это прекратилось.

Такое отчаяние он чувствовал и раньше, в Ямах Хатсина. Теперь у него не было голоса Охранителя, чтобы направлять его, как тогда, но – плача, дрожа – он погрузил руки в туманное пространство вокруг себя и удержался. Он вцепился в туман, отказываясь идти. Отрицая силу, которая взывала к нему, обещая покой и завершение.

В конце концов все прекратилось, и ощущение растяжения исчезло. Он обладал силой божества. Последняя смерть не могла забрать его, если он сам этого не хотел.

Или если его не уничтожат полностью. Он дрожал в тумане, благодарный тому за объятия, но все еще не понимая, где он – и почему Разрушитель не закончил работу. Он планировал так поступить, Кельсер это почувствовал. К счастью, уничтожение Кельсера отошло на второй план перед лицом новой угрозы.

Вин. Она сделала это! Она Вознеслась!

Застонав, Кельсер подтянулся вверх, обнаружив, что атака Разрушителя отбросила его далеко вниз, в упругую, туманную почву Когнитивной реальности. Он с трудом выбрался на поверхность и рухнул без сил. Его душа была искажена, искалечена, как тело, попавшее под катящийся валун. Из тысячи дырочек сочился темный дым.

Пока он лежал, тело медленно обрело прежнюю форму, и боль наконец-то исчезла. Прошло время. Он не знал сколько, но все продолжалось несколько часов. И – он уже не в Лютадели. Отказ от Вознесения, а затем сокрушение силой Разрушителя отбросили его душу далеко от города.

Он моргнул призрачными глазами. Над ним в небе бушевала буря из белых и черных завитков, словно облака нападали друг на друга. Вдалеке он услышал что-то такое, от чего вся Когнитивная реальность содрогнулась. Он заставил себя подняться и пошел; в конце концов взобравшись на холм, увидел у подножия фигуры из света, сцепившиеся в битве. Война: люди против колоссов.

План Охранителя. Он его увидел, осознал в те последние мгновения. Телом Разрушителя был атиум. План состоял в том, чтобы создать нечто особенное и новое – людей, которые могли бы сжечь тело злого божества в попытке избавиться от него.

Внизу люди сражались не на жизнь, а на смерть, и он видел, как они выходят за пределы Физической реальности из-за тела бога, которое сожгли. Наверху столкнулись Разрушитель и Охранитель. Вин справилась с этим гораздо лучше, чем Кельсер; она обладала полной силой туманов и помимо этого весьма непринужденно этой силой управляла.

Кельсер отряхнулся и поправил одежду. Все та же рубашка и брюки, что были на нем во время давней схватки с инквизитором. Что случилось с рюкзаком и ножом, который дал ему Наж? Они затерялись где-то на бескрайних полях пепла между этим местом и Фадрексом.

Он прошел сквозь битву, отступая с пути разъяренных колоссов и трансцендентных людей, которые могли заглянуть в Духовную реальность, хотя и очень ограниченным способом.

Кельсер добрался до вершины холма и остановился. На другом холме – достаточно близко, чтобы разглядеть детали, – Эленд Венчер среди груды трупов сражался с Маршем. Вин парила над ним, огромная и невероятная, фигура сияющего света и устрашающей силы, как образец для солнца и облаков.

Эленд Венчер поднял руку, а затем взорвался светом. Белые линии разбегались от него во все стороны, линии, которые пронзали все вокруг. Линии, которые Связывали его с Кельсером, с будущим и прошлым.

«Он его видит, – подумал Кельсер. – То место вне времени».

Эленд всадил меч в шею Марша и посмотрел прямо на Кельсера, выходя за пределы трех реальностей.

А Марш вонзил топор в грудь Эленда.

– Нет! – закричал Кельсер. – Нет!

Он споткнулся и побежал вниз по склону холма. Он перелез через трупы, темные с этой стороны, и пополз к умирающему Эленду.

Он еще не добрался до места, когда Марш отрубил Эленду голову.

«Ох, Вин… Прости».

Все внимание Вин было приковано к упавшему мужчине. Кельсер остановился, оцепенел. Она будет в ярости. Она потеряет контроль. Она…

Поднимется во славе?

Он с благоговейным трепетом наблюдал за тем, как сила Вин набирает мощь. Не было никакой ненависти в гудении, которое волнами расходилось от нее, успокаивая все вокруг. Над ней Разрушитель рассмеялся, снова предполагая, что он так много знает. Смех оборвался, когда Вин поднялась против него: великолепное, сияющее копье силы – контролируемое, любящее, сострадательное, но непреклонное.

Тогда Кельсер понял, почему она, а не он, должна была сделать это.

Вин обрушила силу на Разрушителя, выбив из него дух. Кельсер поднялся на вершину холма, наблюдая, чувствуя некую связь с этой силой. Родство, которое согревало его глубоко внутри, когда Вин совершала акт непревзойденного героизма.

Она принесла погибель губителю.

Все завершилось вспышкой света. Клочья тумана, как темного, так и белого, струились с неба. Кельсер улыбнулся, понимая, что наконец-то все кончено. Туман быстро закружился двумя столбами, невероятно высокими. Силы высвободились. Они дрожали, неуверенные, словно надвигающаяся буря.

«Они сейчас ничьи…»

Кельсер робко, дрожа, протянул руку. Он мог бы…

Дух Эленда Венчера неуклюже вывалился в Когнитивную реальность рядом с ним, споткнулся и рухнул на землю. Он застонал, и Кельсер улыбнулся ему.

Эленд моргнул, когда Кельсер протянул ему руку.

– Я всегда представлял себе посмертие, – сказал Эленд, позволяя Кельсеру помочь ему подняться, – как место, где встречу всех, кого когда-либо любил. Я и не предполагал, что это касается и тебя.

– Тебе нужно быть внимательнее, малыш, – сказал Кельсер, оглядывая его. – Хорошая униформа. Ты попросил сделать из тебя дешевую пародию на Вседержителя или оно само так получилось?

Эленд моргнул.

– Ух ты. Я уже тебя ненавижу.

– Не спеши с выводами, – сказал Кельсер, хлопнув его по спине. – У большинства это в конце концов переходит в чувство легкого раздражения.

Он посмотрел на силу, все еще циркулирующую вокруг них, затем нахмурился, когда фигура, сделанная из сияющего света, пробралась через поле. Ее очертания были знакомы. Человек подошел к бездыханному телу Вин, упавшему на землю.

– Сэйзед, – прошептал Кельсер и дотронулся до него.

Он не был готов к приливу эмоций, нахлынувших при виде друга в таком состоянии. Сэйзеда охватил страх. Неверие. Он был раздавлен. Разрушитель умер, но мир по-прежнему на грани гибели. Сэйзед думал, что Вин спасет их. Честно говоря, Кельсер тоже.

Но похоже, существовал еще один секрет.

– Это он, – прошептал Кельсер. – Он – Герой.

Эленд Венчер положил руку на плечо Кельсера.

– Тебе нужно быть внимательнее, – заметил он. – Малыш.

И оттащил Кельсера в сторону, когда Сэйзед потянулся к силам, по одной в каждой руке.

Кельсер застыл в благоговейном страхе от того, как они сочетались. Он всегда считал эти силы противоположностями, но, когда те кружились вокруг Сэйзеда, казалось, что они действительно созданы друг для друга.

– Как? – прошептал он. – Как он Связан с обеими, так равномерно? Почему не только с силой Сохранения?

– Он изменился за последний год, – сказал Эленд. – Быть Разрушителем – это не просто нести миру смерть и погибель. Это еще и признавать существование подобных вещей.

Трансформация продолжалась, но, несмотря на то что она была потрясающей, внимание Кельсера привлекло что-то еще. Сгусток силы рядом с ним на вершине холма. Он принял форму молодой женщины, которая легко соскользнула в Когнитивную реальность. Она даже не споткнулась, что было и ожидаемо, и ужасно несправедливо.

Вин взглянула на Кельсера и улыбнулась. Приветливая, теплая улыбка. Улыбка радости и принятия, которая наполнила его гордостью. Как бы он хотел найти ее раньше, когда Мэйр была еще жива. Когда ей были нужны родители.

Она сперва подошла к Эленду и крепко обняла его. Кельсер взглянул на Сэйзеда, который расширялся, чтобы стать всем. Что ж, тем лучше. Работенка не из легких. Вот пусть Сэйзед ею и займется.

Эленд кивнул Кельсеру, и Вин подошла.

– Кельсер, – сказала она ему, – о, Кельсер. Ты и впрямь всегда играл по собственным правилам.

Поколебавшись, он не обнял ее. Он протянул руку, чувствуя странное благоговение. Вин взяла ее, кончики пальцев впились в его ладонь.

Рядом в потоке силы возникла еще одна фигура, но Кельсер не обратил на нее внимания. Он шагнул ближе к Вин.

– Я…

Что же сказать? Проклятье. Он не знал.

В кои-то веки не знал.

Она обняла его, и он почувствовал, что плачет. Дочь, которой у него никогда не было, дитя улиц. Она все еще была маленькой, но переросла его. И она все равно любила его. Он прижал дочь к своей разбитой душе.

– Ты сделала это, – наконец прошептал он. – То, что никто другой не смог бы сделать.

– Ну, – ответила она, – у меня был такой хороший пример для подражания.

Он крепко прижал ее к себе и задержал еще на мгновение. К сожалению, в конце концов пришлось ее отпустить.

Разрушитель стоял рядом, моргая. Или… нет, уже не Разрушитель. Это был всего лишь Сосуд, Ати. Человек, который обладал силой. Ати провел рукой по рыжим волосам и огляделся.

– Вэкс? – спросил он с недоумением в голосе.

– Прошу прощения, – сказал Кельсер Вин, затем отпустил ее и подбежал к рыжеволосому мужчине.

После чего одним ударом по физиономии свалил на землю.

– Отлично, – сказал Кельсер, тряся рукой.

Человек у ног посмотрел на него, потом закрыл глаза и вздохнул, уходя в вечность.

Возвращаясь к остальным, Кельсер столкнулся с облаченной в террисийскую мантию фигурой, сложившей на груди руки в рукавах, ниспадающих складками.

– Эй, – сказал Кельсер, затем посмотрел на небо и светящуюся фигуру. – А ты разве не…

– Часть меня, – ответил Сэйзед. Он посмотрел на Вин и Эленда и протянул к ним руки. – Спасибо вам обоим за это новое начало. Я исцелил ваши тела. Вы можете вернуться к ним, если пожелаете.

Вин посмотрела на Эленда. К ужасу Кельсера, он начал вытягиваться. Он повернулся к чему-то, чего Кельсер не мог разглядеть, к чему-то Потустороннему, улыбнулся и шагнул в том направлении.

– Не думаю, что это сработает, Сэйз, – сказала Вин и поцеловала его в щеку. – Спасибо.

Она повернулась, взяла Эленда за руку и потянулась к невидимой, далекой точке.

– Вин! – воскликнул Кельсер, хватая ее за другую руку. – Нет, Вин. Ты была вместилищем силы. Тебе не обязательно уходить.

– Я знаю, – сказала она, оглядываясь через плечо.

– Пожалуйста, – сказал Кельсер. – Не уходи. Останься. Со мной.

– Ах, Кельсер, – сказала она. – Тебе еще многое предстоит узнать о любви, не так ли?

– Я знаю любовь, Вин. Все, что я сделал, – падение империи, сила, от которой я отказался, – все это было во имя любви.

Она улыбнулась.

– Кельсер, ты великий человек и должен гордиться тем, что сделал. И ты действительно умеешь любить. Я знаю, что это так. Но в то же время не думаю, что ты понимаешь, в чем суть.

Она перевела взгляд на Эленда, который уже исчезал, видна была только рука – в ее руке.

– Спасибо тебе, Кельсер, – прошептала она, оглядываясь, – за все, что ты сделал. Твоя жертва была потрясающей. Но чтобы сделать необходимое, чтобы защитить мир, тебе пришлось бы стать кем-то другим. И это меня беспокоит. Однажды ты преподал мне важный урок о дружбе. Мне нужно вернуть долг. Последний подарок. Ты должен знать, ты должен спросить. Сколько из того, что ты сделал, было связано с любовью, а сколько – с доказательством чего-то? Что тебя не предали, не одолели, не победили? Ты можешь ответить честно, Кельсер?

Он встретился с ней взглядом и увидел скрытый вопрос.

«Что из этого было сделано ради нас? А что – ради тебя?»

– Не знаю, – сказал он.

Она сжала его руку и улыбнулась – той улыбкой, на которую не была способна, когда он впервые нашел ее.

Это больше всего заставляло его гордиться ею.

– Спасибо, – снова прошептала она.

Затем отпустила его руку и последовала за Элендом в Потусторонний мир.

9

Земля дрожала и стонала, умирая и возрождаясь.

Кельсер шел по ней, засунув руки в карманы. Он шел сквозь катаклизм, и сила разбрызгивалась во всех направлениях, давая возможность обозревать все три реальности.

С небес лилось пламя. Камни сталкивались с грохотом и разлетались по сторонам. Океаны кипели, и пар становился новым туманом.

Кельсер продолжал идти. Он шел так, словно ноги могли перенести его из одного мира в другой, из одной жизни в другую. Он не чувствовал себя покинутым, но чувствовал себя одиноким. Как будто был единственным человеком, оставшимся в целом мире, и последним свидетелем эпох.

Пепел поглотили камни, которые превратились в жидкость. Позади Кельсера в такт шагам с грохотом обрушивались горы. Реки стекали с высот, и океаны наполнялись. Жизнь вспыхнула, деревья выросли и устремились к небу, образуя вокруг него лес. Потом это прошло, и он оказался в быстро высыхающей пустыне: песок вскипал из глубин земли, пока Сэйзед создавал ее.

В мгновение ока перед ним промелькнула дюжина различных декораций, край за спиной делался все обширнее, словно растущая тень. Наконец Кельсер остановился на высокогорном плато, откуда открывался вид на новый мир, ветер из трех реальностей трепал одежду. Под ногами выросла трава, потом распустились цветы. Цветы Мэйр.

Он опустился на колени и склонил голову, коснувшись одного пальцами.

Рядом появился Сэйзед. Постепенно материальный мир вокруг Кельсера растаял, и он опять очутился в ловушке Когнитивной реальности. Все вокруг снова превратилось в туман.

Сэйзед сел рядом.

– Буду честен, Кельсер. Это не тот конец, на который я рассчитывал, когда присоединился к твоей банде.

– Мятежный террисиец, – проговорил Кельсер. Пребывая в мире тумана, он мог видеть облака – пусть и смутно – в реальном мире. Они проходили под ногами, огибая подножие горы. – Ты и тогда был живым противоречием, Сэйз. Я должен был это заметить.

– Я не могу их вернуть, – тихо сказал Сэйзед. – Пока нет… возможно, никогда не смогу. Потусторонний мир – не то место, куда я в силах добраться.

– Все в порядке, – сказал Кельсер. – Сделай мне одолжение. Посмотри, что ты сможешь сделать для Призрака. Его тело искалечено. Он надорвался. Ты сумеешь привести его в форму? Может быть, сделать его рожденным туманом, раз уж ты занимаешься всем этим. В грядущем мире им понадобятся алломанты.

– Я подумаю, – сказал Сэйзед.

Они сидели рядом. Два друга на краю света, в конце и начале времен. Наконец Сэйзед встал и поклонился Кельсеру. Благоговейный жест для того, кто сам был божеством.

– А ты как думаешь, Сэйз? – спросил Кельсер, глядя на мир. – Есть ли у меня способ выбраться отсюда и снова жить в Физической реальности?

Сэйзед колебался.

– Нет. Я так не думаю.

Он похлопал Кельсера по плечу и исчез.

«Ха, – подумал Кельсер. – Обрел две силы творения, стал богом среди богов.

А врать так и не научился».

Эпилог

Призрак чувствовал себя неуютно, живя в особняке, когда остальные довольствовались малым. Но они настояли – и, кроме того, особняк не был слишком большим. Да, это был бревенчатый двухэтажный дом, хотя большинство обитало в лачугах. И да, у него была своя комната. Но – маленькая, и по ночам в ней становилось душно. У них не было стекол для окон, и, если он оставлял ставни открытыми, насекомые забирались внутрь.

Жизнь в идеальном новом мире была разочаровывающе нормальной.

Он зевнул и закрыл дверь. В комнате стояли койка и стол. Ни свечей, ни ламп – у них еще не было возможностей их раздобыть. Голова распухла от наставлений Бриза о том, как быть королем, а руки болели от тренировок с Хэмом. Бельдре скоро будет ждать его к ужину.

Внизу хлопнула дверь, и Призрак вздрогнул. Он все еще ожидал, что громкие звуки будут бить по ушам, и даже после всех этих недель не привык ходить с открытыми глазами. На столе его помощник оставил маленькую доску для письма – у них не водилось бумаги, – на которой углем был нацарапан список кое-каких дел, назначенных на завтра. Внизу прилагалась короткая приписка:

«Я наконец заставил кузнеца сделать то, о чем вы просили, хотя он очень опасался связываться со штырями инквизитора. Не знаю, почему вы так этого хотите, ваше величество. Но вот, пожалуйста».

В основании доски был крошечный штырек в форме серьги. Поколебавшись, Призрак взял его и поднес к лицу. И в самом деле, зачем ему понадобилась эта штука? Он что-то вспомнил, шепот во сне. «Сделай штырь, серьгу. Старый инквизиторский штырь сгодится. Найдешь такой в пещерах, которые раньше были под Кредикской Рощей…»

Сон? Он задумался, потом – возможно, вопреки здравому смыслу – воткнул эту штуку себе в ухо.

Тотчас же в комнате появился Кельсер.

– Ого! – воскликнул Призрак, отпрыгивая назад. – Ты! Ты мертв. Вин убила тебя. В книге Сэйза говорится…

– Все в порядке, малыш, – перебил Кельсер. – Я настоящий.

– Я… – Призрак запнулся. – Это… Ох!

Кельсер подошел и обнял Призрака за плечи.

– Видишь ли, я знал, что это сработает. Теперь у тебя есть и то и другое. Разум с изъяном, гемалургический штырь. Ты можешь достаточно глубоко заглянуть в Когнитивную реальность. Это значит, что мы можем работать вместе, ты и я.

– Чтоб мне провалиться, – сказал Призрак.

– Ну, не надо так, – сказал Кельсер. – Наша работа очень важна. Жизненно важна! Мы собираемся разгадать тайны вселенной. Или, как ее еще называют, Космера.

– Что… Что ты имеешь в виду?

Кельсер улыбнулся.

– Кажется, меня стошнит, – сказал Призрак.

– Мир весьма, весьма огромен, малыш, – продолжил Кельсер. – Он больше, чем я мог себе представить. Невежество едва не лишило нас всего. Я не позволю этому повториться. – Он постучал Призрака по уху. – Пока я был мертв, у меня была возможность. Мой разум расширился, и я кое-чему научился. Я не был сосредоточен на этих штырях; я думаю, что справился бы и сам, будь на то необходимость. В любом случае я узнал достаточно, чтобы стать опасным, и мы вдвоем собираемся выяснить остальное.

Призрак отстранился. Теперь он сам себе хозяин! Ему не нужно плясать под дудку Кельсера. Вот проклятье, да ведь он даже не знал, действительно ли это Кельсер. Однажды его уже одурачили.

– Но почему? – спросил Призрак. – С какой стати это должно меня волновать?

Кельсер пожал плечами:

– Вседержитель был бессмертен, ты же знаешь. Благодаря сочетанию сил он сумел сделать себя неуязвимым для старости – и неспособным умереть, в большинстве случаев. Ты рожденный туманом, Призрак. Половина дела сделана. Разве тебе не интересно, что еще возможно? Я имею в виду, у нас есть небольшая куча инквизиторских штырей, с которыми нечего делать…

Бессмертие.

– А ты? – спросил Призрак. – Что с этого получишь ты?

– Ничего особенного, – ответил Кельсер. – Так, мелочь. Кто-то однажды объяснил мне проблему. Моя нить – то, что удерживает меня в Физической реальности, – перерезана.

Его улыбка стала шире.

– Что ж, просто возьмем и найдем новую нить.

Постскриптум

Я начал планировать эту историю, когда писал оригинальную трилогию. К тому времени я уже предложил редактору идею «трилогии трилогий». (Это идея о том, что «Рожденный туманом» как цикл будет подразумевать смену эпох и технических уровней по мере созревания Космера.) Я также знал, что Кельсер будет играть главную роль в будущих книгах цикла.

Я не против того, чтобы персонажи умирали; кажется, в каждом цикле, который я писал, случались серьезные, невосполнимые потери среди главных действующих лиц. В то же время я прекрасно понимал, что история Кельсера еще не закончена. Человек, которым он был в конце первого тома, кое-чему научился, но не завершил путешествие.

Поэтому с самого начала я планировал, как вернуть его. Я насытил «Героя Веков» намеками на то, что он делал за кулисами, и даже умудрился вставить несколько предварительных намеков. Я очень ясно дал понять фанатам, которые задавали вопросы, что у Кельсера все дела выходили не так, как положено.

Я очень хорошо осознаю, что воскрешение персонажа – опасное клише, баланс которого я все еще выясняю. Я не думал, что этот ход покажется особенно спорным, отчасти из-за предзнаменований, которые успел добавить в текст. Но я все же хочу, чтобы смерть в моих историях была очень реальной опасностью или последствием.

Тем не менее Кельсеру с самого начала было предначертано вернуться – хотя временами я колебался, буду ли писать эту историю или нет. Я беспокоился, что если напишу, то она будет выглядеть неуместной, поскольку прошло так много времени и миновало так много разных фаз повествования. Я начал писать ее за несколько лет до того, как наконец опубликовал, подправляя сцены то здесь, то там.

Как только я написал «Браслеты Скорби», стало ясно, что рано или поздно некоторые вещи надо будет читателям объяснить. Это заставило меня работать над повестью усерднее. В конце концов, я очень доволен тем, как все получилось. Она и впрямь немного стоит особняком, как я и беспокоился. Тем не менее возможность наконец-то поговорить о некоторых закулисных историях, происходящих в Космере, была очень полезной, как для меня, так и для фанатов.

Чтобы предупредить вопросы: да, я знаю, что Кельсер и Призрак собирались сделать непосредственно после этой истории. И еще я знаю, чем занимался Кельсер в эпоху книг Вакса и Уэйна. (В них есть некоторые намеки, как и в первоначальной трилогии, – намеки на эту историю.)

Я не могу обещать, что напишу «Тайную историю – 2» или «Тайную историю – 3». У меня и так много дел. Тем не менее эта мысль таится где-то в глубине моего разума.

Талдаинская система

Талдаинская система[55]

Талдаин – одна из самых удивительных планет Космера, что для меня вдвойне удивительно, ведь я выросла на ее Темной стороне. Даже спустя многие годы мне кажется, что на этой планете все вполне нормально и естественно.

Планета Талдаин пребывает в синхронном вращении между звездами двойной системы. Меньшая звезда – хилый белый карлик, окруженный облаком твердых частиц и потому едва заметный с Темной стороны планеты. Уроженцы этого полушария считают постоянную темноту (представьте себе сумеречное небо после захода солнца и сразу поймете, как это выглядит) привычной и естественной.

При этом наша планета отнюдь не мрачная, как утверждают люди несведущие. Ультрафиолетовые лучи, проникающие сквозь облако твердых частиц, заставляют большинство растений и животных слабо фосфоресцировать. Мнение знакомых мне гостей планеты на этот счет разделилось: одни находят это свойство поразительным, другие – некрасивым и аляповатым.

Другое полушарие именуется Ясной стороной. Ясная сторона обращена к большей из двух звезд, бело-голубому сверхгиганту, вокруг которого вращается белый карлик. Солнце как бы нависает над Ясной стороной, значительная часть поверхности которой покрыта пустынями, а почти вся флора и фауна обитает в толще песка.

Долгие годы мы полагали, что наш Осколок, Автономия, Инвестировал только Ясную сторону посредством солнечного света. Теперь нам известно, что все не так просто, хотя фактический механизм действия Инвеституры легче всего объяснить с учетом этих допущений. Инвеститура нисходит с неба и поглощается микрофлорой, растущей на песке наподобие лишайника. Эта микрофлора, будучи насыщена Инвеститурой, придает песку яркую белую окраску, а когда Инвеститура исчерпана – черную.

При поливе этих микроскопических растений запускается цепная реакция резкого роста, выделения энергии и перехода между реальностями. Отдельные люди способны контролировать эту реакцию, с помощью жидкости собственных тел создавая с растениями кратковременные узы. Они извлекают Инвеституру (в крайне малом количестве) напрямую из Духовной реальности и с ее помощью управляют песком.

Со стороны это весьма эффектно, но силы при этом используется очень мало. В основе этой магии – не грубая сила, а изобретательность.

На Ясной стороне выделяются две культуры, в то время как жители Темной стороны более разнообразны и гостеприимны. На обеих сторонах можно встретить удивительных представителей флоры и фауны, однако потенциальным гостям, к несчастью, вряд ли удастся их изучить. В последние годы изоляционистская политика Автономии (стоит заметить, идущая вразрез с ее постоянными вмешательствами в дела других планет) не позволяет путешественникам ни попасть на Талдаин, ни покинуть его.

В этом я неоднократно убедилась на собственном опыте.

Белый песок[56]

Это черновой отрывок от 1999 года, легший в основу графического романа, опубликованного в 2016-м.

Пролог

Ветер тихо ласкал бесплодные дюны, ловил пальцами крупинки песка и гнал их вперед, будто тысячи крошечных колесниц. Песок, из которого образовались дюны, был белым, как кость. Его выбелил свирепый взгляд солнца – неустанный пристальный взгляд, ведь здесь, в империи белого песка, солнце никогда не заходило. Оно неподвижно висело в небе, не поднимаясь и не опускаясь, извечно наблюдая за дюнами, словно завистливый монарх.

Гонимые ветром песчинки больно кололи щеку Пракстона. Он закутался в капюшон, но толку было мало. Песчинки продолжали одолевать его, словно разъяренные насекомые. Мастерам песка следовало поторапливаться – в Керле ветер мог превратиться из штиля в смерч за считаные минуты.

Неподалеку стояла дюжина людей в коричневых робах. Они тоже накинули капюшоны, но по росту было заметно, что все они были детьми, едва разменявшими второй десяток лет. Мальчики неловко переминались с ноги на ногу, поеживаясь от ветра. Они знали, как важен был этот день, но не в той мере, как понимал это Пракстон. Им было невдомек, что в будущем они еще не раз вспомнят этот день, а результаты испытания во многом определят их дальнейшую жизнь. Но они чувствовали всю важность грядущего события.

По команде мастрелла в белой робе мальчики достали из карманов маленькие мешочки. Пракстон руководил церемонией по праву лорда мастрелла, главы организации мастеров песка. С привычно суровым выражением лица он невозмутимо наблюдал, как мальчики достают из мешочков пригоршни белого песка. Им приходилось крепко держать его, чтобы усилившийся ветер не разметал песок по всей Керле.

Пракстон нахмурился, как будто его недовольство могло заставить ветер стихнуть. Испытание проходило у горы Крей-Да, одного из редких мест в Керле, где из-под песка выбивался камень. Здесь ветру обычно мешали разгуляться окрестные горы и скалы.

Когда первый мальчик приготовился к демонстрации умений, он тряхнул головой, гоня мысли о ветре. К мальчику подошли двое мастреллов, чтобы проинструктировать. Их тихие голоса потонули в шуме ветра. Пракстону не нужно было ничего слышать – достаточно было увидеть результат. Мальчик секунду глядел на песок в руке; порыв ветра отбросил с его сосредоточенного лица прядь волос. Горстка песка в ладони на миг засияла, затем резко почернела, как зола в костре.

– Неплохо для начала, – прошептал рядом с Пракстоном Тендел, один из старших мастреллов. Пракстон молча кивнул. Тендел был прав, начало хорошее. Мальчик – Пракстон узнал в нем Трайбена, сына мастера низкого ранга, – заставил песок сиять достаточно ярко, чтобы можно было увидеть даже с небольшого расстояния. Это означало, что способности у него по меньшей мере на среднем уровне.

Испытание продолжалось; кому-то из мальчиков, как и Трайбену, удавалось заставить песок засиять, а кто-то едва справлялся с тем, чтобы сделать его черным. В целом группа подобралась весьма талантливая. С такими новобранцами Дием должен был стать сильнее.

Вдруг у одного из мальчиков песок вспыхнул с таким треском, что заглушил даже ветер. Пракстон удивленно заморгал, чтобы избавиться от остаточного изображения на сетчатке. Двое мастреллов-инструкторов замерли как вкопанные перед мальчуганом с дрожащей рукой.

Тендел присвистнул.

– Давненько не видел такого сильного ученика, – произнес старый мастрелл. – Кто это?

– Драйл, – рассеянно ответил Пракстон. – Сын ринста Райла.

– Ценная находка во многих смыслах, – заметил Тендел.

Мастреллы-инструкторы пришли в себя и направились к последнему мальчику. Пока тот слушал инструкции, сердце Пракстона, несмотря на возраст, решительное спокойствие и непреклонность, забилось чуть быстрее.

«Пожалуйста», – беззвучно взмолился он, сам того не замечая. Он не был религиозен, но то был его последний шанс. Все прежние попытки закончились неудачей…

Мальчик посмотрел на песок в ладони. Его капюшон сдуло ветром, круглое лицо под копной светлых волос выглядело крайне сосредоточенным. Пракстон затаил дыхание, не в силах унять внутреннее волнение.

Стиснув зубы, мальчик сверлил взглядом песок. Ничего не происходило, и волнение Пракстона понемногу сошло на нет. Наконец песок едва заметно сверкнул – так, что Пракстон не смог понять, не почудилось ли ему, – и стал тускло-черным.

Пракстон ничем не выдал своего разочарования, но почувствовал, что старшие мастреллы вокруг тоже напряглись в ожидании.

– Мне… жаль, лорд мастрелл, – произнес Тендел.

– Не берите в голову, – отмахнулся Пракстон. – Не каждому мальчишке дано быть мастером песка.

– Но… это же ваш младший сын, – заметил Тендел.

По мнению Пракстона, замечание было весьма неуместным.

– Уведите их, – громко приказал Пракстон. «Так вот какое наследие я оставлю, – подумал он про себя. – Останусь в истории лордом мастреллом, который не смог произвести на свет ни единого сына-мастера. Меня запомнят лишь как мужчину, женившегося на женщине с Темной стороны и тем самым осквернившего свой род».

– Те, кто хоть что-нибудь умеет, могут войти в Дием. Остальным придется выбрать другую профессию, – продолжил он со вздохом.

Мастера песка быстро сдвинулись с места, легко ступая по волнистым дюнам. Им не терпелось поскорее укрыться от разгулявшейся стихии. Только один человек не последовал за мастреллами в белом. Маленький худенький мальчик остался стоять на бушующем ветру. Его роба трепыхалась, словно смертельно раненый зверь.

– Кентон, – тихо произнес Пракстон.

– Я буду мастером песка! – воскликнул мальчик, едва перекрикивая ветер. Кое-кто в хвосте уходящей группы мастреллов и учеников удивленно обернулся.

– У тебя нет таланта управлять песком, малец! – выпалил Пракстон, взмахом руки велев группе идти дальше. Те только сделали вид, что подчинились. Мало кто осмеливался перечить лорду мастреллу, и мальчишки и подавно. На такое стоило взглянуть, даже рискуя попасть в песчаную бурю.

– По Закону у меня его хватает! – возразил Кентон, едва не переходя на крик.

– Так у тебя было время изучать Закон? – нахмурился Пракстон.

– Да.

– Тогда ты должен знать, что только я вправе решать, кого допускать в Дием, – ответил Пракстон, все сильнее злясь на непокорного мальчишку. Хуже всего было то, что его авторитету бросал вызов собственный сын. – Каждый мастер песка, прежде чем получить новое звание, должен заслужить одобрение лорда мастрелла.

– Любое звание, кроме первого! – парировал Кентон.

Пракстон умолк, чувствуя, как внутри закипает ярость. Все было против него: нестерпимый ветер, дерзкий мальчишка, любопытные взгляды других мастеров… Но хуже всего было осознавать, что мальчик прав. Всякий, кто мог заставить песок засиять, технически допускался в Дием. Мастерами песка становились мальчишки и послабее Кентона. Конечно, никто из них не был сыном лорда мастрелла. Если пустить Кентона в Дием, его бездарность подорвет авторитет Пракстона.

Мальчик продолжал смотреть на него с вызовом. Песок вихрился у его ног, насыпав зыбкую дюну почти до колен.

– В Диеме жизнь не сахар, малец, – прошипел Пракстон. – Пойми это, во имя песков!

Кентон не шелохнулся.

Пракстон тяжело вздохнул.

– Ладно! – объявил он. – Ты принят.

Кентон победно улыбнулся, выбрался из дюны и поскакал к другим ученикам. Пракстон неподвижно проводил его взглядом.

Порывистый ветер терзал его робу, песок набивался в глаза и рот. Это были сущие пустяки по сравнению с теми тяготами, которые вскоре предстояло познать Кентону. В Диеме царили политические дрязги, и сила была подчас единственным критерием оценки мастеров песка. Да, слабому мальчишке, тем более сыну могущественного отца, там будет тяжело. Как бы ни отнекивался Пракстон, другие ученики будут презирать Кентона, подозревая в кумовстве или чрезмерном отцовском покровительстве.

Еще не зная об испытаниях, уготованных ему судьбой, мальчик добрался до пещер неподалеку. Пока все выглядело так, что младший сын Пракстона станет его главным разочарованием.

Глава первая

Кентону казалось, что песок дышит. Жар от неподвижного солнца отражался от песчинок, искажая воздух. Дюны как будто были сложены из раскаленных добела угольков, пышущих энергией. Вдали Кентон слышал стоны ветра в скалах. Во всей необъятной, покрытой дюнами Керле только здесь, у горы Крей-Да, в священном для мастеров песка месте, можно было найти подобные скальные образования. В остальных регионах песок был слишком глубок.

Кентон уже вырос. Он снова стоял перед группой мастреллов, во многом напоминая того мальчика, который восемь лет назад проходил испытание на этом же месте. Его светлые волосы были так же коротко подстрижены, круглое лицо осталось решительным, а главное, в глазах по-прежнему сверкал бунтарский дух. Теперь на нем была белая роба мастера песка, но, в отличие от большинства собратьев, он не носил цветного кушака. Его кушак был белым – отличительный знак ученика, еще не получившего звания в Диеме. К поясу был привязан еще один необычный предмет – меч. Среди всех мастеров песка только Кентон был вооружен.

– Только не говори, что ты и правда решился на подобную глупость, – сказал мужчина перед Кентоном. Пракстон, постаревший настолько, что казался теперь старше самих песков, возглавлял группу из двадцати мастреллов с золотыми кушаками. Ему едва перевалило за шестьдесят, но его кожа высохла и покрылась морщинами, как шкурка забытого на солнце фрукта. Как и большинство мастеров песка, бороды он не носил.

Кентон посмотрел на него с вызовом – такой взгляд он хорошо освоил за прошедшие восемь лет. Пракстон глядел на сына со смесью отвращения и стыда. Затем старик со вздохом совершил неожиданный поступок. Он отошел от других мастреллов, молча собравшихся на скалистом плато, и помахал Кентону. Тот застыл в замешательстве. Отец остановился вдали от остальных, так что можно было поговорить с глазу на глаз. Кентон в кои-то веки решил выслушать лорда мастрелла.

– Сын, послушай, – надтреснутым голосом начал Пракстон. – Я восемь лет терпел твое непослушание и прочие выкрутасы. Одному Владыке Песков известно, сколько бед ты принес. Почему ты постоянно мне перечишь?

– Потому что у меня к этому талант? – пожал плечами Кентон.

Пракстон скривился.

– Лорд мастрелл, – более серьезно, но не менее вызывающе продолжил Кентон. – Однажды приняв звание, мастер песка остается с ним навсегда.

– И что? – спросил Пракстон.

Кентон не ответил. Он уже четырежды отказывался от звания, из-за чего прослыл в Диеме глупцом и сумасбродом. Неумелые ученики порой по пять лет оставались аколентами, но никто в истории мастеров песка не задерживался в учениках целых восемь лет.

Пракстон снова вздохнул и отхлебнул воды из кидо.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Мне больно и стыдно это признавать, но ты упорно трудился. Владыка Песков мне свидетель, у тебя недостаточно таланта, но даже из своих скудных способностей ты выжимаешь максимум. Если оставишь эту глупую затею с Тропой, я предложу тебе звание фена.

Фен. Предпоследнее по рангу из девяти званий мастеров песка. Ниже только младший фен – звание, от которого Кентон уже четыре года отказывался.

– Не годится, – ответил Кентон. – Я хочу быть мастреллом.

– Айша! – выругался Пракстон.

– Отец, не ругайся, – произнес Кентон. – Вот увидишь, я пройду Тропу. Что ты тогда будешь делать?

Дерзкие слова Кентона звучали оптимистичнее, чем подсказывало ему сердце. Пока отец гневался, Кентон засомневался в себе.

«Что, во имя песков, я делаю? Восемь лет назад никто и подумать не мог, что я смогу стать мастером, а теперь мне предлагают почетное звание. Пусть это не то, чего я хочу, но…»

– Сын, на твоем фоне даже Сотня Дураков покажутся гениями. Даже если ты пройдешь Тропу мастрелла, то ничего не докажешь. Она не для простых аколентов.

– Закон не запрещает ученикам проходить ее, – парировал Кентон, по-прежнему сомневаясь в своих силах.

– Я не сделаю тебя мастреллом, – предупредил Пракстон. – Найди хоть все пять сфер, звания тебе не видать. Тропа – не экзамен. Мастреллы проходят ее, если сами того хотят, но лишь после присуждения звания. Успех ничего не значит. Ты не станешь мастреллом – ты вообще не заслуживаешь зваться мастером песка!

Слова Пракстона заставили сомнения Кентона испариться, как воду на солнце. Если кто и мог распалить непокорность Кентона, то только Пракстон.

– Лорд мастрелл, – ответил Кентон, сложив руки на груди, – тогда я останусь аколентом до скончания своих дней.

– Ты не станешь мастреллом, – повторил Пракстон. – У тебя недостаточно силы.

– Отец, я не верю в силу. Я верю в находчивость. Я умею все, что умеют другие мастера, просто у меня другие методы. – Эти доводы Кентон пытался донести до отца последние восемь лет.

– А слатрифицировать ты умеешь?

Кентон умолк. Нет, это было единственное, чего он не умел. Слатрификация – умение превращать песок в воду – было главнейшим искусством мастеров песка. Оно стояло особняком от других умений, и даже сноровки и изобретательности Кентона было недостаточно, чтобы заменить его.

– Были мастреллы, которые не умели, – оправдываясь, ответил Кентон.

– Только двое, – ответил Пракстон. – Зато они оба могли управлять более чем двадцатью песчаными лентами одновременно. А ты сколькими управляешь, сын?

Кентон заскрежетал зубами. Однако это был прямой вопрос, и он не мог увильнуть.

– Одной, – признал он наконец.

– Одной, – повторил Пракстон. – Одной лентой. На моей памяти все мастреллы хотя бы пятнадцатью управляли. Хочешь сказать, что с одной умеешь делать то, для чего другим нужно пятнадцать? Сам не видишь, насколько это нелепо?

Кентон слабо улыбнулся. «Спасибо за поддержку, отец».

– Лорд мастрелл, в таком случае мне остается лишь продемонстрировать это вам, – произнес он с притворным поклоном и отвернулся от отца.

– Сын, Тропа создана для мастреллов, – напомнил хриплым голосом Пракстон. – Но и многие из них сюда не ходят – слишком опасно.

Кентон проигнорировал старика и подошел к другому мастеру песка, стоявшему чуть поодаль. Он был невысок и не отбрасывал тени, потому что солнце здесь, в скалистых горах к югу от Крей-Ды, висело прямо над головой. Мастер песка был лыс и обладал круглым, чуть полноватым лицом. Вокруг талии у него был повязан желтый кушак младшего мастрелла. Это звание было на ступень ниже мастрелла. Увидев Кентона, лысый мастер улыбнулся:

– Кентон, ты и правда решился?

– Да, Элорин, – кивнул Кентон.

– Аргументы твоего отца весьма убедительны, – предостерег Элорин. – Тропа была придумана кучкой самовлюбленных мастреллов, желавших во что бы то ни стало доказать свое превосходство, и предназначена для тех, кто может похвастаться большой силой. Бывало, что мастреллы погибали, пытаясь пройти ее.

– Знаю, – ответил Кентон, терзаемый любопытством. Прошедшим Тропу запрещалось разглашать ее секреты, и сколько Кентон ни изучал ее, но так и не смог понять, что такого опасного в простом забеге по Керле. Отсутствие воды? Крутые скалы? Хорошо натренированному мастеру все это нипочем.

– Хорошо, – продолжил Элорин. – Лорд мастрелл попросил меня судить твой забег. Мы будем наблюдать, как ты проходишь Тропу, оценивать твои успехи и следить, чтобы ты не жульничал. Мы не вправе помогать тебе, если ты сам не попросишь, и в этом случае испытание будет провалено.

Невысокий мастер сунул руку под робу и достал маленькую красную сферу.

– На Тропе спрятано пять таких, – объяснил он. – Твоя задача – найти их все, прежде чем луна выйдет с обратной стороны горы. Можешь приступать по моему сигналу. Испытание считается оконченным по истечении времени или после нахождения пятой сферы.

Кентон поднял голову. Луна проходила по небосводу раз в сутки, постоянно держась над горизонтом. Вскоре она должна была зайти за гору Крей-Да. Чтобы пройти Тропу, у него в распоряжении был примерно час, сто минут.

– То есть мне не нужно возвращаться к старту? – уточнил Кентон.

Элорин помотал головой:

– Как только луна появится из-за горы, забег окончен. Мы сосчитаем найденные сферы и выставим тебе баллы.

Кентон кивнул.

– Кидо с собой брать нельзя, – напомнил Элорин, протягивая руку, чтобы забрать фляжку Кентона.

– Меч тоже, – добавил с расстояния Пракстон, недовольно поджав губы.

– Старик, в правилах этого нет, – возразил Кентон, взявшись за рукоять.

– Истинному мастеру песка эти безделушки ни к чему, – настаивал Пракстон.

– В правилах этого нет, – повторил Кентон.

– Лорд мастрелл, он прав, – подтвердил Элорин. Он тоже хмурился. Пусть он и был одним из добрейших младших мастреллов, даже ему не нравилась настойчивость, с которой Кентон требовал оставить меч. В глазах большинства мастеров оружие было грубым инструментом, годным только для низших профессий вроде солдат.

Пракстон с досады закатил глаза, но возражать перестал. Спустя несколько минут луна окончательно скрылась за горой.

– Да хранит тебя Владыка Песков, юный Кентон, – напутствовал юношу Элорин.

Старт дался Кентону легко, и две первые сферы были найдены почти сразу. Шарики из красного песчаника были хорошо заметны – настолько хорошо, что Кентон засомневался, нет ли здесь какого-то подвоха. К сожалению, у него не было времени вернуться и заново все проверить. Либо он находил все сферы с первой попытки, либо проваливал испытание.

Кентон целеустремленно мчался по вершине горного отрога. Из песка повсюду выступали причудливые скальные образования; некоторые возвышались на сотни футов, другие едва приподнимались над пустыней. Ландшафт был ему хорошо знаком – мастера песка ежегодно собирались здесь, чтобы выбрать новых членов Диема и раздать звания прежним. Это место можно было назвать священным, несмотря на то что мастера песка не исповедовали религии. Сюда не совались керцтийцы – исконные жители Керлы, – ведь песок был слишком зыбким, чтобы выстроить на нем города. Это была вотчина мастеров песка.

А для Кентона вот уже четыре года это было местом позора. Четыре года он представал перед всеми обитателями Диема, рассчитывая получить звание, которого ему не давали. Он понимал, что почти все считают его дураком, да еще и высокомерным. Иногда ему казалось, что они правы. Зачем он стремился к званию, которого не заслуживал? Почему не довольствовался тем, что предлагал Пракстон?

Жизнь в Диеме была для Кентона тяжела. Общество мастеров песка было древним и строго разделенным на касты. Новым ученикам незамедлительно присуждали должности, назначали обязанности в зависимости от силы. Менее способные становились, по сути, прислугой у более талантливых, и так было на всех уровнях иерархии мастеров песка.

Для мастеров сила была основой всего. Наблюдая за другими аколентами в своей группе, Кентон видел, как легко им дается песчаное мастерство. Им не приходилось даже напрягаться, не приходилось учиться управлять песком. Любую проблему они могли решить с помощью десятка песчаных лент. В тот день Кентон твердо намеревался доказать, что есть методы и получше.

Вдруг Кентон резко остановился. Почва под ногами внезапно кончилась. Внизу раскинулась глубокая песчаная бездна. В пятидесяти футах впереди вновь поднимались скалы. Кентон едва мог различить флажок, развевающийся на противоположной стороне ущелья, – указатель направления.

«Вот и настоящее испытание», – подумал он, набирая пригоршню песка. Другой, более сильный мастер мог бы запросто перемахнуть через ущелье на песчаной струе. У Кентона такой возможности не было.

Поэтому он просто спрыгнул с обрыва.

Он стремительно падал; его белая роба развевалась на ветру. Не глядя вниз, Кентон сосредоточился на зажатом в кулаке песке.

Песок ожил.

Со вспышкой песок превратился из белого в ярко-перламутровый. В падении Кентон разжал кулак, приказав песку двигаться. Светящаяся песчаная лента сорвалась с ладони и устремилась к приближающимся дюнам.

Когда лента коснулась земли, Кентон приказал ей набрать еще песка и вернуться. Секунду спустя между ним и дюнами протянулась мерцающая полоска. Кентон по-прежнему падал, но падение замедлилось, когда он приказал песку поддержать его. Песок завился в сверкающую спираль, пружину, замедлявшую Кентона все больше по мере приближения к земле. В футе над поверхностью дюн он остановился и соскочил с ленты. В тот же миг он отпустил ленту, и мерцающий песок мгновенно почернел и угас. Истратив энергию, песок превращался из белого в черный.

Кентон пробежался по дну ущелья, стараясь не сбавлять шаг, несмотря на усталость после применения песчаного мастерства. Он начал жалеть, что так сражался за меч, – с каждым шагом оружие казалось все более тяжелой обузой.

Пробежка по ущелью вместо прыжка с одного края на другой стоила ему драгоценных минут. Он уже потратил почти шестьдесят минут из отведенного часа. Кентон облизнул сухие губы. Песчаное мастерство отнимало не только силы, но и забирало драгоценную влагу из организма мастера. Мастеру песка требовалось быть внимательным, чтобы не довести себя до крайней степени обезвоживания, которая приведет к необратимым последствиям.

Кентон достиг противоположной скалы и посмотрел вверх, собираясь с силами. Вдалеке он увидел группу людей в белых одеждах. Мастреллы следили за его продвижением. Даже издалека он по позам почувствовал их настроение. Они решили, что он застрял, ведь любому было известно, что Кентон с помощью песка умел подниматься лишь на несколько футов. Разумеется, это было само по себе поразительно – ни один мастер песка не мог провернуть такой трюк лишь с одной лентой. Но даже этого поразительного умения было недостаточно, чтобы забросить Кентона на вершину стофутовой скалы.

Мастреллы обращались друг к другу, обсуждали что-то, но Кентон не мог услышать их с такого расстояния. Решив не обращать внимания, он набрал еще пригоршню песка. Пробудил его, почувствовал, как он кружится и струится в руке. Песок ярко засиял – даже ярче, чем у иного мастрелла. Кентон управлялся лишь с одной лентой, но его лента была сильнее, чем отдельные ленты любого мастера песка.

«Хоть бы сработало…» – подумал Кентон про себя.

Он позволил песку ускользнуть, стечь на землю, словно поток воды. Тогда он зачерпнул еще песка, пробудив столько, сколько было в его силах. Этого хватило бы, чтобы создать тонкую струю в двадцать футов длиной, но на этот раз Кентон не стал складывать песок в ленту. Вместо этого он создал ступень.

Он действительно не мог поднять себя высоко. Чем выше требовалось подняться, тем больше мастеру нужно было песка, а Кентону подчинялась лишь небольшая горстка. Однако он мог закрепиться на месте.

Переведя дух, он шагнул на узкую песчаную платформу и прижался к шершавой скале. Затем, держась как можно крепче и не глядя вниз, он начал двигаться вбок, сбрасывая песок с одного края платформы и подсыпая на другой. Он сосредоточился на том, чтобы заставить песок липнуть к скале, заполняя трещины и цепляясь за выступы, вместо того чтобы толкать его вниз. Кентон медленно сдвинулся вбок, наклоняя платформу так, чтобы она превратилась в диагональную рампу.

Со стороны его манипуляции наверняка выглядели смешно. От мастеров песка ожидались плавные танцы, воздушные полеты в облаках сияющего песка. Им негоже ползать у скал, как сонные песочники. Но тактика Кентона работала, и через несколько минут он добрался до края обрыва. Тут он заметил небольшой уступ в десяти футах внизу. На уступе лежала маленькая красная сфера.

Триумфально улыбнувшись, Кентон неуклюже вскарабкался на отрог. Затем превратил свою песчаную платформу в ленту и подхватил ей сферу. Повинуясь его командам, песчаная лента обвилась вокруг шарика и принесла его хозяину. Осталось найти всего две сферы. К сожалению, на это у Кентона было едва ли больше тридцати минут.

Под недоуменными взглядами мастреллов Кентон пробежал мимо флажка-ориентира к следующему. Теперь на его пути возникало все больше камней, пещер и каменных стен. Он бежал по песчаной почве, пристально глядя по сторонам в поисках чего-нибудь красного. Следующая сфера не могла быть спрятана далеко; если Кентон правильно понимал, то Тропа замыкалась в кольцо, а он уже приближался к стартовой точке. На миг его вновь охватила тревога. Неужели он пропустил целых две сферы?

Чуть впереди линии мерцающего песка отмечали местонахождение его безмолвных спутников. Как положено мастреллам, каждый из них выставлял напоказ свою силу, собирая как можно больше песчаных лент. С помощью песчаного мастерства нельзя было по-настоящему летать, но сильнейшие мастреллы могли подбрасывать себя на сотни футов. Во время прыжка за мастреллами оставался шлейф песка – своего роде опора и пружина, толкающая их вверх.

Мастреллы остановились на вершине скалы неподалеку. Кентон перешел с бега на шаг, внимательно наблюдая за ними. Точка их сбора вряд ли была случайной; наверняка где-то рядом находилась сфера. Кентон осмотрелся, цепляясь взглядом за малейшую тень, за малейшие укрытия, где могли таиться миниатюрные сферы. К сожалению, потенциальных тайников оказалось чересчур много.

Неподалеку из песка поднималась широкая, как стена, скала, испещренная углублениями размером с кулак, которые уводили во тьму. Кентон понял, что это следующая головоломка, и пал духом.

«Сфера может быть в любом углублении!» – подумал он и мысленно простонал. Умей он повелевать двадцатью лентами, поиск в отверстиях занял бы совсем мало времени. Но с одной лентой ему понадобится больше, чем осталось до конца испытания.

Но другого выхода не было. Со вздохом Кентон пробудил песок к жизни. Вдруг повезет и он сразу отыщет верное углубление? Но прежде чем отправить ленту на поиски, он остановился. Должен был быть способ получше.

Он обшарил взглядом скалистую стену. Если он что-то и учел благодаря отсутствию таланта, так это то, что не все проблемы можно решить с помощью песчаного мастерства. Его глаза скользнули по улике и двинулись дальше, прежде чем мозг подал сигнал остановиться. Уликой была кучка черного песка. Только в двух случаях песок мог стать из белого черным: если пролить на него воды или использовать для песчаного мастерства.

Кентон с улыбкой приблизился к потерявшему цвет песку. Он был не совсем черным, скорее темно-серым. Скорее всего, вот уже пару часов он перезаряжался под солнцем. Спустя еще несколько часов этот песок снова станет неотличим от белых дюн вокруг. Кентон отвел взгляд, посмотрел на стену над темной кучкой и прямо над головой заметил на краю отверстия черные крупинки.

Пошарив в углублении, Кентон достал красную сферу из песчаника. Когда он повернулся к мастреллам, на его губах играла улыбка, но про себя Кентон изрядно волновался. Если бы мастер, прятавший сферу, был осмотрительнее и положил ее в углубление без помощи песчаной ленты, Кентон ни за что бы ее не отыскал.

Тем не менее он испытал удовольствие, когда мастреллы поскакали дальше с помощью своих закрученных лент. Оставалась последняя сфера. Кентон заметил, что один мастрелл задержался. Уступ, на котором тот стоял, был далеко, но Кентон узнал сутулую фигуру отца. Он вгляделся в лицо Пракстона, не обращая внимания на завывающий в скалистых ложбинах ветер.

Лорд мастрелл был недоволен. Кентон долго смотрел на него с демонстративным неповиновением. Наконец Пракстон вскинул руки и вызвал дюжину песчаных лент. Они обвились вокруг него, словно живые существа, мерцая и постоянно меняя цвет. Когда Пракстон прыгнул, ленты подтолкнули его высоко в воздух, и Кентон остался один у скалистой стены.

«Последняя». Кентон отдышался и продолжил путь. Время было на исходе. Луна вот-вот должна была появиться из-за вершины, а сам Кентон уже ощущал последствия работы с песком. Во рту пересохло, слюноотделение прекратилось, глаза чесались. Лоб, влажный от пота в начале испытания, теперь покрылся соленой коркой. Мастера песка платили за свое умение дорогой ценой, подпитывали его влагой из собственных тел.

Пересохшие глаза и рот означали, что он близок к тому, чтобы нанести своему организму непоправимый ущерб. Первым делом мастера песка учились следить за уровнем жидкости в организме, распределять силы так, чтобы не перейти грань. Учеников, которые приближались к этой грани, сурово наказывали.

«Вот бы уметь слатрифицировать», – уже не впервые подумал он. Неспроста умение превращать песок в воду было наиболее ценным из всех умений песчаных мастеров.

Отбросив лишние мысли, Кентон продолжил бег. Скалы вновь высились вокруг. Местность показалась знакомой; забежав за скалу, Кентон остановился. Впереди уже виднелось плато, где он ступил на Тропу. Мастреллы дожидались там его возвращения.

Кентон со стоном прислонился к гладкой каменной стене. Дышать становилось все труднее, как от бега, так и от истраченных на песчаное мастерство сил, и каждый вдох болью отдавался в сухой глотке. Его кидо с водой остался у мастреллов, и Кентон так предвкушал, как сделает из него глоток, что едва не смирился с неудачей.

Он в любом случае потерпел неудачу. Прозевал одну сферу где-то на Тропе. Впрочем, четыре из пяти – достойный результат. Кое-кто из знакомых мастреллов находил только три. К несчастью, в данном случае Кентон не мог позволить себе иного результата, кроме идеального. Пракстон не обратит внимания на четыре найденные сыном сферы; лишь на одну пропущенную.

Кентон прислонился затылком к скале. Он подумывал вернуться и разыскать сферу, но на это у него оставалось всего десять минут. Едва успеешь добежать до той скалистой стены, где была спрятана предыдущая сфера. Он открыл глаза и выпрямился, понимая, что все равно прошел испытание лучше, чем от него ожидали.

Он расшвырял ногами песок, что ветром намело у ног, и двинулся к центру ложбины. В глубине души он понимал, что даже успешное прохождение Тропы не повлияло бы на Пракстона. Лорд мастрелл был суров, как сами пески, и мало что могло его впечатлить.

Кентон поднял горсть песка, чтобы прежним ступенчатым методом подняться к мастреллам, и тут его внимание привлекла причудливая каменная формация вокруг. Крутые и гладкие скалы образовывали подобие котлована с песчаным дном около пятидесяти футов диаметром. Сколько лет понадобилось сухим ветрам Керлы, чтобы вытесать эту удивительную чашу?

Кентон замер, неосторожным движением ноги взметнув фонтанчик песка. Его взгляд зацепился за нечто удивительное, едва не заставив споткнуться. Прямо посреди песчаного холмика между скал виднелась красная точка. Она, словно капля крови, выделялась на фоне белого песка. Рябь помешала Кентону заметить ее раньше, но теперь сомнений не было – это красная сфера!

Кентон в замешательстве взглянул на мастреллов. Те стояли на краю обрыва, их белые робы в унисон трепыхались на ветру.

«Что-то здесь нечисто». Последняя сфера не могла просто так там лежать. Ее должно было быть труднее всего найти.

Секундой спустя песок под ногами Кентона заходил ходуном.

– Айша! – удивленно воскликнул он, отпрыгивая назад. Неужели…

Песок забурлил, как кипящая вода. Что-то поднималось на поверхность.

«Глубокий песок!» – с ужасом подумал Кентон. Песчаный котлован наверняка был глубже, чем он предполагал.

Из-под земли выскочила черная тень, погребя сферу в песке. Затаив дыхание, Кентон уставился на подземное существо. С панциря двадцатифутового чудовища ручьями струился песок. Тело существа покрывали округлые хитиновые наросты, как бы наслаивающиеся друг на друга. Из-под каждого сочленения сегментов панциря торчали лапы с толстыми зазубренными клешнями. Голова, если ее можно было так назвать, представляла собой куб с черными впадинами вместо глаз, а рта вовсе было не видать. Но это было еще не самое страшное. Кентон полагал, что основная часть тела твари еще оставалась скрыта песком.

Он был настолько потрясен, что едва не зазевался, когда тварь замахнулась на него лапой. Вскрикнув, Кентон уклонился и бросился к скалам. Тело песочника было гигантским, не меньше десяти футов в поперечнике. От такого было непросто улизнуть.

От резкого выброса адреналина у Кентона открылось второе дыхание. Сердце заколотилось, а мозг заработал еще быстрее. Кентон читал о глубинных песочниках и даже видел их изображения, но никогда сам не бывал в глубоких песках. Даже керцтийцы редко отваживались заходить в глубокие пески. Кентон вспомнил перечень глубинных песочников, но этот не был похож ни на один известный вид. Песочник снова замахнулся на Кентона, но тот увернулся. Чудовище скользило по песку, как по воде. Кентон мог лишь смутно различить тысячи тончайших щупалец на панцире существа, благодаря которым оно двигалось.

Наблюдения пришлось оставить, когда клешня твари рассекла воздух прямо перед Кентоном. Тот бросился на песок, едва успев откатиться от удара другой клешни. Существо было невероятно быстрым – неспроста глубокие пески внушали людям ужас. Обитавшие в их толще существа были почти неуязвимы.

Кентон перекатился и вскочил на ноги, благодаря судьбу за часы, проведенные в боевых тренировках с солдатами Башни. Он стремительно и проворно выхватил левой рукой меч, а правой набрал пригоршню песка.

– Мы не можем вмешаться, если ты сам не попросишь! – раздался сверху голос. Кентон не стал даже оглядываться, сосредоточившись на противнике. Глаза существа размещались по обе стороны головы, и застать его врасплох было крайне трудно. Тем не менее считалось, что зрение у песочников плохо развито. Их главным органом чувств был сам песок. Через песок они не просто ощущали движение; они невероятным образом могли определить местоположение даже неподвижного тела. По утверждениям керцтийцев, глубинные песочники умели в прямом смысле разговаривать с песком, но в Лоссанде мало кто верил в эти россказни.

– Слышишь?! – повторил голос, когда Кентон в очередной раз уклонился. – Только попроси, и мы тебя вытащим!

Это кричал Элорин. Кентон не обратил на него внимания. С очередным уворотом он пробудил песок в кулаке, затем вскинул меч, парируя новую атаку. Существо обладало такой силой, что в парировании было мало толку, но меч позволял худо-бедно защищаться и нападать самому.

Крутнувшись, Кентон поднял кулак, приказав песку устремиться вперед. Песок вырвался из кулака, словно копье с мерцающим шлейфом, метя в голову чудовища. Песок мчался так стремительно, что казалось, будто он воет. Пусть Кентон не умел одновременно обращаться с десятками лент, в управлении одной ему не было равных. Ни один мастер не мог направлять песок с такой же скоростью и точностью.

Ударившись о закрытую панцирем голову существа, песок мгновенно утратил блеск и разлетелся в стороны, как брызги воды от стены. Кентон настолько опешил, что следующий выпад твари пришелся ему в бок. Клешня глубоко поранила плечо, и Кентона отбросило к скале; меч выпал из онемевших пальцев на песок.

Песочник был теркеновым. Неуязвимым для песчаного мастерства.

Кентон выругался, нащупав на плече кровь. Он, разумеется, читал о теркеновых существах, считавшихся крайне редкими. Поговаривали, что теркеновыми панцирями обладают только древнейшие и самые страшные глубинные песочники – существа, благословленные самим Владыкой Песков. Откуда ему взяться здесь, посреди мелких песков и скал?

Так или иначе, дальнейший план действий был очевиден. Все песочники, глубинные и не только, были уязвимы к воде. Вода растворяла панцирь, заставляла и их, и шкуру буквально таять, превращаясь в слизь.

Логично. Последним испытанием на Тропе мастрелла была проверка главного умения мастера: умения превращать песок в воду. С помощью слатрификации мастер песка мог одним усилием мысли расплавить панцирь песочника. К сожалению, Кентон слатрифицировать не умел. Предложение Элорина попросить о помощи вдруг показалось ему весьма заманчивым.

Кентон отбросил размышления, сосредоточившись на том, чтобы выжить. Его движения становились все более скованными, он чувствовал, что слабеет. Стараясь не обращать внимания на раненое плечо, он побежал, пригнувшись, и схватил еще горсть песка. В момент новой атаки он воспользовался песком, чтобы оттолкнуться и перескочить через клешни чудовища.

Тяжело упав на песок, Кентон побежал туда, откуда появился песочник. Где-то в песке была закопана сфера. Убивать песочника было не обязательно, достаточно просто найти сферу и улизнуть.

Он высыпал почерневший безжизненный песок. Положил руку примерно на то место, где последний раз видел сферу, и принялся создавать ленту за лентой, приказывая им улетать. Песок летел во все стороны вокруг Кентона; он отпускал ленты так быстро, что казалось, будто ему разом повинуется больше одной.

К несчастью, песочник не дал ему спокойно копаться в песке. Прыжок Кентона временно сбил чудовище с толку, но оно быстро сориентировалось. Тварь бросилась на Кентона почти беззвучно, слышен был лишь шорох песка о песок. Кентон копал до последнего, затем отчаянно метнулся в сторону. Его кожа окончательно пересохла, и даже моргать было тяжело – веки как будто прилипали к глазам. В легких саднило, каждый вдох давался с болью. Последние резервы влаги были на исходе. Его наверняка ждала за это выволочка. «Ради блага Диема, никому не позволено чрезмерно расходовать силы, повелевая песком», – говорилось в одной из заповедей. Оставалось сдаться.

Но только он решился сбежать, как увидел ее. Красная точка, что была ярче капель его собственной крови, лежала у дальней стены котлована. Вскрикнув, Кентон сменил курс, проскочил между клешнями песочника и его телом, отчетливо учуяв едкий сернистый запах панциря.

В тот же миг песок заскользил под ногами от движения песочника, и Кентон заметил нечто невероятное. В глубокой щели между двумя сегментами панциря чудовища застряла еще одна красная сфера.

Сбитый с толку, Кентон продолжил бег. Остановился у скалы и пошарил в песке, пока пальцы не нащупали твердый круглый предмет. Вытащив сферу, он хмуро взглянул на нее и повернулся к песочнику. С такого угла ему была отчетливо видна красная сфера, идентичная тем, что он уже нашел. На Тропе их оказалось не пять, а шесть.

Бросив сферу в поясной мешочек, Кентон взглянул на уступ. Оттуда на него смотрели двадцать мастреллов. Он мог сбежать от песочника и закончить испытание; отведенное время наверняка почти истекло. Он победил – нашел положенные пять сфер. Чего же он ждал?

Его взгляд невольно метнулся к песочнику. Да, панцирь и шкура чудовища были теркеновыми, а вот внутренности…

Кентон знал, что даже совершенство не удовлетворит его отца. Пракстон всегда требовал большего. Что ж, Кентон покажет ему большее.

Мастреллы удивленно ахнули, когда Кентон решительно двинулся прочь от скалы.

– Глупец! – раздался за спиной голос Пракстона.

Кентон пробудил песок, метнул песчаную ленту мимо чудовища, подхватив ей свой меч. Несомый песком клинок ярко сверкал. Поймав его, Кентон уклонился от атаки песочника и вскочил в считаных дюймах от груди чудовища, попутно схватив еще пригоршню песка.

С решительным кличем Кентон ударил песочника мечом в бок. Клинок скользнул по панцирю и впился в незащищенный мягкий участок между пластинами. Кентон из последних сил надавил на рукоять.

Вдруг меч дернулся и вырвался из его рук, влекомый могучей силой. Из раны донеслось громкое шипение. Кентону удалось пронзить кожу, и в лицо ему выстрелила струя едкого газа, заменявшего песочникам кровь. Тут же лапы чудовища ударили его в грудь, подбросив в воздух.

Улетая от твари, Кентон пробудил песок в кулаке. Направил его вперед, целясь со всем умением. Кентон ударился спиной о скалу в тот же миг, когда его песок ударил чудовище в грудь, но он не потерял контроль над лентой. Даже когда его тело сползло на дюну, он, забыв о боли, продолжал направлять ленту, выискивая порез между теркеновыми пластинами, чтобы запустить песок в нутро существа. Он боролся с сопротивлением воздуха и был на грани потери сознания, но не отпускал ленту.

Вдруг сопротивление воздуха сошло на нет, и Кентон почувствовал, что лента прошла внутрь. Последним усилием он приказал ленте кромсать внутренние органы чудовища направо и налево. Когда лента ринулась вверх, песочник забился в конвульсиях. Секунду спустя лента добралась до головы, и чудовище резко дернулось, разбросав песок во все стороны. Затем песочник повалился на бок, частично погрузившись в песок, и застыл. Чудовище умерло, так и не издав ни единого звука.

Кентон сам не понимал, откуда у него взялись силы подняться и пересечь котлован. Он лишь смутно помнил, как подобрал меч и выковырял из панциря песочника шестую сферу.

Лишь одно он запомнил отчетливо: суровое, сердитое отцовское лицо. За спиной лорда мастрелла высилась необъятная гора Крей-Да. На глазах у Кентона из-за ее макушки выглянул серебристый край луны.

Постскриптум

Поначалу я думал, что историей, от замысла которой до публикации прошло больше всего времени, была «Тайная история», но потом вспомнил, что в сборнике будет и «Белый песок».

Что рассказать о «Белом песке»? Я несказанно рад, что наконец-то опубликую его в формате графического романа (большое спасибо «Dynamite», что позволили включить фрагмент в этот сборник). «Белый песок» родился давным-давно из одного простого образа: из песка выкапывают тело. Это был первый написанный мной роман – но в то же время и восьмой, потому что я заново переписал его, когда стал лучше разбираться в нюансах литературного мастерства. Приведенный здесь отрывок из версии 1999 года, а не из оригинала 1995-го.

Перед публикацией эта история прошла долгий путь. Я до сих пор влюблен в этот мир и считаю его важной частью Космера (об этом говорит и то, что Крисс играет существенную роль в раскрытии космерских загадок). Но со временем мне становилось все труднее найти в графике место для этого романа. У меня уйма неоконченных книг, и я понятия не имел, куда втиснуть еще одну трилогию. Но тут ко мне обратились из «Dynamite» и предложили сделать из «Белого песка» графический роман. Я сразу загорелся этой идеей, ведь это был отличный – и быстрый – способ донести до читателей каноническую версию сюжета.

Что касается приведенного отрывка, то вы, наверное, сами видите, что с самой первой книги я как писатель уделял основное внимание магическим системам. Тогда я активно читал «Колесо времени» и другие похожие книги. Мне нравились могущественные персонажи, но хотелось показать иного персонажа, не слишком подкованного в магии. Кентон появился на свет, когда я раздумывал над системой магии, где находчивость будет цениться не менее грубой силы; отсюда и родилось песчаное мастерство.

Мне кажется, что сцена испытания (которое, по мнению окружающих, Кентон должен был провалить) магических способностей героя идеально иллюстрирует мою задумку. Получилось в самом деле здорово, а в графическом романе так и вообще сногсшибательно. Из всех моих магических систем эта самая зрелищная и лучше всего подходит для такого формата.

Тренодийская система

Тренодийская система[57]

Тренодийская система – это место, изуродованное древним конфликтом. Очень давно, вскоре после Раскола, Одиум столкнулся здесь с Осколком Амбицией, которую смертельно ранил в бою. Амбиция затем была расщеплена, хотя и произошло это в другом месте.

Прямая схватка двух Осколков Адональсиума сильно повлияла на планеты в этой системе. Хотя непосредственная битва произошла в глубоком космосе между планетами – а истинное состязание происходило в основном в других реальностях, – по системе пронеслись отголоски разрушений, несущие перемены. Все попытки узнать, как столкновение изменило другие планеты системы, остались безуспешными, поскольку ни на одной из них нет перпендикулярности, необходимой для физического перемещения.

К счастью, я лично знакома кое с кем с Тренодии, третьей планеты системы. Судя по записям, предоставленным Нажем, я пришла к выводу, что на этой планете еще до битвы Осколков должна была существовать Инвеститура, в той или иной степени. Тем не менее волны разрушения, несущие обрывки силы Амбиции, изменили и людей, и саму планету Тренодию.

Вся планета состоит из двух континентов. Большой континент людям пришлось покинуть; их вытеснила оттуда сила, известная под именем Зло. Даже Наж отзывается о ней крайне туманно. Ужасная сила, как наступающая тьма, поглотила весь континент, питаясь душами людей. Мне неизвестно, какую часть этого описания можно отнести к метафорам, а какую – к фактам. Разведывательные экспедиции, которые посылали с малого континента, бесследно пропадали, и место стало считаться слишком опасным для посещения даже в Когнитивной реальности.

Малый континент стал своего рода рубежом, где среди неизученных безымянных земель обосновалось несколько бастионов цивилизации. Мне довелось посетить самый большой из них, и даже в этом форте, кое-как обустроенном беженцами, переплывшими океан, не хватало элементарных удобств. В первую очередь выжившие строили крепость, а уж потом пытались в ней как-то обжиться. И это на самом деле резонно, ведь люди живут здесь в постоянном страхе перед Злом: вдруг оно найдет способ перебраться через океан.

А может, они боятся духов мертвых. Люди на Тренодии подвержены странному заболеванию, и иногда после смерти они превращаются в то, что мы называем Когнитивной тенью. Мы, пожалуй, оставим в стороне вопрос, является ли Когнитивная тень пресловутой душой человека, – пусть им займутся теологи или философы.

Но я могу объяснить случившееся на Тренодии с точки зрения магии. Наделенный избытком Инвеституры дух зачастую оставляет свой отпечаток на впитанной им силе. Примерно как спрены Рошара со временем обрели сознание из-за того, что люди считали потоки живыми, эти излишки Инвеституры способны стать разумными после утраты связи с физическим телом.

Местные считают их призраками, хотя на самом деле это воплощения обладающей сознанием (или в данном случае почти бессознательной) Инвеституры. Мне бы хотелось изучить их получше. К сожалению, посетить планету крайне непросто, поскольку там нет стабильных перпендикулярностей – только очень нестабильные, которые трудно предсказать, и к тому же имеющие несколько мрачное происхождение.

Тени Тишины в Лесах Ада[58]

– Единственный, кого тебе стоит остерегаться, – это Белый Лис, – сказал Даггон, потягивая пиво. – Говорят, что он водится с самим Злом. Что он побывал в Падшем Мире и вернулся оттуда со странными силами. Он способен развести огонь даже в самую темную ночь, и ни одна тень не посмеет прийти по его душу. Вот такой он, Белый Лис. Самый мерзкий ублюдок в здешних краях, уж будь уверен. Молись, чтобы он не положил на тебя глаз, дружище. Иначе ты труп.

Шея собутыльника Даггона походила на изящную винную бутылку, на которой боком сидела картофельная голова. Он говорил с визгливым акцентом жителя Последнего порта; голос эхом разносился под потолочными балками общего зала пристанища.

– Почему… почему он должен положить на меня глаз?

– Кто знает, – уклончиво ответил Даггон, оглядывая вошедших в зал разодетых торговцев.

Спереди из-под черных плащей выглядывали пышные кружевные воротники, а широкополые шляпы с высокой тульей выдавали жителей форта. Такие и пары недель в Лесах не протянут.

– Что ты хочешь сказать? – напомнил о себе собеседник Даггона. – С чего вдруг он может мной заинтересоваться?

– Это зависит от многих вещей, друг мой. Белый Лис – лучший охотник за головами, знаешь ли. Ты за какие преступления здесь? Что успел натворить?

– Ничего. – Голос был визгливый, как ржавое колесо.

– Ничего? С «ничего» в Лесах не оказываются, дружище.

У его компаньона за столом забегали глаза. Он назвался Честностью. С другой стороны, Даггон сказал, что его зовут Дружелюбие. В Лесах имена ничего не значили. Вернее, наоборот, они значили очень многое. Но только правильные, настоящие имена.

Честность откинулся назад и склонил похожую на удочку шею, словно пытался спрятаться в кружке с пивом. Он точно клюнет. Людям нравилось слушать истории о Белом Лисе, а Даггон считал себя знатоком. По крайней мере, он знал о нем достаточно, чтобы выпивать за счет мелких жуликов наподобие Честности.

«Не стоит торопить события, пусть сначала изведется от любопытства, – улыбнулся про себя Даггон. – Пусть поволнуется».

Вот-вот Честность не выдержит и сам примется его расспрашивать.

Чтобы скоротать ожидание, Даггон откинулся на спинку стула, разглядывая посетителей. Торговцы подняли в зале небольшую суматоху, требуя еды под предлогом, что через час им нужно отправляться в путь. Что еще раз доказывало, какие они глупцы. Путешествовать по Лесам ночью? Такое могли себе позволить опытные поселенцы. Но люди наподобие этих торговцев… И часа не пройдет, как они нарушат какое-нибудь из Простых правил и накликают на себя теней. Даггон выбросил идиотов из головы.

С другой стороны, тот парень в углу… С головы до ног в коричневых одеждах и не расстающийся со шляпой даже в помещении. Вот он действительно выглядел опасным. «Вдруг это и есть Белый Лис», – мысленно прикинул Даггон. Насколько ему было известно, пока еще никому не удавалось встретиться лицом к лицу с Белым Лисом и пережить эту встречу. За десять лет тот сдал властям более сотни голов. Наверняка кто-то должен знать, как его зовут. Хотя бы чиновники в фортах, которые выплачивают награду.

К их столу подошла хозяйка пристанища, мадам Тишина, и без лишних церемоний плюхнула на стол ужин Даггона. С хмурой гримасой она долила в кружки пива, плеснув ему на руку пеной, и захромала прочь. Крепко сбитая женщина. Сильная. В Лесах все становились сильными. По крайней мере, те, кто выживал.

Даггон со временем решил, что вечная гримаса на лице Тишины всего лишь способ поприветствовать путников. И она положила ему большую порцию оленины, как всегда. Даггону нравилось думать, что хозяйка пристанища питает к нему слабость. Может, когда-нибудь…

«Не будь дураком», – оборвал он себя и принялся за обильно политое подливкой блюдо, запивая его пивом. Лучше жениться на скале, чем на Тишине Монтана. Камень и тот способен проявить больше симпатии. Скорее всего, она подкладывает ему лишние куски, потому что ценит постоянных посетителей. В последнее время все меньше людей ходит этой дорогой. Слишком много теней развелось в округе. И вдобавок еще Честертон. Мерзкие дела он творит.

– Значит, он охотится за головами, этот Лис? – На лбу человека, назвавшегося Честностью, выступила испарина.

Даггон улыбнулся. Собеседник плотно попался на крючок.

– Он не просто охотник за головами. Он лучший в этом деле. Хотя Белый Лис не тратит время на мелочь – не обижайся, друг мой, но ты похож на мелкую рыбешку.

Его собеседник занервничал еще больше. Что же он натворил?

– Но, – запинаясь, произнес тот, – вряд ли он придет за мной… То есть, даже если бы я что-то совершил, он же не придет сюда? Я ведь знаю, что пристанище мадам Тишины под защитой. Все это знают. Здесь бродит тень ее покойного мужа. Мне кузен рассказывал, он его видел.

– Белый Лис не боится теней, – пригнувшись к столу, сообщил Даггон. – С другой стороны, не думаю, что он рискнет появиться здесь, но вовсе не из-за тени. Все знают, что это нейтральная земля. Даже в Лесах должны быть безопасные места. Но…

Даггон улыбнулся проходившей мимо Тишине – та направлялась на кухню. На сей раз его улыбка не вызвала ответной гримасы. Он точно проложил тропинку к ее сердцу.

– Что – но? – пискнул Честность.

– Ну… – протянул Даггон. – Я бы мог еще долго рассказывать, как Белый Лис охотится на людей, но, видишь, моя кружка пуста. А жаль. Думаю, тебе было бы интересно узнать, как Белый Лис поймал Миротворца Хапшира. Это отличная история.

Честность визгливо крикнул Тишине, чтобы принесла еще пива, хотя та суетилась на кухне и не слышала его. Даггон нахмурился, но Честность положил монету на край стола, показывая, что ждет наполнения кружек, когда Тишина или ее дочь вернутся в зал. Ладно, пойдет. Даггон улыбнулся про себя и приступил к рассказу.

Тишина закрыла дверь в зал, повернулась и прислонилась к ней спиной. Равномерно дыша, она пыталась успокоить колотящееся сердце. Женщина надеялась, что ничем себя не выдала. Они не могли догадаться, что их узнали.

Мимо, вытирая тряпкой руки, прошла Вильям-Энн.

– Матушка? – удивленно спросила она. – Матушка, что с тобой?

– Принеси книгу. Быстрее, дитя!

Вильям-Энн побледнела и заторопилась в кладовую. Чтобы успокоиться, Тишина сжала в кулаке фартук и направилась к дочери, выходившей из кладовой с толстым кожаным футляром для книг. Обложку и корешок присыпало белой мукой из укромного места, где хранилась книга.

Тишина взяла футляр, положила на высокий кухонный стол и открыла. Внутри лежала стопка отдельных листов. На большинстве из них были набросаны портреты. Пока Тишина перебирала страницы, Вильям-Энн подошла к глазку, откуда просматривался общий зал.

Несколько мгновений колотящемуся сердцу Тишины вторил только шелест торопливо переворачиваемых страниц.

– Тот мужчина с длинной шеей, да? – спросила Вильям-Энн. – Я помню, что видела его на каком-то объявлении о награде.

– Это всего лишь Плач Вайнбэр, жалкий конокрад. За него и двух мер серебра не дадут.

– Тогда кто? Мужчина в шляпе в углу?

Тишина покачала головой. Она наконец добралась до страниц в конце стопки и изучала портреты. «Боже Запредельный, – пронеслось в голове. – Даже не знаю, что лучше – чтобы это оказались они или нет». Зато руки хотя бы перестали трястись.

Вильям-Энн подошла к матери и вытянула шею, разглядывая рисунки через ее плечо. В свои четырнадцать лет девочка уже переросла мать. Тишина никогда не думала, что однажды пожалеет о том, что дочь выше ее. Хотя Вильям-Энн жаловалась на неуклюжесть и называла себя долговязой, стройная фигура девочки намекала на будущую красоту. Она пошла в отца.

– О Боже Запредельный, – вырвалось у Вильям-Энн, и она поспешила зажать рот ладонью. – Ты думаешь…

– Честертон Разделитель, – подтвердила Тишина. – Посмотри на форму подбородка, выражение глаз… вылитый он. Сам пришел к нам в руки, с четырьмя своими людьми.

Награды за этих пятерых хватит, чтобы закупить припасы на год. Или даже на два. Взгляд женщины остановился на словах, написанных под портретом четкими, жирными буквами. Особо опасен. Разыскивается за нападение, изнасилование, грабеж. И конечно же, самое тяжкое преступление приберегли напоследок: убийство.

Тишина всегда гадала, намеренно ли Честертон и его люди прикончили губернатора самого влиятельного форта на континенте, или тому просто не повезло. Досадная случайность во время обычного грабежа. В любом случае Честертон прекрасно понимал, что натворила его банда. До того случая он был обычным, хотя и довольно удачливым, бандитом на большой дороге.

Теперь он стал намного более известным и опасным преступником. Честертон понимал: если его поймают, пощады ждать не стоит. В Последнем порту Честертона заклеймили как анархиста, угрозу общественному порядку и психопата.

У него не осталось причин держать себя в узде. И он перестал утруждать себя.

«Ох, Боже Запредельный», – то и дело повторяла про себя Тишина, проглядывая длинный список преступлений на следующей странице.

За спиной Вильям-Энн шепотом зачитывала их вслух.

– Он в зале? – спросила девочка. – Но где?

– Торговцы, – ответила Тишина.

– Правда?

Вильям-Энн ринулась обратно к дверному глазку. Пол и стены рядом с дверью – да и везде на кухне – были выскоблены так, что дерево побелело. Себруки опять убиралась.

– Совсем не похож, – заявила Вильям-Энн.

– Присмотрись получше.

Тишина и сама не сразу заметила сходство, хотя каждый вечер перед сном просматривала хранившиеся в книге листы, запечатлевая в памяти лица.

Несколько мгновений спустя Вильям-Энн ахнула и зажала рукой рот.

– Как глупо. Зачем он ходит здесь у всех на виду? Даже переодевшись.

– Люди запомнят только очередную группу бестолковых торговцев из форта, которые решили попытать счастья в Лесах. Весьма хитро придумано. Когда через пару дней они исчезнут с дорог, все решат, что до них добрались тени, – если вообще о них вспомнят. И к тому же так Честертон может быстро передвигаться, не скрываясь, останавливаться в пристанищах и слушать, что говорят вокруг.

Может, Честертон охотится за кем-то? Он даже мог проходить через ее пристанище раньше. От этой мысли свело живот. Тишина много раз кормила преступников, а некоторые даже стали завсегдатаями пристанища. Тут, в Лесах, любого можно считать преступником, хотя бы за неуплату налогов, которые требовали люди из фортов.

Но Честертон с его бандой выделялись из общей массы. Тишине не нужно было заглядывать в список их преступлений, чтобы понять, на что они способны.

– Где Себруки? – спросила Тишина.

Вильям-Энн потрясла головой, словно выходя из оцепенения.

– Кормит свиней. Ох, Тени! Ты думаешь, они ее узнают?

– Нет, – успокоила Тишина. – Я боюсь, что она их узнает.

Себруки недавно исполнилось восемь, но порой она выказывала невероятную – и пугающую – наблюдательность.

Тишина закрыла книгу с объявлениями о розыске и задумчиво поглаживала пальцем кожу футляра.

– Мы же их убьем, правда? – спросила Вильям-Энн.

– Да.

– Сколько за них обещают?

– Порой, дитя, дело не в награде.

Тишина и сама услышала в своем голосе едва заметную нотку лжи. Времена стояли трудные, а цены на серебро с Бастионного холма и Последнего порта неумолимо ползли вверх.

Конечно, иногда дело не в награде. Но сейчас дело как раз в ней.

– Я схожу за ядом.

Вильям-Энн отошла от глазка и направилась в другой конец кухни.

– Выбирай не слишком сильный, дитя, – предостерегла Тишина. – Мы имеем дело с опасными людьми. Они сразу заметят неладное.

– Я вовсе не так глупа, как ты считаешь, матушка, – сухо ответила Вильям-Энн. – Я возьму болотную траву. В пиве они ее даже не почувствуют.

– Половину дозы. Не хватало только, чтобы они рухнули прямо за столом.

Вильям-Энн кивнула, вошла в старый чулан и, закрыв за собой дверь, принялась поднимать половицы, чтобы добраться до тайника с ядами. Болотная трава не убьет, но затуманит разум и вызовет головокружение.

Тишина не хотела рисковать с чем-то более смертоносным. Не дай бог навести подозрения на пристанище – ее карьеру и, скорее всего, жизнь будет ждать быстрый конец. Путешественники должны считать ее вздорной, но справедливой хозяйкой, не задающей лишних вопросов. Ее постоялый двор считался безопасным пристанищем, в том числе и для самых отъявленных преступников. Каждую ночь она ложилась в кровать с сердцем, замирающим от страха. Вдруг кто-нибудь начнет задаваться вопросом, почему так много преступников, пойманных Белым Лисом, останавливалось в пристанище Тишины за несколько дней до гибели.

Женщина зашла в кладовую, чтобы положить на место футляр с книгой. Здесь стены тоже были выскоблены начисто, а на полках, недавно обработанных наждаком, самый пристальный взгляд не нашел бы и пылинки.

Ох уж это дитя. Разве слыхано, чтобы ребенок предпочитал уборку, а не игры?

С другой стороны, если вспомнить, что пришлось пережить Себруки…

Тишина не смогла удержаться и потянулась к верхней полке, где хранился арбалет. Рядом лежали болты с серебряными наконечниками. Они предназначались для теней и еще ни разу не использовались против людей. Слишком опасно проливать кровь в Лесах. Но женщину всегда успокаивала мысль, что в случае настоящей угрозы оружие под рукой.

Она убрала книгу с объявлениями о розыске и направилась проведать Себруки. Как и сказала дочь, Себруки кормила свиней. Тишина считала, что скотина должна быть здоровой. Конечно, она не предназначалась для еды. Поговаривали, что свиньи защищают от теней. Тишина хваталась за любую возможность, чтобы сделать пристанище как можно безопаснее.

Перед загоном со свиньями на коленях стояла невысокая девочка со смуглой кожей и длинными темными волосами. Даже те, кто ничего не знал о трагической истории Себруки, ни за что не приняли бы ее за дочь Тишины. Девочка что-то напевала себе под нос и скоблила стенки загона.

– Дитя? – с порога позвала Тишина.

Себруки с улыбкой повернулась на зов. Как сильно она изменилась. Год назад Тишина могла поклясться, что эта девочка навсегда разучилась улыбаться. Целых три месяца после появления в пристанище Себруки смотрела в стену. Куда бы Тишина ее ни приводила, девочка усаживалась рядом с ближайшей стеной и весь день не сводила с нее взгляда. Молча, не проронив ни слова.

Ее пустые глаза напоминали глазницы тени…

– Тетя Тишина? Вы плохо себя чувствуете? – спросила Себруки.

– Все в порядке, дитя. Просто нахлынули воспоминания. Значит, ты решила взяться за свинарник?

– Тут придется потрудиться, – ответила Себруки. – Свиньям нравится, когда вокруг чисто. По крайней мере, Джером и Иезекииль точно любят порядок. Про остальных не знаю, им вроде бы все равно.

– Не обязательно так тщательно все отмывать, дитя.

– Но мне нравится. Так легче. И я хочу помогать вам.

Что ж, пусть моет стены – все лучше, чем безучастно смотреть на них день за днем. А уж сегодня Тишина обрадовалась бы любому занятию, лишь бы держать девочку подальше от гостей. Что угодно, только бы не заходила в общий зал.

– Думаю, свиньи благодарны тебе за заботу, – кивнула Тишина. – Тогда приберись тут еще немного, хорошо?

Себруки внимательно посмотрела на нее:

– Что случилось?

Тени. Ее не проведешь.

– Сегодня у нас совсем невоспитанные гости, – ответила Тишина. – Я не хочу, чтобы ты набралась от них ругательств.

– Я уже большая, тетя Тишина.

– Вовсе нет, – твердо возразила женщина. – И если не будешь слушаться, я тебя отшлепаю. Даже не сомневайся.

Себруки закатила глаза, но тем не менее вернулась к работе и своей негромкой песенке. Разговаривая с Себруки, Тишина иногда позволяла себе прибегать к бабушкиным методам. Девочка хорошо воспринимала суровый тон. Порой даже казалось, что ей не хватает строгости. Возможно, ей становилось спокойнее, когда кто-то держал ситуацию под контролем.

Тишина на миг пожалела, что на самом деле от нее мало что зависит. Но она не забывала, что принадлежит к роду Первопроходцев. Такую фамилию взяли ее дедушка с бабушкой, как и все прочие, кто вместе с ними покинул родину и первым отправился исследовать новый континент. Да, она из Первопроходцев. И будь она проклята, если позволит кому-либо догадаться, насколько беспомощной себя чувствует бо́льшую часть времени.

Тишина вышла на задний двор. В окно кухни она видела, как Вильям-Энн смешивает снадобье, чтобы добавить его в пиво, но сама направилась на конюшню. Честертон говорил, что они уедут после ужина – что ж, вполне ожидаемо. Хотя большинство путешественников предпочитали останавливаться на ночлег в относительной безопасности пристанищ, Честерстон и его банда наверняка привыкли ночевать в Лесах. В сооруженном собственными руками лагере даже в окружении призрачного хоровода теней они будут себя чувствовать гораздо спокойнее, чем в кроватях пристанища.

Старый конюх Доб только что закончил чистить лошадей в стойле, но еще не поил их. Тишина давно распорядилась не давать лошадям воды до самого отъезда.

– Молодец, Доб, – похвалила она. – Можешь пока отдохнуть.

Тот кивнул в ответ с невнятным: «Спасибо, мадам». По своему обыкновению, Доб уселся на крыльце с трубкой. Он не отличался большим умом и даже не догадывался, чем на самом деле занимается его хозяйка. Но он работал в пристанище еще до смерти Вильяма и был самым преданным работником из всех, с кем Тишине доводилось иметь дело.

Тишина закрыла за ним дверь и достала несколько мешочков из шкафа в дальнем углу конюшни, который всегда стоял запертым. В тусклом свете, проникающем в окошко, она проверила их содержимое, затем разложила мешочки на высоких козлах и с усилием водрузила седло на спину первой лошади.

Она почти закончила седлать лошадей, когда дверь тихонько отворилась.

Тишина замерла, не решаясь перевести взгляд на мешочки на козлах. Ну почему она сразу не положила их в карман передника? Какая ошибка!

– Тишина Первопроходец, – раздался с порога вкрадчивый голос.

Подавив стон, Тишина повернулась к вошедшему.

– Теополис. Тебе известно, что невежливо без спроса проникать в чужое жилище, к тому же – к женщине? Надо бы вышвырнуть тебя за нарушение моих границ.

– Да будет тебе. Ты ведешь себя как… скажем, лошадь, которая лягает кормящего ее конюха, тебе не кажется?

Высокий, нескладный Теополис оперся о дверной косяк, скрестив на груди руки. Простая одежда ничем не указывала на его положение. Сборщики налогов из форта часто предпочитали скрывать свое занятие от случайных встречных. На чисто выбритом лице Теополиса, как всегда, сияла покровительственная улыбка. Чересчур чистая и новая одежда выдавала случайного гостя Лесов. Тем не менее его нельзя было назвать ни щеголем, ни глупцом.

Теополис был не менее опасен, чем другие обитатели Лесов, но представлял угрозу совершенно другого рода.

– Зачем ты пришел? – спросила она, пристраивая седло на спине последнего коня, фыркающего чалого мерина.

– А зачем я всегда прихожу к тебе, Тишина? Наверное, скучаю по твоей жизнерадостной компании.

– Я знаю, что с меня ничего не причитается.

– Только потому, что у тебя освобождение от большей части налогов, – парировал Теополис. – Но ты так и не заплатила мне за поставку серебра в прошлом месяце.

– Дела в последнее время идут не слишком хорошо. Я скоро рассчитаюсь с тобой.

– А болты для арбалета? – продолжал Теополис. – Или ты нарочно делаешь вид, что не помнишь, сколько стоят серебряные наконечники для них, а? А партия серебра для замены защитных колец?

Тишина, продолжая застегивать пряжки на седле, поморщилась от его визгливого акцента. Ох уж этот Теополис. Тени, ну что за день!

– Ого. – Теополис подошел к козлам и взял один мешочек. – А это что такое? Похоже на сок болотного порея. Говорят, ночью, в правильном свете, он оставляет светящиеся следы. Неужели это один из загадочных секретов Белого Лиса?

– Не произноси этого имени, – прошипела Тишина и выхватила мешочек у него из рук.

Теополис усмехнулся:

– Значит, у тебя есть кто-то на примете! Чудесно. Мне всегда было любопытно, как же ты их выслеживаешь. Прокалываешь в мешочке отверстие, цепляешь под седло, а затем идешь по оставленному на земле светящемуся следу? Я угадал? Так ты можешь позволить им отъехать подальше и только потом прикончить. Чтобы и тени подозрения не пало на твое пристанище?

Да, Теополис, бесспорно, опасен, но Тишина нуждалась в доверенном человек, который может сдавать властям головы преступников и получать награду. Подобно всем крысам, Теополис знал самые удобные лазейки, кормушки и закоулки. У него были связи в Последнем порту, и он умудрялся получать деньги от имени Белого Лиса, не выдавая Тишину.

– Знаешь, в последнее время мне все чаще хочется выдать тебя, – продолжал Теополис. – Многие будут готовы хорошо заплатить, чтобы узнать, кто скрывается под маской знаменитого Белого Лиса. Я бы мог разбогатеть благодаря своим знаниям, хм.

– Куда больше, – отрезала Тишина. – Можешь изображать из себя кого угодно, но ты не дурак. Наш уговор держится уже десять лет. Только не говори, что вдруг решил променять богатство на несколько минут славы.

Теополис улыбнулся, но возражать не стал. Он оставлял себе половину вознаграждения за каждого убитого преступника. С точки зрения Теополиса, трудно представить себе более выгодную сделку. Ему лично ничего не угрожало, что его и устраивало. Ведь он был чиновником, а не охотником за головами. Всего один раз Тишина видела, как он убил человека, да и тот не мог сопротивляться.

– Ты хорошо меня знаешь, Тишина, – рассмеялся Теополис. – Слишком хорошо. Ну-ну. Значит, нас ждет вознаграждение! Кто же на этот раз? Хочу взглянуть на него в общем зале.

– Ни в коем случае. Тени! Ты правда думаешь, что, увидев сборщика налогов, они не сделают ноги? Не вздумай заходить в зал, не то испортишь охоту.

– Успокойся, Тишина, – с прежней ухмылкой сказал Теополис. – Я всегда следую твоим правилам. Стараюсь не показываться лишний раз в пристанище и не навлекать на тебя подозрений. В любом случае я сейчас не могу остаться; просто заглянул по дороге, чтобы сделать предложение. Хотя теперь оно, наверное, тебя не заинтересует. Очень жаль. А скольких трудов мне стоило добыть его для тебя, хм.

Тишину обдало холодом.

– Какую помощь ты вообще можешь мне предложить?

Теополис достал из дорожной сумки лист бумаги и осторожно развернул его неприятно длинными пальцами. Он было сделал шаг, чтобы поднести лист к лицу Тишины, но она выхватила бумагу из рук.

– Что это?

– Способ избавиться от всех долгов, Тишина! Тебе больше не придется ни о чем беспокоиться.

Бумага содержала решение о конфискации и разрешение кредиторам Тишины, то есть Теополису, забрать ее имущество в счет оплаты долга.

Формально форты объявили, что дороги и земля по обеим сторонам от них находятся в их власти. Они даже высылали солдат их патрулировать. Время от времени.

– Беру свои слова обратно, Теополис, – выплюнула женщина. – Ты все же оказался дураком. Готов потерять все, чего мы добились, чтобы урвать из жадности клочок земли?

– Ну что ты, Тишина, конечно нет. Я не собираюсь ничего терять! Просто мне очень неловко, что ты постоянно у меня в долгу. Ведь будет намного лучше, если я займусь финансовыми делами пристанища. А ты по-прежнему будешь здесь работать и охотиться за преступниками, как и раньше. И тебе никогда больше не придется волноваться о долгах, представляешь?

Тишина скомкала бумагу.

– Ты собираешься сделать из меня и моей семьи рабов, Теополис.

– Ой, только не надо громких слов. В Последнем порту начинают волноваться, что такой важной придорожной стоянкой владеет никому не известная темная лошадка. Ты привлекла к себе внимание, Тишина. А ведь это последнее, что тебе нужно.

Тишина только сильнее скомкала лист бумаги в кулаке. Лошади в стойле заволновались, переступая с ноги на ногу. Теополис усмехнулся.

– Ну что ж, – протянул он. – Может, мы зря завели этот разговор. Возможно, на сей раз вознаграждение будет большим, хм? Хотя бы намекни, я же глаз не сомкну от любопытства.

– Пошел вон, – прошипела женщина.

– Истинная Первопроходец, упрямая до последнего вздоха. Поговаривают, что твои дед с бабкой везде были первыми. И среди тех, кто приплыл сюда на разведку, и среди тех, кто обосновался в Лесах… Первыми, кто заявил права на местечко в аду.

– Не смей называть так Леса. Это мой дом.

– Но об этих землях ходила дурная слава еще до появления Зла. Разве не любопытно? Их называли адом, землями проклятых, где обосновались тени мертвых. И я все задаюсь вопросом: это место действительно охраняет дух твоего покойного мужа или это очередная придуманная тобой байка? Чтобы гости чувствовали себя здесь в безопасности, хм? Ты тратишь на серебро целое состояние, ведь именно оно гарантированно защищает от теней. А о твоем браке не осталось никаких записей. С другой стороны, если ты не была замужем, это означает, что милая Вильям-Энн…

– Уходи.

Теополис усмехнулся, но приподнял на прощание шляпу и вышел из стойла. Тишина слышала, как он забрался в седло и уехал. Приближалась ночь, но слишком наивно надеяться, что Теополиса по дороге заберут тени. Она давно подозревала, что он соорудил где-то поблизости тайное прибежище – скорее всего, пещеру, обсыпанную изнутри серебряной пылью.

Пытаясь успокоиться, женщина сделала несколько размеренных вдохов. Визит Теополиса вывел ее из себя, но даже хитрый сборщик налогов знал не все. Тишина заставила себя вернуться к подготовке лошадей и налила в ведро воды. Затем высыпала в воду содержимое мешочков и поднесла лошадям. Те принялись жадно пить.

Капающий из мешочков сок, как представлял себе уловку Теополис, слишком легко заметить. Да и что будет, если вдруг бандиты решат ночью расседлать лошадей и обнаружат мешочки? Они сразу же поймут, что по их следу кто-то идет. Нет, Белому Лису требовалось что-то менее очевидное.

– Что же мне делать? – прошептала Тишина, пододвигая лошади ведро. – Тени. Меня обложили со всех сторон.

Можно убить Теополиса. Скорее всего, бабушка бы так и поступила.

Тишина на миг задумалась, но тут же встряхнула головой. Она не будет этого делать. Она не будет повторять ее путь. Теополис, конечно, подлец, но она никогда не слышала, чтобы он нарушал законы или причинял кому-то вред. Даже в Лесах должны быть какие-то правила, границы. Похоже, в этом отношении она не сильно отличалась от жителей фортов.

Она найдет другой способ. Пока у Теополиса есть только предписание о востребовании долга, и по закону он был обязан показать его Тишине. Это означало, что у нее в запасе еще пара дней, чтобы достать деньги. Все по правилам, все по порядку. В фортах считали, что именно у них существует настоящая цивилизация. Сейчас правила играли ей на руку.

Тишина вышла из конюшни. Через окно в общем зале она заметила, как Вильям-Энн разносит выпивку торговцам из банды Честертона. Женщина остановилась, чтобы понаблюдать.

За спиной на ветру раскачивался Лес.

Она прислушалась к шелесту листвы и повернулась к Лесу лицом. Жителей фортов легко отличить по тому, как они боятся смотреть на Лес. Отводят глаза и никогда не заглядывают в его глубины. Торжественные колонны мрачных деревьев покрывали почти каждый дюйм континента, листва затеняла землю. Неподвижные. Тихие. В Лесах еще жили какие-то звери, но исследователи из фортов утверждали, что хищников давно не осталось.

Их уничтожили тени, слетающиеся на любое кровопролитие.

Если долго вглядываться в Лес, начинало казаться, что тот… отступает. Тьма его чащи съеживалась, а тишина уступала место шуршанию и писку грызунов, копошащихся в опавшей листве. Первопроходцы знали, что Лесу нужно смотреть в глаза, не отводя взгляд. А еще Первопроходцы знали, что исследователи ошибались. Один хищник точно остался – сам Лес.

Тишина отвернулась и направилась на кухню. Во что бы то ни стало она должна сохранить за собой пристанище, поэтому сейчас самое главное – получить деньги за убийство Честертона. Если не получится заплатить Теополису, не стоит и надеяться, что жизнь останется прежней. Она с дочерями попадет в полную зависимость от сборщика налогов, потому что им некуда деться из пристанища. У них нет гражданства форта, а местные поселенцы их не примут, времена и так наступили тяжелые. Нет, придется остаться и работать в пристанище на Теополиса, а уж он-то выжмет все соки, забирая себе все большую часть вознаграждений.

Тишина толкнула дверь на кухню. За кухонным столом сидела Себруки с арбалетом на коленях.

– Боже Запредельный! – ахнула Тишина, поспешно закрывая за собой дверь. – Дитя, что ты творишь…

Себруки посмотрела на нее. Снова этот затравленный взгляд, лишенный эмоций и жизни. Как у тени.

– У нас гости, тетя Тишина, – произнесла Себруки холодным монотонным голосом.

Рычаг для натягивания арбалета лежал на столе рядом. Девочке удалось зарядить и взвести оружие самостоятельно.

– Я намазала наконечник черной кровью, правильно? Чтобы яд наверняка убил его.

– Дитя… – Тишина сделала шаг к девочке.

Себруки повернула арбалет на коленях. Тот был слишком тяжел для ребенка, и ей пришлось упереть его в стол, но маленькая рука твердо лежала на спусковом крючке. Наконечник болта теперь указывал на Тишину, а Себруки смотрела сквозь нее пустыми глазами.

– Себруки, у тебя ничего не выйдет, – строго сказала женщина. – Даже если ты сумеешь дотащить арбалет в зал, ты не сможешь попасть в него. И даже если ты его убьешь, банда в отместку уничтожит нас на месте!

– А мне все равно, – тихо ответила Себруки. – Лишь бы убить его. Своими руками.

– А о нас ты подумала? – рявкнула Тишина. – Я приютила и кормила тебя, и это твоя благодарность? Ты крадешь мое оружие и угрожаешь мне?

Себруки заморгала.

– О чем ты думала? – уже спокойнее продолжала Тишина. – Ты собираешься пролить кровь в нашем убежище, привлечь сюда тени. Они будут биться об укрепления, пока не проникнут внутрь. И тогда убьют всех под моей крышей! А ведь я обещала гостям безопасность. Да как ты смеешь!

Себруки вздрогнула, словно просыпаясь. Бездумная маска слетела с лица, и девочка выронила арбалет. Тишина услышала щелчок спускового механизма. Болт просвистел в дюйме от щеки и разбил окно позади.

Тени! Неужели болт задел ее? Неужели Себруки пролила кровь? Женщина коснулась щеки дрожащей рукой, но, к счастью, не почувствовала влаги. Болт прошел мимо.

Через миг Себруки уже рыдала в ее объятиях. Тишина опустилась на колени и прижала ребенка к себе.

– Тихо, милая. Все хорошо. Все хорошо.

– Я все слышала, – прошептала Себруки. – Мама даже не вскрикнула, ведь она знала, что я прячусь. Она была сильная, тетя Тишина. И мне нужно было оставаться сильной, даже когда пролилась кровь. У меня все волосы в ней вымокли. Я все слышала.

Слушая шепот девочки, Тишина закрыла глаза и крепче прижала ее к себе. Только она тогда решилась заглянуть в сожженную дотла усадьбу. Отец Себруки время от времени останавливался в пристанище Тишины. Хороший человек. Во всяком случае, на фоне тех, кто остался, когда Зло захватило родные земли.

На еще дымящемся пепелище Тишина нашла дюжину трупов. Честертон и его банда прикончили всю семью, до единого человека, даже детей. Выжила только самая младшая дочь, Себруки, которую спрятали в крошечном тайнике под половицами в спальне дома.

Она лежала там в крови матери, не проронив ни звука, даже когда Тишина ее нашла. Она заметила девочку только потому, что Честерстон проявил осторожность и перед убийством рассыпал по границам комнаты серебряную пыль, чтобы защитить себя от теней. Тишина пыталась собрать остатки пыли, забившейся между половицами, и неожиданно обнаружила, что через щель на нее кто-то смотрит.

За последний год Честертон спалил тринадцать усадеб. Погибло более пятидесяти человек. И только Себруки сумела ускользнуть из его рук.

Девочка тряслась, захлебываясь рыданиями.

– Зачем… Зачем?

– Я не знаю зачем. Прости.

А что еще она могла сказать? Отделаться какой-нибудь банальностью или утешить тем, что Запредельный Бог все видит? Они живут в Лесах. Банальности выжить не помогут.

Тишина обнимала девочку, пока рыдания не затихли. На кухню вошла Вильям-Энн и застыла рядом с кухонным столом, все еще держа поднос с пустыми кружками и переводя взгляд с арбалета на полу на разбитое окно.

– Ты убьешь его? – прошептала Себруки. – Ты его накажешь?

– Правосудие погибло вместе с родиной, – ответила Тишина. – Но да, я убью его. Обещаю, дитя.

Вильям-Энн неуверенно приблизилась, взяла арбалет, повертела в руках и показала матери сломанное древко. Тишина выдохнула. Нельзя было прятать оружие там, где до него могла добраться Себруки.

– Позаботься о гостях, Вильям-Энн, – велела женщина. – Я отведу Себруки наверх.

Дочь кивнула и взглядом указала на разбитое окно.

– Кровь не пролилась. Нам ничего не грозит. Хотя, если найдешь время, поищи болт. На нем серебряный наконечник. Не те времена, чтобы транжирить серебро впустую.

Вильям-Энн убрала арбалет в кладовку, пока Тишина осторожно усаживала Себруки на кухонный табурет. Девочка крепко вцепилась в нее, отказываясь отпускать. Пришлось уступить и подержать ее в объятиях.

Вильям-Энн сделала несколько глубоких вдохов, словно пыталась успокоиться, после чего вышла в общий зал, чтобы разнести выпивку.

Со временем Себруки отпустила Тишину, и та смешала ей настойку. Она отнесла девочку по лестнице на чердак над общим залом, где стояли три койки. Доб спал в конюшне, а гости – в обставленных комнатах на втором этаже.

– Ты собираешься дать мне снотворного? – спросила Себруки, рассматривая покрасневшими глазами чашку в руках Тишины.

– Утром мир покажется тебе светлее, – ответила женщина.

«И я не хочу рисковать на случай, если ты решишь тайком последовать за мной».

Девочка неохотно взяла настойку, но все же выпила ее.

– Прости. За арбалет.

– Я придумаю, как тебе отработать стоимость починки.

Казалось, угроза успокоила Себруки. Не зря девочка была из поселенцев, рожденных в Лесах.

– Ты раньше пела мне перед сном, – пробормотала Себруки, закрывая глаза и откидываясь на подушку. – Когда только привела меня сюда. После… После…

Она сглотнула ком в горле.

– Я не знала, слышишь ты меня или нет.

Тишина вообще не была уверена, что в то время девочка замечала что-то вокруг себя.

– Я слышала.

Тишина присела на табурет рядом с койкой. Петь не хотелось, поэтому она тихонько затянула себе под нос мелодию. Эту колыбельную она пела Вильям-Энн в трудное время сразу после ее рождения.

Но вскоре вспомнились и слова:

Тише, милая, не бойся.

Ночь спустилась, ждем рассвет.

Засыпай и успокойся.

Тьма вокруг, но будет свет.

Она держала Себруки за руку, пока девочка не заснула. Окно у кровати выходило во внутренний двор, и Тишина прекрасно видела, как Доб выводит лошадей Честертона. Пятеро мужчин в щегольской одежде торговцев шумно спустились с крыльца и забрались в седла.

Цепочка всадников выехала на дорогу; затем их поглотил Лес.

Через час после наступления темноты Тишина при свете очага собирала походный мешок.

Пламя в очаге в свое время разожгла бабушка, и с тех пор ему не давали угаснуть. Бабушка едва не поплатилась жизнью, поскольку не захотела платить за розжиг продавцам огня. Тишина покачала головой. Бабушка никогда не любила соблюдать условности. Но с другой стороны, и сама Тишина такая же.

Не разжигай огня, не проливай чужую кровь, не бегай по ночам. Все это притягивает тени. Простые правила, которым следовал каждый поселенец.

Она нарушила каждое из них, причем не единожды. Удивительно, как она еще не иссохла и не стала тенью.

Сейчас, когда она готовилась к убийству, тепло огня казалось таким далеким. Тишина бросила взгляд на старую молельню – та была устроена в обычном чулане и всегда стояла запертой на замок.

Пламя в очаге напоминало о бабушке. Более того, иногда она отождествляла его с бабушкой. Та не боялась ни теней, ни властей из фортов. Тишина избавилась от других воспоминаний, оставшихся от бабушки в пристанище, кроме этой комнатки, где молились Запредельному Богу. Алтарь располагался за запертой дверью по соседству с кладовой. Раньше рядом с дверью висел бабушкин серебряный кинжал – символ старой религии. Его украшали выгравированные для защиты божественные символы. Теперь он висел в ножнах на ее поясе – не столько в качестве оберега, сколько потому, что был серебряным. В Лесу серебро никогда не бывает лишним.

Женщина тщательно собирала заплечный мешок. Первым делом она положила медицинский набор и приличного размера мешочек с серебряной пылью от иссушения. За ними последовали десять пустых мешков из толстой ткани, просмоленной изнутри, чтобы предотвратить утечку содержимого. В конце она добавила масляную лампу. Пользоваться ею Тишина не любила, так как не доверяла огню. Он притягивал тени.

Тем не менее по прошлым вылазкам она знала, что лампа может пригодиться, поэтому положила ее на случай, если набредет на уже разожженный огонь.

В конце Тишина на мгновение задумалась и решительно направилась в старую кладовку. Подняла там половицы и вынула маленький, плотно закупоренный бочонок, лежавший рядом с ядами.

Порох.

– Матушка? – раздался голос Вильям-Энн, и Тишина вздрогнула.

Она не слышала, как девочка вошла на кухню.

От неожиданности бочонок чуть не выкатился из рук, отчего сердце ушло в пятки. Проклиная себя за глупость, она зажала его под мышкой. Порох не взорвется без огня, это она знала точно.

– Матушка! – повторила Вильям-Энн, искоса поглядывая на бочонок.

– Скорее всего, мне он не понадобится.

– Но…

– Я знаю. Не шуми.

Выйдя из кладовки, Тишина запихнула бочонок в заплечный мешок. К боку бочонка крепилось бабушкино огниво с проложенной между металлическими ручками тканью. С точки зрения теней, поджигание пороха приравнивалось к разжиганию огня. Огонь притягивал их почти так же молниеносно, как кровь, что днем, что ночью. Первые беженцы с родины узнали об этом довольно быстро.

В каком-то роде кровь даже менее опасна. Обычное кровотечение из носа или порез не привлекут тени – те даже не обратят внимания. А вот на чужую кровь они придут обязательно, причем в первую очередь за тем, кто ее пролил. А уже после его смерти тени без разбору нападут на всех вокруг. Стоило привести их в ярость, и опасность грозила всем.

Только после того, как Тишина упаковала порох, она заметила, что Вильям-Энн одета в походные штаны и ботинки. В руках девочка держала такой же мешок, как у нее самой.

– И куда ты собралась, Вильям-Энн? – грозно спросила Тишина.

– Матушка, неужели ты собираешься в одиночку убить пятерых бандитов после жалкой половины дозы болотной травы?

– Я уже выходила на такие дела. Я научилась рассчитывать только на себя.

– Только потому, что у тебя не было помощника. – Вильям-Энн закинула мешок на плечо. – Но теперь ты не одна.

– Ты еще слишком юна. Возвращайся в постель и присматривай за пристанищем, пока я не вернусь.

Вильям-Энн не собиралась сдаваться.

– Дитя, я же сказала…

– Матушка. – Вильям-Энн крепко взяла ее за руку. – Ты уже немолода! Думаешь, я не вижу, что ты стала хромать сильнее? Ты не можешь делать все сама! Придется позволить и мне иногда помочь, черт побери!

Тишина задумчиво разглядывала дочь. Откуда в ней столько ярости?

Иногда было трудно не забывать, что Вильям-Энн тоже Первопроходец.

Бабушка бы в ней разочаровалась, чем Тишина гордилась еще больше. Ведь у Вильям-Энн было хоть какое-то детство. Она не была слабой, просто… нормальной. Чтобы стать сильной, женщине необязательно убивать в себе все чувства.

– Не ругайся на мать, – наконец ответила Тишина.

Вильям-Энн вопросительно приподняла бровь.

– Ты можешь пойти, – выдавила Тишина, освобождая руку из крепкой хватки дочери. – Но будешь во всем меня слушаться.

Вильям-Энн облегченно выдохнула и с готовностью закивала.

– Я скажу Добу, что мы уходим.

Шагнув за дверь, Тишина, не думая, перешла на привычный для поселенцев неторопливый шаг. Даже под защитой серебряных колец пристанища она не забывала следовать Простым правилам. Нельзя забывать о них, находясь в безопасности, иначе в Лесу подобная небрежность может оказаться последней.

Тишина достала две миски и смешала два разных вида светящейся пасты. Закончив, она разлила смесь в отдельные, заранее припасенные банки.

Тишина вышла в ночь. Лес молчал в прохладном, бодрящем воздухе.

И конечно же, повсюду витали тени.

Некоторые скользили по траве, выделяясь мягким сиянием. Бесплотные, полупрозрачные; мало похожие на человеческие формы, что выдавало старые тени. Очертания головы были подернуты рябью, лица менялись, словно растекаясь кольцами дыма. За ними стелились волны белесого воздуха с руку длиной. Тишина всегда думала, что это истлевшие остатки одежды.

У всех женщин, в том числе и Первопроходцев, при виде теней мороз пробегал по коже. Тени и днем никуда не исчезали, просто становились невидимыми в солнечном свете. Но стоит разжечь огонь, пролить кровь, и они настигнут тебя даже днем. Однако ночью тени менялись. Они быстрее замечали любые нарушения. К тому же ночью теней беспокоили быстрые движения, на которые днем они не обращали внимания.

Тишина достала баночку пасты, которая залила все вокруг бледно-зеленым светом. Сияние было тусклым, но, в отличие от света факелов, ровным и устойчивым. Факелу нельзя довериться, поскольку, если он потухнет, второй раз его уже не разжечь.

Вильям-Энн ждала у входа во двор с шестами для фонарей.

– Нужно двигаться тихо, – напомнила Тишина, прикрепляя баночки к шестам. – Разговаривать можно, но только шепотом. Ты должна во всем слушаться меня и сразу же выполнять все, что я велю. Люди, которых мы преследуем… они убьют нас и глазом не моргнув, а то и чего похуже сотворят.

Вильям-Энн кивнула.

– Ты мало боишься, – недовольно сказала Тишина, оборачивая черной тканью банки со светящейся пастой.

Мягкий свет пропал, уступая место темноте ночи, но Звездный Пояс сегодня сиял высоко в небе. Его свет частично просачивался сквозь листья, особенно рядом с расчищенной дорогой.

– Я… – начала Вильям-Энн.

– Помнишь случай прошлой весной, когда гончая Гарольда взбесилась? – спросила Тишина. – Помнишь ее взгляд? Она никого не узнавала. Ей хотелось убивать. Вот так и с этими людьми, Вильям-Энн. Они бешеные. От них нужно избавиться, как от той гончей. Для них ты не человек. Они считают тебя мясом. Ты понимаешь?

Вильям-Энн кивнула. Тишина видела, что девочка скорее взволнована, нежели напугана, но тут уж ничего не поделаешь. Она вручила Вильям-Энн шест с более тусклой светящейся пастой. Небольшой круг слабого синего света почти ничего не освещал. Тишина закинула палку с банкой на правое плечо, на левое водрузила мешок и кивком указала в сторону дороги.

К границе пристанища неподалеку подплыла тень. Стоило ей коснуться тонкого серебряного барьера на земле, как раздался треск, будто из костра посыпались искры. Тень отпрянула и неспешно поплыла в другую сторону. Каждое такое столкновение стоило Тишине денег. С каждым прикосновением духа серебро портилось. Именно за это и платили постояльцы: за пристанище, чьи границы уже сотню лет не нарушались, где по устоявшейся традиции внутри не водилось незваных теней. Своего рода спокойствие.

Лучшее, что мог предложить Лес.

Вильям-Энн переступила через границу, отмеченную полукругом крупных, выступающих из земли серебряных колец. Под землей кольца соединялись цепью, залитой цементом, так их было сложнее вытянуть. Чтобы заменить перекрывающиеся части колец – а пристанище окружали три расходящихся от центра круга, – требовалось не только их откопать, но еще и снять с цепи. Тишина знала эту изнурительную работу досконально. Недели не проходило без того, чтобы не возникла необходимость повернуть или заменить какую-то часть.

Рядом снова безучастно проплыла тень. Тишина не знала, то ли тени не видят обычных людей, пока те не нарушают Правила, то ли просто не удостаивают их вниманием. Они с Вильям-Энн вышли на темную, слегка заросшую дорогу. За дорогами в Лесу плохо следили, и лишь немногие были в хорошем состоянии. Возможно, если бы форты выполняли хоть какие-то обещания, все бы изменилось.

Тем не менее дорогами пользовались. Поселенцы путешествовали из одного форта в другой, торговали едой. Зерно, выросшее на расчищенных участках Леса, было вкуснее, чем то, что растили в горах. Кроликов и индюков, пойманных в силки или выращенных в клетках, можно было продать за хорошую меру серебра.

А вот свиньями не торговали. Только жители фортов могли опуститься до того, чтобы есть свинину.

Так или иначе, торговля велась. Поэтому дорога была хорошо утоптана, несмотря на то что деревья так и норовили спустить к земле цепкие руки ветвей, пытаясь вернуть территорию. Лесу не нравилось, что в нем завелись люди.

Две женщины шагали осторожно, выбирая, куда поставить ногу, не делая резких движений.

Казалось, прошла вечность, прежде чем на дороге что-то изменилось.

– Вон там! – прошептала Вильям-Энн.

Тишина позволила себе с облегчением выдохнуть. Впереди на дороге светились едва заметные голубые следы. Теополис верно угадал, как она отслеживает свои жертвы, но не до конца. Да, сок болотной травы действительно издавал сияние в свете пасты, известной как Огонь Авраама. Заодно он оказывал расслабляющее воздействие на мочевой пузырь лошадей.

Тишина осмотрела оставленные на земле полосы светящегося сока и мочи. Она опасалась, что Честертон с бандой после выхода из пристанища сразу свернут в Лес. Конечно, они вряд ли бы так поступили, но Тишина все равно волновалась.

Теперь же она убедилась, что у них есть след. Если Честертон решит срезать путь через Лес, он свернет с дороги через несколько часов, чтобы наверняка не выдать свою маскировку. Вздохнув с облегчением, Тишина прикрыла глаза и обнаружила, что бессознательно читает заученную наизусть молитву. Она замешкалась. Почему она вдруг решила поблагодарить Бога? Прошло уже так много времени.

Тишина встряхнула головой, выпрямилась и продолжила путь. Напоив снадобьем всех пятерых лошадей, она получила надежный след.

Лес что-то чувствовал… ночь стояла особенно темная. Свет Звездного Пояса, казалось, не мог пробиться сквозь ветви. И теней, блуждающих блеклыми огоньками меж стволов деревьев, вроде стало больше, чем обычно.

Вильям-Энн изо всех сил сжимала в руке палку со светящейся банкой. Безусловно, девочка и раньше выходила на улицу ночью. Поселенцы не чурались ночных вылазок, хотя и не любили их. Нельзя прожить всю жизнь взаперти, скованным страхом перед темнотой. Только начни… и уже не будешь особо отличаться от людей в фортах. Жить в Лесу тяжело, часто даже смертельно опасно. Но зато здесь сохранилась свобода.

– Матушка, – на ходу прошептала Вильям-Энн. – Почему ты перестала верить в Бога?

– Дитя, разве сейчас подходящее время для такого разговора?

Вильям-Энн опустила взгляд, внимательно рассматривая очередную полосу мочи, светящейся голубым светом.

– Ты всегда так отвечаешь.

– Потому что я пытаюсь избежать этого разговора, – ответила Тишина. – Но я также обычно не брожу ночью по Лесу.

– Просто сейчас мне это кажется важным. Ты не права, если думаешь, что я недостаточно испугана. У меня дыхание перехватывает от страха, но я ведь знаю, как трудно сейчас нашему пристанищу. И ты всегда злишься после визитов господина Теополиса. И ты стала реже заменять серебряное ограждение. Раз в два дня ты не ешь ничего, кроме хлеба.

– И какое отношение это имеет к Богу?

Вильям-Энн продолжала смотреть под ноги.

«Ох, Тени, – подумала Тишина. – Она думает, что высшие силы разгневались на нас». Глупая девочка. Такая же глупая, как ее отец.

Они как раз ступили на расшатанные доски Старого моста. При лучшем освещении на дне расселины можно было различить балки Нового моста, представляющего собой обещания и подарки фортов, – привлекательные снаружи, но не выдерживающие испытания временем. В числе тех, кто восстанавливал Старый мост, был и отец Себруки.

– Я верю в Запределельного Бога, – призналась Тишина после того, как они пересекли расщелину.

– Но…

– Я не поклоняюсь ему. Но это не значит, что я в него не верю. В старых книгах эти земли называли домом проклятых. Сомневаюсь, что поклонение принесет хоть какую-то пользу тем, кто уже проклят. Вот и все.

Вильям-Энн не ответила.

Они отшагали еще добрых два часа. Тишина прикидывала, не срезать ли путь через Лес, но не хотела рисковать – вдруг они собьются со следа и придется возвращаться. К тому же метки, мерцающие мягкими бело-голубыми бликами в свете пасты… Они были настоящими. Линия жизни, сотканная из света в окружении теней. Они олицетворяли безопасность для нее и дочерей.

Поскольку путницы отсчитывали расстояние между метками, они вовремя спохватились и не пропустили поворот. Сообразив, что не видели светящихся меток уже несколько минут, мать с дочерью, не говоря ни слова, развернулись и продолжили поиск по обочинам дороги. Тишина волновалась, что это будет самая сложная часть охоты, но они легко нашли место, где банда свернула в Лес. Сквозь Лес их вели светящиеся отпечатки копыт – одна лошадь наступила в мочу своей товарки на дороге.

Тишина опустила на землю мешок, достала удавку-гарроту, приложила палец к губам и жестом приказала Вильям-Энн ждать у дороги. Девочка послушно кивнула. Тишина не могла разобрать в темноте выражение ее лица, но слышала, как дыхание дочери участилось. Одно дело жить в поселениях и привыкнуть к вылазкам из дома по ночам. Но остаться в Лесу в одиночестве…

Тишина взяла баночку с синей светящейся пастой и накрыла ее носовым платком. Затем сняла обувь и чулки и тихо ступила в ночь. Всякий раз, делая так, Тишина снова ощущала себя ребенком, входящим в Лес с дедушкой. Перед каждым шагом она зарывалась в землю пальцами ног, проверяя, не зашуршат ли листья или ветки, выдавая ее местоположение.

В голове явственно звучали наставления дедушки: как определить направление ветра и использовать шелест листьев, чтобы скрыть свое присутствие на шумных участках. Дедушка любил Лес, пока однажды тот не забрал его. «Никогда не называй эти земли адом, – повторял он. – Относись к ним с уважением, как к опасному хищнику. Не нужно их ненавидеть».

Тени скользили между деревьями поблизости, едва заметные без света. Тишина держалась поодаль, но все равно мимо то и дело проплывала одна из них, вынуждая ее оглядываться. Столкновение с тенью может закончиться смертью, но случалось такое крайне редко. Когда тени не были разгневаны, они избегали подошедших близко людей, их словно сдувало в сторону легким ветерком. Если передвигаться медленно – а Правила того и требовали, – ничего не случится.

Тишина изредка снимала с банки намотанный носовой платок, чтобы проверить метки на земле. Сияние пасты подсвечивало тени, а слишком яркое их свечение могло выдать приближение Тишины.

Поблизости раздался стон. Тишина замерла, сердце выпрыгивало из груди. Тени не издавали звуков; стонал человек. Она напряженно и бесшумно осматривалась, пока не заметила мужчину, надежно укрывшегося в дупле дерева. Тот шевельнулся, потирая виски. Его настигла головная боль от яда, подмешанного Вильям-Энн.

Поразмыслив, Тишина на цыпочках обошла дерево сзади. Она пригнулась и простояла пять мучительных минут в ожидании, когда мужчина снова шевельнется. Шурша листьями, тот потянулся к вискам.

Тишина кинулась вперед, набросила гарроту на его шею и туго затянула. Удушение плохо подходило для убийства в Лесу. Слишком долго.

Дозорный заметался, хватаясь за горло. Тени поблизости остановились. Тишина туже затянула удавку. Часовой, ослабленный ядом, пытался ударить ее ногами. Тишина шагнула ему за спину, все еще крепко затягивая гарроту и внимательно наблюдая за тенями. Они озирались, как животные, принюхивающиеся к воздуху. Некоторые начали тускнеть, их собственное слабое свечение блекло, а очертания меняли цвет с белого на черный.

Плохой знак. Тишина чувствовала, как внутри громом отдаются удары сердца. «Да умри уже, будь ты проклят!»

Наконец мужчина перестал дергаться, его движения становились все более вялыми.

После того как он вздрогнул в последний раз и обмяк, Тишина, затаив дыхание, выждала еще целую вечность. В конце концов тени поблизости сменили цвет на белый, а затем бесцельно поплыли в разные стороны, прочь.

Женщина размотала удавку и облегченно вздохнула. Ей потребовался еще миг, чтобы сориентироваться. Затем, оставив труп, Тишина прокралась назад к Вильям-Энн.

Она могла гордиться своей девочкой; та спряталась так хорошо, что Тишина ничего не заметила, пока дочь шепотом не позвала ее.

– Слава Запредельному, – выдохнула Вильям-Энн, выбираясь из ямы, где укрылась в листьях. Дрожа, она взяла Тишину за руку. – Ты нашла их?

– И убила дозорного, – кивнула Тишина. – Четверо остальных, должно быть, спят. И сейчас мне понадобится твоя помощь.

– Я готова.

– Иди за мной.

Они двинулись назад по пути, которым пришла Тишина. Миновали возвышающийся холмиком труп дозорного, и Вильям-Энн осмотрела его, не выказывая жалости.

– Это один из них, – прошептала девочка. – Я узнала его.

– Конечно, кто же еще.

– Я лишь хотела убедиться. Поскольку мы… ты же понимаешь.

Неподалеку от поста дозорного обнаружился лагерь. Четверо мужчин лежали в спальных мешках среди парящих вокруг теней, как умели только рожденные в Лесах.

Они установили небольшую банку со светящейся пастой в очаге, чтобы не выдать себя ярким светом, но в то же время видеть лошадей, стреноженных в нескольких футах на другой стороне лагеря. Зеленый отблеск упал на лицо дочери, и Тишина с потрясением разглядела в ее чертах не страх, а пылающую ярость. Вильям-Энн всегда защищала Себруки и давно считала ее младшей сестрой. Значит, она все же готова убивать.

Тишина жестом указала на крайнего мужчину справа, и Вильям-Энн кивнула. Начиналась самая опасная часть. Бандиты выпили всего половину дозы, так что любой из них мог проснуться от агонии товарищей.

Тишина вытащила из рюкзака просмоленный мешок и передала его Вильям-Энн, а затем достала молоток. Совсем не боевое оружие, о каких рассказывал дедушка. Обычный инструмент для забивания гвоздей. Или других дел.

Тишина наклонилась к первому бандиту. Всматриваясь в спящее лицо, она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Какое-то первобытное чувство подсказывало, что глаза спящего вот-вот откроются.

Она показала три поднятых пальца Вильям-Энн и стала загибать их по очереди. Когда третий палец опустился, Вильям-Энн натянула на голову бандита мешок. Мужчина дернулся, но Тишина с силой ударила его молотком в висок. Череп треснул, и голова обвисла. Мужчина еще раз содрогнулся и полностью обмяк.

Пока Вильям-Энн крепко затягивала мешок, Тишина подняла взгляд, напряженно наблюдая за другими бандитами. Тени поблизости остановились, но это убийство привлекло намного меньше внимания, чем удушение. Пока просмоленная подкладка мешка удерживает кровь внутри, они в безопасности. Тишина еще дважды ударила по голове в мешке и проверила пульс. Его не было.

Соблюдая все предосторожности, они расправились со следующим в ряду. Жестокая работа, словно забой животных. Помогала мысль, что эти люди как бешеные псы, о чем она ранее говорила Вильям-Энн. Но другая мысль, о том, что они сделали с Себруки, нарушала спокойствие. Она вызывала гнев, а Тишина сейчас не могла позволить себе разозлиться. Нужно оставаться холодной, тихой и расчетливой.

Чтобы прикончить второго бандита, потребовалось больше ударов, зато просыпался он гораздо медленнее, чем товарищ. Болотная трава хорошо его одурманила. Превосходный яд для таких целей. Тишине требовалось, чтобы жертвы стали сонными и плохо понимали, что происходит. И…

Следующий мужчина сел в своем спальном мешке.

– Что?.. – заплетающимся языком произнес он.

Тишина ринулась к нему, схватила за плечи и опрокинула на землю. Ближайшие тени развернулись, будто услышали шум. Тишина вытащила удавку, поскольку мужчина пытался оттолкнуть ее, а у Вильям-Энн от неожиданности перехватило дыхание.

Женщина перекатилась по земле, обматывая шею разбойника. Она с силой затянула петлю, упираясь ногами, пока мужчина бился в конвульсиях, будоража тени. Тишина почти прикончила его, когда последний бандит выскочил из спального мешка. С трудом, но сообразив, что происходит, он ринулся прочь.

Тени! Последним оказался Честертон собственной персоной. Если он привлечет тени…

Тишина оставила третьего мужчину хватать ртом воздух и, отбросив осторожность, бросилась в погоню за Честертоном. Если его иссушат тени, ей ничего не достанется.

А без трупа награду не получишь.

Тени, собравшиеся вокруг ямы для костра, остались позади, когда Тишина настигла Честертона на границе лагеря рядом с лошадьми.

Она отчаянно бросилась ему в ноги, повалив одурманенного мужчину на землю.

– Ах ты, сука! – невнятно пробормотал он, отбиваясь ногами. – Ты же хозяйка пристанища. Ты отравила меня, тварь!

Тени в лесу полностью почернели. Зеленые глаза полыхнули, открыв земное зрение. Из них струился призрачный свет.

Тишина изо всех сил отбивалась от рук сопротивляющегося Честертона.

– Я заплачу тебе… – бормотал он, цепляясь за нее. – Я заплачу…

Тишина стукнула молотком по его руке, Честертон взвыл.

Затем с хрустом ударила молотком по лицу. Пока он стонал и дергался, она сорвала с себя вязаную кофту и кое-как обмотала вокруг его головы и молотка.

– Вильям-Энн! – закричала она. – Мне нужен мешок. Мешок, дочь! Дай мне…

Рядом упала на колени Вильям-Энн, спешно натягивая мешок на голову Честертона, так как кровь уже просачивалась сквозь кофту. Тишина лихорадочно ощупывала рукой землю вокруг себя. Схватив камень, она изо всех сил ударила им по обмотанной мешком голове. Кофта заглушала крики Честертона, но также смягчала удар. Ей пришлось бить снова и снова.

Наконец он обмяк. Вильям-Энн затягивала мешок на его шее, чтобы кровь не просочилась. Ее дыхание вырывалось быстрыми залпами.

– О Боже Запредельный. О Боже…

Тишина осмелилась поднять голову. В темноте леса огоньками пылали дюжины зеленых глаз. Вильям-Энн зажмурилась и сквозь текущие по щекам слезы шептала молитву.

Тишина осторожно потянулась к поясу и достала из ножен серебряный кинжал. Она помнила другую ночь, другое море горящих зеленых глаз. Последнюю ночь ее бабушки. «Беги, девочка. Беги!»

В ту ночь бегство имело смысл. Они были близки к убежищу.

Но даже тогда бабушке не удалось спастись. Она могла бы, но у нее не получилось.

Ту ночь Тишина вспоминала с ужасом. Что тогда сделала бабушка? И что сделала Тишина… Что ж, сегодня у нее оставалась единственная надежда. Бежать бесполезно, до безопасных мест слишком далеко.

К счастью, горящие глаза медленно, но угасали. Тишина села на землю и позволила серебряному кинжалу выскользнуть из пальцев.

Вильям-Энн открыла глаза.

– О Боже Запредельный! – произнесла она, когда тени вновь стали прежними. – Это чудо!

– Вовсе не чудо, – ответила Тишина. – Простая удача. Мы вовремя его убили. Еще секунда, и они бы рассвирепели.

Вильям-Энн обхватила себя руками.

– Ох, Тени, Тени. Я думала, мы умрем. Боже.

Внезапно Тишина кое-что вспомнила. Третий бандит. Когда Честертон побежал, она не успела его удушить. Она с трудом поднялась на ноги и повернулась.

Бандит лежал там же, не двигаясь.

– Я прикончила его, – сообщила Вильям-Энн. – Пришлось задушить. Голыми руками…

Тишина оглянулась на нее:

– Ты все сделала правильно, девочка. Скорее всего, ты спасла нам жизнь. Если бы не ты, мне бы не удалось убить Честертона, не разозлив тени.

Дочь все еще смотрела в Лес, наблюдая за успокоившимися тенями.

– Чего тебе не хватает? – спросила она. – Чтобы признать это чудом, а не совпадением?

– Очевидно, что именно чуда, – отозвалась Тишина, поднимая кинжал. – Вместо совпадения. Идем. Нужно надеть на них по второму мешку.

Вильям-Энн присоединилась к ней, вяло помогая надевать мешки на головы бандитов. По паре мешков на каждого, для верности. Кровь очень опасна. Бег притягивал тени, но постепенно. Огонь мог разозлить их мгновенно, но он также ослеплял и приводил их в замешательство.

Но кровь… кровь, пролитая в гневе, вышедшая наружу… Одной капли достаточно, чтобы тени убили сначала виновника, а затем всех, до кого смогут дотянуться.

На всякий случай Тишина проверила у бандитов пульс – все мертвы.

Вдвоем они оседлали лошадей, взвалив и крепко привязав к седлам трупы, включая дозорного. Затем забрали спальные мешки и прочие пожитки. Хотелось надеяться, что у бандитов было с собой хоть немного серебра.

Законы о вознаграждении позволяли Тишине оставить себе найденное у жертвы, если краденое не упоминалось в объявлении особо. В случае с Честертоном форты просто хотели видеть его мертвым. Как и все в округе.

Тишина туго затянула веревку и замерла.

– Матушка!

Вильям-Энн тоже что-то заметила. В Лесу зашуршали листья. Мать с дочерью размотали свою банку с зеленой пастой и поставили ее рядом с бандитской, так что отряд из восьми мужчин и женщин, выехавших верхом из Леса, никак не мог не заметить маленький лагерь.

Судя по всему, жители форта. Хорошо одетые, то и дело беспокойно высматривающие в Лесу тени. Точно городские. Тишина шагнула навстречу, жалея, что в руке нет молотка, чтобы выглядеть хоть немного угрожающе. Молоток остался внутри мешка, затянутого вокруг головы Честертона. Тишина не могла вытащить перемазанное кровью оружие, пока кровь не высохнет или они не окажутся в очень безопасном месте.

– Только посмотри, – заговорил ехавший впереди мужчина. – Я не поверил Тобиасу, когда он вернулся из разведки, но, судя по всему, он не ошибся. Все пятеро из банды Честертона убиты парой поселенцев из Леса?

– Кто ты? – спросила Тишина.

– Рэд Младший, – ответил мужчина, приподняв шляпу. – Я выслеживаю их уже четыре месяца. Не знаю, как отблагодарить вас за такой подарок.

Он махнул своим людям, и те спешились.

– Матушка! – прошипела Вильям-Энн.

Тишина изучала глаза Рэда. Он был вооружен дубинкой, а женщина позади него держала новомодный арбалет. Он быстро заряжался, а болты с тупыми наконечниками били сильно, но не до крови.

– Отойди от лошадей, дитя, – велела она.

– Но…

– Отойди.

Тишина выпустила из рук уздечку лошади, которую вела в поводу. Трое горожан забрали у них поводья, а один ощерился на Вильям-Энн.

– А ты умна, – заметил Рэд, наклонившись и изучая Тишину.

Мимо прошла женщина, ведя за собой лошадь Честертона с наброшенным на седло трупом.

Тишина подошла и положила руку на седло Честертона. Женщина, ведущая лошадь, приостановилась и вопросительно взглянула на предводителя.

– Дай нам часть вознаграждения, – попросила Тишина, незаметно вытаскивая кинжал из ножен. – Мы сделали всю работу. Четверть, и я не скажу ни слова.

– Договорились, – ответил он, приподнимая шляпу. На его лице застыла фальшивая улыбка, словно с картины. – Четверть денег ваша.

Тишина кивнула. Ей удалось прижать кинжал к одной из тонких веревок, что удерживали Честертона в седле. Когда женщина тронула лошадь с места, получился хороший надрез. Тишина отступила, положив руку на плечо Вильям-Энн и украдкой убирая кинжал в ножны.

Рэд снова приподнял перед ней шляпу. В мгновение ока охотники за головами скрылись среди деревьев, направляясь к дороге.

– Четверть? – прошипела Вильям-Энн. – Думаешь, он заплатит?

– Вряд ли, – ответила Тишина, поднимая заплечный мешок. – Нам и так повезло, что нас не убили. Пойдем.

Она направилась в чащу. Вильям-Энн шагала рядом размеренным, осторожным шагом, которого требовал Лес.

– Тебе пора возвращаться в пристанище, Вильям-Энн.

– А ты что собираешься делать?

– Верну нашу награду.

Она же Первопроходец. Ни один надутый горожанин не сможет похвастаться, что обокрал ее.

– Полагаю, ты хочешь перехватить их у белой поляны. Но что ты им сделаешь? Мы не сможем одолеть их. Людей слишком много.

– Я найду способ.

Труп Честертона означал свободу и жизнь для ее дочерей. Она не позволит добыче ускользнуть как дым сквозь пальцы.

Спутницы ступили в темноту, проходя мимо теней, которые совсем недавно чуть не иссушили их. Теперь они равнодушно отступали перед людьми из плоти.

«Думай, Тишина. Здесь, несомненно, что-то не так». Как эти люди обнаружили лагерь? По свету? Услышали ее разговор с Вильям-Энн?

Они утверждали, что разыскивали Честертона несколько месяцев. Разве тогда о них не разошлись бы слухи? Да и выглядел отряд слишком свежим, чтобы несколько месяцев преследовать в Лесу убийц.

Значит, дело в другом, и такой вывод ей не нравился. Лишь один человек знал, что сегодня она выйдет на охоту. Причем он видел, как именно она планирует выследить цель. И у этого человека были свои причины лишить ее награды.

«Теополис, ради твоего же блага я надеюсь, что ошибаюсь, – подумала она. – Потому что, если это твоих рук дело…»

Тишина и Вильям-Энн долго брели по самой чаще Леса, там, где ненасытные кроны деревьев поглощали весь свет, оставляя землю внизу бесплодной. Тени патрулировали лесные чертоги, подобно слепым часовым. Рэд и его охотники пришли из фортов. Они будут передвигаться по дороге; вот ее преимущество. Поселенцы не считали Лес другом, как не считают другом знакомую, но не менее опасную от этого пропасть.

Но Тишина была опытным моряком в этой бездне. Она могла плыть по ветрам Леса лучше, чем любой обитатель форта. Возможно, пришло время устроить бурю.

Белой поляной поселенцы называли часть дороги, окруженную грибными опушками. Чтобы дойти до этой части Леса, потребовалось около часа ходьбы, и Тишина уже ощутила груз бессонной ночи. Не обращая внимания на усталость, она продолжала брести мимо грибных полянок, держа перед собой баночку с зеленой пастой, отбрасывающую болезненный свет на деревья и борозды на земле.

Здесь дорога огибала Лес, а затем вновь возвращалась на свой путь. Если отряд направляется в Последний порт или любой другой ближайший форт, они пройдут здесь.

– Иди дальше, – велела Тишина дочери. – До пристанища всего час ходьбы. Проверишь, как там дела.

– Я тебя не оставлю, матушка.

– Ты обещала слушаться. Хочешь нарушить слово?

– А ты обещала, что позволишь помочь. Нарушишь свое?

– Здесь ты мне не понадобишься, – ответила Тишина. – И будет очень опасно.

– Что ты собираешься делать?

Тишина опустилась на колени возле дороги, запустила руку в рюкзак и вытащила маленький бочонок с порохом. Вильям-Энн побелела, как грибы на опушке.

– Матушка!

Тишина достала бабушкино огниво, хотя даже не знала наверняка, работает ли оно. За всю жизнь она так и не решилась сжать две металлические ручки, похожие на клещи. При их соприкосновении создавалось трение, извлекающее искру, а пружина посередине заставляла клещи снова разойтись.

Тишина бросила взгляд на дочь и подняла огниво к ее лицу. Вильям-Энн отступила на шаг назад и осмотрелась по сторонам, оглядывая ближайшие тени.

– Неужели дела так плохи? – прошептала девочка. – У нас?

Тишина кивнула.

– Ладно тогда.

Глупая девочка. Ну что ж, Тишина не станет ее прогонять. По правде говоря, ей, скорее всего, понадобится помощь. Она намеревалась вернуть труп Честертона. Трупы тяжелые, а отрезать только голову в Лесу, в окружении теней, нет никакой возможности.

Тишина порылась в мешке, извлекая медицинские припасы. Они были привязаны к паре небольших дощечек, которые можно использовать как шину. Без труда она привязала две дощечки к каждой рукояти огнива. Затем ручной лопатой выкопала неглубокую ямку в мягкой дорожной почве, как раз под размер бочонка с порохом.

Откупорила пробку и устроила бочонок в яме. Намочив носовой платок в масле из лампы, Тишина засунула один конец в бочонок, установила на дороге огниво с дощечками, а второй конец платка подсунула поближе к ручкам, где рождалась искра. Засыпав все приспособление листьями, она получила примитивную ловушку. Если кто-то наступит на верхнюю доску, ручки сожмутся и высекут искру, которая подожжет платок. По крайней мере, хотелось надеяться.

Она не могла сама разжечь огонь. Тени сначала придут за тем, кто вызвал пламя.

– А вдруг они на нее не наступят? – спросила Вильям-Энн.

– Тогда мы переставим ее в другое место на дороге и попробуем снова.

– Ты же понимаешь, что может пролиться кровь.

Тишина не ответила. Если на ловушку кто-то наступит, тени не свяжут огонь с Тишиной. Они нападут на того, кто привел ловушку в действие. Но если прольется кровь, то они придут в ярость. И вскоре станет не важно, кто это начал. В опасности будут все.

– До рассвета еще несколько часов, – произнесла Тишина. – Прикрой свою банку.

Вильям-Энн кивнула, поспешно накрывая банку со светящейся пастой. Тишина снова осмотрела ловушку, а затем взяла Вильям-Энн за плечо и потянула на обочину дороги. Здесь рос густой подлесок, поскольку дорога вилась там, где густые кроны деревьев немного расступались. Люди старались искать в Лесу места, где было видно небо.

Спустя какое-то время на дороге появились охотники за головами. Они ехали молча, освещая путь банками светящейся пасты. Ночью жители фортов не разговаривали. Они поравнялись с ловушкой, установленной на самом узком участке дороги. Тишина задержала дыхание, наблюдая, как шаг за шагом лошади проходят мимо бугорка над прикрытой доской. Вильям-Энн сжалась и заткнула уши.

Лошадь копытом наступила на ловушку. Ничего не произошло. Тишина разочарованно выдохнула. Что делать, если огниво все же сломано? Сумеет ли она найти другой способ…

Взрыв накрыл ударной волной, сотрясая все тело. Тени мгновенно исчезли из вида, распахнулись зеленые глаза. Лошади вставали на дыбы и ржали, кричали люди.

Стряхнув оцепенение, Тишина схватила Вильям-Энн за плечо и вытащила ее из укрытия. Ловушка сработала даже лучше, чем она предполагала; пока тряпка горела, наступившая на доску лошадь успела пройти несколько шагов, прежде чем раздался взрыв. Никакой крови, лишь перепуганные животные и сбитые с толку люди. Крошечный бочонок пороха нанес намного меньше урона, чем она ожидала. Часто истории о грозной мощи пороха оказывались столь же преувеличенными, как и рассказы о родине. Но звук взрыва был невероятным.

У Тишины все еще звенело в ушах, пока она пробиралась мимо растерянных горожан в поисках добычи. Труп Честертона лежал на земле, выброшенный из седла брыкающейся лошадью, чему наверняка поспособствовала перерезанная веревка. Вместе с Вильям-Энн они подхватили тело за руки и за ноги и боком двинулись в сторону Леса.

– Придурки! – взревел Рэд на фоне общего замешательства. – Остановите ее! Она…

Он резко замолчал, когда заметил приближающийся по дороге рой теней, готовых обрушиться на его отряд.

Рэд сумел удержаться в седле и успокоить лошадь, но теперь ему приходилось пятиться, отступая от теней. Разъяренные призраки полностью почернели, хотя вспышка и звук взрыва наверняка их оглушили. Они колыхались вокруг, словно мотыльки над огнем. Зеленые глаза. Еще есть надежда. Если глаза окрасятся красным…

Тени ринулись на охотника, стоявшего на дороге и озирающегося по сторонам. Его спина выгнулась, на коже выступили темные прожилки вен. Он упал на колени и закричал, кожа и плоть на лице стремительно усыхали, обтягивая череп.

Тишина отвернулась. Вильям-Энн в ужасе не могла оторвать взгляда от упавшего мужчины.

– Не торопись, дитя. – Тишина пыталась говорить успокаивающе, хотя это мало помогало. – Осторожнее. Надо отойти от них подальше. Вильям-Энн, посмотри на меня.

Девочка повернулась к ней.

– Не отрывай от меня взгляда. Идем. Вот так. Помни, что тени сначала пойдут к источнику огня. Они тоже ошеломлены. Они не способны чуять запах огня, как крови, поэтому будут высматривать тех, кто двигается рядом. Двигайся медленно, не торопись. Пусть тени отвлекутся на мечущихся горожан.

С мучительной осмотрительностью они двинулись вглубь Леса. Перед лицом творящегося хаоса и грозящей опасности казалось, что они ползут.

Рэд сумел наладить сопротивление. С обезумевшими от огня тенями можно было бороться, уничтожать их с помощью серебра. Тени все прибывали, но если охотники не растеряются и им улыбнется удача, то они сумеют победить ближайших призраков и затем медленно отойти от источника огня. Они еще могут скрыться и выжить. Возможно.

Если кто-то случайно не прольет кровь.

Тишина и Вильям-Энн вышли на опушку со светящимися, как крысиные черепа, беззвучно лопающимися под ногами грибами. Удача чуть не подвела их. Как только схлынуло ошеломление, вызванное взрывом, пара теней на опушке леса развернулась и поплыла вслед за спасающимися женщинами.

Вильям-Энн ахнула. Тишина медленно опустила на землю верхнюю часть тела Честертона и достала кинжал.

– Продолжай идти, – прошептала она. – Тащи его дальше. Только медленно. Очень медленно.

– Я не оставлю тебя!

– Я догоню, – пообещала Тишина. – Ты пока к такому не готова.

Она не видела, послушалась ли Вильям-Энн. Тишина не сводила глаз с теней. Черные как смоль фигуры летели к ней по земле, покрытой белыми бугорками грибов. В сражении с тенями сила ничего не значила. У них не было физической сути. Только две вещи могли помочь: способность быстро действовать и не давать волю страху.

Тени хоть и опасны, но с серебром в руках им можно противостоять.

Многие люди погибли из-за того, что бросались бежать, тем самым привлекая еще больше теней. Когда тени поравнялись с ней, Тишина замахнулась кинжалом. «Хотите заполучить мою дочь, адские твари? – злобно подумала она. – Лучше бы вы попытали удачи с городскими».

Она взмахом полоснула первую тень, как учила бабушка. «Никогда не отступай и не прячься от них. В тебе течет кровь Первопроходцев. Ты родилась в Лесу. Ты имеешь на него такое же право, как и любое другое создание. Как и я».

Нож прошел сквозь призрака с едва заметным сопротивлением, оставив в воздухе сноп ярких белых искр.

Тень отшатнулась. Ее черные щупальца извивались, переплетаясь друг с другом.

Тишина рывком повернулась к другой. В кромешной темноте она видела только глаза нападающей твари, жуткого зеленого цвета. Она ударила тень кинжалом. Призрачные руки настигли ее, леденящие пальцы крепко обвили запястье. Тишина чувствовала их. Пальцы были материальны; они могли схватить и удерживать человека. Только серебро помогало избавиться от них.

Только с серебром в руках можно было сражаться.

Она вогнала руку с ножом глубже в бестелесного противника. Из спины тени вылетели искры, словно струя воды из умывальника. Тишина охнула от чудовищной, леденящей боли. Нож выскользнул из онемевших пальцев, и она, пошатнувшись, упала на колени. Вторая тень повалилась назад и закрутилась в безумной спирали. Первая еще дергалась на земле, словно умирающая рыба, пытаясь подняться, но верхняя половина ее тела соскальзывала с нижней.

Запястье сковало жгучим холодом. Тишина уставилась на раненую руку – прямо на глазах плоть иссыхала, обтягивая кости.

Она услышала всхлипывания.

«Стой здесь, Тишина». Голос бабушки. Воспоминание о том дне, когда она впервые убила тень. «Делай, как я скажу. Не смей плакать! Первопроходцы не плачут. Никогда».

В тот день она научилась ненавидеть бабушку. Та оставила ее, десятилетнюю, дрожащую от страха и всхлипывающую, с маленьким ножом в руках, один на один с парящей тенью в круге серебряной пыли.

Бабушка оббежала круг, рассердив тень, пока Тишина была заперта в ловушке со смертью.

«Ты не научишься, если сама не попробуешь. И тебе придется научиться, так или иначе!»

– Матушка! – раздался рядом голос Вильям-Энн.

Тишина заморгала, возвращаясь из воспоминаний, пока дочь присыпала обнаженную руку серебряной пылью. Иссушение прекратилось. Вилья-Энн, захлебываясь потоком слез, высыпала на руку весь мешочек припасенного на всякий случай серебра. Металл повернул иссушение вспять. Кожа вновь стала здорового розоватого оттенка, а чернота растаяла в белых искрах.

«Слишком много», – с сожалением подумала Тишина. Вильям-Энн в спешке израсходовала все серебро. Намного больше, чем требовалось на одну рану. Тишина не могла сердиться на дочь, ведь к руке вернулась чувствительность и ледяной холод отступил.

– Матушка? Я пошла дальше, как ты и велела. Но он такой тяжелый, что я не смогла уйти далеко. Поэтому я вернулась. Прости. Я пришла за тобой!

– Спасибо. – Тишина втягивала воздух. – Ты все сделала правильно.

Она за плечи притянула к себе дочь и ощупала едва не иссохшей рукой траву в поисках бабушкиного кинжала. Наконец обнаружив его, Тишина поднесла оружие к глазам и увидела, что, хотя местами кинжал почернел, он еще ей послужит.

Позади, на дороге, городские выстроились кругом и отгоняли тень копьями с серебряными наконечниками. Лошади разбежались либо погибли. Тишина пошарила по земле, набрав горстку серебряной пыли. Остальное ушло на исцеление. Слишком много.

«Нет смысла беспокоиться об этом сейчас», – решила Тишина, пряча щепотку пыли в карман.

– Идем, – сказала она, поднимаясь на ноги. – Прости, что так и не научила тебя сражаться с ними.

– Научила, – возразила Вильям-Энн сквозь слезы. – Ты мне рассказала все, что нужно знать.

Рассказала. Но не показала. Боже, бабушка. Я знаю, ты разочаровалась во мне, но я не поступлю с ней так же. Просто не смогу. Но я хорошая мать. Я буду защищать своих дочерей.

Они вышли с грибной поляны, снова подняли жуткую ношу и направились обратно через Лес. По дороге им встретилось немало потемневших теней, спешащих к месту сражения. Их манили снопы взлетающих искр. Городским точно не выжить. Слишком много шума и борьбы. До конца этого часа к ним слетится тысяча теней.

Мать с дочерью двигались медленно. Хотя холод отпустил руку женщины, в ней поселилось странное ощущение. Какая-то дрожь глубоко внутри. Еще несколько месяцев после прикосновения тени рука будет казаться чужой.

Но это намного лучше, чем другие исходы. Если бы не смекалка Вильям-Энн, Тишина осталась бы калекой. Стоило иссушению начаться – обычно на это требовалось немного времени, хотя бывало по-разному, – и оно становилось необратимым.

В чаще зашелестело. Тишина замерла, заставив Вильям-Энн остановиться, и огляделась вокруг.

– Матушка? – прошептала Вильям-Энн.

Тишина нахмурилась. Ночь была темной, а им пришлось оставить банки с пастой. «Там что-то есть. – Тишина напряженно всматривалась во тьму. – Что там? Защити нас, Запредельный Бог, если звуки сражения привлекли одного из Глубинных».

Но шелест не повторился. Тишина неохотно продолжила путь. Они шагали уже добрый час и в темноте не заметили, что приблизились к дороге, пока не ступили на нее.

Тяжело вздохнув, Тишина опустила ношу и принялась растирать затекшие плечи и локти. Сверху пробился свет Звездного Пояса и осветил слева нечто похожее на гигантскую челюсть. Старый мост. Они почти дома. Тени здесь даже не взволновались; они лениво парили вокруг, словно мотыльки.

Руки неистово болели, ноша с каждым мгновением становилась все тяжелее. Люди часто не понимали, каким тяжелым может быть труп. Тишина присела на землю. Лучше немного передохнуть, прежде чем отправиться дальше.

– Вильям-Энн, у тебя во фляге осталась вода?

Девочка всхлипнула.

Тишина вздрогнула и вскочила на ноги. Дочь стояла возле моста, а за ней возвышалась темная фигура. Внезапно тьму развеяло зеленое свечение, когда та достала маленькую баночку с пастой. И в болезненном свете Тишина разглядела Рэда – он держал кинжал у шеи Вильям-Энн.

Городскому не повезло в сражении. Глаз затянуло молочно-белым бельмом, половина лица почернела, под приподнятыми губами обнажились зубы. Значит, тень коснулась лица. Рэду крупно повезло, что он выжил.

– Я так и думал, что вы вернетесь этим путем, – невнятно выдавил он усохшими губами. По подбородку стекала слюна. – Серебро. Отдай мне серебро.

Его нож был из обычной стали.

– Живо! – взревел Рэд, прижимая лезвие к горлу Вильям-Энн.

Если рука дрогнет, тени вмиг налетят на них.

– У меня только кинжал, – солгала Тишина, вынимая оружие из ножен и бросая на землю перед мужчиной. – Слишком поздно, Рэд, твоему лицу уже не поможешь. Иссушение началось.

– Плевать, – прошипел он. – Теперь тело. Отойди от него, женщина. Прочь!

Тишина шагнула в сторону. Сумеет ли она добраться до Рэда прежде, чем он убьет Вильям-Энн? Ему нужно как-то взять кинжал. Если правильно выбрать момент…

– Ты убила моих людей, – прорычал Рэд. – Они все мертвы. Боже, если бы я не откатился в тот овраг… Я все слышал. Слышал, как их убивают!

– Ты оказался умнее их, – сказала Тишина. – Ты все равно не мог их спасти, Рэд.

– Тварь! Ты убила их.

– Они сами себя убили, – прошептала женщина. – Вы пришли в мой Лес, забрали то, что принадлежит мне. Жизнь твоих людей против жизни моих детей, Рэд.

– Если хочешь, чтобы твоя дочь выжила, не двигайся. Девчонка, подбери нож.

Всхлипывая, Вильям-Энн опустилась на колени. Рэд повторил ее движение, оставаясь сзади и не сводя глаз с Тишины. Он крепко держал нож у горла девочки. Дрожащими руками Вильям-Энн подняла с земли кинжал.

Рэд тут же его отобрал. Теперь в одной руке он держал серебряный кинжал, а в другой – нож из обычной стали.

– Теперь слушай. Девчонка потащит труп, а ты будешь ждать здесь. И не смей двигаться с места.

– Хорошо, – ответила Тишина, прикидывая, что можно сделать.

Сейчас напасть не получится, он слишком осторожен. Придется следовать за ним через Лес, параллельно дороге, и выжидать мгновение, когда он ослабит бдительность. Тогда она воспользуется шансом.

Рэд сплюнул в сторону, но вдруг в темноте ночи просвистел обмотанный тряпкой арбалетный болт. Он ударил в плечо Рэда, отчего тот вздрогнул. Лезвие ножа задело шею Вильям-Энн, появилась капелька крови. Глаза девочки округлились от ужаса, хотя порез казался сущей царапиной. Она боялась не пореза.

Пролилась кровь.

Рэд, задыхаясь и прижимая руку к плечу, повалился назад. На ноже блестели капельки крови. Тени в Лесу вокруг них почернели. Зеленые глаза вспыхнули, а затем побагровели.

Красные глаза в ночи. Кровь в воздухе.

– Проклятье! – закричал Рэд. – О Боже.

Вокруг него закружился рой красных глаз. Тени не мешкали, не задумывались. Они направлялись прямиком к тому, кто пролил кровь.

Когда тени напали, Тишина бросилась к Вильям-Энн. Рэд схватил девочку в охапку и швырнул, пытаясь остановить тень. Развернувшись, он побежал в другую сторону.

Вильям-Энн пролетела сквозь тень, ее лицо увяло, кожа на подбородке и вокруг глаз натянулась. Она споткнулась и упала матери на руки.

Тишину охватила внезапная, непреодолимая паника.

– Нет! Дитя, нет! Не надо…

Вильям-Энн дернулась, издав сдавленный стон. Губы оттянулись назад, обнажив зубы, кожа натянулась, а веки усохли, отчего глаза выкатились.

Серебро. Нужно серебро. Ее можно спасти. Тишина вскинула голову, прижимая к себе дочь. Рэд мчался вниз по дороге, размахивая вокруг себя серебряным кинжалом, рассыпая свет и искры. Его окружали тени. Сотни теней, словно вороны, слетавшиеся на насест.

Туда нельзя. Тени скоро покончат с ним и будут искать плоть – любую плоть. На шее Вильям-Энн еще виднелась кровь. Они придут за ней. Девочка и без того быстро увядала.

Чтобы спасти ее, одного кинжала не хватит. Нужна серебряная пыль, причем лучше влить ее внутрь. Тишина отчаянно рылась в кармане, но наскребла только щепотку серебра.

Слишком мало. Она знала, что этого слишком мало. Но уроки бабушки заставили ее успокоиться, и в голове сразу прояснилось.

Пристанище совсем близко. Там есть серебро.

– М… Матушка…

Она подхватила Вильям-Энн на руки. Девочка казалась слишком легкой, ее плоть иссыхала.

Тишина развернулась и изо всех сил побежала через мост.

Руки, уставшие от таскания трупа, горели от боли. Труп… его нельзя потерять!

Но сейчас не время думать о нем. Как только с Рэдом будет покончено, тени доберутся до трупа. Плоть еще достаточно теплая. Вознаграждения не будет. Нужно спасти дочь.

Тишина бежала, обдуваемая ветром, и слезы холодили лицо. На руках дрожала и тряслась в предсмертных судорогах Вильям-Энн. Если она умрет сейчас, то станет тенью.

– Я не потеряю тебя! – крикнула в ночь Тишина. – Прошу. Я не потеряю тебя…

Позади Рэд издал протяжный, жалобный крик агонии, оборвавшийся в тот миг, когда тени настигли его. Тени рядом с Тишиной останавливались, их глаза наливались красным.

Кровь в воздухе. Багровые глаза.

– Ненавижу тебя, – на бегу шептала Тишина в воздух.

Каждый шаг становился мукой. Она постарела.

– Я тебя ненавижу! Что ты со мной делаешь. Со всеми нами.

Она не знала, к кому обращалась – к бабушке или Запредельному Богу. Они часто сливались у нее в голове. Понимала ли она это раньше?

Ветви хлестали по лицу, пока она продиралась вперед. Что это за свет впереди?

Пристанище?

Перед ней открылись сотни багровых глаз. Тишина споткнулась и упала. Вильям-Энн на руках напоминала тяжелую охапку веток. Девочка дрожала, глаза закатились.

Тишина сжала щепотку серебряной пыли, которую ранее наскребла в кармане. Как же хотелось высыпать ее на Вильям-Энн, чтобы хоть немного облегчить боль, но она точно знала – это бессмысленно. Плача, она опустила голову, затем рассыпала пыль маленьким кругом вокруг них. А что еще она могла сделать?

Вильям-Энн билась в конвульсиях, с хрипом втягивая воздух, цепляясь за руки Тишины. Тени прибывали десятками, толпились вокруг, чуя кровь. И плоть.

Тишина крепче прижала дочь к себе. Все же следовало бежать за кинжалом. Пусть он не исцелил бы Вильям-Энн, но с ним она могла хотя бы сражаться.

Без него, без любого оружия, они пропали. Бабушка была права с самого начала.

– Тише, милая… – прошептала Тишина, зажмуриваясь. – Не бойся.

Тени бросались на хрупкий барьер, рассыпая искры, заставив Тишину открыть глаза. Одни отступали, но приближались другие, бились о серебро. Багровые глаза подсвечивали извивающиеся черные силуэты.

– Ночь спустилась… – шептала Тишина, с трудом выдавливая из себя слова. – Ждем рассвет.

Вильям-Энн выгнула спину и затихла.

– Засыпай… и успокойся. Тьма вокруг, но будет свет…

Она так устала. Не надо было брать дочь с собой. Но тогда Честертон бы ускользнул, а ее саму, скорее всего, убили бы тени. Вильям-Энн и Себруки стали бы рабынями Теополиса, если не хуже.

Выбора нет. Выхода тоже нет.

– Зачем ты послал нас сюда? – закричала женщина, вглядываясь в небо над сотнями горящих багровых глаз. – Чего ты хочешь?

Ответа не последовало. Его никогда не было.

Впереди действительно горел свет; она видела его сквозь низкие ветви деревьев. Они остановились всего в нескольких ярдах от пристанища. Она погибнет так же, как бабушка, в паре шагов от дома.

Тишина заморгала, прижимая к себе Вильям-Энн. Тонкий серебряный барьер не выдерживал натиска.

Ветка прямо перед ней… У нее такая странная форма.

Длинная, тонкая, без листьев. Она совсем не похожа на ветку. Скорее, на…

Арбалетный болт.

Болт, который воткнулся в дерево, вылетев из окна кухни. Она помнила, как этот болт целился ей в лицо, поблескивая наконечником.

Серебро.

Тишина Монтана с грохотом ввалилась в заднюю дверь пристанища, волоча за собой высушенное тело. Она проковыляла на кухню, почти не в состоянии идти; из иссохшей руки выпал болт с серебряным наконечником.

Ее кожа продолжала стягиваться, тело увядало. Она не смогла избежать иссушения, слишком со многими тенями пришлось сражаться. Арбалетный болт помог расчистить путь, дав последний, лихорадочный шанс вырваться из окружения.

Она почти ничего не видела. Из затуманенных глаз лились слезы. Но, несмотря на слезы, глаза казались сухими, словно она час простояла на ветру, не смыкая век. Веки отказывались моргать, и она не могла шевелить губами.

Здесь есть… пыль. Должна быть.

Думай. Напрягись. Что? Она действовала без размышлений. Банка на подоконнике. На случай прорыва защитного круга. Негнущимися пальцами Тишина открутила крышку. При виде своей руки в далеком уголке разума всколыхнулся ужас.

«Умираю. Я умираю».

Она погрузила банку с серебряной пылью в бочку с водой и, вытащив ее, поковыляла к Вильям-Энн. Упала на колени рядом с девочкой, расплескав много воды. Остаток Тишина вылила трясущейся рукой на лицо дочери.

– Пожалуйста. Прошу тебя.

Темнота.

– Нас послали сюда, чтобы мы были сильными, – сказала бабушка, стоя на краю возвышающегося над водой утеса.

Ветер закручивал ее седые волосы, разметывал их, как клочья тени.

Она обернулась к Тишине; обветренное лицо покрывали капли воды от разбивающегося внизу прибоя.

– Нас послал Запредельный Бог. Это часть его замысла.

– Легко тебе говорить, – огрызнулась Тишина. – Ты все можешь подвести под этот туманный замысел. Даже уничтожение мира.

– Я не желаю слышать от тебя богохульство, дитя.

Голос бабушки походил на шарканье сапог по гравию. Она подошла к Тишине.

– Ты можешь возмущаться Запредельным Богом сколько хочешь, но ничего не изменится. Вильям был беспомощным болваном. Тебе лучше без него. Мы Первопроходцы. Мы выживем. Именно мы сумеем когда-нибудь победить Зло.

Она прошла мимо Тишины.

После смерти ее мужа Тишина ни разу не видела на лице бабушки улыбку. Улыбки только зря тратили силы. А любовь… любовь осталась на родине. Вместе с людьми, погибшими по вине Зла.

– Я жду ребенка, – сообщила Тишина.

Бабушка остановилась.

– От Вильяма?

– От кого же еще?

Бабушка продолжила идти.

– Ни слова осуждения? – повернулась к ней Тишина, складывая на груди руки.

– Сделанного не воротишь. Мы Первопроходцы. Чему быть, того не миновать. Меня больше беспокоит пристанище и как заплатить этим проклятым фортам.

«У меня есть кое-какая идея. – Тишина думала об объявлениях о награде, которые начала собирать. – Даже ты на такое не осмелишься. Нечто опасное. Нечто невообразимое».

Бабушка добралась до Леса и хмуро оглядела Тишину, затем натянула шляпу и шагнула под деревья.

– Я не позволю тебе вмешиваться в жизнь моего ребенка, – прокричала Тишина ей в спину. – Я выращу его сама, как считаю нужным!

Но бабушка уже растворилась в тенях.

Пожалуйста. Прошу тебя.

Я все сделаю!

Я не могу тебя потерять. Я не могу…

Тишина очнулась, глядя в потолок, судорожно хватая ртом воздух и царапая половицы.

Жива. Она жива!

Конюх Доб стоял на коленях рядом, держа в руках банку с серебряной пылью. Она прокашлялась, поднимая пальцы – налитые живой плотью – к шее. Невредима, хотя жутко першит из-за серебряных крошек, прилипших к горлу. Кожу покрывали черные хлопья испорченного серебра.

– Вильям-Энн! – воскликнула она, оборачиваясь.

Девочка лежала на полу возле двери. Левый бок Вильям-Энн, где ее коснулся дух, почернел. Лицо выглядело неплохо, но кисть руки походила на иссохший скелет. Придется ампутировать. Ноге тоже досталось, но Тишина не могла сказать, насколько плохо дело, не осмотрев раны.

– Ох, дитя… – Тишина опустилась на колени рядом с ней.

Девочка спокойно дышала. Учитывая все обстоятельства, этого достаточно.

– Я попытался, – сказал Доб. – Но вы и так уже сделали все, что можно.

– Спасибо, – произнесла Тишина.

Она повернулась к стареющему мужчине с высоким лбом и тусклыми глазами.

– Вы его поймали? – спросил Доб.

– Кого?

– Преступника.

– Я… да, поймала. Но мне пришлось его оставить.

– Найдете другого, – монотонно пробубнил Доб, поднимаясь на ноги. – Лис всегда кого-то находит.

– Ты давно знаешь?

– Я идиот, мадам. Но я не дурак.

На прощание он наклонил голову и ушел, как всегда ссутулившись.

Тишина встала на ноги и с кряхтеньем подняла Вильям-Энн.

Она отнесла дочь в комнату наверху и там осмотрела.

С ногой все обстояло не так плохо, как она опасалась. Пару пальцев придется ампутировать, но ступня сохранилась. Вся левая сторона тела Вильям-Энн почернела, словно обуглилась. Со временем кожа поблекнет и станет серой.

Каждый, кто увидит ее, будет знать, что произошло. Многие мужчины не захотят к ней прикасаться, страшась порока. Это может обречь девушку на одинокую жизнь.

«Я немного знакома с такой жизнью», – думала Тишина, погружая тряпку в ведро с водой и омывая лицо дочери. Вильям-Энн проспит весь день. Она побывала на волосок от смерти, чуть сама не стала тенью.

Тело не скоро оправится от такого потрясения.

Конечно, Тишина тоже оказалась в объятиях смерти. Но она уже бывала там раньше. Еще один из предусмотрительных бабушкиных уроков. О, как же она ненавидела эту женщину. Только благодаря суровым тренировкам, закалившим характер, Тишина стала той, кем являлась. Неужели можно одновременно чувствовать благодарность к бабушке и ненавидеть ее?

Тишина закончила умывать дочь, переодела ее в мягкую ночную рубашку и оставила в постели. Себруки все еще спала после настойки, которой Тишина напоила ее вечером.

Так что мать спустилась на кухню, чтобы все обдумать.

Она упустила награду. Тени уже добрались до тела; кожа рассыпалась в прах, череп почернел. Она не сможет доказать, что это Честертон.

Тишина присела за кухонный стол и сложила перед собой руки.

Ей хотелось глотнуть виски, чтобы заглушить ночные ужасы. Тишина провела в размышлениях несколько часов. Сможет ли она откупиться от Теополиса? Одолжить у кого-нибудь денег? Но у кого? Или же найти другого преступника. Но в последнее время через пристанище проходило так мало людей. Теополис уже предупредил ее, показав приказ. Он подождет выплаты день-другой, а потом заявит права на пристанище.

Неужели она через столько прошла, чтобы все потерять?

Тишина проснулась оттого, что на лицо падал солнечный свет, а ветерок из разбитого окна щекотал щеку. Она моргнула, потягиваясь, и тут же пожалела. Руки ломило. Затем она вздохнула и направилась к кухонной стойке. Тишина оставила на виду все приготовления к вчерашней ночной вылазке. Глиняные миски с пастой все еще слабо светились. Арбалетный болт с серебряным наконечником лежал у задней двери, где она его уронила. Нужно прибраться и приготовить для немногочисленных гостей завтрак. А затем придумать какой-то способ…

Задняя дверь открылась, и кто-то вошел внутрь.

…разобраться с Теополисом. Тишина бесшумно выдохнула, глядя на его чистую одежду и снисходительную улыбку на лице. Грязные сапоги оставляли следы на полу кухни.

– Тишина Монтана. С добрым утром, хм?

«Тени, – подумала она. – У меня сейчас нет на него сил».

Теополис направился к окнам, чтобы закрыть ставни.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– А? Ты же сама не хотела, чтобы люди видели нас вместе? Вдруг они догадаются, что ты получаешь через меня вознаграждение? Я всего лишь пытаюсь защитить тебя. Что-то случилось? Ты выглядишь ужасно, хм.

– Я знаю, что ты сделал.

– Знаешь? Видишь ли, я много чего делаю. Что именно ты имеешь в виду?

О, как же ей хотелось стереть с его лица эту ухмылку, перерезать горло и раздавить раздражающий выговор жителя Последнего порта. Но она не могла. Он был чертовски хорошим актером. У нее имелись догадки, скорее всего верные. Но не было доказательств.

Бабушка убила бы его на месте. Готова ли она рискнуть и потерять все, чтобы вывести Теополиса на чистую воду?

– Ты был в Лесу. Когда Рэд застал меня врасплох у моста, я подумала, что это он шумел в темноте ранее. Но я ошиблась. Рэд сказал, что поджидал нас у моста. Шорох в темноте – это был ты. Ты выстрелил ему в плечо из арбалета, чтобы сбить руку, заставить пролить кровь. Зачем, Теополис?

– Кровь? – переспросил Теополис. – Ночью? И ты выжила? Надо отдать тебе должное, ты просто везунчик. Поразительно. Что еще произошло?

Тишина промолчала.

– Я пришел за деньгами, – продолжил Теополис. – Выходит, ты не получишь вознаграждения, хм? Похоже, нам все-таки пригодится мой документ. Хорошо, что я захватил второй экземпляр. Нас обоих ждет чудесное будущее. Разве не так?

– Подошвы твоих сапог светятся.

Теополис замешкался, но посмотрел вниз. Грязь, принесенная его сапогами на кухню, издавала слабое голубое сияние в свете остатков пасты.

– Ты шел за мной, – произнесла женщина. – Ты был там прошлой ночью.

Теополис медленно перевел на нее равнодушный взгляд:

– И что?

Он шагнул вперед.

Тишина отступила на шаг, но уперлась пяткой в стену. Она потянулась за ключом, быстро отперев дверь позади. Теополис схватил ее за руку и дернул прочь от двери, но Тишина успела ее распахнуть.

– Не оружие ли у тебя там припрятано? – с насмешкой спросил он. – Как тот арбалет на полке в кладовой? Да, я знаю о нем. Я разочарован, Тишина. Разве мы не можем соблюдать приличия?

– Я ни за что не подпишу твой документ, Теополис. – Тишина сплюнула ему под ноги. – Я лучше умру или лишусь дома. Ты можешь забрать пристанище силой, но я не стану служить тебе. Будь ты проклят от всей души, ублюдок. Ты…

Он хлестнул ее по лицу. Быстро, без злости.

– Замолчи уже.

Она отшатнулась.

– Боже, сколько драмы, Тишина. Я ведь не единственный, кто разочарован, что ты не оправдала свое имя, хм?

Тишина облизнула губу, чувствуя боль от пощечины. Она потрогала лицо, и когда отняла пальцы от губы, на них блестела капелька крови.

– Думаешь, я испугаюсь? Я знаю, что здесь мы в безопасности.

– Городской болван, – прошептала Тишина, стряхивая на него каплю крови. Та попала на щеку. – Всегда следуй Простым правилам. Даже когда вроде бы и не надо. И это дверь не в кладовку, как ты подумал.

Теополис нахмурился, бросив взгляд на открытую дверь. Дверь вела в старую маленькую молельню. Часовня, которую бабушка устроила Запредельному Богу.

Нижняя часть двери была отделана серебром.

В воздухе за спиной Теополиса загорелись багровые глаза; черный, как непроглядная ночь, облик сливался с сумраком комнаты. Теополис замер и медленно обернулся.

Он не успел закричать, потому что тень вцепилась руками в его голову и высосала из него жизнь. Тень была еще молодой и сохранила очертания, несмотря на извивающиеся черные лохмотья одежды. Высокая женщина с грубыми чертами лица и кудрявыми волосами. Теополис открыл рот, но его лицо иссохло, глаза закатились.

– Нужно было бежать, Теополис, – сказала Тишина.

Его голова начала рассыпаться прахом. Тело осело на пол.

– Прячься от зеленых глаз, беги со всех ног от багровых, – продолжала Тишина, поднимая с пола арбалетный болт с серебряным наконечником. – Ты меня так учила, бабушка.

Тень повернулась к ней. Тишина содрогнулась, глядя в мертвые остекленевшие глаза основательницы, которую любила и презирала одновременно.

– Я ненавижу тебя, – произнесла она. – Спасибо за то, что заставила себя ненавидеть.

Она выставила перед собой арбалетный болт, но тень не нападала. Тишина мелкими шажками продвигалась вперед, заставляя тень отступить. Та уплыла назад в часовню, где три стены внизу обрамляла серебряная полоса, – туда, где Тишина заточила ее много лет назад.

С колотящимся сердцем Тишина закрыла дверь, замыкая барьер, и заперла. Несмотря на случившееся, тень не тронула внучку. Показалось даже, что тень ее помнит. И Тишина почувствовала себя немного виноватой за то, что долгие годы держала эту душу взаперти в маленьком чулане.

Тишине понадобилось шесть часов, чтобы отыскать потайную пещеру Теополиса. Пещера находилась примерно там, где Тишина и ожидала, – в холмах неподалеку от Старого моста. Убежище ограждал защитный барьер из серебра. Надо обязательно забрать его. Неплохие деньги.

Внутри маленькой пещеры она нашла труп Честертона, который Теополис утащил, пока тени убивали Рэда, а потом преследовали Тишину. «Впервые в жизни я рада, что ты был таким жадным человеком, Теополис».

Придется найти нового посредника, чтобы получал вместо нее вознаграждение. Будет непросто, особенно за короткий срок. Она выволокла труп наружу и перекинула через спину лошади Теополиса. Короткий путь вывел обратно на дорогу, где она остановилась и прошла немного вперед, обнаружив иссохший труп Рэда. От него остались лишь кости да одежда.

Поискав в траве, она нашла бабушкин кинжал, выщербленный и почерневший после схватки. Он вошел в ножны на боку как влитой. Превозмогая усталость, Тишина с трудом добралась до пристанища и спрятала труп Честертона в холодном погребе позади конюшни, рядом с останками Теополиса. Затем добрела до кухни. Арбалетный болт с серебряным наконечником, нечаянно выпущенный Себруки, она повесила рядом с дверью в молельню, где раньше висел кинжал.

Что скажут власти форта, как им объяснить смерть Теополиса? Может быть, лучше сказать, что она нашла уже высушенный труп…

Тишина замерла; по лицу медленно расползалась улыбка.

– Похоже, ты счастливчик, друг мой, – проговорил Даггон, прихлебывая пиво. – В ближайшее время Белый Лис точно не будет тебя искать.

Тощий парень, который по-прежнему настаивал, что его зовут Честность, еще сильнее сгорбился на стуле.

– Как так вышло, что ты до сих пор в пристанище? – заинтересовался Даггон. – Я уже успел побывать в Последнем порту. Не ожидал, что застану тебя на обратном пути.

– Я нашел работу в поселении неподалеку, – ответил парень с тощей шеей. – Хорошая работа, ты не подумай. Надежная.

– И ты платишь за каждую ночь здесь?

– Мне тут нравится. Тут спокойно. В поселениях экономят на серебре для хорошей защиты. Тени просто летают где хотят. Даже в домах.

Парня передернуло.

Даггон пожал плечами, подняв кружку, когда Тишина Монтана, хромая, прошла мимо. Цветущая женщина. Пора бы уже за ней поухаживать. Хозяйка пристанища ответила на улыбку сердитой гримасой и плюхнула на стол тарелку.

– Думаю, она смягчится. Я ей, несомненно, нравлюсь, – произнес Даггон больше для себя, когда женщина удалилась.

– Тебе придется хорошо постараться, – ответил Честность. – За последний месяц уже семеро сделали ей предложение.

– Как так?

– Награда! – воскликнул тощий Честность. – За поимку Честертона. Тишине Монтана повезло, что она нашла логово Белого Лиса.

Даггон набросился на свой ужин. Такой поворот дела ему не особо нравился. Получается, что все это время Белым Лисом был городской франт Теополис? Бедняжка Тишина. Тяжело ей пришлось – наткнулась на его пещеру и нашла внутри высушенный труп.

– Говорят, что Теополис потратил последние силы, чтобы убить Честертона и затащить его внутрь, – продолжил Честность. – Иссушение забрало его раньше, чем он добрался до серебряной пыли. Очень похоже на Белого Лиса – всегда стремился поймать добычу, несмотря ни на что. Не скоро мы опять увидим такого охотника.

– Да уж, – ответил Даггон, хотя его бы больше устроило, если бы Лис сохранил свою шкуру.

О ком теперь рассказывать? Ему не нравилось самому платить за пиво.

Сидевший за соседним столом неухоженный парень отодвинул тарелку и, покачиваясь, вышел через главную дверь. Только полдень, а он уже навеселе. Вот же люди.

Даггон покачал головой.

– За Белого Лиса, – поднял он кружку.

Честность чокнулся с ним своей кружкой.

– За Белого Лиса, самого злобного ублюдка, что когда-либо бродил по Лесу.

– Пусть его душа познает покой, – продолжил Даггон, – и слава Запредельному Богу, что он решил не тратить на нас свое время.

– Аминь, – согласился Честность.

– С другой стороны, – продолжал Даггон, – еще есть Кровавый Кент. Вот уж кто скверный малый. Лучше надейся, что он не заинтересуется тобой, дружище. И нечего разыгрывать невинность. Мы в Лесу. Здесь каждый что-нибудь да натворил, сейчас или раньше, что предпочел бы держать в секрете…

Постскриптум

Этот рассказ родился, когда Джордж Р. Р. Мартин наклонился ко мне на семинаре, где мы вдвоем подписывали книги, и спросил: «А ты пишешь короткие вещи?»

Я сказал, что пишу длинные рассказы. Он оказал мне честь, пригласив поучаствовать в подготовке сборника рассказов. Они с Гарднером Дозуа выпускают антологии, где печатаются все заметные писатели-фантасты, и хотя сегодня Джордж прославился романами, его способности как редактора хорошо известны в наших кругах. (Между прочим, Гарднер не менее знаменит – так что мне крупно повезло получить от них приглашение.)

Я долго думал, что написать для сборника под названием «Опасные женщины». Я также побаивался, что собранные истории могут попасть в ловушку штампов и изображать череду одинаковых опасных женщин. (К счастью, я зря боялся.) Мне не хотелось писать очередное клише о роковой женщине или солдате женского пола, чье отличие от мужчины состоит только в наличии груди.

Как еще женщина может оказаться опасной? Я сразу понял: хочу, чтобы моей героиней стала женщина среднего возраста. Концепция Тренодии на то время уже полностью оформилась, поскольку я считал этот мир важным для Космера. Я раздумывал над идеей поместить сюжет туда, и решающая минута наступила, когда я занимался в религиозных целях генеалогией и наткнулся на женщину по имени Сайленс (англ. «тишина»).

Кто назовет свою дочь Тишиной? Мне это имя показалось красивым наследием пуританства, но оно совершенно не подходило ни к одному миру – кроме Тренодии. (Когда-нибудь кто-то сумеет из нас вытянуть, как на самом деле зовут Нажа.) Рассказ вырос вокруг этого имени.

Немного интересных фактов о рассказе. Во-первых, правила о том, как жить по соседству с призраками (в общих чертах), основаны на еврейских правилах поведения в Шаббат. Исаак, наш неутомимый картограф, назвал планету Тренодией (он также дал имя Нажу). Начальную сцену с мужчинами в таверне Тишины два или три раза едва не вырезали из рассказа – даже Гарднер отнесся к ней скептически. В конце концов, можно с уверенностью сказать, что она не зря занимает свое место: из-за удачного перехода на повествование от имени Тишины и из-за удобной концовки. Я думаю, что она нужна, но это также значит, что рассказ начинается со сцены, которую я считаю в нем самой слабой.

Очень вероятно, что в будущем вы еще встретитесь с этим миром.

Дроминадская система

Дроминадская система[59]

В Космере много обитаемых планет, где на данный момент нет Осколков. Хотя жизнь, желания и верования людей, безусловно, важны, независимо от того, на какой планете они обитают, только некоторые из этих планет играют какую-то роль в большом Космере.

Так получается в основном из-за того, что путешествие между планетами (по крайней мере, в Физической реальности) зависит от перпендикулярностей – мест, где человек может перейти из Шейдсмара на саму планету. Если в мире нет перпендикулярности, то ее можно изучать из Когнитивной реальности, но нельзя по-настоящему посетить.

В целом перпендикулярности создаются благодаря присутствию на планете Осколка. Концентрация Инвеституры в Когнитивной и Физической реальностях создает точки… трения, где возникает что-то вроде туннелей. В этих точках Физическое вещество, Когнитивная мысль и Духовная сущность сливаются воедино – и существо может скользить между реальностями.

Существование перпендикулярности (часто в виде заводей концентрированной силы в Физической реальности) на планете является верным знаком, что там есть Осколок. Вот что делает Первую от Солнца такой интересной.

В системе, которую назвали Дроминад, есть три примечательные планеты, населенные полностью развитыми человеческими обществами. (Также в пригодной для обитания зоне есть четвертая планета.) Такая ситуация уникальна для Космера; с ней может сравниться только Рошарская система, да и там на одной из планет живут только Частицы.

На всех четырех планетах преобладает вода. И на одной, первой, есть перпендикулярность.

Я не смогла узнать, благодаря чему или как существует эта перпендикулярность. В системе совершенно точно нет Осколка. Не могу сказать, что произошло, кроме того, что эта особенность намекает на какие-то события в прошлом планеты. Вероятно, что где-то там есть и Инвеститура, хотя у меня еще не было возможности самостоятельно исследовать Первую от Солнца. Область вокруг перпендикулярности крайне опасна, и несколько экспедиций, посланных туда из Серебросвета, не вернулись.

Шестой из сумрака[60]

В глубине волн охотилась смерть. Шестой видел ее приближение – огромная тень в синеве моря, шириной с полдюжины лодок, связанных вместе. Сердце забилось сильнее, и Шестой крепче сжал весло, поискав взглядом Кокерлия.

К счастью, пестрая птица сидела на своем обычном месте, на носу лодки, лениво чистя клювом коготки. Закончив, Кокерлий опустил когтистую лапу и нахохлился, словно даже не замечал движущуюся в глубине опасность.

Шестой затаил дыхание. Он всегда так делал, когда ему не везло повстречаться с одной из этих тварей в открытом океане. Он понятия не имел, как они выглядят под водой. И надеялся, что никогда не узнает.

Тень приближалась, она скользила уже почти рядом с лодкой. Проплывавший поблизости косяк тонких рыбок выпрыгнул серебристой дугой из воды, вспугнутый приближением тени. Сразу же перепуганные рыбки посыпались обратно со звуком падающих дождевых капель. Тень продолжала плыть в том же направлении. Мелкая добыча наподобие рыбок ее не интересовала.

Зато человек в лодке…

Тень проплыла прямо под ним. Сак тихонько чирикала на плече у Шестого; похоже, она все-таки уловила опасность. Создания вроде тени при охоте полагались не на запах жертвы и свои глаза – они чуяли мысли. Шестой снова посмотрел на Кокерлия, единственную защиту от чудовища, способного проглотить лодку целиком. Он не стал подрезать птице крылья, но в такие минуты отчетливо понимал, почему многие мореходы предпочитали авиаров, неспособных летать.

Лодка тихонько покачивалась на волнах; тонкие рыбки прекратили прыжки. О борта плескались волны. Ему показалось или тень остановилась? Замерла? Неужели она их учуяла? Обычно защитной ауры Кокерлия всегда хватало, но вдруг…

Тень медленно исчезла из вида. Шестой понял, что она ушла на глубину. Через несколько мгновений он уже не мог разглядеть ее в толще воды. Немного поколебавшись, он заставил себя достать маску. Это новомодное устройство со стеклянной пластиной в кожаной рамке он приобрел совсем недавно, во время позапрошлой вылазки за припасами. Шестой положил маску на поверхность воды и пригнулся, вглядываясь в глубину. Сквозь маску вода казалась прозрачной, как в спокойной лагуне.

Ничего. Только бесконечная глубина. «Дурак, – мысленно укорил себя он, спрятал маску и достал весло. – Ты же сам только что думал, что не хотел бы увидеть вблизи одну из этих тварей».

Однако, едва начав грести, Шестой понял, что теперь весь путь не сможет отделаться от ощущения, что тень следует за ним в глубине. Такова натура океана. Никогда не знаешь, что скрывается внизу.

Он продолжил путь, направляя веслом катамаран и определяя положение по плеску волн. Он умел прислушиваться к волнам не хуже, чем к компасу, – когда-то его народ, илакины, полагался только на них. Но сейчас только трапперы сохранили старое искусство. Хотя надо признать, что даже он носил в рюкзаке новейший компас, завернутый в набор морских карт. Их оставили в качестве подарка Верхние во время последнего визита в этом году. Говорили, что эти карты точнее данных последних экспедиций, поэтому Шестой купил их на всякий случай. «Приносимые временем перемены не остановить, – говорила его мать, – как не остановить накатывающий прибой». Шестой отсчитывал приливы и отливы, и вскоре вдали показался первый остров. Сори, самая маленькая и часто посещаемая земля Пантеона. Ее имя означало «ребенок». Шестой отчетливо помнил, как дядя обучал его на здешних берегах.

Прошло уже много времени с тех пор, как он сжигал подношение для Сори, несмотря на то что остров хорошо обошелся с ним во времена юности. Возможно, стоило поднести небольшой дар. Патжи не будет завидовать. Невозможно завидовать Сори, самому маленькому острову. Как Сори привечала любого траппера, так и другие острова Пантеона любили Сори.

Как бы там ни было, ценной добычи на Сори почти не водилось. Шестой продолжал грести, огибая понизу край архипелага, который его народ называл Пантеоном. Издали архипелаг мало отличался от родных островов илакинов, от которых его сейчас отделяло трехнедельное путешествие.

Но только издали. Вблизи различия были весьма заметны. Следующие пять часов траппер проплывал мимо Сори и трех ее кузенов. Он ни разу не ступал ни на один из них. Если подумать, он не высаживался на большинстве из сорока с лишним островов Пантеона. В конце ученичества траппер выбирал один остров и промышлял на нем всю жизнь. Шестой выбрал Патжи. Прошло уже больше десяти лет, а казалось, что все происходило недавно.

Тени в глубине больше не появлялись, но Шестой не терял бдительности. Не то чтобы он мог что-то сделать для защиты. Всю работу выполнял Кокерлий, устроившийся в полудреме на насесте на носу лодки. Шестой угостил его семечком; Кокерлию семечки нравились намного больше, чем сушеные фрукты.

Никто не знал, почему чудовища наподобие теней обитали только здесь, в прибрежных водах Пантеона. Почему они не переплывают море до Илакинских островов или материка, где еды в изобилии, а авиары вроде Кокерлия встречаются гораздо реже. Раньше никто не задавал таких вопросов.

Моря просто жили так, как им вздумается. Но теперь люди повсюду суют нос. Они спрашивают: «Почему?» Они говорят: «Надо объяснить».

Шестой покачал головой, опуская в воду весло. Звук входящего в воду дерева сопровождал траппера большую часть жизни. Он понимал его намного лучше, чем человеческую речь.

Хотя порой их вопросы поселялись в голове и отказывались уходить. После трех кузенов большинство трапперов забирали севернее или южнее, двигаясь вдоль ответвлений архипелага до избранного острова. Шестой продолжал плыть вперед, к сердцу Пантеона, пока впереди не выросли знакомые очертания. Патжи, самый большой остров Пантеона. Он вырастал из моря огромным утесом. Родина негостеприимных пиков, острых скал и густых джунглей.

«Здравствуй, старый разрушитель, – мысленно поприветствовал его Шестой. – Здравствуй, отец».

Траппер поднял весло и положил его на дно. Он еще немного посидел в лодке, жуя пойманную прошлой ночью рыбу, а остатки скормил Сак. Черная птица съела их с важным видом. Кокерлий все так же сидел на носу, изредка щебеча. Ему не терпелось на сушу. Сак же обычно ко всему относилась спокойно.

Высадиться на Патжи было непросто даже для того, кто промышлял на его берегах. Лодка продолжала танцевать на волнах, пока Шестой раздумывал, где причалить к берегу. В конце концов он отложил рыбу и снова опустил весло в воду. Несмотря на близость суши, дно скрывалось глубоко под темно-синими водами. На некоторых островах Пантеона имелись защищенные бухты и пологие пляжи. Патжи не терпел таких вольностей. На его побережье преобладали валуны и крутые спуски в воду.

На берегах Патжи не стоило чувствовать себя в безопасности. Собственно, побережье было самой опасной частью острова – тут до путешественника могли добраться не только сухопутные монстры, но и глубоководные чудовища. Дядя постоянно напоминал об этом. Только безумец решит устроиться на ночлег на берегу Патжи.

Начался прилив, но Шестому удалось не попасть в большую волну, способную швырнуть лодку на суровые скалы. Траппер причалил к относительно укрытой косе с каменными выступами – лучшее, что Патжи мог предложить в плане пляжей. Кокерлий тут же снялся с насеста и полетел к деревьям, щебетом приглашая за собой.

Шестой бросил встревоженный взгляд на воду. Теней не видно. И все же, выбираясь из каноэ по колено в теплой воде и вытаскивая его на каменный берег, он чувствовал себя голым. Сак не покинула его плеча.

Неподалеку Шестой заметил тело, покачивающееся на волнах прибоя.

«Уже посылаешь мне видения, подруга?» – подумал он, бросив взгляд на Сак. Обычно авиар начинала использовать дар только после окончательной высадки на сушу.

Птица с черным оперением спокойно наблюдала за волнами.

Шестой продолжил работу. Тело в полосе прибоя было его. Видение предупреждало, что надо держаться подальше от того места. Возможно, там прятался ядовитый анемон, о которого он мог уколоться, или поджидало обманчивое подводное течение. Видения Сак не показывали подробностей, только предупреждали об опасности.

Шестой вытащил лодку из воды и отсоединил поплавки, надежно привязав их к раме. Затем аккуратно затащил судно на берег, внимательно следя за тем, чтобы не поцарапать киль на острых камнях. Нужно спрятать каноэ в джунглях. Если его найдет другой траппер, Шестому придется провести на острове несколько недель, готовя запасную лодку к путешествию. Будет совсем некстати…

Он замер, потому что, пятясь по берегу, наткнулся пяткой на что-то мягкое. Траппер опустил взгляд, ожидая увидеть комок водорослей, но обнаружил мокрую ткань. Рубашка? Подняв ее, траппер заметил на берегу другие, менее заметные свидетельства случившегося. Обломки отшлифованных досок. Обрывки бумаги, кружащиеся в прибое.

«Вот глупцы», – подумал он.

Шестой потащил каноэ дальше. Торопливость никогда не приводила к добру на островах Пантеона. И тем не менее он ускорил шаг.

На опушке джунглей на глаза снова попалось тело, висящее на соседнем дереве. В похожей на папоротник кроне притаились острые лианы.

Сак тихонько заклекотала на плече, когда он поднял крупный булыжник и швырнул его в дерево. Камень с глухим стуком ударил по стволу, и сверху, как и следовало ожидать, упала сеть усеянных острыми шипами лиан.

Чтобы втянуться обратно, лианам понадобится несколько часов. Шестой подтащил каноэ к дереву и спрятал в подлеске неподалеку. Оставалось надеяться, что другие трапперы окажутся достаточно сообразительными, чтобы держаться подальше от острых лиан, а значит, не наткнутся на лодку.

Перед тем как окончательно замаскировать ее ветками, Шестой поднял со дна заплечный мешок. За долгие века занятия трапперов мало изменились, но все же современный мир мог предложить некоторые преимущества. Вместо простой набедренной повязки, оставлявшей открытыми ноги и грудь, Шестой носил штаны из плотной материи с карманами на штанинах и рубашку на пуговицах, чтобы защитить кожу от острых веток. Ноги обтягивали не сандалии, а ботинки из прочной кожи. Шипастую дубинку сменило мачете из лучшей стали. В мешке были припасены и другие излишества: веревка со стальным крюком на конце, фонарь и огниво, высекающее искру при соприкосновении двух рукояток.

Шестой мало походил на трапперов с картин, что висели у него дома. Но ему было все равно. Лучше сохранить жизнь.

Он оставил в тайнике каноэ, забросил мешок на плечо и убрал мачете в ножны на боку. Сак перебралась на другое плечо. Прежде чем покинуть пляж, Шестой задержался, разглядывая свое призрачное тело, все еще свисающее с дерева на невидимых лианах.

Неужели он действительно мог сглупить и попасться в ловушку? Насколько он понимал, Сак показывала только правдоподобные смерти. Но хотелось думать, что большинство из них маловероятны. Просто видения о том, что могло бы случиться, прояви он неосторожность или позабудь уроки по тщательной подготовке, полученные от дяди.

Раньше он обходил стороной места, где видел свои трупы.

Но сейчас не храбрость толкала его поступить иначе. Просто… ему нужно встретиться лицом к лицу с возможными опасностями. Он должен покинуть пляж с уверенностью, что по-прежнему сможет справиться с острыми лианами. Если все время избегать угроз, вскоре он растеряет всю сноровку. Нельзя слишком полагаться на Сак.

Патжи попытается прикончить его при каждом удобном случае.

Шестой развернулся и побрел по камням вдоль побережья. Пришлось действовать наперекор инстинктам, так как обычно он старался побыстрее уйти вглубь острова. К несчастью, он не мог покинуть берег, не попытавшись выяснить, откуда взялись обломки. У него имелись серьезные подозрения относительно того, где скрывается их источник.

Траппер свистнул. Сверху послышалась трель, и Кокерлий, спорхнув с ближайшего дерева, пролетел над пляжем. На таком расстоянии получаемая от авиара защита будет намного слабее, чем вблизи, но населяющие остров звери, которые охотились на разум, были меньше и слабее теней в океане. Шестой и Сак останутся для них невидимыми.

После получасовой ходьбы по побережью Шестой набрел на остатки большого лагеря. В оставшихся после прилива лужах лежали разбитые ящики, обрывки веревок, рваные куски парусины и раздробленные доски, которые могли быть стенами. Кокерлий приземлился на сломанный шест.

Шестой огляделся, но нигде не заметил свое тело. Скорее всего, это означало, что пока здесь безопасно. Однако это также могло означать, что в случае опасности его труп проглотят целиком.

Шестой обходил разрушенный лагерь, легко ступая по мокрым камням. Тот оказался намного больше, чем обычное место для ночевки. Траппер провел пальцами по обломку доски с проштампованной надписью «Северная торговая компания».

Богатые купцы с его родины.

Он же говорил им. Он им говорил. Не надо приходить на Патжи. Глупцы. Еще и лагерь разбили на пляже. Неужели никто в этой компании не умеет слушать? Шестой остановился, разглядывая несколько углублений на камнях под ногами шириной с предплечье, тянущихся на десяток шагов. Они вели в океан.

«Наверняка тени, – подумал он. – Кто-то из глубоководных чудищ». Дядя рассказывал, как однажды повидал одно. Огромное нечто выпрыгнуло из океанских глубин. Оно убило дюжину креллей, жевавших водоросли на побережье, и скрылось в толще вод с добычей.

Шестой вздрогнул, представив лагерь на каменистом берегу, кишащий людьми, которые распаковывали ящики и готовились построить здесь крепость, о которой когда-то ему рассказывали.

Но где их корабль? Огромное железное судно на паровом ходу, которое, как они утверждали, отразит нападение даже самых страшных глубоководных теней?

Охраняет океанское дно, служит пристанищем тонким рыбкам и осьминогам?

Шестой осмотрелся, однако не заметил не только выживших, но даже трупов. Должно быть, их проглотила тень. Шестой отошел к чуть более безопасной опушке джунглей, внимательно осмотрев заросли в поисках признаков, что там прошли люди. Нападение произошло недавно, вчера или чуть раньше.

Он задумчиво скормил Сак семечко из кармана, но вдруг заметил след из сломанных веток, уводящий в джунгли. Значит, кому-то удалось спастись. Не больше полудюжины человек. В спешке, убегая от нападения, все они направились в разные стороны.

Бежать через джунгли – тоже верный способ умереть. Люди из компании считали себя бывалыми и подготовленными исследователями. Но они ошибались. Шестой разговаривал с некоторыми, пытаясь убедить как можно больше «трапперов» отказаться от путешествия.

Только без толку. Можно винить посещения Верхних за то, что они будили это глупое стремление к прогрессу, но правда заключалась в том, что в компании вели разговоры насчет постройки форпостов на Пантеоне уже несколько лет. Шестой вздохнул. Что ж, немногие убежавшие, скорее всего, тоже уже мертвы. Ничего не остается, кроме как предоставить их собственной судьбе.

Хотя… Мысль о чужаках на земле Патжи заставила содрогнуться, обдав смесью отвращения и тревоги. Они где-то здесь. Это неправильно. Острова священны, и трапперы служат им.

В ближайших кустах зашуршало. Шестой выхватил мачете, выставив перед собой, и потянулся в карман за пращой. Но из кустов появился не беглец и даже не хищник. Наружу выползла стая мелких, похожих на мышей созданий. Сак пронзительно вскрикнула. Она не любила микеров.

«Еда? – мысленно пропищали микеры. – Еда?»

Простейшие мысли, направленные сразу в его сознание. Хотя Шестому не хотелось отвлекаться, но он не мог упустить возможность и выудил из мешка немного сушеного мяса. Зверьки сгрудились вокруг угощения, посылая волны благодарности, а траппер разглядывал острые зубы и торчащий из верхней челюсти единственный клык. Дядя рассказывал, что когда-то давно микеры представляли для людей опасность. Они могли убить одним укусом. За долгие века зверьки привыкли к трапперам. Они обладали сознанием, в отличие от обычных животных. Шестой считал, что они не менее разумны, чем авиары.

«Вы помните? – мысленно спросил он. – Помните, что вам поручили?»

«Другие, – радостно откликнулись микеры. – Кусать других!»

Трапперы обычно не замечали этих маленьких зверьков. Шестой надеялся, что после прикармливания микеры способны преподнести неожиданный сюрприз кому-нибудь из конкурентов. Поискав в кармане, он коснулся старого жесткого пера. Затем, не желая упускать возможность, вытащил из заплечного мешка несколько длинных ярко-зеленых и красных перьев. Перья из брачного оперения – он взял их у Кокерлия во время последней линьки.

Траппер направился в джунгли в сопровождении возбужденных микеров. Приблизившись к их логову, он засунул перья в ветки, будто они сами упали здесь. Проходящий мимо траппер заметит перья и решит, что поблизости гнездо авиара, откуда можно забрать яйца. Вряд ли он пройдет мимо.

«Кусать других», – напомнил Шестой.

«Кусать других!» – откликнулись микеры.

Траппер задумчиво приостановился. Вдруг они видели выживших из компании и смогут указать направление? «Вы видели других? – подумал Шестой. – Недавно? В джунглях?»

«Кусать других!» – ответили микеры.

Хотя они и разумны… но не слишком. Шестой распрощался со зверьками и свернул в лес. Отдаляясь от побережья и посматривая по сторонам, он обнаружил, что сначала пересек след одного выжившего, а дальше пошел по нему. След, похоже, мог вывести к его лагерю глубоко в джунглях.

Несмотря на тень, под кронами деревьев было еще жарче, чем на открытом месте. Приятная влажная жара. Кокерлий перегнал хозяина, улетев чуть вперед, где пристроился на ветке с парой щебечущих авиаров поменьше. Кокерлий возвышался над ними, но подпевал с большим энтузиазмом. Выросшие с людьми авиары уже не могли приспособиться к жизни среди сородичей. То же самое верно и для людей, выросших среди авиаров.

Шестой все шел по следу уцелевшего, ожидая в любой миг наткнуться на труп. Тем не менее единственное мертвое тело, иногда попадавшееся на пути, было его собственным. Он видел себя то обглоданным, лежащим в грязи, то придавленным поваленным деревом, из-под которого торчали ноги. Сидевшая на плече Сак не давала расслабиться. Не важно, были посылаемые видения правдой или вымыслом; Шестой нуждался в постоянном напоминании о том, как Патжи обращается с неосторожными.

Он перешел на привычный, но довольно изматывающий ритм трапперов Пантеона. Осматриваясь по сторонам, всегда настороже, чтобы не задеть листья, под которыми могли скрываться жалящие насекомые. Мачете пускали в ход только по необходимости, чтобы не оставлять следов для соперников. Шестой внимательно слушал звуки джунглей и следил за авиаром, чтобы не обгонять Кокерлия, но и не позволять тому залететь далеко вперед.

Выживший сумел избежать обычных ловушек острова – пересекал звериные тропы, вместо того чтобы идти по ним. Самый надежный способ встретиться с хищниками – присоединиться к их добыче. Беглец не знал, как прятать следы, но благополучно миновал и гнездо дышащих огнем ящериц, и смерть-траву, и участок голодной грязи.

Может, он тоже траппер? Только молодой, еще не закончивший обучение? Компания могла такое провернуть. Завербовать опытных трапперов им бы не удалось; среди них не было дураков, согласных водить по островам толпу канцелярских крыс и торговцев. Но молодой парень, еще не выбравший себе остров? Юноша, которому, возможно, надоело обитать только на Сори, пока наставник не сочтет обучение законченным? Десять лет назад Шестой сам ощущал похожую обиду.

Значит, компании наконец-то удалось нанять траппера. Тогда понятно, почему они набрались смелости, чтобы организовать экспедицию. «Но почему именно Патжи? – думал Шестой, опускаясь на колени на берегу небольшого потока. Безымянная речка была хорошо знакома трапперу. – Зачем они пришли сюда?»

Ответ прост. Он имел дело с торговцами. Конечно, они выбрали самый большой кусок. Зачем тратить время на меньшие острова? Ведь можно сразу отправиться к Отцу.

Наверху Кокерлий уселся на ветку и принялся клевать фрукт. Беглец тоже останавливался у реки. Шестой нагонял его. Судя по глубине отпечатков, оставленных в грязи мальчишкой, Шестой мог прикинуть его вес и рост. Лет шестнадцать? Может, и меньше. Трапперы находили наставника в десять, но он не мог представить, чтобы компания решилась нанять необученного мальца.

Шестой повертел в руке сломанный стебель, принюхался к соку и определил, что тот сломан не более двух часов назад. След мальчишки по-прежнему вел прямиком к убежищу Шестого. Как он узнал? Траппер никому не рассказывал о своем лагере. Возможно, мальчик учился у траппера, который тоже посещал Патжи. Тот мог обнаружить жилище и рассказать ученику.

Шестой угрюмо размышлял. За десять лет, проведенных на Патжи, он всего несколько раз видел других трапперов лично. Каждый раз оба разворачивались и молча расходились в разные стороны. Как и принято в таких случаях. Хотя трапперы и пытались убить друг друга, они не делали этого напрямую. Лучше помочь Патжи забрать конкурента, чем пачкать руки. Во всяком случае, так учил дядя.

Порой этот обычай вызывал у Шестого досаду. Рано или поздно Патжи заберет их всех. Зачем помогать Отцу? Но такова традиция, так что он следовал ей, не споря. Как бы то ни было, сейчас выживший шел прямиком к его убежищу. Может быть, юнец еще не знаком с заведенным у трапперов порядком. А может, ему нужна помощь, но он боится пойти к наставнику, опасаясь наказания. Или…

Хватит. Чем меньше об этом думаешь, тем лучше. Голову и так переполняли всякие домыслы. Вскоре он увидит, что его ждет в лагере. Сейчас нужно следить за джунглями и притаившейся в них опасностью. Как только Шестой отвернулся от речки, перед ним тут же возникло тело.

Он перепрыгнул его, развернулся и услышал слабое шипение. Из небольшой трещины в земле с характерным звуком вырвался воздух, а затем хлынул поток крошечных желтых насекомых размером с булавочную головку. Новое гнездо муравьев-убийц? Шестой, несомненно, потревожил их. Замешкайся он там чуть подольше, и муравьи успели бы заползти в ботинки.

Один их укус мог оказаться смертельным.

Шестой наблюдал за толпой мечущихся насекомых дольше, чем следовало. Не найдя добычи, они ручейком втянулись в гнездо. Порой их жилища выдавали небольшие бугорки, но сегодня Шестой ничего не заметил. Его спасло только видение Сак.

Такова жизнь на Патжи. Даже самый осторожный траппер совершает ошибки. Но смерть может настигнуть, даже если все делать правильно. Патжи был деспотичным и жестоким родителем. Он жаждал крови каждого, кто причаливал к его берегам.

На плече щебетала Сак. Шестой в благодарность почесал ей шею, хотя в щебете птицы ему послышались извиняющиеся нотки. Предупреждение едва не запоздало.

Однако, не вмешайся Сак, Патжи забрал бы его уже сегодня. Шестой отогнал назойливые вопросы, которыми не стоило забивать голову, и продолжил путь.

Когда он добрался до лагеря, над островом уже опускался вечер. Две растяжки на входе перерезали, обезвредив. Неудивительно, ведь он намеренно установил их на виду. Шестой пробрался мимо еще одного гнезда муравьев-убийц – большого, с постоянной трещиной, откуда в любой миг могла хлынуть лавина насекомых. Однако сейчас вход закрывала едва дымящаяся ветка. За муравейником росли ночные ветряные грибы, посеянные Шестым. Их залили водой, чтобы споры не разлетелись. Следующую пару растяжек, уже хорошо спрятанных, тоже обрезали.

«Молодец, парень», – одобрил Шестой. Мальчишка не только избежал ловушек, но и обезвредил их на случай, если придется отступать тем же путем. Но все же кто-то должен научить юнца передвигаться так, чтобы его было невозможно выследить. С другой стороны, оставленный след мог, в свою очередь, оказаться ловушкой – попыткой заставить Шестого потерять бдительность. Поэтому траппер продвигался вперед с повышенной осторожностью. Да, здесь мальчик снова наследил: отпечатки ног, сломанные стебли, другие знаки…

Полог леса наверху шевельнулся. Шестой замер, прищурившись. На дереве, в сети из медузных лиан, висела женщина. Прикосновение к ним вызывало онемение и временный паралич. Хоть одна ловушка сработала.

– Здравствуй, – поздоровалась она.

Шестой внезапно почувствовал себя глупцом. «Ну конечно же. Маленькие ноги, легкий шаг…»

– Я бы хотела сразу внести ясность, – произнесла женщина. – У меня нет ни малейшего намерения красть твоих птиц или нарушать твое личное пространство.

Шестой подошел ближе. В свете угасающего дня он узнал женщину. Одна из бумагописцев, она присутствовала на его встречах с компанией.

– Ты обрезала мои растяжки, – сказал Шестой.

Слова непривычно всплывали во рту и покидали его с хрипом, словно он проглотил пригоршню песка. Вот что делают недели молчания.

– Э… да. Я думала, что ты сможешь их заменить. – Она помедлила. – Мне очень жаль.

Шестой устроился на земле. Сеть с женщиной медленно вращалась, и он заметил авиара, цепляющегося за лианы снаружи. Птица ростом с три кулака, поставленных друг на друга, отличалась от его авиаров лишь неярким бело-зеленым оперением. Она принадлежала к породе, которая не водилась на Патжи, – вымпелам. Шестой мало знал о них, кроме того, что, как и Кокерлий, они защищали от чующих мысли хищников.

Тени вытягивались в заходящем солнце, небо темнело. Скоро придется укрыться на ночь, ведь с темнотой просыпались самые опасные хищники острова.

– Честное слово, – продолжала женщина из своих пут.

Как же ее зовут? Их наверняка представили, но Шестой не мог вспомнить имя. Что-то необычное.

– Я правда не собираюсь воровать у тебя. Ты же помнишь меня? Мы виделись в здании компании.

Он не отвечал.

– Прошу. Мне бы не хотелось, чтобы меня подвесили за лодыжки, да и кровь привлечет хищников. Если ты не против.

– Ты не траппер.

– Метко подмечено. Как ты мог заметить, я другого пола.

– Среди трапперов были женщины.

– Только одна. Единственная женщина-траппер, Ялани Храбрая. Я сотню раз слышала рассказы о ней. Интересный факт – почти в каждом обществе есть легенда о женщине, занимающейся мужским делом. Она переодевается мужчиной и отправляется на войну, или ведет в бой армии отца, или промышляет на острове. Убеждена, что такие истории придумывают лишь для того, чтобы родители могли говорить дочерям: «Ты – не Ялани!»

Женщина разговаривала. Много. Люди на Илакинских островах тоже любили поговорить.

Женщина с темной, как и у Шестого, кожей говорила на языке его народа. Но легкий акцент в ее голосе… Траппер все чаще слышал его, возвращаясь на родные острова. Так разговаривали образованные.

– Можно мне вниз? – В вопросе прозвучала некоторая неуверенность. – Я не чувствую рук. Меня это немного пугает.

– Как тебя зовут? – спросил Шестой. – Я забыл твое имя.

Слишком много болтовни. Начинали болеть уши. Тут всегда стояла тишина.

– Вати.

Точно. Неправильное имя. Оно ничего не говорило о том, какой она ребенок в семье и когда родилась. Имя для жителя материка. В последнее время такие имена начал давать и его народ.

Шестой подошел к ближайшему дереву, взялся за веревку и опустил сеть. Авиар женщины слетел с сети, раздраженно крича и поджимая крыло, очевидно поврежденное. Вати рухнула на землю кипой темных кудрявых волос и зеленой льняной одежды. Она попыталась встать на ноги, но снова упала. После соприкосновения с лианами чувствительность вернется только минут через пятнадцать.

Женщина, сидя, шевелила руками, пытаясь стряхнуть онемение.

– Значит… эм, мне не грозит подвешивание за лодыжки и реки крови? – с надеждой спросила она.

– Это все сказки, которыми родители стращают детей, – нехотя ответил Шестой. – На самом деле мы так не делаем.

– Вот оно что.

– Будь ты траппером, я бы лучше убил тебя сразу, чем оставил возможность отомстить позже.

Шестой подошел к ее авиару. Птица разинула клюв, готовясь зашипеть, и расправила крылья, чтобы казаться крупнее. Сак на его плече защебетала, но птица не обратила на нее внимания.

Действительно, на одном крыле – кровь. Он с облегчением отметил, что Вати понимала, как ухаживать за птицей. Некоторые жители родных островов ничего не знали об авиарах и относились к ним как к вещам, а не разумным созданиям.

Вати выщипала вокруг раны перья, в том числе и окровавленные, и перевязала марлей. Но все равно крыло выглядело плохо. Возможно, оно даже сломано. Шестой предпочел бы прибинтовать оба крыла, чтобы не дать птице взлететь.

– Ох, Миррис, – протянула Вати, поднимаясь наконец на ноги. – Я пыталась ей помочь. Так получилось, мы упали, когда монстр…

– Возьми ее, – перебил траппер, проверяя небо. – Иди за мной. Ступай точно по моим следам.

Вати кивнула без слова жалобы, хотя онемение еще не могло пройти. Она сдернула с лиан небольшой заплечный мешок и расправила юбки. Сверху она носила облегающий жилет, а из мешка торчала металлическая труба. Может, футляр с картами? Женщина подхватила авиара, и птица с облегчением устроилась у нее на плече.

Шестой показывал дорогу, а Вати следовала за ним, не предпринимая попыток напасть со спины. Ну и ладненько. Темнота сгущалась, но до лагеря оставалось недалеко, а траппер мог наизусть пересчитать шаги до убежища. По дороге вниз спорхнул Кокерлий, приземлился на свободное плечо Вати и принялся дружелюбно щебетать.

Шестой остановился и обернулся. Собственная птица Вати отодвинулась подальше от Кокерлия и вцепилась в ткань лифа. Она тихонько шипела, но Кокерлий, как обычно, ничего не замечал и продолжал изливать счастливые нотки. К счастью, его порода так хорошо умела скрывать разум, что на Кокерлия не польстились бы даже муравьи-убийцы, сочтя его несъедобным куском коры.

– Твой? – спросила женщина, заглядывая Шестому в лицо. – Ну да, о чем тут спрашивать. Ведь другая птица у тебя на плече не авиар.

Сак отодвинулась и нахохлилась. Ее порода действительно не относилась к авиарам. Шестой зашагал дальше.

– Никогда не видела, чтобы траппера сопровождала птица, рожденная не на островах, – продолжила Вати за спиной.

Это был не вопрос. Поэтому Шестой не счел нужным отвечать.

Лагерь – всего у траппера их было на острове три – находился на вершине невысокого холма у подножия горы, куда вела извилистая тропа. На крепком дереве гурра, над землей, он соорудил жилище, состоящее из одной комнаты. На Патжи безопаснее всего спать на деревьях. В кронах часто обитали авиары, а большинство крупных хищников передвигались по земле.

Шестой зажег фонарь и поднял перед собой, освещая оранжевым светом дом.

– Полезай, – велел он женщине.

Вати оглянулась через плечо на темнеющие джунгли. Несмотря на непринужденную улыбку, которой одарила его женщина перед тем, как вскарабкаться по вбитым в ствол дощечкам, траппер в свете фонаря заметил, что глаза у нее покраснели от недосыпа. Зато онемение уже должно пройти.

– Откуда ты узнала? – спросил он.

Вати остановилась возле люка, ведущего в дом.

– Что узнала?

– Где мой лагерь. Кто тебе рассказал?

– Я шла на звук воды. – Она кивнула в сторону ручейка, журчащего на склоне горы. – А когда начали попадаться ловушки, я поняла, что на верном пути.

Шестой нахмурился. Она не могла услышать звуки ручья – в сотне ярдов тот пропадал под землей и снова выходил на поверхность в совершенно неожиданном месте.

Идти на звук воды было невозможно в буквальном смысле.

Значит, она лжет? Или ей просто повезло?

– Ты искала меня.

– Я искала кого угодно, – ответила Вати, с усилием поднимая люк. Изнутри хижины ее голос звучал приглушенно. – Я сразу поняла, что встреча с траппером будет единственной надеждой на выживание.

Внутри она подошла к окошку, затянутому сеткой. Кокерлий так и сидел на ее плече.

– Тут мило. Весьма уютно для хижины, стоящей на склоне горы посреди смертоносных джунглей на отрезанном от мира острове, окруженном морскими чудовищами.

Шестой залез следом, держа фонарь в зубах. Домик на вершине дерева можно было обойти за четыре шага по периметру, а выпрямиться в полный рост хоть и удавалось, но с трудом.

– Вытряхни одеяла. – Он кивком указал на сложенные одеяла и поставил на место фонарь. – И подними все чашки и миски на полке, проверь их внутри. Не пропусти ни одной.

Женщина удивленно округлила глаза:

– Что в них искать?

– Муравьев-убийц, скорпионов, пауков, мокрецов-кровососов…

Шестой закончил перечень пожатием плеч и пересадил Сак на насест у окна.

– В этот дом трудно пробраться, но мы на Патжи. Отец любит сюрпризы.

Вати нерешительно пристроила на пол заплечный мешок и принялась за дело, а траппер тем временем поднялся по лестнице на крышу. Там в два ряда крепились ящики для птиц, с гнездами внутри и отверстиями, чтобы авиары могли свободно покидать свои жилища и возвращаться. Птицы все равно далеко не улетали, кроме особых случаев. Ведь Шестой сам их вырастил.

Кокерлий уселся наверху домика, негромко посвистывая, потому что уже стемнело. Из других ящиков полилось ответное воркование и щебет. Шестой выполз на крышу, чтобы проверить лапы и крылья у каждой птицы. Живущие здесь пары авиаров были делом его жизни. А высиженные ими птенцы – основным заработком в торговле. Он пытался промышлять на острове, искал гнезда и диких птенцов, но охота на авиаров не сравнится в прибыльности с разведением.

– Тебя зовут Шестой, да?

Снизу донесся голос Вати, сопровождавшийся звуком вытряхиваемого одеяла.

– Да.

– Большая семья, – заметила она.

Обычная. По крайней мере, раньше так и было. Его отец был двенадцатым ребенком, а мать – одиннадцатым.

– Шестой как? – не унималась Вати.

– На Закате.

– Значит, ты родился вечером. Традиционные имена всегда казались мне слишком… м-м-м… описательными.

«Что за бессмысленная болтовня, – рассердился Шестой. – Почему островитянам обязательно нужно говорить, когда слова совсем не важны?»

Он передвинулся к следующему гнезду, осмотрел двух сонных птиц, затем их помет. Птицы встречали его с радостью. Авиар, выросший среди людей, а особенно приученный делиться своим даром с раннего возраста, всегда воспринимал человека как часть стаи. Эти птицы не составляли ему компанию в путешествиях, как Сак и Кокерлий, но Шестой все равно любил их.

– В одеялах насекомых нет, – сообщила Вати, высунувшись из люка за спиной.

Авиар сидел у нее на плече.

– А в чашках?

– Сейчас займусь. Значит, это твои авиары для размножения, да?

Шестой не стал отвечать, и так все было очевидно.

Вати наблюдала, как он проверяет птиц. Он чувствовал спиной ее взгляд. Наконец траппер заговорил:

– Почему твоя компания не послушала наших советов? Ваша экспедиция обернулась катастрофой.

– Не спорю.

Траппер повернулся к ней.

– Да, – продолжала женщина, – скорее всего, вся наша экспедиция станет ошибкой, но эта ошибка приблизит нас на шаг к цели.

Следующей Шестой осмотрел Сизисру. Теперь ему подсвечивала взошедшая луна.

– Глупо.

Вати положила скрещенные руки на крышу домика. Нижняя половина ее тела скрывалась в освещенном квадрате люка.

– Думаешь, наши предки учились искать в океане путь, не допуская ошибок? А первые трапперы? Вы пользуетесь знаниями, переданными через много поколений. И эти знания собирали методом проб и ошибок. Если бы первые трапперы решили, что исследовать острова «глупо», что бы вы сейчас делали?

– Первые трапперы были одиночками с хорошей подготовкой. В отличие от корабля, набитого клерками и портовыми грузчиками.

– Мир меняется, Шестой на Закате, – тихо произнесла Вати. – Люди на материке мечтают об авиарах-компаньонах. То, что раньше могли себе позволить только богачи, теперь по карману многим. Мы сделали столько открытий, но авиары остаются загадкой. Почему птенцы, выращенные на обитаемых островах, не делятся своим даром? Мы пока не знаем.

– Глупые доводы, – перебил Шестой, усаживая Сизисру обратно в гнездо. – Не хочу слушать их снова.

– А Верхние? – спросила Вати. – Что ты думаешь об их технологиях, о чудесах, на которые они способны?

Траппер посмотрел на нее, достал пару толстых перчаток и жестом указал на авиара женщины. Вати взяла бело-зеленого авиара в руки и успокаивающе зацокала языком. Птице такое обращение не понравилось, и она несколько раз раздраженно клюнула пальцы женщины, но не всерьез.

Шестой осторожно взял протянутую птицу руками в перчатках – с ним она бы не стала церемониться – и размотал наложенную Вати повязку. Он очистил рану, вызвав бурю недовольства со стороны птицы, и аккуратно наложил новую повязку. Затем другим бинтом привязал крылья к телу, но не слишком туго, чтобы ничего не мешало птице дышать.

Естественно, авиар остался недоволен. Но, учитывая перелом, от полетов крылу станет только хуже. Со временем птица раздерет повязку клювом, но пока у крыла будет возможность немного восстановиться. Закончив, Шестой подсадил птицу к своим авиарам. Те издавали негромкий, дружелюбный щебет, пытаясь успокоить взъерошенную соседку.

Вати, казалось, не возражала, что ее авиар какое-то время пробудет здесь, хотя с интересом наблюдала за процессом.

– Сегодня можешь переночевать в лагере, – обернулся к ней траппер.

– А потом что? – спросила она. – Выкинешь меня в джунгли на верную смерть?

– Ты прекрасно справилась по дороге сюда, – нехотя признал он.

Но она не траппер. Хотя обычный служащий не смог бы сделать то, что сделала эта женщина.

– Возможно, ты выживешь.

– Один раз мне повезло. Но мне не удастся пересечь весь остров.

Шестой посмотрел на нее:

– Пересечь остров?

– Чтобы добраться до главного лагеря компании.

– Вас тут много?

– Эм… Конечно. Ты же не думал…

– Что произошло?

«Ну и кто теперь глупец? – подумал про себя Шестой. – Нужно было узнать это в первую очередь». Слова. Ему всегда было сложно с ними управляться.

Глаза Вати округлились, и она отшатнулась от него. Решила, что он ей угрожает? Возможно, он задал последний вопрос слишком грубо. Но какая разница. Женщина заговорила, так что он получит ответ.

– Мы разбили лагерь на дальнем берегу. У нас два обшитых железом корабля с пушками – они наблюдают за водами. Они смогут отпугнуть даже глубинных ходоков, если понадобится. Две сотни солдат, вполовину меньше ученых и торговцев. И мы настроены выяснить раз и навсегда, почему только авиары, рожденные на островах Пантеона, могут делиться даром. Одна группа отправилась в этом направлении на разведку, чтобы присмотреть место для второй крепости. Компания намерена закрыть Патжи для конкурентов. Я понимала, что не стоит отправлять небольшой отряд, но у меня были свои причины, чтобы попробовать обойти остров по кольцу. Поэтому я отправилась с ними. А потом на нас напал глубинный ходок…

Она поморщилась.

Шестой слушал краем уха. Две сотни солдат? Ползающие по острову, словно муравьи вокруг упавшего фрукта. Невыносимо! Он представил, как в тихие джунгли ворвутся бесцеремонные голоса. Люди будут перекрикиваться, бряцать металлом, топтать растения. Как в городе.

Появившийся в проеме ворох черных перьев возвестил о приближении Сак. Хохлатая птица приземлилась на крышку люка рядом с Вати, а затем захромала по крыше к Шестому, расправляя крылья, отчего стали видны шрамы на левом боку. Сак с трудом удавалось пролететь даже дюжину футов.

Траппер потянулся, чтобы почесать ей шею. Неужели все происходит на самом деле. Вторжение. Он должен найти способ его остановить. Как угодно…

– Прости, Шестой, – сказала Вати. – Мне нравятся трапперы. Я читала о ваших традициях и уважаю их. Но когда-то это должно было произойти. Острова будут покорены. Авиары представляют слишком большую ценность, чтобы оставлять их в руках пары сотен эксцентричных лесных жителей.

– Старейшины…

– Все двадцать старейшин одобрили наш план, – ответила Вати. – Я присутствовала на совете. Если илакины не заявят права на острова и авиаров, их отберет кто-нибудь другой.

Шестой уставился в ночь.

– Иди проверь, нет ли насекомых в чашках.

– Но…

– Иди, – повторил он, – и проверь, нет ли насекомых в чашках!

Женщина тихо вздохнула, но спустилась в комнату, оставив его наедине с авиарами. Шестой продолжал почесывать шею Сак, ища успокоения в привычных движениях и в компании птицы. Стоит ли надеяться на то, что тени окажутся не по зубам компании и обшитым железом кораблям? «Она так и не сказала, почему присоединилась к разведчикам». Вати выглядела уверенной в своей правоте. Она встретилась с тенью, видела гибель команды, но сохранила ясную голову и нашла его лагерь. Сильная женщина. Об этом нельзя забывать.

Кроме того, Вати всей душой принадлежала компании, то есть была настолько недоступна для его понимания, насколько вообще возможно. Он еще мог понять солдат, ремесленников, даже старейшин. Но эти бумагописцы с вкрадчивой речью, потихоньку завоевывавшие мир мечом торговли, только сбивали с толку.

«Отец, – прошептал он. – Что мне делать?»

Патжи не ответил, если не считать знакомые звуки ночи. В зарослях рыскали животные, охотились, шуршали. Ночью, когда авиары спали, на охоту выходили самые опасные хищники острова. Вдалеке пронзительно завопил ночной кошмарник, ужасные визгливые крики эхом раздавались меж деревьями.

Сак расправила крылья и наклонилась, быстро вертя головой.

От этих звуков ее всегда пробирала дрожь. Как и Шестого.

Он вздохнул и поднялся, усадив Сак на плечо. Повернулся, чтобы спуститься в дом, и едва не споткнулся, увидев под ногами свое тело. Он сразу же насторожился. Что ему угрожает? Лианы на ветках дерева? Паук, бесшумно спустившийся сверху на паутине? В доме нет ничего, что могло бы его убить.

Сак хрипло вскрикнула, будто от боли.

Всполошились все авиары на крыше, пронзительные крики, визг и клекот смешались в разноголосый хор. И не только они! Со всех сторон кричали дикие авиары, вопли эхом неслись вдаль, где им вторили собратья. Птицы беспокойно шевелились в ветвях, – казалось, по джунглям пролетел сильный ветер.

Шестой обернулся вокруг себя, заткнув руками уши и изумленно наблюдая появление новых трупов. Они громоздились кучей, один на другом: раздутые, окровавленные, а некоторые вообще истлевшие скелеты. Они преследовали его. Дюжины и дюжины трупов.

Траппер с воплем рухнул на колени. И встретился глазами с очередным своим телом. Только оно… было еще живое. С губ, пытающихся что-то сказать, капала кровь. Шестой не мог разобрать беззвучные слова.

Тело исчезло.

Все тела исчезли, до последнего. Шестой в ужасе повернулся на месте, но ничего не увидел. Звуки, издаваемые авиарами, стихли, и птицы в домиках на крыше успокоились. С колотящимся сердцем Шестой сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Его не отпускало напряжение, словно в любой миг из окружающей лагерь тьмы могла выпрыгнуть тень и поглотить его. Он кожей чувствовал ее приближение. Хотелось бежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Что только что произошло? За все годы, прожитые с Сак под боком, он никогда не видел ничего подобного. Что могло испугать всех авиаров острова сразу? Неужели кошмарник, которого они слышали перед этим?

«Не говори глупостей, – одернул себя траппер. – Такого на Патжи еще не бывало. Никто даже не рассказывал о таком». Но что это было?

Что изменилось в последние секунды…

В отличие от остальных птиц, Сак вела себя беспокойно. Она неотрывно смотрела на север, туда, где, по словам Вати, захватчики устраивали главный лагерь.

Шестой, спотыкаясь, спустился в комнату, неся на плече Сак.

– Что делают твои люди?

От резкого тона Вати вздрогнула и обернулась. Она тоже смотрела в окошко на северной стороне.

– Я…

Шестой схватил ее обеими руками за жилетку и притянул нос к носу, заглядывая в глаза с расстояния в несколько дюймов.

– Что делают твои люди?

Женщина округлила глаза, и он почувствовал, как она дрожит в его хватке, хотя и не отводит взгляда, стиснув зубы. Откуда у бумагописцев взялось столько смелости? Шестой видел, как они обычно строчат что-то на бумаге в тесных комнатах без окон.

Он крепче стиснул жилет, натягивая ткань так, что она врезалась в кожу, и обнаружил, что тихонько рычит.

– Отпусти меня, – сказала Вати, – и мы поговорим.

– Ба! – Траппер разжал руки.

Женщина с глухим стуком упала с высоты в несколько дюймов. Он даже не помнил, когда оторвал ее от пола.

Она попятилась, стараясь отодвинуться от него как можно дальше, насколько позволяли стены. Шестой метнулся к окну и выглянул сквозь сетку в ночь. С крыши свалилось тело, ударившись о землю. Траппер отпрыгнул, опасаясь, что кошмар повторится.

Но нет, он не повторился, по крайней мере не так, как раньше. Однако, повернувшись лицом к комнате, Шестой обнаружил в углу свое тело с приоткрытым окровавленным ртом и невидящим взглядом. В чем бы ни заключалась опасность, она не миновала.

Вати сидела на полу, обхватив голову. Она дрожала. Неужели он ее так перепугал? Она выглядела усталой, выдохшейся. Женщина обняла себя за плечи и посмотрела на траппера с выражением, которого он не видел в ее глазах раньше, – словно изучала дикого зверя, спущенного с цепи.

Сравнение подходило.

– Что тебе известно о Верхних? – спросила Вати.

– Они живут среди звезд, – ответил Шестой.

– Они иногда посещают компанию. Мы не можем их понять. Их внешность похожа на нашу, а иногда – и их речи. Но у них существуют… правила, законы, которые они не хотят объяснять. Они отказываются продавать свои чудесные вещицы, при этом им вроде запрещено получать что-либо от нас, даже в обмен. Они обещают, что однажды, когда наша цивилизация разовьется, мы будем торговать. Похоже, они считают нас детьми.

– Какое нам дело? – спросил Шестой. – Будет только лучше, если они уберутся отсюда.

– Ты не видел, на что они способны. – Вати мечтательно смотрела вдаль. – Мы с трудом разобрались, как строить корабли, способные плавать против ветра. Но Верхние… Они плавают по небу, между звезд. Они знают так много, но не хотят делиться ни крупинкой знаний.

Вати покачала головой, сунув руку в карман юбки.

– Шестой, им что-то нужно от нас. Чем мы могли их заинтересовать? Судя по тому, что я слышала от них, они знают много миров, подобных нашему, чьи обитатели не умеют путешествовать по звездам. Мы не единственные в своем роде, и тем не менее Верхние раз за разом возвращаются сюда. Они чего-то от нас хотят. Это видно по их взглядам…

– Что это? – спросил Шестой, кивком указывая на предмет, который женщина достала из кармана юбки.

Диковинка покоилась на ее ладони как раковина моллюска, только поверхность сверху была зеркальной.

– Это механизм. Как часы, только его даже заводить не нужно. Он… кое-что показывает.

– Что именно?

– Он переводит с других языков. С нашего на язык Верхних. А еще… указывает местоположение авиаров.

– Что?

– Наподобие карты, – пояснила она. – Только указывает путь к авиарам.

– Значит, ты нашла мой лагерь благодаря этой вещице, – сообразил Шестой.

Он шагнул к женщине.

– Да.

Она потерла поверхность механизма большим пальцем.

– Он не должен был попасть к нам в руки. Он принадлежал представителю, которого послали Верхние. Но несколько месяцев назад тот подавился во время еды и умер. Оказывается, они могут умереть даже от обычных причин. Но этот случай изменил мое отношение к ним. Его сородичи помнят о механизмах, и вскоре мы должны их вернуть. Но эта вещь помогла понять, что им нужно – они хотят заполучить авиаров. Наши птицы всегда интересовали Верхних. Думаю, они ищут способ торговать авиарами так, чтобы не нарушать своих законов. Они уже намекали, что нас может поджидать опасность, что не все Верхние следуют законам.

– Но почему тогда авиары только что так всполошились? – спросил Шестой, поворачиваясь к окну. – Почему…

«Почему меня до сих пор преследуют видения?» Стоило перевести взгляд, и он натыкался на свой труп.

Разбившийся после падения с дерева снаружи, в углу комнаты, свисающий из люка на крыше. Растяпа. Он забыл закрыть люк.

Сак спряталась в его волосах, как всегда делала поблизости от хищников.

– У нас есть… второй механизм, – призналась Вати.

– Где?

– На корабле.

Именно в том направлении смотрели авиары.

– Второй механизм намного больше, – продолжала женщина. – У того, что я держу в руках, ограниченная дальность. Прибор на корабле может создать огромную карту, размером с весь остров, а затем перенести ее на бумагу. И на этой карте точками будет отмечен каждый авиар.

– И?

– Мы собирались включить его сегодня ночью, – призналась она. – Для подготовки нужно несколько часов, как с печью, когда ее растапливаешь для приготовления еды. По расписанию его должны включить сразу после заката, чтобы утром был готов к работе.

– Люди на корабле, – требовательно спросил Шестой, – они запустят его без тебя?

Женщина скривила губы.

– С радостью. Капитан Юсто, наверное, плясал от счастья, когда я пропала вместе с отрядом. Он волнуется, что я смещу его с должности и буду сама руководить экспедицией. Но механизм безвреден, он лишь определяет местонахождение авиаров.

– Вы уже запускали его? – Шестой махнул рукой, указывая на ночь за окном. – Он также привлек внимание всех авиаров? Перепугал их?

– Нет. Но ведь они уже успокоились, разве не так? Уверена, ничего страшного не произошло. Не о чем волноваться.

Сак на плече дрожала. Шестой повсюду видел свою смерть. Стоило им включить механизм, появились горы трупов. Если они его снова запустят, случится что-то ужасное. Шестой это знал. Он чувствовал.

– Мы должны их остановить, – сказал он.

– Что? – переспросила Вати. – Сейчас?

– Да.

Шестой направился к небольшому, спрятанному в стене шкафчику. Открыв его, он начал перебирать хранившиеся внутри припасы. Второй фонарь. Запас масла.

– Ты с ума сошел, – покачала головой Вати. – Никто не решается ходить по островам ночью!

– Однажды я уже пробовал. Вместе с дядей.

Дядя погиб в ту ночь.

– Шестой, ты не можешь говорить такое всерьез. Ночные кошмарники вышли на охоту. Я их слышала.

– Кошмарники идут по следу разума, – ответил Шестой, упаковывая припасы в заплечный мешок. – Они глухи и, считай, слепы. Если двигаться быстро и срезать путь через середину острова, к утру доберемся до твоего лагеря. Мы успеем остановить запуск механизма.

– Но зачем нам это делать?

Траппер закинул мешок на плечо.

– Потому что иначе ваш прибор уничтожит остров.

Женщина нахмурилась и разглядывала его, наклонив голову.

– Ты не можешь этого знать. Почему ты так думаешь?

– Твоего авиара придется оставить здесь из-за раны, – продолжил Шестой, игнорируя вопрос. – Она не сможет спастись, если с нами что-то случится.

То же самое можно было сказать про Сак, но Шестой не справится без своей птицы.

– Я верну ее тебе, когда остановим механизм. Идем.

Он направился к люку в полу и распахнул его.

Вати поднялась, но упрямо прижалась к стене.

– Я никуда не пойду.

– Люди из компании мне не поверят. Они послушаются только тебя. Так что ты идешь со мной.

Вати облизнула губы; он успел заметить, что она так делала, когда нервничала. Женщина оглянулась по сторонам, ища пути к бегству, затем снова посмотрела на него. В тот же миг Шестой заметил свой труп, свисающий с дощечек, прибитых к дереву.

Траппер невольно дернулся.

– Что случилось? – воскликнула Вати.

– Ничего.

– Ты постоянно озираешься. Шестой, что тебе мерещится?

– Пошли. Быстрее.

– Ты долго жил на острове в одиночестве. – Она пыталась говорить успокаивающим тоном. – Тебя просто расстроило наше появление. Ты сейчас не можешь мыслить четко. Я понимаю.

Шестой набрал в легкие воздуха:

– Сак, покажи ей.

Птица взлетела с его плеча и, тяжело замахав крыльями, перелетела к Вати. Женщина повернулась к птице, нахмурившись.

И вдруг охнула, упав на колени. Вати скорчилась у стены, ее глаза метались по сторонам, губы шевелились, но не произносили ни слова. Шестой дал ей немного времени и вытянул руку. Сак вернулась к нему, обронив по дороге на пол черное перо, и устроилась на плече. Даже короткий полет давался ей с трудом.

– Что это было? – прошептала Вати.

– Идем, – повторил Шестой.

Он подхватил мешок и начал спускаться.

Вати в спешке бросилась к открытому люку.

– Нет! Расскажи мне. Что это было?

– Ты видела свой труп.

– Повсюду. Куда бы я ни взглянула.

– Таким даром наделяет Сак.

– Но такого дара нет!

Шестой, уже наполовину спустившийся, посмотрел на нее снизу вверх.

– Ты видела свою смерть. Так и будет, если твои друзья запустят механизм. Мы умрем. Все до единого. Не только люди, но и авиары, и остальные обитатели острова. Не знаю почему, но так и будет.

– Ты нашел новый вид авиаров, – произнесла Вати. – Как… Когда?

– Передай фонарь, – велел Шестой.

Все еще потрясенная, женщина послушалась, передав ему фонарь. Траппер взял его в зубы и спустился по дощечкам на землю. Там он поднял фонарь повыше, оглядывая склон холма, черные ночные джунгли, неотличимые в темноте от океанской бездны. Шестой передернул плечами и свистнул. Кокерлий спорхнул сверху и уселся на свободное плечо. Он скроет их разум, значит у них есть шанс. Но все равно придется нелегко. Хотя хищники полагались на способность чуять мысли, многие из них могли охотиться по запаху или с помощью других органов чувств.

Вати спустилась по дощечкам. На плече у нее висел мешок с торчащей из него странной трубкой.

– У тебя два авиара, – сказала она. – Ты используешь обоих одновременно?

– У дяди было три.

– Как это вообще возможно?

– Они любят трапперов.

Сколько вопросов. Неужели она сама не может подумать над ответами, прежде чем спрашивать?

– Мы и правда собираемся ночью в джунгли. – Казалось, Вати обращается сама к себе. – Надо было оставаться здесь. Зачем я согласилась…

– Ты видела, что произойдет, если мы останемся, – свою смерть.

– Это ты так утверждаешь. Новый вид авиаров… Последний раз они появлялись сотни лет назад.

Хотя в ее голосе еще слышалось сомнение, Вати последовала за Шестым, когда он направился вниз по склону холма, обходя ловушки и снова углубляясь в джунгли.

У основания дерева сидел его труп. Траппер немедленно осмотрелся в поисках угрозы, но, похоже, дар Сак сбоил. Нависшая над островом неотвратимая гибель пересиливала привычные опасности. Видимо, до уничтожения механизма не стоило полагаться на видения птицы.

Густой покров джунглей поглотил путников. Несмотря на ночь, в лесу было жарко; бриз с океана не долетал вглубь острова. Стоячий воздух пропитался запахами джунглей. Грибы, гниющая листва, аромат цветов. К запахам примешивались звуки оживающего острова. В подлеске постоянно что-то извивалось, напоминая о личинках в куче сухой листвы. Казалось, свет фонаря не мог пробиться достаточно далеко.

Вати, шедшая сзади, старалась держаться как можно ближе.

– Зачем ты ходил сюда ночью? – прошептала она. – В прошлый раз?

Снова вопросы. К счастью, звуки не слишком опасны.

– Я был ранен, – прошептал Шестой. – Надо было добраться из одного лагеря в другой, чтобы взять противоядие из дядиных запасов.

А все потому, что Шестой выронил из дрожащих рук фляжку с лекарством.

– И ты выжил? Что я говорю, конечно, выжил. Я просто удивлена.

Казалось, она говорит, чтобы заполнить воздух звуками.

– Вдруг они следят за нами? – спросила Вати, вглядываясь в темноту. – Кошмарники.

– Не следят.

– Откуда ты знаешь? – приглушенным голосом спросила она. – В темноте может скрываться все, что угодно.

– Если кошмарники нас заметят, мы сразу умрем. Вот откуда я знаю.

Шестой покачал головой, вытащил мачете и срубил несколько веток впереди. По листьям могли бегать муравьи-убийцы.

В темноте их заметить почти невозможно, поэтому лучше не прикасаться к листве.

«Но вряд ли нам это удастся», – признал траппер, первым спускаясь в овражек с густой грязью на дне. Чтобы не увязнуть, приходилось ступать по камням. Вати следовала за ним с удивительной ловкостью. «Нужно идти быстро. Я не могу рубить все ветки на пути».

Шестой перепрыгнул с камня на другой берег оврага, миновав свой тонущий в грязи труп. Неподалеку он заметил второе тело, настолько прозрачное, что оно стало почти невидимым. Он поднял фонарь, надеясь, что видения не начались снова.

Однако другие трупы не появлялись. Только эти два. А тот, прозрачный… точно, там же провал в земле. Сак тихонько чирикнула, и Шестой полез в карман за семечком для нее. Она придумала, как помочь хозяину.

Прозрачные видения означали непосредственную угрозу, так что ему надо следить только за ними.

– Спасибо, – прошептал он птице.

– Твоя птица… – тихо произнесла Вати во мраке ночи. – Есть еще такие?

Они выбрались из оврага и направились дальше, миновав в темноте тропу креллей. Шестой вовремя подал знак остановиться, прежде чем они забрели на территорию муравьев-убийц. Пока обходили муравьев стороной, Вати не отрывала взгляда от цепочки крошечных желтых насекомых, двигающихся по прямой линии.

– Так есть другие такие? Почему ты не принес птенцов на рынок?

– У меня нет птенцов.

– То есть ты нашел только одну птицу?

Вопросы, вопросы. Как назойливые мухи, жужжащие над ухом.

«Не будь дураком, – одернул себя траппер, подавляя раздражение. – Если бы ты увидел нового авиара, тоже принялся бы расспрашивать». Он старался сохранить Сак в тайне; несколько лет даже не брал ее с собой, когда покидал остров. Но когда птица повредила крыло, Шестой перестал оставлять ее одну.

В глубине души он знал, что не сможет хранить секрет вечно.

– Таких, как она, много, – ответил он. – Но только она наделяет даром.

Вати замерла на месте, а он продолжил прорубать путь. Обернувшись, он увидел, как женщина одиноко стоит посреди возникшей тропы. Он вручил ей фонарь.

– Эта птица с материка, – произнесла Вати, послушно поднимая фонарь. – Я сразу поняла, как только ее увидела, но решила, что она не авиар. Ведь материковые птицы не умеют делиться даром.

Шестой отвернулся и продолжил расчищать тропу.

– Ты привез птенца с материка на Пантеон, – прошептала Вати за спиной. – И он обрел дар.

Шестой с размаху обрубил ветку и двинулся дальше. Как и раньше, она не задала вопроса, значит отвечать необязательно.

Вати поспешила следом. Из-за света фонаря в ее руке траппера обгоняла собственная тень.

– Наверняка кто-то уже пробовал подобное. Не может же быть…

Он не знал.

– Хотя, с другой стороны, зачем? – продолжила женщина негромко, словно беседуя сама с собой. – Авиары уникальны. Все знают, на что способна каждая порода. Кому придет в голову, что рыба научится дышать, если вытащить ее на сушу? Так с чего бы кому-то думать, что обычная птица станет авиаром, если вырастет на Патжи…

Они продолжали идти в ночи. Шестой успешно провел их мимо опасностей, хотя обнаружил, что во многом полагается на помощь Сак. Не идти вдоль ручья, где на воде подпрыгивает твой труп. Не прикасаться к дереву: гнилая кора пропиталась ядом. Свернуть с этого пути. На трупе видны укусы муравьев-убийц. Сак не разговаривала с ним, но каждое послание было ясным. Остановившись, чтобы дать Вати попить из фляги, траппер обнаружил, что птица дрожит. Она даже не клюнула его, как обычно, когда он взял ее в руки.

Они стояли на небольшой полянке, окруженные кромешной тьмой. Небо скрылось за пеленой облаков, а издалека доносился шум колотящего по листве дождя. Ничего необычного для этих мест.

Один за другим пронзительно закричала пара кошмарников. Они кричали только после убийства или запугивая добычу. Стада креллей часто ночевали рядом с авиарами. Спугни птиц, и почуешь разум креллей.

Вати достала свою трубку. В руках у нее оказался не футляр для карт. Судя по тому, как женщина держала ее, засыпая что-то внутрь с одного конца, та не имела отношения к науке. Закончив, Вати вскинула трубку, словно оружие. У ее ног лежал искалеченный труп Шестого.

Он не стал расспрашивать Вати об оружии, даже когда она достала что-то наподобие короткого легкого копья и вставила его в верхнее отверстие. Нет такого оружия, чтобы пробило толстую шкуру кошмарника. Ты либо избегаешь встречи с ними, либо умрешь.

На плечо опустился щебечущий Кокерлий. Он выглядел сбитым с толку; авиар не любил темноту. Что они делают в джунглях посреди ночи, когда птицы обычно помалкивают?

– Нужно двигаться, – сказал Шестой, усаживая Сак на другое плечо и вытаскивая мачете.

– Ты же понимаешь, что твоя птица все изменит? – тихо произнесла Вати, закидывая мешок на плечо и следуя за ним.

Трубку она по-прежнему держала в руке.

– Появится новый вид авиаров, – прошептал в ответ Шестой, перешагивая через свое тело.

– Это самое малое, что произойдет. Шестой, мы считали, что у птенцов, выращенных вдали от архипелага, не развиваются способности, потому что их не обучают другие птицы. Мы предположили, что способности врожденные, как, например, наша речь. Дети рождаются с умением говорить, но не могут развить его без посторонней помощи.

– Возможно, так и есть, – ответил Шестой.

– Представителей других видов вроде Сак можно только научить говорить. А твою птицу обучали другие?

Шестой не стал говорить, что на самом деле думает по этому поводу. Не нужно лезть в дела трапперов. Впереди на земле лежал труп.

Причем – не его.

Он вскинул руку, призывая Вати к молчанию, пока она не задала очередной вопрос. «Кто перед ними?» С большей части скелета плоть была обглодана, вокруг в беспорядке валялась изодранная одежда, сорванная пирующими животными. Маленькие, похожие на грибы растения проросли на земле возле трупа. Их крошечные красные отростки местами обвивались вокруг костей.

Шестой поднял взгляд на могучее дерево, под которым лежал скелет.

Цветы на дереве еще не распустились. У траппера вырвался вздох облегчения.

– Кто его убил? – шепотом спросила Вати. – Муравьи?

– Нет. Палец Патжи.

Женщина нахмурилась:

– Это… какое-то проклятие?

– Имя, – ответил Шестой, осторожно ступая вперед, чтобы осмотреть труп.

Мачете. Ботинки. Крепкое снаряжение. Погиб его товарищ. Он даже узнал его по одежде – старшего траппера звали Первый под Небом.

– Его так звали? – спросила Вати, заглядывая через плечо.

– Имя дерева, – пояснил он, осторожно ощупывая одежду мертвеца, поскольку опасался забравшихся в нее насекомых. – Подними фонарь повыше.

– Никогда не слышала о таком дереве, – скептически протянула женщина.

– Оно растет только на Патжи.

– Я много читала о флоре на этих островах…

– Здесь ты неопытное дитя. Посвети.

Вати вздохнула, поднимая фонарь. Шестой палкой проверил карманы изорванной одежды. Траппера убила стая бивнерогов, крупных хищников размером чуть меньше человека, охотившихся в основном при свете дня. Маршруты их передвижения были легко предсказуемы, если только на пути не встречались цветущие Пальцы Патжи.

Вон оно. В кармане мужчины лежала записная книжка. Шестой взял ее и попятился. Вати заглянула ему через плечо. Островитяне приближались так близко друг к другу. Разве обязательно стоять у самого локтя?

Он пролистал первые страницы и нашел список дат. Судя по последней записанной дате, траппер погиб всего несколько дней назад. На следующих страницах Первый рассказывал, где находятся его убежища, с подробным описанием ловушек, охранявших каждый лагерь. Последняя страница содержала прощальные слова. «Меня зовут Первый от Ясного Неба. Наконец Патжи забрал меня. Мой брат живет на Сулуко. Позаботься о них, соперник».

Всего несколько слов. Нескольких слов вполне достаточно. Шестой носил с собою похожую книжку, и там на последней странице было написано еще меньше.

– Он просит позаботиться о его семье? – спросила Вати.

– Не глупи, – ответил Шестой, пряча книжку. – О птицах.

– Так мило. А я слышала, что трапперы ужасно враждебны ко всем, кто посягает на их территорию.

– Так и есть, – ответил Шестой.

Он мысленно отметил ее тон – словно женщина считала трапперов разновидностью животных.

– Но наши птицы могут погибнуть без ухода. Они привязаны к людям. Лучше отдать их конкуренту, чем оставить умирать.

– Даже если ты погиб от руки этого конкурента? Все устанавливаете ловушки, всячески мешаете друг к другу…

– Таковы наши обычаи.

– Ужасное оправдание, – сказала она, осматривая дерево.

Она права.

Ветви массивного дерева свисали вниз. На конце каждой ветки красовался крупный нераспустившийся бутон длиной в две ладони.

– Почему ты так спокоен, хотя говоришь, что этого человека убило дерево?

– Оно опасно только во время цветения.

– Споры?

– Нет.

Шестой подобрал мачете, но другие вещи траппера оставил нетронутыми. Пусть его заберет Патжи. Отец очень любил убивать своих детей.

Он двинулся дальше, не обращая внимания на собственный труп, свисавший с сука.

– Шестой? – Вати подняла фонарь и поспешила догнать его. – Если дело не в спорах, как убивает это дерево?

– Столько вопросов.

– Вся моя жизнь состоит из вопросов, – ответила она. – И ответов на них. Раз уж мои люди будут работать на этом острове…

Шестой с размаху срубил несколько веток.

– Так и будет, – уже мягче произнесла Вати. – Прости. Ты не сможешь уберечь свой мир от перемен. Даже если моя экспедиция потерпит неудачу, на ее место придут другие.

– Это все из-за Верхних, – отрезал он.

– Они только ускорили процесс. На самом деле, когда мы убедим их, что достигли достаточного уровня развития для торговли с ними, тоже будем плавать меж звезд. Но перемены произойдут и без них. Мир развивается. Никто не в силах затормозить развитие, как бы ни старался.

Шестой остановился посреди тропы.

«Нельзя остановить приливы и отливы, Шестой. Как бы ты ни старался». Слова матери. Одни из последних, сказанных ею. Шестой двинулся дальше. Вати шла следом. Она ему еще понадобится, хотя предательский голос внутри нашептывал, что лучше от нее избавиться. Вместе с нею исчезнут вопросы и, что важнее, ответы.

Те ответы, которые она вот-вот обнаружит.

«Никто не в силах изменить…»

Он не мог. И от этой мысли накатывала злость. Он так хотел защитить свой остров, как столетиями делали его собратья. Он промышлял в джунглях, любил своих птиц, наслаждался здешними запахами и звуками – вопреки всему. Как же ему хотелось доказать Патжи, что он и другие трапперы достойны ходить по его берегам.

Возможно. Вдруг тогда…

Как бы не так. Ну, в любом случае убийство этой женщины никак не поможет спасти остров. К тому же неужели он пал так низко, что готов хладнокровно прикончить беспомощного бумагописца? Даже с другим траппером он поступил бы так только в одном случае – если бы тот вторгся в его лагерь и отказался уходить.

– У цветков есть зачатки разума, – неожиданно для себя произнес Шестой, сворачивая прочь от насыпи, показывающей, что здесь рылись бивнероги. – Пальцы Патжи. Сами по себе деревья не опасны, даже во время цветения, но они привлекают хищников. Имитируют мысли раненого зверя, полные боли и тревоги.

Вати ахнула:

– Растение, передающее ментальные сигналы? Ты уверен?

– Да.

– Мне нужен такой цветок.

Свет фонаря качнулся, когда женщина развернулась. Траппер крутанулся и поймал ее за руку.

– Нам нужно идти.

– Но…

– У тебя еще будет возможность.

Он сделал глубокий вдох.

– Вскоре этот остров наводнят твои люди, как черви, сползающиеся к падали. Вы найдете другие деревья. А сейчас нам нужно идти. Скоро рассвет.

Он отпустил спутницу и вернулся к своей работе. Шестой признавал, что для жительницы островов она умна. Возможно, послушается.

Так и вышло. Вати последовала за ним.

Пальцы Патжи. Как Первый под Небом, опытный траппер, погиб в таком месте? Если подумать, деревья не так уж опасны. Они жили тем, что распустившиеся цветы приманивали хищников, которые сбегались за едой. Хищники убивали друг друга, а деревья питались трупами. Наверное, Первый набрел на дерево, когда цветы только распустились, и попал в переделку.

Защиты его авиара не хватило, чтобы скрыть столько распустившихся цветков. Кто мог предугадать такую смерть? Прожить на острове много лет, избежать намного более страшных опасностей и попасться в ловушку, устроенную обычными цветами? Можно подумать, что Патжи насмехался над бедолагой.

Шестой и Вати продолжали путь. Какое-то время придется идти в гору, пока не доберутся до противоположного склона, который приведет их на другую сторону острова. К счастью, тропа проходила в обход главной вершины Патжи – скалистого гребня, возвышающегося в восточной части острова. Лагерь Шестого находился на юге, а люди Вати – на северо-востоке, так что путники могли обогнуть подножие гребня и выйти на другое побережье.

Они приспособились к темпу ходьбы, и какое-то время Вати молчала. Наконец, преодолев особенно крутой подъем, Шестой кивком объявил привал и присел на корточки, чтобы попить из фляги. На Патжи не стоило неосмотрительно присаживаться для отдыха на пни или бревна.

Погрузившись в тревогу и недовольство, он слишком поздно заметил, чем занята Вати. Женщина нашла в ветках длинное разноцветное перо. Из брачного наряда.

Шестой вскочил на ноги.

Вати потянулась к нижним ветвям дерева.

Стоило ей коснуться ветки, как с соседнего дерева рухнула связка веревок, оканчивающихся шипами. Шестой ринулся к спутнице, вытянув руку. Длинный тонкий шип пронзил кожу, проткнув ее насквозь. Окровавленный конец остановился в волоске от щеки Вати.

Она закричала.

Большинство хищников на Патжи не обладали хорошим слухом, но кричать все равно не стоило. Хотя сейчас Шестого занимали не они. Он выдернул шип из руки и, не обращая пока внимания на кровотечение, осмотрел другие шипы на падающей ловушке.

Яда нет. К счастью, шипы не отравлены.

– Твоя рука! – воскликнула Вати.

Траппер крякнул. Рука не болела. Пока. Вати принялась копаться в заплечном мешке в поисках бинта. Шестой вытерпел обработку без жалоб и стонов, даже когда нахлынула боль.

– Прости! – выпалила Вати. – Я нашла перо из брачного наряда! Это означает, что где-то поблизости гнездо авиаров, и я хотела поискать на дереве. Мы наткнулись на убежище другого траппера?

Занимаясь рукой, она тараторила без умолку. Все правильно. Когда Шестой нервничал, он становился еще молчаливее. А она наоборот.

Вати хорошо управилась с повязкой, снова удивив его. Шип не задел основных артерий. Все заживет, хотя левая рука какое-то время будет нерабочей. Неприятно. Когда Вати закончила, она выглядела немного жалкой и виноватой. Шестой нагнулся и поднял брачное перо, которое она уронила.

– Вот символ твоего невежества, – сурово прошептал он, держа перо перед ее лицом. – На островах Пантеона ничто не достается легко и просто. Это перо оставил другой траппер, чтобы подловить того, кто недостоин находиться здесь, того, кто прельстится легкой добычей. Ты не должна оказаться этим человеком. Прежде чем что-то сделать, задай себе вопрос: а не слишком ли все просто?

Вати побледнела. И взяла из его пальцев перо.

– Идем.

Шестой повернулся и продолжил путь. И вдруг осознал, что разговаривал с ней как с ученицей. Наставник преподает такой урок после первой крупной ошибки ученика. Своеобразный ритуал среди трапперов. Что его дернуло обратиться к ней?

Вати шагала следом, опустив голову, достаточно пристыженная. Она не поняла, какую честь ей только что оказали, пусть и невольно. Так они шли около часа или чуть больше.

Когда Вати заговорила, Шестой, по непонятной причине, даже обрадовался словам, заглушившим привычные звуки джунглей.

– Прости.

– Тебе не надо извиняться, – ответил он. – Надо быть осторожнее.

– Я понимаю. – Она глубоко вздохнула, следуя за ним по пятам. – И все равно прости. Не только за руку, но и за остров. За то, что будет. Я считаю, это неизбежно, но мне жаль, что исчезнет такая великая традиция.

– Я…

Слова. Он терпеть не мог подбирать слова.

– Я… я родился не на закате, – наконец произнес Шестой.

Он срубил болотную лиану и задержал дыхание, чтобы не вдохнуть выброшенные ядовитые испарения. Они опасны лишь несколько мгновений.

– Что? – переспросила Вати, обходя лиану стороной. – Ты родился…

– Мать назвала меня не по времени рождения. Она назвала меня так, потому что видела: наступает закат нашего народа. Она часто повторяла, что солнце скоро зайдет для нас.

Он оглянулся на Вати и пропустил ее вперед на небольшую полянку.

Как ни странно, она улыбнулась в ответ. Зачем он подыскивал эти слова?

Траппер последовал за спутницей на поляну, недоумевая от своего поступка. Он ведь даже дяде не говорил, только родители знали, откуда взялось его имя.

И сейчас не мог понять, зачем рассказал это бумагописцу из подлой компании.

Но… слова принесли облегчение.

За спиной Вати между двумя деревьями выскочил кошмарник.

Встав на задние лапы, огромное чудовище могло бы поравняться с верхушкой дерева. Но кошмарник пригнулся, готовясь к прыжку. Основной вес опирался на мощные задние лапы, а когтистые передние разбрасывали комья земли. Он вытянул длинную шею и разинул смертоносный, острый как бритва клюв. Чудовище походило на птицу – примерно так же, как волк походил на комнатную собачку.

Шестой швырнул мачете. Сделал он это инстинктивно, поскольку времени на раздумья не было. Бояться тоже было некогда. Щелкающий клюв размером с дверь убьет их обоих за пару мгновений. Мачете скользнуло по клюву монстра и даже оставило порез сбоку головы. Рана отвлекла кошмарника, он на секунду замешкался. Шестой прыгнул к Вати. Женщина отстранилась и уперла свою трубку одним концом в землю. Нужно оттащить ее в сторону…

Прогрохотал взрыв.

Вокруг Вати, стоящей с округлившимися глазами, клубился дым. Женщина уронила фонарь, масло разлилось. Неожиданный звук оглушил Шестого, и он чуть не врезался в Вати. Кошмарник пошатнулся и рухнул, перебирая лапами; от его падения содрогнулась земля.

Траппер обнаружил, что лежит на земле. Он вскочил на ноги и попятился от дергающегося в нескольких дюймах кошмарника. Неровный свет фонаря выхватил кожистую шкуру чудовища, покрытую бугорками, как у ощипанной птицы.

Хищник мертв. Вати убила его.

Она что-то сказала.

Вати убила кошмарника.

– Шестой!

Ее голос звучал словно издалека.

Он поднял руку ко лбу и обнаружил запоздало выступивший пот. Раненую руку дергало, но Шестой чувствовал, что напряжен, как пружина. Хотелось бежать. Он никогда не хотел оказаться так близко к одной из этих тварей. Никогда.

Она действительно убила его.

Потрясенный, он повернулся к Вати. Женщину трясло, но она хорошо скрывала дрожь.

– Получается, сработало, – проговорила она. – Мы точно не знали, хотя приготовили их специально для кошмарников.

– Это что-то вроде пушки, – сказал Шестой. – Как пушки на кораблях, только ее можно носить в руках.

– Да.

Он снова повернулся к чудовищу. Оказывается, в нем еще теплилась жизнь. Кошмарник дернулся и испустил жалобный стон, потрясший Шестого, хотя слух еще не до конца вернулся к нему. Выпущенное из трубки копье попало в грудь хищника.

Кошмарник снова содрогнулся и дернул слабеющей лапой.

– Мы можем перебить их всех, – проговорил Шестой.

Он повернулся, ринулся к Вати и схватил ее правой, здоровой рукой.

– С этим оружием мы сможем перебить их всех. Всех кошмарников. И теней заодно!

– Да, мы это обсуждали. Но все же они составляют важную часть экосистемы на архипелаге. Уничтожение высших хищников может привести к нежелательным результатам.

– Нежелательным результатам? – Шестой провел левой рукой по волосам. – Они исчезнут. Все до единого! И мне все равно, какие проблемы, по твоему мнению, это вызовет. Лишь бы избавиться от них.

Вати фыркнула, подняла с земли фонарь и притоптала загоревшуюся траву.

– А я-то думала, что у трапперов особая связь с природой.

– Верно. Поэтому я знаю, что без этих тварей всем будет только лучше.

– Ты разрушаешь романтические иллюзии, которые я питала насчет тебе подобных, Шестой, – заметила Вати, обходя умирающее чудовище.

Траппер вытянул руку и свистом позвал Кокерлия с верхних веток. Из-за паники и взрыва Шестой даже не заметил, как птица улетела. Сак по-прежнему сидела на плече, вцепившись мертвой хваткой так, что когти через одежду впились в кожу. Шестой даже не заметил. Кокерлий спланировал на протянутую руку и что-то прощебетал, извиняясь.

– Ты не виноват, – успокоил его Шестой. – Они охотятся ночью. Они способны нас учуять, даже не чувствуя разум.

Считалось, что у кошмарников непревзойденное обоняние. Убитый хищник зашел сзади. По всей видимости, он где-то наткнулся на их след и пошел по нему.

Опасные твари. Дядя часто говорил, что кошмарники становятся умнее, потому как поняли: они не могут охотиться на людей, полагаясь только на разум. «Нужно было перейти через все ручьи по пути, – подумал Шестой. Он успокаивающе почесал шею Сак. – Но у нас нет времени…»

Куда ни глянь, повсюду лежали тела. Распластанные на камнях, свисающие с дерева на лианах, раздавленные лапой умирающего кошмарника…

Чудовище снова дернулось, невероятным усилием подняло отвратительную голову и испустило последний крик. Намного тише, чем те, что обычно звучали в ночи, но все равно наводящий страх и пробирающий до костей. Шестой невольно отшатнулся, а Сак нервно заклекотала.

Ему вторили издалека пронзительные крики других кошмарников. Эти звуки…

Его учили, что эти звуки предвещают гибель.

– Уходим, – сказал он, подходя к Вати и оттаскивая ее от чудовища, которое опустило голову и затихло.

Она не сопротивлялась, когда он потянул прочь.

Ночь снова разорвал крик кошмарника. Он стал ближе или показалось? «О нет, Патжи, прошу, – мысленно взмолился Шестой. – Только не это».

Он потащил Вати еще быстрее, потянулся к мачете на боку, но ножа там не оказалось. Он метнул его в кошмарника. Тогда Шестой вытащил второе мачете, которое забрал у погибшего конкурента. Они покинули поляну и углубились в джунгли, передвигаясь как можно быстрее. Шестого больше не заботила возможность задеть муравьев-убийц.

Надвигалась более серьезная опасность.

Снова послышались крики смерти.

– Они приближаются? – спросила Вати.

Шестой промолчал. Она задала вопрос, но он не знал ответа. По крайней мере, к нему возвращался слух. Он выпустил руку спутницы и ускорил шаг, двигаясь почти бегом – гораздо быстрее, чем хотелось бы передвигаться по джунглям, днем или ночью.

– Шестой! – прошипела Вати. – Они идут за нами? На зов умирающего? Они так делают?

– Откуда мне знать? Никогда не слышал, чтобы кого-то из них удалось убить.

В свете фонаря в руке Вати Шестой заметил, что она снова несет на плече трубку.

Он на миг остановился, почувствовав себя глупцом, потому что инстинкты кричали: надо продолжать двигаться.

– Твое оружие, – сказал Шестой. – Ты же можешь использовать его снова?

– Да, – ответила Вати. – Еще один раз.

– Только один?

В ночи раздалось полдюжины пронзительных криков.

– Да, – повторила она. – Я взяла с собой только три копья и порох на три выстрела. Один я истратила на тень на берегу, но не смогла ей ничего сделать.

Шестой замолчал и продолжил пробиваться сквозь заросли, таща за собой спутницу. На раненую руку он не обращал внимания, хотя повязку хорошо бы сменить. Зов хищников раздавался снова и снова. В нем звучало возбуждение. Как спастись от кошмарников? Авиары вцепились мертвой хваткой, каждый в свое плечо. Перебираясь через овраг, пришлось перепрыгнуть через собственный труп. «Как же спастись от них? – думал Шестой, вспоминая уроки дяди. – Прежде всего – вообще не привлекать их внимание!»

Кошмарники быстро бегают. Кокерлий скрывал его разум, но если хищники напали на след возле мертвого собрата…

Вода. Он остановился и огляделся по сторонам. Где тут поблизости ручей? Патжи – это остров. Пресная вода на нем появлялась в основном благодаря дождю. Самое большое – и единственное – озеро находилось наверху гребня. Рядом с вершиной. В восточной части острова вздымалось несколько отвесных со всех сторон скал. Там, в Оке Патжи, скапливалась дождевая вода. Оттуда вытекала река – его слезы.

Опасное место, особенно в компании с Вати. Они уже обошли подъем, ведущий наверх, срезая пусть через центр острова к северному побережью. Они почти у цели…

Пронзительные крики сзади подстегнули Шестого. Патжи придется простить его за то, что он собирается сделать. Траппер схватил Вати за руку и повернул на восток. Она не возражала, но не переставала оглядываться через плечо.

Крики приближались.

Шестой побежал. Он бежал, как никогда раньше. Даже представить себе не мог, что на Патжи можно так бегать – не глядя по сторонам, безрассудно. Перепрыгивая через ямы и упавшие стволы, поросшие мхом. Через темный подлесок, распугивая микеров и дремавших в кронах деревьев авиаров. Глупость. Безумие. Но какая разница? Сейчас он чувствовал, что другие хищники ему не страшны.

Владыки Патжи вышли на охоту; прочая мелочь не посмеет лишить их добычи.

Вати с трудом поспевала за ним. Юбка путалась в ногах, но женщина догоняла его каждый раз, когда Шестому приходилось останавливаться, чтобы прорубить путь через подлесок. Вати выглядела встревоженной, даже отчаявшейся. Шестой надеялся, что спутница выдержит темп, и она справлялась. Часть его сознания, погребенная глубоко под ужасом, восхищалась женщиной. Из нее получился бы легендарный траппер. Однако она, скорее всего, в итоге уничтожит его собратьев.

Шестой застыл, когда последний вопль раздался, считай, за спиной. Вати ахнула, и траппер с удвоенной скоростью принялся за работу. До цели осталось совсем немного. Не обращая внимания на стекающий по лицу пот, он проделал брешь в густых зарослях и снова побежал. В пляшущем свете фонаря в руке Вати джунгли являли устрашающую игру теней на стволах, листве, папоротниках и камнях.

«Ты сам виноват, Патжи», – с неожиданной злостью подумал траппер. Крики преследователей раздавались почти рядом. Это хруст он услышал позади? Хищники уже ломились через кустарник?

«Мы верно служим тебе, но ты нас ненавидишь! Ты всех ненавидишь».

Беглецы вырвались из джунглей на берег реки. Совсем небольшой по меркам материка, но им подойдет. Под плеск холодной воды Шестой повел Вати прямо в русло.

Они направились вверх по течению. Что еще оставалось? Если пойти вниз, они будут приближаться к крикам, предвещающим смерть.

«Закат, – мелькнуло в голове. – Предвещающим закат».

Ледяная вода доходила до щиколоток. Он не знал почему, но в реке текла самая холодная вода на острове. Поскальзываясь и цепляясь за камни, они пытались бежать вверх по течению. Они миновали несколько ущелий с покрытыми лишайником каменными стенами в два человеческих роста и наконец добрались до озера.

Место, куда не заходили люди. Место, которое он посетил лишь однажды. Перед ними в полном уединении раскинулось холодное изумрудное озеро.

Шестой повел Вати стороной, прочь от русла реки, к кустам. Может, она ничего не заметит. Они спрятались в зарослях, и траппер поднес палец к губам, а затем пригасил фонарь в ее руках. Кошмарники плохо видели, но людям приглушенный свет еще мог пригодиться. И не раз.

Они ждали на берегу маленького озера, надеясь, что вода унесла запах и кошмарники потеряют их след или отвлекутся на другую добычу. Чем еще отличалось озеро, так это тем, что его окружали отвесные скалы и другого выхода, кроме реки, не было. Если кошмарники доберутся сюда, Шестой и Вати окажутся в ловушке.

Снова крики. Твари вышли к реке. Притаившись почти в кромешной темноте, Шестой зажмурился. Он молился Патжи, которого любил и ненавидел одновременно.

Вати тихонько ахнула.

– Смотри…

Все-таки она заметила. Кто бы сомневался. Она постоянно в поиске новых знаний. Постоянно задает вопросы.

Зачем люди задают столько вопросов?

– Шестой! Там авиары, на деревьях! Сотни птиц.

В ее приглушенном голосе отчетливо слышался страх. Но даже перед лицом смерти она заметила и не смогла промолчать.

– Ты их видишь? Что это за место? – Вати замешкалась. – Так много птенцов. Они совсем недавно научились летать…

– Авиары прилетают сюда, – прошептал траппер. – Все птицы, с каждого острова. Они должны посетить это место до того, как окончательно повзрослеют.

Шестой открыл глаза и поднял голову. Он притушил фонарь, но света хватало, чтобы рассмотреть устроившихся в кроне птиц. Свет и звуки разбудили их, а из-за доносящихся снизу криков кошмарников они заволновались еще сильнее.

Сак на плече испуганно заклекотала. Кокерлий, в кои-то веки, молчал.

– Все птицы, с каждого острова… – задумчиво повторила Вати. – И все они прилетают сюда, на озеро. Ты уверен?

– Да.

Это знали все трапперы. Нельзя ловить птицу, пока она не посетит Патжи. Иначе она не сможет делиться даром.

– Они прилетают сюда, – продолжала женщина. – Мы знали, что они мигрируют между островами… Но зачем они собираются здесь?

Какой смысл и дальше скрывать от нее знания? Она все равно догадается.

Тем не менее Шестой молчал. Пусть сама думает.

– Здесь они обретают дар, верно? – спросила Вати. – Но как? Они здесь учатся? И так тебе удалось сделать из обычной птицы авиара? Ты привез сюда птенца и затем…

Она нахмурилась и подняла фонарь.

– Я узнаю деревья. Те самые, что ты называл Пальцами Патжи.

У озера их росло около дюжины – больше, чем в любом другом уголке острова.

Землю под ними устилали перезрелые плоды. Многие были надъедены, некоторые лишь наполовину. Было видно, что их клевали птицы.

Вати проследила за его взглядом и нахмурилась.

– Плоды? – спросила она.

– Черви, – прошептал он в ответ.

В глазах женщины засветился свет понимания.

– Дело не в птицах. Они тут вообще ни при чем… Это паразит. Авиары заражаются паразитом, который и обладает даром! Вот почему у птенцов, выросших вдали от островов, нет способностей. А птица, привезенная тобой с материка, обрела дар.

– Да.

– Это все меняет. Абсолютно все.

Закат. Рожденный на закате или его предвестник? Что он наделал?

С реки доносились приближающиеся крики кошмарников. Хищники все же решили поискать свою добычу выше по течению. Они были умны, намного умнее, чем предполагали островитяне. Вати охнула и повернулась к узкому речному каньону.

– Разве здесь не опасно? – прошептала она. – Деревья все в цвету. Они привлекут кошмарников! Хотя нет. Авиаров так много. Они же могут спрятать сигналы цветков, как делают это с нашим разумом?

– Нет, – ответил Шестой. – В этом месте любой разум невидим, всегда, независимо от авиаров.

– Но… как? Почему? Из-за червей?

Шестой не знал почему, и сейчас ему было все равно. «Я пытаюсь защитить тебя, Патжи! – Он посмотрел на деревья. – Нужно остановить людей и принесенный ими механизм. Я знаю это! Так зачем? Зачем ты охотишься на меня?»

Возможно, потому, что он много знает. Слишком много. Больше, чем известно кому-нибудь из людей. Потому что он задавал вопросы.

Ох уж эти люди. И их вопросы.

– Они поднимаются по реке? – спросила Вати.

Ответ выглядел очевидным. Шестой промолчал.

– Ну уж нет, – заявила женщина, поднимаясь на ноги. – Я не могу унести это знание в могилу. Просто не могу. Должен быть выход.

– Выход есть, – ответил траппер, вставая рядом с ней.

Он сделал глубокий вдох. «Вот и пришел час расплаты». Он бережно снял Сак с плеча и пересадил ее к Вати. Отодрал вцепившегося Кокерлия.

– Что ты делаешь? – спросила Вати.

– Я уйду как можно дальше, – произнес он, протягивая авиара.

Птица раздраженно клевала его пальцы, но не сильно, не до крови.

– Держи его. Он попытается улететь за мной.

– Стой, подожди. Можно спрятаться в озере, они…

– Они нас найдут! – перебил Шестой. – Озеро неглубокое, нам не спрятаться.

– Но ты не можешь…

– Они уже почти здесь, женщина!

Шестой силком засунул Кокерлия ей в руки.

– Люди из компании не станут меня слушать, если я велю им выключить прибор. Ты умная, ты найдешь способ остановить их. Ты сможешь добраться до них. Кокерлий защитит тебя. Будь готова двигаться дальше.

Вати ошеломленно смотрела на него, но, похоже, понимала, что другого выхода нет. Она стояла, обхватив Кокерлия обеими руками. Шестой достал записную книжку Первого под Небом, потом журнал, где описывал местонахождение всех авиаров, и засунул книжки в мешок женщины. Наконец он отвернулся и вступил в реку. Снизу по течению доносились плески торопящихся кошмарников. Надо двигаться быстро, чтобы перебраться на другой конец каньона до их появления. Если удастся увести их в джунгли, хоть немного южнее, у Вати появится шанс ускользнуть.

Когда Шестой зашел в русло реки, видения собственной смерти наконец прекратились. Его больше не преследовали качающиеся на волнах и лежащие на берегу трупы. Сак поняла, что происходит.

Она проводила его последним щебетанием.

Шестой побежал.

Рядом с устьем каньона стояло цветущее дерево. Пальцы Патжи.

– Подожди!

Не следовало останавливаться на окрик. Нужно бежать, время ускользало сквозь пальцы. Но вид цветущего дерева и ее оклик заставили траппера замешкаться.

Цветок…

В голове зародилась идея. Судя по всему, секунду назад она зародилась и у Вати. Женщина кинулась к своему мешку, отпустив Кокерлия, который тут же полетел к хозяину, уселся на плечо и упрекающе засвиристел. Шестой не слушал. Он сорвал огромный, величиной с голову, цветок с выпученной средней частью.

В котловине озера цветок невидим для хищников, как и все существа.

– Цветок, обладающий разумом. – Вати, задыхаясь от бега, рылась в мешке. – Цветок, способный привлечь внимание хищников.

Шестой достал веревку, пока она вытаскивала и готовила оружие. Он привязал цветок к острию копья, едва высовывавшемуся из трубки.

Крики кошмарников разносились по каньону. Он уже видел их тени, слышал плеск воды. Шестой попятился от Вати, когда та, присев на корточки, уперла приклад в землю и потянула крючок у основания.

Он опять едва не оглох от взрыва.

С берегов озера с криками взлетели перепуганные авиары. В воздухе закрутилась буря из падающих перьев и хлопающих крыльев, а в самом ее центре летело копье Вати с привязанным цветком. Копье по дуге взмыло над каньоном и исчезло в ночи.

Шестой схватил женщину за плечо и потянул обратно, вдоль реки в озеро. Они забрались на мелководье. Кокерлий сидел на плече Шестого, Сак осталась у Вати. Фонарь оставили гореть, и сейчас он заливал мягким светом внезапно опустевшую котловину.

Озеро было неглубоким, два-три фута, не больше. Даже присев на корточки, они не смогли полностью скрыться под водой.

Кошмарники остановились в каньоне. Свет фонаря выхватил силуэты пары хищников размером с хижину; они крутились на месте, подняв морды к небу. Кошмарники умны, но, как и микерам, им не сравняться с людьми.

«Патжи, – мысленно обратился Шестой. – Патжи, прошу тебя…»

Кошмарники повернули обратно, взяв след по ментальным сигналам, посылаемым цветком. И пока Шестой наблюдал за ними, его покачивающийся неподалеку труп становился все прозрачнее, а потом и совсем исчез.

Траппер досчитал до ста и вылез из озера. Следом вышла Вати в отяжелевшей от воды юбке и без слов подняла фонарь. Трубку они бросили, все равно зарядов больше не осталось.

Под удаляющиеся крики кошмарников Шестой повел Вати к выходу из каньона и на север, немного под уклон. Он все ждал, когда крики сменят направление и начнут приближаться.

Но этого не случилось.

Укрепления компании ужасали и впечатляли одновременно. На границе с водой стояла баррикада из пушек и бревен, которую охранял с воды огромный железный корабль. Над заставой поднимался дым от утренних костров, где готовили еду. Неподалеку на солнце разлагалась огромная туша, наполовину выброшенная на берег. Шестой решил, что это останки тени. Он больше нигде не видел своего тела, хотя на последнем отрезке пути до заставы труп несколько раз попадался на глаза. И всегда там, где поджидала непосредственная опасность. Видения Сак вернулись в нормальное русло.

Траппер отвернулся от крепости. Ему совершенно не хотелось заходить туда. Он предпочел остаться на скалистом, таком знакомом берегу, футах в двадцати от входа. Раненая рука ныла, пока он наблюдал, как люди из компании высыпали встречать Вати. Часовые на верхних стенах внимательно наблюдали за ним. Островитяне не доверяли трапперам.

Даже здесь, в двадцати футах от широких деревянных ворот крепости, до него доносились чужеродные для этого места запахи, принесенные людьми. Пот, масло и другие, новые ароматы, с которыми Шестой познакомился во время недавних путешествий на родные острова. Из-за этих запахов он чувствовал себя чужаком среди собственного народа.

Люди компании носили добротную одежду: штаны, похожие на те, что были на траппере, но лучше пошитые, рубашки и куртки из плотной ткани. Зачем им куртки в стоящей на Патжи жаре? Люди кланялись Вати, выказывая ей больше почтения, чем ожидал Шестой. Заговаривая с ней, они скрещивали руки на груди в знак уважения. Глупости. Так можно приветствовать любого, это ничего не значит. Подлинное уважение требует чего-то большего, чем жестикуляция.

Но он не мог отрицать, что к Вати относились далеко не как к простому бумагописцу. Она, несомненно, занимала в компании более высокое положение, чем он предполагал. В любом случае это его уже не касается.

Вати перевела взгляд на него, потом опять на своих людей.

– Нужно торопиться, – сказала она им. – Мы должны выключить механизм. Тот, что остался от Верхних.

Вот и чудно. Она сдержит обещание. Шестой повернулся, чтобы уйти. Может, стоит попрощаться? Никогда ранее он не придавал этому значения. Но сегодня… ему казалось неправильным уйти молча.

Он решительно зашагал. Слова. Слова никогда ему не давались.

– Выключить? – переспросил кто-то за спиной. – Я не понимаю, госпожа Вати.

– Не нужно изображать невинность, Виндс, – ответила она. – Я прекрасно знаю, что вы включили механизм, пока меня не было.

– Вовсе нет.

Шестой остановился. Как так? Мужчина выглядел вполне искренним. С другой стороны, Шестой не разбирался в чувствах. На родных островах он часто видел, как его соплеменники изображают их с той же легкостью, что и неискренний жест уважения.

– Тогда что вы сделали? – спросила Вати.

– Мы… открыли его.

О нет…

– С какой целью? Как вам это пришло в голову?

Шестой повернулся, чтобы взглянуть на них, но он не нуждался в ответе. Ответ лежал прямо перед ним, в видении мертвого острова, которое он неправильно истолковал.

– Мы подумали, – отвечал мужчина, – что стоит попробовать разобраться в том, как работает механизм. Вати, внутри… он настолько сложный, это за пределами нашего понимания. Но у нас есть зацепка. Мы начнем…

– Нет! – крикнул Шестой, спеша к ним.

Часовой выстрелил из лука ему под ноги. Траппер резко остановился, в ужасе поглядывая на Вати, на часовых и потом снова на Вати. Неужели они не видят? Бугорок на земле, указывающий на гнездо муравьев-убийц. След дичи. Не похожие ни на что завитки острой лианы. Разве им не понятно?

– Механизм уничтожит нас, – произнес Шестой. – Не пытайтесь… Разве вы не видите?

Какой-то миг все смотрели на него. У него появился шанс. Слова.

Нужны слова.

– Этот механизм как муравей! – воскликнул он. – Как гнездо…

«А-а-а! Как объяснить?»

Он не мог. Слова покинули охваченного тревогой траппера, как спешащие на ночлег авиары.

Люди двинулись к своей вероломной крепости, уводя Вати за надежные стены.

– Ты говорил, что трупы исчезли, – заметила она, задержавшись в открытых воротах. – Значит, все в порядке. Я прослежу, чтобы механизм не запускали в этот раз! Обещаю, Шестой!

– Но его и не надо включать! – крикнул в ответ траппер. – Он тут не для этого!

Огромные деревянные ворота крепости со скрипом затворились, и Шестой потерял ее из виду. Он выругался. Почему он не смог объяснить?

Потому что не умеет разговаривать. Впервые в жизни это умение оказалось важным. Злой, расстроенный, траппер быстро зашагал прочь от этого места и ужасных запахов. Однако на полпути к кромке джунглей остановился и повернулся. Сверху опустилась Сак, приземлилась на плечо и тихо заворковала.

Вопросы. Они упорно пытались завладеть его мыслями.

Но вместо раздумий он закричал на стражников, требуя, чтобы вернули Вати. Он даже просил.

Ничего не вышло. Часовые не отвечали, и он только почувствовал себя еще глупее. Шестой повернулся к джунглям и направился к лагерю. Вполне возможно, что он ошибается. Ведь тела все же пропали. Все еще может вернуться в привычную колею.

Да ладно. Не стоит и надеяться. Как что-то может вернуться, если за спиной уже возвышается крепость? Он покачал головой и вошел под полог леса. Может, хоть прогулка по густым джунглям Патжи поможет успокоиться.

Однако сейчас влажная жара раздражала. На пути ко второму своему лагерю Шестой настолько погрузился в мысли, что вел себя словно юнец при первой вылазке на Сори. Он едва не вступил в трещину, под которой скрывалось гнездо муравьев-убийц, – и даже не заметил посланного Сак видения. На сей раз ему слепо повезло. Он ушиб ногу, глянул вниз и только тогда заметил и труп, и трещину, кишащую желтыми точками.

Шестой зарычал от досады, затем фыркнул.

– Все еще пытаешься убить меня? – закричал он, задрав голову к зеленому шатру. – Патжи!

Тишина.

«Упорнее всего ты пытаешься убить тех, кто защищает тебя! Почему?»

Слова затерялись в кронах деревьев. Их поглотили джунгли.

«Ты заслуживаешь этого, Патжи, – продолжал траппер. – Того, что тебя ждет. Ты заслуживаешь, чтобы тебя уничтожили!»

Дыхание тяжело вырывалось из груди, по лицу стекал пот, но Шестой был доволен, что наконец выговорился. Может, от слов и есть какая-то польза. Часть его, такая же предательская, как Вати и ее компания, радовалась, что Патжи падет под мощью их механизмов.

С другой стороны, за ним придет черед и компании. Они не справятся с Верхними. Его народ. Весь мир.

Шестой стоял в тени деревьев, склонив голову. По щекам стекали капли пота. Затем он упал на колени, не обращая внимания на муравьиное гнездо в трех шагах. Сак зарылась в волосы. Наверху, в ветвях, неуверенно подал голос Кокерлий.

– Это ловушка, понимаете? – прошептал он. – У Верхних есть законы. Они не могут торговать с нами, пока мы не достигнем более высокого уровня развития. Как и взрослый человек не может с чистой совестью торговаться с ребенком, пока тот не повзрослеет. Вот почему они оставили механизмы, чтобы мы разобрались в них. Покойный представитель – всего лишь уловка. Механизмы должны были попасть к Вати.

Наверняка найдутся оставленные по недосмотру подсказки, чтобы мы могли на них научиться. И уже в ближайшем будущем мы построим что-то, похожее на их механизмы. Мы повзрослеем быстрее, чем должны. Во многом мы останемся доверчивыми, глупыми детьми, но законы Верхних разрешат им торговать с нами. И тогда они заберут эту землю.

Вот что ему надо было сказать. Невозможно защитить Патжи. Невозможно защитить авиаров. Невозможно защитить весь мир. Почему он не объяснил это?

Может, потому, что вряд ли бы это на что-то повлияло. Как сказала Вати, развитие неизбежно. Если можно назвать их будущее развитием.

Шестой не знал, что делать.

Сак снялась с плеча и тяжело полетела прочь. Он посмотрел ей вслед, затем выругался. Птица не стала приземляться поблизости. Хотя и летала с трудом, Сак продолжала взмахивать крыльями, пока не скрылась из вида.

– Сак? – позвал он.

Затем поднялся и, спотыкаясь, побрел вслед за авиаром. Идя на издаваемый Сак крик, он понял, что возвращается на северный берег. Через несколько мгновений он выбрался на пляж.

На камнях перед крепостью стояла Вати.

Шестой замялся на опушке джунглей. Она была одна, даже часовые ушли со стен. Неужели ее выгнали? Вряд ли. Траппер видел оставленную в воротах щель, через которую несколько человек наблюдали за Вати.

Сак опустилась на плечо Вати. Шестой нахмурился, протянул руку и дождался, когда Кокерлий на нее усядется. Затем спокойно зашагал по каменистому берегу, пока не остановился рядом с Вати.

Она переоделась в платье, хотя в волосах еще виднелись колтуны. От нее пахло цветами. А в глазах застыл ужас.

Они вместе путешествовали во тьме. Сражались с кошмарниками. Он видел ее в миг, когда они были на волосок от смерти, и даже тогда женщина не была так испугана.

– Что случилось?

Шестой с удивлением обнаружил, что охрип.

– Мы нашли инструкции в механизме, – прошептала Вати. – Целое руководство. Его якобы случайно оставили те, кто работал с прибором раньше. Оно на языке Верхних, но у меня же есть прибор…

– Который переводит с языка на язык.

– В руководстве подробно описано, как устроен механизм, – продолжила она. – Все настолько сложно, что я с большим трудом что-то понимаю, но там объясняются основы и сам принцип работы механизма, а не только управление им.

– И ты не рада? – спросил Шестой. – У вас же скоро появятся летающие машины. Гораздо раньше, чем можно было представить.

Она молча протянула руку. На ладони лежало брачное перо.

Вати сохранила его.

– Прежде чем что-то сделать, задай себе вопрос: а не слишком ли все просто? – прошептала Вати. – Когда я уходила, ты сказал, что это ловушка. А когда мы нашли инструкцию, я… Ох, Шестой. Они собираются поступить с нами так же, как мы поступаем с Патжи, верно?

Шестой кивнул.

– Мы потеряем все. Мы не можем с ними бороться. Они найдут оправдание и захватят авиаров. Все верно. Авиары используют червей. Мы используем авиаров. Верхние используют нас. Это неизбежно, да?

«Да», – подумал Шестой. Он открыл рот, чтобы подтвердить ее подозрения, но его прервал щебет Сак. Траппер нахмурился и огляделся вокруг. Из океанских вод поднимался остров. Высокомерный. Опасный.

Патжи. Отец.

И наконец спустя столько времени Шестой все понял.

– Нет, – прошептал он.

– Но…

Он расстегнул карман и долго в нем рылся.

В конце концов он нашел то, что искал. От пера остался один лишь стержень. Перо из брачного наряда авиара много лет назад дал ему дядя, когда Шестой впервые попался в ловушку на Сори. Он поднял перо перед лицом, вспоминая, что сказал ему дядя. Это поучение слышали все трапперы. «Вот символ твоего невежества. Ничто не достается легко и просто».

Вати подняла свое перо. Старое и новое, рядом.

– Нет, они нас не получат, – повторил Шестой. – Мы разгадаем все их ловушки и не попадемся на их уловки. Отец лично учил нас, готовя к этому дню.

Вати посмотрела на его перо, затем перевела взгляд на него.

– Ты правда так думаешь? – спросила она. – Они хитры.

– Может, и так, – ответил он. – Но они никогда не жили на Патжи. Мы соберем всех трапперов. Мы не позволим поработить нас.

Вати неуверенно кивнула. Казалось, ее страх немного отступил. Она повернулась и махнула своим людям, чтобы отворили ворота.

До Шестого снова донеслась волна человеческих запахов.

Вати бросила взгляд через плечо и протянула ему руку.

– Значит, ты поможешь нам?

У ее ног появился труп, и Сак защебетала, предупреждая. Опасность.

Да, впереди ждет много опасностей.

Но все равно Шестой сжал протянутую руку и вошел в крепость.

Постскриптум

Для тех, кто не знает, эта повесть была задумана на одном из подкастов «Writing Excuses». Мы участвовали в четырех эпизодах, где делились идеями, затем один из нас брал эту идею и писал по ней произведение. Первая сессия, которую провели для меня, получилась неудачной; мне просто не нравилась получающаяся история. Поэтому мы попытались снова, и вот результат.

Это единственное произведение в сборнике, где мир не был встроен в первоначальный план Космера. Тем не менее в схеме Космера я оставил себе место для нескольких миров, с которыми еще не определился, – я знал, что со временем мне захочется рассказать историю, не подходящую для планеты, где есть Осколок. Наш подкаст в прямом эфире был посвящен не только произведению по Космеру, но, пока я прорабатывал сюжет, меня заинтересовала идея симбиоза (в новом смысле) в отношении Инвеституры Космера.

Я просто влюбился в эту идею и получившуюся повесть. Наверняка мы еще встретимся с обитателями этой планеты, хотя пока в планах нет рассказов или романов в этом мире. Как намекают книги про Алькатраса и культуру рогоедов в «Архиве Буресвета», меня сильно интересует полинезийская культура. Идея путешествий по плещущимся волнам никак не покидала меня, а возможность написать о персонаже, который отправляется в одиночку в океан, изолированный от других людей всеми мыслимыми способами, щекотала воображение. И, учитывая, что обычно мои персонажи очень разговорчивы, я с радостью попробовал описать новый типаж, Шестого. По времени развития событий эта повесть опережает все остальные в этой подборке. Так что к тому времени, когда Крисс составляла вступление к системе, события этой повести еще не произошли.

Если вы хотите познакомиться с подкастами в печатном виде, а также с ранними набросками повести, их можно найти (вместе с тремя произведениями, написанными другими гостями «Writing Excuses», а именно Мэри Робинетт Коваль, Дэном Уэллсом и Говардом Тайлером) в сборнике под названием «Shadow Beneath».

Рошарская система

Рошарская система[61]

Рошар (в полной мере отражая всеобъемлющую самоуверенность местных жителей, это название относится к системе в целом, планете и главному континенту на ней) представляет собой оживленное место. Если Скадриальская система выглядит пустой, то эта всегда казалась мне переполненной. На внешних границах толпится ряд огромных газовых гигантов, – впрочем, непосредственно их никто не наблюдал, поскольку в Шейдсмаре они проявляются лишь незначительным образом.

В обитаемой зоне находятся целых три колоссальные планеты, и все они в той или иной степени населены. Есть Ашин, горящая планета, которая давным-давно пережила катаклизм. Люди здесь живут на клочках поверхности, годных для существования, включая знаменитые плавучие города. Самый дальний мир из трех – Брейз, – несмотря на холодный и негостеприимный для людей климат, стал домом для целой экосистемы осознавших себя Расщепленных Осколков. (На местном жаргоне их назвали бы спренами.) Полагаю, есть вероятность того, что некоторые из них на самом деле Когнитивные тени, но исследования здесь трудны и опасны, поэтому пока воздержусь от теоретизирования.

Ключевой в системе является, конечно же, средняя планета – сам Рошар. Его гравитация составляет 0,7 от космерского стандарта, размер – 0,9; кроме того, он обладает средой с высоким содержанием кислорода. Рошар представляет собой средоточие многообразной и уникальной экологии, которая включает впечатляющую мегафауну и захватывающие симбиотические отношения между существами (как гуманоидными, так и нет). Здесь также присутствуют Расщепленные Осколки Инвеституры.

Больше всего поражает воображение связь между людьми и осознавшими себя спренами, лежащая в основе магии связывания потоков. Эта магия всецело опирается на естественную физику, причем спрены являются персонификациями самих сил природы (здесь они именуются потоками). Гравитация, осевая сила, поверхностное натяжение… Эти концепции – а с ними и более абстрактные понятия вроде трансформации и переноса – оживают на Рошаре.

Однако подобная закономерность (я говорю о возникновении уз между спреном и человеком) представляет собой лишь логическое продолжение того, что уже существует в природе планеты. Здешние гигантские ракообразные вырастают до невероятных размеров, не будучи раздавлены собственным весом, не только благодаря условиям среды обитания, но и вследствие симбиотических отношений со спренами. Некоторые животные аналогичным образом обретают способность летать, и существует даже раса, подобная лошадям, которые – опять же благодаря связи со спренами – приспособились к жизни на планете и осознали себя в достаточной степени, чтобы называться почти разумным видом.

Не стану рассказывать о взаимосвязях, пронизывающих необычную экологию Рошара, поскольку эта тема слишком обширна для рассмотрения в подобном простом обзоре. Тем не менее путешественникам следует знать о бурях, бушующих на поверхности планеты. Жизнь на Рошаре на протяжении тысячелетий формировалась под воздействием мощных, интенсивных стихийных проявлений, чью опасность невозможно переоценить.

Эти бури – а также многие спрены, – по моему мнению, возникли еще до появления Осколков Чести и Культивации. Тем не менее присутствие Осколков изменило и преобразило природу планеты до такой степени, что трудно различить, что появилось до их возникновения, а что представляет собой более молодой феномен. Несомненно, многие спрены, которые сейчас существуют на планете, появились на свет вследствие трений между Честью, Культивацией и Враждой.

Вражда. Имейте в виду, что в настоящее время система представляет собой обиталище Осколка Вражды как в Физической, так и в Когнитивной реальностях. Этот Осколок, несомненно, спровоцировал Расщепление Преданности, Владычества, Чести и, возможно, других по всему Космеру.

Посетители Рошара должны знать, что здесь огонь ведет себя необычно из-за среды с высоким содержанием кислорода, – полагаю, в том числе и по этой причине еще на заре существования гуманоидной цивилизации был разработан альтернативный источник света. Имейте в виду, что относительно длины и времени, упомянутых в эссе и рассказах о мире, обычно используются локальные единицы измерения. Рошарский год длиннее космерского стандартного, а рошарский фут – больше. Временами на этой могучей и величественной планете ураганов трудно не ощущать себя очень маленьким.

Гранетанцор[62]

Эта история происходит после романа «Слова сияния» и со держит спойлеры к нему.

1

Крадунья приготовилась стать крутой.

Она мчалась по широкому полю на севере Ташикка, в неделе с небольшим пути от Азимира. Все вокруг заросло бурой травой высотой в пару футов. Редкие деревья были высокими, их стволы представляли собой переплетение лоз, а ветви торчали скорее наверх, чем в стороны.

У деревьев было какое-то официальное название, но все, кого Крадунья знала, называли их падунцами из-за пружинистых корней. В бурю эти растения падали плашмя и просто лежали. Потом они снова вставали торчком, словно грубый жест, брошенный пролетающему мимо ветру.

Бегущая Крадунья спугнула стайку секирланей, которые паслись неподалеку; тощие существа отпрыгнули на четырех лапках, прижав две передние клешни к туловищу. Хорошая еда, эти зверики. Панцирей почти нет. Но в эту минуту Крадунья была не в настроении питаться.

Она удирала.

– Госпожа! – позвал Виндль, ее ручной Приносящий пустоту.

Он принял форму лозы, растущей на земле рядом с ней на сверхбыстрой скорости, подстраиваясь под ее темп. Сейчас у него не было лица, но он все равно мог говорить. Увы и ах.

– Госпожа, – взмолился он, – неужели мы не можем просто вернуться?

Нетушки.

Крадунья стала крутой. Она зачерпнула ту силу, что была внутри, – силу, что заставляла ее светиться. Сделала подошвы собственных ступней гладкими и, прыгнув, перешла к скольжению.

Внезапно трение полностью исчезло. Крадунья скользила по полю, словно по льду. Травинки вокруг нее от испуга сворачивались и ныряли в каменные норы, словно кто-то дергал их снизу. От этого заросли впереди Крадуньи клонились непрерывной волной.

Она неслась все дальше, ветер отбрасывал назад длинные черные волосы, дергал просторную верхнюю рубашку, которую она носила поверх более облегающей нижней, коричневой и заправленной в свободные брюки с отворотами.

Она скользила и чувствовала себя неудержимой. Рядом был лишь ветер. Маленький спрен ветра, похожий на летящую по воздуху белую ленту, увязался следом.

А потом Крадунья врезалась в камень.

Дурацкий камень не шелохнулся – он прилип к земле из-за пучков мха, которые росли под такими штуковинами, цеплялись за них и делали неподвижными укрытиями от ветра. От боли в ступне перед глазами все вспыхнуло, Крадунья кувыркнулась в воздухе и ударилась лицом о твердую поверхность.

Рефлекторно сделав лицо крутым, она продолжила скользить вперед, упираясь щекой в землю, пока на пути не возникло дерево. Там-то Крадунья наконец остановилась.

Падунец неторопливо рухнул, прикинувшись дохлым. Он ударился о каменистую почву, шелестя листвой и ветками.

Крадунья села, потирая лицо. Она порезала ступню, но круть стянула края дыры и быстренько ее исцелила. Лицо даже не сильно болело. Когда часть тела становилась крутой, Крадунья не терлась о то, к чему прикасалась, а просто… скользила по нему.

И все равно она чувствовала себя глупо.

– Госпожа, – сказал Виндль, прорастая рядом с ней.

Его тело из лоз было похоже на зелень, которую богатеи выращивают на своих домах, прикрывая недостаточно роскошные части жилища. Только вот из него по всей длине торчали кристаллики. В самых неожиданных местах, словно ногти на лице.

Когда он двигался, то не извивался, как небесный угорь. Он действительно рос, оставляя за собой длинный шлейф из лоз, которые вскоре кристаллизировались и превращались в пыль. Приносящие пустоту были странными существами.

Он обвился вокруг самого себя, как будто канат, который сматывают в бухту, и превратился в небольшую башню из лоз. А потом что-то выросло наверху: лицо из лоз, листьев и самосветов. Оно заговорило, шевеля губами:

– Ох, госпожа. Может, хватит тут забавляться, умоляю? Нам нужно вернуться в Азимир!

– Вернуться? – Крадунья встала. – Да мы только что оттуда удрали!

– Удрали! Из дворца?! Госпожа, вы были почетной гостьей императора! У вас было все, что душе угодно, – и еда, и…

– Вранье, – заявила она, уперев руки в бока. – Они думали, я не уразумею, что к чему. Меня собирались сожрать!

Виндль запнулся. Для Приносящего пустоту он был не таким уж страшным. Наверное, он был из тех Приносящих пустоту, над которыми все прочие потешаются из-за пристрастия к дурацким шапкам. Из тех, кто вечно лезет к другим с замечаниями и объясняет, какой вилкой надо пользоваться, когда садишься перекусить человеческой душой.

– Госпожа, люди не едят других людей. Вы же были там гостьей!

– Да, но почему? Они дали мне слишком много всякой всячины.

– Вы спасли императору жизнь!

– Этого должно было хватить на несколько дней халявы, – отрезала она. – Я как-то вытащила одного парня из тюряги, и он разрешил мне целых пять дней жить в своем логове бесплатно, да еще и хороший носовой платок подарил. Вот это щедрость. А то, что азирцы позволили мне оставаться у них столько, сколько захочу? – Она помотала головой. – Им что-то от меня было нужно. Есть только одно объяснение. Эти ледащие хотели меня съесть.

– Но…

Крадунья снова бросилась бежать. Каменная почва, испещренная травяными норками, приятно холодила пальцы ног. Она была босиком. Что хорошего в обуви? Во дворце ей предлагали груды туфель. И хорошей одежды – большущих, удобных накидок и одеяний. Внутри их можно было потеряться. В кои-то веки удалось поносить что-то мягкое.

Потом азирцы начали приставать с вопросами. Почему бы ей не взять несколько уроков и не научиться читать? Они были благодарны за то, что она сделала для Гокса, который теперь стал Верховным Акасиксом – такой причудливый титул носил правитель Азира. Они сказали, что за службу ей полагаются наставники. Она сможет научиться правильно носить такие одеяния, а еще писать.

Это начало грызть Крадунью. Если остаться, сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет быть собой? Прежде чем ее сожрут, а место займет другая девушка? С похожим лицом, но в то же время совсем иная?

Она снова попыталась использовать свою круть. Во дворце поговаривали о возрождении древних сил. О Сияющих рыцарях. О связывании природных сил – так называемых потоков.

«Я буду помнить о тех, кого забыли».

Крадунья, прибегнув к силе, сделалась гладкой, затем проскользнула по земле на несколько футов, прежде чем споткнуться и полететь кувырком в траву.

Она стукнула кулаком по камням. Дурацкая земля. Дурацкая круть. Разве можно стоять столбом, когда ноги скользкие – похлеще, чем от масла? Надо вернуться к перемещению на коленках, загребая ладонями. При этом у нее получалось сохранять равновесие и рулить с помощью рук. Она была словно маленький краб, шустро ползающий туда-сюда.

«Они были элегантны и красивы, – поведал ей Мрак. – Могли проехаться по тончайшей веревке, перескакивать с крыши на крышу легко, будто в танце, двигаться, словно ленточка на ветру…»

Мрак, человек-тень, который преследовал ее, сказал все это во дворце, вспоминая о тех, кто – давным-давно – использовал силы, подобные силам Крадуньи. Возможно, он лгал. В конце концов, в то время он готовился убить ее.

Впрочем, зачем ему лгать? Он обращался с Крадуньей насмешливо, как с пустым местом. Бесполезным ничтожеством.

Она стиснула зубы и встала. Виндль все еще что-то говорил, но она проигнорировала его и побежала через пустынное поле так быстро, как только могла, вспугивая траву. Она достигла вершины небольшого холма, затем прыгнула и покрыла ступни крутью.

Тут же начала скользить. Воздух! Воздух, от которого она отталкивалась при движении, сдерживал ее. Крадунья зашипела, затем покрыла силой всю себя.

Скользя вниз по склону холма, она повернулась боком – и рассекла ветер. Теперь воздух как будто потерял ее из вида. Даже солнечный свет, казалось, таял, не достигая ее кожи. Она была здесь и одновременно не здесь, в промежутке между двумя местами. Не в воздухе, не на земле. Превратилась в чистое движение, такое быстрое, что трава не успевала спрятаться. Трава струилась вокруг Крадуньи, и круть не давала стебелькам коснуться тела.

Ее кожа засветилась, испуская завитки дымчатого света. Крадунья рассмеялась, достигнув подножия небольшого холма. Там она перепрыгнула через несколько валунов.

И впечаталась лицом в другое дерево.

Пузырь силы вокруг нее лопнул. Дерево опрокинулось – и на всякий случай два рядом с ним последовали примеру. Возможно, они подумали, что упустили из вида нечто важное.

Когда Виндль нашел Крадунью, она улыбалась, как дурочка, и смотрела на солнце, распростертая на стволе дерева, переплетя руки с ветвями. Единственный золотой спрен славы в форме шара кружился над нею.

– Госпожа? О, госпожа. Вы были счастливы во дворце. Я же видел!

Она не ответила.

– И император, – продолжал Виндль. – Он будет скучать! Вы даже не сказали ему, что уходите!

– Я оставила записку.

– Записку? Вы научились писать?

– Клянусь бурей, нет. Я съела его ужин. Прямо из-под крышки подноса, который собирались отнести в его покои. Гокс поймет, что это значит.

– Я нахожу это сомнительным, госпожа.

Она поднялась с поваленного дерева и потянулась, затем сдула волосы с глаз. Может быть, ей тоже под силу танцевать по крышам, кататься на веревках или… как там? Сотворить ветер? Да уж, такое у нее наверняка получится. Крадунья спрыгнула с дерева и продолжила путь через поле.

К несчастью, ее желудок мог кое-что поведать о том, как много крути она использовала. Она зависела от еды сильнее, чем большинство людей. Она могла черпать круть из всего, что ела, но, как только сила иссякала, Крадунья утрачивала возможность сделать что-нибудь невероятное, пока не утолит голод.

В животе жалобно заурчало. Ей нравилось воображать, что брюхо ее ужасно проклинает, и она принялась рыться в карманах. Сегодня утром закончилась еда в дорожном мешке – она прихватила с собой много! Но разве она не отыскала сосиску на дне, перед тем как выбросить сам мешок?

А, ну да. Она ее съела, наблюдая за речными спренами несколько часов назад. Крадунья все равно порылась в карманах, однако обнаружила только носовой платок, в который завернула большую стопку лепешек, прежде чем сунуть их в мешок. Она запихнула часть носового платка в рот и принялась жевать.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Можли оштаца крошки, – пробубнила она, не вытаскивая платок.

– Вам не следовало так много заниматься связыванием потоков! – Он вился по земле рядом с ней, оставляя след из лоз и кристаллов. – И мы должны были остаться во дворце. О, ну как подобное могло случиться со мной? Я бы сейчас работал в саду. У меня были великолепнейшие стулья!

– Штуля? – переспросила Крадунья, останавливаясь.

– Да, стулья. – Виндль свернулся в катушку рядом с Крадуньей, образуя лицо, которое склонилось к ней. – Находясь в Шейдсмаре, я собрал великолепнейшую коллекцию душ стульев с вашей стороны! Я выращивал их, превращал в прекрасные кристаллы. У меня было несколько «Винстелей», хороший «Шобер», настоящая коллекция гнутых спинок, даже один-два трона!

– Т’врщивал штуля?

– Ну конечно, я выращивал кресла, – сказал Виндль. Его тело-лоза соскочило с катушки и последовало за Крадуньей, которая снова зашагала вперед. – А с чем еще мне возиться в саду?

– Сраштеньми.

– С растениями? Ну, они у нас в Шейдсмаре есть, но я же не какой-нибудь банальный садовник. Я художник! Я планировал целую выставку диванов, когда Круг избрал меня для этой ужасной обязанности.

– Мгбы чусться пльщенм.

– Вы не могли бы вынуть это изо рта? – рявкнул Виндль.

Крадунья так и сделала.

Виндль обиженно запыхтел. Как могло пыхтеть мелкое существо из лоз, Крадунья не знала. Но он делал это постоянно.

– Итак, что вы хотели сказать?

– Да так, чушь. Просто хотела посмотреть, как ты ответишь.

Она засунула в рот другую сторону платка и принялась сосать и его.

Они продолжили путь, и Виндль, вздыхая, бормотал что-то о садоводстве и своей жалкой жизни. Он определенно был странным Приносящим пустоту. Если подумать, она никогда не видела, чтобы он проявлял хоть малейший интерес к поглощению чьей-то души. Может, он был вегетарианцем?

Они прошли через небольшой лес, на самом деле просто околесицу из деревьев, что было странным термином, так как она вроде никогда не находила в подобных местах никаких колес. Здешние деревья были даже не падунцами; те обычно росли крошечными рощицами, но каждое отдельно от других. У этих же ветви обвивались друг вокруг друга по мере роста и плотно переплетались, чтобы противостоять Великим бурям.

Самый толковый способ выстоять, не так ли? Всем вместе сплестись ветвями. Собраться с силами. Но Крадунья, она-то как раз была падунцом. Ни с кем не сплеталась, не путалась. Шла своей дорогой.

Да, именно такой она и была. Очевидно, поэтому ей и пришлось покинуть дворец. Нельзя прожить жизнь, каждое утро видя одно и то же. Надо продолжать двигаться, иначе люди поймут, кто ты, и начнут от тебя чего-то ждать. Еще шаг – и все, тебя съели с потрохами.

Крадунья остановилась среди деревьев, на тропинке, которую кто-то прорубил и поддерживал в порядке. Она посмотрела назад, на север, в сторону Азира.

– Это из-за того, что с вами случилось? – спросил Виндль. – Я не очень хорошо разбираюсь в людях, но думаю, что это было естественно, как бы странно все ни выглядело. Вы не ранены.

Крадунья прикрыла глаза от солнца. Если что-то менялось, оно было неправильным. Она должна была остаться прежней, а мир вокруг нее – измениться. Она об этом просила, не так ли?

Неужели ей солгали?

– Мы… возвращаемся? – с надеждой спросил Виндль.

– Нет, – ответила Крадунья. – Просто прощаюсь.

Засунув руки в карманы, она развернулась и продолжила путь среди зарослей.

2

Йеддо был одним из тех городов, которые Крадунья всегда хотела посетить. Он находился в Ташикке, странном краю даже по сравнению с Азиром. Местные жители всегда казались ей слишком вежливыми и сдержанными. А еще они носили одежду, из-за которой было трудно судить, что у человека на уме.

Но все твердили, что Йеддо надо увидеть собственными глазами. Это было место, больше всего похожее на Сесемалекс-Дар – в который, учитывая, что там почти миллиард лет шла война, она вряд ли когда-нибудь попадет.

Уперев руки в бока и глядя сверху вниз на город Йеддо, она поймала себя на том, что соглашается с молвой. Зрелище было что надо. Азирцам нравилось считать себя великими, но они всего лишь покрывали здания бронзой, золотом или чем-то еще и делали вид, что этого достаточно. Что в таком хорошего? Металл лишь отражал ее собственную физиономию, которую она видела слишком часто, чтобы остаться под впечатлением.

А вот это было впечатляюще. Величественный город, вырезанный прямиком в ледащей земле.

Она слышала, как некоторые выпендрежники-писцы в Азире об этом рассказывали: дескать, город новый, построили его всего сотню-шмотню лет назад, наняв имперских осколочников из Азира. Воевать им не пришлось: вместо этого они рыли шахты, резали камень и все такое прочее. Очень практично. Все равно что использовать королевский трон в качестве табурета, чтобы дотянуться до чего-то на верхней полке.

Вот честно, зря на нее в тот раз наорали.

Так или иначе, здесь поработали осколочными клинками. Когда-то это была большая плоская равнина. Однако с высоты холма Крадунья видела сотни вырубленных в камне траншей. Они соединялись между собой, как огромный лабиринт. Некоторые траншеи были шире других, и вместе они образовывали подобие спирали, в центре которой возвышалось похожее на гору здание – единственная часть города, расположенная на поверхности равнины.

Наверху, в промежутках между траншеями, люди трудились на полях. Там почти не было строений, все пряталось внизу. И люди жили в этих траншеях, которые, казалось, были в два или три этажа глубиной! Как же там все не смывало во время сильных бурь? Правда, строители прорезали еще и большие каналы, ведущие прочь из города, – в них, похоже, никто не жил, так что вода могла спокойно уходить. Все-таки это не казалось безопасным, но выглядело здорово.

Крадунья сумеет отлично спрятаться в этом городе. В конце концов, именно поэтому она сюда и пришла. Чтобы спрятаться. Ничего больше. Никаких других причин.

В Йеддо не было крепостных стен, но вокруг него высилось несколько сторожевых башен. Тропа, по которой следовала Крадунья, спускалась с холмов и соединялась с более широкой дорогой, которая в конце концов привела к очереди людей, ожидающих разрешения войти в город.

– Как, во имя Рошара, им удалось вырубить так много камня! – сказал Виндль, образуя рядом с ней кучу лоз – изогнутую колонну, которая достигала талии Крадуньи. Его лицо было обращено в сторону города.

– Осколочные клинки, – объяснила она.

– А-а. Хм-м-м. Эти. – Он неловко пошевелился; лозы с хрустом потерлись друг о друга. – Ну да. Эти.

Она сложила руки на груди:

– Не добыть ли мне такой же, а?

Виндль, как ни странно, громко застонал.

– Я подумала, – объяснила она, – что у Мрака есть один, верно? Он орудовал клинком, когда пытался убить меня и Гокса. Так что я должна подыскать себе такую же штуковину.

– Да-да, – проворчал Виндль, – вы именно это должны сделать! Давайте заскочим на рынок и купим легендарное, всемогущее оружие из мифов и преданий, которое стоит больше, чем многие королевства! Я слышал, на востоке в конце весеннего сезона их продают целыми бушелями.

– Заткнись, Приносящий пустоту. – Она посмотрела на лицо из спутанных лоз. – Ты что-то знаешь об осколочных клинках, верно?

Лозы слегка завяли.

– Точно знаешь. Выкладывай. Что тебе известно?

Он покачал головой из лоз.

– Говори, – грозно потребовала Крадунья.

– Это запрещено. Вы должны все обнаружить самостоятельно.

– Я так и делаю. Обнаруживаю. Через тебя. Говори, или я тебя укушу.

– Что?!

– Я тебя укушу, – повторила она. – Я буду грызть тебя, Приносящий пустоту. Ты ведь лоза, верно? Я ем растения. Иногда.

– Даже если предположить, что мои кристаллы не сломают вам зубы, моя масса вас не насытит. Я рассыплюсь в пыль.

– Речь не о насыщении. Речь о пытках.

Виндль удивительным образом ответил ей прямым взглядом странных кристаллических глаз.

– Честно говоря, госпожа, я не думаю, что вы на такое способны.

Она зарычала, и он еще больше поник, но секрет не открыл. Эх, буря его побери. Было приятно видеть, что у него есть хребет… или что там у растений вместо хребта? Кора?

– Ты должен слушаться меня, – заявила Крадунья, засовывая руки в карманы и направляясь по тропинке к городу. – Ты не следуешь правилам.

– Совсем наоборот, – сказал он с раздражением. – Просто вы их не знаете. И должен довести до вашего сведения, что я садовник, а не солдат, поэтому не позволю бить людей с моей помощью.

Она остановилась:

– Зачем мне бить кого-то с твоей помощью?

Он так сильно увял, что, считай, сморщился.

Крадунья вздохнула и продолжила путь, Виндль поспешил за ней. Они вышли на широкую дорогу, которая поворачивала к башне – воротам города.

– Итак, – сказал Виндль, когда они миновали повозку, запряженную чуллами, – мы все это время направлялись сюда? В город, высеченный в земле?

Крадунья кивнула.

– Могли бы мне сказать, – сказал Виндль. – Я боялся, что нас застигнет снаружи буря!

– Но почему? Дождя больше нет.

Сезон Плача, как ни странно, прекратился. Потом начался вновь. И опять прервался. Все это больше смахивало на череду обычных погодных перемен, чем на очень долгую и спокойную Великую бурю.

– Не знаю, – ответил Виндль. – Что-то не так, госпожа. В мире что-то происходит. Я это чувствую. Вы слышали, что король алети написал императору?

– О грядущей новой буре? Которая дует не в ту сторону?

– Да.

– Мамзели сказали, это глупости.

– Мамзели?

– Люди, которые околачиваются вокруг Гокса, все время с ним разговаривают, говорят ему, что делать, и пытаются натянуть на меня халат.

– Визири! Главные чиновники Азирской империи и советники Верховного Акасикса!

– Ага. Все время машут руками и корчат рожи. Мамзели. Во всяком случае, они думали, что этот сердитый малый…

– …Великий князь Далинар Холин, фактический король Алеткара и на сегодня самый могущественный военачальник в мире…

– …Все выдумал.

– Может быть. Но вы разве ничего не чувствуете? Не ощущаете, как нечто зарождается где-то там?

– Далекий гром, – прошептала Крадунья, глядя на запад, мимо города, в сторону гор на горизонте. – Или… то чувство, когда кто-то роняет кастрюлю, и ты видишь, как она падает, и готовишься к грохоту, который она издаст, едва ударится об пол.

– Значит, все-таки ощущаете.

– Возможно, – сказала Крадунья. Тележка с чуллами прокатилась мимо. Никто не обращал на нее внимания – впрочем, как всегда. И никто не мог видеть Виндля, кроме нее, потому что она была особенной. – Разве твои друзья – Приносящие пустоту не знают об этом?

– Мы никакие не… Крадунья, мы спрены, но мой вид – спрены Культивации – не слишком важен. У нас нет ни собственного королевства, ни даже городов. Мы решили связать себя с людьми только потому, что криптики, спрены Чести и прочие перешли от слов к делу. О, мы прыгнули прямо в стеклянное море ногами вперед, но едва знаем, что делаем! Все, кто имел хоть малейшее представление о том, как надо поступать, умерли столетия назад!

Он вырос на дороге рядом с Крадуньей, пока они шли следом за повозкой с чуллами, которая дребезжала, тряслась и подпрыгивала.

– Все неправильно, и ничто не имеет смысла, – продолжал Виндль. – Насколько я понимаю, связь с вами должна быть более трудной, чем оказалось на самом деле. Воспоминания приходят ко мне – иногда смутно, но я помню все больше и больше. Мне не пришлось столкнуться с той травмой, которую все предвещали. Это может быть из-за ваших… уникальных обстоятельств. Но, госпожа, прислушайтесь ко мне, когда я говорю, что грядет нечто важное. Это было неподходящее время, чтобы покинуть Азир. Там мы были в безопасности. Нам понадобится охрана.

– Нет времени, чтобы вернуться.

– Нет. Скорее всего, нет. По крайней мере, впереди есть укрытие.

– Да. Если Мрак нас не прикончит.

– Мрак? Тот самый неболом, который напал на вас во дворце и чуть не убил?

– Да, – сказала Крадунья. – Он сейчас в городе. Разве ты не слышал, как я жаловалась, что мне нужен осколочный клинок?

– В городе… в Йеддо, куда мы идем прямо сейчас?

– Ага. У мамзелей есть люди, которые следят за сообщениями о нем. Прямо перед нашим уходом пришла записка, в которой говорилось, что его видели в Йеддо.

– Подождите. – Виндль рванулся вперед, оставляя за собой след из лоз и кристаллов. Он вырос в задней части телеги, свернувшись кольцом на доске перед Крадуньей. Спрен скорчил гримасу, глядя на нее. – Так вот почему мы так внезапно ушли? Вот почему мы здесь? Вы преследуете этого монстра?

– Конечно нет, – сказала она, держа руки в карманах. – Это было бы глупо.

– А вы не глупая.

– Нет.

– Тогда зачем мы здесь?

– У них тут есть блины, – сказала она, – и в них заворачивают всякие штуки. Считается, что это очень вкусно, и едят их во время Плача. Десять разновидностей. Я собираюсь украсть по одной штуке каждого.

– Вы проделали весь этот путь, отказались от роскоши, чтобы съесть несколько блинов.

– Очень крутых блинов.

– Несмотря на то что здесь находится божественный осколочник – мужчина, который пошел на многое, чтобы попытаться казнить вас.

– Он хотел помешать мне использовать силы, – сказала Крадунья. – Его видели и в других местах. Мамзели это проверили; они следят за ним как зачарованные. Все не сводят глаз с того лысого парня, который собирает головы королей, но наш знакомый тоже убивал по всему Рошару. Маленьких людей. Тихих людей.

– И зачем же мы сюда прибыли?

Она пожала плечами:

– Да вроде местечко не хуже прочих.

Он позволил себе соскользнуть с повозки.

– В строгом смысле слова, это место не лучше любого другого. Оно заметно хуже с точки зрения…

– Уверен, что я не могу тебя съесть? – перебила она. – Это было бы очень удобно. У тебя куча лишних отростков. Может, я отгрызу парочку.

– Уверяю вас, госпожа, вы найдете этот опыт совершенно непривлекательным.

Она хмыкнула, в животе заурчало. Вокруг вились спрены голода: маленькие коричневые штучки с крыльями. Ничего удивительного. Многие из тех, кто стоял в очереди, привлекали этих существ.

– У меня две силы, – сказала Крадунья. – Могу скользить повсюду, когда я крутая, и могу выращивать всякое. Выходит, я могу вырастить что-нибудь для себя и съесть?

– Почти наверняка количество буресвета, затраченного на выращивание, окажется меньше полученного от пропитания, как это определено законами Вселенной. И прежде чем вы что-то скажете: это законы, которые даже вы не в силах игнорировать. – Он помолчал. – Я так думаю, что не в силах. Кто знает, чего ждать, когда в деле замешана… такая, как вы?

– Я особенная, – подтвердила Крадунья, останавливаясь, когда они наконец достигли хвоста очереди из людей, ожидающих разрешения попасть в город. – И еще голодная. Прямо сейчас скорее голодная, чем особенная.

Она высунула голову из очереди. Несколько стражников стояли у наклонного въезда в город, а с ними – писцы, одетые в странные ташиккские одежды. Это были такие дли-и-и-инные куски ткани, в которые они заворачивались с головы до пят. Для цельного куска задача была действительно сложная: ткань обвивалась вокруг ног и рук по отдельности, но иной раз также оборачивалась вокруг талии, чтобы создать своего рода юбку. Эти одежды носили и мужчины, и женщины, но стражники одевались иначе.

Они определенно не торопились впускать людей. А ожидающих было очень много. Здесь были макабаки, с темными глазами и кожей – темнее коричневатого загара Крадуньи. И многие ожидающие были семьями в заурядных азирских нарядах. Брюки, грязные юбки, некоторые с узорами. Вокруг роились спрены истощения и голода в достаточном количестве, чтобы быть докучливыми.

Она ожидала увидеть здесь в основном торговцев, а не целые семьи. Кто все эти люди?

В животе заурчало.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Тише, – сказала она. – Я слишком голодна, чтобы разговаривать.

– Вы…

– Хочу ли я есть? Да. Так что заткнись.

– Но…

– Держу пари, у этих стражников есть еда. Люди всегда подкармливают стражников. Те не смогут нормально бить кого-нибудь по башке, если не поедят как следует. Это факт.

– Или, если позволите сделать встречное предложение, вы могли бы купить немного еды на те сферы, которые выделил вам император.

– Я их не взяла.

– Вы не… вы не взяли с собой деньги?!

– Выкинула их, когда ты отвлекся. Нельзя ограбить того, у кого нет денег. Таскать сферы с собой – просто напрашиваться на неприятности. Кроме того… – Она прищурилась, наблюдая за стражниками. – Только у богатеев бывают деньги. Мы, нормальные люди, должны жить по-другому.

– Значит, теперь вы нормальная.

– Конечно, – ответила она. – Это все остальные такие странные.

Не успел он ответить, как она нырнула под фургон, запряженный чуллами, и начала тайком пробираться к началу очереди.

3

– Талью, значит? – спросила Хаука, поднимая брезент, прикрывавший подозрительную кучу зерна. – Из Азира?

– Да, конечно, офицер. – Человек, сидевший на передке фургона, заерзал. – Я всего лишь скромный фермер.

«Без мозолей, – мысленно отметила Хаука. – Скромный фермер, который может позволить себе прекрасные лиафорские сапоги и шелковый пояс».

Хаука взяла копье и принялась тыкать в зерно тупым концом. Она не наткнулась ни на контрабанду, ни на спрятанных беженцев. Надо же, какой сюрприз.

– Мне нужно заверить ваши документы. Отодвиньте телегу в сторону.

Мужчина что-то проворчал, но подчинился, развернул телегу и начал подталкивать чулла задом наперед к месту рядом с постом охраны. Это было одно из немногих зданий, возведенных над городом, вместе с башенками неподалеку, откуда защитники могли осыпать стрелами любого, кто попытается захватить въезды или занять позицию для осады.

Фермер управлял телегой очень, очень осторожно – они находились рядом с выступом, откуда открывался вид на город. Иммигрантский квартал. Богатые сюда не заходили; только те, у кого не было документов. Или те, кто надеялся избежать пристального внимания.

Хаука свернула бумаги фермера и прошла мимо поста охраны. Оттуда доносились запахи; обед готовился, а это означало, что людям в очереди предстояло еще более долгое ожидание. Старый писец сидел на стуле неподалеку от двери. Ниссикану нравилось греться на солнышке.

Хаука поклонилась ему; Ниссикан был заместителем писца иммиграционной службы, дежурившим сегодня. Пожилой мужчина был с ног до головы закутан в желтую шикву, хотя лицевую часть он стянул вниз, обнажив морщинистую физиономию с ямочкой на подбородке. Они были на родине, а значит, необходимость скрываться перед Нан-Райлиси – врагом их бога – минимальна. Предположительно, здесь их защищал Таши.

Сама Хаука была одета в нагрудник, шапку, штаны и плащ с узором, описывающим ее семью и образование. Местные жители легко принимали азирцев вроде нее – в Ташикке было маловато собственных солдат, а ее рекомендательные письма подтвердил визирь из Азимира. Она бы получила аналогичную офицерскую должность в местной гвардии где угодно в районе Большого Макабаки, хотя ее документы ясно давали понять, что она не уполномочена для командования на поле боя.

– Капитан? – сказал Ниссикан, поправляя очки и глядя на бумаги фермера, которые она протянула. – Он отказывается платить по тарифу?

– Заплатил, деньги уже в сейфе. Но у меня остались подозрения. Он не фермер.

– Контрабанда беженцев?

– Проверила зерно и под телегой, – сказала Хаука, бросая взгляд через плечо. Мужчина расплылся в улыбке. – Это свежее зерно. Немного перезрелое, но съедобное.

– Тогда город будет рад получить его.

Писец был прав. Война между Эмулом и Тукаром накалялась. Конечно, так всегда говорили. Но за последние несколько лет все изменилось. Этот бог-король тукари… о нем ходили самые разные дикие слухи.

– Ну конечно! – вдруг воскликнула Хаука. – Ваша милость, держу пари, что этот человек побывал в Эмуле. Он грабил поля, в то время как все здоровые мужчины сражались с вторгшимся противником.

Ниссикан кивнул, потирая подбородок. Затем порылся в папке.

– Обложи его налогом как контрабандиста и скупщика краденого. Я думаю… да, это сработает. Тройной тариф. Я выделю дополнительные средства, их направят на питание беженцев согласно референдуму три семьдесят один ша.

– Спасибо, – сказала Хаука, расслабляясь и принимая бланки.

Что бы ни говорили о странной одежде и религии местных, в составлении четких гражданских постановлений они знали толк.

– У меня есть сферы для тебя, – прибавил Ниссикан. – Ты просила заряженные.

– Действительно!

– Мой кузен держал несколько в своей клетке – чистая удача, что он забыл о них, – когда разразилась та внезапная буря.

– Отлично, – сказала Хаука. – Обменяемся позже.

У нее была кое-какая информация, которая очень заинтересует Ниссикана. Здесь, в Ташикке, это средство расчета использовали так же часто, как и сферы.

Буря свидетельница, заполучить немного полных сфер будет неплохо. После Плача у большинства людей их не осталось, что было шквал как неудобно – городские законы запрещали открытый огонь. Поэтому она не могла читать по ночам, если только не отыскивала какие-нибудь заряженные сферы.

Хаука вернулась к контрабандисту, листая бланки.

– Нам нужно, чтобы вы оплатили этот тариф, – сказала она, протягивая бумаги. – А потом еще и этот.

– Разрешение на укрывательство краденого! – воскликнул мужчина. – И контрабанда! Это грабеж!

– Да, слово верное. Относительно того, что уже случилось.

– Вы не сможете доказать такие утверждения, – заявил он, хлопнув по бланкам рукой.

– Конечно, – сказала она. – Если бы я могла доказать, что вы незаконно пересекли границу с Эмулом, ограбили поля славных трудолюбивых людей, пока они сражались, а затем привезли зерно сюда без надлежащих разрешений, я бы просто все конфисковала. – Она наклонилась к нему. – Ты легко отделался. Мы оба это знаем.

Он встретился с ней взглядом, затем нервно отвел глаза и начал заполнять бланки. Хорошо. Сегодня никаких проблем. Ей нравились дни без неприятностей. Это…

Хаука застыла. Брезент на повозке мужчины зашуршал. Нахмурившись, Хаука отбросила его и обнаружила… девчонку по шею в зерне. У незнакомки была светло-коричневая кожа – как у реши или, может быть, гердазийки, – и, вероятно, ей было одиннадцать или двенадцать лет. Она широко улыбнулась Хауке.

Раньше ее там не было.

– Эта дрянь, – сказала девочка по-азирски с полным ртом сырого зерна, – ужасна на вкус. Я думаю, именно поэтому мы сперва готовим из нее всякое и только потом едим. – Она с трудом сглотнула. – Есть чем запить?

Контрабандист вскочил на телегу, брызгая слюной и тыкая пальцем.

– Она портит мой товар! Она в нем плавает! Стража, сделайте что-нибудь! В моем зерне грязная беженка!

Просто великолепно. Кошмарная бумажная волокита по делу Хауке обеспечена.

– Убирайся оттуда, дитя. У тебя есть родители?

– Еще бы, – ответила девчушка, закатывая глаза. – У всех есть родители. Но мои уже померли. – Она склонила голову набок. – Чем это пахнет? Неужели… блинами, да?

– Конечно, – сказала Хаука, почуяв удобную минуту. – Блины в честь Солнечного дня. Ты получишь один, если…

– Спасибо! – Девчушка выскочила из зерна, которое брызнуло во все стороны; контрабандист вскрикнул.

Хаука попыталась схватить ребенка, но девочка каким-то образом вывернулась. Она перепрыгнула через руки Хауки и скакнула вперед.

И приземлилась на плечи стражницы.

Хаука запыхтела от неожиданного веса девчушки, которая спрыгнула с ее плеч и оказалась позади.

Хаука резко обернулась, потеряв равновесие.

– Таши! – воскликнул контрабандист. – Она наступила вам на шквальные плечи, офицер!

– Спасибо. Оставайся здесь. Никуда не уходи. – Хаука поправила шапку, затем бросилась за ребенком, который пронесся мимо Ниссикана, отчего тот выронил папки, и влетел в караульное помещение. Хорошо. Другого выхода из этого поста не было. Хаука, спотыкаясь, подбежала к двери, отложила копье и сняла с пояса дубинку. Она не хотела причинять боль маленькой беженке, но слегка припугнуть не помешает.

Девочка скользнула по деревянному полу, словно он был покрыт маслом, и прошмыгнула под столом, за которым обедали несколько писцов и двое стражников Хауки. Затем она выпрямилась и опрокинула стол набок, рассыпав еду по полу и заставив всех вскочить.

– Простите! – раздался ее голос из самого центра беспорядка. – Я нечаянно.

Ее голова высунулась из-за перевернутого стола: изо рта торчал блинчик.

– А на вкус неплохо…

Люди Хауки вскочили на ноги. Хаука пробежала мимо них, пытаясь обогнуть стол и схватить беженку. Ее пальцы коснулись руки девчушки, которая снова вывернулась, оттолкнулась от чего-то и скользнула между ног Реза.

Хаука снова рванулась вперед, пытаясь загнать девчушку в угол караульного помещения.

Та, в свою очередь, протянула руки вверх и протиснулась в единственное узкое окно. Хаука разинула рот. Вне всяких сомнений, оно было недостаточно велико для человека, даже маленького, чтобы пройти так легко. Стражница подскочила к окну, прижалась вплотную к стене и выглянула наружу. Сперва она ничего не увидела, потом сверху высунулась голова девчушки – она каким-то образом забралась на крышу.

Темные волосы беженки развевались на ветру.

– Эй, – сказала она. – Что это был за блинчик? Я должна попробовать все десять видов.

– Вернись сюда, – потребовала Хаука, протягивая руку, чтобы схватить девчушку. – Тебя не оформили как иммигрантку.

Голова девчушки исчезла, и на крыше послышались шаги. Хаука выругалась и выбралась наружу, сопровождаемая двумя стражниками. Они обыскали крышу небольшого сторожевого поста, но ничего не нашли.

– Она снова здесь! – крикнул изнутри кто-то из писцов.

Через мгновение девчушка уже выскользнула наружу, держа по блинчику в каждой руке и еще один во рту. Миновав стражников, она поспешила к телеге контрабандиста, который уже спустился и разглагольствовал о том, что его зерно испортили.

Хаука прыгнула, чтобы схватить ребенка, – и на этот раз ухитрилась поймать ее за ногу. К несчастью, двое стражников тоже потянулись к девчушке и споткнулись, упав беспорядочной кучей на Хауку.

Но она не сдавалась. С трудом дыша от тяжести на спине, Хаука крепко вцепилась в ногу хулиганки. Она подняла глаза, сдерживая стон.

Беженка сидела на камне перед ней, склонив голову набок. Она запихнула блинчик в рот, затем потянулась назад – прямиком к крюку, которым телега крепилась к чуллу. Она постучала по нижней части крюка, и тот выскочил из паза без малейшего сопротивления.

«О, клянусь бурей, нет!»

– Прочь от меня! – закричала Хаука, отпуская девчушку и отталкивая мужчин. Глупый контрабандист в замешательстве попятился.

Повозка покатилась к уступу позади, и стражница усомнилась, что деревянный забор удержит ее от падения. Ощутив внезапный прилив энергии, Хаука подскочила к повозке и схватила ее за бок. Тяжелая штуковина поволокла стражницу следом за собой, и ей привиделась жуткая картина: повозка падает с карниза в город, на беженцев из иммигрантского квартала.

Повозка, однако, медленно накренилась и замерла. Хаука, пыхтя, подняла взгляд, упираясь ногами в камни и держась за край злосчастной телеги. Она не смела разжать хватку.

Девчушка была там, на вершине горы зерна – доедала последний блинчик.

– И впрямь вкуснятина.

– Тук-пирожок, – сказала измученная Хаука. – Их едят для процветания в будущем году.

– Тогда их надо есть постоянно, разве нет?

– Наверное.

Беженка кивнула, шагнула в сторону и пинком открыла заднюю дверцу повозки.

Зерно с шуршанием заскользило наружу.

Это была самая странная вещь, которую Хауке случалось видеть. Гора зерна превратилась в жидкость, вытекающую из повозки, хотя уклон был слабый. А еще зерно… ну… оно еле заметно светилось, когда вытекало и лилось дождем в город.

Девчушка улыбнулась Хауке.

Потом она спрыгнула вслед за потоком.

Хаука разинула рот, когда девчушка упала следом за зерном. Двое других стражников наконец достаточно очнулись, чтобы прийти на помощь, и схватились за тележку. Контрабандист кричал, спрены гнева кипели вокруг него, как лужи крови на земле.

Зерно колыхалось в воздухе и подымало тучи пыли, попадая в иммигрантский квартал. Он располагался далеко внизу, но Хаука была уверена, что слышит крики восторга и благодарности людей, которым на голову посыпалась еда.

Обезопасив тележку, Хаука шагнула на уступ. Беженки нигде не было видно. Вот буря. Она что, какой-то спрен? Хаука снова огляделась, но ничего не увидела, кроме странной черной пыли у ног. Ее унесло ветром.

– Капитан? – спросил Рез.

– Займись иммиграцией в течение следующего часа, Рез. Мне нужен перерыв.

Бури. Как, во имя Рошара, она объяснит случившееся в отчете?

4

Крадунья не должна была касаться Виндля. Приносящий пустоту все время говорил что-то вроде: «Мое присутствие в этом мире недостаточное, даже с учетом нашей связи» и «Видимо, вы частично застряли в Когнитивной реальности». В общем, нес всякую ерунду.

Ведь на самом деле она могла к нему прикоснуться. Временами это было очень полезно. Например, когда прыгаешь с невысокого утеса и надо за что-то держаться. Виндль удивленно вскрикнул, когда она спрыгнула, и тут же бросился вниз вдоль стены, двигаясь быстрее, чем она падала. Он наконец-то научился быть внимательным.

Крадунья ухватилась за него, словно за веревку, которую неплотно сжимала, падая и чувствуя, как лоза скользит сквозь пальцы. Это помогло немного замедлить падение. Она ударилась о землю сильнее, чем было бы безопасно для большинства людей. К счастью, она была крутой.

Она погасила сияние крути и бросилась в маленький переулок. Люди толпились вокруг нее, восхваляя различных Вестников и богов за дарованное зерно. Ну, можно и так выразиться, раз им это по нраву, но все, похоже, знали, что зерно пришло не от какого-нибудь божества – не напрямую, – потому что расхватывали его проворнее, чем хорошеньких шлюх в Бавии.

Через несколько минут от телеги зерна осталось лишь немного шелухи, которую унесло ветром. Крадунья устроилась у входа в переулок, осматривая окрестности. Она словно выпала из полудня в сумерки. Повсюду простирались длинные тени, пахло сыростью.

Здешние здания – дверные проемы, окна и все прочее – вырубили прямо в скале. Стены покрасили в яркие цвета, местами нарисовали колонны, чтобы отличить один «дом» от другого. Люди толпились вокруг: болтали, топали, кашляли.

Славная у них тут жизнь. Крадунье нравилось быть в движении, но она не любила оставаться одна. Быть в одиночестве и быть одиночкой – разные вещи. Она встала и пошла, засунув руки в карманы, стараясь смотреть во все стороны одновременно. Это место производило сильное впечатление.

– Это было очень великодушно с вашей стороны, госпожа, – сказал Виндль, вырастая рядом. – Выбросить зерно, узнав, что его владелец – вор.

– Правда? Я просто хотела приземлиться на что-то мягкое, если ты будешь хлопать ушами.

Люди, мимо которых она проходила, были одеты по-разному. В основном попадались азирские узоры или ташиккские шиквы. Но встречались наемники, возможно тукари или эмули. Еще попадались люди в одежде более светлых оттенков, вероятно из Альма или Деша. Ей нравились эти места. Мало кто пытался убить ее в Альме или Деше.

К сожалению, красть там было нечего – если только не любишь есть кашу и это странное мясо, которое местные жители добавляют во все блюда. Мясо каких-то зверей – уродливых существ с грязной шерстью по всему телу, обитавших на горных склонах. Крадунье оно показалось отвратительным на вкус, а ведь она как-то раз пыталась перекусить черепицей.

Во всяком случае, ташикки ей встречались гораздо реже, чем иностранцы, – как это место назвали наверху? Иммигрантский квартал? Ну, значит, и она не будет выделяться на общем фоне. Крадунья даже прошла мимо нескольких реши, хотя большинство из них жались возле лачуг в переулках, одетые лишь в лохмотья.

Да, такая была у этого места странная особенность: лачуги. Она не видела их с тех пор, как покинула Зофикс, где такое строили внутри старых шахт. В большинстве стран, если бы люди попытались возвести жилища из дрянного материала… ну, все просто сдуло бы в первую же Великую бурю, а хозяин остался бы сидеть на ночном горшке, без стен выглядя дурак дураком.

Здесь лачуги сооружали только на улицах поменьше, которые отходили от каждой главной дороги, как спицы от колесного обода, соединяя ее со следующей в очереди. Многие улочки были так забиты висящими одеялами, людьми и импровизированными жилищами, что не было видно проема на другой стороне.

Как ни странно, все опиралось на ходули. Даже самые шаткие конструкции поднимались в воздух на четыре фута или около того. Крадунья приостановилась у входа в переулок; засунув руки в карманы, заглянула внутрь. Как она заметила ранее, каждая стена города была также чередой магазинов и домов, вырезанных в скале, окрашенных, чтобы отделить один от другого. Чтобы попасть в любое помещение, следовало подняться на три или четыре ступеньки, вырубленные в камне.

– Похоже на Чистозеро. Все живут высоко, как будто никто не хочет касаться земли, чтобы не подхватить от нее какую-нибудь противную заразу.

– Мудро, – сказал Виндль. – Защита от бурь.

– Вода все равно должна была смыть это место.

Но не смыла, иначе всего этого бы не было. Крадунья шла по улице, минуя дома, высеченные в камне, и вереницы втиснутых между ними временных жилищ. Лачуги выглядели заманчиво – теплые, тесные, полные жизни. Она даже заметила местами прыгающих в воздухе зеленых спренов жизни, которые обычно встречались там, где было много растений. К сожалению, Крадунья знала по опыту, что иногда, каким бы привлекательным ни выглядело жилище, чужеземную бродяжку в нем принять не желали.

– Итак, – сказал Виндль, ползя вдоль стены рядом с ее головой, оставляя за собой след из лоз. – Вы нас сюда доставили и – удивительное дело! – не попали в темницу. Что теперь?

– Еда, – сказала Крадунья, и в животе заурчало.

– Вы только что поели!

– Да. Но истратила все, убегая от ледащих стражников. Я голоднее, чем когда начинала!

– О, Пресвятая Мать! – воскликнул он в отчаянии. – Почему же вы просто не встали в очередь?

– Тогда бы я не получила никакой еды.

– Это не имеет значения, поскольку вы сожгли всю еду, переведя ее в буресвет, а потом спрыгнули со стены!

– Но я поела блинчики!

Они обошли стайку женщин-ташикки, обсуждающих какие-то лиафорские штуковины ручной работы. Две из них неосознанно прикрыли свои корзины и крепко ухватились за ручки, когда Крадунья прошла мимо.

– Не могу в это поверить, – сказал Виндль. – Не могу поверить, что такова теперь моя жизнь. Я был садовником! Меня уважали! А теперь, куда бы я ни пошел, люди смотрят на нас так, словно мы собираемся обчистить их карманы.

– В карманах у них пусто, – сказала Крадунья, оглядываясь через плечо. – Не думаю, что в шиквах вообще есть карманы. А вот в корзинах…

– А вы знали, что мы могли вместо вас связать себя узами с одним славным сапожником? Он был очень милым человеком, заботился о детях. Я бы жил с ним спокойно, помогал ему шить обувь. Я бы целую выставку ботинок устроил!

– А как же опасность, которая надвигается? С запада? Там правда идет война?

– Обувь очень важна на войне, – заявил Виндль и растопырился на стене, отрастив множество побегов, – она не совсем поняла, что это должно означать. – Думаете, Сияющие станут сражаться босиком? Мы бы шили для них обувь, этот славный старый сапожник и я. Чудесную обувь.

– Скукотища.

Он застонал:

– Вы собираетесь мною дубасить людей, верно? Я стану оружием.

– Что за чушь ты несешь, Приносящий пустоту?

– Полагаю, мне нужно заставить вас произнести Слова, не так ли? В этом заключается моя задача? О, до чего же омерзительно…

Он часто говорил такие вещи. Наверное, у всех Приносящих пустоту в голове каша, так что Крадунья не держала на него зла. Вместо этого она порылась в кармане, достала маленькую книжечку и начала просматривать ее, листая страницы.

– Что это? – спросил Виндль.

– Стащила на сторожевом посту. Подумала, смогу продать или обменять.

– Дайте-ка взглянуть.

Спрен пророс вдоль стены, потом вдоль ее ноги, обвился вокруг тела и, наконец, по руке добрался до блокнота. Его главная лоза выстреливала крошечные усики, которые прилипали к коже, чтобы Виндль мог удержаться на месте. Крадунье стало щекотно.

На странице он раскинул другие лозы, маленькие, и объял ими блокнот целиком.

– Хм-м-м…

Пока он трудился, Крадунья прислонилась к стене переулка. Она ощущала себя не в городе, а… в туннеле, который вел в город. Конечно, небо над головой было открытым и ярким, но эта улочка казалась такой… оторванной от всего. Обычно в большом поселении можно было увидеть очертания зданий, возвышающихся вдали. Можно было услышать крики, доносящиеся с улиц по соседству.

Но это место, даже забитое людьми в неразумных количествах, существовало как будто само по себе. Странный маленький кремлец полз по стене рядом с ней. Меньше обычного, черный, с тонким панцирем и полосой на спине – пушистой, коричневой, как будто губчатой. Кремлецы в Ташикке были чудны́ми и становились еще причудливее с продвижением на запад. Вблизи от гор некоторые кремлецы даже летали!

– Хм, да, – сказал Виндль. – Госпожа, эта книга, скорее всего, ничего не стоит. Это всего лишь журнал учета времени, когда стражники были на дежурстве. Капитан, например, записывает, когда она уходит каждый день – ровно в десять, по настенным часам, – и на смену ей приходит капитан ночного дозора. Один визит в Грандиозный Индициум каждую неделю для детального разбора еженедельных событий. Она скрупулезна, но я сомневаюсь, что кто-то захочет купить ее записи.

– Кто-то точно захочет. Это же книга!

– Крадунья, ценность книг основывается на том, что внутри.

– Я знаю. Страницы.

– Я имею в виду то, что на страницах.

– Чернила?

– Речь о том, что написано чернилами.

Она почесала в затылке.

– Вам правда стоило прислушаться к тому, что говорили учителя письма в Азире.

– Значит… это нельзя обменять на еду?

Желудок заурчал, привлекая еще больше спренов голода.

– Вряд ли.

Дурацкая книга – и люди дурацкие. Она недовольно заворчала и бросила блокнот через плечо.

К несчастью, он попал в женщину, несущую корзину с пряжей. Она взвизгнула.

– Ты! – раздался чей-то голос.

Крадунья поморщилась. Человек в форме стражника указывал на нее сквозь толпу.

– Ты только что напала на эту женщину? – крикнул ей стражник.

– Едва ли! – крикнула в ответ Крадунья.

Стражник решительным шагом направился в ее сторону.

– Бежим? – спросил Виндль.

– Бежим.

Она нырнула в переулок, вызвав новые крики стражника, который ринулся следом.

5

Примерно через полчаса Крадунья лежала на крыше лачуги – куске натянутого брезента, – пыхтя от долгого бега. Стражник оказался настойчивым!

Она лениво покачивалась на брезенте – через застроенный лачугами переулок дул ветер. Внизу какая-то семья рассказывала о чуде, когда в трущобы вдруг свалили телегу зерна. Мать, трое сыновей и отец – все вместе.

«Я буду помнить о тех, кого забыли». Она принесла такой обет, когда спасла Гоксу жизнь. Правильные Слова, важные Слова. Но что они означали? А как же мать самой Крадуньи? Никто ее не помнил.

Людей, которых забыли, слишком много. Чересчур много, чтобы одна девочка могла их всех запомнить.

– Крадунья? – спросил Виндль. Он соорудил небольшую башню из лоз и листьев, которые развевались на ветру. – Почему вы никогда не бывали на Решийских островах? Вы ведь оттуда родом, верно?

– Так сказала мать.

– Так почему бы не отправиться туда и не посмотреть? Вас послушать, так вы половину Рошара обошли. Но на своей предполагаемой родине не бывали.

Она пожала плечами, глядя в вечернее небо и чувствуя ветер. Он пах свежестью, тогда как внизу, на улицах-щелях, воняло. Город еще не созрел, но уже наполнился застарелыми запахами, как будто здесь держали взаперти животных.

– Знаешь, почему нам пришлось покинуть Азир? – тихо сказала Крадунья.

– Чтобы преследовать того неболома, которого вы называете Мраком.

– Нет. Не в этом дело.

– Ну да, конечно.

– Мы ушли, потому что люди начали узнавать, кто я такая. Если слишком долго оставаться на месте, люди начинают тебя замечать. Лавочники запоминают твое имя. Улыбаются, когда ты входишь, и уже знают, что тебе нужно, потому что помнят твои предпочтения.

– И это плохо?

Она кивнула, все еще глядя в небо.

– Хуже, когда думают, что они твои друзья. Гокс, визири. Они строят предположения. Думают, что знают тебя, а потом начинают чего-то от тебя ожидать. Тогда ты должен стать тем, кем все тебя считают, а не тем, кто ты на самом деле.

– И что же вы за человек на самом деле, госпожа?

В этом и заключается проблема, верно? Когда-то она это знала, не так ли? Или просто была достаточно юной, чтобы не тревожиться из-за таких вещей?

Как люди узнавали подобное о себе?

Ветерок покачивал «насест», и Крадунья свернулась клубочком, вспоминая руки матери, ее запах, нежный голос. Но муки урчащего желудка прервали ее, потребности настоящего задушили желания прошлого. Она вздохнула и встала на брезенте.

– Пойдем, – сказала она, – поищем беспризорников.

6

– Шмобедами угощает, ага, – сказала девочка.

Она была грязная – руки, наверное, не мыла с тех самых пор, как стала достаточно взрослой, чтобы ковырять в носу. У нее не хватало многих зубов. Слишком многих для ее возраста.

– Кусьные шмобеды у мамашки этой.

– Только малышня у ней шмобедает?

– Ага, малышня. – Девочка кивнула Крадунье. – Но могет и по шее. Она прям каменюка, а глазищи – что кинжалы. Малышню не любит, но шмобедами кормит. И чего у ней в башке-то…

– Может, на чужаков пашет? – предположила Крадунья. – Кормит шмобедами малышню, а ей потом светляшек дают?

– Может, – согласилась девочка. – Может, и так. Но в башке у ней что-то поломатое. Да, точно – хрясь, и всё.

– Спасибо, – сказала Крадунья. – Держи.

Она, как и обещала, отдала девочке свой платок. В обмен на информацию.

Девочка обернула его вокруг головы и улыбнулась щербатым ртом. Народ в Ташикке любил торговать информацией. Это было в их духе.

Чумазая беспризорница приостановилась.

– Тот швет сверху, шмобед небесный. Столько воплей было. Это же ты, чушачка, да?

– Я.

Девочка повернулась, чтобы уйти, но потом передумала и положила руку на плечо Крадунье.

– Ты. Чушачка?

– Ага.

– Слушаешь меня?

– Слушаю.

– Люди нынче разучились слушать.

Она опять улыбнулась Крадунье и наконец поспешила прочь.

Крадунья устроилась на корточках в переулке напротив общественной кухни – обширной полости в стене с высеченными до самого верха большими дымоходами. Там сжигали шелуху камнепочек с ферм, и любой желающий мог прийти и приготовить еду в печах, расположенных в центре помещения. В собственных жилищах нельзя было разводить огонь. Судя по тому, что Крадунья слышала, на заре жизни города случился страшный пожар, который поубивал в трущобах прорву народа.

В переулках нигде не вился дымок, лишь изредка блестели заряженные сферы. Продолжался предполагаемый Плач, и большинство сфер иссякли. Только у тех, кто по счастливой случайности выставил сферы наружу во время неожиданной бури несколько дней назад, еще оставался свет.

– Госпожа, – сказал Виндль, – это был самый странный разговор, который я когда-либо слышал, а ведь однажды я вырастил целый сад для спренов проницательности.

– Да нормально все прошло. Она просто девчонка с улицы.

– Но то, как вы говорили!

– А как я говорила?

– Со всеми этими странными словами и терминами. Откуда вы знали, что надо сказать?

– Просто мне казалось, что так будет правильно, – ответила Крадунья. – Слова есть слова. Во всяком случае, она сказала, что мы можем получить еду в приюте «Свет Таши». То же самое, что нам уже говорили до нее.

– Почему же мы не отправились туда?

– Никто не любит женщину, которая им управляет. Они ей не доверяют, говорят, что она ледащая и злая. Дескать, раздает еду только потому, что хочет хорошо выглядеть в глазах чиновников, которые следят за этим местом.

– Если выражаться вам под стать, госпожа, еда есть еда.

– Да, – сказала Крадунья. – Просто… почему так тяжело принять обед, который кто-то тебе дает?

– Уверен, вы переживете это унижение, госпожа.

К сожалению, он был прав. Она слишком проголодалась, чтобы произвести хоть немного крути, и потому выглядела обычной малолеткой-попрошайкой. Но все-таки Крадунья не двинулась с места.

«Люди нынче разучились слушать». Неужели Крадунья и впрямь слушала? Обычно она так и делала, верно? И вообще, с чего вдруг маленькая беспризорница этим озаботилась?

Засунув руки в карманы, Крадунья поднялась и пошла по людной улице, уворачиваясь от тех, кто пытался ее ненароком шлепнуть или ударить. У местных был странный обычай: они хранили сферы нанизанными на длинные нити, даже те, которые клали в мешочки. У всех денег, какие ей случалось видеть, имелись отверстия в стекле, как раз для этого дела. Интересно, а если надо было отсчитать точную сдачу? Они что же, снимали с нити всю ледащую кучу, а потом опять нанизывали?

По крайней мере, они использовали сферы. Люди, живущие дальше к западу, предпочитали осколки самосветов, иногда вставленные в куски стекла, иногда нет. Ох уж эти ледащие штучки – потерять их было проще простого.

Люди так злились, когда она теряла сферы. Они странно относились к деньгам. Слишком переживали из-за того, что нельзя съесть, – хотя, думала Крадунья, наверно, потому сферами и пользуются вместо чего-то рационального, например мешков с едой. Если и впрямь обменивать что попало на еду, народ быстро съест все деньги, и что тогда случится с обществом?

Приют «Свет Таши» был высечен в скале в углу, образованном соединением двух улиц. Главный фасад здания, выкрашенный в ярко-оранжевый цвет, выходил на широкую улицу иммигрантского квартала. Другая сторона выходила на необычно просторный переулок, в котором было несколько рядов сидений, образующих полукруг, как в театре, – хотя посередине все разломали, чтобы сделать проход. Переулок тянулся вдаль, но не выглядел таким убогим, как другие. В некоторых лачугах даже имелись двери, а донесшееся откуда-то эхо чьей-то отрыжки прозвучало почти изысканно.

Беспризорники советовали не приближаться со стороны улицы, которая предназначалась для официальных лиц и настоящих людей. Попрошайки должны были подходить со стороны переулка, поэтому Крадунья миновала каменные скамьи маленького амфитеатра, где сидели несколько стариков в шиквах, и постучалась. Над дверью приюта виднелась резьба, выкрашенная в золотой и красный цвета, но Крадунья не могла прочитать буквы.

Какой-то юноша распахнул дверь. У него было плоское, широкое лицо – подобное Крадунья привыкла видеть у людей, родившихся не совсем такими, как остальные. Он окинул ее взглядом, затем указал на скамейки.

– Сядь там. Еда будет позже.

– Насколько позже? – спросила Крадунья, уперев руки в бока.

– А что такое? На свиданку спешишь? – спросил молодой человек и с ухмылкой повторил: – Сядь там. Еда будет позже.

Она вздохнула, но уселась рядом с беседующими стариками. У нее сложилось впечатление, что это люди из дальних трущоб – они пришли сюда, к просторному кругу, высеченному в устье переулка, где были ступеньки, на которых можно сидеть, и дул легкий ветерок.

Солнце клонилось к закату, и улицы-щели все глубже и глубже погружались в тень. Вряд ли найдется достаточно сфер, чтобы озарить ночь; люди, вероятно, лягут спать раньше, чем обычно во время Плача. Крадунья съежилась на сиденье, Виндль скорчился рядом с ней. Она таращилась на дурацкую дверь в дурацкий приют, и дурацкий желудок урчал.

– Что случилось с тем молодым человеком, который открыл дверь?

– Не знаю, – ответила Крадунья. – Некоторые люди рождаются такими.

Она ждала на ступеньках, слушая, как болтают и хихикают мужчины-ташикки из трущоб. Наконец в устье переулка показалась фигура, – похоже, это была женщина, закутанная в темную ткань, а не в настоящую шикву. Может, это была чужестранка, пытающаяся сойти за местную и скрыть, кто она такая.

Женщина громко всхлипнула, держа за руку достаточно взрослого ребенка – лет десяти-одиннадцати. Она подвела его к порогу приюта и крепко обняла.

Мальчик смотрел прямо перед собой, ничего не видя и пуская слюни. На голове у него был шрам, почти заживший, но все еще ярко-красный.

Женщина потупилась, потом ссутулилась и тихонько удалилась, оставив мальчика одного. Он просто сидел и смотрел перед собой. Не ребенок в корзинке, нет – такое бывало лишь в детских сказках. Вот что на самом деле происходило в детских домах, по опыту Крадуньи. Люди оставляли детей, которые были слишком большими, чтобы заботиться о них, но не могли позаботиться о себе сами или внести вклад в семью.

– Она… просто бросила этого мальчика? – в ужасе спросил Виндль.

– У нее, наверное, есть и другие дети, – тихо сказала Крадунья, – которых едва удается прокормить. Она больше не может тратить все свое время на то, чтобы присматривать за таким, как он.

Сердце Крадуньи сжалось в груди, и она захотела отвести взгляд, но не смогла.

Вместо этого она встала и подошла к мальчику. У богатых людей вроде визирей в Азире был странный взгляд на сиротские приюты. Они представляли себе их полными праведных маленьких детишек, отважных и добросердечных, жаждущих заняться каким-нибудь трудом и попасть в семью.

Однако, по опыту Крадуньи, в детских домах было гораздо больше таких, как этот мальчик. Детей, о которых трудно заботиться. Детей, которые требовали постоянного присмотра или у которых были проблемы с головой. Или тех, кто способен на насилие.

Она ненавидела эту романтическую фантазию богачей о том, каким должен быть сиротский приют. Идеальным, полным сладких улыбок и счастливого пения. Не полным разочарований, боли и смятения.

Крадунья села рядом с мальчиком. Она была меньше его ростом.

– Привет, – сказала она.

Он посмотрел на нее остекленевшими глазами. Теперь она могла лучше рассмотреть его рану. Волосы на той стороне головы еще не отросли.

– Все будет хорошо, – сказала она, беря его за руку.

Он не ответил.

Через некоторое время дверь в приют открылась, и на пороге показалась женщина, сухая, будто палка. В прямом смысле слова. Она выглядела как плод союза метлы и особенно решительного комка мха. Ее кожа обвисла на костях, словно у какой-нибудь тварюшки, которую поймаешь в трущобе и сразу топором – хрясь! А пальцы были тонкими, как веточки, – наверное, решила Крадунья, она их приклеила, когда настоящие отвалились.

Женщина уперла руки в бока – удивительно, но она не сломала при этом ни одной кости – и оглядела их обоих.

– Идиотизм и оппортунизм, – сказала она.

– Эй! – воскликнула Крадунья, вскакивая. – Он вовсе не идиот. Он просто ранен.

– Я описывала тебя, дитя, – сказала женщина и опустилась на колени рядом с мальчиком с разбитой головой. Она прищелкнула языком. – Бесполезно, бесполезно, – пробормотала она. – Я вижу твой обман насквозь. Ты здесь долго не протянешь. Сама убедишься. – Она махнула рукой назад, и молодой человек, которого Крадунья видела раньше, вышел и взял раненого мальчика за руку, увел его в приют.

Крадунья попыталась последовать за ней, но женщина с руками-веточками преградила ей путь.

– Ты можешь поесть три раза, – сказала она. – Сама выбирай, когда тебе это понадобится, но после трех – все, конец. Считай, тебе повезло, что я готова хоть что-то дать такой, как ты.

– Это как понимать? – возмутилась Крадунья.

– Вот так: если не хочешь, чтобы на твоем корабле завелись крысы, не надо их прикармливать. – Женщина покачала головой и потянулась, чтобы закрыть дверь.

– Подождите! – сказала Крадунья. – Мне нужно где-нибудь поспать.

– Значит, ты пришла по адресу.

– Неужели?

– Да, эти скамейки обычно пустеют с наступлением темноты.

– Каменные скамьи? – сказала Крадунья. – Хотите, чтобы я спала на каменных скамьях?

– О, не скули. И к тому же погода хорошая.

Женщина закрыла дверь.

Крадунья вздохнула, глядя на Виндля. Через мгновение молодой человек открыл дверь и бросил ей что-то – большой запеченный клемовый рулет, толстый и зернистый, с начинкой из пряной пасты.

– А блинчиков у тебя, наверное, нет? – спросила Крадунья. – Я планирую съесть…

Он захлопнул дверь. Крадунья вздохнула, уселась на каменную скамью рядом со стариками и принялась жадно поглощать рулет. Он был не особенно вкусным, но теплым и сытным.

– Шквальная ведьма, – пробормотала она.

– Не суди ее слишком строго, дитя, – сказал старик, сидевший на скамье. Он был одет в черную шикву, но откинул ту часть, которая закрывала лицо, обнажив седые усы и брови. У него была темно-коричневая кожа и широкая улыбка. – Трудно быть тем, кто решает проблемы всех остальных.

– Нельзя быть такой злюкой.

– Когда она ведет себя по-другому, дети собираются здесь, выпрашивая подачки.

– Ну и что? Разве не в этом смысл сиротского приюта? – Крадунья жевала рулет. – Спать на каменных скамьях? Вот пойду и украду ее подушку.

– Я думаю, она готова иметь дело с дерзкими ворами-сорванцами.

– Она никогда раньше не имела дело со мной. Я крутая. – Она посмотрела на остатки еды.

Конечно, если она использует свою круть, то вновь окажется голодной.

Мужчина рассмеялся.

– Ее прозвище – Коряга, потому что таких людей никакая буря не унесет. Не думаю, что ты возьмешь над ней верх, малышка. – Он подался вперед. – Но у меня есть информация, если ты заинтересована в обмене.

Ташикки и их секреты. Крадунья закатила глаза.

– Мне больше нечем меняться.

– Тогда обменяйся со мной своим временем. Я расскажу, как подобраться к Коряге с правильной стороны. Может быть, заработаешь себе кровать. А ты, в свою очередь, ответь на мой вопрос. Договорились?

Подняв бровь, она посмотрела на него:

– Лады. Как скажешь.

– Вот мой секрет. У Коряги есть одно… увлечение. Она занимается обменом сфер. Меняльным ремеслом, так сказать. Найди того, кто захочет с ней торговать, и она тебя щедро вознаградит.

– Обмен сфер? – повторила Крадунья. – Деньги на деньги? Какой в этом смысл?

Он пожал плечами:

– Она прилагает немало усилий, чтобы это занятие скрыть. Значит, дело важное.

– Какой дурацкий секрет, – сказала Крадунья. Она сунула в рот последний кусочек клемового рулета, и остаток рассыпался, превратившись в кашу.

– Но ты ведь ответишь на мой вопрос?

– Зависит от того, насколько он унылый.

– На какую часть тела ты самой себе кажешься похожей? – спросил он. – Ты рука, постоянно занятая трудом? Разум, дающий наставления? Или, может быть, ты… нога? Та, которая принимает на себя общую тяжесть, но на нее редко обращают внимание?

– Ну вот. Унылый вопрос.

– Нет-нет. Это очень важно. Каждый человек – лишь часть чего-то большего, некоего грандиозного организма, а взятый целиком город равнозначен ему. Видишь ли, такова моя философия.

Крадунья посмотрела на него. Отлично. Злая палка управляет сиротским приютом; придурковатый старик сидит снаружи. Она отряхнула руки:

– Если меня с чем-то и можно сравнить, то только с носом. Потому что я набита всякой странной дрянью, и никогда не знаешь, что выпадет наружу.

– Ух ты… как интересно.

– Ответ не обязан быть полезным.

– Зато он честный, а это краеугольный камень хорошей философии.

– Ну да. Точно. – Крадунья спрыгнула с каменных ступенек. – Как бы ни было весело болтать с тобой о всякой ерунде, мне нужно в одно важное место.

– Правда? – спросил Виндль, поднимаясь со скамьи, где он свернулся рядом с ней.

– Ага, – сказала Крадунья. – У меня свиданка.

7

Крадунья боялась опоздать. Со временем у нее всегда были сложные отношения.

Самое важное, конечно, она помнила. Солнце встает, солнце садится. Что-то в этом роде. Но прочие единицы измерения… ну, Крадунья никогда не считала их важными. Однако другие люди считали, и потому она спешила по улице-щели.

– Собираетесь найти сферы для той женщины из приюта? – спросил Виндль, мчавшийся рядом с ней по земле, лавируя между ногами людей. – Подобраться к ней с правильной стороны?

– Конечно нет, – сказала Крадунья, шмыгая носом. – Это обман.

– Что?

– Конечно, обман. Она наверняка отмывает сферы для преступников: принимает одни как «пожертвования», а потом отдает другие. Люди хорошо заплатят за то, чтобы очистить свои сферы, особенно в таких местах, как это, где ледащие писцы постоянно заглядывают через плечо. Конечно, это может быть какая-то другая афера. Она может делать так, что людей мучают угрызения совести, от которых они отдают ей заряженные сферы, а она им – тусклые в обмен. Ей сочувствуют из-за болтовни о бедных детках. А потом она обменивает заряженные сферы у менял, получая небольшую прибыль.

– Какая поразительная бессовестность, госпожа!

Крадунья пожала плечами:

– Что еще делать с сиротами? Должен от них быть хоть какой-то толк, верно?

– Но извлекать выгоду из человеческих эмоций?..

– Жалость может быть мощным инструментом. Достаточно лишь заставить кого-то испытывать нужные чувства – и все, у тебя есть власть над ним.

– Э-э… наверное.

– Надо убедиться, что со мной такого никогда не произойдет, – сказала Крадунья. – Это единственный способ остаться сильной.

Она нашла дорогу обратно к месту, где впервые увидела улицы-щели, и там стала рыскать вокруг, пока не отыскала наклонный въезд в город – длинный и пологий, чтобы по нему в случае необходимости можно было пригнать фургоны.

Она немного пробралась по нему вверх, чтобы осторожно взглянуть на сторожевой пост. Там по-прежнему была очередь, ставшая еще длиннее, чем при Крадунье. Многие люди разбивали лагерь на камнях. Некоторые предприимчивые торговцы продавали им еду, чистую воду и даже палатки.

«Удачи», – подумала Крадунья. Большинство бедолаг в очереди выглядели так, будто у них не было ничего, кроме собственной шкуры; возможно, к ней прилагались одна-две экзотические болезни. Крадунья отступила. Маловато крути, чтобы рисковать еще раз столкнуться со стражниками. Вместо этого она устроилась в небольшой расщелине в скале у подножия въезда, откуда наблюдала за проходящим мимо торговцем одеялами. Он ехал на странной маленькой лошадке – лохматой, белой, с рогами на голове. Она была похожа на тех ужасно невкусных животных с запада.

– Госпожа, – сказал Виндль с каменной стены, где пристроился на уровне ее головы, – я мало что знаю о людях, но кое-что знаю о растениях. Вы удивительно похожи. Вам нужны свет, вода и питание. И у растений есть корни. Чтобы держаться за землю во время бурь. В противном случае их сдувает.

– Иногда приятно, когда тебя сдувает.

– А если придет Великая буря?

Взгляд Крадуньи устремился на запад. Навстречу… тому, что там собиралось. «Буря, которая дует не в ту сторону, – говорили визири. – Это невероятно. Какую игру затеяли алети?»

Через несколько минут капитан стражи спустилась по пандусу. Женщина едва волочила ноги, и как только она скрылась из виду сторожевого поста, ее плечи поникли. Похоже, день выдался тяжелым. Интересно почему?

Крадунья съежилась, но женщина даже не взглянула на нее. Как только капитанша прошла мимо, Крадунья поднялась на ноги и поспешила за ней.

Выследить кого-то в этом городе оказалось несложно. Здесь было не так много укромных уголков или ответвляющихся тропинок. Как и предполагала Крадунья, с наступлением темноты улицы пустели. Может быть, когда первая луна поднимется достаточно высоко, станет оживленнее, но сейчас света не хватало.

– Госпожа, – сказал Виндль. – Что мы делаем?

– Я просто хочу увидеть, где живет эта женщина.

– Но почему?

Неудивительно, что капитанша обитала не слишком далеко от сторожевого поста. Несколько перекрестков по направлению к центру – достаточно далеко, чтобы находиться за пределами иммигрантского квартала, но достаточно близко, чтобы жилище стоило дешевле из-за связи с ним. В каменной стене вырезали множество комнат, и каждой соответствовало отдельное окно. Многоквартирный «дом». Да уж, странно он выглядел – как отвесная скала, испещренная кучей ставен.

Капитанша вошла, но Крадунья не последовала за ней. Вместо этого она вытянула шею, разглядывая фасад. В конце концов окно наверху засияло от сфер, и капитанша распахнула ставни, чтобы впустить немного свежего воздуха.

– Хм, – сказала Крадунья, щурясь в темноте. – Давай поднимемся по этой стене, Приносящий пустоту.

– Госпожа, вы можете называть меня по имени.

– Я могу называть тебя по-всякому, – парировала Крадунья. – Радуйся, что у меня не слишком богатое воображение. Пойдем.

Виндль вздохнул, но все же принялся виться по стене дома капитанши. Крадунья поднималась, используя его лозы как опоры для ног и рук. Она миновала несколько окон, но лишь некоторые оказались освещены. Между двумя окнами на той же стороне услужливо свисала бельевая веревка, и Крадунья схватила шикву. Очень мило с их стороны оставить вещь снаружи, достаточно высоко, чтобы только она могла до нее добраться.

Она не остановилась у окна капитанши, что, похоже, удивило Виндля. Она поднялась на самый верх и в конце концов выбралась на поле треба – растения, у которого гроздья зерен прятались в жестких стручках на лозах. Здешние фермеры выращивали треб в маленьких щелях в камне, чуть меньше фута шириной. Лозы собирались там в пучки и обрастали стручками, которые застревали, и их не уносило бурей.

Фермеры на сегодня закончили трудиться, оставив кучи сорняков, чтобы их смело во время следующей бури, когда бы она ни пришла. Крадунья устроилась на краю траншеи, глядя на город. Он был усеян огоньками сфер. Их оказалось не так уж много, но больше, чем она ожидала. От этого улицы-щели светились, как будто были трещинами в чем-то с ярким центром. Как тут все выглядит, когда у людей больше заряженных сфер? Она представила себе яркие столбы света, поднимающиеся из дыр.

Внизу капитанша закрыла окно и, по-видимому, спрятала сферы. Крадунья зевнула.

– Тебе ведь не нужен сон, Приносящий пустоту?

– Не нужен.

– Тогда не спускай глаз с этого здания. Разбуди меня, когда кто-нибудь войдет или когда выйдет капитанша.

– Не могли бы вы хотя бы объяснить мне, почему мы шпионим за капитаном городской стражи?

– А что еще нам делать?

– Что угодно.

– Скучно, – сказала Крадунья и снова зевнула. – Разбуди меня, ладно?

Он что-то сказал – скорее всего, пожаловался, – но она уже засыпала.

Казалось, прошло всего несколько мгновений, прежде чем он разбудил ее.

– Госпожа? Госпожа, я восхищаюсь вашей изобретательностью и вашей глупостью одновременно.

Она зевнула, повозилась на одеяле из украденной шиквы и отмахнулась от спренов жизни, которые парили вокруг. К счастью, ей ничего не приснилось. Она ненавидела сны. Они либо показывали жизнь, которую она не могла иметь, либо жизнь, которая пугала ее. Что хорошего в том и другом?

– Госпожа? – спросил Виндль.

Крадунья пошевелилась и села. Она не осознавала, что выбрала место, окруженное и заросшее лозами, и они застряли в ее одежде. Кстати, а что она вообще здесь делает? Крадунья провела рукой по волосам, спутанным и торчащим во все стороны.

Солнце уже выглядывало из-за горизонта, и фермеры снова принялись за работу. На самом деле теперь, когда она выбралась из гнезда лоз, некоторые повернулись и посмотрели на нее с недоумением. Вероятно, не так уж часто им случалось обнаружить маленькую девочку-реши спящей на поле. Она улыбнулась и помахала им.

– Госпожа, – сказал Виндль. – Вы просили предупредить, если кто-то войдет туда.

Точно. Она вздрогнула, вспомнив, чем занята, и туман покинул ее разум.

– И что же? – настойчиво спросила она.

– Мрак собственной персоной – человек, который едва не убил вас во дворце, – только что проник в здание под нами.

Мрак собственной персоной… Крадунья почувствовала укол тревоги и ухватилась за край обрыва, едва осмеливаясь выглянуть наружу. Она гадала, появится ли он.

– И все-таки вы пришли в этот город, преследуя его, – заметил Виндль.

– Чистое совпадение, – пробормотала она.

– Нет, это не так. Вы продемонстрировали свои способности капитану стражи, зная, что она напишет отчет о том, что видела. И вы знали, что это привлечет внимание Мрака.

– Я не могу обыскать весь город в поисках одного человека, мне нужен был способ выманить его ко мне. Но я не ожидала, что он так быстро найдет это место. Должно быть, какой-нибудь писец следит за отчетами.

– Но почему? – жалобно спросил Виндль. – Почему вы его ищете? Он опасен.

– Очевидно.

– О, госпожа. Это безумие. Он…

– Он убивает людей, – тихо сказала она. – Визири выследили его. Он убивает людей, которые, кажется, не связаны между собой. Визири в замешательстве, а я нет. – Она перевела дух. – Он охотится за кем-то в этом городе, Виндль. За кем-то, наделенным силой… как я.

Виндль замолчал, а потом медленно, понимающе выдохнул:

– А-а-а…

– Давай спустимся к ее окну, – сказала Крадунья, не обращая внимания на фермеров и перебираясь через край утеса.

В городе, который неторопливо просыпался, было еще темно. Крадунью никто не должен был заметить до того, как все завертится.

Спрен услужливо вырос перед ней, давая возможность за что-то уцепиться. Она не совсем понимала, что движет ею. Может быть, искушение найти кого-то еще, похожего – кого-то, кто мог бы объяснить, кто она такая и почему ее жизнь нынче не имеет смысла. Или, возможно, ей не нравилась мысль о том, что Мрак преследует кого-то невинного. Кого-то, кто, как и она, не сделал ничего плохого – ну, ничего всерьез плохого, – за исключением того, что обладал способностями, которыми, по мнению Мрака, не должен был обладать.

Она прижалась ухом к ставням капитанской комнаты и отчетливо услышала голос.

– Молодая девушка, – сказал Мрак. – Гердазийка или реши.

– Да, сэр, – ответила капитанша. – Вы не возражаете? Могу я еще раз взглянуть на ваши бумаги?

– Вы убедитесь, что они в порядке.

– Просто… «специальный агент великого князя»? Я никогда раньше не слышала о таком звании.

– Это древнее, редко используемое назначение, – сказал Мрак. – Объясните, что именно сделал этот ребенок.

– Я…

– Объясните еще раз. Мне.

– Ну, она устроила настоящий разгром, сэр. Проскользнула на наш пост, все там перевернула, украла немного еды. Самым большим преступлением было то, что она сбросила зерно в город. Я уверена, она сделала это нарочно; торговец уже подал в суд на городскую стражу за умышленное пренебрежение обязанностями.

– Шансов у него мало, – сказал Мрак. – Поскольку он еще не получил разрешения на въезд в город, он не подпадал под вашу юрисдикцию. Если на то пошло, ему надо подавать в суд на дорожную стражу и классифицировать случившееся как бандитизм.

– Именно это я ему и сказала!

– Вас нельзя винить, капитан. Вы столкнулись с силой, которую не можете понять и которую я не имею права объяснить. Однако мне нужны подробности как доказательство. Она светилась?

– Я… ну…

– Она светилась, капитан?

– Да. Клянусь, я в здравом уме. Мне не мерещилось, сэр. Она вся светилась. И зерно тоже слабо светилось.

– И она была скользкой на ощупь?

– Хуже, чем намасленная, сэр. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Как и ожидалось. Вот, подпишите это.

Изнутри донеслись шаркающие звуки. Крадунья прижалась ухом к стене, сердце бешено колотилось. У Мрака осколочный клинок. Если заподозрит, что она здесь, то проткнет стену и разрубит ее пополам.

– Сэр? – спросила капитанша. – Не могли бы вы объяснить мне, что происходит? Я чувствую себя потерянной, как солдат на поле боя, который не может вспомнить, какое знамя принадлежит его стороне.

– Ваша осведомленность несущественна.

– Гм… Да, сэр.

– Разыщите ребенка. Пусть другие займутся тем же и доложат вашему начальству, если ее обнаружат. Я об этом узнаю.

– Слушаюсь, сэр.

Судя по звуку шагов, Мрак направился к двери. Прежде чем уйти, он кое-что заметил:

– Заряженные сферы, капитан? В такие дни вам повезло их иметь.

– Я обменяла их, сэр.

– А тусклые в фонаре на стене?

– Иссякли несколько недель назад, сэр. Я их не заменила. Это… имеет отношение к делу, сэр?

– Нет. Помните ваши приказы, капитан.

Он попрощался.

Дверь захлопнулась. Крадунья снова вскарабкалась по стене – за ней последовал скулящий Виндль – и спряталась наверху, наблюдая, как Мрак выходит на улицу. Утреннее солнце согревало затылок, и все же ее бросило в дрожь.

Черная с серебром униформа. Темная кожа, как у макабаки, с бледным пятном на щеке: родимое пятно в форме полумесяца.

Мертвые глаза. Глаза, которым было все равно, смотрят они на человека, чулла или камень. Он сунул бумаги в карман кителя и натянул перчатки с длинными отворотами.

– Значит, мы нашли его, – прошептал Виндль. – И что теперь будет?

– Прямо сейчас? – Крадунья сглотнула ком в горле. – Мы пойдем за ним.

8

Следить за Мраком было сложнее, чем за капитаншей. Во-первых, уже рассвело. Все еще раннее утро, но достаточно светло, и Крадунья беспокоилась о том, что ее заметят. К счастью, встреча с Мраком полностью выжгла туман сонливости, который окутал ее после пробуждения.

Сперва она старалась держаться на верхушках стен, в садах над городом. Это оказалось непросто. Хотя здесь было несколько мостов, пересекающих улицы-щели, они встречались не так часто, как хотелось бы. Каждый раз, когда Мрак приближался к перекрестку, Крадунья дрожала от страха, опасаясь, что он свернет на тропу, по которой она не сможет идти, не перепрыгнув через огромную пропасть.

В конце концов Крадунья выбрала более опасный путь – спустилась по лестнице и побежала за ним по улице-траншее. К счастью, местные были готовы к толкотне, когда отправлялись по делам. Было не так уж тесно – на многих широких улицах места хватало всем. Но стены усиливали ощущение, что тебя загнали в угол.

У Крадуньи было много опыта в таких делах, и ее слежка оставалась незаметной. Она не обчистила ни одного кармана, несмотря на несколько прекрасных возможностей, – люди практически протягивали ей кошельки, требуя их забрать. Если бы она не следовала за Мраком, то могла бы прихватить парочку в память о старых добрых временах.

Она не использовала круть, которая все равно заканчивалась. Она не ела со вчерашнего вечера, а если силу не использовали, та в конце концов заканчивалась. Это занимало примерно полдня; Крадунья сама не знала почему.

Она петляла между фермерами, идущими на работу; женщинами, несущими воду; детьми, бегущими в школу, где во время урока они сидели рядами и слушали учителя, одновременно выполняя какую-нибудь черную работу – например, шитье, – чтобы заплатить за обучение. Простофили.

Люди расступались перед Мраком, сторонились его, словно парня, чьей заднице так и неймется всем поведать, что он недавно съел. От этой мысли Крадунья ухмыльнулась, взбираясь на груду ящиков вместе с другими беспризорниками. Нет, для чего-то в этом духе Мраку не хватает нормальности. Она с трудом могла себе представить, как он ест, например.

Лавочник прогнал детишек с ящиков, но Крадунья успела как следует разглядеть Мрака и поспешила за ним, Виндль не отставал.

Мрак никогда не останавливался, чтобы обдумать маршрут или посмотреть на товары уличных торговцев. Казалось, он двигался быстрее собственных шагов, перетекая из тени в тень. Она несколько раз чуть не потеряла его из виду, что было странно. Ей всегда удавалось выслеживать людей.

Мрак в конце концов добрался до рынка, где прилавки ломились от фруктов. Похоже, кто-то планировал очень, очень большую драку с едой, но решил ее отменить и неохотно продавал боеприпасы. Крадунья взяла пурпурный фрукт – она не знала его названия, – а лавочник в смущении уставился на Мрака. Все как обычно. Это…

– Эй! – крикнул лавочник. – Эй, стой!

Крадунья развернулась, заложив руку за спину, уронила фрукт и пнула пяткой в толпу. Мило улыбнулась.

Но лавочник не смотрел на нее. Он смотрел на другую нахалку – девушку на пару лет старше Крадуньи, – которая стащила целую корзину фруктов. Девушка бросилась бежать, как только ее заметили, ссутулившись и не выпуская добычи из рук. Она проворно лавировала сквозь толпу.

Крадунья услышала собственный всхлип как будто со стороны.

«Нет. Только не туда. Только не к…»

Мрак выхватил молодую воровку из толпы. Он потек к ней, словно жидкость, затем цапнул за плечо с молниеносностью сработавшей мышеловки. Она боролась, отбиваясь от него, хотя он не двигался и как будто не замечал сопротивления, не пытался его остановить. Продолжая держать девушку, он наклонился и поднял корзину с фруктами, затем понес ее к лавочнику, волоча пленницу за собой.

– Спасибо! – сказал торговец, забирая корзину и оглядывая мундир Мрака. – Эм-м-м, офицер?

– Я специальный уполномоченный оперативник, которому великий князь предоставил свободную юрисдикцию на всей территории королевства, – отчеканил Мрак, вынимая из кармана кителя лист бумаги и показывая его.

Девушка схватила из корзины кусочек фрукта и швырнула в Мрака; снаряд отскочил от его груди с хлюпающим звуком. Он словно не заметил и даже не вздрогнул, когда она укусила его за руку. Просто спрятал документ, который показывал владельцу лавки. Затем посмотрел на нее.

Крадунья знала, каково это – ощутить на себе взгляд холодных, будто стеклянных глаз. Девушка в его руках съежилась, затем, казалось, запаниковала, потянулась к поясу, выдернула нож и замахнулась им. В отчаянии она попыталась порезать плечо Мрака, но тот легко отбил оружие свободной рукой.

Толпа вокруг них почувствовала: что-то не так. Хотя остальной рынок деловито гудел, эта часть притихла. Крадунья отошла к маленькой сломанной тележке – узкой, предназначенной для передвижения по улицам-щелям, – где несколько мальчишек делали ставки на то, сколько времени пройдет, прежде чем Тикка «сбежит на этот раз».

Словно в ответ на это, Мрак призвал осколочный клинок и вонзил его в грудь сопротивляющейся девушки.

Длинный клинок погрузился по самую рукоять. Он резко потянул жертву на себя, и она ахнула, широко раскрыв глаза, – а затем ее глазные яблоки съежились и сгорели, испустив две струйки дыма, устремленные в небо.

Лавочник завопил, прижимая руку к груди. Корзину с фруктами он уронил.

Крадунья крепко зажмурилась. Она услышала, как труп упал на землю и слишком спокойный голос Мрака произнес:

– Отдай этот бланк рыночной страже, которая избавится от тела и примет твои показания. Позволь мне засвидетельствовать время и дату… вот здесь…

Крадунья с усилием открыла глаза. Двое мальчишек рядом с ней в ужасе разинули рты. Один плакал, недоверчиво повизгивая.

Мрак закончил заполнять бланк, затем подтолкнул лавочника, заставляя его засвидетельствовать случившееся подписью, а также вкратце все описать.

Покончив с этим, Мрак кивнул и повернулся, чтобы уйти. Лавочник – фрукты рассыпались у ног, штабель ящиков и корзин возвышался сбоку – уставился на труп, держа в руках бумаги. Потом вокруг него закипели спрены гнева, словно красные лужи на земле.

– Неужели это было необходимо?! – воскликнул он. – Таши… Таши всемогущий!

– Таши не очень заботит то, чем вы здесь занимаетесь, – сказал Мрак, уходя. – На самом деле я бы молился, чтобы он не добрался до вашего города, так как сомневаюсь, что вам понравятся последствия. Что же касается воровки, она бы отделалась тюремным заключением за кражу. Однако за нападение на офицера с холодным оружием полагается смертная казнь.

– Но… Но это же варварство! Разве ты не мог просто… отрубить ей руку или… или… что-то еще?

Мрак остановился, затем оглянулся на съежившегося лавочника.

– Я пробовал такой метод там, где закон допускает выбирать наказание, – сказал Мрак. – Отсечение руки приводит к высокому уровню рецидивизма, так как безрукий вор не способен работать честно и поэтому должен воровать. В таком случае я мог бы усугубить преступность, вместо того чтобы уменьшить ее.

Он склонил голову набок, переводя взгляд с лавочника на труп, словно недоумевая, почему кого-то беспокоит его поступок. Выкинув случившееся из головы, он повернулся и продолжил свой путь.

Крадунья ошеломленно таращилась на упавшую девушку, а потом – не обращая внимания на свидетелей – подбежала к ней. Она схватила труп за плечи и наклонилась, выдыхая круть – свет, который горел внутри ее, – и передавая мертвой.

На мгновение показалось, что все получится. Она что-то увидела, какое-то свечение, по форме напоминающее человека. Оно вибрировало вокруг трупа, подрагивая. А потом оно исчезло, а тело осталось на земле – недвижное, с выгоревшими глазами.

– Нет… – прошептала Крадунья.

– Слишком много времени прошло, госпожа, – тихо сказал Виндль. – Мне очень жаль.

– С Гоксом прошло больше.

– Гокса убили не осколочным клинком, – возразил спрен. – Я… мне кажется, люди чаще всего умирают не мгновенно. Ох, память моя. Слишком много дыр, госпожа. Но я точно знаю, что с осколочным клинком все иначе. Может, если бы вы добрались до нее сразу же… Да, тогда у вас бы получилось. А так прошло слишком много времени. И у вас в любом случае недостаточно сил.

Крадунья опустилась на мостовую, опустошенная. Труп даже не истек кровью.

– Она и впрямь попыталась ударить его ножом, – тихонько заметил Виндль.

– Она была в ужасе! Она увидела его глаза и запаниковала.

Крадунья стиснула зубы, затем зарычала и поднялась на ноги. Она подбежала к лавочнику, который отскочил назад, когда она схватила два плода с прилавка и, посмотрев торговцу в глаза, откусила большой, сочный кусок и прожевала.

Затем она погналась за Мраком.

– Госпожа… – позвал Виндль.

Она не обратила на него внимания. Она последовала за бессердечным созданием, убийцей. Ей удалось найти его снова – теперь он оставлял за собой еще более заметный след из потревоженных людей. Она заметила его, когда он ушел с рынка: поднялся по ступенькам, а затем прошел под большой аркой.

Крадунья осторожно последовала за ним, и ей открылась странная часть города. Здесь в камне высекли большую полость конической формы, довольно глубокую и заполненную водой.

Это была очень-очень большая цистерна. Цистерна размером с несколько домов, предназначенная для сбора дождевой воды во время Великих бурь.

– А-а, – протянул Виндль. – Да, она отделена от остального города приподнятым краем. Дождевая вода на улицах будет течь наружу, а не в эту цистерну, и ее содержимое останется чистым. На самом деле, похоже, большинство улиц идут под наклоном, чтобы выкачивать воду наружу. Но куда она уходит потом?

Да какая разница. Крадунья осмотрела цистерну, через которую перекинули аккуратный мост. Эта штука была такой громадной, что без моста ее не пересечь, и с него же люди спускали ведра на веревках в воду.

Мрак по мосту не пошел; на краю цистерны имелся выступ, и на нем было меньше людей. Он, несомненно, выбрал маршрут, который подразумевал меньше толкотни.

Крадунья медлила возле арки, борясь с отчаянием и бессилием. Сама того не желая, она перекрыла движение и заработала несколько ругательств в свой адрес.

Воровку звали Тикка.

«Я буду помнить тебя, Тикка. Потому что мало кто другой тебя запомнит».

Внизу поверхность бассейна-цистерны колыхалась оттого, что множество людей черпали из него воду. Если Крадунья последует за Мраком по краю, то окажется на открытом месте и между ними никого не будет.

Ну, он не слишком часто оглядывался. Она лишь должна рискнуть.

Крадунья сделала шаг вперед.

– Не надо! – призвал Виндль. – Госпожа, оставайтесь в укрытии. У него есть глаза, которых вы не видите.

Ладно. Она влилась в поток людей, спускавшихся по лестнице. Это был самый короткий путь, но на мосту оказалось много людей. В суматохе, из-за своей малорослости, Крадунья потеряла Мрака из виду.

Холодный пот выступил на затылке. Если она не видела его, то была уверена – иррационально, – что он сейчас наблюдает за ней. Она снова и снова вспоминала, как он схватил воровку на рынке, вспоминала сверхъестественную легкость движений. Да, он знал кое-что о таких людях, как Крадунья. Его слова о ее способностях доказывали, что он с ними хорошо знаком.

Крадунья пустила в ход круть. Она не сделала тело скользким, но позволила свету наполнить себя, подбодрить. Иногда сила казалась живой. Сутью, спреном рвения. Сила подталкивала Крадунью вперед, пока та лавировала и протискивалась сквозь толпу людей на мосту.

Она добралась до противоположного конца моста и не увидела никаких признаков Мрака на краю цистерны. Шквал! Она вышла через противоположную арку, проскользнула обратно в город и оказалась на большом перекрестке.

Завернутые в шиквы местные жители шли мимо, время от времени попадались азирцы в красочных узорчатых нарядах. Эта часть города определенно была состоятельнее. Свет восходящего солнца озарял раскрашенные стены: величественная фреска изображала Таши и Девятерых, связывающих мир. Некоторых прохожих сопровождали рабы-паршуны с мраморной черно-красной кожей. Здесь их было не так много, как в Азире. Может быть, она просто не побывала в достаточно богатых районах города.

Перед многими зданиями росли невысокие деревья или декоративные кустарники. Это были специально выведенные и выращенные ленивые растения, которые не втягивали листья, несмотря на близость толпы.

«Читай эти толпы… – подумала Крадунья. – Читай людей. Кто из них ведет себя странно?»

Она пробралась через перекресток, интуитивно выбирая путь. Что-то померещилось ей в том, как люди стояли, куда смотрели. Вот по толпе прошла рябь. Волны, словно от проплывающей рыбы, – неторопливые, но нарушающие гладь воды.

Она завернула за угол и мельком увидела Мрака, который поднимался по лестнице возле высаженных рядком маленьких деревьев. Он вошел в здание и закрыл за собой дверь.

Крадунья осторожно приблизилась к дому, куда вошел Мрак; лицо коснулось листвы, и та попряталась. Деревья были ленивыми, но не настолько тупыми, чтобы не пошевелиться, если к ним кто-то притронется.

– А что за «глаза» у него, по твоим словам, есть? – спросила она, когда Виндль вырос рядом. – Те, которых я не вижу.

– У него должен быть спрен, – сказал Виндль. – Вроде меня. Скорее всего, он невидим для вас и для кого-то еще, кроме него. На этой стороне с большинством спренов так, я думаю. Я не помню всех правил.

– Иногда ты невероятно тупой, Приносящий пустоту.

Он вздохнул.

– Не волнуйся, – прибавила Крадунья. – Большую часть времени я тоже тупая.

Она почесала в затылке. Ступеньки уперлись в дверь. Осмелится ли она открыть ее и проскользнуть внутрь? Если она хочет узнать что-нибудь о Мраке и о том, что ему понадобилось в городе, придется сделать больше, чем просто выяснить, где он живет.

– Госпожа, – сказал Виндль, – может быть, я и тупой, но могу с уверенностью сказать, что вы не ровня этому существу. Есть много слов, которые вы не произнесли.

– Конечно, я не произносила таких слов, – сказала Крадунья. – Ты что, никогда меня не слушаешь? Я милая и невинная маленькая девочка. Я не собираюсь говорить про всякие хреновины, фиговины и прочую вульгарщину.

Виндль вздохнул:

– Речь не об этих словах, госпожа, я…

– О, тише, – перебила Крадунья и присела на корточки возле деревьев, окаймлявших фасад здания. – Мы должны попасть туда и посмотреть, что он задумал.

– Госпожа, пожалуйста, не дайте себя убить. Это было бы травматично. Мне наверняка понадобятся долгие месяцы, чтобы прийти в себя!

– Значит, ты очухаешься быстрее, чем я.

Крадунья почесала в затылке. Она не могла повиснуть на стене здания и подслушать, что происходит в жилище Мрака, как это случилось дома у капитанши. Слишком роскошная часть города, да к тому же середина дня.

Кроме того, сегодняшние цели были куда грандиознее простого подслушивания. Она и впрямь должна проникнуть внутрь, чтобы сделать необходимое. Но как? Непохоже, чтобы у этих зданий были задние двери. Они же вырезаны прямо в скале. Она могла бы, конечно, залезть в окно фасада, но это вызовет подозрения.

Крадунья посмотрела на проходящие мимо толпы. Люди в городах заметили бы беспризорника, вламывающегося в дом через окно. Такое слишком уж смахивало на неприятности. Но в остальных случаях они игнорировали самые очевидные вещи перед собственным носом.

«А что, если…»

От съеденного фрукта осталась круть. Она посмотрела на закрытое ставнями окно примерно в пяти или шести футах. Это был, предположительно, первый этаж здания, но он оказался достаточно высоким, как и повсюду в этом городе.

Крадунья присела на корточки и выпустила часть крути. Маленькое деревце рядом с ней вытянулось и тихонько хрустнуло. Листья проклюнулись, развернулись и зевнули, словно проснувшись поутру. Ветви потянулись к небу. Крадунья не торопилась, заполняя крону дерева, позволяя ей стать достаточно большой, чтобы скрыть окно. Вокруг ног семена из разломанных ветром камнепочек вздувались, словно булочки в печи. Лозы обвивали ее лодыжки.

Никто из прохожих ничего не заметил. Они надели бы наручники на беспризорницу, которая подозрительным образом почешет зад, но чудо их никоим образом не встревожило. Крадунья вздохнула с улыбкой. Если действовать осторожно, дерево прикроет ее, когда она вломится в комнату через окно. Она позволила крути и дальше сочиться наружу, успокаивая дерево, отчего оно еще сильнее разленилось. Вокруг нее заплясали спрены жизни, маленькие светящиеся зеленые пылинки.

Она дождалась затишья в проходящей мимо толпе, затем вскочила и, ухватившись за ветку, забралась на дерево. Дерево, упиваясь ее крутью, не втягивало обратно листья. Она чувствовала себя в безопасности в окружении ветвей, которые пахли густо и пьяняще, словно специи для бульона. Лозы обвивали ветви деревьев, прорастая листьями, почти как Виндль.

К несчастью, ее сила, считай, иссякла. Пара кусочков фруктов мало что давала. Она прижала ухо к толстым буревым ставням окна и ничего не услышала из комнаты за ними. Пребывая в безопасности на дереве, она тихонько постучала по ставням ладонями, по звуку определяя, где находится защелка.

«Ну вот. Я умею слушать».

Но конечно, это было совсем не то слушание.

Окно оказалось закрыто на длинный засов с другой стороны, вероятно вставленный в щели на ставнях. К счастью, эти ставни не были такими плотными, как в других городах; вероятно, они и не должны быть такими, здесь, в глубоких траншеях, в безопасности. Она позволила лозам обвиться вокруг ветвей, напиться ее буресвета, затем обернуться вокруг рук и протиснуться сквозь щели в ставнях. Лозы протянулись вверх по внутренней стороне ставен, прижали планку, которая удерживала ставни закрытыми, и…

И Крадунья проникла внутрь. Она использовала остатки крути, чтобы сделать петли ставен скользкими, поэтому они открылись совершенно беззвучно. Крадунья проскользнула в похожую на коробку каменную комнату, спрены жизни влились за ней, приплясывая в воздухе, как светящиеся семена шепчемельницы.

– Госпожа! – сказал Виндль, прорастая на стене. – О, госпожа. Это было восхитительно! Почему бы нам не забыть всю эту заваруху с неболомами и… может, мы могли бы… могли бы завести ферму? Да, ферму. Прекрасную ферму. Вы будете творить растения каждый день и есть до отвала! И… Госпожа?

Крадунья прошлась по комнате, заметив у стены стойку со смертоносными клинками в ножнах. Кожаные тренировочные доспехи лежали на полу в самом углу. Пахло маслом и потом. Двери в проеме не было, и она выглянула в темный коридор, прислушиваясь.

Там оказался перекресток трех путей. Коридоры, вдоль которых тянулись комнаты, вели налево и направо, и еще один, длинный – вперед, в темноту. Оттуда доносились голоса.

Коридор перед ней уходил все глубже в камень, подальше от окон и выходов. Крадунья посмотрела направо, туда, где находился вход в здание. Там, возле двери, на стуле сидел старик в черно-белой униформе, какую она видела только у Мрака и его людей. Он был почти лысым, за исключением нескольких прядей волос, с глазами-бусинками и морщинистым лицом – как сморщенный фрукт, который пытается сойти за человека.

Он встал и через маленькое окошко в двери принялся настороженно следить за толпой снаружи. Крадунья воспользовалась этой возможностью, чтобы юркнуть в коридор слева, где нырнула в соседнюю комнату.

Та выглядела более многообещающей. Несмотря на то что буревые ставни были закрыты, ей удалось рассмотреть помещение: нечто вроде мастерской или уединенного кабинета. Крадунья слегка приоткрыла ставни, чтобы впустить немного света, затем быстро огляделась. На полках, заваленных картами, не нашлось ничего очевидного. На письменном столе тоже ничего не было, кроме нескольких книг и подставки с даль-перьями. У стены стоял сундук, но он был заперт. Она уже начала отчаиваться, когда почувствовала запах.

Она выглянула в дверной проем. Охранник ушел; она слышала, как он насвистывает где-то рядом, и оттуда же доносился звук, с которым струйка жидкости падает в ночной горшок.

Крадунья скользнула дальше по коридору налево, прочь от охранника. Следующая комната была спальней с приоткрытой дверью. Она проскользнула внутрь и обнаружила висящий на крючке у входа жесткий китель с круглым фруктовым пятном спереди. Куртка Мрака, без сомнений.

На полу стоял поднос с металлической крышкой – такими богатеи прикрывают тарелки, чтобы не смотреть на еду, пока она остывает. Под крышкой, подобно изумрудным сокровищам Чертогов Спокойствия, притаились три тарелки с блинчиками.

Завтрак Мрака. Миссия выполнена.

Она с мстительным энтузиазмом принялась набивать рот.

Виндль отрастил себе лицо из лоз рядом с нею.

– Госпожа? Так это все… это все было ради того, чтобы украсть его еду?

– Ага, – сказала Крадунья и проглотила прожеванное. – Конечно.

Она откусила еще кусочек. Так ему и надо.

– А-а. Конечно. – Виндль тяжело вздохнул. – Я полагаю, это… ну да, это приятно. Ага. Никто не размахивает невинными спренами, не тыкает ими в людей и так далее. Мы просто… просто воруем еду.

– Воруем еду у Мрака.

Она воровала из дворца и у ледащего императора Азира. Ей нужно было вслед за этим попробовать кое-что поинтереснее!

Было приятно наконец-то получить достаточно еды, чтобы наполнить желудок. Один блинчик был соленым, с начинкой из измельченных овощей. Другой оказался сладким на вкус. Третий сорт был более пушистым, воздушным, хотя к нему прилагался соус для макания. Она его выпила одним глотком – не было времени макать.

Крадунья съела все до последней крошки и с улыбкой прислонилась к стене.

– Итак, мы проделали весь этот путь, – проговорил Виндль, – и выследили самого опасного человека, которого когда-либо встречали, только для того, чтобы вы украли его завтрак. Значит, мы пришли сюда не для того, чтобы… сделать что-то еще?

– Ты хочешь сделать что-то еще?

– Клянусь бурей, нет! – Виндль развернул личико из лоз в сторону коридора. – Я хочу сказать, что… каждое мгновение, проведенное здесь, опасно.

– Ага.

– Нам надо бежать. Найти где-нибудь ферму, как я уже предлагал. Оставить его здесь – он, скорее всего, кого-то выслеживает в этом городе. Кого-то вроде нас, кто не может с ним бороться. Кого-то, кого он убьет, прежде чем он или она осознает свою силу…

Они сидели в комнате, рядом с пустым подносом. Крадунья почувствовала, как круть снова зашевелилась внутри.

– Итак, – спросила она. – Наверное, мы пойдем шпионить за ними, а?

Виндль заскулил, но – что было поразительно – кивнул.

9

– Только постарайтесь не умереть слишком жестокой смертью, госпожа, – попросил Виндль, пока она подбиралась ближе, идя на звуки людских разговоров. – Лучше пусть вас хорошенько стукнут по голове, чем выпотрошат.

Один голос определенно принадлежал Мраку. Ее бросило в дрожь. Когда этот человек столкнулся с ней в азирском дворце, он был бесстрастен, хотя отчасти извинился за то, что собирался сделать.

– Я слыхал, что удушение – неплохой вариант, – продолжал рассуждать Виндль. – Но тогда не глядите на меня, пока умираете. Не уверен, что смогу с этим справиться.

«Вспомни девушку на рынке. Успокойся».

Шквал, откуда эта дрожь в руках…

– Не уверен насчет смертельного падения, – прибавил Виндль. – Похоже, это будет грязно, и в то же время, по крайней мере, вас не проткнут насквозь.

Коридор заканчивался в большой комнате, освещенной бриллиантами, которые давали спокойный, мягкий свет. Это были не осколки и даже не сферы. Крупные неоправленные самосветы. Крадунья присела у полуоткрытой двери, спрятавшись в тени.

Мрак – одетый в жесткую белую рубашку – расхаживал перед двумя подчиненными в черно-белой униформе, с мечами на поясе. Один был макабаки с круглым тупым лицом. Другая – женщиной с кожей чуть светлее, она выглядела как реши, особенно с длинными темными волосами, заплетенными в тугую косу. У нее была квадратная физиономия, сильные плечи и слишком маленький нос. Как будто она продала свой, чтобы купить новые туфли, а взамен прицепила найденный на помойке.

– Тем, кто хочет присоединиться к нашему ордену, не подобает вот так оправдываться, – говорил Мрак. – Если хотите заслужить доверие своих спренов и сделать шаг от посвященного к осколочнику, надо проявить рвение. Вы должны доказать свою ценность. Сегодня утром я пошел по следу, который упустили вы оба, и обнаружил в городе второго преступника.

– Господин! – воскликнула реши. – Я предотвратила нападение в переулке! На человека напали бандиты!

– Хоть это и хорошо, – сказал Мрак, все еще расхаживая туда-сюда, спокойно и размеренно, – нам необходимо проявлять осторожность и не отвлекаться на мелкие преступления. Я понимаю, что бывает трудно оставаться сосредоточенным, когда сталкиваешься с нарушением заповедей, на которых зиждется общество. Помните, что более важные дела и более серьезные преступления должны быть нашей главной заботой.

– Связыватели потоков, – сказала женщина.

Связыватели потоков. Люди, как Крадунья, люди с крутью, способные делать невозможное. Она не боялась пробраться во дворец, но, стоя у этой двери и глядя на человека, которого называла Мраком, содрогнулась от ужаса.

– Но… – сказал посвященный-мужчина. – Неужели это и впрямь… Я хочу сказать, разве нам не следует хотеть, чтобы они вернулись и мы перестали быть единственным орденом Сияющих рыцарей?

– К сожалению, нет, – ответил Мрак. – Когда-то я думал так же, как и ты, но Ишар мне объяснил всю правду. Если узы между людьми и спренами восстановятся, то люди, естественно, обнаружат великую силу клятв. Без Чести, которому полагалось бы это регулировать, есть небольшой шанс, что дальше у Приносящих пустоту появится новая возможность совершить прыжок между мирами. Это вызовет Опустошение – и даже невеликая возможность, что мир будет разрушен, представляет собой риск, на который мы не можем пойти. Требуется абсолютная верность миссии, которую поручил нам Ишар, – защите величайшего закона, во имя всего Рошара.

– Ты ошибаешься, – прошептал голос из темноты. – Может, ты и бог… но все равно ошибаешься.

Крадунья чуть не выпрыгнула из собственной шкуры. Шквал! Вблизи от дверного проема – совсем рядышком с тем местом, где она пряталась, – сидел парень. Она его не заметила, потому что не сводила глаз с Мрака.

Он сидел на полу, одетый в рваную белую одежду. У него были очень короткие каштановые волосы, словно он до недавнего времени брил голову, и призрачно-бледная кожа. При нем был длинный меч в серебристых ножнах: стоял вертикально, так что рукоять покоилась на плече. Он обнимал оружие, как ребенок обнимает любимую игрушку.

Он поерзал на месте, и… вот буря, от него остался белый послеобраз вроде того, который получается, если слишком долго глядеть на яркий самосвет. Послеобраз исчез миг спустя.

– Они уже вернулись, – прошептал он с мягким, легким шинским акцентом. – Приносящие пустоту уже вернулись.

– Ты ошибаешься, – возразил Мрак. – Приносящие пустоту еще не вернулись. То, что ты видел на Расколотых равнинах, – лишь останки тысячелетней давности. Враги, которые все это время прятались среди нас.

Мужчина в белом поднял взгляд, и Крадунья отшатнулась. Его движение оставило еще один послеобраз, который на миг вспыхнул, прежде чем исчезнуть. Шквал… Белая одежда. Странные силы. Шинец с бритой головой. Осколочный клинок.

Так это же ледащий Убийца в Белом!

– Я видел, как они вернулись, – прошептал убийца. – Новая буря, красные глаза. Ты ошибаешься, Нин-сын-Бога. Ты ошибаешься.

– Счастливая случайность, – отрезал Мрак. – Я связался с Ишаром, и он заверил меня, что это так. То, что ты видел, – это несколько слушателей, оставшихся от старых дней, тех, кто способен использовать старые формы. Они вызвали скопление спренов пустоты. Мы и раньше находили их остатки на Рошаре, в тайных убежищах.

– А буря? Новая буря, с красными молниями?

– Это ничего не значит, – сказал Мрак. Он, казалось, не возражал против вызова. Его ничто не могло вывести из равновесия. Его голос звучал ровно. – Несомненно, всего лишь курьез.

– Ты не прав. До чего же ты не прав…

– Приносящие пустоту не вернулись, – твердо сказал Мрак. – Ишар это обещал, и он не станет лгать. Мы должны исполнить свой долг. Ты задаешь вопросы, Сзет-сын-Нетуро. Это нехорошо, это слабость. Подвергать сомнению – значит принять нисхождение в бездеятельность. Единственный путь к здравомыслию и действию – выбрать кодекс и следовать ему. Потому-то я к тебе и пришел.

Мрак повернулся, шагая мимо остальных.

– Умы людей хрупки, их эмоции изменчивы и часто непредсказуемы. Единственный путь к Чести – придерживаться избранного кодекса. Таков был путь Сияющих рыцарей, и таков путь неболомов.

Мужчина и женщина, стоявшие рядом, отдали честь. Убийца же снова склонил голову, закрыв глаза, держась за странный осколочный клинок в серебряных ножнах.

– Вы сказали, что в городе есть второй связыватель потоков, – сказала женщина. – Мы можем найти…

– Она моя, – ровным голосом произнес Мрак. – Вы продолжите миссию. Найдите того, кто прятался здесь с тех пор, как мы прибыли. – Он прищурился. – Если мы не остановим одного, соберутся другие. Они сбиваются в кучу. За последние пять лет я часто видел, как они вступают в контакт друг с другом, если я оставляю их в покое. Их должно тянуть друг к другу.

Он повернулся к своим двум посвященным; казалось, он игнорировал убийцу, за исключением случаев, когда тот к нему обращался.

– Ваша добыча будет совершать ошибки – он или она нарушат закон. Другие ордена всегда считали себя вне досягаемости закона. Только неболомы понимают важность границ и внешних ориентиров. Вашим умам нельзя доверять. Даже моему – особенно моему – нельзя доверять. Я уже достаточно помог. У вас есть мое благословение и наше поручение, дающее право действовать в этом городе. Вы найдете связывателя потоков, выявите его или ее грехи и свершите справедливый суд. Во благо всего Рошара.

Они снова отдали честь, и в комнате внезапно потемнело. Женщина засияла призрачным светом.

– Я найду их, господин! Мое расследование продвигается, – сказала она, покраснев и смущенно глядя на Мрака.

– У меня тоже есть зацепка, – прибавил мужчина. – К вечеру наверняка будет информация.

– Работайте вместе, – приказал Мрак. – Это не соревнование. Это проверка на пригодность. Я даю вам время до заката, но после этого не смогу больше ждать. Теперь, когда начали прибывать другие, риск слишком велик. На закате я сам займусь этим вопросом.

– Хренушки, – прошептала Крадунья.

Она покачала головой и поспешила обратно по коридору, подальше от этого сборища.

– Подождите, – сказал Виндль, следуя за ней. – «Хренушки»? Я думал, вы утверждали, что не произносите таких слов, как…

– У них у всех такая штука есть, – отрезала Крадунья. – За исключением девчонки, хотя с ее-то физиономией – поди знай. Так или иначе, это была не вульгарность, а просто констатация факта.

Она добралась до перекрестка коридоров и посмотрела налево. Старик на вахте дремал. Это позволило Крадунье проскользнуть в комнату, в которую она изначально вошла. Она забралась на дерево и закрыла ставни.

Через несколько секунд она выбежала из-за угла в переулок, где позволила себе соскользнуть по стене и сесть, прислонившись к камню. Сердце колотилось. Дальше по переулку семья ела блинчики в довольно симпатичной лачуге. В ней было целых две стены.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Я голодна, – пожаловалась она.

– Вы только что поели!

– Пришлось возместить то, что я потратила, пробираясь в это ледащее здание. – Она крепко зажмурилась, сдерживая тревогу.

Голос Мрака был таким холодным.

«Но они такие же, как я. Они светятся, как и я. Они… крутые, как и я? Что, клянусь Преисподней, происходит?»

И Убийца в Белом. Неужели он собирается пойти и убить Гокса?

– Госпожа? – Виндль обвился вокруг ее ноги. – О, госпожа. Вы слышали, как они его называли? Нин? Это одно из имен Налана, Вестника! Это не может быть правдой. Вестники ушли, не так ли? Даже у нас есть легенды об этом. Если это существо действительно одно из них… о, Крадунья. Как же нам теперь быть?

– Не знаю, – прошептала она. – Понятия не имею. Шквал… что я вообще здесь делаю?

– Кажется, я спрашиваю об этом еще с…

– Цыц, Приносящий пустоту, – перебила она и вынудила себя перевернуться, встать на колени.

Дальше в тесном переулке отец семейства потянулся за дубинкой, а его жена задернула занавеску на фасаде лачуги.

Крадунья вздохнула и побрела назад к иммигрантскому кварталу.

10

Когда Крадунья добралась до приюта, она наконец-то поняла, почему его разместили рядом с открытым пространством в начале переулка. Воспитательница – Коряга, как ее называли, – открыла двери и выпустила детей. Они здесь играли, на самой скучной детской площадке в мире. На ступенях амфитеатра и подобии арены.

Детям, похоже, тут нравилось. Одни бегали вверх и вниз по ступенькам, смеясь и хихикая. Другие сидели кругами на земле, играя с раскрашенными камешками. Спрены смеха – похожие на маленьких серебряных рыбок, которые носились в воздухе туда-сюда, – плясали футах в десяти над землей; этих ледащих существ собралась целая стая.

Там было много детей, в среднем младше, чем предполагала Крадунья. У большинства, как она догадывалась, имелись проблемы с головой или не хватало руки или ноги.

Крадунья задержалась у широкого входа в переулок, рядом с которым играли две слепые девочки. Одна бросала камни самых разных размеров и форм, а другая пыталась угадать, что есть что, основываясь на том, как они звучали, падая на землю. Вчерашние старики и старухи в шиквах снова собрались на дальних сиденьях амфитеатра в форме полумесяца, болтая и наблюдая за игрой детей.

– Мне казалось, вы говорили, что сиротские приюты – это ужасно, – сказал Виндль, покрывая стену рядом с ней.

– Все на какое-то время становятся счастливыми, когда их выпускают на улицу, – сказала Крадунья, наблюдая за Корягой.

Морщинистая пожилая дама хмурилась, протаскивая тележку через двери к амфитеатру. Еще клемовые рулеты. Восхитительно. Чуть-чуть вкуснее жидкой каши, которая была чуть-чуть вкуснее, чем холодные носки.

Тем не менее Крадунья вместе с остальными встала в очередь за едой. Когда пришел ее черед, Коряга указала на место рядом с тележкой, не сказав ни слова. Крадунья отступила в сторону, не имея сил спорить.

Коряга убедилась, что каждый ребенок получил по рулету, затем изучила Крадунью, прежде чем вручить ей один из двух оставшихся.

– Твоя вторая трапеза из трех.

– Вторая? – ахнула Крадунья. – Я же не…

– Первую ты получила вчера вечером.

– Я не просила!

– Но съела. – Коряга оттолкнула тележку и слопала последний рулетик сама.

– Шквальная ведьма, – пробормотала Крадунья, затем нашла место на каменных сиденьях. Она сидела отдельно от обычных сирот и не хотела, чтобы с ней разговаривали.

– Госпожа, – сказал Виндль, поднимаясь по ступенькам, чтобы присоединиться к ней. – Я не верю, когда вы говорите, что покинули Азир, потому как вас пытались одеть в роскошную одежду и научить читать.

– Неужели, – сказала она, жуя рулет.

– Во-первых, вам понравилась одежда. И когда они пытались давать уроки, вы, казалось, наслаждались игрой, исчезая, едва кто-то приходил вас искать. Они не принуждали вас ни к чему, они лишь предлагали возможности. Дворец не был тем удушливым местом, на которое вы постоянно намекаете!

– Может, не для меня, – призналась она.

Но для Гокса так оно и было. От нового императора ожидали разного. Уроки, церемонии. Всякий раз, когда он принимал пищу, люди приходили на это посмотреть. А еще – на то, как он спит. В Азире император принадлежал народу, как дружелюбная бродячая рубигончая, которую кормят семь разных домов, и каждый считает ее своей.

– Может быть, – продолжила Крадунья, – я просто не хотела, чтобы люди ждали от меня так много. Чем дольше знаешь людей, тем сильнее они на тебя полагаются.

– О, а вы не можете нести бремя ответственности?

– Конечно не могу. Я же ледащая беспризорница.

– Которая пришла сюда в погоне за, предположительно, одним из Вестников, обезумевшим и сопровождающим убийцу, на чьей совести жизни множества монархов всего мира. Да, точно – вы и впрямь избегаете ответственности.

– Ты прикалываешься надо мной, Приносящий пустоту?

– Я-то? По правде говоря, не знаю, что означает этот термин, но, судя по вашему тону, сказал бы, что да, прикалываюсь. И вы, вероятно, это заслужили.

Она фыркнула в ответ, продолжая жевать. Вкус у рулета был ужасный, как будто он всю ночь пролежал на кухне.

– Мама всегда советовала мне путешествовать. Повидать как можно больше мест. Пока я молода.

– И поэтому вы покинули дворец.

– Не знаю. Может быть.

– Полная чушь. Госпожа, в чем причина на самом деле? Крадунья, чего ты хочешь?

Она посмотрела на недоеденный рулет.

– Все меняется, – тихо сказала она. – Оно и понятно. Мир меняется. Просто со мной не должно было этого происходить. Я просила, чтобы этого не случилось. Она ведь должна давать то, что у нее просят.

– Ночехранительница? – спросил Виндль.

Крадунья кивнула, чувствуя себя маленькой и продрогшей. Вокруг играли и смеялись дети, и от этого ей почему-то становилось только хуже. Очевидно – как ни пытайся это игнорировать, – что по сравнению с тем, какой она была три года назад, когда обратилась за помощью к Старой магии, Крадунья выросла.

Она посмотрела мимо детей, на улицу, проходящую перед домом. Там куда-то спешила группа женщин, неся корзины с пряжей. В противоположном направлении шел чопорный алети с прямыми черными волосами и властной осанкой. Он был по меньшей мере на фут выше всех остальных на улице. Рабочие продвигались вперед, приводя улицу в порядок, собирая мусор.

В устье переулка Коряга остановила тележку и отчитывала ребенка, который бил других. На задних сиденьях амфитеатра смеялись старики и женщины, некоторые наливали чай в чашки и передавали по кругу.

Они все, казалось, просто… знали, что делать. Кремлецы умели убегать, растения – расти. У всего было свое место.

– Единственное, что я когда-либо умела делать, – это охотиться за едой, – прошептала Крадунья.

– В каком смысле, госпожа?

Поначалу было трудно добывать себе пропитание. Со временем она разобралась, что к чему. У нее хорошо получалось.

Но если ты не был постоянно голоден, чем еще заняться? Как понять, что тебе делать?

Кто-то пихнул ее в плечо, и она, обернувшись, увидела, что к ней подскочил ребенок – худой мальчик с бритой головой. Он указал на ее недоеденный рулет и хмыкнул.

Она вздохнула и протянула ему угощение. Он принялся жадно есть.

– Я тебя знаю, – сказала она, склонив голову набок. – Это тебя вчера вечером здесь оставила мама.

– Мама, – повторил он и посмотрел на нее. – Мама… когда вернется?

– Угу. Выходит, ты умеешь говорить, – сказала Крадунья. – Я и не думала, что умеешь, – вчера вечером ты просто тупо таращился перед собой.

– Я… – Мальчик моргнул и посмотрел на нее. Никаких слюней. Должно быть, для него это хороший день. Великое достижение. – Мама… вернется?

– Наверное, нет. Прости, малыш. Они не возвращаются. Как тебя зовут?

– Мик, – сказал мальчик. Он посмотрел на нее в замешательстве, словно пытаясь понять, кто она такая, но безуспешно. – Мы… друзья?

– Нет, – ответила Крадунья. – Не стоит быть моим другом. Мои друзья в конце концов становятся императорами. – Она вздрогнула и наклонилась к нему. – И не могут даже поковырять в носу без посторонних.

Мик непонимающе посмотрел на нее.

– Да. Я серьезно. Для этого есть специальные люди. Ну, есть женщина, которая делает ему прическу, – я как-то за ними наблюдала и увидела, как она что-то засовывает ему в нос. Вроде маленького пинцета, которым она вытаскивала у него козюли, как-то так. – Крадунья вздрогнула. – Быть императором странно, честное слово.

Коряга подтащила к себе драчуна и усадила на каменную скамью. А потом, как ни странно, она дала ему наушники – как будто стало холодно и надо прикрыть уши. Он надел их и закрыл глаза.

Коряга остановилась, глядя в сторону Крадуньи и Мика.

– Строишь планы, как меня ограбить?

– Что? – воскликнула Крадунья. – Нет!

– Еще один раз накормлю, – сказала женщина, подняв палец. Затем она ткнула им, как ножом, в Мика. – А когда уйдешь, забери его с собой. Я знаю, что он притворяется.

– Притворяется? – Крадунья повернулась к Мику, который ошеломленно моргал, словно пытаясь уследить за разговором. – Вы же не серьезно.

– Я насквозь вижу беспризорников, когда они притворяются больными, чтобы получить еду, – отрезала Коряга. – Этот никакой не идиот. Он притворяется.

И она зашагала прочь.

Мик поник, глядя себе под ноги.

– Я скучаю по маме.

– Мм, – сказала Крадунья. – Это мило.

Мик посмотрел на нее, нахмурившись.

– Надо помнить своих, – объяснила Крадунья, вставая. – Нас-то мало кто вспомнит. – Она похлопала его по плечу.

Через некоторое время Коряга объявила, что время игр закончилось. Она загнала детей в приют, чтобы поспали, хотя многие были слишком взрослыми для этого. Коряга бросила на Мика недовольный взгляд, но все же впустила его.

Крадунья сидела на камне, затем шлепнула рукой по кремлецу, который медленно двигался по ступенькам рядом. Ледащая тварь увернулась, потом щелкнула хитиновыми лапками, словно насмехаясь. У них тут действительно водились необычные кремлецы. Совсем не такие, к которым она привыкла. Странно, как можно забыть, что находишься в другой стране, пока не увидишь кремлецов.

– Госпожа, – сказал Виндль, – вы уже решили, что нам делать?

Решать. Почему Крадунья должна решать? Обычно она просто что-то делала. Принимала вызовы, когда те возникали, и уходила в новые места только потому, что не бывала там раньше.

Старики, наблюдавшие за детьми, медленно поднялись, словно древние деревья, распустившие ветви после Великой бури. Один за другим они уходили, пока не остался единственный, одетый в черную шикву со снятой накидкой, открывающей седоусое лицо.

– Эй, – окликнула его Крадунья. – Продолжаешь чудить, старикан?

– Такова моя природа, – ответил он.

Крадунья хмыкнула, поднимаясь и направляясь к нему. Некоторые дети оставили свои потертые разноцветные камешки. Жалкая детская имитация стеклянных шариков. Крадунья пнула их ногой.

– Откуда ты знаешь, что делать? – спросила она мужчину, засунув руки в карманы.

– Ты о чем, малышка?

– Обо всем, – ответила Крадунья. – Кто тебе объяснил, как распорядиться временем? Родители? В чем секрет?

– Секрет чего?

– Того, чтобы быть человеком, – тихо сказала Крадунья.

– А-а… – Он усмехнулся. – Это мне неведомо. По крайней мере, я знаю не больше твоего.

Крадунья посмотрела на небо в промежутке между стенами улицы, очищенными от растительности, но выкрашенными в темно-зеленый, словно в подражание ей.

– Это странно, – сказал мужчина. – У людей так мало времени. Так многие из тех, кого я знаю, говорят: едва ты почувствуешь, что справляешься с ситуацией, день заканчивается, наступает ночь и свет гаснет.

Крадунья посмотрела на него. Ну да. Продолжает чудить.

– Я думаю, когда ты стар и все такое, начинаешь размышлять о смерти. Ну, знаешь – когда парню хочется отлить, у него все мысли о том, как бы поскорее найти удобный переулок.

Мужчина усмехнулся:

– Твоя жизнь может закончиться, но город как организм продолжит существовать, Носик.

– Я не нос, – сказала Крадунья. – Я просто тебе показывала язык.

– Нос, язык. И то и другое – на лице.

Крадунья закатила глаза:

– Да не в этом смысле!

– Но тогда что ты такое? Может быть, ухо?

– Не знаю. Может быть.

– Нет. Еще нет. Но близко.

– Ла-а-а-а-адненько, – сказала Крадунья. – А ты что такое?

– Я меняюсь, миг за мигом. Одно мгновение я – глаза, которые изучают так много людей в этом городе. Еще мгновение – и я уста, чтобы произносить мудрые речи. Они распространяются, как болезнь, – и поэтому иногда я и есть болезнь. Большинство болезней живые. Ты это знала?

– Ты же… не всерьез об этом говоришь, верно?

– Полагаю, очень даже всерьез.

– Отлично. – Из всех людей, которых можно спросить, как быть ответственным взрослым, она выбрала того, у кого в черепушке плескался овощной суп. Крадунья повернулась, чтобы уйти.

– Что ты сделаешь для этого города, дитя? – спросил старик. – Это часть моего вопроса. Ты выбираешь сама или высшее благо попросту подгоняет тебя под свои лекала? И кто ты, если сравнить тебя с городом как таковым, – ты район величественных дворцов? Или трущоба, замкнутая сама на себя?

– Если бы ты мог заглянуть мне в душу, – сказала Крадунья, поворачиваясь и спускаясь по ступенькам задом наперед, чтобы не терять старика из вида, – не стал бы такое говорить.

– Почему?

– По кочану. По крайней мере, трущоба осознает, зачем ее построили.

С этими словами она опять повернулась и влилась в поток людей на улице.

11

– Не думаю, что вы понимаете, как все устроено, – сказал Виндль, прорастая на стене рядом с ней. – Госпожа, вы… кажется, не заинтересованы в развитии наших отношений.

Она пожала плечами.

– Есть Слова, – продолжил Виндль. – По крайней мере, так мы их называем. Это скорее… идеи. Живые идеи, наделенные силой. Вы должны впустить их в душу. Впустить меня в свою душу. Вы ведь слышали этих неболомов, верно? Они хотят сделать следующий шаг в своем обучении. Вот тогда-то… ну, знаете… они и получат осколочный клинок…

Он улыбнулся ей, что проявилось в последовательных узорах лоз, растущих вдоль стены вслед за идущей Крадуньей. Каждое изображение улыбки было немного другим, они сменяли друг друга, будто сотня картин. Все лица улыбались, и вместе с тем ни на одном не было подлинной улыбки. Она каким-то образом складывалась из всего, что Крадунья видела. Или, возможно, улыбка существовала в промежутках между последовательными изображениями.

– Есть только одна вещь, в которой я что-то смыслю: как стырить у Мрака обед. Ради него я сюда и заявилась перво-наперво.

– А разве мы этого еще не сделали?

– Не его еду. – Она прищурилась. – Его обед.

– А-а… – протянул Виндль. – Человека, которого он собирается казнить. Мы вырвем его или ее из лап этого создания.

Крадунья прошла по примыкающей улочке и оказалась в саду: каменной полости, похожей на чашу, с четырьмя выходами в разные стороны. Подветренная стена обросла лозами, но на противоположной стороне они уступали место хрупникам – те лучше противостояли бурям, поскольку имели облик ровных пластин, из-под которых вырастали стебельки и тянулись вверх, к солнцу.

Виндль фыркнул и переполз на землю рядом с ней.

– Почти никакого культивирования. Да это никакой не сад. Тот, кто назовет его таковым, должен получить выговор.

– Мне тут нравится, – сказала Крадунья и протянула руку к спрену жизни, который запрыгал над кончиками пальцев.

В саду было многолюдно. Одни приходили и уходили, другие слонялись без дела, третьи выпрашивали подаяние. Она видела в городе не так уж много нищих; вероятно, существовали всевозможные правила и предписания о том, когда и как можно заниматься этим видом деятельности.

Она остановилась, уперев руки в бока.

– Люди здесь, в Азире и Ташикке, просто обожают все записывать.

– О, конечно, – сказал Виндль, обвиваясь вокруг лоз. – Мм. Да, госпожа, это, по крайней мере, плодовые лозы. Я полагаю, что так лучше; здесь царит не полный хаос.

– И они любят информацию, – добавила Крадунья. – Они любят обмениваться ею друг с другом, верно?

– Безусловно. Это отличительный фактор их культурной самобытности, как говорили ваши наставники во дворце. Вас там не было. Я пошел послушать вместо вас.

– То, что люди записывают, может быть важным, по крайней мере для них, – сказала Крадунья. – Но что они будут делать со всем этим, когда закончат? Выбросят? Сожгут?

– Выбросят? О материнские лозы! Нет-нет, ни в коем случае. Нельзя просто так выбрасывать вещи! Они могут пригодиться позже. Я бы нашел для них безопасное место и сохранил в первозданном виде на случай, если они мне понадобятся!

Крадунья кивнула, скрестив руки на груди. Местные поступили бы так же. В Йеддо все только и делали, что писали заметки да правила, а потом неустанно предлагали друг другу купить свои идеи… Хм, в каком-то смысле было похоже, что в этом городе обитают сплошные Виндли.

Мрак велел своим охотникам найти того, кто делает странные вещи. Крутые вещи. А в этом городе принято было записывать, что дети ели на завтрак. Если бы кто-то увидел что-то странное, он бы это записал.

Крадунья пробежала через сад, пальцами ног задевая лозы и заставляя их уползать прочь, извиваясь. Она запрыгнула на скамейку рядом с избранной мишенью – пожилой женщиной в коричневой шикве с откинутым капюшоном. У нее было накрашенное лицо и слегка уложенные волосы.

Женщина тут же сморщила нос, что было несправедливо. Крадунья принимала ванну примерно неделю назад в Азире, с мылом и всем прочим.

– Кыш, – сказала женщина, отмахнувшись. – У меня нет для тебя денег. Кыш. Уходи.

– Мне не нужны деньги, – сказала Крадунья. – Мне нужно заключить сделку. Ради информации.

– Да что мне от тебя может понадобиться? Ничегошеньки!

– Так вы его от меня и получите, – сказала Крадунья, расслабляясь. – Я же в этом просто дока. Уйду – и что вам останется? Ничегошеньки. Просто ответьте на один вопрос.

Крадунья сгорбилась на скамейке, не двигаясь. Потом почесала зад. Женщина засуетилась, как будто собиралась уходить, и Крадунья придвинулась поближе к ней.

– Ты нарушаешь регламент о нищенстве, – заявила женщина.

– Я не побираюсь. Я торгуюсь.

– Ну ладно… Что ты хочешь знать?

– Есть ли в этом городе место, – спросила Крадунья, – куда люди запихивают все свои записи, чтобы сохранить их в безопасности?

Женщина нахмурилась, затем подняла руку и указала вдоль улицы, которая вела к похожему на курган бункеру в центре города. Он был достаточно велик, чтобы возвышаться надо всем в округе, выглядывая над вершинами траншей.

– Ты имеешь в виду место, похожее на Грандиозный Индициум? – спросила женщина.

Крадунья моргнула, потом склонила голову набок.

Женщина воспользовалась случаем и сбежала в другую часть сада.

– Оно всегда там было? – спросила Крадунья.

– Хм, да, – сказал Виндль. – Ну конечно было.

– Серьезно? – Крадунья почесала в затылке. – М-да.

12

Лозы Виндля протянулись вверх по стене переулка, и Крадунья вскарабкалась по ним, не заботясь о том, что привлечет внимание. Она перебралась через верхний край в поле, где фермеры смотрели на небо и ворчали. Времена года сошли с ума. Предполагалось, что дождь будет идти постоянно, – плохое время для посадки, так как вода смывала пасту с семенами.

Но дождя не было уже несколько дней. Ни бурь, ни воды. Крадунья шла вперед, мимо фермеров, которые намазывали пасту: семена должны были превратиться в крошечные полипы, которые в конце концов вырастали до размеров больших камней и наполнялись до отказа зерном. Если размять это зерно – вручную или воспользовавшись бурей, – то получится новая паста. Крадунья всегда удивлялась, почему у нее не растут полипы в желудке после еды, и никто так и не дал ей толкового ответа.

Растерянные крестьяне работали, подоткнув шиквы. Крадунья шла мимо и старательно прислушивалась. Она пыталась услышать.

Это было единственное время года, когда крестьянам не нужно было работать. Конечно, они посадили немного треба, чтобы он рос в трещинах, – это растение могло пережить наводнение. Но предполагалось, что им не придется сажать лавис, талью или клему – гораздо более трудоемкие, но и более прибыльные культуры.

И все же они здесь. А если завтра пойдет дождь и смоет все плоды их труда? А если дождь больше никогда не пойдет? Городских цистерн, за долгие недели Плача заполнившихся водой до краев, навечно не хватит. Крестьяне были так встревожены, что она заметила несколько спренов страха: похожие на шарики пурпурной слизи, они собирались вокруг насыпей, где люди сажали будущий урожай.

Спрены жизни, словно контрапункт, оторвались от растущих полипов и, подпрыгивая в воздухе, увязались за Крадуньей. Клубящаяся, светящаяся зеленым пыль. Впереди нее возвышался Грандиозный Индициум, похожий на макушку лысого человека, выглядывающую из-за спинки кресла, в котором он сидел. Этакая огромная и округлая каменная глыба.

Все в городе вращалось вокруг этой центральной точки. Улицы поворачивали к ней, закручиваясь спиралью, и когда Крадунья приблизилась, увидела, что вокруг Индициума в камне высечено широкой полосой пустое пространство. Круглый бункер не радовал глаз, но от бурь точно защищал.

– Да, от этой центральной точки дороги действительно идут под уклон, – заметил Виндль. – Похоже, тут изначально располагалась возвышенность – и люди, наверное, решили превратить ее в крепость.

Крепость для книг. Люди иной раз ведут себя очень странно. Внизу толпы местных – в основном ташикки – входили и выходили из здания, к которому вели многочисленные зигзагообразные наклонные тропы.

Крадунья устроилась на краю стены, свесив ноги.

– Похоже на кончик болтающихся причиндалов какого-нибудь парня. Как будто у него был такой короткий меч, и все так жалели его, что сказали: «Эй, соорудим-ка огромную статую в его честь, и хотя на самом деле он крошечный, будет казаться о-го-го каким здоровенным!»

Виндль вздохнул.

– Это было не грубо, – заметила Крадунья. – Это было очень поэтично. Старина Беловолосый сказал, что если речь об искусстве, то грубости не существует. Ее заменяет изысканный вкус. Вот почему во дворце можно повесить картины с голыми дамами.

– Госпожа, разве это не тот человек, который позволил марабетийскому большепанцирнику себя проглотить?

– Ага. Чокнутый, как полный ящик пьяных норок. Я скучаю по нему. – Ей нравилось притворяться, что его на самом деле не съели. Он подмигнул ей, когда прыгнул в зияющую пасть гигантского большепанцирника, шокировав толпу.

Виндль собрался в катушку, образуя лицо – глаза из кристаллов, губы из крошечной сети лоз.

– Госпожа, каков наш план?

– План?

Он вздохнул:

– Нам нужно попасть в это здание. Вы просто собираетесь делать все, что вздумается?

– Очевидно.

– Могу я кое-что предложить?

– Если это не связано с высасыванием чьей-то души, Приносящий пустоту.

– Я не… Послушайте, госпожа, это здание – архив. Судя по моим знаниям об этом регионе, комнаты там будут заполнены законами, записями и отчетами. Их тысячи – точнее, тысячи тысяч.

– Да, – сказала она, сжимая кулак. – Среди всего этого наверняка есть записи о странном!

– А как именно мы найдем нужную информацию?

– Запросто. Ты все прочитаешь.

– Э-э… прочитаю.

– Именно. Мы заберемся туда, ты прочитаешь их книги, а потом мы разберемся, где случились странные события. Это приведет нас к обеду Мрака.

– Я прочитаю… всё?

– Ага.

– Вы хоть представляете, сколько информации может храниться в этом месте? – спросил Виндль. – Там будут сотни тысяч отчетов и журналов с записями. И если говорить без обиняков, то да, это число больше десяти, так что вы не можете сосчитать до него.

– Я не идиотка, – огрызнулась она. – У меня еще на ногах пальцы есть.

– Это все равно гораздо больше, чем я могу прочесть. Я не в силах просеять всю эту информацию для вас. Такое невозможно. Такому не бывать.

Она внимательно посмотрела на него:

– Ну ладно. Может быть, я смогу достать тебе одну душу. Какого-нибудь сборщика налогов… только вот они не люди. Сгодится? Или тебе нужны, например, три такие, чтобы составить душу одного нормального человека?

– Госпожа! Я не торгуюсь!

– Да ладно. Все знают, что Приносящие пустоту любят хорошие сделки. Это обязательно должен быть кто-то важный? Или это может быть какой-то тупой парень, которого никто не любит?

– Я не ем души! – воскликнул Виндль. – Я не пытаюсь торговаться! Я лишь констатирую факты. Я не в силах прочитать всю информацию в этом архиве! Почему вы не можете просто понять, что…

– Ой, ну хватит щупальцами размахивать, – сказала Крадунья, покачивая ногами и стуча пятками по каменному утесу. – Я тебя слышу. Не могу не слышать, учитывая, как сильно ты разнылся.

Позади фермеры спрашивали, чья она дочь и почему не носит им воду, как положено детям. Крадунья наморщила лицо, размышляя.

– Нельзя дожидаться ночи, чтобы прокрасться внутрь, – пробормотала она. – Мрак хочет, чтобы бедолагу убили к тому времени. Кроме того, держу пари, что эти писцы работают по ночам. Они питаются чернилами. Зачем спать, когда можно написать какой-нибудь новый закон о том, сколько пальцев люди могут использовать, чтобы держать ложку? Но они свое дело знают. Со всем миром торгуют. Визири им постоянно писали, чтобы получить ответ на какой-нибудь вопрос. В основном про новости отовсюду.

Она усмехнулась и встала.

– Ты совершенно прав. Мы должны все сделать по-другому.

– Да уж, конечно.

– Мы должны действовать разумно. Двигаться окольными путями. Думать, как Приносящие пустоту.

– Я не говорил, что…

– Хватит жаловаться, – перебила Крадунья. – Я собираюсь украсть кое-какие солидные шмотки.

13

Крадунье нравилась мягкая одежда. Шелковистые азирские плащи и мантии были все равно что пудинг из гардероба. Приятно было вспомнить, что в жизни водятся не только колючие вещи. Еще в ней иногда встречаются нежные подушки, пышные тортики. Красивые слова. Матери.

Мир не мог быть абсолютно плохим, если в нем существовала мягкая одежда. Наряд оказался ей велик, но ничего страшного. Зато он такой просторный! Она уютно завернулась в одеяние, сидя в кресле, скрестив руки на коленях и нацепив на голову шапочку. Весь костюм был расцвечен яркими и сложными узорами, которые означали очень важные вещи. Она в этом почти не сомневалась, ведь все в Азире только и знали, что болтать о своих узорах.

Письмоводительница была толстая. Чтобы прикрыть свое тело, ей понадобилось, наверное, три шиквы. Или, может, шиква, рассчитанная на лошадь. Крадунья никогда бы не подумала, что писцам дают столько еды. Зачем им так много энергии? Перья-то совсем легкие.

Женщина носила очки и прятала лицо, несмотря на то что находилась в землях, которые знали Таши. Она постучала пером по столу.

– Вы, значит, из дворца в Азире.

– Ага, – сказала Крадунья. – Я подруга императора. Я зову его Гокс, но, вообще-то, имя ему поменяли. Ну и славно, потому что Гокс – дурацкое имечко, и никто не захочет, чтобы их император казался дураком. – Она склонила голову набок. – Но стоит ему открыть рот, тут уж ничего не скроешь.

Рядом с ней на земле тихо застонал Виндль.

– А вы в курсе, – проговорила Крадунья, наклоняясь к письмоводительнице, – что во дворце есть человек, который ковыряет у него в носу?

– Юная дама, мне кажется, вы зря тратите мое время.

– Это довольно оскорбительно, – сказала Крадунья, выпрямляясь в кресле, – учитывая, как мало подобные вам здесь делают.

Так оно и было на самом деле. Все это здание кишело писцами, которые сновали туда-сюда, перенося кипы бумаг то в одну, то в другую нишу без окон. У них даже были особые спрены, которые болтались поблизости, – Крадунья видела одного пару раз. Он был похож на слабую рябь в воздухе, как след от капли дождя на поверхности пруда – только без дождя и пруда. Виндль называл таких существ спренами сосредоточенности.

Во всяком случае, у них было столько ледащей бумаги, что ее приходилось таскать паршунам! Очередная паршунья прошла по коридору, неся большую коробку с бумагами. Наверное, держала путь к одному из миллиардов писцов, которые сидели за столами, окруженные мигающими даль-перьями. Виндль сказал, что они отвечают на запросы со всего мира, передавая информацию.

Письмоводительница, которая принимала Крадунью, была поважнее прочих. Крадунья попала в ее кабинет тем способом, который предложил Виндль: молча. Визири тоже так делали. Кивали, но ничего не говорили. При ней была карточка со словами, которые Виндль изобразил с помощью лоз, а она перерисовала.

Люди в приемной достаточно перепугались, чтобы провести ее через коридоры в эту комнату, которая была больше других, но все равно без окон. Однако на белой краске стены виднелось коричневато-желтое пятно, и можно было вообразить, что это солнечный свет.

На другой стене была полка, на которой стояла очень длинная стойка с даль-перьями. Сзади висело несколько азирских гобеленов. Эта письмоводительница была своего рода связным с правительством в Азире.

Однако, оказавшись в комнате, Крадунье пришлось заговорить. Она больше не могла молчать. Ей просто нужно было вести себя убедительно.

– Какого бедолагу, – спросила толстуха, – ты ограбила, чтобы раздобыть эту одежду?

– Можно подумать, я могла ее с кого-то снять. – Крадунья закатила глаза. – Послушайте. Просто возьмите одно из этих светящихся перьев и напишите во дворец. Тогда мы сможем перейти к более важным вещам. Мой Приносящий пустоту говорит, у вас тут кучи бумаг, которые нам придется просмотреть.

Письмоводительница встала. Крадунья словно наяву услышала, как ее кресло вздохнуло с облегчением. Женщина пренебрежительно указала на дверь, но в этот миг в комнату вошел младший писец – худощавый, в желтой шикве и странной коричнево-желтой шапочке – и что-то прошептал ей на ухо.

Вид у нее сделался недовольный. Незнакомец неловко пожал плечами и поспешил прочь. Толстуха повернулась и уставилась на Крадунью.

– Назови мне имена визирей, которых ты знаешь во дворце.

– Ну, есть Далки – у нее смешной нос, похож на краник. И Большой А, я не могу выговорить его настоящее имя. В нем есть такие звуки, от которых и задохнуться недолго. Еще Папаша Вислозадый, он не настоящий визирь. Они называют его отпрыском, а это совсем другое дело. О! И Толстые Губы! Она там главная. На самом деле у нее не толстые губы, но она терпеть не может, когда я ее так называю.

Женщина уставилась на Крадунью. Затем повернулась и пошла к двери.

– Жди здесь. – Она вышла в коридор.

Крадунья наклонилась к полу.

– Как я справляюсь?

– Ужасно, – сказал Виндль.

– Да. Я заметила.

– Похоже, вам было бы полезно научиться вежливости, как постоянно твердили визири.

– Бе-бе-бе, – сказала Крадунья, подходя к двери и прислушиваясь.

Снаружи едва доносился разговор писцов.

– …Соответствует описанию, данному капитаном иммиграционного дозора для поиска в городе… – сказал один. – Она явилась прямо сюда! Мы послали за капитаном, которая, к счастью, как раз пришла с отчетом…

– Преисподняя, – прошептала Крадунья, отпрянув. – Они напали на наш след.

– Мне не следовало помогать вам с этой безумной идеей!

Крадунья пересекла комнату и подошла к стойке с даль-перьями. Все они были помечены.

– Иди сюда и скажи, какое нам нужно.

Виндль взобрался на стену и запустил лозы через таблички с названиями.

– Ух ты. Это важные перья. Ну-ка посмотрим… третье перо, оно связано с писцами из императорского дворца.

– Отлично, – сказала Крадунья, хватая устройство и запрыгивая на стол. Она поставила даль-перо в нужное место на доске – множество раз видела, как это делают, – и повернула рубиновое навершие. Ответ последовал незамедлительно: дворцовые писцы редко оставляли перья без присмотра. Они ценили эти штуки больше, чем собственные пальцы.

Крадунья схватила даль-перо и приложила его к бумаге.

– Э-э…

– Ох, ради Культивации! – ахнул Виндль. – Вы совсем не уделяли этому внимания, верно?

– Не-а.

– Скажите, что нужно написать.

Крадунья произнесла все вслух, и спрен опять сделал так, что на столе вырос нужный узор из лоз. Сжав перо в кулаке, она скопировала слова, одну дурацкую букву за другой. На это ушла целая вечность. Писать было нелепо. Неужели люди не могут просто поговорить? Почему бы не изобрести способ, который позволит сказать человеку, что надо делать, не видя его?

«Это Крадунья, – написала она. – Скажите Толстым Губам, что она мне нужна. Я в беде. И позовите Гокса. Если ему не ковыряют в носу прямо сей…»

Дверь открылась. Крадунья взвизгнула, повернула рубин и спрыгнула со стола.

За дверью собралась большая толпа. Пять писцов, включая толстуху, и три стражника. Среди них была женщина, которая руководила постом охраны на въезде в город.

«Шквал, – подумала Крадунья. – Быстро они…»

Она шмыгнула к ним.

– Осторожно! – крикнула стражница. – Она скользкая!

Крадунья сделалась крутой, но стражница втолкнула писцов в комнату и начала закрывать за собой дверь. Крадунья без труда проскользнула между их ног, но врезалась прямиком в дверь, когда та захлопнулась.

Стражница бросилась к ней. Крадунья взвизгнула, покрывая себя крутью, – и когда ее схватили, азирское одеяние с широкими рукавами слетело, оставив девочку в привычной рубашке и юбке с запахом, под которой были узкие штаны.

Крадунья пронеслась через комнату, но та была невелика. Она попыталась пробраться по периметру, но капитанша преградила ей путь.

– Госпожа! – воскликнул Виндль. – О, госпожа. Не дайте себя зарезать! Вы меня слышите? Избегайте столкновения с острыми предметами! И с тупыми тоже!

Крадунья зарычала, увидев, как другие стражники проскользнули внутрь и быстро закрыли дверь. Теперь каждый из них взял на себя по стене комнаты.

Она увернулась в одну сторону, потом в другую, затем ударила кулаком по полке с даль-перьями; письмоводительница вскрикнула, когда несколько из них упали.

Крадунья рванулась к двери. Капитанша схватила ее, и еще один подручный навалился поверх начальницы.

Крадунья, извиваясь, сделала себя крутой и попыталась просочиться у них сквозь пальцы. Ей просто надо было…

– Таши, – прошептала письмоводительница. – Бог богов и Связующий мира!

Спрен благоговения возник над ее головой в виде кольца голубого дыма.

Крадунья выскочила из рук охранников, встала одному на спину, что дало ей хороший обзор. Даль-перо на столе что-то писало.

– Долго же они возились, – сказала она, спрыгнула с охранника и села в кресло.

Охранник встал позади нее, ругаясь.

– Остановитесь, капитан! – сказала толстуха-письмоводительница. Она посмотрела на тощего писца в желтом. – Иди и принеси еще одно даль-перо для связи с дворцом в Азире. Принеси два! Нам нужно подтверждение.

– Чего? – спросил писец, подходя к столу. Капитанша присоединилась к ним, читая написанное пером.

Затем все трое медленно подняли на Крадунью круглые глаза.

– «Тем, кого это может касаться, – прочел Виндль, расправляя лозы на столе поверх бумаги. – Настоящим указом я – Верховный Акасикс Янагон Первый, император всего Макабака – объявляю, что молодой женщине, известной под именем Крадунья, должна быть оказана всяческая любезность и уважение.

Вы будете повиноваться ей, как повиновались бы мне, и перечислять на имперский счет любые расходы, связанные с ее… деяниями в вашем городе. Далее следует описание девушки и два вопроса, на которые только она может ответить в доказательство своей личности. Но знайте – на того, кто причинит ей вред или помешает, обрушится гнев императора».

– Спасибо, Гокс, – сказала Крадунья и посмотрела на писцов и стражников. – Это значит, что вы должны делать то, что я говорю!

– И… чего же вы хотите? – спросила толстуха-письмоводительница.

– Сейчас посмотрим, – сказала Крадунья. – Что ты собиралась сегодня съесть на обед?

14

Три часа спустя Крадунья сидела в центре стола толстухи, нацепив на голову шапку тощего писца, и ела блинчики руками.

Рой младших писцов просматривал отчеты на полу перед ней, повсюду грудами лежали книги, как разломанные крабовые раковины после прекрасного пира. Толстуха стояла у стола и зачитывала Крадунье последнюю реплику Гокса. Женщина наконец-то стянула с лица повязку, и оказалось, что она хорошенькая и намного моложе, чем предполагала Крадунья.

– «Я беспокоюсь, Крадунья, – прочитала толстуха. – Все здесь обеспокоены. Сейчас поступают сообщения с запада. Стин и Альм столкнулись с новой бурей. Все происходит так, как и предсказывал военачальник алети. Буря красных молний, дующая не в ту сторону».

Женщина посмотрела на Крадунью:

– Он прав насчет этого, э-э…

– Говори, – сказала Крадунья.

– Ваше блиноедчество.

– Прямо с языка слетает, да?

– Его императорское превосходительство прав насчет прихода новой странной бури. У нас есть независимое подтверждение этого от контактов в Шиноваре и Ири. Грозная буря с красными молниями, дующая с запада.

– А монстры? Существа с красными глазами в темноте?

– Все охвачено хаосом, – сказала письмоводительница; ее звали Генна. – У нас были проблемы с получением прямых ответов. Мы только начали вникать в суть по донесениям с восточного побережья, как на него обрушилась буря, прежде чем улететь в океан. Большинство людей думали, что эти сообщения преувеличены и что буря иссякнет. Теперь, когда она обогнула планету и ударила по западу… Так вот, князь якобы готовит диктат о чрезвычайном положении для всей страны.

Крадунья взглянул на Виндля, свернувшегося на столе рядом с ней.

– Приносящие пустоту, – тихим голосом проговорил спрен. – Началось. Добродетель всемилостивая… Опустошения вернулись.

Генна продолжила читать сообщение от Гокса:

– «Это будет катастрофа, Крадунья. Никто не готов к буре, которая дует не в ту сторону. Но с алети все почти так же плохо. Откуда они так много знают? Этот их военачальник мог как-то призвать бедствие?»

Генна опустила лист бумаги.

Крадунья жевала блинчик. Это была плотная разновидность, с начинкой из мягкой пасты, которая оказалась слишком липкой и соленой. Тот блинчик, что лежал рядом, был посыпан маленькими хрустящими зернышками. Ни один не был так хорош, как два других сорта, которые она успела попробовать за последние несколько часов.

– Когда она нагрянет? – спросила Крадунья.

– Буря? Трудно судить, но по большинству донесений она медленнее Великой бури. Вероятно, прибудет в Азир и Ташикк через три-четыре часа.

– Напиши Гоксу так, – сказала Крадунья, откусывая от блинчика. – «У них здесь хорошая еда. Такие блинчики с разной начинкой. У одного посередке сахар».

Письмоводительница колебалась.

– Пиши, или я заставлю называть меня другими глупыми титулами.

Генна вздохнула, но подчинилась.

– «Крадунья, – прочитала она, когда даль-перо написало следующую строку от Гокса, у которого, несомненно, было около пятнадцати визирей и отпрысков – стояли вокруг, советовали ему, что сказать, а затем писали это, когда он соглашался. – Сейчас не время для досужих разговоров о еде».

– Очень даже время, – возразила Крадунья. – О таких вещах надо помнить. Пусть даже надвигается буря, людям все равно нужно будет есть. Завтра наступит конец света, а послезавтра все спросят, что у нас на завтрак. Такая уж у тебя работа.

– «А как насчет историй о чем-то похуже? – написал он в ответ. – Алети предупреждают о паршунах, и я делаю все, что в моих силах, в такой короткий срок. Но как насчет Приносящих пустоту, которые, по их словам, приходят вместе с бурей?»

Крадунья окинула взглядом комнату, битком набитую писцами.

– Я подумаю, что с этим можно сделать, – сказала она.

Пока Генна писала, Крадунья встала, вытирая руки о свои роскошные одежды.

– Эй, умники. Что нашли?

Писцы подняли на нее глаза.

– Госпожа, – сказал один, – мы понятия не имеем, что ищем.

– Странности!

– Какие именно «странности»? – спросил писец в желтом, тощий парень, выглядевший глупо без шапки и к тому же лысеющий. – В городе каждый день происходят необычные вещи! Вам нужно донесение человека, который утверждает, что у него родилась свинья с двумя головами? А как насчет того, кто якобы разглядел очертания Яэзира в лишайнике на стене? Или женщины, которой было видение, что ее сестра упадет, – и все сбылось?

– Не-а, – сказала Крадунья. – Это нормальные странности.

– Что же тогда ненормальные странности? – спросил он раздраженно.

Крадунья засветилась. Она воззвала к своей крути так сильно, что сила начала сочиться из кожи, как будто она была ледащей сферой.

Рядом с ней семена, усыпающие несъеденный блинчик, проросли: выпустили длинные, извилистые лозы, которые переплелись друг с другом и покрылись листочками.

– Что-то вроде этого, – сказала Крадунья и покосилась на тарелку.

Ну вот, прекрасно. Испортила еду.

Писцы таращились на нее с благоговением, поэтому она громко хлопнула в ладоши, вынуждая их вернуться к работе. Виндль вздохнул, и она поняла, о чем сейчас думает спрен. Прошло три часа, и пока ничего существенного. Он был прав – жители Йеддо любили записывать. В этом и заключалась проблема. Они записывали все подряд.

– Еще одно послание от императора для вас, – сказала Генна. – Э-э… ваше блин… Как же это глупо звучит.

Крадунья ухмыльнулась и посмотрела на бумагу. Слова были написаны плавным изящным почерком. Наверное, Толстые Губы.

– «Крадунья, – прочитала Генна. – Ты собираешься вернуться? Нам тебя не хватает».

– Даже Толстым Губам? – спросила Крадунья.

– «Визирь Нура тоже скучает по тебе. Крадунья, теперь это твой дом. Тебе больше не нужно жить на улице».

– Что мне там делать, если я и впрямь вернусь?

– «Все, что захочешь, – написал Гокс. – Обещаю».

В том-то и проблема…

– Я еще не знаю, чем мне хочется заниматься, – сказала она, чувствуя себя удивительно одинокой, несмотря на то что в комнате было полно людей. – Поживем – увидим.

При этих словах Генна пристально посмотрела на нее. Она, очевидно, считала, что император Азира должен получать, что хочет, – и маленькие девочки-реши не вправе отказывать ему.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула капитанша городской стражи. Крадунья соскочила со стола, подбежала к ней, потом подпрыгнула, чтобы посмотреть, что она держит в руке. Донесение. Отлично. Опять слова.

– И что же вы нашли? – нетерпеливо спросила Крадунья.

– Вы были правы, – сказала капитанша. – Один мой коллега по страже квартала наблюдал за приютом «Свет Таши». Женщина, которая им руководит…

– Коряга, – сказала Крадунья. – Подлейшая тварь. Ест детские косточки после обеда на закуску. Однажды устроила конкурс гляделок с картиной и выиграла.

– …Мы ее изучаем. Она руководит какой-то схемой отмывания денег, хотя детали сбивают с толку. Ее видели, когда она меняла сферы на менее ценные, и эта практика закончилась бы банкротством, если бы у нее не было другой схемы получения дохода. В донесении говорится, что она берет деньги от преступных предприятий в качестве пожертвований, а затем тайно передает их другим группам, оставляя себе долю, чтобы помочь замаскировать происхождение сфер. И это еще не все. В любом случае дети – прикрытие, чтобы отвлечь внимание от ее занятий.

– Я же говорила, – сказала Крадунья, хватая бумагу. – Вы должны арестовать ее и потратить все ее деньги на суп. Дайте мне половину за то, что указала, где искать, и я никому не расскажу.

Стражница подняла брови.

– Можем записать, что так и поступили, если хочешь, – предложила Крадунья. – Тогда все будет официально.

– Я проигнорирую намеки на взяточничество, принуждение, вымогательство и казнокрадство, – сказала капитанша. – Что касается сиротского приюта, то я не имею такой юрисдикции, но уверяю вас, что мои коллеги скоро выступят против этой… Коряги.

– Ну ладно, – сказала Крадунья, забираясь обратно на стол перед легионом писцов. – Так что же вы нашли? Кто-нибудь светится, весь из себя такая шквальная сила, желающая добра, или произошла еще какая-нибудь ерунда?

– Это слишком большой проект, чтобы обрушить его на нас без предупреждения! – пожаловалась толстая письмоводительница. – Госпожа, обычно мы месяцами занимаемся подобными исследованиями. Дайте нам три недели, и мы подготовим подробный отчет!

– У нас нет трех недель. У нас осталось меньше трех часов.

Все было тщетно. В течение следующих часов она пыталась уговаривать, угрожать, танцевать, подкупать и – в качестве последнего, безумного варианта – сохранять полнейшее спокойствие и позволять им читать. По мере того как время уходило, они не находили ничего – и вместе с тем что угодно. В донесениях стражников было множество неясных странностей: рассказы о мужчине, выжившем после падения со слишком большой высоты; жалобы на странные звуки за окном; рассказ о спренах, которые вели себя неестественно, если хозяйка дома по утрам не оставляла им миску подслащенной воды. Однако у всех этих событий имелось лишь по одному свидетелю, и в каждом отдельном случае стражникам не удалось обнаружить ничего необычного, помимо слухов.

Каждый раз, когда обнаруживалась очередная странность, у Крадуньи чесались руки: хотелось выскочить за дверь, протиснуться в окно и побежать искать того, кто был в ней замешан. Виндль постоянно взывал к ее терпению. Окажись все эти сообщения правдой, каждый человек в городе был бы связывателем потоков. А если она побежит разбираться с одним из сотни донесений, чья причина – заурядное суеверие? Она потратит часы и ничего не найдет.

По ощущениям, так все и сложилось. Крадунья была раздражена, терпение иссякло, да к тому же блинчики закончились.

– Мне очень жаль, госпожа, – сказал Виндль, когда они отвергли сообщение о веденке, утверждавшей, что ее ребенка «благословил сам Таши, наделив более светлой кожей, чем у отца, чтобы ему было удобнее общаться с иноземцами». – Не думаю, что какое-то из этих донесений может значить больше, чем остальные. Начинает казаться, что нам просто нужно выбрать одно – и уповать на удачу.

Крадунья в последнее время ненавидела «уповать на удачу». Ей было трудно убедить себя, что она не достигла несчастливого возраста своей жизни, поэтому отказалась от надежды на везение. Она даже обменяла счастливую сферу на кусок свиного сыра.

Чем больше она думала об этом, тем больше казалось, что удача – это нечто противоположное крути. Первое – это то, что ты делаешь, а другое – то, что происходит с тобой, что бы ты ни делал.

Конечно, это не означало, что удачи не существует. Либо ты веришь в нее, либо в то, что твердят воринские жрецы – дескать, бедным предначертан подобный удел, потому что они были слишком тупы и не попросили Всемогущего при рождении отсыпать им кучи сфер.

– Так что же нам делать? – спросила она.

– Пожалуйста, выберите одно из донесений, – сказал Виндль. – Любое. За исключением, может быть, той истории о ребенке. Я подозреваю, что мать ведет себя не слишком честно.

– Думаешь?

Крадунья просмотрела разложенные перед ней бумаги – бумаги, которые она не могла прочесть, и каждая содержала донесение о чем-то, вызывающем смутное любопытство. Шквал. Если выбрать правильно, то появится возможность спасти чью-то жизнь, – может быть, она найдет кого-то другого, наделенного похожими способностями.

Если выбрать не того, Мрак или его слуги казнят невинного человека. Без шума, чтобы никто не заметил их появления и не вспомнил, когда они уйдут.

Мрак. Внезапно она ощутила сильнейшую ненависть к нему. Бурлящую ярость, которая своей силой поразила даже ее саму. Крадунья не думала, что ненавидела кого-то раньше. Но этот… Его холодные глаза как будто отвергали всякие чувства. Она больше всего на свете ненавидела его за то, что он вершил свое дело, не терзаясь даже намеком на угрызения совести.

– Госпожа? – спросил Виндль. – Что вы выбираете?

– Я не могу выбирать, – прошептала она. – Я не знаю как.

– Просто возьмите одно наугад.

– Я не могу. Я ничего не выбираю, Виндль.

– Чепуха! Вы делаете это каждый день.

– Нет. Я просто…

Она просто шла туда, куда дул ветер. А когда принимаешь решение, надо посвятить себя ему. Надо поверить, что так – правильно.

Дверь в комнату распахнулась. Появился незнакомый Крадунье потный стражник.

– Статус пять, – пропыхтел он, – чрезвычайный диктат от князя, подлежащий незамедлительному распространению по всему государству. В Йеддо объявляется чрезвычайное положение. Буря, дующая с неправильной стороны, по прогнозам, обрушится на нас в течение двух часов. Все люди должны покинуть улицы и отправиться в убежища, а паршунов надлежит заключить в тюрьму или отдать на милость бури. Князь хочет, чтобы улицы и переулки Йеддо были эвакуированы, и приказывает правительственным чиновникам явиться в назначенные бункеры для подсчета численности людей, составления донесений и посредничества в неразберихе или спорах, связанных со спасением жителей. Схематическое отображение этих приказов размещено на каждом пункте сбора, копии распространяются прямо сейчас.

Сидевшие в комнате писцы оторвались от работы и тут же принялись собирать книги и журналы.

– Подождите! – воскликнула Крадунья, когда гонец убежал. – Что вы делаете?

– Твой приказ только что отменили, малышка, – сказала Генна. – Твои исследования придется отложить.

– Как надолго?

– Пока князь не решит отказаться от чрезвычайного положения, – сказала письмоводительница, быстро собирая даль-перья с полки и укладывая их в футляр с мягкой подкладкой.

– А как же император? – Крадунья схватила записку от Гокса и взмахнула ею. – Он велел мне помочь!

– Мы с радостью поможем вам добраться до убежища, – сказала капитанша.

– Мне нужна помощь с этой проблемой! Он приказал вам повиноваться!

– Мы, конечно, прислушаемся к императору, – сказала Генна. – Мы изо всех сил к нему прислушаемся.

Но «прислушаться» не значит «подчиниться». Визири ей это объяснили. Азир мог претендовать на статус империи, и большинство других стран региона подыгрывали ему. Так же, как можно подыгрывать ребенку, который называет себя капитаном команды во время игры в кольца. Но как только требования станут слишком экстравагантными, он может обнаружить, что разговаривает с пустым переулком.

Писцы действовали с поразительной эффективностью. Прошло совсем немного времени, прежде чем они вывели Крадунью в коридор, вручив пачку донесений, которые она не могла прочитать, а затем разделились и убежали, чтобы приступить к различным обязанностям. Они оставили с ней младшую помощницу писца, которая была лишь немного старше самой Крадуньи; ее работа состояла в том, чтобы довести почетную гостью до убежища.

Крадунья бросила девушку на первом же перекрестке, где смогла, и удрала прочь по боковому коридорчику, пока спутница объясняла чрезвычайность ситуации престарелому ученому с затуманенными глазами, в коричневой шикве. Крадунья скинула красивую азирскую мантию и бросила в угол, оставшись в брюках, сорочке и расстегнутой тунике. Оттуда она направилась в менее многолюдную часть здания. В широких коридорах собирались писцы и кричали друг на друга. Она не ожидала такого шума от кучки высохших стариков и старух с чернилами вместо крови.

Здесь было темно, и Крадунья нашла причину пожалеть, что променяла свою счастливую сферу. Коридоры были размечены коврами с азирскими узорами, чтобы отличить их друг от друга, но – не более того. На стенах попадались сферные фонари, однако лишь каждый пятый содержал хоть одну заряженную сферу. Все изголодались по буресвету. Крадунья целую минуту провозилась с одним фонарем, пытаясь открыть замочек, но тот выстоял.

Она продолжила идти по коридору, минуя комнату за комнатой: каждая была забита бумагами, но книжных полок оказалось не так много, как Крадунья ожидала. Это место не было похоже на библиотеку. Здесь вместо шкафов были стены с выдвижными ящиками, в которых и хранились стопки бумаг.

Чем дольше Крадунья шла, тем тише становилось вокруг, пока не стало казаться, что она идет через мавзолей, предназначенный для деревьев. Она смяла бумаги и сунула их в карман. Их было так много, что рука теперь туда не помещалась.

– Госпожа? – спросил Виндль с пола рядом с ней. – У нас мало времени.

– Я думаю, – ответила Крадунья. Что было ложью. Она старалась не думать.

– Жаль, что план не сработал, – сказал Виндль.

Крадунья пожала плечами:

– Ты все равно не хочешь быть здесь. Ты хочешь вернуться в свой сад.

– Да, я собирался вырастить прекраснейшую галерею ботинок, – сказал Виндль. – Но, полагаю… нельзя заниматься садоводством, когда приближается конец света, верно? И если бы меня отправили к тому милому ириали, я бы не очутился здесь, не так ли? А Сияющий, которого вы пытаетесь спасти, был бы обречен на смерть.

– Наверное, он и так обречен.

– Но все же… стоит попробовать, да?

Приносящий пустоту, неунывающий дурашка. Она взглянула на него, затем вытащила листы из кармана.

– Это все бесполезно. Мы должны начать заново с новым планом.

– И времени гораздо меньше. Приближается закат, а с ним и буря. Что же нам делать?

Крадунья уронила бумаги.

– Кое-кто знает, куда надо идти. Та женщина, которая разговаривала с Мраком, – его ученица – сказала, что ведет свое расследование. Это прозвучало уверенно.

– Хм. Вы же не думаете, что ее расследование связано с… группой писцов, изучающих записи, а?

Крадунья склонила голову набок.

– Это был бы умный ход, – признал спрен. – Я имею в виду, даже мы до него додумались.

Крадунья ухмыльнулась, а затем побежала обратно, в том направлении, откуда пришла.

15

– Да, – сказала толстая письмоводительница, суетливо пролистав журнал. – Это была команда Бидлела, кабинет два-три-два. Женщина, которую ты описываешь, наняла их две недели назад для проекта, суть которого не разъясняется. Мы очень серьезно относимся к тайнам наших клиентов. – Она вздохнула и закрыла книгу. – Если дело не касается императорского мандата.

– Спасибо, – сказала Крадунья, обнимая женщину. – Спасибоспасибоспасибо.

– Хотела бы я знать, что все это значит. Вот буря… Казалось бы, это мне должны все объяснять, но в половине случаев кажется, что даже короли сбиты с толку тем, что происходит в мире. – Она покачала головой и посмотрела на Крадунью, которая продолжала ее обнимать. – Теперь я должна пойти на положенный участок. А ты будь умницей и поищи убежище.

– Конечнотакисделаюспасибопока! – сказала Крадунья и, отпустив Генну, выскочила из комнаты, полной регистрационных журналов. Она поспешила по коридору, направляясь в сторону, противоположную той, где находились ступеньки, ведущие в буревое убежище Индициума.

Генна высунула голову в коридор.

– Бидлел уже эвакуировался! Дверь будет заперта. – Она помолчала, потом прибавила: – Ничего там не сломай!

– Приносящий пустоту, – сказала Крадунья, – ты можешь найти тот номер, который она только что назвала?

– Да.

– Хорошо. Потому что у меня не так уж много пальцев на ногах.

Они поспешили через просторный Индициум, который уже казался пустым. Всего полчаса или около того прошло с минуты провозглашения диктата – Виндль следил за временем, – и все уже покинули это место. Люди заперли двери в ожидании бури и перебрались туда, где было безопаснее. Обитатели нормальных домов могли в них и остаться, но бедняков ждали буревые убежища.

Бедные паршуны. В городе их было немного – меньше, чем в Азимире, – но по приказу князя всех собрали и выгнали. Оставили на милость бури, что Крадунья считала крайне несправедливым.

Однако никто не слушал ее жалоб по этому поводу. И Виндль намекал… ну, они могли превратиться в Приносящих пустоту. Он-то знал, что говорит.

И все равно это было несправедливо. Она бы не бросила его одного в такую бурю. Пусть он и заявлял, что стихия, скорее всего, не принесет им вреда.

Крадунья последовала за лозами Виндля, который провел ее вверх на два этажа, затем начал отсчитывать ряды. Пол на этом уровне был из крашеного дерева, и ступать по нему было странно. Деревянный пол. А если сломается и она упадет? Деревянные здания всегда казались Крадунье такими хрупкими, и она на всякий случай шла осторожно. Мало ли…

Крадунья нахмурилась, потом присела на корточки, глядя то в одну сторону, то в другую. Что это было?

– Два-два-один… – сказал Виндль. – Два-два-два…

– Приносящий пустоту! – прошипела Крадунья. – Заткнись.

Он повернулся и пополз к ней. Крадунья прижалась спиной к стене, потом нырнула за угол в боковой коридор и притаилась там.

Чьи-то сапоги топали по ковру.

– Не могу поверить, что ты называешь это зацепкой, – произнес женский голос.

Крадунья узнала ученицу Мрака.

– Разве ты не служил в страже?

– В Йезире все по-другому, – огрызнулся мужчина. Второй ученик. – Местные чересчур уклончивы. Им бы стоило говорить все без обиняков.

– Ты ждешь от уличного осведомителя-ташикки полной ясности?

– Конечно. Разве это не его работа?

Они прошли мимо и, к счастью, не посмотрели в сторону Крадуньи. Вот буря, эти мундиры – с высокими сапогами, жесткими кителями в восточном стиле и перчатками с большими отворотами – производили сильное впечатление. Они выглядели генералами на поле боя.

Крадунье не терпелось последовать за ними и посмотреть, куда они направились. Но она заставила себя ждать.

И действительно, через несколько секунд в коридоре появилась более тихая фигура. Убийца, одетый в лохмотья, со склоненной головой, с большим мечом – должно быть, какой-то осколочный клинок – на плече.

– Не знаю, меч-ними, – тихо сказал шинец. – Я больше не доверяю своему разуму.

Он остановился, словно прислушиваясь к чему-то.

– Это не утешает, меч-ними. Нет, совсем не утешает…

Убийца в Белом последовал за двумя другими, оставив в воздухе слабый послеобраз. Теперь он двигался почти незаметно, менее отчетливо, чем в штаб-квартире Мрака.

– О, госпожа, – сказал Виндль, прижимаясь к ней. – Я чуть не умер от страха! Судя по тому, как он остановился в коридоре, я был уверен, что он каким-то образом меня заметил!

По крайней мере, в коридорах было темно, поскольку сферные фонари почти не горели. Крадунья нервно выскользнула из своего уголка и последовала за группой. Они остановились у нужной двери, достали ключ. Крадунья ожидала, что они тайком обыщут это место, но, конечно, в том не было необходимости – у них имелись законные полномочия.

Собственно, как и у нее. Странно-то как.

В комнату вошли два ученика Мрака. Убийца в Белом остался снаружи, в коридоре. Он уселся на пол напротив двери, положив на колени странный осколочный клинок. Он сидел почти неподвижно, но когда двигался, то порождал все то же исчезающее остаточное изображение.

Крадунья опять спряталась в боковом коридоре, прижавшись спиной к стене. Где-то в недрах Грандиозного Инди-как-его-там слышались крики: людей призывали к порядку.

– Мне нужно попасть в эту комнату, – сказала Крадунья. – Каким-то образом.

Виндль съежился на земле; узор из лоз сделался плотнее.

Крадунья покачала головой:

– Значит, придется пройти мимо ледащего убийцы. Шквал.

– Я справлюсь, – прошептал Виндль.

– Может быть, – проговорила Крадунья, едва услышав, – я смогу его как-то отвлечь. Сделать так, чтобы он за чем-то погнался? Но это насторожит тех двоих в комнате.

– Я справлюсь, – повторил Виндль.

Крадунья склонила голову набок, осознав, что он сказал. Она взглянула на него сверху вниз.

– С отвлекающим маневром?

– Нет. – Лозы Виндля обвились одна вокруг другой, стянулись в узлы. – Я справлюсь с этим, госпожа. Я проберусь в комнату. Я… не думаю, что их спрены меня увидят.

– Но ты не знаешь наверняка?

– Нет.

– Звучит опасно.

Узор из лоз сжался, делаясь еще более плотным.

– Вы так думаете?

– Да, конечно, – сказала Крадунья и выглянула из-за угла. – Что-то не так с этим парнем в белом. Тебя могут убить, Приносящий пустоту?

– Уничтожить, – ответил Виндль. – Да. Это не то же самое, что происходит с человеком, но я… видел спренов, которые… – Он тихо всхлипнул. – Может быть, это слишком опасно для меня.

– Может.

Виндль, поволновавшись, свернулся калачиком.

– Все равно пойду, – прошептал он.

Она кивнула и сказала:

– Просто выслушай и запомни, о чем говорят эти двое, – и быстро возвращайся. Если что-то случится, кричи как можно громче.

– Понял. Слушать и кричать. Я умею слушать и кричать. У меня это хорошо получается.

Он издал звук, похожий на глубокий вдох, хотя, насколько она знала, ему не нужно было дышать. Затем он выскочил в коридор – лозой, оплетенной хрусталем, которая росла вдоль угла, где стена встречалась с полом. Маленькие зеленые побеги выстреливали по бокам от него, покрывая ковер.

Убийца даже не взглянул в его сторону. Виндль добрался до двери в комнату, куда вошли два ученика неболома. Крадунья не слышала ни слова из того, что говорилось внутри.

Буря свидетельница, она ненавидела ждать. Она выстроила жизнь так, чтобы не ждать никого и ничего. Она делала что хотела и когда хотела. Так лучше, верно? Каждый должен быть в силах делать то, что ему хочется.

Конечно, если и впрямь все сложится подобным образом, кто будет выращивать пищу? Окажись мир полным людей вроде Крадуньи, разве они не бросали бы труд в поле на полпути, чтобы заняться ловлей лургов? Никто не стал бы охранять улицы или сидеть на собраниях. Никто не научился бы писать или управлять королевствами. Все бы носились туда-сюда, воровали друг у друга еду, пока она не закончится совсем, и тогда этой компашке осталось бы просто свалиться с ног и помереть.

«Ты все знала, – сказала какая-то ее часть, уперев руки в бока с вызывающим видом. – Ты знала правду о мире, даже когда отправилась туда и попросила, чтобы тебе дали возможность не взрослеть».

Если ты юный, у тебя есть оправдание на любой случай. Тебя всегда поймут.

Она ждала, изнывая от зуда, вызванного бессилием. О чем они там говорили? Неужели они заметили Виндля? Они что, пытают его? Угрожают… вырубить его сады или что-то в этом роде?

«Слушай», – прошептала какая-то ее часть.

Но конечно, она ничего не слышала.

Ей хотелось ворваться туда, скорчить рожу так, чтобы все увидели, а потом уносить ноги через ледащее здание. Это было бы лучше, чем сидеть здесь наедине со своими мыслями, тревожась и осуждая себя одновременно.

Когда ты вечно занята, тебе не нужно ни о чем думать. Например, о том, что большинство людей не удирают куда глаза глядят, повинуясь собственным капризам. О том, что твоя мать была такой ласковой и нежной, готовой заботиться обо всех. Просто немыслимо, что на Рошаре мог найтись второй человек, в той же степени добрый к людям.

Она не должна была умирать. По крайней мере, должен был найтись кто-то хоть вполовину такой же замечательный, чтобы заботиться о ней, пока она слабела.

Кто-то другой, но не Крадунья, настолько себялюбивая и глупая.

И одинокая.

Она напряглась, затем приготовилась скрыться за углом, но тут в коридор наконец-то выскочил Виндль. Спрен пророс по полу в бешеном темпе, затем присоединился к ней, оставляя за собой след из пыли у стены, где осыпались ставшие ненужными лозы.

Два ученика Мрака покинули комнату мгновением позже, и Крадунья опять спряталась в боковом коридоре вместе с Виндлем. Здесь, в тени, она присела на корточки, чтобы не выделяться на фоне далекого света. Женщина и мужчина в мундирах прошли мимо, даже не взглянув в сторону коридора. Крадунья расслабилась, кончиками пальцев касаясь лоз Виндля.

Затем мимо прошел убийца. Он остановился, посмотрел в ее сторону, положив руку на рукоять меча.

У Крадуньи перехватило дыхание. «Не становись крутой. Не становись крутой!» Использовав свои силы среди теней, она бы начала светиться, и тогда он бы точно ее заметил.

Все, что она могла сделать, – это присесть на корточки, когда убийца прищурил глаза – странной формы, слишком уж большие. Он потянулся к мешочку на поясе, затем бросил что-то маленькое и светящееся в коридор. Сфера.

Крадунья запаниковала, неуверенная, должна ли отползти, стать крутой или просто замереть. Спрены страха закипели вокруг нее, освещенные сферой, которая прокатилась по полу, остановилась рядом с ней, и Крадунья поняла – встретившись взглядом с убийцей, – что он ее видит.

Он вытащил меч из ножен на долю дюйма. Черный дым повалил от клинка на пол и собрался у его ног. Крадунья почувствовала внезапную, ужасную тошноту.

Убийца внимательно посмотрел на нее, затем снова вложил меч в ножны. Удивительно, но он ушел, следуя за напарниками, и слабое остаточное изображение тянулось за ним. Он не произнес ни слова, и его шаги по ковру были почти бесшумными – слабый ветерок по сравнению с топотом учеников, который Крадунья все еще слышала дальше по коридору.

Через несколько мгновений все трое вошли на лестничную клетку и исчезли.

– Шквал! – Крадунья плюхнулась спиной на ковер. – Шквальная Мать Мира и Отец Бурь Всевышних! Я чуть не умерла от страха.

– Я знаю! – сказал Виндль. – Вы слышали, что я не хныкал?

– Нет.

– Я был так напуган, что даже не мог издать ни звука!

Крадунья села, затем вытерла пот со лба.

– Вау. Ладно, хорошо… это уже кое-что. О чем они говорили?

– О! – сказал Виндль, как будто совсем забыл о своей миссии. – Госпожа, они провели целое исследование! Несколько недель выявляли все странности в городе.

– Отлично! Что они определили?

– Я не знаю.

Крадунья снова плюхнулась на спину.

– Они говорили о многих вещах, которых я не понимал, – продолжил Виндль. – Но, госпожа, они знают, кто этот человек! Они направляются туда прямо сейчас. Чтобы свершить казнь. – Он ткнул в нее лозой. – Итак… мы пойдем следом?

– Да, хорошо, – сказала Крадунья. – Думаю, мы справимся. Это ведь будет не слишком сложно, правда?

16

Оказалось, это весьма сложно.

Она не могла подойти слишком близко, так как коридоры стали пугающе пустыми. И там было множество разветвляющихся маршрутов, с боковыми коридорчиками и комнатами повсюду. Если учесть, что на стенах светилось не так уж много сфер, то следовать за троицей был тот еще трюк.

Но Крадунья справилась. Она шла за ними через весь ледащий архив, пока они не достигли дверей, ведущих в город. Крадунье удалось выскользнуть в окно рядом, и она шмякнулась в заросли возле лестницы снаружи. Она съежилась там, когда трое людей, за которыми следила, вышли на лестничную площадку с видом на город.

Буря свидетельница, было приятно снова дышать чистым воздухом, хоть заходящее солнце и спряталось за тучами. В городе стало прохладно. Со всех сторон надвинулись тени.

И еще Йеддо опустел.

Раньше люди толпами поднимались и спускались по ступеням и пандусам в Грандиозный Индюшициум. Теперь на виду были только несколько припозднившихся горожан, да и те быстро исчезали, ныряя в дверные проемы, ища укрытия.

Убийца перевел взгляд на запад.

– Надвигается буря, – сказал он.

– Тем больше оснований действовать быстро, – ответила ученица Мрака.

Она достала из кармана сферу и втянула в себя свет. Он вошел в нее, струясь, и она засветилась от крути.

А потом взлетела.

Она поднялась в ледащий воздух!

«Они умеют летать? – подумала Крадунья. – Почему, клянусь Преисподней, я сама не умею летать?!»

Спутник поднялся следом за ней.

– Идешь, убийца? – Женщина посмотрела вниз на лестничную площадку и мужчину в белом.

– Я уже однажды танцевал с этой бурей, – прошептал он. – В тот день, когда умер. Нет.

– Такими темпами ты никогда не попадешь в орден.

Он молчал. Два парящих человека посмотрели друг на друга, затем мужчина пожал плечами. Вдвоем они поднялись еще выше, а потом помчались через город, избегая неудобств путешествия по улицам-траншеям.

Они умели летать, шквал их побери…

– Ты та, за кем он охотится, не так ли? – тихо спросил убийца.

Крадунья поморщилась. Затем она встала и выглянула за край площадки, где стоял убийца. Он повернулся и посмотрел на нее.

– Я никто, – сказал Крадунья.

– Он убивает таких никто.

– А ты?

– Я убиваю королей.

– Что, разумеется, лучше.

Он прищурился, глядя на нее, затем присел на корточки, держа меч в ножнах на плечах и закинув на него руки.

– Нет. Не лучше. Я слышу их крики, их мольбы из каждой тени. Они преследуют меня, борются за мой разум, желая отнять рассудок. Я боюсь, что они уже победили, и человек, с которым ты говоришь, больше не может различать, что является голосом безумного бреда, а что нет.

– Ла-а-адушки, – сказала Крадунья. – Но ты не напал на меня.

– Нет. Ты нравишься мечу.

– Отлично. Мне он тоже нравится. – Она взглянула на небо. – Гм… ты знаешь, куда эти двое направляются?

– В отчете описан человек, которого несколько раз видели исчезающим в городе. Он сворачивал в переулок, а когда кто-то следовал за ним, там было пусто. Люди утверждали, будто видели, как его лицо становилось чьим-то чужим. Мои спутники считают, он так называемый светоплет, и поэтому его нужно остановить.

– Это законно?

– Нин получил от великого князя предписание, запрещающее любое использование связывания потоков в стране, за исключением специально разрешенного. – Он изучал Крадунью. – Я думаю, что опыт общения с тобой надоумил Вестника идти прямо к вершине, а не играть с местными властями.

Крадунья проследила направление, в котором ушли ученики Мрака. Небо еще больше потемнело – зловещий признак.

– Он действительно ошибается, не так ли? – проговорила она. – Тот, кого ты называешь Вестником. Он говорит, что Приносящие пустоту не вернулись, но они уже здесь.

– Новая буря это покажет, – сказал убийца. – Но… кто я такой, чтобы ко мне прислушивались? Я чокнутый. С другой стороны, я думаю, что и Вестник тоже. Поэтому соглашусь с тем, что человеческому разуму нельзя доверять. Нам нужно нечто большее, чтобы следовать ему, чтобы оно нас направляло. Но не мой камень… Что толку искать более великий закон, когда этот закон может быть капризом человека глупого или безжалостного?

– Ла-а-а-адушки, – опять сказала Крадунья. – Хм, ты можешь быть сколь угодно безумным. Это не проблема. Мне нравятся сумасшедшие. Это очень забавно, когда они лижут стены, едят камни и все такое. Но прежде чем начнешь плясать, не мог бы сказать мне, куда конкретно направляются те двое?

– Ты не сможешь их опередить.

– Значит, ничего плохого в том, чтобы рассказать мне, верно?

Убийца улыбнулся, но взгляд остался прежним.

– Человек, который может исчезать, этот предполагаемый светоплет – старый философ, хорошо известный в иммигрантском квартале. Почти каждый день он сидит в маленьком амфитеатре и разговаривает со всеми, кто готов его слушать. Это рядом с…

– …приютом «Свет Таши». Шквал. Мне следовало догадаться. Он почти такой же странный, как и ты.

– Ты будешь сражаться с ними, маленькая Сияющая? – спросил Убийца. – Ты одна против двух подмастерьев-неболомов? Против Вестника, ожидающего своего часа?

Она взглянула на Виндля:

– Даже не знаю. Но мне все равно надо туда идти, верно?

17

Крадунья пустила в ход круть. Глубоко погрузилась в нее, призывая силу, скорость и скользкость. Люди Мрака, казалось, не заботились о том, что их увидят летающими, поэтому Крадунья решила, что ей тоже не важно, заметят ее или нет.

Она отскочила от Убийцы в Белом, сделав ступни скользкими, затем приземлилась на плоский пандус рядом со ступенями, которые вились снаружи здания. Она намеревалась сигануть вниз, к городу, скользя вдоль лестницы.

Миг спустя ноги Крадуньи поехали в разные стороны, и она ударилась о камни промежностью. Внутри все сжалось от резкой боли, но на большее времени не хватило, поскольку она полетела кувырком и свалилась с лестницы через боковую часть.

Через несколько мгновений она с хрустом, унизительной кучей рухнула на мостовую. Круть уберегла ее от чересчур сильного ущерба, и она проигнорировала встревоженные возгласы Виндля, который спустился по стене. Повернулась, встала на четвереньки и помчалась к улице-щели, которая должна была привести в приют.

У нее не было времени лажать! Обычный бег недостаточно быстрый. Ее враги в буквальном смысле летали!

Она окинула город мысленным взором. Йеддо шел под уклон от этого центрального возвышения, Грандиозного Индишмициума. У нее должно получиться уйти в занос, сделав ступни скользкими, и зигзагом промчаться через пустую улицу. Она должна шлепать ладонями по стенам, выступам и зданиям, мимо которых будет мчаться, все быстрее и быстрее с каждым толчком.

Она должна быть как стрела в полете, заостренная, нацеленная, не подвластная никому.

Крадунья это видела. Но не могла сделать. Она бросилась в очередной занос, но ноги снова подвели. На этот раз они ушли назад, и она упала лицом вперед, ударившись о камень. Перед глазами все вспыхнуло белым. Когда она подняла взгляд, пустая улица всколыхнулась впереди, но круть вскоре исцелила ее.

Погруженная в сумерки улица была одной из главных в городе, но выглядела заброшенной и пустой. Люди свернули навесы и спрятали уличные тележки, однако оставили мусор. Стены давили на Крадунью. Все знали, что во время бури нужно держаться подальше от каньонов, иначе тебя унесет потоком. А местные взяли и построили целый ледащий город, наглым образом нарушив правило.

Позади нее, в отдалении, грохотало небо. До того как разразится буря, бедного сумасшедшего старика собираются навестить два самодовольных убийцы. Ей нужно их остановить. Она обязана все прекратить. Пусть и не в силах объяснить почему.

«Ладно, Крадунья. Успокойся. Ты всегда была крутой, а теперь в тебе еще и эта добавочная круть. Вперед. У тебя получится».

Она зарычала и бросилась бежать, затем повернула в сторону и заскользила. Она сможет, она это сделает…

На этот раз Крадунья зацепилась за угол стены на перекрестке и растянулась на земле, задрав ноги к небу. Она в отчаянии стукнула затылком о землю.

– Госпожа? – сказал Виндль, прижимаясь к ней. – Ох, не нравится мне, как звучит эта буря…

Она встала – сгорая от стыда и ощущая что угодно, только не круть – и решила просто пробежать оставшуюся часть пути. Ее силы позволяли бежать быстро, не уставая, но она чувствовала: этого будет недостаточно.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Крадунья, спотыкаясь, остановилась перед приютом, и спрены изнеможения так и вились вокруг. Круть иссякла незадолго до прибытия, и желудок протестующе урчал. Амфитеатр, разумеется, был пуст. Сиротский приют возвышался слева от нее, обустроенный внутри крепкого утеса; сиденья маленького амфитеатра простирались впереди. А дальше был темный переулок, деревянные лачуги и здания, загромождающие вид.

Небо потемнело, хотя Крадунья не знала, было ли это от наступления сумерек или от надвигающейся бури.

Глубоко в переулке раздался низкий, прерывистый вопль боли. От этого по спине побежали мурашки.

Виндль прав. Убийца прав. Что она тут делает? Она не сможет победить двух тренированных, крутых солдат. Она в изнеможении опустилась на пол посреди амфитеатра.

– Пойдем внутрь? – спросил Виндль.

– У меня совсем не осталось сил, – прошептала Крадунья. – Все потратила, пока бежала.

Неужели этот переулок всегда был таким… глубоким? Тени, падающие от лачуг, висящие тряпки и торчащие доски делали его похожим на вытянутую баррикаду, через которую шел необычайно узкий проход. Казалось, это был совершенно иной мир, нежели остальной город. Темное и сокрытое царство, которое может существовать только в сумерках.

Она поднялась на нетвердых ногах и направилась к переулку.

– Что ты творишь? – крикнул кто-то.

Крадунья развернулась и увидела, что в дверях приюта стоит Коряга.

– Ты должна идти в бункер! – крикнула женщина. – Маленькая идиотка…

Она решительно шагнула вперед и, схватив Крадунью за руку, потащила внутрь приюта.

– Не думай, что только потому, что ты здесь, я позабочусь о тебе. В «Свете Таши» нет места для таких, как ты, и не надо притворяться, будто заболела или устала. Все всегда притворяются, чтобы получить то, что у нас есть.

Невзирая на сказанное, она завела Крадунью в приют, захлопнула большую деревянную дверь и заперла на засов.

– Радуйся, что я выглянула посмотреть, кто кричит. – Она изучила девочку и тяжело вздохнула. – Видать, еды попросишь.

– У меня осталась еще одна возможность поесть, – напомнила Крадунья.

– Я уже подумываю отдать твою еду другим детям, – сказала Коряга. – Вот честное слово, после этакой выходки. Стоять снаружи и кричать? Ты должна была пойти в один из бункеров. Если думаешь, будто, изображая несчастье, заслужишь мою жалость, ты глубоко заблуждаешься.

Она ушла, бормоча что-то себе под нос. Комната здесь, за дверями, была большой и открытой, и дети сидели повсюду на циновках. Их освещала единственная рубиновая сфера. Сироты казались испуганными, некоторые держались друг за друга. Один мальчик зажал уши и заскулил, когда снаружи грянул гром.

Крадунья опустилась на циновку. Происходящее казалось нереальным, а сама она – неуместной. Она бежала всю дорогу сюда, лучась силой, готовая встретиться с монстрами, которые летали в небе. Но здесь… здесь она всего лишь еще одна сиротка-беспризорница.

Она закрыла глаза и прислушалась.

– Мне страшно. Буря будет долгой?

– Почему все должны были войти внутрь?

– Я скучаю по маме.

– А что со старичками в переулке? С ними все будет в порядке?

Крадунья чувствовала ту же неуверенность, от которой внутри все гудело. Она уже бывала в таком положении. После смерти матери она оказалась в подобном месте. И это повторилось десятки раз, в городах по всей земле. В местах, предназначенных для забытых детей.

Она поклялась помнить таких людей, как они. У нее не было подобного намерения. Просто все так сложилось. В ее жизни все и всегда получалось само собой.

– Мне нужен контроль, – прошептала она.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Сегодня утром, – ответила она, – ты сказал, что не веришь, будто я приехала сюда по названным мною причинам. Ты спросил, чего я хочу.

– Я помню.

– Мне нужен контроль, – сказала она, открывая глаза. – Не как королевская власть или что-то в этом духе. Я лишь хочу быть в состоянии контролировать происходящее, хоть немного. Мою собственную жизнь. Я не хочу, чтобы меня толкали туда-сюда какие-то люди, судьба или что-то еще. Я просто… Я хочу выбирать сама.

– Я мало что знаю о том, как устроен ваш мир, госпожа, – сказал он, витками прорастая вдоль стены, а затем формируя лицо, которое повисло рядом с ней. – Но это вполне разумное желание.

– Послушай, что говорят эти дети. Ты слышишь их?

– Они боятся бури.

– И внезапного призыва спрятаться. И одиночества. Такие неуверенные…

Она услышала, как в соседней комнате Коряга тихо разговаривала с помощником постарше: «Даже не знаю. Сегодня не самый подходящий день для Великой бури. Я выставлю сферы наружу, на всякий случай. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил нам, что происходит».

– Я не понимаю, госпожа, – сказал Виндль. – Что я должен получить от этого наблюдения?

– Тише, Приносящий пустоту, – сказала она, все еще прислушиваясь. Затем застыла и округлила глаза. Встала и пересекла комнату, хмуря брови.

Мальчик со шрамом на лице разговаривал с другим мальчиком. Он посмотрел на Крадунью.

– Привет, – сказал он. – Я тебя знаю. Ты же видела мою маму, верно? Она сказала, когда вернется?

Как же его зовут?..

– Мик?

– Да, – сказал он. – Послушай, мне здесь не место, верно? Я не очень хорошо помню последние несколько недель, но… Я хочу сказать, я же не сирота. У меня все еще есть мама.

Это был он, мальчик, которого оставили у дверей «Света Таши» прошлой ночью.

«У тебя тогда слюни текли, – подумала Крадунья. – И даже в полдень ты говорил как идиот. Бури. Что я с тобой сделала?» Она не могла исцелять людей с проблемами в голове, или так ей казалось. Почему с ним вышло иначе? Может быть, потому, что его ранили в голову, а он не родился таким?

Она не помнила, как исцелила его. Вот буря… она сказала, что хочет контроля, но даже не знала, как использовать свои способности. И ее бег сюда это доказывал.

Коряга вернулась с большой тарелкой и начала раздавать детям блинчики. Дойдя до Крадуньи, протянула ей два.

– На этом все! – сказала она, грозя пальцем.

– Спасибо, – пробормотала Крадунья, когда Коряга двинулась дальше.

Блинчики были холодными, и, к сожалению, она уже пробовала такие – те, что со сладкой начинкой. Ее любимые. Может быть, Коряга не так уж плоха.

«Она воровка и негодяйка, – напомнила себе Крадунья, пока ела, восстанавливая круть. – Она отмывает сферы и использует сиротский приют в качестве прикрытия». Но может быть, даже воры и негодяи могли по ходу дела приносить пользу.

– Я так запутался, – сказал Виндль. – Госпожа, о чем вы думаете?

Она посмотрела на толстую дверь, ведущую наружу. Старик наверняка уже умер. Никому не будет до этого дела; скорее всего, никто и не заметит. Подумаешь, какой-то старик, найденный мертвым в переулке после бури.

Но Крадунья… Крадунья будет помнить его.

– Вперед, – сказала она и шагнула к двери.

Когда Коряга повернулась спиной, чтобы отчитать ребенка, Крадунья подняла засов и выскользнула наружу.

18

Голодное небо грохотало над головой, темное и злое. Крадунья знала это чувство: когда ты слишком давно не ел и отчаянно ищешь что-то съедобное, сколько бы ни пришлось заплатить.

Стихия еще не нагрянула в полную силу, но, судя по далеким молниям, у этой новой бури не было буревой стены. Ее наступление было не внезапным, величественным событием, а ползучим продвижением. Она была грозной громадиной, словно бандит в переулке, с ножом наготове поджидающий беспечную добычу.

Крадунья подошла к выходу из переулка рядом с приютом, затем начала пробираться дальше, между лачугами, которые выглядели слишком хлипкими, чтобы пережить Великую бурю. Пусть город и построили так, чтобы свести к минимуму ущерб от ветра, здесь скопилось слишком много мусора. Особенно сильный чих мог оставить без крова половину людей в переулке.

Они тоже это поняли, так как почти все здешние обитатели ушли в бункеры. Она время от времени замечала подозрительные взгляды из-за тряпок, которыми были занавешены окна, и спрены взволнованного ожидания вырастали из пола рядом с ними, похожие на красные вымпелы. Эти люди были слишком упрямы или, возможно, слишком безумны, чтобы покинуть жилища. Она не очень-то их винила. Правительство, отдающее внезапные, невнятные приказы и ожидающее, что все будут танцевать под его дудку? Такие вещи она и сама обычно игнорировала.

Вот только они должны были увидеть небо, услышать раскаты грома. Вспышка красной молнии осветила все вокруг. Сегодня эти люди должны были прислушаться.

Она медленно двинулась дальше в переулок, погружаясь в царство бесформенных теней. Из-за туч над головой – и еще потому, что все забрали свои сферы, – здесь царил кромешный мрак. И было тихо, единственные звуки доносились только со стороны неба. Вот буря, а старик вообще тут? Может, он в безопасности в каком-нибудь бункере. Крик, который она услышала раньше, мог не иметь к нему отношения, верно?

«Нет, – подумала она. – Нет, это не так».

Крадунью опять пробрал озноб. Даже если старик здесь, как она найдет его тело?

– Госпожа, – прошептал Виндль. – О, мне не нравится это место, госпожа. Что-то не так.

Все было не так; с тех самых пор, как Мрак впервые вышел на ее след. Крадунья продвигалась вперед, мимо теней, которые, вероятно, были бельем, развешанным по веревкам между лачугами. В темноте они казались искореженными, изломанными телами. Еще одна вспышка молнии от приближающейся бури не помогла; в свете красных отблесков казалось, что стены и лачуги испачканы в крови.

Ну почему этот переулок такой длинный? Она вздохнула с облегчением, когда наконец споткнулась обо что-то на земле. Она наклонилась, нащупала ткань и руку. Труп.

«Я тебя запомню», – подумала Крадунья, наклоняясь и всматриваясь, пытаясь разглядеть фигуру старика.

– Госпожа… – Виндль заскулил.

Она почувствовала, как он обхватил ее ногу и прижался к ней, словно ребенок к матери.

Что это было? Она прислушалась: тишина переулка сменилась щелкающим, царапающим звуком. Он раздавался со всех сторон. И тут Крадунья впервые заметила, что фигура, в которую она тыкала пальцем, не закутана в шикву. Ткань на руке была слишком жесткой, слишком толстой.

«Мамочки… – в ужасе подумала Крадунья. – Что происходит?»

Сверкнула молния, и она мельком увидела труп. Лицо женщины смотрело вверх невидящими глазами. На ней была черно-белая униформа, выкрашенная молнией в малиновый цвет и покрытая каким-то шелковистым веществом.

Крадунья ахнула и, отскочив назад, наткнулась на что-то позади – еще одно тело. Она развернулась, и скребущие, щелкающие звуки стали более возбужденными. Следующая вспышка молнии озарила труп, прижатый к стене переулка, привязанный к останкам лачуги, с безвольно повисшей головой. Она знала его так же хорошо, как и женщину на земле.

«Приспешники Мрака, – подумала Крадунья. – Оба мертвы».

– Однажды, путешествуя по стране, которую ты никогда не посетишь, я услышал интересную мысль.

Крадунья замерла. Это был голос старика.

– Есть группа людей, которые верят, что каждый день, когда спят, они умирают, – продолжал старик. – Они верят, что сознание не продолжается, что, если его прервать, при пробуждении тела рождается новая душа.

«Шквал, шквал, шква-а-а-ал!» – подумала Крадунья, вертясь на месте. Стены как будто двигались и перемещались, скользили, словно покрытые маслом. Она попыталась убраться прочь от трупов, но… потеряла их из виду. Это направление, оно ведет в обратную сторону или глубже в кошмарный переулок?

– У этой философии, – сказал голос старика, – безусловно, есть свои недостатки, по крайней мере для стороннего наблюдателя. А как же память, преемственность культуры, семьи, общества? Ну, омнити учат, что все перечисленное человек наследует утром от предыдущей души, которая обитала в том же теле. Определенные структуры мозга запечатлевают воспоминания, чтобы помочь душе прожить единственный день как можно лучше.

– Что ты такое? – прошептала Крадунья, лихорадочно озираясь по сторонам, пытаясь разобраться в темноте.

– Чем меня больше всего заинтересовал этот народ, так это тем, что он вообще продолжает существовать. Казалось бы, поверь каждый человек всем сердцем в то, что ему осталось жить всего один день, повсюду должен воцариться хаос. Я часто спрашиваю себя, что говорит о человечестве в целом тот факт, что народ со столь впечатляющими убеждениями живет по большому счету так же, как и все прочие.

«Вот он», – подумала Крадунья, отыскав старика в тени. Она увидела человеческие очертания, хотя вспышка молнии продемонстрировала, что они были неполными. Фигуре не хватало кусков плоти. Правое плечо заканчивалось обрубком, а еще – буря свидетельница! – он был голый, с дырами на животе и бедрах. Вдобавок у него не хватало глаза. При этом Крадунья не заметила крови, но быстрая последовательность вспышек озарила кое-что еще: по его ногам карабкались кремлецы.

Вот что это за скребущий звук. Тысячи и тысячи кремлецов покрывали стены, каждый был размером с палец. Маленькие создания в хитиновых панцирях щелкали клешнями и ужасно шумели.

– Дело в том, что эту философию очень трудно опровергнуть, – сказал старик. – Откуда ты знаешь, что ты тот же самый, что и вчера? Тебе никогда не определить, поселилась ли в твоем теле новая душа, пока у нее такие же воспоминания. Но тогда… если некто ведет себя как ты и думает, что он – это ты, в чем разница? Что значит быть самим собой, маленькая Сияющая?

При вспышках молний – они становились все более частыми – Крадунья увидела ползущего по его лицу маленького кремлеца, и нечто выпуклое свисало со спины тварюшки. Существо проникло в пустую глазницу, и она поняла, что выпуклая часть была глазом. Другие кремлецы собрались и принялись заполнять дыры, формируя недостающую руку. У каждого на спине был участок, напоминающий кожу. Они поворачивались этой частью наружу, сцепляясь лапками со многими другими, держащимися вместе внутри тела.

– Для меня, – сказало существо, – все это не более чем пустая теория, так как, в отличие от вас, я не сплю. По крайней мере, не весь сразу.

– Что ты такое? – спросила Крадунья.

– Просто еще один беженец.

Крадунья попятилась. Ее больше не тревожила необходимость возвращаться именно в том направлении, откуда пришла, – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой штуки.

– Не надо меня бояться, – сказал старик. – Твоя война – моя война, и так было на протяжении тысячелетий. Древние Сияющие называли меня другом и союзником, пока все не пошло наперекосяк. Какие это были чудесные дни перед Последним Опустошением. Дни… чести. Они давным-давно канули в прошлое.

– Ты убил этих двоих! – прошипела Крадунья.

– Я защищался. – Он издал короткий смешок. – Впрочем, это ложь. Они не были способны убить меня, поэтому я не могу ссылаться на самооборону, как солдат не может ссылаться на нее, убивая ребенка. Но они попросили, пусть и не вдаваясь в подробности, о состязании – и я исполнил просьбу.

Он шагнул к ней, и вспышка молнии продемонстрировала, как он сгибает пальцы на недавно сформированной руке. Большой палец – одинокий кремлец с маленькими тонкими лапками в задней части – занял свое место, соединившись с другими.

– Но ведь ты, – продолжило существо, – пришла не для состязания, верно? Мы наблюдаем за остальными. Убийца. Лекарь. Лгунья. Великий князь. Но только не ты. Все остальные игнорируют тебя… и это, рискну предположить, ошибка.

Он достал сферу, окутавшую окрестности призрачным сиянием, и улыбнулся Крадунье. Она увидела линии, пересекающие его кожу в местах, где соединялись кремлецы – они почти исчезали среди старческих морщин.

Но это было всего лишь подобие старика. Фальшивка. Под этой кожей не было ни крови, ни мускулов. Лишь сотни соединенных кремлецов, образующих поддельного человека.

Многие, очень многие из них все еще бегали по стенам, теперь освещенным его сферой. Крадунья увидела, что каким-то образом умудрилась обойти труп воина, и шагнула назад в тупик между двумя лачугами. Она посмотрела вверх. Теперь, когда у нее было немного света, карабкаться не так уж трудно.

– Если ты сбежишь, – заметило существо, – он убьет того, кого ты хотела спасти.

– Уверена, ты и сам справишься.

Монстр усмехнулся:

– Эти два дурака все перепутали. Я не тот, за кем гонится Нейл; он знает, что нужно держаться подальше от меня и моих сородичей. Нет, тут есть кое-кто еще. Он выслеживает этого человека и сегодня ночью выполнит свою задачу. Нейл, безумец, Вестник правосудия, не из тех, кто оставляет дела незаконченными.

Крадунья заколебалась, держась руками за карниз лачуги, готовая подтянуться и начать карабкаться. Кремлецы на стенах – она никогда не видела их в таком количестве – расступились, освобождая дорогу.

Он знал, что должен позволить ей бежать, если она захочет. Умный монстр.

Купаясь в холодном свете, полыхающем как костер по сравнению с полумраком, сквозь который Крадунья пробиралась раньше, существо развернуло черную шикву. И начало наматывать ее на правую руку.

– Мне нравится это место, – объяснил монстр. – А где еще у меня будет повод прикрыть все тело? Я потратил тысячи лет на разведение ордлецов и все же не могу сделать так, чтобы они соединялись друг с другом безупречно. Рискну предположить, что теперь сумею сойти за человека почти так же хорошо, как и сиа, но любой, кто присмотрится, обнаружит несоответствия. Это довольно неприятно.

– Что тебе известно о Мраке и его планах? – требовательно спросила Крадунья. – О Сияющих, Приносящих пустоту и так далее?

– Весьма исчерпывающий список. Признаюсь, я не тот, кого следует спрашивать. Мои братья и сестры больше интересуются вами, Сияющими. Если когда-нибудь встретишь еще одного неспящего, скажи ему, что говорила с Аркло. Я уверен, это настроит его на приятельский лад.

– Это не ответ. Не то, что мне хотелось бы услышать.

– Я здесь не для того, чтобы отвечать, человек. Я здесь потому, что мне интересно, а ты – источник моего любопытства. Когда некто достигает бессмертия, он должен найти цель, превосходящую борьбу за существование, как всегда говорил старик Аксис.

– Ты, кажется, нашел цель в том, чтобы болтать без всякой меры, – сказала Крадунья. – Да к тому же без пользы.

Она вскарабкалась на крышу лачуги, но не стала подниматься выше. Виндль взобрался на стену рядом с ней, и кремлецы шарахнулись от него. Они ощущали его присутствие?

– Я помогаю не только с решением твоей маленькой личной проблемы. Я создаю философию, достаточно осмысленную, чтобы охватить века. Видишь ли, дитя, я могу вырастить все необходимое. Мой разум переполнен? Я выведу новых ордлецов, специализирующихся на хранении воспоминаний. Мне необходимо чувствовать, что происходит в городе? Ордлецы с дополнительными глазами или антеннами для вкуса и слуха решат эту проблему. Со временем я сумею сотворить для своего тела почти все, что мне нужно. Но вы, люди… у вас единственное тело. Так как же вы с ним справляетесь? Я начал подозревать, что каждый человек в городе – это часть какого-то большего организма, который он не в силах увидеть, как ордлецы, из которых состоят мои сородичи.

– Это здорово, – сказала Крадунья. – Но раньше ты говорил, что Мрак охотится за кем-то другим. Думаешь, он до сих пор не убил свою жертву где-то в городе?

– О, я уверен, что нет. Он выслеживает ее прямо сейчас. Он знает, что его приспешники потерпели неудачу.

Буря грохотала наверху, совсем близко. Крадунье не терпелось уйти, найти убежище.

Но…

– Расскажи мне, – попросила она. – Кто этот человек?

Существо улыбнулось.

– Секрет. И мы в Ташикке, не так ли? Может, поменяемся? Ты честно ответишь на мои вопросы, и я дам подсказку.

– Но почему я? Почему бы не побеспокоить кого-нибудь еще этими вопросами? В другое время?

– О, но ты такая интересная. – Монстр обернул шикву вокруг талии, обмотал ею ногу сверху вниз и наоборот, перешел к другой ноге. Вокруг него кружились кремлецы. Несколько штук вскарабкались по лицу, и глаза вылезли из орбит, их заменили новые, так что из темноглазого он превратился в светлоглазого.

Одеваясь, он продолжал говорить:

– Ты, Крадунья, отличаешься от всех остальных. Если каждый город – это существо, то ты – совершенно особый орган. Путешествуешь с места на место, приносишь перемены, трансформацию. Вы, Сияющие рыцари… Я должен знать, какими вы видите себя. Это будет важный аспект моей философии.

«Я особенная. Я крутая. Так почему же я не знаю, что делать?»

Тайный страх выполз наружу. Существо продолжало вести чудны́е речи: о городах, людях и местах, отведенных им. Он хвалил собеседницу, но от каждого небрежного замечания о том, какая она особенная, Крадунья вздрагивала. Буря почти нагрянула, и Мрак собирался кого-то убить в ночи. А все, что она могла сделать, – это сидеть на корточках перед двумя трупами и монстром, составленным из маленьких извивающихся тварюшек.

«Слушай, Крадунья. Ты меня слушаешь? Люди нынче разучились слушать».

– Да, но каким образом город твоего рождения сумел тебя сотворить? – вопрошало тем временем существо. – Я могу разводить отдельные куски, которые будут делать все, что мне потребуется. А что тебя породило? И почему этот город призвал тебя сюда именно сейчас?

Опять тот же самый вопрос: «Почему ты здесь?»

– А вдруг я не особенная, – прошептала Крадунья. – Ничего, если так?

Существо замерло и посмотрело на нее. На стене захныкал Виндль.

– Если я все это время лгала, – продолжила Крадунья. – Если я не совсем крутая? Если я не знаю, что мне следует делать?

– Инстинкт тебе подскажет, я не сомневаюсь.

«Я чувствую себя потерянной, как солдат на поле боя, который не может вспомнить, какое знамя принадлежит его стороне», – всплыли в памяти слова капитанши.

Надо слушать. Она же слушает, верно?

«В половине случаев кажется, что даже короли сбиты с толку тем, что происходит в мире». Голос письмоводительницы, Генны.

Люди разучились слушать.

«Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил нам, что происходит». Голос Коряги.

– Если ты ошибаешься? – прошептала Крадунья. – Если нами руководит не «инстинкт»? Если мы все напуганы и ни у кого нет ответов?

О таком всегда было слишком страшно думать. Сама мысль приводила ее в ужас.

Но разве бояться необходимо? Она посмотрела на стену, на Виндля, окруженного кремлецами, которые щелкали на него клешнями. Ее собственный маленький Приносящий пустоту.

«Слушай».

Крадунья поколебалась, потом ободряюще погладила его лозы. Она просто… она просто должна была принять все, что происходит, не так ли?

И тут ее захлестнуло облегчение сродни ужасу. Она очутилась во тьме – но, быть может, ей все равно удастся выкрутиться.

Она встала.

– Я покинула Азир, потому что испугалась. Я пришла в Ташикк, потому что именно сюда принесли меня мои ледащие ноги. Но сегодня… Сегодня я здесь, потому что сама так решила.

– Что за чепуха? – спросил Аркло. – Как это поможет моей философии?

Крадунья вскинула голову, пораженная внезапным осознанием, похожим на прилив силы.

«Ого. Вот это поворот, да?»

– Я… не исцеляла этого мальчика, – прошептала она.

– Что?

– Коряга обменивает сферы на менее ценные, вероятно меняя тусклые на заряженные. Она отмывает деньги, потому что ей нужен буресвет; она, вероятно, питается им, не осознавая, что делает! – Крадунья, ухмыляясь, посмотрела на Аркло. – Неужели ты не понимаешь? Она заботится о детях, которые родились больными, позволяет им оставаться в приюте. Это потому, что сила внутри ее не знает, как их исцелить. А вот остальные дети выздоравливают. Они выздоравливают так подозрительно часто, что Коряга поверила, будто дети притворяются ради еды! Коряга… она Сияющая.

Неспящий встретился с ней взглядом и вздохнул.

– Мы поговорим в другой раз. Как и Нейл, я не из тех, кто оставляет дела незаконченными.

Он швырнул сферу в переулок, и та, звякнув о камень, покатилась обратно к сиротскому приюту. Освещая путь для Крадуньи, которая спрыгнула вниз и побежала.

19

Ее преследовал гром. В улицах-щелях завывало, спрены ветра проносились мимо, словно спасаясь от пришествия странной бури. Ветер дул в спину Крадунье, осыпая клочками бумаги и отбросами. Она добралась до небольшого амфитеатра в начале переулка и рискнула оглянуться.

Тотчас же споткнулась и застыла, ошеломленная.

По небу текла буря: величественная и ужасная черная грозовая туча, испещренная сверкающими красными молниями. Она была огромна, занимала небо целиком, и внутри ее то и дело что-то зловеще вспыхивало.

Упали первые капли дождя, и, хотя буревой стены не было, ветер уже становился ураганным.

Виндль пророс вокруг нее:

– Госпожа? Госпожа, ох, это плохо.

Она отступила назад, завороженная кипящей черно-красной массой. Молния брызнула вниз через улицы-щели, и гром ударил с такой силой, что Крадунью едва не отшвырнуло назад.

– Госпожа!

– Внутрь, – приказала Крадунья, пробираясь к двери приюта.

Было так темно, что она едва разглядела стену. Но как только она приблизилась, сразу заметила неладное. Дверь была открыта.

Она же точно закрыла ее после того, как ушла? Крадунья проскользнула внутрь. Комната по ту сторону была черной, непроницаемой, но, ощупав край двери, Крадунья поняла, что засов прорезали насквозь. Вероятно, снаружи, и лезвием, которое режет дерево чисто. Осколочным клинком.

Дрожа, Крадунья отыскала отрезанную часть бруса на полу, затем пристроила ее на место засова и закрыла дверь. Затем повернулась, прислушиваясь. По всей комнате раздавались всхлипы детей и сдавленные рыдания.

– Госпожа, – прошептал Виндль. – Вы не сможете бороться с ним.

«Я знаю».

– Есть Слова, которые вы должны произнести.

«Они не помогут».

Сегодня вечером Слова были самой легкой задачей.

Трудно было не перенять страх окружающих ее детей. Крадунья обнаружила, что дрожит, и остановилась где-то посередине помещения. Если она хотела остановить Мрака, нельзя пробираться украдкой, спотыкаясь о детей.

Вдалеке послышался глухой стук. По деревянному полу второго этажа уверенно ступали чьи-то ноги в сапогах.

Крадунья втянула в себя круть и засветилась. Свет поднимался от рук, как пар от раскаленной сковородки. Он был не очень ярким, но в полной тьме комнаты этого хватило, чтобы показать ей детей, которых она слышала. Они притихли, глядя на нее с благоговением.

– Мрак! – крикнула Крадунья. – Тот, чье имя Нин или Нейл! Накку, Судия! Я здесь.

Поступь наверху прекратилась. Крадунья пересекла комнату, шагнула в следующую и посмотрела вверх на лестничную клетку.

– Это я! – крикнула она. – Та, кого ты пытался – и не смог – убить в Азире.

Дверь, ведущая в амфитеатр, задребезжала от ветра, словно кто-то снаружи норовил проникнуть внутрь. Снова послышались шаги, и на верхней площадке лестницы появился Мрак, держа в одной руке аметистовую сферу, а в другой – сверкающий осколочный клинок. Фиолетовый свет озарял его лицо снизу, очерчивая подбородок и щеки, но оставляя глаза темными. Они казались пустыми, как глазницы того существа, которое Крадунья встретила снаружи.

– Удивлен, что ты принимаешь приговор, – сказал Мрак. – Я думал, ты останешься в предположительной безопасности.

– Ага, – отозвалась Крадунья. – Помнишь день, когда Всемогущий раздавал людям мозги? Я в тот раз пошла за лепешками.

– Ты явилась сюда во время Великой бури, – сказал Мрак. – Ты заперта здесь со мной, и я знаю о преступлениях, совершенных тобой в этом городе.

– Но я вернулась как раз к тому времени, когда Всемогущий начал раздавать симпатичные лица, – крикнула Крадунья. – Что же тебя задержало?

Оскорбление не возымело эффекта, хотя было одним из ее любимых. Мрак потек как дым, спускаясь по лестнице; шаги сделались тише, униформа всколыхнулась на невидимом ветру. Шквал, он выглядел так официально в своем наряде – эти длинные манжеты, безупречный китель. Просто Закон во плоти.

Крадунья начала пробираться вправо, подальше от детей, вглубь первого этажа приюта. Она почувствовала запах специй в этом направлении и позволила носу привести себя в темную кухню.

– Вверх по стене, – приказала она Виндлю, который вырос рядом с дверью.

Крадунья цапнула клубень со стола, затем ухватилась за Виндля и полезла наверх. Она сбавила круть и потемнела, когда достигла места, где стена встречалась с потолком. Там и повисла, цепляясь за тонкие лозы Виндля.

Мрак вошел, посмотрел направо, потом налево. Он не поднял глаз – поэтому, стоило ему шагнуть вперед, Крадунья спрыгнула и упала позади него.

Вестник тут же развернулся и взмахнул осколочным клинком, держа его одной рукой. Лезвие рассекло дверной проем и стену, пройдя на расстоянии пяди от Крадуньи, которая бросилась назад.

Ударившись об пол, она вспыхнула от прилива крути, сделала свой зад скользким – и умчалась по полу прочь от Мрака, в конечном счете столкнувшись со стеной возле ступенек. Она вскочила на четвереньки и начала подниматься по лестнице.

– Ты оскорбляешь орден, на который претендуешь, – сказал Мрак, шагая следом.

– Конечно, наверное, – отозвалась Крадунья. – Клянусь бурей, я каждый день сама себя оскорбляю.

– Еще бы, – сказал Мрак, достигнув подножия лестницы. – В твоих речах нет смысла.

Она показала ему язык. Совершенно логичный и разумный способ борьбы с полубогом. Он вроде бы не возражал, да и с чего бы? Вместо сердца у него был комок сухой ушной серы. Какая трагедия.

На втором этаже приюта слева от нее было множество комнатушек, а справа – еще один лестничный пролет, ведущий выше. Крадунья рванулась влево, давясь сырым длиннокорнем, ища Корягу. Неужели Мрак добрался до нее? В нескольких комнатах стояли койки для детей. Значит, Коряга не заставляла их спать в одной большой комнате; они, вероятно, собрались там из-за бури.

– Госпожа! – позвал Виндль. – Есть ли у вас план?

– Я могу создавать буресвет, – пропыхтела Крадунья и, зачерпнув немного крути, проверила комнату по другую сторону коридора.

– Да. Загадочно, но так и есть.

– Он не может. А сферы встречаются редко, потому что никто не ожидал бурю посреди Плача. Значит…

– Ах… Мы можем попробовать его измотать!

– Я же не могу с ним бороться, – сказала Крадунья. – Кажется, это лучший вариант. Хотя, возможно, придется прокрасться вниз и взять еще еды.

Где же Коряга? Никаких признаков того, что хозяйка приюта пряталась в этих комнатах, но также и никаких следов ее мертвого тела.

Крадунья нырнула обратно в коридор. Мрак царил на другом конце, возле ступеней. Он медленно шел к ней, держа осколочный клинок странным обратным хватом, с опасным концом, указывающим в сторону и назад.

Крадунья сбавила круть и перестала светиться. Ей нужно было загонять его и, возможно, убедить, что ее силы на исходе, чтобы он не берег собственные.

– Очень жаль, что я должен это сделать, – сказал Мрак. – Когда-то я принял бы тебя как сестру.

– Нет, – ответила Крадунья. – Ты ведь не сожалеешь, правда? Ты вообще в силах печалиться?

Он остановился в коридоре, все еще держа перед собой сферу для света. Казалось, он действительно обдумывает ее вопрос.

Ну что ж, тогда пора двигаться. Она не могла позволить загнать себя в угол, а иногда это означало необходимость броситься на парня с ледащим осколочным клинком. Он принял стойку фехтовальщика, когда она кинулась к нему, затем шагнул вперед, замахиваясь.

Крадунья оттолкнулась в сторону и покрыла себя крутью, уклоняясь от меча, скользнула по полу слева. Она промчалась мимо него, но что-то в этом маневре показалось слишком легким. Мрак наблюдал за ней внимательным, проницательным взглядом. Несомненно, его промах был преднамеренным.

Он развернулся и опять двинулся на нее, ступая быстро, мешая спуститься по ступенькам на первый этаж. Это вытеснило ее к лестнице наверх. Мрак, казалось, хотел, чтобы она двинулась в том направлении, поэтому Крадунья сопротивлялась, пятясь по коридору. К несчастью, в этом конце коридора была только одна комната – та, что над кухней. Она пинком распахнула дверь и заглянула внутрь. Спальня Коряги с комодом и постельным бельем на полу. Самой хозяйки нигде не видно.

Мрак продолжал наступать.

– Ты права. Кажется, я наконец-то освободился от последних остатков вины, которую ощущал когда-то, выполняя долг. Я полон чести, я преображен. Это давно должно было случиться.

– Отлично. Так ты теперь… бесчувственный спрен.

– Эй, – сказал Виндль. – Это оскорбительно.

– Нет, – сказал Мрак, не слыша Виндля. – Я всего лишь человек, достигший совершенства. – Он помахал ей сферой. – Людям нужен свет, дитя мое. Будучи сами по себе, мы находимся во тьме, наши движения случайны, основаны на субъективном, изменчивом сознании. Но свет чист и не меняется в зависимости от наших сиюминутных капризов. Чувство вины при точном следовании кодексу – пустая трата эмоций.

– А как насчет других чувств?

– Среди них немало полезных.

– И ты, разумеется, постоянно их ощущаешь.

– Да, конечно… – Тут он замолчал и как будто вновь задумался над ее словами. Он склонил голову набок.

Крадунья прыгнула вперед, опять сделавшись скользкой. Он охранял путь вниз, но ей все равно нужно было прошмыгнуть мимо него и спуститься. Захватить немного еды, вынудить его двигаться вверх и вниз, пока у него не закончится энергия. Она предвидела, как он взмахнет мечом, и, когда это случилось, оттолкнулась в сторону – все ее тело было скользким, за исключением «рулящей» ладони.

Мрак отбросил сферу и двинулся неожиданно быстро, вспыхнув огнем буресвета. Он выронил осколочный клинок, который тут же исчез, и выхватил из-за пояса нож. Когда Крадунья летела мимо, он с грохотом опустил его и воткнул в ее одежду.

Шквал! Нормальную рану ее круть залечила бы. Если бы он попытался схватить ее, она оказалась бы слишком скользкой и увернулась. Но нож вонзился в дерево и поймал ее за край верхней рубашки, заставив резко остановиться. Несмотря на то что Крадунья была покрыта крутью, она просто подпрыгнула и скользнула назад.

Он отвел руку в сторону, снова призывая клинок, в то время как Крадунья отчаянно пыталась освободиться. Нож вошел глубоко, и Вестник держал его одной рукой. Шквал, он был силен! Крадунья укусила его за руку, но безрезультатно. Она изо всех сил пыталась стянуть с себя верхнюю рубашку, делая скользким все тело, но не эту тряпку.

Появился осколочный клинок, и Вестник замахнулся. Крадунья барахталась, наполовину ослепленная рубашкой, которая теперь задралась через голову, закрывая большую часть поля зрения. Но она чувствовала, как лезвие опускается на…

Хрясь!

Мрак охнул.

Крадунья выглянула наружу и увидела Корягу, стоящую на ступеньках наверху со здоровенной палкой в руках. Мрак тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и Коряга снова ударила его.

– Оставь моих детей в покое, чудовище, – прорычала она.

С нее капала вода. Она вынесла сферы на крышу, чтобы зарядить. Конечно, именно там она и была. Она же упоминала об этом раньше.

Хозяйка приюта подняла над головой дубину. Мрак вздохнул, затем взмахнул клинком, разрезая ее оружие пополам. Он вытащил кинжал из пола, освобождая Крадунью.

«Да!»

Затем он пнул ее, и она умчалась прочь по коридору из-за собственной скользкости, полностью потеряв контроль.

– Нет! – воскликнула Крадунья, убирая скользкость и останавливаясь.

Перед глазами все дрогнуло, когда она увидела, как Мрак повернулся и схватил Корягу за горло, затем стащил со ступенек и бросил на землю. В теле старухи от удара что-то треснуло, она обмякла и перестала шевелиться.

Тогда Вестник ударил ее – не осколочным клинком, а обычным ножом. Зачем? Почему бы не прикончить жертву?

Мрак повернулся к Крадунье, окруженный тенями от упавшей сферы, в этот миг куда больше похожий на монстра, чем та неспящая тварь, с которой она повстречалась в переулке.

– Все еще жива, – сказал он Крадунье. – Но истекает кровью и без сознания. – Он отшвырнул свою сферу ногой. – Она слишком неопытна, чтобы знать, как питаться буресветом в этом состоянии. Тебя мне придется пронзить и ждать, пока ты не умрешь по-настоящему. Но эта может просто истечь кровью. Что уже происходит.

«Я могу исцелить ее», – в отчаянии подумала Крадунья.

И он это знал. Он дразнил ее.

Больше не было времени гонять его, пока не иссякнет буресвет. Направив осколочный клинок в сторону Крадуньи, Вестник теперь действительно выглядел просто силуэтом. Мраком. Истинной тьмой.

– Я не знаю, что делать, – сказала Крадунья.

– Скажите Слова, – произнес Виндль рядом с ней.

– Я их сказала в глубине души.

Но какая от них польза?

Слишком мало людей прислушивались к чему-либо, кроме собственных мыслей. А что толку от слушания прямо сейчас? Все, что она могла слышать, – шум бури снаружи, от ее молний содрогались камни.

Гром.

Новая буря.

«Я не могу победить его. Я должна изменить его».

Слушай.

Крадунья поползла навстречу Мраку, призывая всю оставшуюся круть. Вестник шагнул вперед с ножом в одной руке и осколочным клинком в другой. Она приблизилась к нему, и он снова заслонил ступени, ведущие вниз. Он ожидал, что она либо пойдет туда, либо остановится у бессознательного тела Коряги и попытается исцелить хозяйку приюта.

Крадунья не сделала ни того ни другого. Она проскользнула мимо обоих, затем повернула и вскарабкалась по ступенькам, по которым недавно спустилась Коряга.

Мрак выругался, замахиваясь на нее, но промахнулся. Она добралась до третьего этажа, и он бросился за ней.

– Ты оставляешь ее умирать, – предупредил он, преследуя Крадунью, которая нашла небольшую лестницу, ведущую наверх.

Она надеялась успеть на крышу. Нужно было увести его за нею…

Люк в потолке преградил путь, но она распахнула его – и оказалась посреди Преисподней.

Со всех сторон дул ветер чудовищной силы, перемежавшийся жуткими красными молниями. Дождь лил мощными потоками, которые жалили плоть. «Крыша» была всего лишь плоскостью над городом, и Крадунья не заметила сферную клетку Коряги. Дождь был слишком слепящим, сила ветра – слишком ужасающей. Она шагнула прочь от люка, но тут же пригнулась, цепляясь за камни. Виндль отрастил ей опоры для рук. Спрен поскуливал, но держался крепко.

Мрак появился посреди бури, вышел из отверстия в вершине утеса. Он увидел Крадунью, затем шагнул вперед, подняв осколочный клинок, как топор.

Он замахнулся.

Крадунья закричала. Она отпустила лозы Виндля и подняла руки над головой.

Виндль испустил долгий, тихий вздох, тая и превращаясь в серебристый кусок металла.

Она встретила опускающийся клинок Мрака собственным оружием. Только не мечом. Крадунья ничегошеньки не знала о мечах. Ее оружием был всего лишь серебристый стержень. Он светился в темноте и блокировал удар Мрака, хотя от атаки ее руки пробрала дрожь.

«Ой», – произнес голос Виндля у нее в голове.

Дождь хлестал вокруг, и багровые молнии били позади Мрака, оставляя резкие послеобразы в глазах Крадуньи.

– Думаешь, что сможешь сразиться со мной, дитя? – Он зарычал, прижимая клинок к ее стержню. – Со мной, прожившим дольше иных бессмертных? Убивавшим полубогов и пережившим Опустошения? Я – Вестник правосудия!

– Я буду слушать, – крикнула Крадунья, – тех, на кого не обращали внимания!

– Что? – взревел Мрак.

– Я слышала, что ты сказал, Мрак! Ты пытался предотвратить Опустошение. Оглянись! Скажи, что ты этого не видишь!

Молния рассекла воздух, и в городе поднялся вой. На другом конце поля рубиновый свет высветил сбившуюся в кучу группу существ. Жалкую, печальную группу. Бедные паршуны, изгнанные из убежищ.

Красная молния словно бы задержалась возле них.

Их глаза горели.

– Нет, – проговорил Нейл. Буря, казалось, ненадолго отступила, позволяя его словам прозвучать. – Это… единичное событие. Паршуны, которые… которые выжили, сохранив формы в…

– Ты потерпел неудачу, – крикнула Крадунья. – Оно пришло.

Нейл поднял взгляд на грозовые тучи, рокочущие от мощи; внутри них непрерывно бурлил красный свет.

В тот же миг Крадунье странным образом показалось, что внутри его возникло… нечто. С ее стороны было глупо думать, что посреди дождя, ветра и красных молний она сумела разглядеть в его глазах какую-то перемену. Но она могла поклясться, что в самом деле это увидела.

Он сосредоточился, словно человек, очнувшийся от дремоты. Меч выпал из пальцев и растворился в тумане.

Затем Вестник рухнул на колени.

– Бури. Йезриен… Ишар… Это правда. Я потерпел неудачу. – Он склонил голову.

И заплакал.

Пыхтя, чувствуя влагу и боль от дождя, Крадунья опустила свой жезл.

– Я потерпел неудачу несколько недель назад, – проговорил Нейл. – Тогда я все понял. Боже. Господь Всемогущий. Оно вернулось!

– Мне очень жаль, – сказала Крадунья.

Он посмотрел на нее, лицо его было красным от непрерывных молний, слезы смешивались с дождем.

– Ты говоришь искренне, – сказал он, затем ощупал свое лицо. – Я не всегда был таким. Я изменился к худшему, не так ли? Да, все так.

– Не знаю, – ответила Крадунья.

И, повинуясь инстинкту, сделала то, что раньше сочла бы невозможным.

Она обняла Мрака.

Он вцепился в нее – это чудовище, это бессердечное существо, которое когда-то было Вестником. Он прижался к ней и зарыдал посреди бури. Затем одновременно с громовым раскатом он оттолкнулся от нее. Споткнулся на скользком камне, обдуваемый ветром, и засветился.

Вестник взмыл в темное небо и исчез. Крадунья с трудом поднялась на ноги и бросилась вниз, чтобы исцелить Корягу.

20

– Значит, ты не обязан становиться мечом, – сказала Крадунья.

Она сидела на комоде Коряги, потому что у женщины не оказалось подходящего стола, на который можно было претендовать.

– Меч – это традиция, – сказал Виндль.

– Но тебе не обязательно им быть.

– Очевидно, нет, – обиженно ответил он. – Я должен стать чем-то металлическим. Существует… связь между нашей силой, когда она конденсируется, и металлом. Тем не менее я слышал истории о том, что спрены становились луками. Я не знаю, из чего создают тетиву. Может быть, Сияющие носили ее с собой?

Крадунья кивнула, почти не слушая. Кого волнуют луки, мечи и прочее? Это открывало всевозможные более интересные варианты!

– Интересно, как бы я выглядел в роли меча, – сказал Виндль.

– Ты вчера весь день переживал, что я кого-то ударю тобой!

– Я не хочу быть мечом, которым размахивают, это очевидно. Но есть что-то величественное в осколочном клинке, что-то достойное демонстрации. Я думаю, из меня получился бы отличный клинок. Очень величественный.

Внизу раздался стук в дверь, и Крадунья оживилась. К сожалению, это было не похоже на писца. Она услышала, как Коряга разговаривает с кем-то тихим голосом. Вскоре дверь закрылась, и хозяйка приюта поднялась по ступенькам и вошла в комнату, неся большую тарелку с блинчиками.

В животе у Крадуньи заурчало, и она выпрямилась в полный рост на комоде.

– Так, это же твои блинчики, верно?

Коряга, такая же сморщенная, как и всегда, застыла.

– Какое это имеет значение?

– Огромное, – заявила Крадунья. – Они не для детей. Ты же сама собиралась их съесть, верно?

– Дюжину блинчиков.

– Да.

– Ну разумеется. – Коряга закатила глаза. – Сделаем вид, что я собиралась съесть их все сама.

Она поставила тарелку на комод рядом с Крадуньей, которая принялась уплетать блинчики за обе щеки.

Коряга сложила костлявые руки на груди и оглянулась через плечо.

– Кто приходил? – спросила Крадунья.

– Мама. Пришла настаивать, стыдясь, что хочет вернуть ребенка.

– Без шуток? – спросила Крадунья с набитым ртом. – Мама Мика действительно вернулась за ним?

– Очевидно, она знала, что сын симулировал болезнь. Это было частью аферы, чтобы… – Коряга затихла.

«Ага», – подумала Крадунья. Мама не могла знать, что Мик исцелен, – это случилось только вчера, и город пребывал в беспорядке после бури. К счастью, здесь все прошло не так плохо, как могло бы. В Йеддо не имело значения, в какую сторону дует ветер во время бури.

Однако она изголодалась по информации об остальной империи. Казалось, все снова пошло наперекосяк, только на этот раз по-новому.

И все же приятно было услышать немного хороших новостей.

«Мама Мика действительно вернулась. Наверное, такое случается время от времени».

– Я исцеляла детей, – сказала Коряга. Она потрогала свою шикву, которую Мрак пронзил насквозь. Хотя она и выстирала одежду, кровавое пятно не сошло с ткани. – Ты в этом уверена?

– Ага, – сказала Крадунья, откусывая кусок блинчика. – Рядом с тобой должно ошиваться нечто маленькое и странное. Не я. Еще более странное. Вроде лозы?

– Спрен, – сказала Коряга. – Не как лоза. Как пятнышко света от зеркала на стене…

Крадунья взглянула на Виндля, который прижался к стене неподалеку. Он кивнул лицом из лоз.

– Ну да, сойдет. Поздравляю. Ты ледащий Сияющий рыцарь, Коряга. Ты питалась сферами и исцеляла детишек. Наверное, это отчасти возмещает то, что ты обращалась с ними, как со старым тряпьем, а?

Коряга посмотрела на Крадунью, которая продолжала жевать блинчики.

– Я-то думала, – сказала старуха, – что Сияющие рыцари будут более величественными.

Крадунья скорчила гримасу, глядя на женщину, затем отвела руку в сторону и призвала Виндля в виде большой мерцающей серебристой вилки. Осколочной вилки, скажем так.

Она ткнула им в блинчики, и, к несчастью, он прошел сквозь них, а также сквозь тарелку и проделал дырки в комоде Коряги. Тем не менее ей удалось подцепить один блинчик.

Крадунья откусила от него большой кусок.

– Величественны, как гонады самой Преисподней, – провозгласила она, а затем ткнула Виндлем в Корягу. – Я нарочно выражаюсь замысловатым образом – а то моя вилка начнет жаловаться, что я вульгарная.

Коряга в ответ уставилась на Крадунью с отвисшей челюстью. От глупой ситуации ее спас стук в дверь внизу. Помощник Коряги открыл, но хозяйка приюта сама поспешила вниз по ступенькам, как только услышала, кто пришел.

Крадунья отпустила Виндля. Есть руками было намного проще, чем вилкой, даже очень хорошей вилкой. Он снова превратился в лозу и свернулся калачиком на стене.

Немного погодя в комнату вошла Генна – толстая письмоводительница из Грандиозного Индурициума. Судя по тому, как Коряга била лбом об пол, кланяясь женщине, Крадунья решила, что, возможно, Генна более важная персона, чем она предполагала. Но у толстухи, разумеется, не было волшебной вилки.

– Я не часто посещаю такие… жилища, как это, – сказала письмоводительница. – Люди обычно приходят ко мне сами.

– Заметно, – сказала Крадунья. – Ты не очень много гуляешь.

Письмоводительница фыркнула и положила сумку на кровать.

– Его императорское величество был несколько сердит на нас за то, что мы прервали связь. Но он понимает, как и должен понимать, учитывая недавние события.

– Как поживает империя? – спросила Крадунья, жуя блинчик.

– Выжила, – ответила Генна. – Но в хаосе. Меньше всего пострадали небольшие деревни. Однако, хотя ураган продлился дольше, чем Великая буря, его ветра были не такими сильными. Больше всего вреда наделали молнии, которые поразили многих, кого угораздило в это время путешествовать.

Она распаковала инструменты: доску, бумагу и перо.

– Его императорское величество был очень рад, что вы связались со мной, и он уже отправил просьбу сообщить подробности относительно вашего здоровья.

– Скажи, что я и близко не наелась блинчиками. А еще у меня на пальце ноги странная бородавка, которая продолжает расти, когда я ее срезаю, – думаю, потому, что я лечусь крутью, и это шквал как неудобно.

Письмоводительница посмотрела на нее, потом вздохнула и прочла послание от Гокса. Империя выживет, говорилось в нем, но потребуется много времени, чтобы восстановиться, – особенно если буря станет возвращаться снова и снова. А еще была проблема с паршунами, которая могла таить в себе опасность еще серьезнее. Он не хотел делиться государственными секретами по даль-перу. В основном он стремился узнать, все ли с ней в порядке.

Ну, типа того. Письмоводительница принялась записывать сказанное Крадуньей, и этого было достаточно, чтобы сообщить Гоксу: с ней все хорошо.

– Кроме того, – добавила Крадунья, пока женщина писала, – я нашла еще одну Сияющую, только она очень старая и похожа на недокормленного краба без панциря.

Она посмотрела на Корягу и пожала плечами, словно извиняясь. Конечно, старуха и сама об этом знала. У нее ведь были зеркала, верно?

– Но на самом деле она довольно милая и заботится о детях, так что мы должны завербовать ее. Если будем сражаться с Приносящими пустоту, она сможет смотреть на них очень злобно. Они сломаются и расскажут ей, как съели все печенье и обвинили в этом Хьюзи – девчушку, которая не умеет как следует говорить.

Хьюзи все равно храпела. Поделом ей.

Письмоводительница закатила глаза, но записала. Крадунья кивнула, доедая последний блинчик с очень жирной, наверняка мясной начинкой.

– Хорошо, – объявила она, вставая. – Это девять. А какая последняя? Я готова.

– Последняя? – спросила Коряга.

– Десять разновидностей блинчиков, – сказала Крадунья. – Именно поэтому я и прибыла в этот ледащий город. Девять уже попробовала. А где последняя?

– Десятая посвящена Таши, – рассеянно проговорила Генна, продолжая писать. – Это скорее идея, чем подлинная вещь. Мы выпекаем девять видов, а последний жертвуем в память о Нем.

– Подожди, – сказала Крадунья. – Значит, их всего девять?

– Да.

– Вы все мне лгали?

– Не в этом смысле…

– Проклятье! Виндль, куда подевался этот неболом? Он должен все узнать. – Она указала на письмоводительницу, потом на Корягу. – Он простил тебе эту историю с отмыванием денег по моему настоянию. Но когда услышит, что ты лжешь насчет блинчиков, я не смогу его удержать.

Они обе уставились на нее, как будто считали себя невиновными. Крадунья покачала головой и спрыгнула с комода.

– Прошу прощения, – сказала она. – Мне надо припудрить свой Сияющий носик. Это такой причудливый способ спросить…

– Вниз по лестнице, – сказала Коряга. – Слева. Там же, где и сегодня утром.

Крадунья оставила их и вприпрыжку спустилась на первый этаж. Затем она подмигнула сироте, наблюдавшему за происходящим в главной комнате, прежде чем выскользнуть за дверь, а Виндль следовал за ней по земле. Она глубоко вдохнула воздух, все еще сырой после Бури бурь. Мусор, сломанные доски, упавшие ветки и брошенные тряпки валялись на земле, загромождая многочисленные ступени крыльца.

Но город уцелел, и люди уже принялись за уборку. Они прожили всю жизнь в тени Великих бурь. Они привыкли – и будут снова привыкать.

Крадунья улыбнулась и зашагала по улице.

– Значит, уходим? – спросил Виндль.

– Ага.

– Просто так. Не прощаясь.

– Типа того.

– Дальше все будет складываться схожим образом, верно? Мы забредем в город, но, прежде чем успеем пустить корни, снова уйдем?

– Конечно, – сказала Крадунья. – Хотя на этот раз я подумала, что мы могли бы вернуться в Азимир, во дворец.

Виндль был так ошеломлен, что позволил ей обогнать его. Затем он зигзагом помчался следом, чтобы присоединиться к ней, нетерпеливый, как щенок рубигончей.

– В самом деле? О, госпожа. В самом деле?!

– Я тут подумала, – продолжила она, – что никто не знает, чем ему в этой жизни следует заниматься, верно? Так что Гокс и эти его глупые визири, они нуждаются во мне. – Она постучала себя по голове. – Я все поняла.

– Что вы поняли?

– Абсолютно ничего, – ответила Крадунья с беспредельной уверенностью.

«Но я буду слушать тех, на кого не обращали внимания, – подумала она. – Даже таких людей, как Мрак, которых я предпочла бы никогда не слышать. Может быть, это поможет».

Они прошли через город, затем поднялись по насыпи, миновав капитаншу стражи, которая дежурила там, разбираясь с еще большей толпой беженцев, отправившихся в город, потеряв дома из-за бури. Капитанша увидела Крадунью и чуть не выпрыгнула из собственных сапог от удивления.

Крадунья улыбнулась и вытащила из кармана блинчик. Из-за нее эту женщину посетил Мрак. За такие вещи остаешься в долгу. Поэтому она бросила женщине блинчик – который на самом деле был больше похож на шарик, – затем использовала буресвет, полученный от съеденных ранее, чтобы исцелять раны беженцев.

Капитанша молча наблюдала, держа в руках блинчик, как Крадунья двигалась вдоль очереди, выдыхая буресвет на всех, словно пыталась доказать, что у нее не воняет изо рта.

Это была ледащая, тяжелая работа. Но для этого и нужны блинчики – чтобы детям жилось веселее. Покончив с задуманным и растратив буресвет, Крадунья устало помахала рукой и зашагала по равнине прочь от города.

– Это было очень великодушно с вашей стороны, – сказал Виндль.

Крадунья пожала плечами. Непохоже, чтобы это имело какое-то значение – просто нескольким людям помогла, и все. Но они были из тех, кого большинство забывало и игнорировало.

– Лучший рыцарь, чем я, остался бы, – сказала Крадунья. – Чтобы исцелить всех.

– Мощный замысел. Возможно, даже слишком.

– И одновременно слишком незначительный, – сказала Крадунья, засунув руки в карманы и продолжая идти. Она не могла правильно объяснить, но знала, что приближается нечто бо́льшее. И ей нужно поскорее добраться до Азира.

Виндль откашлялся. Крадунья собралась с духом, чтобы услышать жалобы на что-нибудь – например, на то, как глупо было проделать весь этот путь из Азимира, только чтобы отправиться назад через два дня.

– Я… был очень величественной вилкой, не так ли? – спросил он вместо этого.

Крадунья взглянула на него, затем усмехнулась и склонила голову набок.

– Знаешь, Виндль. Это странно, но… я начинаю думать, что ты все-таки не Приносящий пустоту.

Постскриптум

Крадунья – один из моих любимых персонажей в цикле «Архив Буресвета», несмотря на то что у нее было очень мало экранного времени до сих пор. Я готовлю ее к более крупной роли в будущем цикла, но это создает некоторые проблемы. К тому времени, когда Крадунья станет главным персонажем «Архива», она уже принесет несколько обетов – и кажется неправильным не показывать читателям их контекст.

Работая над третьим томом «Архива», я также заметил небольшую проблему, связанную с последовательностью событий. Когда мы вновь встречаемся с Вестником Нейлом в этой книге, он признает, что многовековой труд (наблюдение и обеспечение того, чтобы Сияющие не возвращались) больше не актуален. Это серьезный сдвиг в том, кто он есть, и в его целях как личности – и было неправильно, чтобы он пережил подобное осознание за кадром.

Таким образом, «Гранетанцор» – возможность исправить обе проблемы сразу и дать Крадунье выйти на авансцену.

Отчасти моя любовь к описыванию Крадуньи связана с тем, как я вкладываю моменты касательно роста персонажа и прочие значимые вещи в странные или глупо звучащие фразы. Например, тот факт, что в интерлюдии в «Словах сияния» она говорит, будто ей десять лет вот уже три года (в шутку), может повлечь за собой смех, а далее следует осознание: она действительно думает, будто ее взросление остановилось в десять лет. (И у нее есть все основания так считать.)

С большинством персонажей такие писательские фокусы не проходят.

Я также использовал эту историю как возможность показать народ ташикки, который вряд ли получит серьезное развитие в основном цикле, потому что среди главных персонажей с отдельными сюжетными линиями нет его представителей.

Первоначальный план этой повести подразумевал, что в ней будет 18 000 слов. В итоге их около 40 000. Ну и ладно. Всякое бывает. (Особенно со мной.)

Примечания

1

Перевод Ю. Павлова.

2

Перевод Ю. Павлова.

3

Перевод Ю. Павлова.

4

Перевод А. Жаворонкова.

5

Перевод И. Колесниковой.

6

Перевод Н. Осояну.

7

Перевод Н. Осояну.

8

Перевод Н. Осояну.

9

Действительно, это был результат смелого – возможно, безрассудного – плана Джека. Смотрите эпизод двадцать шестой. На то время Джек был «королем» колоссов в течение трех эпизодов и пережил последний вызов своему авторитету, приблизившись к секретам, которые они хранили относительно Сокровища Выжившего.

10

См. «Алломант Джек и Маска Веков», эпизод четырнадцатый. Там, однако, Джек пишет, что это был бюст лорда рожденного туманом. Любопытно, перечитывает ли Джек свои записки после публикации? К счастью для меня, похоже, что он этого не делает.

11

Можно было бы задаться вопросом, почему Джек почувствовал, что ему придется бежать, если он не обнаружил, что попал в плен, и еще не пытался выйти через переднюю часть пещеры. Если вас это беспокоит, могу ли я напомнить о последних восемнадцати случаях, когда Джек просыпался с головной болью в начале эпизода? Каждый раз выяснялось, что он тем или иным образом попал в ловушку.

12

Джек пребывает в полнейшем блаженном неведении относительно современной науки о колоссах, которая указывает на то, что они редко (если вообще когда-либо) используют настоящую человеческую кожу в качестве трофея. В самом деле, рассказы о том, что они едят людей, сильно преувеличены.

13

Вообще-то, я спал. Это был очень долгий день. Уверен, что побеспокоился бы о нем, приди мне в голову такая мысль. Однако кровать, предоставленная колоссами, оказалась на удивление удобной.

14

См. эпизод двадцать пятый, в котором мы узнали об их клятве не причинять вреда террисийцам и об их объяснении причины уважения, которое они оказали мне во время наших приключений. Этот вопрос вызвал у меня некоторый интерес.

15

Разве он только что не упомянул виски, которое часто пьет на остановках в пути? Возможно, логово воров не считается местом, где требуется ясный ум.

16

Да, судя по тому, как написано предложение, невидимым сделался сам Джек. Нет, он не позволит мне это отредактировать.

17

Э-э…

18

В строгом смысле слова, это, скорее всего, верно.

19

Ну, после первого тома поздновато сокрушаться…

20

Признаю здоровый скептицизм по поводу эпизода с лизанием стены. Мои исследования показывают, что очень маловероятно найти чистое олово, обнаженное таким образом внутри естественного пещерного образования. Даже касситерит, оловянная руда, имеющая некоторое отношение к делу, вряд ли распространена в том краю – и может быть слишком алломантически нечистой, чтобы произвести эффект. Но Джек говорит правду о том, что потерял мешочек с оловом. Я нашел его на земле лагеря полным и нераспечатанным после того, как наш герой попал в плен во второй раз.

21

Самое последнее появление Линдип смотрите в седьмом эпизоде повествования. Я повторю то, что сказал там: ни в тот ни в другой раз я не видел этой предположительно говорящей птицы и не могу подтвердить ее существование.

22

Не важно, что Безликие Бессмертные – это мифологическая особенность религии Пути, а не религии Выжившего. Подобная теологическая путаница никогда не беспокоила Джека.

23

Я подозреваю, что у Джека были галлюцинации на протяжении всей этой сцены, результат травмы головы. В процессе редактуры я несколько раз жалел, что меня не постигла та же участь.

24

Я как-то упомянул Джеку, что мой народ, террисийцы, одно время считались дикарями – по крайней мере, согласно записям, предоставленным нам Гармонией. Он положил руку на мое плечо и сказал: «Все в порядке. Я горжусь тем, что считаю дикаря своим другом». Он был так искренен, что я не осмелился объяснить, насколько оскорбительны его слова.

25

Я нахожу это неправдоподобным даже по меркам историй Джека. Скорее всего, колоссы спустили его сверху.

26

Здесь эпизод заканчивается и начинается следующий – и нет, я не знаю, как он написал последний абзац после того, как запечатал письмо в кармане брюк. Как бы то ни было, я сомневаюсь, что вы подумали, будто настал смертный час Джека, учитывая, что этот сборник содержит три эпизода, из которых завершился только первый. Тем не менее многие из еженедельных читателей его писем действительно встревожились, что Джек нашел свою погибель. Точно так же, как они волновались в конце остальных трехсот эпизодов. Мне часто приходит в голову, что я хотел бы найти этих людей и выяснить, кому и за сколько они продали содержимое своих черепов. Лично я предпочитаю аудиторию переплетенных томов, подобных этому. Их пристальное внимание к моим личным заметкам доказывает, что они обладают превосходным вкусом и интеллектом.

27

См. «Алломант Джек и Воды Ужаса», где описаны несколько одинаково неправдоподобных случаев плавания Джека по рекам с сильным течением и порогами. Мне остается только удивляться, почему эти экстремальные события никогда не происходят в моем присутствии.

28

Не понял, что случилось с дождем, который так способствовал его побегу в прошлом эпизоде. Больше он об этом не упоминает.

29

Ненужное «ибо» – наименьшая из проблем Джека, поэтому я его оставил. Мне удалось убрать с этой страницы шестнадцать лишних запятых. У Джека также сложилось впечатление, что слово «колосс» выглядит лучше с восклицательным знаком в центре, и мне еще предстоит выяснить причину. Во имя собственного здравого смысла я удалил восклицательные знаки, хотя и беспокоюсь, что сделал это слишком поздно.

30

Ага.

31

Как бы фантастично ни звучало описание этого места, я сам видел его и должен согласиться с тем, что рассказывает Джек. Узоры действительно похожи на следы, а водоем имеет форму наконечника копья. Колоссы никому об этом не рассказывают. Каким бы невероятным это ни казалось, он на самом деле нашел местонахождение Сокровища Выжившего. Я принимаю это как доказательство того, что Гармония наблюдает за всеми нами, ибо только божество могло обладать таким жестоким чувством юмора, чтобы постоянно позволять человеку, подобному Джеку, неуклюже добиваться столь замечательного успеха.

32

Об этом откровении см. эпизод двадцать пятый.

33

Или, другими словами, «я не мог удрать немедленно, но хотел быть готовым бежать, крича, как ребенок, едва у меня появится возможность. Поэтому я выпрямился во весь рост».

34

Ну нет. Но я приму это. Пожалуйста, обратите внимание: Джек рассказывает, к сожалению, правду. Я видел этот процесс своими глазами, как и другие ученые, и широко признано, что описание практики верно. Я действительно несколько раз пытался объяснить это Джеку.

35

Не уверен, что это возможно. Это было бы очень похоже на деление на ноль.

36

Что, разумеется, не помешало редакторам газет включить детальный набросок этой сцены в свою оригинальную версию эпизода.

37

В оригинальной печатной версии этой истории предпоследний эпизод заканчивался прямо здесь, что, как мне сказали, едва не привело к массовым беспорядкам и вынудило на следующий же день пустить в продажу спецвыпуск газеты, содержащий завершение рассказа. К счастью, мы отправили все три эпизода вместе, в одном пакете. Меня постоянно удивляет, что люди так интересуются необработанными отчетами Джека, а не ждут моего более разумного, аннотированного издания. Это отсутствие вкуса у широкой публики – одна из причин, по которой я покинул Элендель, чтобы путешествовать по Дикоземью. Или так, или застрелиться, а ведь я принес обеты дворецкого, полные миролюбия и запрещающие проливать кровь.

38

Исследования доказали, что колоссы в среднем не менее разумны, чем обычные люди, хотя очевидно, что это неверно для полных колоссов, которые приняли трансформацию. Или для большинства искателей приключений.

39

Я показал сцену Элизандре, и она ответила смехом. Принимайте как хотите. Однако хотел бы отметить, что, когда я говорил с ней об этом, она, казалось, совсем не стыдилась своего наследия, хотя поначалу и скрывала его от всех нас.

40

Над этим она тоже смеялась. Если вы знаете Зандру, вы, вероятно, поймете, что любое утверждение, в котором отсутствуют три ругательства – и комментарий о сомнительном происхождении Джека, – не может быть действительно приписано ей. Но она, кажется, любит его. Почему-то.

41

Для тех, кто сбит с толку – включая самого Джека, – уточню, что это действительно способ стать полноценным колоссом. Их дети рождаются с кожей от синей до пятнисто-серой, но не темно-синей, как у настоящих колоссов. Эти дети, как правило, люди, хотя и щедро одаренные в плане физических способностей. Каждому ребенку предлагается сделать окончательный выбор, когда он достигнет двенадцатого года. Те, кто не принимает трансформацию, должны уйти и присоединиться к человеческому обществу. По моим оценкам, многие уходят – но точно так же многие обычные люди, недовольные своей жизнью в городах, пробираются к племенам колоссов и присоединяются к ним, принимая трансформацию. С этого мгновения не делается никакого различия между тем, кто изначально был человеком, и тем, кто родился колоссом.

42

Конечно, недостаточно большое уважение, чтобы не называть их дикарями.

43

Я считаю, что это единственная точная цитата из Элизандры во всей истории. Она призналась мне, что угрожала выстрелить ему в… э-э… мужское естество, если он не включит эти слова в официальный рассказ.

44

И под этим он имеет в виду ровно 18,3 фатома. Я вернулся и измерил. – Примеч. перев.: 1 фатом, он же морская сажень, равен 1,8288 м.

45

Да, я знаю, что он цитировал стихотворение шесть раз в течение этого повествования и каждый раз немного по-другому. Нет, он не позволит мне все отредактировать и свести к единому образцу.

46

Те читатели, которые разбираются в плавучести и давлении, вероятно, должны остановиться на этом и не прибегать к математическим расчетам относительно пригодности одного глотка воздуха в подобных условиях.

47

Если мешок воздуха – это все, что нужно, чтобы поднять сокровище, то возникает вопрос, зачем величайшему из краснобаев понадобился вышеупомянутый овечий пузырь. – Примеч. перев.: непереводимая игра слов, основанная на том, что по-английски «краснобай» – windbag – в буквальном смысле означает «мешок воздуха».

48

Эх…

49

Да, они забыли про меня.

50

Итак, мы подходим к концу еще одного аннотированного тома. Уверен, что прозорливые читатели, коим свойственны элегантность и респектабельность, оценят мои многострадальные усилия по сохранению жизни Джека хотя бы потому, что я подозреваю: эти отредактированные отчеты обеспечивают им особую разновидность забавы долгими зимними вечерами. Что ж, до новых встреч. Джек обещает новые приключения и тайны, но мои слова будут скромнее. Я попытаюсь заставить его хоть раз в жизни правильно расставлять знаки препинания в письмах. Я считаю, что моя задача – самая трудная из двух.

Хандервим из Внутреннего Терриса

17-е хэммондара, 341 г.

51

«Writing Excuses» («Писательские оправдания») – подкаст на темы, связанные с фантастикой и писательством, одним из постоянных участников которого является Брендон Сандерсон, а продюсером – Джордан Сандерсон. Первый выпуск подкаста состоялся в 2008 году, официальный сайт – https://writingexcuses.com/. – Примеч. перев.

52

Адам Уэст (1928–2017) – американский киноактер, сыгравший роль Бэтмена в одноименном телесериале, который транслировался в 1966–1968 гг. – Примеч. перев.

53

Перевод Н. Осояну.

54

В оригинале идет речь о разновидности освещения, известной как «друммондов свет» или «свет рампы». Основные элементы друммондовой лампы – горелка и цилиндр из негашеной извести, способный нагреваться до температуры белого каления, не расплавляясь. Эти светильники использовались для освещения сцен, и впоследствии их вытеснило электрическое освещение. В английском языке, однако, слово «limelight» (букв. известковый свет) закрепилось в составе фразеологизма, обозначающего «быть на виду, в центре всеобщего внимания», вследствие чего в переводе использован термин «прожектор». – Примеч. перев.

55

Перевод Ю. Павлова.

56

Перевод Ю. Павлова.

57

Перевод И. Колесниковой.

58

Перевод И. Колесниковой.

59

Перевод И. Колесниковой.

60

Перевод И. Колесниковой.

61

Перевод Н. Осояну.

62

Перевод Н. Осояну.

Content

Брендон Сандерсон
Космер: Тайная история

Благодарности

Предисловие

Селийская система

Селийская система

Душа императора

Пролог

День второй

День третий

День пятый

День двенадцатый

День семнадцатый

День тридцатый

День сорок второй

День пятьдесят восьмой

День пятьдесят девятый

День семидесятый

День семьдесят шестой

День восемьдесят пятый

День девяносто седьмой

День девяносто восьмой

Эпилог День сто первый

Надежда Элантриса

Постскриптум

Скадриальская система

Скадриальская система

Одиннадцатый металл

Постскриптум

Алломант Джек и Ямы Эльтании

Постскриптум

Рожденный туманом. Тайная история

Часть первая Империя

1

2

Часть вторая Источник

1

2

3

4

Часть третья Дух

1

2

3

Часть четвертая Путешествие

1

2

3

4

Часть пятая Айри

1

2

3

Часть шестая Герой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

Постскриптум

Талдаинская система

Талдаинская система

Белый песок

Пролог

Глава первая

Постскриптум

Тренодийская система

Тренодийская система

Тени Тишины в Лесах Ада

Постскриптум

Дроминадская система

Дроминадская система

Шестой из сумрака

Постскриптум

Рошарская система

Рошарская система

Гранетанцор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Постскриптум

Примечания