Эмили Эдвардс

Толпа

Москва, 2023

Emily Edwards

The Herd

Copyright © Emily Edwards 2022

Published by arrangement with Rachel Mills Literary Ltd. and Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Перевод с английского Дарьи Березко и Ивана Авраменко

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

Посвящается Джеймсу

Если это не вирус и не бактерии, то дело явно в матери.

Жанна Маламуд Смит[1]

Дорогой читатель!

Я хорошо помню тот момент, когда у меня родилась идея для будущего романа «Толпа». Лето 2018 года выдалось жарким и душным, я сидела на фитболе в нашем заросшем саду, раздраженная и раздувшаяся, на девятом месяце беременности первым сыном, и наблюдала за тем, как спорят мой муж Джеймс и наша доула[2] Софи.

Я настояла на том, чтобы мы выбрали Софи: она была такой матерью, какой я бы сама хотела быть. Сильной, бесстрашной и невероятно доброй. Да, она практиковала альтернативные методы (у нее в саду стояла юрта, где она проводила ритуальные дыхательные сессии), но ее решения были основаны на опыте, а полки ломились от книг о родах и воспитании. Джеймс и Софи спорили, потому что Софи спросила, собираемся ли мы вакцинировать нашего малыша. Если честно, я никогда об этом не думала, но хотела бы услышать мудрое мнение Софи, тогда как Джеймс скривился, словно от ее вопроса дурно пахло.

— Да, будем, мы абсолютно уверены. На сто процентов, — сказал он, даже не глядя в мою сторону.

Софи спокойно улыбнулась ему. Так она улыбалась своим маленьким детям.

— Ты знаешь, Джеймс, что прививочный календарь в Великобритании — один из самых интенсивных в мире? К моменту, когда вашему малышу, — она положила теплую ладонь на мой круглый живот, — будет четыре месяца от роду, ему сделают двадцать четыре прививки. На восьмой неделе его иммунная система будет переполнена алюминием — в двести раз выше рекомендуемой недельной нормы за один укол.

Я почувствовала, как ребенок шевельнулся.

Джеймс вытаращил глаза. Он всего этого не знал, но, будучи историком-любителем, не сдавался:

— И что, мы теперь должны подвергать ребенка риску заразиться дифтерией, полиомиелитом или корью, которые искалечили и убили столько людей из поколения наших бабушек и дедушек?

— Когда ты в последний раз слышал, чтобы кто-нибудь в этой стране заболел полиомиелитом? — спросила Софи, все еще спокойная и улыбающаяся.

Джеймс едва не заорал:

— Благодаря гребаным вакцинам!

Вот это и был он. Тот самый момент. Я перестала раскачиваться на мяче и прислушиваться к спору. Я оказалась перед ужасным выбором. Станем ли мы рисковать нервной системой ребенка, которая может пострадать из-за всей той химии, что содержится в вакцинах, или будем надеяться, что он не заразится менингитом? На мне лежала ответственность за эту новую маленькую жизнь, но я была беспомощна и не могла ничего решить. Это и был момент, когда родилась идея «Толпы».

До родов мне пришлось ждать еще две недели.

Несколько недель спустя, общаясь с родителями в детских группах и в парках, я начала свое исследование. Мне рассказывали истории о лучших подругах, которые больше не общаются, потому что одна сделала ребенку прививку, а другая не стала. Мне рассказывали о семейных отношениях на грани разрыва. Я разговаривала со своей девяностодвухлетней приятельницей, которая поделилась воспоминаниями о ночи, когда ее сестра умерла от полиомиелита, и с одним отцом, чей годовалый ребенок перестал смотреть людям в глаза через пару недель после прививки КПК[3]. Я ужинала с людьми, у которых эта тема была под запретом. Для некоторых она слишком болезненна.

Я беседовала с каждым, кто был готов поговорить со мной о прививках. И за всей этой многословной агрессией, за негодованием из-за того, что люди бывают такими невежественными, эгоистичными и тупыми, я увидела ту же самую тихую панику, которую сама испытала жарким днем в нашем саду. Мы все хотим поступить правильно по отношению к тем, кого любим, и жутко боимся сделать что-то не так. Надеюсь, у меня получилось передать это чувство в своем романе.

Время, когда я начала писать, было исключительным. Львиную долю я написала во время первой самоизоляции. Мне еще не приходилось жить в такое время, когда личный выбор настолько сильно, прямо и катастрофически влиял бы на жизнь других людей. Я очень многому научилась, изучая эти проблемы в теории и одновременно наблюдая их на практике в масштабах всего мира.

Огромное спасибо тебе за то, что ты читаешь книги и делаешь их частью жизни других людей, особенно сейчас, когда мы нуждаемся в этом больше, чем когда-либо. Я очень надеюсь, что тебе понравится читать этот роман так же, как и мне понравилось его писать.

С благодарностью, Эмили

Льюис, Англия

июнь 2021 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Они прибывают в суд по отдельности. Сначала Брай, заранее, вероятно, чтобы избежать наплыва демонстрантов снаружи. Ее запавшие темные глаза смотрят прямо перед собой, голова опущена словно в молитве. Эш убирает руку с ее плеча, и она съеживается на своем месте, прямо напротив судьи.

Последний раз я видела Брай и Элизабет несколько месяцев назад, на печально известном празднике. Я помню, как смотрела на них и испытывала — как и всегда, когда речь шла об этих двоих, — приступ зависти, как будто какой-то рыболовный крючок засел у меня в животе и тянул вверх. Дело не в том, что́ они говорили или как себя вели. Как раз наоборот: в том, что им ничего не нужно было говорить. В отношениях между ними царило спокойствие, абсолютная уверенность друг в друге. Их дружба словно делала их неуязвимыми. Я никогда такого ни у кого не видела.

Проходит несколько минут, прежде чем двери снова открываются. Все присутствующие оживляются, вытягивают шеи, когда в большой торжественный зал входит Элизабет. В нескольких шагах за ней следует Джек. Она оглядывает помещение, высматривая, кто пришел их поддержать. Кивает паре знакомых. На мгновение ее взгляд останавливается на Брай и Эше. Выражение ее лица не меняется, она продолжает идти. Держится она потрясающе, безмолвно давая всем нам понять, что она безупречна, бесстрашна. Она занимает свое место на противоположной стороне от Брай. Солиситор[4] наклоняется к ней и что-то шепчет. Элизабет кивает, ее лицо бесстрастно.

Стоящая рядом со мной женщина, которую я несколько раз встречала возле школы, тихо произносит:

— Печально, все это очень печально, не правда ли?

Она вздыхает, заканчивает копаться в своем телефоне, кладет его в карман пальто и снова поворачивается ко мне.

— Если честно, их дружба всегда казалась мне странной. Ну, то есть они же были такие разные.

Я киваю и задаюсь вопросом, чувствует ли она то же, что и я. Словно чего-то не хватает, словно за всеми сплетнями, за всей бессмысленной болтовней о школьных спектаклях и футбольной команде прячется острое желание ощутить единение, побыть вместе. Хочет ли она так же отчаянно, как и я, по-настоящему дружить с другой женщиной и быть для нее важной?

— Я слышала, что вчера один из этих демонстрантов едва не напал на Элизабет.

Голос ее звучит беспечно, в нем пробиваются нотки веселья. Телефон жужжит, и она достает его из кармана. Я снова поворачиваюсь туда, где будет происходить основное действие. И думаю: «Нет, только не она, она этого не чувствует».

Теперь, когда я сижу здесь, я понимаю, как глупо было завидовать Брай и Элизабет, потому что если такова цена настоящей дружбы — этот суд, распавшиеся семьи, разрушенные судьбы, — то оно того не стоит. Может быть, в итоге в выигрыше оказываются женщины, подобные мне. Может быть, дистанция между нами защищает нас, помогает прятать свои раны и страхи, чтобы другие не причинили нам боль. Мы одинокие волчицы, идущие, насколько это возможно, своим путем.

1 июля 2019 года

В этот раз Брай пришла вовремя. Ровно в 15:30 она уже ждет у ворот начальной школы «Неттлстоун», где училась ее крестница. Она на цыпочках вышла с занятия по виньяса-флоу-йоге, не дожидаясь его окончания, и даже не поддалась соблазну заскочить по дороге в магазин. В голове звучал голос Элизабет: «Прошу тебя, не опаздывай. Клем начинает паниковать, если думает, что про нее забыли». Сказать по правде, приятно приходить пораньше, одной из первых появляться у школьных ворот и просто ждать, подставляя лицо теплому солнцу. Какое облегчение, когда не чувствуешь подступающей паники, когда не нужно бежать. Так вот каково это — быть Элизабет. Подходят другие родители, некоторых Брай встречала в городе, кого-то знает через Элизабет, но не настолько близко, чтобы подойти и поздороваться. Они едва заметно кивают ей и возвращаются к своей беседе. Теперь Брай понимает, насколько эта среда естественна для Элизабет, насколько легко ей участвовать в обсуждении школьных экскурсий или борьбы со вшами.

Внезапно двери школы распахиваются и улица оглашается гомоном: тоненькие голоса детей, смех и визг, а среди этого — более низкие и громкие голоса учителей, предупреждающие: «Не бегайте так быстро!» Рой детей стремительно заполняет игровую площадку и с оглушительным шумом несется к воротам. Брай сразу же замечает Клемми. Ее легко узнать по рыжим волосам, таким же, как у Джека. Сегодня они заплетены в косу, которая мотается из стороны в сторону, как лисий хвост, пока Клемми бежит к Брай. Рюкзак слишком большой и тяжелый для ее шестилетнего тельца, он неуклюже болтается у нее за спиной, не попадая в ритм шагов, но она смеется от радости, так что вокруг голубых глаз и веснушчатого носа собираются морщинки. Клемми смеется не над чем-то конкретным, а от чувства свободы, оттого, что сегодня из школы ее впервые забирает тетя Брай, да и просто потому, что ей нравится бегать. Брай наклоняется, раскрывает объятия и тоже смеется. Клемми мягко врезается в нее с разбегу. Ее волосы пахнут карандашной стружкой и клубничным бальзамом для губ.

— Тетя Брай!

Брай обнимает ее и на секунду зажмуривается. Не успевает она опомниться, как Клемми уже выворачивается из объятий. Ладошкой убирает с лица непослушные пряди и заявляет:

— А мы сегодня пели песню в большом зале.

Рюкзак сползает у нее с плеч. Брай подхватывает его, закидывает себе за спину и протягивает крестнице руку. Клемми начинает напевать песню о том, как испечь пирог для друзей, — по-видимому, ту самую, что они пели в большом зале. Она смотрит на Брай снизу вверх, на щеках от улыбки появляются ямочки. Брай качает рукой, в которой держит ручонку Клемми, чтобы та знала, что Брай нравится ее песня. И так они начинают свое короткое путешествие по узким и холмистым старым улочкам Фарли к Сейнтс-роуд, где живут их семьи — Чемберлены и Коли. Брай вручает Клемми монету в два фунта, которую та опускает в шляпу уличного музыканта, расположившегося на каменном мосту.

— Хорошего дня, девушки, — подмигивает он им, а они уже машут знакомой, работающей в магазине правильного питания.

— Брай! Э-эй! Брай, Клемми, подождите нас!

Брай медленно и неохотно оборачивается. Ее подруга Роу, все еще в легинсах после йоги, на всех парах несется к ним по обсаженной деревьями аллее, рядом едва поспевает ее дочка Лили.

— Я же тебе говорила, что необязательно уходить раньше, — говорит Роу поравнявшись с ними.

Клемми высвобождает руку, радостно приветствует Лили, и девочки вместе обгоняют взрослых и убегают на несколько шагов вперед.

— Хотя Элизабет тебя наверняка прикончила бы, если бы ты опоздала, — добавляет Роу. Ее браслеты звенят, когда она обвивает своей рукой руку Брай. — Где она, кстати?

— У нее встреча в городском совете насчет той петиции, которую она всех заставила подписать, про снижение скорости на Сейнтс-роуд до двадцати километров в час.

— Ага, точно. Я как раз думала, как у них там дела.

В голосе Роу слышится легкое неодобрение, как будто Элизабет позволила проблеме выйти из-под контроля, хотя она делает для местных жителей больше, чем кто-либо другой, — факт, который одинаково и восхищает, и бесит людей. Брай привыкла, что Элизабет вызывает противоречивые чувства. Она это понимает — иногда Элизабет раздражает и ее саму, — но тон Роу все-таки задевает Брай. Тут как у сестер: она считает, что имеет право критиковать Элизабет, ее несговорчивость и желание все контролировать, но не позволит делать это другим, даже своему мужу Эшу.

— Лил, шнурки! — кричит Роу дочери, и все четверо останавливаются и ждут, пока Лили завязывает шнурки, а Роу в это время продолжает:

— Ну как, непривычно забирать ребенка из школы? Альба ведь только с сентября начнет ходить?

Брай пытается представить свою четырехлетнюю дочь не в ее обычном наряде — желтых резиновых сапожках и розовой балетной пачке, — а в таком же, как у Клемми и Лили, синем клетчатом платье и в черных туфлях. Она представляет, как Альба качает маленькой темно-русой головкой и говорит: «Мама, я это не надену».

Картинка одновременно захватывающая и душераздирающая.

— Господи, только не это. Так странно об этом думать.

— Знаю, знаю. Все через это проходят, уж поверь мне. Я рыдала и не могла остановиться, когда в первый раз отвела Лили в школу. Но знаешь, потом у тебя куча свободного времени, это так здорово, и…

Брай кивает; она так часто делает, когда общается с Роу.

«Она обожает давать советы, хочешь ты этого или нет», — как-то сказала о ней Элизабет.

— Клемми, ты хочешь, чтобы Альба после летних каникул пошла в «Неттлстоун»? — спрашивает Брай.

Клемми прерывает секретную беседу с Лили и вскидывает голову:

— Маленькая Альба пойдет в мою школу?

Брай кивает, улыбается, и Клемми несколько раз подпрыгивает. Лили, все еще стоя на одном колене, озадаченно смотрит на нее снизу вверх.

— Она тебе так нравится?

— Альба мне как младшая сестра, — объясняет Клемми, продолжая радоваться. — Да ведь, тетя Брай?

Брай наклоняется и целует Клемми в макушку:

— Как это мило, Клем. Здорово, что у Альбы есть старшая сестра… Только не говори «маленькая Альба», когда она рядом, — Брай подмигивает, как будто только они с Клемми знают, как Альба сердится, когда ее называют маленькой.

Клемми поворачивается к Лили и с очень серьезным видом говорит:

— Альба ненавидит, когда ее называют маленькой.

Девочки вприпрыжку бегут дальше, и Роу уже готова снова завладеть рукой Брай, но та замечает, что магазинчик на углу напротив все еще открыт.

— Знаешь, Роу, мы, пожалуй, зайдем купить чего-нибудь на ужин.

— Ага, ладно, — говорит Роу, отводя руку. — Увидимся в субботу вечером?

— В субботу?

Роу смеется, вытаращив глаза от удивления, и Брай торопливо добавляет, пытаясь скрыть свою забывчивость:

— Ах да, барбекю у Элизабет.

Она закатывает глаза, чтобы показать, как злится на саму себя, затем зовет Клемми, и они, держась за руки, переходят тихую улицу.

— Пока, Лили, пока, Роу! — машет им Клемми.

Лили машет в ответ, Роу посылает воздушный поцелуй, затем достает из кармана телефон и подгоняет Лили вперед.

В магазине Брай сразу направляется к холодильнику с мороженым.

— Выбирай, какое хочешь.

— Любое?

— Любое.

Следующие пять минут проходят в мучительном выборе между клубничным и шоколадным с посыпкой. В итоге Клемми берет такой же разноцветный фруктовый лед, как у Брай.

Брай расплачивается, забыв про хлеб и молоко, которые просил купить Эш, и они вдвоем рука об руку выходят из магазина. Мороженое уже начало таять на солнце, и липкая смесь красного, оранжевого и желтого стекает по пальцам.

* * *

— Наконец-то!

Элизабет стоит, уперев руки в бока на пороге семейной резиденции Чемберленов, типового дома в викторианском стиле. Растущие в палисаднике магнолии отбрасывают на тротуар пятнистые тени. Она выглядит как классическая мать семейства: фартук в красную полоску, светлые волосы заколоты в тугой узел на затылке, аккуратный макияж — подводка и помада — вероятно, оставшийся после совещания. В руке она держит бутылку белого вина. Брай тут же узнает: это сансер, который Эш покупает в больших количествах.

— Мамочка! — Клемми подскакивает к Элизабет и целует ее в губы.

Элизабет берет ее руку и замечает:

— Куколка, ты вся липкая.

— Мы с тетей Брай кушали мороженое, — отвечает Клемми и в доказательство показывает язык.

— Надо говорить «ели мороженое», милая. Нет уж, не хочу я смотреть на твой язык, фу! — В притворном ужасе Элизабет обращается к Брай поверх головы Клемми: — Мороженое до ужина, тетя Брай?!

Брай пожимает плечами:

— Привилегия крестной матери, — и показывает Элизабет собственный разноцветный язык, прежде чем поцеловать подругу в щеку.

— Надо будет не забыть отплатить тебе той же монетой, — отвечает Элизабет, вытаскивая листик, застрявший в темных волосах Брай. — Я только что от вас. Эш и Альба скоро придут. Встреча закончилась раньше, чем я думала, так что у меня была пара минут, чтобы запечь рыбу.

Брай думает, что планировала покормить Альбу на ужин консервированной фасолью, вспоминает про хлеб, который так и не купила, и испытывает одновременно благодарность к Элизабет и стыд за собственную забывчивость. Эти размышления быстро прерывает Клемми, которая берет Брай за липкую руку и говорит:

— Ура, маленькая Альба придет к нам на ужин!

Элизабет и Брай улыбаются друг другу и одновременно произносят: «Не называй ее маленькой Альбой», — и входят в уютный теплый дом номер десять по Сейнтс-роуд.

* * *

В саду Элизабет и Джека лето уже в самом разгаре. На одном краю лужайки Макс и Чарли поставили калитки для крикета; на траве лежат перчатки, щитки и бита, дожидающиеся своих хозяев из школы. На другом краю, на безопасном расстоянии от крикета, стоит небольшой розовый бассейн Клемми, до половины наполненный водой. Недавно подстриженная лужайка — изумрудного цвета, яблони и груши в дальней части сада, возле стены, за которой начинается лес, утопают в зелени. Макс и Чарли скоро будут дома; дети всегда едят вместе в пять часов, поэтому Клемми бодро поднимается к себе, чтобы переодеться, а Элизабет проходит через застекленные двери, ведущие из кухни в сад, и приглашает Брай за стол, который разместился возле бугристой стены из песчаника, заросшей вьющимся жасмином.

— Знаю, что рано, но это твой муж виноват, — говорит она и вручает Брай бокал вина.

— Он плохо на нас влияет, — соглашается Брай.

Она закрывает глаза, чувствуя, как теплое июльское солнце обволакивает ее, словно нежный крем; Элизабет начинает рассказывать ей про «это адское совещание», и Брай думает: «Да-а, вот ради чего нужно было ждать всю зиму, ради этих милых простых радостей».

Для Брай быть рядом с Элизабет — это самая естественная вещь в мире. Но так было не всегда. Когда они познакомились в университете, Элизабет встречалась с приятелем Брай по имени Адам. Никто из друзей Брай не мог понять, как неопрятный и легкомысленный Адам мог встречаться с этой высокой грациозной блондинкой, будто родом из Норвегии (на самом деле из Эссекса). Она была собранной, скептически ко всему настроенной, категорически осуждала легкие наркотики и чрезмерное употребление алкоголя. Все это, по мнению Брай, делало ее настоящей занозой в заднице.

Так продолжалось до тех пор, пока Адам не бросил ее, а Брай не услышала, как Элизабет плачет в соседней туалетной кабинке в пабе («Я расстроена потому, что он был первым, кто забрался туда»), и после этого она начала нравиться Брай. Она подсунула Элизабет под дверь рулон туалетной бумаги, и потом они целенаправленно напились. Жизнь Брай перевернулась. Она открыла для себя отношения, в которых не было места конкуренции, сравнениям или зависти, просто потому что они с Элизабет были очень разными. Не то чтобы небо и земля, скорее, небо и вода — странная, неожиданная, но удачная пара. Брай никогда не встречала человека своего возраста, который был бы похож на Элизабет: она интересовалась политикой, не стеснялась говорить, что хочет зарабатывать много денег, но при этом умела от души смеяться и беспокоилась о других больше, чем кто-либо из знакомых Брай. Сама Брай хотела быть художницей, питала слабость ко всему богемному и ненавидела политику. Брай повязывала голову шарфом из конопляной ткани — Элизабет носила маленькую черную сумочку, в которой помещались телефон, книжка, складная расческа и идеально организованный бумажник. Элизабет сохраняла все чеки — Брай прятала пятифунтовые банкноты в лифчик. Когда Брай танцевала, она поднимала руки вверх и раскачивалась всем телом; Элизабет делала шажки вправо и влево, сжав плотные как орех ягодицы, и всегда следила за временем. Они словно открыли друг в друге новую удивительную страну, место, где они сами не стали бы жить, но где можно на время укрыться, когда твой мир сотрясают катаклизмы.

— Брай, ты меня совсем не слушаешь!

Брай открывает глаза. Элизабет размахивает у нее перед лицом телефоном и тычет пальцем в календарь.

— Уже июль, и очевидно, что свободных выходных не осталось из-за школьной ярмарки, барбекю, дня рождения Клемми и всяких мероприятий в конце учебного года. Как насчет того, чтобы отметить твой день рождения в начале августа? Скажем, в выходные третьего числа?

В феврале, когда все представлялось еще таким далеким, Брай показалось, что, возможно, кемпинг на выходные будет лучшим вариантом отметить невероятно страшное событие — ее сорокалетие, и Элизабет, конечно же, не забыла об этом. Брай краснеет, ей жарко и неловко.

— Может, обсудим это как-нибудь в другой раз? — ворчит она. — Например, никогда?

Элизабет убирает телефон, делает глоток вина, не сводя с подруги голубых глаз, и говорит:

— Слушай, Брай, я знаю, ты мне не поверишь, но ты на самом деле в очень хорошей форме для сорока лет.

— Я тебе говорю, это все йога.

— Да черт с ней, с йогой. Ты замужем за замечательным мужчиной, которого ты любишь и который, так уж вышло, очень богат; у тебя чудесная дочь, ты живешь в потрясающем доме в потрясающем городе через дорогу от потрясающей подруги, и когда твоя чудесная дочь пойдет в школу, ты найдешь новую работу, какую-нибудь высокохудожественную хипповую ерунду, которую я совершенно не понимаю, но в которой ты добьешься успеха, так что, знаешь ли, не думаю, что тебе стоит психовать. Ты на верном пути.

— Ты же психанула, когда тебе стукнуло сорок.

— А вот и нет!

— А вот и да. Просто мне нельзя было тебе ничего говорить. Помнишь, когда я пришла вечером накануне твоего дня рождения, и ты гладила детские трусики?

Элизабет морщится.

— Ну да, было дело, я была немного не в духе…

Она делает еще глоток вина и меняет тактику.

— Ладно, психуй, если хочешь, но давай сначала определимся с датой, чтобы я могла понять…

Внимание Элизабет привлекает яркое пятно: маленькая красноголовая пичужка, размахивая руками, бежит по траве к бассейну.

— Клем, серьезно? Сейчас? — кричит Элизабет своей дочери, которая переоделась в купальник; теперь видно, какая молочно-белая у нее кожа.

Но Клемми не слышит; она неподвижно замерла на краю бассейна, пристально разглядывая что-то в воде. В это же мгновение из дома раздается крик: «Мам, мы дома!» Вернулись мальчики, и Элизабет спешит к ним на кухню, чтобы быть первой, кому они расскажут о своих сегодняшних достижениях и неудачах.

Брай садится на колени возле Клемми, которая складывает ладошки чашечкой и опускает их в воду, тихонько приговаривая: «Бедная маленькая божья коровка, бедная божья коровочка».

У нее в ладонях, нелепо перебирая короткими ножками, барахтается в воде божья коровка.

— Она утонет, тетя Брай, она сейчас утонет! — голос Клемми в панике срывается, на глаза наворачиваются слезы.

— Нет-нет, мы ее спасем.

Брай ловко переворачивает насекомое, как при игре в блошки, и подносит руку Клемми к бодро шевелящимся ножкам. Как ни в чем не бывало божья коровка начинает взбираться по кисти Клемми, оставляя за собой малюсенькие лужицы. Клемми хихикает:

— Щекотно!

— Ты вовремя ее заметила, Клем, молодец.

— Тетя Брай, как ты думаешь, она голодная?

Они вдвоем собирают маргаритки и листья, чтобы соорудить для спасенной божьей коровки гнездо. Клемми придумывает ей имя — Ромашка, и они уже собираются отмечать новоселье Ромашки, когда Брай замечает несущуюся к ним Альбу. Она тяжело пыхтит на бегу, быстро, как только может, семеня пухлыми ножками, каштановые волосы растрепались — она как маленький прелестный ураган. Альба широко улыбается и не сводит глаз с Клемми, смеясь в предвкушении. Она уже выпрямила ладони, как ее учил папа. И вот она с топотом подбегает сзади к сидящей на корточках Клемми и закрывает ей глаза. Вот бы получилось!

— Угадай, кто, Лемми? — пищит она, пытаясь отдышаться.

Но Клемми легко уклоняется:

— Ш-ш-ш, Альба, тихо. Видишь, мы показываем Ромашке ее новый дом и новые вещи.

Альба садится на корточки рядом с Клемми. Она похожа на коренастого механика, осматривающего автомобиль. Она переводит взгляд с Клемми на кучу листьев и обратно.

— О-о, — произносит она, а затем на ее лице отражается удивление. — Но зачем букашкам вещи? У них же есть крылья!

* * *

Спустя несколько минут Элизабет выносит рыбу, запеченную с картофелем, а Макс и Чарли следуют за ней с тарелками и приборами. Их шнурки волочатся по земле, а одежда после дня, проведенного в школе, выглядит ужасно неопрятно. Чарли кричит: «Привет, тетя Брай!», Макс машет рукой. Вскоре появляется Эш. Он кладет руку на плечо Брай и целует ее, подливает женщинам вина и до краев наполняет свой бокал. Брай открывает для взрослых пачку чипсов, а Клемми, пока Элизабет ходит за водой, осторожно пристраивает Ромашку под стол к себе на колени.

— Как там ваша йога? — интересуется Эш, занимая место рядом с женой, пока Элизабет усаживает Альбу на подушку.

Макс и Чарли начинают спорить о каком-то матче по крикету в Вест-Индии, а девочки тайком кормят Ромашку картофельным пюре.

— Старая безумная Эмма снова распевала «ом-м» громче всех? — спрашивает Элизабет, через голову стягивая фартук. — Макс, будь добр, локти со стола.

Макс закатывает глаза и на пару миллиметров приподнимает локти над столом. Чарли хихикает, но с опаской смотрит на Элизабет, которая села напротив Брай и Эша. Ей достаточно посмотреть на старшего сына и приподнять брови, чтобы он послушно убрал локти со стола.

— Вообще-то, ее не было. Кажется, она неважно себя чувствует, — отвечает Брай.

— О, неужели у нее разыгралась какая-нибудь чакра? Она у меня в черном списке: вызвалась проанализировать местные инициативы по ограничению скорости транспорта, и с тех пор от нее ни слуху ни духу. Хотя я не удивлена.

— Разве она когда-то была у тебя в белом списке, Элизабет? — Брай старается, чтобы это не прозвучало так, будто она поддерживает Эмму: Эш и Элизабет обожают высмеивать хипповых друзей Брай.

Элизабет кивает:

— Тоже верно.

— Я ее видел вчера в «Уэйтроузе», — говорит Эш, протягивая руку за чипсами. — Я был возле сыров и даже оттуда слышал, как в веганском отделе бренчат ее бусы, и колокольчики, и вот это все, что на ней. Я сделал вид, что не заметил ее, но она меня все-таки сцапала.

— Клемми, съешь, пожалуйста, немного рыбы, — отвлекается Элизабет и снова возвращается к разговору. — Боюсь, Эши, в Фарли ты от нее не спрячешься.

Только Элизабет позволено называть его «Эши».

— А то я, блин, не знаю, — отвечает он.

Элизабет хмурится: Эш выругался в присутствии детей — но ни он сам, ни дети этого не замечают.

— Я никогда не привыкну к случайным встречам. Вообще не понимаю, зачем люди на улице заводят эти дурацкие неловкие беседы ни о чем, если можно просто кивнуть друг другу или там, не знаю, помахать. Серьезно, если я захочу с вами увидеться, я напишу сообщение и договорюсь о встрече, но зачем останавливаться и говорить о погоде просто потому, что мы живем рядом и случайно шли по одной стороне улицы? Не понимаю.

Лицо Элизабет уже явно выражает недовольство Эшем, она качает головой и говорит:

— Это называется жизнью в обществе, Эши.

— Нет, это называется чертовой тратой времени.

Элизабет продолжает, не обращая внимания на его слова:

— Это называется знакомиться с соседями, быть ответственным, заботиться друг о друге.

Эш морщит нос в притворном отвращении:

— Не, это не для меня.

— Как говорится, можно вывезти парня из Северного Лондона, но Северный Лондон из парня уже не вывезешь.

— Аминь.

Коли появились в Фарли два года назад, покинув дорогой сердцу Эша Северный Лондон, где его престарелые родители так и живут с тех пор, как пятьдесят лет назад переехали в Англию из Нью-Дели. Эш прожил в Лондоне сорок пять лет, но согласился уехать, потому что Брай поклялась, что их дочь будет дышать чистым воздухом, у Эша будет меньше поводов для стресса, а рядом будут жить люди с похожими взглядами. Эш сменил костюм на шорты и шлепанцы, отрастил бородку, больше седую, чем черную, а его старые солнечные очки словно приросли к голове надо лбом. Еще до переезда он продал свою интернет-компанию, занимавшуюся цифровым маркетингом, которую он строил десять лет и которая стоила ему первого брака. Он лишь в общих чертах может рассказать о первых годах жизни двух своих сыновей, словно приходится им добрым дядюшкой, а не отцом. Когда брак с первой женой, Линетт, распался, Эш женился на своей работе, а все остальное послал к чертям — он станет зарабатывать кучу денег, будет покупать лучшее, а сотрудники будут его бояться. Жить он будет исключительно в центральной части Лондона и встречаться с женщинами лишь затем, чтобы заставить других мужчин ревновать. Это будет жизнь без страсти, зато стабильная. Но все пошло наперекосяк, когда однажды на корпоративе в его жизнь ворвалась Брай со своими длинными темными волосами и шоколадными глазами. Он обещал ей — точнее, клялся и плакал, — что никогда-никогда больше не поставит работу выше всего остального. Поэтому его не пришлось долго убеждать переехать в Фарли, который понравился им обоим, после того как они несколько раз побывали в гостях у Чемберленов.

Дети Чемберленов уже закончили есть, но они знают, что нужно подождать Альбу, прежде чем им дадут фруктовый салат. Три пары глаз смотрят, как Альба запихивает последние кусочки картошки и рыбы в рот, со звоном кладет вилку на тарелку и хлопает в ладоши.

Чарли уносит тарелки на кухню и возвращается с десертом. Макс запускает ложку в салатницу, чтобы наполнить маленькие миски, и Чарли бьет его по руке:

— Он же знает, что это я люблю делать! — вопит он, обращаясь к маме.

Театрально вздохнув, Элизабет говорит:

— Макс, ты знаешь правило: кто убирает со стола, тот и накладывает сладкое. Не расстраивай брата.

Воцаряется мир, дети склоняются над своими порциями, и тут в дверях кухни появляется высокая фигура и раздается голос Джека: «Сюрприз!»

Из-за стола раздаются крики «Папа!», и вот уже Джек, звучно перецеловав всех четверых, останавливается, чтобы тайком быть представленным Ромашке, а Элизабет, взглянув на часы, замечает:

— Ты сегодня рано.

Щеки Джека едва заметно розовеют, но он ничего не говорит. Теперь он демонстративно целует всех взрослых — даже Эша в обе щеки. Чарли и Макс хохочут. Эш наливает приятелю вина, и Джек тянет галстук, чтобы ослабить узел. Нет, он еще не готов сесть, энергия так и бурлит в нем. Брай предлагает ему чипсы, но Джек качает головой и похлопывает себя по едва начавшему округляться животу.

— Нет, спасибо, плотно пообедал.

Джек работает в Лондоне на китайскую строительную компанию, что Брай всегда казалось несовместимым с его пижонским видом и обходительными манерами. Эш считает, что китайцы именно поэтому его и наняли. («Они его охренеть как любят — он их рыжий Хью Грант».)

— Много работы? — спрашивает Элизабет, потянувшись за чипсами.

— Как всегда, — отвечает Джек, не глядя жене в глаза. — Так вот, значит, чем ваша дружная компания тут занимается! Попиваете вино на солнышке, пока я вкалываю?

— Все так, приятель, все так, — говорит Эш, откидывается на спинку скамейки, опускает на глаза солнечные очки и одной рукой обнимает Брай за плечи.

Элизабет хохочет, как будто предположение Джека — самая нелепая вещь, которую она слышала, и пускается в рассказ о том, как прошло совещание в городском совете.

— Так что нам придется заполнить еще одну форму, о которой раньше никто не упоминал. Это так на них похоже!..

Элизабет рассказывает, а Брай прислушивается к ощущению теплой руки Эша на плече и пытается вспомнить, когда в последний раз приходила домой, полная энергии и энтузиазма, которые дарит работа. Когда они с Эшем познакомились, она была продюсером документальных фильмов, работала над «социально значимыми репортажами для среднего класса», как называл их Эш, хотя на самом деле имел в виду «довольно дерьмовые фильмы, снятые скрытой камерой». Она делала передачи о незаметной для посторонних глаз работе медсестер, о жизни в тюрьмах и вместе со знакомым режиссером основала собственную компанию, «Пул Продакшн»… и вдруг обнаружила, что беременна. Коллеги узнали об этом, когда Брай разрыдалась, отказавшись от бокала шампанского во время празднования их первого заказа — документалки о работниках метро, которую должны были показать в три часа дня в воскресном эфире. Брай была на восьмом месяце, когда начались съемки, и на первой неделе девятого месяца, когда окончательно смирилась с тем, что фильм не закончит. Если бы они остались в Лондоне, она могла бы потом вернуться к работе, но «Пул Продакшн» теперь процветает, и должность Брай кому-то отдали.

Сначала Брай была поглощена отношениями с Эшем: переездом из Лондона, Тео и Брэном (его сыновьями от первого брака), Альбой и даже выбором плитки в прихожую и работой в саду. После того как они прожили в Фарли несколько месяцев, она попыталась отдать Альбу в ясли, заявив, что хочет преподавать йогу. Но Альба так плакала, когда Брай, собравшись с духом, радостно махала ей на прощание, что потом Брай весь день была как на иголках и, изучая дыхательную гимнастику и медитацию, думала только о том, как зареванная Альба сидит, забившись в угол, и никто не обращает на нее внимания. Брай решила, что йога подождет, а она все силы бросит на то, чтобы стать супермамой. Она будет сидеть с Альбой, научится вкусно готовить, будет играть с дочерью в развивающие игры и вязать крючком. Но супермамой она так и не стала; во всяком случае, пока.

В последний год, особенно когда Альба начала ходить в детский сад, свободное время стало казаться Брай бременем, а не благом. Она давно заметила, что тратит на такие простые вещи, как нарезать бутерброды или оплатить счета, в три раза больше времени, чем Элизабет. Кажется, будто время утекает сквозь пальцы, беспорядочно и неудержимо. И она заметила, что с Эшем творится то же самое. Жизнь обвисает вокруг него, будто складки кожи. Он руководил перепланировкой и отделкой их нового жилища, а теперь несколько раз в неделю консультирует клиентов из дома — и они слишком много времени проводят вместе. В этом и заключается их проблема.

Эш убирает руку с ее плеча и подергивает короткую седую бородку — признак того, что он чувствует себя не в своей тарелке. Возможно, догадывается, о чем она думает. Он встает из-за стола, и Альба, хохоча, заставляет его съесть полную ложку салата. Клемми просит у Элизабет разрешения выйти из-за стола и забирается на колени к отцу. Макс в шутку пинает Чарли под зад, пока они уносят на кухню пустые миски, а потом они с криками мчатся к своим воротцам для крикета. Когда мальчишки убегают, Альба просит добавки десерта и, отпихнув Эша, тихо сидит, сосредоточенно качая головой. Жуя кусочки апельсина и банана, она напевает только что сочиненную песню. Брай замечает, как Элизабет бросает быстрый взгляд на Альбу. Если бы Альба была дочкой Элизабет, та велела бы ей не петь с набитым ртом, но Брай перехватывает ее взгляд и без слов напоминает ей, что они договорились с уважением относиться к чужим методам воспитания детей. Они занимаются этим вот уже двадцать лет: признают, что между ними есть разница, обсуждают ее настолько подробно, насколько это возможно, а затем, как благородные рыцари, опускают мечи и спокойно расходятся.

— Тетя Брай, сюда, маленькая Альба, быстрее! Смотрите — у Ромашки появилась семья!

Клемми стоит у яблони в дальнем конце сада. Альба набирает в грудь воздуха, сжимает кулачки и со всех ног бежит туда. Брай идет за ней следом, чувствуя, как прохладна трава под босыми ногами и как тепло у нее на душе.

«Да, вот оно, — думает она, — вот оно, мое счастье». И чувствует, что вся ее жизнь — это одно радостное мгновение.

2 июля 2019 года

На часах 00:23, и Элизабет никак не может заснуть. Как обычно, она перепробовала все способы, о которых читала: за час до сна убрала телефон и ноутбук, надушила подушку лавандой, составила список дел на завтра, чтобы не держать их в голове, — но сна ни в одном глазу, и она лежит, уставившись в темноту.

Конец года в школе — это всегда кошмар. Элизабет приходится самой посещать все спортивные мероприятия и спектакли, потому что днем Джек на работе. А еще нужно организовать день рождения Клемми, который приходится на следующий день после окончания школьного года. В такое время жизнь Элизабет похожа на бесконечный список дел, который она пополняет, даже когда пытается уснуть.

Джек ритмично похрапывает рядом, и Элизабет все время кажется, что он хвастается, как ему приятно спать и как хорошо ни о чем не думать. Она понимает, что он ни в чем не виноват, и она должна быть довольна, что хотя бы один из них не будет с утра весь на нервах; но почему хотя бы изредка это не может быть она? Тяжело вздохнув, она выбирается из кровати. Похоже, эту битву она проиграла. Дверь закрывается за ней с резким щелчком, но это не важно. Джека ничто не разбудит.

* * *

Спустившись вниз, Элизабет заваривает ромашковый чай и усаживается за старый дубовый кухонный стол, сдвигая миски и ложки в сторону: перед сном она всегда накрывает стол к завтраку. Ночью кухня выглядит лучше: не так заметны царапины на мебели и налет вокруг раковины. Джек говорит, что нет смысла делать ремонт, пока дети маленькие, но Макс уже почти подросток, а плинтусы, несмотря на все усилия Элизабет, все еще украшены его младенческими каракулями. Все дело в деньгах: если не считать волонтерства, Элизабет не работала с рождения Клемми, а Джек уже четыре года не получал прибавки к зарплате. Они смогли купить дом только благодаря деньгам, которые Элизабет унаследовала семь лет назад, когда ее отец скоропостижно скончался от аневризмы.

Нужно еще раз поговорить с Джеком, и на этот раз он не должен уйти от разговора, бормоча что-то о долгосрочных последствиях финансового кризиса. Иногда, когда не удается заснуть, Элизабет представляет себе, сколько она зарабатывала бы, если бы осталась на работе, а Джек сидел с детьми. Раньше она работала адвокатом, представляла интересы медиакомпаний. Вполне возможно, что сейчас она была бы уже старшим партнером и получала в месяц приятную шестизначную сумму.

Но она не хочет возвращаться: за семь лет, прошедших с ее ухода, сфера медиа сильно изменилась; кроме того, она была несчастлива, когда вышла на работу после рождения Чарли. Каждый день ездить в Лондон и обратно, постоянно отпрашиваться пораньше, бесконечно извиняться за то, что у ребенка заболел живот или к ним не смогла прийти няня… Она выматывалась на работе и выматывалась дома. Она чувствовала, что не справляется ни как мать, ни как специалист, — у многих так, она это знала, но Элизабет просто не могла позволить себе не справляться. Это противоречило ее внутреннему кодексу. Если говорить начистоту, это и стало одной из причин, почему они завели третьего ребенка. Клемми стала причиной — самой лучшей причиной, — чтобы остаться дома. Оставить работу ради троих детей было уже не так стыдно; Элизабет приняла решение считать это проявлением благородства и заботы о семье с ее стороны. Когда Клемми было несколько недель, у нее начались судороги, и это лишний раз подтвердило, что Элизабет нужна дома. Пока Клемми не исполнилось три года, трудно было оставить ее даже с Джеком, даже на несколько минут. Элизабет была уверена, что, стоит ей отвернуться, как глаза дочери закатятся, а маленькое кукольное тельце начнет неестественно трястись. Кожа резко покраснеет, а изо рта пойдет пена, как во время химической реакции. Элизабет жалеет, что у нее мало счастливых воспоминаний о первых месяцах жизни Клемми. Она помнит лишь страх, давящий, удушливый страх за себя и за малышку.

Элизабет включает ноутбук, открывает сайт «Би-би-си спорт» и забивает в строку поиска название теннисного лагеря Чарли, чтобы внести оплату (еще одна вещь, которую она забыла добавить в список дел), и тут ее внимание привлекает новостной заголовок. На фото — маленькая девочка с широкой улыбкой и пухлыми щечками. У Элизабет сжимается сердце, когда она читает то, что написано над фотографией: «Смерть Марты не должна быть напрасной».

Она знает, что не должна этого делать, но не может не щелкнуть по ссылке, чтобы прочитать всю статью. Ее написал отец Марты, Марк Кленси, и она о том, как его дочь умерла от менингита за несколько недель до запланированной прививки КПК. У Марты немного поднялась температура, мать уложила ее в постель и дала парацетамол. Девочка проспала тринадцать часов. А потом проснулась и начала кричать. Ей ампутировали все конечности, но этого оказалось недостаточно, чтобы ее спасти.

Элизабет зажимает рот рукой, потом начинает грызть ноготь указательного пальца, не прекращая читать. «Ее красная курточка до сих пор висит на вешалке у двери. Не думаю, что когда-нибудь смогу убрать ее оттуда».

Под статьей ссылка на еще один текст, который Элизабет не нужно читать, — таких в последнее время очень много, и все они почти об одном и том же: процент вакцинированных опускается ниже порога, необходимого для формирования коллективного иммунитета, повышается риск для пожилых людей и людей с ослабленным иммунитетом, обсуждается вопрос о том, чтобы сделать прививки в школе обязательными.

Элизабет вглядывается в фотографию Марты. У нее такие же ямочки на щеках, как и у Клемми. Сердце сжимается, пальцы стиснуты в кулак. Перед тем как Клемми пошла в детский сад, Элизабет поговорила с каждой няней и с каждым воспитателем и попросила удостовериться, что остальные дети привиты, поскольку Клемми нельзя вакцинировать из-за приступов. Большинство отнеслись с пониманием, однако некоторые отказались обсуждать это, а кто-то повел себя враждебно, словно Элизабет оскорбила их своей просьбой — как если бы спросила, сколько денег на их банковских счетах. Элизабет знала, что в Фарли уровень вакцинации особенно низкий, и когда Клемми пошла в «Неттлстоун», она встретилась с директором, мистером Патерсоном. Он четко дал понять, что не может никого принуждать, однако разослал всем родителям электронное письмо с просьбой «подумать о будущем и всерьез рассмотреть вопрос» о вакцинации своих детей. Это одна из причин, по которой Элизабет так много времени уделяет всему, что связано со школой и местным обществом: если ее семью будут знать и, возможно, любить, то уж наверняка люди примут правильное решение?

У Клемми не было приступов уже несколько лет, она бегает быстрее и может постоять за себя лучше, чем любой другой почти семилетний ребенок, — во многом благодаря Максу и Чарли. Она энергичная счастливая девочка, и Элизабет расслабилась, как будто ее дочь уже достигла некой неизвестной цели и теперь в полной безопасности. Но статья о Марте напоминает Элизабет, что Клемми вовсе не в безопасности. Она и не будет в безопасности, пока Элизабет этого не добьется. И в тусклом свете раннего утра она начинает новое письмо:

Всем привет!

Мы очень рады пригласить вас 18 июня отметить первый день летних каникул и день рождения Клемми, ей исполнится семь лет. План такой: дети объедаются сладостями и весь день скачут в надувном замке, а родители пьют вино и присоединяются к ним.

Она приписывает в конце «пока кому-нибудь не станет плохо» и тут же удаляет: выглядит не очень.

Как вы знаете, когда Клемми была маленькой, у нее часто случались судороги, и она сильно болела. Поэтому ей нельзя делать прививки, и мы должны быть суперосторожными, особенно когда в новостях рассказывают такие страшные вещи. Я прошу вас, как родителей лучших друзей Клемми, подтвердить, что ваш ребенок был своевременно привит. Если вы решили не прививаться, мы уважаем ваш выбор, но, к сожалению, считаем, что вам лучше не приходить на праздник, и будет здорово, если впоследствии мы ограничим наши близкие контакты.

С нетерпением ждем вашего ответа!

С любовью и благодарностью,

Джек и Элизабет

Обычно они «Элизабет и Джек», но в этом случае ей кажется, что «Джек и Элизабет» звучит лучше. Она пересылает письмо Джеку, вместе со ссылкой на статью о Марте и коротким комментарием:

Дорогой, прочитай, пожалуйста, эту статью. Она мне напомнила, что мы слишком расслабились насчет прививок. Что скажешь о моем письме ниже? Я хотела бы разослать его как можно скорее.

Целую.

Когда она щелкает «отправить», кулак у нее в груди разжимается: Клемми уже чуть больше защищена. Элизабет допивает чай, оплачивает взнос за лагерь Чарли, а затем открывает новую вкладку и начинает просматривать карту скоростных ограничений в жилых кварталах. За окном утро разливает по небу нежно-голубую краску. Все пятна вчерашнего дня смыты, и их стремительно уносит отступающая ночь.

К семи утра Элизабет еще не успевает понять, насколько паршиво она себя чувствует. По будням Джек выходит из дома в 6:30, чтобы успеть на лондонский поезд в 6:45, так что все утренние хлопоты ложатся на нее. Согласно расписанию дежурств, кто-то из детей убирает после завтрака, Элизабет еще с вечера проверяет, все ли они собрали к школе, и пишет себе еще один список, чтобы ничего не забыть. Она постоянно в погоне за будущим — будущим, полным грязной обуви и забитых посудомоечных машин. Но как бы она ни старалась, что-то все время идет не так. Этим утром Макс не может найти свой велосипедный шлем, Чарли на пятнадцать минут дольше положенного нежится в постели, а Клемми безуспешно пытается выбрать заколку. Для Элизабет нарушения распорядка — словно палец, который непрестанно тычет в больное место. Она воспринимает все это как свою вину, свою неспособность быть матерью, быть человеком. Она так и слышит, как укоризненно цокает языком ее собственная мать. Элизабет не сможет нормально вздохнуть, пока все они вовремя не выйдут из дома — сытые, чистые и готовые к новому дню. И под ее контролем так всегда было, есть и будет.

Макс учится в средней школе и сам ездит туда на велосипеде. Чарли идет на несколько шагов впереди Элизабет и Клемми, которая едет на розовом самокате. Это лучшая часть утра. Элизабет шагает по извилистым улочкам Фарли, прихлебывает кофе из термокружки и любуется своими детьми — опрятными и собранными. Она справилась с еще одним утром. Наконец-то она может спокойно вздохнуть.

— Элизабет! Подождите нас!

Брай кричит от калитки дома номер девять — дома семьи Коли, который возвышается за ней, внушительно раскинув окна по обе стороны от входной двери, самый большой на Сейнтс-роуд. В этом месяце Альба пару раз в неделю ходит по утрам в подготовительную группу при «Неттлстоуне», чтобы в сентябре ей было проще адаптироваться к начальной школе. Элизабет нравится ходить вместе с ними при условии, что Брай нормально собирается, но тут она с первого взгляда понимает: сегодня явно не тот случай. В одной руке Брай несет Альбу, босую, лохматую и ужасно милую, тост и огромного розового фламинго, а в другой — свою сумочку и хозяйственную сумку из джута.

— Чарли, Клемми, подождите минутку, пожалуйста, — зовет Элизабет детей и пересекает дорогу в обратном направлении.

Брай еще только выходит из калитки, потому что забыла закрыть входную дверь. Элизабет кажется поразительным (и, честно говоря, немного несправедливым), что у Брай и Эша столько денег, — Брай сказала ей по секрету, что Эш продал свою компанию почти за два миллиона фунтов, — но они до сих пор одеваются как студенты. Понятно, что Джек немногим лучше, но у него-то двух миллионов нет.

На Брай темно-синий хлопчатобумажный комбинезон, который она надевает каждое утро (Элизабет надо будет улучить момент и попросить ее избавиться от него). Из одного кармана торчит пара розовых колготок в полоску, а из другого — расческа; и то и другое, хочется верить, для Альбы, которая сейчас уткнулась матери в грудь. Элизабет старается не смотреть. Несколько месяцев назад у них был пьяный и довольно жесткий разговор о женщинах, которые долго кормят грудью. Элизабет считает, что грудное вскармливание пора сворачивать, когда ребенок начинает ходить, но Брай заявила, что Элизабет просто ослеплена патриархальной идеологией.

— Прости, Элизабет, она только десять минут назад проснулась — если хотите, идите без нас.

На мгновение Элизабет испытывает соблазн продолжить утреннюю прогулку на свежем воздухе и привести детей в школу вовремя, но она знает, что не сделает этого.

Брай перехватывает Альбу поудобнее. Альба пищит.

— Давай, я подержу, — говорит Элизабет, пока Брай высвобождает руку из сумки и передает Альбу, которая растопыривает руки и ноги, как прыгающая с ветки на землю обезьянка, и вцепляется в крестную.

— Поздоловайся с Фледом, — Альба сует фламинго в лицо Элизабет.

Шерсть Фреда царапает Элизабет щеку, и она чувствует запах засохшей слюны, кислого молока и детского крема. Элизабет громко чмокает воздух перед клювом Фреда.

Брай начинает натягивать на Альбу колготки.

— Спасибо, Элизабет. Прости, Эш сегодня ушел рано, должен встретиться с сантехником по поводу чего-то там, и я совсем забыла про время, — Брай поднимает глаза на Элизабет. — Ну ладно, ладно, не надо на меня так смотреть! Я знаю, что Джек каждое утро уходит рано, но не все же могут быть супермамами.

Брай замолкает, потому что на Сейнтс-роуд, сигналя, выезжает большой фургон. Когда он подъезжает ближе, Элизабет видит за рулем немолодую, привлекательную и худощавую женщину, с голубым платком на шее. Она смеется — по-видимому, над удачной шуткой безумно красивого молодого темноволосого мужчины, который сидит рядом с ней, положив босые ноги на приборную панель. Женщина с грохотом проезжает мимо и машет им обеим рукой. Элизабет не знает почему, но этот жест кажется ей покровительственным. Фургон резко останавливается сразу после дома Элизабет.

— О, видимо, это новые жильцы из восьмого, — говорит Брай, оборачиваясь, чтобы проводить взглядом фургон.

— Восьмой — это кто? — спрашивает Альба.

— Это соседний дом, возле тети Элизабет, — отвечает Брай. Голос у нее тихий, будто она замечталась.

— Дядя, котолый там жил, улетел на небо, — торжественно произносит Альба.

Брай поворачивается к дочери, но та не спускает глаз с Элизабет. Вопрос серьезный и требует серьезного ответа.

— Да, Альб, все так и есть.

Господи, как Элизабет этого не хватает. Может, им завести четвертого? Она всегда может сделать вид, что это вышло случайно.

— Надо пойти поздороваться, — говорит Брай, натягивая колготки Альбе на попу, для чего Элизабет опускает ее на землю, все еще держа за руку.

— Брай, сейчас не получится — дети…

Брай смотрит на них: Чарли щекочет Клемми прутиком.

— Ну да, конечно, у них будут неприятности, если опоздают, ну да…

Но даже Элизабет ненадолго забывает о детях, когда двери фургона хлопают и женщина вприпрыжку бежит к дому, а затем, раскинув руки, разворачивается к своему красивому спутнику, словно дом — это старый добрый друг, которого она представляет своему… кому? Сыну? Племяннику, может быть? Он стоит, сунув большие пальцы в задние карманы джинсов, оглядывает унылый фасад и быстро что-то говорит, кажется, по-итальянски, а затем устремляется за ней внутрь.

Элизабет приподнимает бровь:

— Что ж, судя по всему, они не очень-то хотели поздороваться.

— Они же помахали, — вступается Брай в защиту тех, кого она даже не знает, и добавляет: — Ты ведь сможешь быть с ними милой, Элизабет?

Элизабет внезапно чувствует, как к лицу приливает кровь.

— Я всегда милая, — бросает она, чувствуя всплеск раздражения.

Ей хочется спросить, что вообще Брай подразумевает под милой, но Альба дергается и вырывает свою ручку.

— Пошли! — кричит она, сует многострадального Фреда под мышку и бежит через дорогу к Чарли и Клемми, а Элизабет и Брай кричат одновременно: «Дорога!», но Альба не обращает на них внимания, потому что ей четыре года и она еще не знает, что такое опасность.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Когда она достает из конверта фото, все присутствующие затихают; так бывает, когда притормаживаешь, чтобы посмотреть на аварию. Мы все хотим увидеть девочку, но стыдимся этого желания. Ее лицо мелькает передо мной лишь на секунду: никого не волнует, что видит или чего не видит судебный пристав, но лучше бы я не поднимал голову.

Ее лицо раздуто, словно воздушный шарик; губы покрыты язвами; рядом на подушке лежит розовый фламинго. Ради анонимности часть лица на фото, там, где глаза, размыта, но я все равно представляю себе эти красные набухшие веки, которые не могут открыться. На нее больно смотреть. Кажется, будто она уже умерла. Я думаю о собственных детях, и у меня комок подступает к горлу. Я скрещиваю руки поверх черной мантии, переминаюсь с ноги на ногу, поднимаю голову и смотрю прямо перед собой. Мои дети в безопасности. Каждый раз, мы, как положено, отвозили их к медсестре, закатывали им рукава. Без вопросов.

Истица заправляет волосы за ухо. У нее першит в горле, она делает глоток воды и спрашивает: «Когда вы смотрите на эту фотографию, что вы видите?» Она снова делает паузу. Пара человек на галерее качают головами, а пожилая дама, которую я каждое утро провожаю к ее месту, зажимает рот рукой.

— Я скажу вам, что вижу я. Я вижу ребенка, охваченного мучительной болью и ужасом. Хотя нет, я вижу нечто более жуткое. Я вижу ребенка, охваченного мучительной болью и ужасом, которых можно было легко избежать.

Последнюю часть она произносит так, будто у нее разрывается сердце, — возможно, так и есть, — и в тот же момент демонстранты на улице снова начинают скандировать. Их голоса доносятся приглушенно; мы едва можем разобрать слова. Я бы не разобрал, что они кричат, если бы не слушал их все чертово утро: «Мой ребенок — мой выбор! Мой ребенок — мой выбор!»

Они не знают, что их выкрики в это время играют на руку обвинителю. Истица делает паузу, позволяя им прокричаться, убеждается, что весь суд слышит их и одновременно смотрит на фото умирающей девочки. Она умна; она знает, как завоевать доверие аудитории. Ей ничего не нужно говорить. Пусть присутствующие сами увидят взаимосвязь. Если бы я не был связан клятвой и не был бы представителем Королевы и государства, я бы зааплодировал.

«Мой ребенок — мой выбор!»

Выглядит все это так, словно демонстранты желают детям боли, словно требуют защитить свои права, чтобы их дети могли страдать. Я обычно не выражаюсь грубо, но что это за гребаная логика?!

К горлу снова подступает комок. «Но мои дети в безопасности, — напоминаю я себе, — мои дети в безопасности».

6 июля 2019 года

В воскресенье в семь утра Эш открывает входную дверь — на пороге, изображая бег на месте, стоит Джек. Он в шортах и сетчатой майке, на запястье поблескивает фитнес-браслет, который Элизабет подарила ему в марте на день рождения; примерно тогда же Джек и Эш бегали вместе в последний раз.

— Доброе утро! — Джек ухмыляется приятелю.

Эш, в спортивных штанах, оставшихся еще со времен студенчества, и в футболке с Radiohead, зажмуривается и говорит:

— Это просто страшный сон. Я должен проснуться. Это всего лишь сон.

Джек хмыкает и начинает разминаться на ступеньках крыльца.

— Боюсь, что нет, толстячок. Надевай кроссовки.

Три мили спустя они бегут бок о бок по густому лесу, который начинается за Сейнтс-роуд. Они бегут в одном ритме и вместе вдыхают прохладный воздух летнего утра. Оно просто чудесное: небо раскрашено в нежные пастельные цвета, незаметно переходящие один в другой. Для Джека такие моменты, сколь бы мимолетными они ни были, просто бальзам на душу после изнуряющей скуки рабочей недели. Он поглядывает на Эша: у того уже покраснело лицо. Джек еще не устал, однако, чтобы Эшу не стало плохо, он слегка сбавляет темп. Впрочем, не настолько, чтобы задеть самолюбие друга. Год назад, во время такой же пробежки, Эш рассказал Джеку, что боится накосячить в отношениях с Брай, как уже случилось с его бывшей, Линетт. Признание стало основным правилом их пробежек: если они говорят, то только о реально важных вещах, а если нет, то бегают молча. Джек сосредоточенно смотрит на пятна света, который проникает сквозь крону молодых дубов, и травянистая дорожка перед ним кажется выложенной золотой галькой. Они не разговаривали серьезно уже несколько месяцев, но Джек напоминает себе, что ничем не рискует, если доверится Эшу. Что было сказано на пробежке, остается на пробежке. Раньше они говорили о женах, о страхе, который испытывают за детей, — да что там, одним дождливым ноябрьским утром Эш даже признался, что боится умереть. Они оба могут быть честными здесь, на этой тропинке — так почему бы и не поговорить об этом?

Джек прочищает горло.

— Слушай, чувак, на работе дела идут неважно.

Он чувствует взгляд Эша, но продолжает смотреть вперед. После Нового года Джек уже упоминал за кружкой пива, что недоволен работой. Правда в том, что как только он выходит из дома, ему хочется вернуться назад: он представляет, как заходит в прихожую, и дочь протягивает к нему ручонки. Он сидит на совещании по слиянию и думает о том, как проходит урок английского у Макса. Показывая иностранным инвесторам план нового многоквартирного дома, Джек мечтает, как будет болеть за Чарли на соревнованиях по плаванию.

— А что такое? — Эш проявляет интерес.

— Понимаешь, совсем ничего не хочется.

Джек не говорит Эшу, что частенько ставит в свой рабочий календарь вымышленные встречи, и вместо этого ходит в художественную галерею или в церковь — туда, где можно спокойно сидеть, уставившись перед собой, и не выглядеть странно.

— Не по душе тебе эта работа, чувак, заметно, — говорит Эш.

Джек молчит о том, что люди, которых он принимал на работу, теперь уже занимают более высокие должности, чем он сам.

— Ну да, я типа продаю Лондон богатеньким арабским бизнесменам. Стремно как-то.

— Ты как-то говорил, что тебе нравится преподавать…

Но Джек качает головой, перебивая Эша:

— Деньги, чувак. Преподавая, я буду получать треть от того, что имею сейчас, а мы и так едва справляемся, да еще Элизабет постоянно говорит о ремонте, и, кстати, ты в этом виноват…

Эш потратил на ремонт две тысячи фунтов. Элизабет, которая участвовала в процессе больше, чем Брай, присылала ему письма с пометками вроде «Дверные ручки моей мечты» или «Лучшая плитка — однозначно». Но он знает, что предлагать Джеку помочь деньгами — не вариант; однажды он уже так сделал, и после этого им обоим несколько дней было неловко.

— А что Элизабет? — пыхтит Эш. — Клемми пойдет в школу, и она могла бы работать на полставки. Это как минимум поможет оплачивать счета и позволит тебе вздохнуть свободнее.

Джек кивает.

— Да, я думал с ней поговорить. Хорошая идея.

Но Элизабет ничего не делает вполсилы. Когда после рождения Чарли она вышла на работу, то так нервничала, что вся покрылась аллергической сыпью.

Джек бросает взгляд на Эша, который почти обессилел: он тяжело дышит и наклонился вперед так, словно пытается заставить ноги поспевать за ним, кроссовки все чаще скребут землю. Эш поднимает руку и показывает, что ему нужно остановиться и размять ногу — Джек знает, что это повод передохнуть. Эш опирается рукой о дерево, опускает голову и морщится, ухватившись другой рукой за стопу и растягивая квадрицепс. Переведя дыхание, он говорит:

— Слушай, я знаю одного мужика, работает в рекрутинге — все та же корпоративная хрень, но с новыми интересными стартапами, — в свое время он собрал мне большую часть команды. В общем, могу ему позвонить. Уверен, он будет рад встретиться с тобой.

Эш отпускает ногу и разминает другую.

— Да, это было бы круто, большое спасибо.

Джеку чуть легче. Эш хлопает его по спине, говорит: «Ну, погнали», — и они продолжают пробежку, но через несколько минут Джек прочищает горло.

— И еще хотел с тобой посоветоваться. — Эш кивает. — Элизабет собирается написать всем родителям, которые через две недели придут с детьми на день рождения Клем.

— Ага, — выдыхает Эш.

Они преодолевают крутой подъем. Эш не может вымолвить ни слова, но его реакции достаточно, чтобы Джек мог продолжать.

— Я не знаю, что ей сказать, потому что она просит людей… Короче, она хочет знать, привиты ли их дети — те, кто придет на праздник.

Джек украдкой бросает взгляд на Эша: тот смотрит прямо перед собой. Он нахмурился? Или наморщил лоб от усилия? Эш, видимо, почувствовал взгляд и с трудом кивает. Эш один из немногих друзей Джека — возможно, даже единственный, — кто понимает, почему он женился на Элизабет. Остальные друзья в ее присутствии сжимаются в комок, словно в комнате сидит чья-то строгая мамаша. Джек познакомился с Элизабет, когда двадцать лет назад в пабе чуть не облил ее пивом. Она только начала работать солиситором, а он был начинающим, но весьма перспективным оценщиком недвижимости в международной медицинской благотворительной организации. В отличие от других его подружек, Элизабет точно знала, чего хочет. Не собиралась соответствовать представлениям других, не хотела быть «клевой» — она хотела быть собой. Ее самообладание и четкость мысли давали Джеку ощущение безопасности. Когда он не был уверен в себе, он мог быть уверен в Элизабет. Но любил в ней не только это — она была веселой, умной и готова была отдать жизнь за тех немногих, кто ей по-настоящему близок.

Эш жестами показывает Джеку, что он может продолжать.

— Ну, в общем, дело в том, что… — Джек глубоко вздыхает. Не будет ли это предательством? Да нет же, он всего лишь говорит откровенно, на чем Элизабет всегда сама настаивает. — Она пишет, что если кто-то из приглашенных детей не привит, то пусть не приходит на праздник. И вообще она, по сути, говорит, что им не стоит дружить с Клем.

На этот раз Эш резко тормозит. Джек сбавляет темп, останавливается чуть дальше на тропинке и поворачивается к приятелю, который держится за бок, закрыв глаза, и тяжело дышит, запрокинув голову к безоблачному небу. Ноги его все еще двигаются, словно не получили сигнала прекратить бег.

Со времени их последней пробежки Эш постарел, его живот округлился, а ноги стали тоньше. Когда пять лет назад Брай восторженно представила Джеку Эша, приехавшего на выходные из Лондона, его возраст — Эш на пять лет старше — казался чем-то особенным; примерно так дети Джека восхищаются старшеклассниками. Тогда Эш Коли выглядел, по выражению Элизабет, «холеным» и из-за этого он сразу стал похож, как пошутил Джек, на породистого пони. В моменты раздумий Джек беспокоился, не влюблена ли Элизабет в Эша. Тот был богат, разбирался в винах, обладал платиновой сединой и достаточно темным прошлым, чтобы казаться загадочным, — и, конечно же, он был холеным. Прошлое Джека, напротив, было скучно идеальным. Никто из его любимых внезапно не умирал, родители жили в Суррее, единственный кашемировый джемпер, который он смог себе позволить, сел после первой же стирки, да и вино он до сих пор выбирал по картинке на этикетке. Но потом Клемми начала болеть.

Через пару минут Эш подходит к Джеку и хлопает его по спине:

— Прости, чувак.

— Ты точно в порядке?

— Да, похоже, я что-то подхватил — у Альбы простуда, так что… — его голос звучит слабо и неубедительно.

Эш возобновляет бег, двигаясь мелкими осторожными шагами, как восьмидесятилетние старики, участвующие в марафонах. Пару минут спустя они через калитку выходят в поле, на пологий склон. Перед ними раскинулся миниатюрный Фарли; отсюда город, который прячется под защитой зеленых холмов, кажется идеальным, как на картинке. Джек сразу узнает главные достопримечательности — средневековый замок в центре города, уродливый квартал типовой застройки, спортивный комплекс с играющими в футбол ребятишками. Между ними втиснулись кафе, муниципальные здания, частные магазинчики и вездесущие супермаркеты «Уэйтроуз». Город не растет вширь, поскольку ограничен землями национального парка, и цены на недвижимость здесь стабильно высокие. Местные жители постоянно раздражаются из-за притока богатых иммигрантов из Лондона. Похоже, Эш пришел в норму: дорога спускается под горку, и дыхание у него выровнялось — поэтому Джек осторожно продолжает разговор.

— Так вот, это письмо, не знаю, не слишком ли это? То есть, я понимаю, что она беспокоится о Клемми, но вот так заявлять, что Клем не может дружить с непривитыми детьми — это перебор, нет? Мы будто выбираем, с кем может дружить наша дочь, и критерий отбора: совпадают ли ценности других родителей с нашими.

— Я так понимаю, — говорит Эш, продолжая смотреть прямо перед собой, — вы не из тех родителей, которые хотели бы держать Клемми взаперти, в тепличных условиях, да? Вы хотите, чтобы она жила полноценной жизнью. Значит, вам придется позволить ей рисковать. Ходить в школу, кататься на велике, переходить через чертову дорогу… Опасность повсюду, и возможно, все это еще более опасно, чем вероятность заразиться полиомиелитом или еще чем. Мне кажется, вам нужно прикинуть, насколько велик риск того, что Клемми подхватит один из этих, как их там, вирусов, и если подхватит, то насколько велик риск, что она серьезно заболеет. Я это все к чему: когда ты в последний раз слышал, чтобы кто-то заразился туберкулезом? Мне лично кажется, что риск минимален. Ну, серьезно…

Джек не знает, что и сказать. Он этого не ожидал. Он-то думал, что Эш, с его левыми взглядами, заботой об общественном благе и подпиской на научно-популярные журналы будет изо всех сил защищать необходимость вакцинации. С другой стороны, для него это все абстрактная теория. Конечно, его тут не было шесть лет назад, когда Клемми страшно болела, когда Джек приходил с работы и видел дикий взгляд Элизабет, которую била нервная дрожь. Кошмарные ночи, когда он просыпался от того, что Элизабет рыдала, прижимая к себе крепко спящую Клемми. Брай беспокоилась о подруге и пыталась поговорить о ней с Джеком, но он ее успокаивал: естественно, Элизабет временами чувствовала себя разбитой — у нее ведь двое сорванцов и маленькая дочь. Любой на ее месте чувствовал бы, что не справляется. Когда Клемми болела, Брай и Эш только начали встречаться, так что самый тяжелый период Эш не застал. Он не знал, какой ужас испытываешь, когда твоя малютка вся синяя оттого, что не может вздохнуть. Эша не было здесь, когда Элизабет не спала по две недели, с ужасом думая, что если она хоть на минуту закроет глаза, то ее ребенок умрет во время приступа. Ему не приходилось поднимать Элизабет с кухонного пола. Эшу не надо было отвозить дочь в отделение интенсивной терапии. Он не знал, что из-за навязчивого страха они стали ходить к психотерапевту и ездили на прием вместе с Клемми, которая агукала в детском кресле под неусыпным присмотром Элизабет. Эш не знал, каково это, когда твоя жена не доверяет тебе твоего же собственного ребенка.

Эш останавливается, когда они подбегают к калитке, которая выходит на Невилл-роуд, ведущей к кладбищу, а затем в город, а если пойти в другую сторону, то домой, к Сейнтс-роуд.

— Я думаю, вам стоит разослать письмо, но сформулировать все немного иначе: как вы знаете, Клемми не привита, бла-бла-бла, так что, если ваш ребенок не очень хорошо себя чувствует, мы будем признательны, если вы пропустите этот праздник, — что-то в этом роде.

Джек не выдерживает:

— Чувак, дело не в том, что она не привита, а в том, что ей нельзя делать прививки.

— Ладно, прости, но это в принципе одно и то же, разве нет?

Джек немного отстает и пропускает Эша в калитку первым.

«Это ни разу не одно и то же», — думает он.

— Да, пожалуй, хорошая идея. Спасибо.

Эш улыбается, довольный тем, что решил еще одну проблему друзей, и начинает бежать, на этот раз энергично, в сторону дома. Джек отстает. Лучше бы он не заводил разговор о письме и вообще не упоминал о нем. На сердце у него тяжело, тело словно налилось свинцом. Уже дома, в дÿше, прокручивая в памяти весь разговор, Джек понимает, что его беспокоят не слова Эша, а то, как он их произнес: как будто они были заранее отрепетированы, как будто он ждал этого разговора, и все это тоже не давало ему покоя.

Пока Элизабет делает покупки в интернете, Джек ест мюсли. Клемми, молодчина, пытается играть в крикет вместе с мальчиками. Слышен звук удара мяча о биту, и Клемми в третий раз кричит: «Я возьму!»

Он с опаской следит за ней и кричит: «Отлично пробежала, Клемми!» Но он знает, что мальчишки станут над ней смеяться — над ее гордым раскрасневшимся личиком, неуклюжим бегом, — совсем скоро им надоест смотреть, как она изо всех сил старается, и оживление сменится раздражением. После дÿша он просмотрел статью о малышке, которая умерла от менингита. А он-то занимался ерундой, разглагольствовал с Эшем, беспокоился о том, что подумают другие! Первое и единственное, что он должен делать, — это защищать тех, кого любит, а свою дочку он любит больше жизни.

— Кстати, милая, я думаю, что твой вариант письма просто идеальный.

Его жена отрывает взгляд от экрана, снимает очки:

— Ну что ж, хорошо. Я тогда отправляю его, да?

— Да, конечно, — он встает из-за стола, она выгибает длинную шею, пока он целует ее в губы. — Чем скорее, тем лучше.

Сейчас пять, и Эш вот уже час сидит у Джека и Элизабет в саду и пьет вино. Он чувствует умиротворение и приятное опьянение. После утренней пробежки вино действует быстрее и мягче. Бедняга Джек, как только приехал, вынужден был отправиться со всеми тремя детьми в «Неттлстоун» на школьную ярмарку. Эш помахал ему на прощание, довольный тем, что его задача, согласно плану Элизабет, — возиться с барбекю. Он с удовольствием следит за тем, как Элизабет хлопочет по хозяйству. Она абсолютно невозмутима. Как лебедь, который безмятежно плывет по речной глади, но при этом непрерывно работает мощными лапами. У нее полно забот, но она спокойна и все контролирует. Это потрясающе. Он смотрит, как она расправляет отутюженные белые скатерти на столах и добавляет последние штрихи, сервируя салаты, приготовленные вчера вечером, — с чечевицей, с бататом, с горошком и с латуком и другими овощами — все украшенные зеленью и нежными цветочками из сада.

Однако иногда Элизабет перегибает палку. Эш вспоминает про письмо, о котором Джек говорил на пробежке. Порой кажется, что ей нравится бесить людей. Но сейчас ему не хочется думать о письме, и он просто наблюдает за Элизабет — как она осторожно, на цыпочках, встает на клумбу, чтобы срезать несколько цветов. Она аккуратно причесана и отлично выглядит в своем легком голубом платье, сквозь которое просвечивает гладкая бледная кожа, а запачканный мукой фартук придает ей уютный домашний вид. Эшу потребовался год или два, чтобы привыкнуть к ее строгим принципам, но сейчас ему нравится, что он может восхищаться ею и при этом не испытывать романтических чувств. Это прекрасно: чувствовать к ней любовь, но не желание.

— Знаешь, Лиззи, ты удивительная, — провозглашает Эш со своего шезлонга возле барбекю.

В ответ на его слова она хмурит лоб: она ненавидит, когда ее называют Лиззи.

— Что такое, Эши? — спрашивает она и собирает волосы в пучок, перед тем как осмотреть расцветший розовый куст.

Заметно, что она слегка улыбается, и Эш понимает, что она услышала его с первого раза, но хочет еще комплиментов, а он и не прочь ей угодить.

— Я говорю, что ты совершенно удивительная. Профи. Кажется, ты всегда знаешь, как сделать так, чтобы все вокруг сияло, а гости чувствовали себя как дома.

Видно, как на стройных ногах Элизабет напрягаются мышцы, когда она поднимается с розой в руке и благодарно улыбается, а затем медленно говорит:

— Ну, а вот твоя жена так не думает…

— Что? Не говори глупостей. Конечно, она считает так же.

Эш старается скрыть удивление: если Элизбет заметит, то вновь замкнется в себе. Максимально непринужденно он спрашивает:

— Почему ты так думаешь?

Упираясь рукой в поясницу, Элизабет потягивается.

— Да она тут кое-что сказала недавно, когда новая соседка из восьмого дома нам помахала.

— И что же она сказала? — интересуется Эш тем острожным тоном, каким расспрашивал бы об Альбе, если бы она что-то натворила.

— Она сказала мне, чтобы я была с ней «милой».

У Эша вырывается отрывистый удивленный смешок.

— Нечего смеяться, Эш! Меня это очень задело.

Элизабет осторожно выбирается из цветника, забирает у него бокал, делает пару глотков, возвращает бокал и продолжает:

— Получается, она хотела сказать, что обычно я бываю не особо милой. Или что люди не считают меня милой. Конечно, я в курсе, что не всем нравлюсь, особенно хипповатым подружкам Брай, но если честно, то и они мне не слишком-то нравятся! Так что мне все равно.

Эш знает, что «хипповатые подружки» — это Роу и Эмма.

— Элизабет, я уверен, она ничего такого не имела в виду. Брай любит тебя как родную сестру.

Элизабет кивает; она знает это.

— Ты поговорила с ней?

— Нет.

Элизабет прищуривается и улыбается. Она похожа на Клемми, когда у той есть секрет.

— Я сделала круче: пригласила Розалин, новую соседку, на барбекю.

Эш снова смеется и предлагает Элизабет отпить у него еще вина, но она качает головой. Тогда он спрашивает:

— И что она?

Элизабет кивает и пожимает плечами.

— Ну-у, пока не знаю. Судя по ее одежде и по тому, что она художница, она та еще хиппушка — у нее в доме точно где-то горела ароматическая палочка, — но я стараюсь быть милой и воздерживаться от оценок.

Эш одобрительно показывает большой палец и интересуется:

— А кто еще придет?

Он поправляет тлеющие угли для барбекю, а Элизабет снова берется за секатор и набрасывается на куст лаванды.

— В этом году я решила, что гости в основном будут с Сейнтс-роуд. Понятное дело, вы, ребята. Моя старая школьная подружка Шарлотта приедет на машине из Лондона; мне кажется, вы пару раз встречались.

Эш кивает, вспоминая строго одетую статную женщину, которая громко говорила о конных скачках.

— Ну и наши завсегдатаи — Крис и Джеральд, Джейн. И да, еще эта новая женщина, Розалин. И Клемми рассказала Лили, прежде чем я успела вмешаться, так что Роу и Лили тоже зайдут. У Стива, к счастью, какой-то заказ с его кейтерингом.

Элизабет подходит к столу и начинает расставлять маленькие нежные букетики.

— Сразу после ярмарки Джек отвезет мальчиков на ночь к бабушке и дедушке, это тоже хорошо.

Когда речь заходит о Максе и Чарли, Эш чувствует, как у него внутри что-то сжимается. Его собственные сыновья, Тео и Брэн, остаются у них с Брай каждые вторые выходные, но Эшу этого недостаточно. И никогда не было достаточно, но по какой-то неясной для него причине он все время избегает говорить об этом с Брай. Надо отдать ей должное: несмотря на усилия Линетт, мальчикам нравится Брай, и они ей тоже. Но однажды Эш услышал, как в разговоре с Элизабет она назвала себя «родителем мальчиков на полставки», и понял, что даже и спрашивать не нужно: ее «нравятся» никогда не перерастет в «люблю».

— Как там угли? — спрашивает Элизабет, глядя на ярко-оранжевые язычки пламени.

Эш еще раз старательно перемешивает их, чтобы показать, как он за всем следит.

— Все под контролем, будут готовы через двадцать минут, как заказывали, — отвечает он ей с улыбкой.

— Прекрасно. Я достану мясо из холодильника перед самым приходом гостей.

Она обводит взглядом сад и размышляет:

— Что еще? Ах да, подушки для стульев, и давай-ка я принесу тебе ведерко со льдом для вина. Пожалуй, мы готовы.

Элизабет уходит на кухню, а Эш откидывается на спинку шезлонга, чувствует на лице солнечные лучи и думает: «Да, жизнь прекрасна».

— Папа!

Альба вприпрыжку выбегает из кухни, несется по травянистому склону к солнечному пятну, и Эш выдает выразительное «ох!», когда она утыкается головой ему в живот. На ярмарке ей разрисовали лицо; черные полосы и оранжевый, переходящий в белый, намекают, что она, наверное, тигр. Выглядит неплохо, но Альба умудрилась слизать всю краску вокруг рта, и кружок незакрашенной кожи точно показывает, как далеко достает ее язык. Возможно, именно для этого она и облизывалась.

Эш целует ее в темные кудрявые волосы, после чего Альба бежит дальше, чтобы выгулять на столе своего нового игрушечного бронтозавра. Из дома доносятся заглушающие друг друга голоса: Брай и Элизабет. Голос Брай выше, чем обычно. Она извиняется — вероятно, за Эша.

Выходя из кухни в сад, Брай говорит Элизабет:

— Не понимаю, о чем ты! Выглядит великолепно, как всегда прекрасно.

На Брай старое платье, белое с легким цветочным принтом, которое когда-то очень нравилось Эшу, но теперь выглядит слегка потрепанным. Брай почти не пользуется косметикой, но сегодня чуть-чуть накрасилась. Тушь под ее темными глазами немного размазалась — вероятно, она про нее забыла. У нее в руках сумочка, кофта Альбы, розовый фламинго Фред, сок для Альбы и ведерко со льдом. Она выглядит так, будто сейчас потеряет равновесие, все выронит и растянется прямо на лужайке. Хаос, который вечно сопровождает его любимую жену, и напряженное выражение ее лица внезапно заставляют Эша занервничать, и это очень досадно, ведь он так славно проводил время. Глядя на него, Брай приподнимает одну бровь. Он понимает все, что ему нужно знать. Что ему не стоит сидеть здесь, рассматривать ее и пить вино и что она порядком вымоталась на ярмарке. Он довольно неуклюже приподнимается с шезлонга, отчего выглядит более пьяным, чем на самом деле, и подходит к ней.

— Возьми ведерко, у меня пальцы к чертям замерзли, — цедит она сквозь зубы.

Эш не сразу реагирует, и она повторяет громче: «Ведерко!» — и он хватает ведерко и сок Альбы, ставит их на стол.

— Брай, возьми свое вино! — зовет из кухни Элизабет, и в это время звонят в дверь.

Прежде чем поздороваться со всеми, Эш спешит в туалет наверху, поскольку дорога к нижнему, у входной двери, перекрыта прибывающими гостями. Семейная ванная комната идеально чиста, белоснежная ванна блестит, как в рекламе чистящего средства, а игрушки для купания аккуратно собраны в плетеную корзинку. Стоя перед унитазом, Эш держится за край раковины. Слабенький голос разума, напоминающий голос жены, твердит, что пора закругляться с вином, но он не готов сдаваться и пить воду. Он не хочет беспокоиться о Брай и… твою ж мать, он забрызгал ободок унитаза. Он смотрит вниз, из пачки аккуратно сложенных экземпляров «Нэшнл джеографик» торчит листок А4 со словами «Марк Кленси, чья годовалая дочь Марта…». Он вытирает ободок унитаза и застегивает ширинку. Он знает это имя — непонятно откуда, но имя Марка Кленси ему знакомо. Он тянет за потертую серебристую цепочку, чтобы смыть за собой, и достает из журнала несколько скрепленных вместе страниц. Это статья с сайта Би-би-си. Малышка на фото улыбается в камеру. Он читает заголовок «Смерть Марты не должна быть напрасной».

Эш снова хватается за раковину. Марк. Марк Кленси… И тут размытые воспоминания фокусируются в яркое пятно. Он раньше работал с Марком. Да… Марк был менеджером по проектам в «Шварце», швейцарской компании, в которой Эш был партнером, до того как ушел и начал свой бизнес. Он вспоминает славного парня, надежного, трудолюбивого, который шел по жизни с улыбкой и не подозревал о надвигавшейся трагедии. Статья короткая, несколько сотен слов, но каждое из них, и это ясно даже при беглом просмотре, — маленькое взрывное устройство, начиненное болью и сожалением. Беззвучный вопль пронзает его насквозь. Он видит ангельское личико Марты и ощущает, насколько ужасающе легким был ее гробик. Он сильнее сжимает край раковины, и вдруг дверная ручка начинает трястись и поворачиваться вправо и влево.

— Папа! Папочка, что ты там делаешь?

Со скоростью падающего камня он возвращается в сияющую белую ванную и одним молниеносным движением открывает дверь. Альба не успевает даже взвизгнуть, когда он подхватывает ее на руки и крепко прижимает к себе.

— Я люблю тебя, Альба, я очень сильно тебя люблю!

Каким-то образом Альба понимает, что она ему нужна. Она обвивает руками его шею и, будто он плюшевый медвежонок, которого нужно успокоить, произносит слова, которые слышала уже столько раз:

— Все в полядке, любимый. Я здесь, я лядом.

6 июля 2019 года

— Привет, дорогая.

Короткая седая бородка Джеральда приклеилась к его лицу, как маленький зверек. На нем одна из его неизменных ярких жилеток, сегодня желтая, а в руках мягкая фетровая шляпа. Он осторожно целует пухлыми губами Брай в обе щеки и говорит:

— Я видел, как этот негодник, твой муж, заходил сюда с целым ящиком чудесного сансера.

— Он и бо́льшая часть ящика ждут тебя в саду, — отвечает Брай, на что Джеральд сжимает ее запястья и драматично поднимает указательный палец к губам, одновременно указывая на своего партнера Криса, который дожидается очереди поздороваться.

Крис примерно на десять лет моложе Джеральда. Он пахнет теплом и дорогим парфюмом с древесными нотами. Целуя Брай в щеку, он говорит:

— Чудесно выглядишь, Брай.

Она пожимает его руку. Брай чувствует себя чрезвычайно непривлекательной. Все утро она ощущала внизу живота противную тупую боль и знает, что это может означать только одно.

Из кухни в прихожую входит Джек, и Джеральд с громким возгласом «Рыжие пожаловали!» раскрывает объятия, позволив Брай ускользнуть вверх по лестнице. Сколько Брай помнит, Элизабет всегда держала тампоны в ванной — в косметичке под раковиной.

Она тяжело опускается на унитаз. Да, она не ошиблась. Трусы придется выкинуть, и какого черта она надела сегодня белое платье? Эш не знает, что Брай уже пару месяцев не пьет таблетки. Брай решила, что будет лучше, если она забеременеет «внезапно». Она не собиралась обсуждать с ним это, потому что не желала слышать, что он об этом думает. Она заранее знала, что он скажет: ему сорок семь, у него уже трое детей, четверо — это уже экологически и социально безответственно. Все аргументы Эша были логичными. А у Брай был только один эмоциональный аргумент. Как было бы славно, если бы у Альбы был братик или сестренка, настоящие, а не эти два мрачных сводных брата, которые до сих пор смотрят на нее так, словно она украла у них отца.

«Все нормально, — уверяет она себя, — по крайней мере, можешь немного выпить. Расслабься, все нормально». Брай открывает глаза, делает глубокий вдох, заворачивает трусы в туалетную бумагу и засовывает их поглубже в мусорную корзину. Она забирает еще несколько тампонов. Во время последней еженедельной поездки в магазин она их не купила — потому что, как говорится, мыслить надо позитивно. Когда она встает, чтобы вымыть руки, ее взгляд натыкается на фото хорошенькой малышки, как будто какая-то гребаная высшая сила подложила его туда для смеха.

«Отлично», — бормочет она, беря в руки статью. Она читает заголовок и тут же чувствует себя эгоистичной засранкой, поглощенной своей мелкой потерей. Слезы наворачиваются на глаза, когда она смотрит на пухленькое личико Марты с ямочками на щеках. У Брай нет времени читать статью, ей нужно возвращаться к остальным. Она мельком просматривает список фактов о менингите, и слезы высыхают. Нет-нет, Би-би-си должны давать более проверенные данные, а не эту чушь. Из статьи следует, что Марта не умерла бы, если бы была привита, — но здесь не сказано, какой у нее был штамм. Она пытается вспомнить факты из книги «Скрытая правда о вакцинах», которую прислала ее мать Сара, когда Брай была беременна Альбой. Сара выделила для нее маркером целые абзацы, и в одном ярко-желтом пассаже говорилось о том, что прививка от менингита защищает только от одного типа бактерий. Так что, если бы Марта была привита, она все равно могла бы заболеть менингитом. Вот один из примеров спекулятивной журналистики, о которой Сара всегда твердила Брай.

Сквозь приоткрытое окно, выходящее в сад, в ванную доносится смех. Брай не стоит сейчас так заводиться из-за статьи. Она кладет листки на место, подходит к окну и осторожно выглядывает наружу. Элизабет сидит за столом с этой мерзкой Шарлоттой. Видно, как той жарко и потно в узких джинсах и приталенном пиджаке в полоску. Даже отсюда Брай видит не сходящую с лица Шарлотты самодовольную улыбку, словно ей приходится постоянно сдерживать себя, только бы не расхохотаться над их убогой провинциальной жизнью. Элизабет оглядывается вокруг и подзывает Джека, который неохотно покидает группу смеющихся гостей возле барбекю, чтобы расцеловать и поприветствовать Шарлотту. Джейн, их пожилая соседка, ослепительно переливающаяся всеми оттенками синего, поменялась шляпами с Джеральдом. Он надел ее соломенную, украшенную пестрыми цветочками, а его фетровая лихо примостилась на ее седой голове. Альба помогает Эшу принести стул для Джейн, которая ревматически наклонилась к Альбе и что-то ей говорит. Все оборачиваются, когда появляются Роу и Лили. Элизабет смотрит на них и что-то шепчет Шарлотте, отчего та зажимает себе рукой рот и начинает трястись, не справляясь со смехом. Брай хмурится; Элизабет не должна вести себя как стерва.

Никому не приходит в голову посмотреть наверх и увидеть ее в окне. Она моет руки и смотрит из окна дальше, через стену, в сад дома номер восемь. С весны он превратился в настоящую чащу. Женщина, которую они видели в фургоне, стоит посреди сада и смотрит на заросли. На ней элегантный шелковый халат кораллового цвета. Похоже, когда-то она была блондинкой, но сейчас волосы у нее серебристые, собраны в большой пучок на макушке. На шее и руках поблескивают разноцветные экзотического вида украшения, и даже отсюда Брай видно, что выглядит их соседка великолепно. Женщина резко оборачивается, будто слышит какой-то звук, и из дома к ней выходит все тот же молодой красавец. У него копна кудрявых волос — таких, которые большинство людей с возрастом перестают отращивать и коротко подстригают. Он подвижен как щенок, у него широкие плечи и такая бронзовая кожа, что сразу ясно: солнце из года в год, слой за слоем наносило на нее загар. Женщина указывает на заросший сад, и молодой человек кивает ей, ни на секунду не сводя с нее глаз, затем она что-то говорит, и он начинает искренне смеяться. Женщина оглядывается на него — она улыбается тому, как он счастлив, — они смотрят друг на друга, и даже издалека Брай видно, как между ними пробегает искра.

Брай наклоняется ближе, так что от дыхания запотевает стекло.

Расстояние между ними сокращается, молодой человек подходит сзади к сереброволосой женщине. Брай кажется, что она сама спиной ощущает упругость и силу его мышц. Женщина нежно гладит его загорелые руки, обвившиеся вокруг ее талии. Она подставляет ему шею — приглашение и просьба, — и он медленно целует ее, заботливо и уверенно: он точно знает, что нужно делать.

Брай чувствует вспышку между ног.

Женщина поворачивается к нему и запускает пальцы в его волосы. Все еще улыбаясь, она опускает руку, берет его ладонь в свою. Уводя его прочь, в дом, она смотрит наверх, прямо на Брай, и улыбается.

— …короче, вместо этого я везу ее в реально роскошное место в Корнуолле. В конце концов, у нее юбилей — сорок лет…

Брай уже десять минут вынуждена торчать с Шарлоттой на кухне, как в ловушке. Шарлотта носится вокруг и намеревается сделать собственную заправку для салата, игнорируя тот факт, что Элизабет уже все приготовила заранее. Оказывается, даже заправка может стать поводом для соревнования. Шарлотта — воплощение всего, от чего, как нравится думать Брай, они с Джеком спасли Элизабет. Шарлотта возглавляет отдел по работе с персоналом в большой корпорации, о которой Брай никогда не слышала. После развода живет в Челси с двумя детьми, которые, просыпаясь по ночам, привыкли звать няню, а не маму. Брай пытается забыть о Шарлотте и вместо нее представить, что происходит сейчас по соседству, где белые ноги обвились вокруг бронзового торса.

— Значит, и твой скоро наступит? — спрашивает Шарлотта, крепко закручивая крышку на банке с соусом, который она использует для заправки.

— Мой что, прости? — Брай неохотно поворачивается обратно к Шарлотте.

Та закатывает глаза.

— Твой день рождения, Брай. Сорок лет. Эш собирается закатить вечеринку? Я бы хотела прийти.

— А… я… Ну, я вообще-то не люблю вечеринки, так что…

— Что? — Шарлотта начинает трясти банку. — Ну ты и зануда! — восклицает она.

С тех пор как Брай вышла за Эша и неожиданно разбогатела, Шарлотта уделяет ей гораздо больше внимания, чем прежде. Иногда пишет ей сообщения, даже пригласила недавно на свой день рождения, но Брай решительно отказалась идти, несмотря на уговоры Элизабет.

Пока Шарлотта болтает о «грандиозной» вечеринке, викторианское стекло во входной двери дребезжит — кто-то незнакомый с этими старыми домами слишком сильно хлопает дверью.

Вот и повод сбежать.

— Прости, Шарлотта, я не знала, что мы ждем кого-то еще…

Брай быстро выходит в прихожую и видит женщину из соседнего дома. Полы ее шелкового халата развеваются, и она кажется невесомой, плывущей по воздуху.

— Здравствуйте, — говорит она, — я Розалин.

На мгновение Брай кажется, что она пришла, чтобы потребовать от нее не лезть в чужую жизнь и перестать за ней шпионить, но затем замечает в руках у Розалин бутылку красного вина. Она пришла на вечеринку.

— Меня пригласила Элизабет. Надеюсь, все в порядке?

Брай качает головой.

Прошу прощения, я что-то задумалась. Я… я Брайони. Брай.

— Нет… В смысле, да! Отлично!

Она протягивает Розалин руку. Та просто держит ее, не тряся вверх и вниз. От новой соседки исходит тепло, она наклоняется и целует Брай в обе щеки. Она пахнет лимоном и еще слегка — или Брай просто кажется? — будоражащим ароматом секса.

Все еще держа Брай за руку, Розалин спрашивает:

— Это не вас мы с Рэйфом видели в то утром, когда приехали на фургоне?

Розалин отпускает руку Брай.

— Ах да, простите, я не подошла поздороваться. Мне нужно было отвести дочку в школу — в дошкольную группу, ей только четыре, — так что мы немного спешили.

— Не переживайте! Мы тоже были поглощены своими делами.

Брай столько всего хотела бы спросить, но лишь произносит:

— Ну-у, да. Вы выглядели занятыми.

Розалин улыбается, а Брай краснеет. В этой женщине есть что-то притягательное, и Брай хочется узнать о ней все. Брай тянет к ней так глубоко и неуловимо, что невозможно описать это словами.

— Простите, Розалин, проходите, пожалуйста.

Брай показывает дорогу на кухню, где пунцовая Шарлотта все еще энергично трясет банку со своей заправкой для салата.

— Здравствуйте, — Шарлотта перекладывает банку в левую руку, чтобы протянуть Розалин правую. — Шарлотта.

Руку она держит жестко, пальцы вытянуты как солдаты по стойке «смирно», ноги напряжены и слегка расставлены.

Шарлотта вспыхивает от удивления, когда Розалин целует ее в обе щеки, улыбается и, глядя в глаза, говорит:

— Я Розалин. Мы недавно поселились в соседнем доме.

Шарлотта кивает так, будто она на деловом совещании, и это та самая новость, которую она хотела услышать от подчиненного.

— Вы живете в Фарли, Шарлотта?

Та фыркает и снова начинает трясти заправку.

— Слава богу, нет. Здесь для меня слишком тихо. Но я каждый год приезжаю на барбекю к Элизабет, правда, Брай? Мы старые школьные подруги.

Брай хочет уточнить, что Шарлотта имеет в виду себя и Элизабет, а не себя и Брай, но Розалин уже выходит в сад и знакомится с Джеральдом, который восклицает «Скульпторша!» и тут же начинает говорить на ломаном итальянском. Розалин смеется вместе с ним, будто он ее старый и близкий друг.

Внезапно раздается тонкий визг, а затем громкий плач, и Брай бросается в сад. Она по голосу понимает, что это не Альба, но ей нужно увидеть дочь, чтобы успокоиться. Она с облегчением выдыхает, когда видит, что Альба на другом конце сада ползает под старой скамейкой, притворяясь щенком.

Роу несется по лужайке с Лили на руках. Клемми бежит рядом, пытаясь объяснить, что произошло. Элизабет вскакивает из-за стола и устремляется к Роу и Лили, которая плачет, свернувшись калачиком на руках у мамы. Элизабет сперва смотрит на Клемми — как и Брай, ей нужно убедиться, что ее малышка в безопасности, — а затем на босую ногу Лили. Вопли Лили становятся громче, и Элизабет впереди всех бежит на кухню.

— Аптечка! — кричит Элизабет на всю кухню, вбегает в кладовку и через секунду возвращается с зеленой пластиковой коробкой, как будто собирается играть в доктора.

— Брай, можешь развести для Лили сироп из бузины и достать из холодильника меренгу? Сахар поможет справиться с шоком.

— Да, да, конечно.

Брай, довольная, что у нее есть дело, направляется к кухонному шкафчику за бутылочкой сиропа. Входит Роу с Лили на руках. Лили прячет лицо от всего мира, уткнувшись Роу в шею; Роу что-то шепчет ей на ухо и крепко прижимает ее ножку. Сквозь пальцы капает кровь. Элизабет указывает Роу на стул.

— Что случилось?

Брай не успела заметить, когда к ним присоединилась Розалин — за столом она вместе с Элизабет вскрывает пакетики с антибактериальными салфетками, она уже одна из них.

— Они играли в пиратов, — объясняет Роу. — Клемми оторвала от сарая кусок доски, чтобы они могли отправлять пленников на дно, и бедная Лили наступила на гвоздь — я не заметила, что он торчал в доске.

Лили вопит, когда Роу убирает руку с ноги. Брай гладит Лили по голове, а Элизабет, что-то успокаивающе приговаривая, начинает вытирать дрожащую ножку. Брай ощущает внезапный порыв единения с другими женщинами, этакий момент материнской солидарности: одному из детей больно — и как будто больно всем их детям. Все остальное неважно; вместе они успокоят Лили и помогут ей.

Они быстро останавливают кровотечение; рана маленькая, но глубокая. Они тщательно обрабатывают ее, и Элизабет с помощью Розалин забинтовывает ногу. Элизабет убеждается, что Лили может пошевелить всеми пальцами, и девочка понемногу успокаивается настолько, что между всхлипами может пить сладкий напиток и грызть меренгу. Ее усаживают на диван в детской с еще одной порцией меренги, подкладывают под ногу подушки, и Роу включает ей мультики. Клемми и Альба украдкой разделяют с ней угощение.

Вернувшись на кухню, Элизабет ставит чайник, и Розалин спрашивает у нее:

— Вы врач?

— Кто, я? — Элизабет притворяется удивленной, но Брай видит, что вопрос ей льстит. — Господи, нет, я жутко боюсь крови и вот этого всего.

— А по-моему, вы превосходно справились. Как профессионал.

Элизабет роется в кухонном шкафчике и достает заварочный чайник. Она старается не улыбаться.

— Она закончила столько курсов, что теперь, наверное, знает больше некоторых докторов, — вклинивается Брай. Элизабет скромно качает головой, хотя ее улыбка становится все шире.

— Слишком сильно сказано, — говорит она Брай, а затем вновь обращается к Розалин: — Мне пришлось пройти несколько курсов, вот и все.

И добавляет уже тише:

— Клемми в младенчестве была такой болезненной… Я хотела быть готовой, если дела пойдут совсем плохо. Часто так и случалось…

Роу возвращается из детской, и Элизабет поворачивается к ней:

— Я сделаю тебе чаю.

Роу с благодарностью улыбается, но качает головой:

— Спасибо, но я лучше выпью еще вина.

— О да, конечно, — помолчав, Элизабет выключает чайник. — Я просто подумала, что чай будет лучше, раз ты собираешься садиться за руль.

— А зачем мне за руль?

— Ну, отвезти Лили в больницу, сделать прививку от столбняка.

Элизабет говорит это как что-то очевидное, будто не может поверить, что должна объяснять. Роу отводит глаза, и в наступившей тишине Брай чувствует, как они снова отдаляются друг от друга.

— Она в порядке, Элизабет, ей не нужно в больницу, — говорит Роу, усаживаясь на один из старых дубовых стульев.

Брай передает Роу свой бокал с вином и чувствует на себе взгляд Элизабет, но не смотрит на нее. Элизабет вновь поворачивается к Роу и говорит, слегка прищурив глаза:

— Ей нужно сделать укол против столбняка, Роу. Гвоздь, который проткнул ей ногу, был ржавый и очень старый.

— Элизабет… — мягко вмешивается Брай.

Элизабет переводит глаза на Розалин, ища поддержки, которую не видит от Брай. Но Розалин уже отошла в сторону.

— Если у нее появятся какие-то признаки лихорадки или инфекции, я сразу отвезу ее к Эмме, чтобы она дала Лили гомеопатические препараты.

Элизабет громко выдыхает.

— Люди все еще умирают от столбняка, — вполголоса говорит она.

Ответный взгляд Роу говорит Элизабет: «Заткнись».

— Столбняк не заразен, Элизабет, — говорит она сквозь зубы.

— Я знаю, что не заразен, — Элизабет говорит отрывисто, ее голос становится выше.

— Тогда что ты так распереживалась?

Элизабет качает головой, прежде чем ответить:

— Потому что — веришь ты или нет, Роу, — я забочусь не только о своих детях.

Брай встает из-за стола.

— Ну, все-все, это уже слишком. Элизабет, Роу, конечно же, будет внимательно следить за Лили. Малейший признак заражения — и они сразу поедут к доктору, так ведь, Роу?

Роу делает большой глоток вина и кивает, поднимая руку к небу для пущей убедительности.

— Господи, ну конечно! Я же всегда слежу за ее здоровьем!

К счастью, Роу в этот момент не видит, как скептически приподнимается бровь Элизабет, будто Роу — самая большая лицемерка, которую она видела. Брай кладет руку Роу на плечо, давая понять, что она не одна.

— Слушайте, дети вроде бы довольны, а я еще не доела свой великолепный бургер. Как насчет того, чтобы вернуться к еде? — Розалин говорит так, словно уже присутствовала при подобных сценах и привыкла обезвреживать гранаты, которые женщины швыряют друг в друга.

Наступает хрупкое перемирие. Роу обнимает Элизабет одной рукой и говорит:

— Спасибо за помощь, Элизабет, я очень тебе благодарна.

Элизабет тоже обнимает Роу:

— Без проблем, всегда готова помочь.

Брай замечает, как быстро они прерывают объятие и выходят в сад.

Брай делает себе бургер, берет вино и идет за тот конец стола, где сидит Розалин. Она садится на траву, недалеко от Розалин, занятой своим бургером. Если бы Брай сидела с Роу, она не стала бы брать мясо: препирательства испортили бы ей аппетит. Розалин улыбается, когда замечает Брай, и перекидывает ноги через скамейку, чтобы сидеть лицом к лицу. Брай виновато улыбается:

— Простите, там все вышло как-то напряженно.

Розалин пожимает плечами:

— Вам не нужно извиняться. Бедняжка Лили, ей было очень больно.

— Я насчет спора о том, ехать ли в больницу…

Розалин кивает. Она не могла не заметить этого напряжения, думает Брай, но выражение лица новой соседки остается безучастным. Брай, осмелев от вина, продолжает говорить.

— Просто у Роу и Элизабет разные точки зрения, понимаете, и иногда из-за этого возникают сложности.

— Сложности всегда возникают, когда у людей разные взгляды на воспитание детей. Я запомнила это с тех пор, как у моих друзей были маленькие дети.

— А, так у вас самой нет детей? — Брай пытается говорить беспечно, но у нее не выходит.

— Честно говоря, у меня никогда не было материнских амбиций, как у других женщин. Мне нравятся чужие дети, я обожаю своих племянников, но я никогда не видела себя в роли матери. Так что, когда мои друзья начали активно заводить детей, я уехала в Италию учиться скульптуре.

Розалин отправляет последний кусок бургера в рот и вытирает губы салфеткой.

Бургер Брай застывает на полпути между тарелкой и ртом.

— Вы учились скульптуре в Италии?

Розалин кивает.

— Да, а потом я влюбилась и не могла даже думать об отъезде, поэтому решила остаться и жила недалеко от Флоренции, девятнадцать лет…

Не закончив, Розалин поднимает голову вверх: за спиной у Брай появилась Роу.

— Привет, девочки, вы не против, если я к вам присоединюсь?

«Да еще как против!» — думает Брай, но Роу уже садится, и Брай вынуждена подвинуться, чтобы освободить ей место.

— Как Лили? — спрашивает Розалин, с неподдельной заботой склоняясь к Роу.

— О, она в порядке, очень довольна, что может посмотреть мультики: у нас дома нет телевизора, так что для нее это особое удовольствие, — сообщает она с заметной гордостью в голосе.

«Ага, а как насчет ваших трех айпадов?» — ехидно думает Брай.

— Я, правда, все еще на нервах от всего этого, — Роу озирается, нет ли поблизости Элизабет, и продолжает: — Что вообще Элизабет о себе возомнила? Вся эта ерунда про столбняк! Дичь какая-то. Фуу, Брай, ты что, ешь бургер?!

Роу делает такое лицо, словно от одного слова «бургер» у нее во рту возникает неприятный привкус. Она отодвигается от Брай, а та, стараясь подражать Розалин, не обращает внимания и откусывает еще. Но теперь, в присутствии Роу, мясо отдает кровью, будто оно еще живое. Она бросает оставшуюся половину бургера на тарелку и с трудом проглатывает последний кусок.

— Я вот о чем, — продолжает Роу. — Я знаю, что у нас с Элизабет разные взгляды, и я ее уважаю, серьезно, но я считаю, было бы круто, если бы она отвечала мне тем же и уважала мой выбор: не вкалывать моему ребенку вредные металлы и бесполезные токсины. Понимаете, о чем я?

Роу пристально смотрит на Розалин, которая опускает глаза на свой бокал, а затем говорит:

— Я, конечно, верю в принцип «мой ребенок — мой выбор», но…

— Да! Именно об этом я и говорю: мой ребенок — мой выбор.

Роу улыбается. Она переводит взгляд с Розалин на Брай и обратно:

— Знаете, Стив — это мой партнер — недавно прочитал статью о том, что собираются ввести обязательную прививку от ветряной оспы. От ветрянки, представляете? Это как? Она же вообще не опасна! Конечно, это все ради денег, фармацевтические компании зарабатывают на одной вакцине миллиарды долларов в год.

Громкий крик вырывается из маленького ротика и проносится через весь сад.

— Мама, мамочка! — кричит Альба.

Брай достаточно одного взгляда на свою извивающуюся дочь, чтобы понять, что та вот-вот описается. Или это уже произошло. Она ищет глазами Эша, но тот занят — в очередной раз подливает всем вина.

— Уже иду, Альб! — кричит она в ответ и неохотно поднимается. Улыбается Розалин и на короткое мгновение испытывает вину за то, что завидует свободе этой немолодой женщины.

Роу увозит Лили домой, как только Элизабет заканчивает раскладывать меренги, ягоды и взбитые сливки. Элизабет не просит Роу остаться, а Роу не усердствует с прощальными благодарностями. Брай выносит несколько мисок с пудингом в сад — для Джеральда, Криса и Джейн, которые все еще сидят вместе за одним концом стола. Элизабет садится напротив Брай, рядом с Шарлоттой, а остальные как попало втискиваются за недостаточно большой стол. Брай приятно, что Розалин сидит близко. Все едят сладкое, и некоторое время стоит тишина. Затем Шарлотта обращается к Элизабет — слишком громко, чтобы это можно было принять за личный разговор:

— Что произошло на кухне, когда маленькая девочка поранила ногу? Я хотела зайти, но, судя по звукам, там было небезопасно.

Брай наблюдает, как ее подруга оглядывает присутствующих, проверяя, все ли здесь свои, и, убедившись, что она в безопасности, делает глоток вина и произносит тихим голосом, словно не должна была этого говорить:

— Роу — антипрививочница, она наотрез отказалась везти Лили на укол от столбняка.

— Да ладно! — восклицает Джейн, а остальные охают.

— Да-да, — Элизабет качает головой, — я пыталась поговорить с ней, но она уперлась и все.

Эш под столом убирает руку с колена Брай.

— Так что же, Лили вообще не привита? — Шарлотта, как всегда, говорит слишком громко.

Элизабет собирается ответить, когда Джек, тихий мирный Джек, перебивает свою жену.

— Нет-нет, они делали какие-то прививки, так ведь, Брай?

Лучше бы Джек не втягивал ее в это. Теперь все смотрят на нее и ждут, что она скажет.

— Лили заболела после одной из прививок, не помню после которой. У нее была очень высокая температура, и ничего не помогало. Тогда Роу обратилась за помощью к Эмме — это наш местный гомеопат, — поясняет Брай для Розалин. — Эмма посоветовала ей белладонну, и наутро Лили стало лучше, так что теперь они с опаской относятся к прививкам, но да, мне кажется, большинство из них у Лил есть. Очень вкусная меренга, Элизабет, это из той новой…

Но Элизабет перебивает ее, будто не слышит похвалу:

— Брай, ты забыла упомянуть, что всезнающий Стив прочитал пару постов в соцсетях и решил, что знает больше, чем миллионы экспертов, использующие информацию сотни лет научных исследований.

— Да ладно тебе, Элизабет! Дело же не в…

Но Шарлотта говорит громче, чем Брай:

— Простите, но в моем понимании все, кто не прививает своих детей, — чертовы идиоты и совершенно не заботятся о своей семье. Гигиена и обязательная вакцинация — это единственный путь прогресса, если вам интересно мое мнение.

— Да кому оно интересно, — говорит Брай, но так тихо, что ее слышит только Эш.

За другим концом стола Джейн, повернувшись к Джеральду и Крису, говорит:

— Крис, ты, наверное, слишком молод, чтобы помнить полиомиелит, но мы с Джеральдом знаем, как это было ужасно. В этом проблема молодых — они не помнят…

Брай не слышит продолжения, потому что снова вступает Элизабет:

— Конечно, я бы хотела, чтобы Клем была привита, но наш терапевт, доктор Паркер, сказал, что это слишком рискованно. Вы знаете, он не оставлял практики до семидесяти пяти лет. Сейчас таких великолепных врачей не осталось. Мы доверяли ему во всем, так ведь, Джек?

Джек кивает:

— Да, полностью.

Эш опирается на стол, чтобы встать. Брай чувствует, как от него исходит тяжелый и приторный запах вина, когда он шепчет ей на ухо: «Уже поздно. Пойду соберу Альбу, хорошо?»

Элизабет говорит, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Проблема с антипрививочниками в том, что все они помешаны на теории заговора. Они не лучше, чем эти чокнутые плоскоземельщики. Пожалуй, даже хуже — плоскоземельщики, по крайней мере, не подвергают наших детей опасности.

— Нам пора, — Брай встает чересчур резко, едва не опрокинув тарелку. — Альбе уже пора спать.

Брай посылает всем воздушный поцелуй и обнимает Элизабет, которая тихонько говорит ей на ухо: «Я тебе недавно отправила письмо, прочти его, когда будет время». Уходя, Брай в последний раз бросает взгляд на Розалин и понимает, что та была единственным человеком, кроме Эша, кто не сказал ни слова.

— Серьезно? — укоризненно говорит Брай, когда Эш открывает еще одну бутылку красного. Альба уснула, и они остались на кухне вдвоем.

Эш не обращает внимания, и Брай понимает, что слишком устала, чтобы спорить. Эш потирает лоб, прежде чем заговорить:

— Брай, сегодняшний вечер — это было сплошное мучение.

— Я не хочу обсуждать это сейчас, Эш, ты пьян.

Брай не отказалась бы выпить еще вина, но она должна подавать пример. И она наливает себе воды. Эш не унимается:

— Я не могу больше врать нашим друзьям, Брай, просто не могу.

— Да не вру я им!

— Два года назад она стояла прямо здесь, в этой кухне, и ты сознательно дала ей поверить, что Альба привита.

Брай прекрасно понимает, о чем он говорит. Элизабет пришла выпить кофе и обсудить ремонт в доме Эша и Брай и увидела письмо от врача с напоминанием о прививках Альбы. Она опустила одну руку на письмо, а другую прижала к груди и сказала:

— Какое облегчение, что вы поступаете правильно, Брай. Какое облегчение.

Брай открыла было рот, чтобы ответить, но Элизабет уже пустилась в рассказ о небольшой стычке у школьных ворот с участием родителя, сомневавшегося в необходимости вакцинации, и Брай промолчала. Это было несложно; в конце концов, она уже давно стала профи в сокрытии неудобных эпизодов своей жизни.

Эш делает глоток вина:

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь ты никогда не говорила своей лучшей подруге, что Альба не привита.

— Не смей выставлять меня плохой! Ты даже не пытаешься что-то понять! Элизабет — моя лучшая подруга, она знает, что случилось с моим братом, знает, что из-за вакцины он никогда не сможет говорить, и она никогда не спрашивала меня напрямую, прививаемся мы или нет. Думаешь, почему?

— Потому что она думает, что мы прививаемся. Потому что считает нас разумными и ответственными родителями.

— Чушь собачья. Она не спрашивает, потому что в курсе, что мы не прививаем Альбу. И не будем.

— Эй-эй! Прости, но это ты ее не прививаешь. Меня вообще никто не спрашивал — я же, блин, всего лишь ее отец!

— Хватит, я сейчас не буду с тобой ничего обсуждать: ты пьян и не можешь разумно мыслить.

— Да пошла ты. Лучше проверь свою почту.

Брай закрывает за собой дверь в спальню. Эш поспит сегодня в гостевой комнате. Он так часто спит там в последнее время, что Альба на днях назвала ее «папиной комнатой». Брай падает на кровать и открывает письмо от Элизабет. Она читает его, потом перечитывает, а затем швыряет телефон через всю комнату и тут же хочет, чтобы он опять оказался у нее в руке, чтобы она могла снова и снова кидать его в окно, смотреть, как трескается и разбивается стекло и как разлетается на кусочки ее жизнь.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

— Мой ребенок — мой выбор, мой ребенок — мой выбор!

Слова отдаются в груди, как бой барабана. Каждый раз, когда я скандирую их, они обретают дополнительную мощь и убедительность. Стоящая рядом со мной Софи берет меня за руку. Ее глаза полны слез, но она продолжает размахивать плакатом, к которому прикреплено фото ее сына Себа, а внизу написаны даты его невероятно короткой жизни: 13 мая 2017 года — 8 июня 2018 года. Себ умер через неделю после прививки КПК. В свидетельстве о смерти указано: «синдром внезапной младенческой смерти», но это ложь. Настоящая причина: «смерть от вакцины», как и написано на плакате Софи. Я держу ее за руку. Она называет меня «сестрой по оружию». Я улыбаюсь и сжимаю ее руку.

Вчера в новостях показали фотографию милой девочки в больнице. У меня защемило сердце, но я испытала и злость: где фотографии Себа и сотен других детей и семей, ставших жертвами вакцин? Фил, основатель движения «Свободы от вакцин», отправил нашей группе сообщение в чате после того, как увидел это фото. Сейчас нас уже больше сотни, и каждый день Фил добавляет новых людей. Он написал, что история повторяется: мы — храброе меньшинство, которое прокладывает путь к лучшему будущему. Подумайте обо всех храбрецах, которые сражались против рабства, о суфражистках и всяких активистах — разве над ними не смеялись, не называли тупыми, опасными и заблуждающимися, как и нас? Мы — творцы нового этапа истории, искатели истины; мы — Давид, поднявшийся против Голиафа. Вот что сказал Фил.

Слышатся возгласы, когда рядом с нашей группой останавливается черная машина и двое полицейских протискиваются к обочине. Они вытягивают руки, чтобы мы не подходили слишком близко. Вчера один из новых членов группы бросил в отца той девочки яйцо, попал ему в руку. Фил сказал нам, что это не должно повториться, а новенький пробормотал, что бросил бы чего похуже — что-нибудь ядовитое, — если бы смог достать. Я чувствую облегчение, что сегодня он не с нами.

Мы начинаем кричать громче, когда родители маленькой девочки проходят мимо. Они не смотрят по сторонам, только вперед. Лица у них худые, серые, ничего общего с фотографиями здоровой радостной семьи, которые тиражирует пресса. Как только мать и отец исчезают внутри, Фил встает на перевернутое ведро, рядом с ним его дети в футболках «Жить или умереть — решать родителям». Он вскидывает кулак вверх и отбивает новый ритм — «Свободу от прививок! Свободу от прививок!» Софи отпускает мою руку, чтобы поднимать свою в такт с Филом, скандировать вместе с ним. Интересно, Фил — тоже ее «брат по оружию»? Надеюсь, что так. Тогда и мы с ним были бы братом и сестрой. Я начинаю любить свою новую семью.

10 июля 2019 года

По дороге в дом-интернат «Рябины», где живет ее дядя Мэтти, Альба смотрит в окно машины. Сегодня Мэтти исполняется сорок два, и Альба, которая очень серьезно относится к дням рождения, надела пышную голубую балетную пачку, шерстяные колготки в разноцветную полоску и маску Бэтмена, которая раньше принадлежала Брэну, сыну Эша.

«Супергерой в поисках самовыражения», — сказал Эш утром, целуя Альбу на прощание. Брай и Эш не поцеловались. После барбекю они не разговаривали друг с другом, за исключением того неприятного диалога за кофе, пока Альба была занята раскраской.

— Ты прочитала письмо Элизабет? — спросил Эш.

— Да, я прочитала ее гребаное письмо.

Вот и все, что было сказано на этот счет.

Брай чувствует облегчение от того, что сегодня Эш не едет с ними навещать ее старшего брата. Они вместе ездили к Мэтти лишь однажды, еще до свадьбы. Больше Брай не предлагала Эшу присоединиться. Одного визита было достаточно, чтобы понять: ей куда больнее видеть, как Эшу неловко и страшно рядом с Мэтти, чем держать их на расстоянии друг от друга, как актеров, у которых в пьесе нет ни одной общей сцены. С Элизабет то же самое — ее лучшая подруга никогда не видела ее брата. Несколько лет назад Элизабет спросила, может ли она встретиться с ним, и Брай решительно пресекла эту попытку, так что больше Элизабет и не спрашивала. Элизабет пару раз виделась с родителями Брай — на свадьбе Брай и Эша и на крестинах Альбы, — когда все старались вести себя как подобает и говорить только о хорошем (например, о любви и детях), а не о чем-то взрывоопасном. Для Брай единственный способ сохранять мир — это держать Элизабет и свою мать подальше друг от друга.

Эш, вероятно, испытывавший вину за то, что вел себя как пьяный придурок, или за то, что не поехал с ними сегодня, в последние дни взял на себя большую часть забот о дочери — рвался купать ее и укладывать спать, одевал по утрам, настаивал, чтобы Брай чаще ходила на йогу и обедала с друзьями.

— У дяди Мэтти нету жены или мужа.

По дороге Альба притворяется, что сообщает Брай новые факты, но на самом деле задает утверждающие вопросы, чтобы побольше узнать о своем странном дяде.

— Нету, — соглашается Брай, притормаживая на кольцевой развязке.

— Дядя Мэтти должен жить в больнице, чтобы о нем заботились и давали специальные лекалства.

Брай смотрит в зеркало заднего обзора на дочь, которая повернулась к матери в ожидании ответа — правды.

— Ну, это не совсем больница. Это специальный дом, где люди, такие как дядя Мэтти, живут вместе.

Альба с понимающим видом кивает и помахивает руками в воздухе, добавляя:

— И они все длузья.

Брай улыбается дочери в зеркало и говорит:

— Да, дорогая, они все друзья.

Говорить неправду всегда легко, когда речь идет о Мэтти. Вместе с родителями и младшей сестрой Джесси Брай всю жизнь притворяется, будто она верит, что ее брат, у которого крайняя степень аутизма и который совсем не говорит, в порядке и даже по-своему счастлив. Но его непробиваемое молчание — загадка для Брай и трагедия для ее родителей. Она поняла, что единственный способ немного облегчить их страдания — это притворяться, что все в порядке. Этим они все и занимаются.

Мэтти живет в интернате с шестнадцати лет, после того случая, когда он при помощи подушки пытался заставить Джесси, которой тогда было шесть, перестать плакать. Джесси тогда чуть не умерла, и социальная служба предложила Саре, их маме, выбор: либо Мэтти назначают специальный уход, либо ее дочерей отправляют в приемные семьи. Как сказала Сара, выбора у нее не было.

Социальные службы не знали, что четырнадцатилетняя Брай уже давно размышляла, как бы избавиться от брата. К Брай никто никогда не приходил в гости, потому что Мэтти страдал жутким недержанием, а Сара не надевала на него подгузники, потому что считала это унизительным. Брай не могла допустить такого позора, чтобы кто-то из ее друзей обнаружил теплое дерьмо на полу в их прихожей; травля в школе усилилась бы тысячекратно. Кроме всего прочего, для Мэтти было обычным делом засунуть руки в штаны и мастурбировать, если ему приспичило, — не важно, где они все при этом были, в супермаркете или дома за столом. Насилие тоже было проблемой. Мэтти начинал размахивать руками и молотить кулаками, если кто-то нарушал порядок или правила, которые были ведомы только ему. Руки Сары всегда были в синяках. Но все это было мелочью по сравнению с тем, что Брай постоянно ощущала: родители были прежде всего его родителями, и уж только потом — ее. Никто не скандировал ее имя на соревнованиях по нетболу и не аплодировал ей на школьных спектаклях. С девяти лет она сама ездила в школу на автобусе, потому что Мэтти ненавидел все, у чего были колеса; по той же причине они никогда не ездили вместе в отпуск. Брай казалось, что вся ее семья была недееспособной. За всю жизнь старший брат не сказал Брай ни слова, ни разу не обнял и не рассмешил ее. Она знала, знала, что это не его вина, но все равно ужасно хотела, чтобы он был другим.

Въехав на парковку, Брай замечает родителей, которые сидят в своем двадцатилетнем «Фольксвагене-Гольф». Она чувствует, как в животе у нее все сжимается и холодным камнем опускается вниз. Пока она паркуется, родители выходят из машины. Папа держит свою деревянную палку, а также два наполненных гелием шара — с цифрой 4 и с цифрой 2 — и коробку, завернутую в блестящую синюю бумагу. Мэтти нравится все блестящее. Сара по случаю праздника накрасилась и надела светло-серое хлопчатобумажное платье. Она поправляет на шее ярко-красный шарф и с широкой улыбкой разводит в стороны руки, чтобы обнять старшую дочь и внучку.

— Привет, милая.

Брай обнимает Сару, от нее пахнет дымом и чем-то сладким. Брай ощущает напряжение, сковывающее худое тело Сары. Это постоянное пульсирующее напряжение всегда там. Сорок два года борьбы со своей виной, сорок два года самоотверженной мучительной любви. Альба тут же забирается дедушке на руки и выдергивает один из шариков из его большой руки.

— Дай.

— Хм-м, а волшебное слово? — Брай кладет дочери на плечо руку, чтобы угомонить ее.

— Ай, мам! — восклицает Альба, сбрасывая руку Брай со своего неожиданно чувствительного плеча, в то время как Брай целует отца в морщинистую щеку.

— Привет, пап.

Дэвиду, отцу Брай, семьдесят четыре, он все еще работает бухгалтером на полставки. Брай знает: родители переживают о том, что станет с Мэтти после их смерти. Ей нужно будет поговорить с Эшем, набраться храбрости и попросить его взять на себя расходы, связанные с Мэтти, — ведь ее отцу пора на пенсию. Сара берет дочь за руку и, выдохнув, спрашивает:

— Ну что, готовы?

Брай улыбается, сжимает руку матери и отвечает:

— Да, мы очень ждали встречи с ним, правда, Альба?

К осадочной породе их лжи добавляется еще один слой.

Виктория, одна из сиделок Мэтти, встречает их возле комнаты для посетителей, где Мэтти уже сидит, скрючившись в кресле. На подлокотниках видны следы укусов. Пряди темных волос торчат из-под защитного шлема, который надевают на Мэтти, чтобы он себя не покалечил.

— Игроки в регби носят такие же, — с гордостью сообщает Виктория.

Она улыбается Мэтти, который раскачивается взад и вперед и, кажется, смотрит во все стороны, но только не на свою семью. Альба ерзает на колене у Дэвида, Брай усаживается на кушетку между родителями, снова чувствуя себя четырнадцатилетней.

— С днем рождения, дорогой, — говорит Сара.

Брай видит, что матери не терпится погладить Мэтти по плечу, но Сара знает: еще слишком рано, это напугает его. Поэтому она складывает руки на груди, чтобы не размахивать ими.

По дедушкиному наущению Альба предлагает Мэтти один из шариков.

— Делжи, — говорит она, протягивая к нему пухлую ручку.

Мэтти в недоумении смотрит на нее пустым взглядом. Он не обращает внимания на шарик, который тихо стукается о потолок, и начинает кричать и колотить кулаком по шлему. Альба прячется на коленях у матери. Сара машинально подается вперед, чтобы помочь, но Виктория уже успокоила Мэтти, вручив ему цифровой радиоприемник, на котором он полностью сосредотачивается, высунув язык и довольно ворча. Следующие двадцать минут Сара, Дэвид и Брай изо всех сил стараются непринужденно болтать.

— А что происходило в это время сорок два года назад, а, Сара? Мы уже приехали в больницу? — спрашивает Дэвид.

За этим предсказуемо следует вечный спор о том, какой ребенок родился в какое время суток. Брай, как всегда, старается весело улыбаться, но у нее словно гиря на сердце.

— Нет-нет, это была Брай, а не Мэтти, она родилась в три часа ночи, вот почему она до сих пор сова, — говорит Сара, улыбаясь тому, как хорошо она знает свою дочь.

Брай и не думает ее поправлять: она уже много месяцев не ложится позже двенадцати.

В какой-то момент Альба придвигается к Мэтти, который выпрямил руку и положил ее на подлокотник кресла. Она смотрит ему в лицо и спрашивает:

— Хочешь поделжаться за луки, дядя Мэтти?

Но прежде, чем Альба успевает ухватиться пухлой ручкой за крупную ладонь своего дяди, Брай вскакивает и оттаскивает дочь в сторону. Она слишком хорошо знает, как резко Мэтти может сорваться.

Вскоре Альбе становится скучно, и она начинает рыбкой извиваться у Брай на коленях. Дэвид уводит ее на поиски тарелок, салфеток и ножа для праздничного торта, который Сара испекла вчера вечером. Виктория наклоняется к Мэтти и спрашивает:

— Мэтью, мама сейчас причешет тебя, правда, здорово?

Она медленно снимает с него шлем. Мэтти не отрывает глаз от радио, делая вид, что ничего не происходит. Когда его спрашивают во второй раз, он все же дергает пальцем в направлении собственной макушки — иного одобрения Саре и не нужно. Она медленно достает из сумочки детскую расческу с мягкими щетинками и аккуратно придвигается к сыну. Волосы у Мэтти длинные, до плеч, — их не стригут коротко, потому что процедура причесывания его успокаивает. У него такие же шелковистые каштановые волосы, как у Брай, Джесси и Альбы, — единственный намек на родство. Когда Сара мягко кладет заботливую материнскую руку на голову сыну, она улыбается ему так, словно любить его — это самое простое на свете. Брай задумывается: стала бы она, смогла бы она так же беззаветно заботиться о дочери, если бы Альба утратила все, что делает ее Альбой? Ответ — «я не знаю» — пугает едва ли не больше, чем гипотетический вопрос.

Так они и сидят втроем, в молчании. Брай и Сара наблюдают, как расческа плавно скользит по волосам Мэтти, придавая им блеск, в то время как лицо Мэтти не выражает ничего. Несколько минут он остается спокоен, и Сара поворачивается к Брай, чтобы вполголоса спросить:

— Ты уже говорила с Джесси?

Брай кладет ногу на ногу и скрещивает руки на груди.

— Да, мам, но недолго, я не хотела ее грузить.

— Она сказала, приходили ли уже письма из приемной врача? Они станут на нее давить, если она до сих пор не записалась на прием.

Сара умудряется говорить мягко, продолжая ритмичные движения, чтобы не потревожить Мэтти. Неужели она спланировала весь этот разговор?

— Давай поговорим об этом позже, мама…

— Нет-нет, дорогая, нужно обсудить это сейчас, Альба и папа скоро вернутся.

Сара закончила причесывать Мэтти, и он снова возится с радио. Иногда Брай завидует его отрешенности. Сара поворачивается к Брай.

— Она не хочет говорить со мной об этом, Брай. Она моложе тебя и не понимает, насколько это важно, не понимает, почему я не могу просто сидеть и молчать. Я не могу и не буду подвергать риску своих внучек, я не позволю, чтобы вы прошли через то же, что и мы с папой.

«Не только вы с папой», — думает Брай, но ей тут же становится стыдно.

— Она ведь так не сделает, Брай? Скажи мне, что она не поведет Коко на уколы.

Сара, как и подруги Брай Эмма и Роу, предпочитает более агрессивное слово «укол», а не «прививка» или «вакцинация».

Брай нечем обнадежить мать, поэтому она просто обнимает ее. Она знает, что часть ее матери навсегда осталась в лете 1978 года, когда Мэтти, здоровому шустрому малышу тринадцати месяцев от роду, сделали прививку от кори, и часть ее сына умерла. Сара выскальзывает из объятий; она не из тех, кого можно задобрить таким образом.

— Ты должна сказать ей, что инъекции частиц вирусов и бактерий не создают такой же иммунитет, как в природе…

— Я знаю, мама.

— У некоторых людей они вызывают аномальную иммунную реакцию — как у твоего брата и, очень вероятно, у Альбы и маленькой Коко, — которая приводит к неврологической дисфункции. И я говорю не просто про аутизм, Брай, я говорю про длительный иммунный сбой, когнитивные нарушения, рак и другие вещи, которые могут проявиться уже в подростковом возрасте. По какой-то причине наша семья плохо переносит уколы. Вспомни тетю Лу с ее астмой или моего бедного папу с болезнью Крона. И то и другое явно из-за вакцин.

— Да, мама.

Брай не хочет показаться черствой, но она уже сотни раз слышала все эти истории. Она не желает слушать их снова, тем более сейчас, когда они сидят и смотрят на то, что осталось от ее брата.

— Смотли, мама! Шоколад!

Альба обгоняет дедушку и радостно пританцовывает с куском шоколадного торта на блюдце. На щеке у нее уже красуется коричневое пятно. Увидев дочь, Брай с облегчением отворачивается от руин своего детства и на некоторое время оставляет их позади.

По пути домой Альба ведет себя непривычно тихо. Она даже не сопротивляется, когда Эш несет ее наверх принять ванну, а просто вяло висит у него на руках. Из ванной комнаты не доносится обычного смеха и болтовни. Брай поднимается наверх, когда Эш закутывает дочку в полотенце, и видит, как на глазах у той выступают слезы. Эш молча отходит в сторону — он знает, что Брай нужно обнять Альбу и поцеловать ее милую мокрую макушку. Это, отмечает Брай, он понимает. Альба сворачивается в позу эмбриона и изо всех сил прижимается к маме. Когда проходит острый приступ горя, а рыдания сменяются лишь редкими всхлипами, Брай, не переставая качать и целовать дочку, шепчет:

— Я здесь, моя любимая, я здесь. Тебе плохо?

Альба устраивается у Брай на груди, ненадолго закрывает покрасневшие глаза, словно прислушиваясь к себе, и качает головой. Она пристально смотрит на Брай и говорит:

— Когда мы были у дяди Мэтти на дне лождения…

— Да, моя хорошая? — Брай заправляет темный мокрый локон ей за ухо.

— Я сплосила дедушку, почему дядя Мэтти должен жить в этом месте, котолое как больница с длузьями.

Холодный камень в животе у Брай переворачивается. Она слышит, как сзади переминается Эш, но все же кивает, побуждая Альбу говорить дальше.

— Он сказал, когда дядя Мэтти был маленький, ему сделали укол, и ему стало плохо, очень плохо. Дедушка сказал, что после укола маленький Мэтти заболел и совсем забыл, как ходить и как говолить.

Альба тяжело вздыхает, и ее худенькие плечи трясутся. Она смотрит на Эша и качает головой.

— Дедушка сказал, что бабушка не лазлешит делать уколы мне и маленькой Коко, чтобы мы не заболели, как дядя Мэтти.

Она качает головой, и на глаза снова наворачиваются слезы.

Сзади слышно, как Эш бормочет:

— Твою ж мать, Дэвид.

Чувствуя, как у нее самой начинает щипать глаза, Брай пытается снова обнять Альбу, но на этот раз та сопротивляется и не хочет, чтобы ее держали. Она серьезно смотрит на Брай карими миндалевидными глазами, качает головой и говорит:

— Мама, я не хочу быть как дядя Мэтти.

Брай гладит ее по лицу и уже не пытается сдержать слезы. Она прижимает Альбу к себе и шепчет ей на ухо обещания спасти и защитить их обеих, обещания, которые не сумеет сдержать.

Когда Альба засыпает, Брай медленно спускается по лестнице, мимо сделанных профессиональным фотографом черно-белых снимков, где они втроем улыбаются и выглядят просто безупречно. Она входит на просторную кухню. Брай удивляется, увидев Эша, сидящего на застекленной веранде, спиной к двери, за столом на восемь человек. Когда они покупали этот стол, Брай мечтала, что будет принимать за ужином гостей, и все восемь мест будут заняты интересными людьми, но мечта так и не осуществилась. Она думала, что этот дом с его мраморными столешницами и теплыми полами превратит ее в умелую хозяйку, больше похожую на Элизабет, чем на Брай, но и этого тоже не произошло.

Эш не поворачивается к ней, когда она входит на кухню.

— Чаю? — спрашивает она, но он качает головой.

Она знала, что он откажется. На столе стоит бутылка вина.

Брай ставит чашку с чаем на стол и садится напротив мужа, подтянув колени к груди. Такое ощущение, что спор, который сейчас разгорится, уже расписан по ролям. Им нужно просто произнести свои реплики. Брай начинает.

— Папе не следовало говорить ей это. Я попрошу его извиниться.

Эш, до сих пор сидевший совершенно неподвижно, качает головой. Это новая тактика. Раньше он потребовал бы извинений, проклял бы родителей Брай за то, что они вечно лезут в их жизнь. Вместо этого он щиплет себя за бороду и медленно поворачивается, чтобы посмотреть на жену.

— Помнишь, как было, когда Альба родилась?

Она была розовая и громко кричала, возмущаясь шокирующим фактом своего появления на свет, однако, взяв грудь, тут же смирилась с происходящим.

— Конечно.

— Помнишь, как пришла медсестра, чтобы ввести ей витамин, буквально через несколько часов после рождения?

Брайони не понимает, к чему он клонит, но кивает:

— Да, витамин К.

— Точно, я еще помню, что это было похоже на название сухих завтраков, — он делает глоток вина. — И вот та толстая медсестра подошла к Альбе и сказала, что пора сделать ей инъекцию. А ты взяла Альбу на руки, затрясла головой и сказала: «Ни хрена подобного». Ты выглядела скорее устрашающей, чем испуганной, ты была как львица.

Брай улыбается:

— Я потом ужасно переживала — это был первый раз, когда Альба услышала плохое слово.

Эш кивает:

— У медсестры не было никаких шансов. Помнишь? Она просто ушла.

Это был чистый инстинкт: игла представлялась токсичным миром, который хочет проникнуть в кровь ее идеальной дочери, и только Брай могла его остановить. Эш продолжает говорить:

— Я так любил тебя в тот момент. Если честно, я не хотел, чтобы Альбе делали укол, мысль об этом была невыносима, но у меня не хватило мужества сказать «нет». А у тебя хватило, и я просто безумно тебя за это любил.

Брай снова улыбается и думает, что хотела бы всегда говорить с ним о прошлом, где Эш безумно ее любит.

— Я помню, как подумал: вот что значит быть матерью, и меня накрыло чувство, что у нас с Альбой есть ты, чтобы о нас заботиться, и я знал, что мы будем в безопасности.

— Боже, Эш…

Брай хочет броситься к мужу и упасть в его объятия в благодарность за то, что он видит и понимает ее. Но затем Эш внезапно отводит взгляд от ее лица, и Брай начинает готовиться к нападению.

— Затем львица появилась снова, когда я упомянул о прививках, которые делают на восьмой неделе.

Брай открывает огонь:

— Гепатит Б передается половым путем, это же полная дичь — прививать маленьких детей…

Эш повышает голос.

— Я знаю, Брай, знаю. А недавно мне позвонил врач, насчет КПК.

Брай замолкает и глубоко вздыхает. Она кладет руки на стол ладонями вниз и не отрываясь смотрит на них.

— Ты знаешь, что я никогда не разрешу сделать ей КПК.

— Проблемы твоего брата не из-за вакцины, Брай, — Эш говорит настолько мягко, насколько ему позволяет раздражение. — Исследования одно за другим показывают: нет никакой связи между прививками и аутизмом.

Он пытается заглянуть Брай в глаза, но теперь уже она избегает его взгляда.

— Однажды ты спросил, почему я никогда не рассказываю о своем раннем детстве. Я тогда не ответила, но ты был прав, я почти не говорю о нем. Знаешь, почему? Потому что это был ад, а я в нем жила.

Брай чувствует облегчение. Она наклоняется к Эшу и хлопает перед ним рукой по столу.

— Знаешь, какое у меня первое воспоминание? Как я успокаиваю маму после того, как Мэтти ударил ее по лицу. А второе воспоминание? Как Мэтти ударил меня по лицу. Его «проблемы», как ты их называешь, были и моими проблемами, и знаешь, что хуже всего? Я не могу жаловаться, потому что это мерзко и эгоистично.

Брай даже не поняла, в какой момент разрыдалась яростными горючими слезами. Накопилось столько всего, о чем она никогда никому не рассказывала. Она не может рассказать ему, что никогда не любила брата — во всяком случае так, как она любит Джесси, — и винит себя за это. Всегда виновата она, а не он.

Она тянется к бокалу Эша и допивает вино. Она хочет, чтобы он встал и обнял ее. Но он накрывает ее ладонь своей. Хотя бы так.

— На барбекю Розалин сказала одну вещь, которая все расставила по местам. Она сказала, что верит в принцип «мой ребенок — мой выбор». Я и раньше слышала эту фразу, но тут будто впервые осознала, что она значит, понимаешь? Что там, где есть риск, должен быть и выбор.

Эш сжимает ее руку и мягко говорит:

— Да, но как же Элизабет и Джек? У них ведь нет выбора. Им приходится полагаться на то, что другие выберут правильную сторону, чтобы Клемми была в безопасности.

Брай отнимает руку.

— Я бы сказала, что Клемми вполне в безопасности…

Эш перебивает ее:

— Слушай, Брай, я очень сочувствую Мэтти и твоей семье. Обвиняй жизнь, злись на ее непредсказуемость и несправедливость, но не прибегай к непроверенным данным, не вали все на вакцины, когда уже давно доказано, что они безопасны.

Брай качает головой.

— Это полная чушь, все не так однозначно. У некоторых людей возникает побочная реакция с самыми серьезными последствиями, меняющими всю их жизнь.

— Ты говоришь, как твоя мать.

Брай вздрагивает, будто ее ударили.

— Ну и отлично, потому что она знает обо всем этом больше тебя.

— Она мать, Брай, мать, которая хочет найти виноватых в том, что ее сын болен.

Брай снова наклоняется вперед и тычет пальцем в стол.

— Через несколько часов после инъекции у Мэтти поднялась температура, а двенадцать часов спустя он не смог ходить, и это произошло не только с нами, это произошло с тысячами других семей, Эш, с тысячами.

— Слушай, мы теряем самообладание, когда начинаем…

— Я никогда, никогда…

— Я возил ее, Брай… Я возил Альбу на прививку.

Мир вокруг Брай сначала застывает, а затем взрывается.

— Что-о-о?!

Эш на мгновение опускает глаза, затем кладет руки обратно на стол и смотрит прямо на жену.

— От менингита и пневмонии.

— Нет, нет, — Брай мотает головой.

Да он издевается; это слишком низко, даже для Эша. Он явно издевается.

— Когда мы были у Чемберленов, я прочитал статью про парня, Марка Кленси… Его маленькая дочь умерла от менингита…

Она встает из-за стола, все еще качая головой из стороны в сторону. Эш подходит к ней.

— Я его знаю, Брай, мы вместе работали. А на пробежке на прошлой неделе Джек начал говорить о том, что Клемми нельзя…

Брай хочет зарычать, она хочет впиться ногтями ему в лицо, но вместо этого она отворачивается, бежит наверх и захлопывает за собой дверь спальни. Крик раздирает ее изнутри, она думает о маме. Брай сворачивается на ковре, охваченная страхом, когда осознает весь ужас своего положения. Она не львица. Она нарушила одно-единственное обещание, которое дала матери и дочери.

Она не справилась.

12 июля 2019 года

Прибирая на кухне, Элизабет всякий раз думает: это все равно что наносить макияж тому, кто уже слишком стар, чтобы беспокоиться о своей внешности. Но она все равно делает это каждое утро пятницы. Стыдно признаться, но в глубине души ей нравится скрести пол, стоя на четвереньках. Нравится бесхитростность этого занятия, и она готова простить мужу и детям грязную обувь, разбросанные детальки «Лего» и наклейки, когда ради своей семьи она приводит все в порядок. Они ничего не заметят, но есть множество вещей, о которых дети не знают и не должны знать.

Закончив, она наливает себе кофе и открывает на кухонном столе ноутбук. Шарлотта отправила ей информацию о перелете и бронь в отеле для поездки в Корнуолл на следующей неделе, сразу после дня рождения Клемми. Не лучшее время — но за все платит Шарлотта, поэтому Элизабет неудобно просить перенести поездку. Элизабет отвечает: «Жду с нетерпением! Целую». Господи, хорошо бы когда-нибудь самой сделать приятное подруге, а не быть постоянным объектом чужой благотворительности. Нужно будет еще раз поговорить с Джеком; он должен потребовать прибавки. Она не хочет, чтобы, когда ее дети станут подростками, они искали в диване завалявшуюся мелочь или клянчили у приятелей в долг. Надо все взять в свои руки. У Джека немало достоинств, но он не умеет проявлять инициативу и делать карьеру; придется этим заняться Элизабет — как всегда.

Она открывает письмо от Аманды, мамы одной из подружек Клемми. Она пишет, что очень ждет вечеринки, бла-бла-бла. Элизабет обнаруживает необходимую ей информацию во втором абзаце:

Конечно! Я очень тебя понимаю и хочу, чтобы ты знала, что я бы вела себя точно так же, если бы Май нельзя было вакцинировать. Но у нее есть все прививки.

Элизабет открывает файл «Вечеринка Клемми» и ставит галочку напротив имени Май в столбце «Вак.?». Она смотрит на таблицу. Из двадцати шести ответили девятнадцать, все подтвердили, что их дети привиты. Оставшимся семи — среди них, конечно, Роу и Брай — она напишет еще раз, просто чтобы напомнить. Было бы славно, если бы Роу поняла это так, как на то и рассчитывает Элизабет — как отличный повод держаться подальше от них и их дочери.

Но Брай… да, с Брай все всегда иначе. То, как она успокаивала Роу на барбекю, когда Лил поранила ногу, то, что теперь она не отвечает на письмо, — все это не давало Элизабет покоя. Хотя сами по себе эти два факта не повод для беспокойства — Брай внимательна к другим, а вот на письма отвечать не любит, — но Элизабет пугает то, как она замолкает всякий раз, когда речь заходит о вакцинации. Точно так же ее пугают пьяные водители или всякие извращенцы в интернете. Она надеется, что этот страх так и останется смутным и никогда не воплотится, и ей не придется столкнуться с ним при свете дня. Иногда по ночам она сомневается, паникует и старается припомнить, когда Брай прямо говорила, что Альба привита. Она почти уверена, что это было пару лет назад, когда она пришла в дом номер девять посмотреть на проект перепланировки. Но сейчас ей нужно новое подтверждение: Альба уже ходит в «Неттлстоун», и девочки проводят вместе много времени.

Более того, пару недель назад она ходила к семейному врачу, когда у Чарли была эта жуткая ушная инфекция, и доктор сказал, что уровень вакцинации падает как по стране, так и в их регионе. Сейчас, особенно в Фарли, он уже ниже уровня, необходимого для формирования коллективного иммунитета. Элизабет, разумеется, в курсе про Мэтти, и знает, что Брай сознательно ограждает ее от общения со своей семьей. Элизабет почти уверена: все потому, что у Сары странные представления о болезни Мэтти, и Элизабет вряд ли сможет просто улыбаться, вежливо слушать и пропускать все мимо ушей, как это делают остальные. Брай никогда особо не распространялась о Мэтти. С годами Элизабет приняла тот факт, что подруге больно говорить о брате и о его влиянии на жизнь семьи и самой Брай. Но все это, да еще и статья Марка Кленси, стало последней каплей. Элизабет больше не может игнорировать ситуацию, она должна поставить вопрос ребром. Элизабет любит Брай, но Клемми она любит больше. Все просто.

Кроме того, Брай точно не захочет рисковать дружбой с Элизабет из-за всего этого. Если Эш еще не заставил ее образумиться и привить Альбу, то Элизабет сама это сделает.

На кухонный стол садится божья коровка. Элизабет недолго наблюдает, как та ползет к ней на своих изогнутых, но крепких ножках, а затем ловит ее и идет к дверям, чтобы выпустить в сад. Клемми бы одобрила. Однако, открыв застекленную дверь, она замечает на петлях целую кучу маленьких красных спинок, взгромоздившихся друг на друга. В таком количестве они выглядят неожиданно пугающе, как будто медленно и настойчиво стремятся проникнуть в дом. Божьи коровки отделяются друг от друга, расползаясь красной сыпью по чистой кухне. Откуда они, блин, взялись? Когда она закрывает двери, под ногами что-то громко хрустит, и Элизабет уже собирается взять пылесос, чтобы убрать раздавленные красные останки, но тут на столе начинает звонить телефон. На экране высвечивается имя Брай.

— Хай, Брай, — Элизабет старается подчеркнуть рифму, она уже много лет так отвечает Брай, — я как раз собиралась писать тебе.

— Привет.

Подруга едва начала говорить, а Элизабет уже по голосу чувствует: что-то не так.

— Что случилось? — спрашивает Элизабет, забыв о божьих коровках и даже о том, зачем она хотела поговорить с Брай.

— Да ничего, все нормально, просто настроения нет.

— Хочешь зайти?

— Нет-нет, все в порядке, Эмма придет на чай. Я уже думала все отменить, но мы договорились сто лет назад, и она уже едет, — Брай делает паузу. — Ну, то есть, если хочешь, можешь к нам присоединиться.

Но Элизабет хочется побыть с Брай, а не с Брай и занудной гомеопаткой. У нее и так с утра дел по горло, чтобы еще сидеть и выслушивать, как Эмма вещает про каменные круги и силу полной луны.

— О чем ты хотела поговорить? — спрашивает Элизабет, но Брай молчит. Пауза затягивается.

Элизабет подозревает, что Брай по какой-то причине не решается сказать правду, а затем Брай выпаливает:

— Это насчет ребенка.

— Ох, дорогая, это скоро случится, вот увидишь. Нужно просто не терять надежды и не слишком…

— Я знаю, знаю. Просто Джесси все шлет и шлет фотки Коко, это ужасно мило, но знаешь, из-за этого я чувствую себя… ну как-то…

— Да, да, могу себе представить.

С сестрой у Брай всегда были более сложные отношения, чем она готова признать.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? Как все ее поздравляют с тем, что она родила дома. Как мама рассказывает друзьям — идеальные роды, двенадцать часов от начала до конца, родильный бассейн, никаких швов, папа Коко сам принял дочку. А на самом деле у нее даже никакого плана не было, и дома она рожала только потому, что я дала ей наш родильный бассейн.

Сама Брай бассейном так и не воспользовалась. Все закончилось тем, что после трех дней схваток ей сделали кесарево, и все это время Альба шла попкой вниз. Все эти гипнороды, пренатальный массаж, курсы для доул, все, над чем Элизабет потешалась в течение девяти месяцев, — все оказалось зря. Элизабет никак не может понять, зачем нужны так называемые естественные роды. Ты ведь не станешь просить хирурга удалить тебе аппендикс без анестезии, ведь так?

Однако тело Элизабет решило по-своему: дети Элизабет рождались так быстро, что ей не успевали даже дать эпидуральный наркоз, которого она с криком требовала, — так что все три раза роды были невыносимо «естественными». Для Элизабет загадка, как такое «естественное» может быть синонимом «хорошего».

— Я знаю, звучит эгоистично, — говорит Брай ничего не выражающим голосом.

— Ну что ты, звучит разумно. Как будто это я сказала.

Элизабет чувствует себя лучше, услышав смех Брай.

— А ведь и правда.

— Сходим сегодня вечером выпить? — спрашивает Элизабет, понимая, что лучше поговорить с Брай про Альбу и день рождения Клемми с глазу на глаз. — Эш говорил, в «Подвале» подают неплохое красное. Я могла бы зайти за тобой в восемь.

— Да, наверное, я проверю, будет ли Эш дома…

И Элизабет понимает, что никуда они сегодня не пойдут, но не успевает она начать уговаривать Брай, как раздается серия громких резких звуков, отчего стеклянная дверь содрогается, а из яблони с шумом вылетает толстый дикий голубь.

— Подожди, Брай, я тебя не слышу, тут что-то… подожди минутку, — говорит Элизабет в трубку.

Она выходит в сад, и звуки раздаются снова, сливаясь в сплошной механический стон. Он отдается у нее в голове, словно ей сверлят зубы, и она не может пошевелиться.

— Какого черта? — бормочет она, делая несколько шагов в глубь сада, где даже голубое летнее небо, кажется, содрогается от шума. Она слышит, как Брай что-то говорит в телефоне, но не может разобрать слов, так что возвращается на кухню и закрывает за собой дверь.

— Это из соседнего дома — от этой новой женщины, Розалин! — кричит Элизабет в трубку.

— Может быть, она наводит порядок в саду, — говорит Брай с надеждой в голосе. — Мне отсюда не слышно…

Но Элизабет уже не слушает — она несется вверх по лестнице в ванную, распахивает окно и высовывается наружу, чтобы лучше видеть сад Розалин. Вот и она, стоит спиной к Элизабет — в синем комбинезоне, половина лица закрыта защитными очками, которые придерживают собранные в пучок волосы. Обе руки она выставила вперед, как боец кунг-фу, и держит в них тяжелое вращающееся лезвие, а перед ней стоит огромный прямоугольный кусок камня. Элизабет втягивает голову обратно и захлопывает окно.

— Она там, блин, видите ли, скульптурой занимается, — сообщает Элизабет в телефон.

— О-о, круто, — отвечает Брай.

— Нет, не круто, Брай, а ужасно шумно, и она даже не предупредила нас… И вообще-то это опасно.

Брай хохочет.

— Элизабет, ну она же там не мет варит.

Элизабет не слушает Брай, она снова смотрит сквозь стекло. Она видит половину Розалин, лезвие блестит на солнце. Металл визжит, вгрызаясь в камень. Вокруг Розалин вздымается облако пыли, которое украдкой легкий ветерок переносит через стену и оставляет в мире Элизабет. Это гораздо хуже, чем божьи коровки.

— Она вообще о других думает?

— Да ладно тебе, Элизабет, мне кажется, она удивительная! Уверенная, спокойная, и у нее была такая интересная жизнь…

— Ха! Ты так думаешь только потому, что она не хочет детей.

— Элизабет, послушай меня… — голос Брай звучит предостерегающе, но Элизабет уже бежит вниз, перепрыгивая через ступени.

— Я с ней поговорю насчет всего этого, Брай, перезвоню тебе позже.

— Элизабет, прошу, не надо…

Но Элизабет уже отключилась и, еще не зная, что именно она скажет, барабанит в дверь дома номер восемь.

Отсюда шум доносится приглушенно, но Элизабет все равно сомневается, что кто-то внутри может ее услышать. Дверь открывается в тот самый момент, когда она заносит руку, чтобы постучать еще раз. Она непроизвольно делает шаг назад по плиткам викторианского крыльца, когда дверь открывает тот потрясающий мужчина, который приехал с Розалин. Он молодой, ноги босые, белая футболка оттеняет глубокий загар. В руках он держит кружку, словно вышел из рекламы кофе.

— Привет, — говорит он, доброжелательно улыбаясь, точно никуда не спешит и уже привык, что людям нужно время, чтобы прийти в себя.

Ей стоило принять душ и немного накраситься.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает он с сильным итальянским акцентом, но голос у него напевный и нежный, как густые сливки.

Элизабет протягивает руку, выпрямив пальцы; теперь ей есть на чем сфокусировать взгляд.

— Я Элизабет, Элизабет Чемберлен из десятого дома.

— Я Рафаэль, Рэйф, из восьмого дома.

Он держит ее руку так, словно хочет поцеловать, а не пожать. Когда его теплая кожа касается ее руки, это воспринимается как шок, как крошечная супружеская неверность.

— Рад познакомиться, Элизабет, — говорит он, отпуская ее руку и делая глоток кофе. — Хотите зайти?

Он приоткрывает дверь пошире, и Элизабет мельком видит заставленную коробками прихожую и кухонный стол с горой грязных тарелок и стаканов.

— Нет-нет, спасибо.

— Рэйф? — голос Розалин откуда-то из глубины дома звучит как песня.

Рэйф поворачивает свою красивую голову с черными волосами в ту сторону и что-то быстро говорит по-итальянски.

Из прихожей раздаются шаги, и внезапно позади Рэйфа возникает Розалин. Она подняла защитные очки на лоб, и вокруг глаз от них остались круглые следы. Кожа припудрена белой пылью, словно Розалин сама только что вышла из камня.

— О, Элизабет, добрый день! Как ваши дела?

Она улыбается, и, хотя они не касаются друг друга, Элизабет замечает, как Рэйф поворачивается к Розалин, как он стремится быть ближе к ней.

— Хотите зайти? Рэйф только что сварил потрясающий крепкий кофе…

— О, нет-нет-нет, спасибо. Я сегодня уже выпила одну чашку.

Они оба улыбаются, словно не вполне понимают — всего одну чашку за целый день?

Элизабет пытается вспомнить, зачем она здесь? Пожаловаться Розалин на шум и пыль; и на то, что это не по-соседски, а это даже хуже пыли.

Но из-за Рэйфа, и его карих глаз и бронзовой кожи она смущается и чувствует себя занудой.

— Господи, да что с ними такое? — Розалин смахивает с руки Рэйфа божью коровку. — Они повсюду. По-моему, божьи коровки просто прелесть!

— Это не прелесть, а какое-то нашествие, — недовольно замечает Элизабет, когда божья коровка, которую смахнула Розалин, проносится по воздуху, как маленькая заводная игрушка, и садится Элизабет на волосы.

Она пытается вытащить ее, но чересчур старается, и волосы запутываются. Розалин и Рэйф смотрят на нее с терпеливым удивлением. Когда божья коровка падает на плитку, Элизабет хочет растоптать ее, но вместо этого вспоминает, зачем она здесь.

— Я хотела попросить вас… — она видит, что они ждут продолжения. — Я хотела, чтобы вы знали…

Розалин мягко кивает, всем видом показывая, что она слушает. Она что, положила руку Рэйфу на задницу? Очень похоже, но из-за двери Элизабет не может разглядеть.

— Что у Клемми — это наша дочь — день рождения в следующий четверг, поэтому прошу прощения, если у нас будет слишком шумно.

— О, никаких проблем, — улыбается Розалин. — Сколько ей исполняется?

— Семь. Ей будет семь лет, — решительно говорит Элизабет.

Затем кивает, сглатывает и добавляет:

— Школа как раз закрылась на летние каникулы, так что дети довольно буйные.

Розалин и Рэйф ничего не отвечают, и Элизабет снова кивает:

— Отлично, спасибо.

Прежде чем она неуклюже разворачивается, чтобы уйти, смущенная своей внезапной нерешительностью, Рэйф с сильным акцентом говорит: «Рад с вами познакомиться», — и у Элизабет возникает противное чувство, что как только они закроют за ней дверь, то немедленно начнут смеяться над странной новой соседкой.

— Короче, это был полный кошмар. Слава богу, я хотя бы не пригласила их на праздник. Это было бы уже совсем неловко.

Джек смеется с зубной щеткой во рту. Элизабет смотрит в зеркало, как он сидит на краю ванны. Она пытается представить, что бы подумала о нем, если бы они не были знакомы и он вот так внезапно появился из-за двери, как Рэйф сегодня утром. Джек, со своими короткими рыжими волосами, бледной кожей и голубыми глазами, за годы улыбок ставшими еще добрее, — полная противоположность Рэйфа, но ведь она все равно нашла бы его привлекательным, так ведь? Джек кашляет, и Элизабет подвигается, чтобы он мог сплюнуть в раковину. В другой вечер она снова попыталась бы завести разговор о деньгах, но сегодня ей не хочется. Ей хочется, чтобы Джек тоже разозлился на Розалин.

— Ну и самое главное, что Розалин встречается — или как минимум спит — с этим парнем, который ей в сыновья годится!

Джек вытирает лицо полотенцем и отходит от раковины, позволяя Элизабет снова занять ее место перед зеркалом. Она замечает, что он не смыл то, что сплюнул. Сегодня утром она начистила эту раковину до блеска. Как же быстро все пачкается и становится не таким аккуратным.

— Чего ты так бесишься? Я думал, тебе понравится эта история: пожилая женщина заводит отношения с красивым Рэйфом…

— Я не бешусь, Джек! Мне кажется, она производит впечатление… Не знаю, довольно одиозной женщины.

Несколько бутылочек ополаскивателя для рта и антисептика выпадают из шкафчика, когда Джек достает зубную нить; Элизабет отмечает про себя, что во время следующей уборки надо будет их переставить.

— А что значит «одиозная»? Я всегда притворялся, что знаю, но на самом деле нет, — задумчиво говорит Джек, садится на край ванной, так что на животе появляются мягкие складки, и начинает чистить зубы нитью.

— Ну такая… легкомысленная, фривольная.

— Ты считаешь ее легкомысленной, потому что у нее молодой любовник?

— Да нет же, не поэтому, а просто… она… все время болтала с Роу на барбекю и… я не думаю, что мы все должны страдать из-за ее чертова искусства.

— Брай тоже много с ней болтала, что она о ней думает?

— Брай как безнадежно влюбленный подросток, чего еще от нее ожидать.

Элизабет поворачивается к раковине и умывается.

— Ну, признай, что в ней есть что-то притягательное, а?

— Вот не надо, Джек.

Она закрывает глаза и начинает намыливать лицо пенкой. Элизабет хочется, чтобы муж или лучшая подруга хотя бы изредка вставали на ее сторону. Ни один из них не понимает, насколько ее раздражает, что Розалин так и не извинилась. Она не извинилась, когда на двадцать минут опоздала на барбекю, и даже не заметила, что ее «работа» доставляет неудобство соседям, а теперь еще и этот Рэйф. Правила не для нее писаны.

Она ополаскивает лицо, вытирается чистым белым полотенцем и говорит:

— Джек, я скажу прямо, эта женщина не внушает доверия. Уверена, у нее странные соображения по поводу…

— Дорогая, ты просто завидуешь.

Джек произносит это голосом, который он, видимо, считает сексуальным, но на самом деле от него щекотно, будто кто-то залез тебе в ухо. Она смотрит на мужа, берет его за подбородок и приподнимает голову, чтобы он посмотрел ей в глаза.

— Я не завидую ей, Джек. У нее даже детей нет, а я не могу представить себе такой жизни. Я сделала другой — я бы даже сказала, лучший — выбор в жизни.

Он поднимается. Она чувствует, какая прохладная у него кожа.

— Ну что ж, я рад это слышать.

Он целует ее в губы. Потом она отворачивается к раковине и начинает втирать в лицо дешевый увлажняющий крем, который, она прочитала, так же эффективен, как и средства от люксовых брендов. Джек продолжает чистить зубы нитью. Он смотрит на нее в зеркало и украдкой улыбается.

— В чем дело? — спрашивает она с раздражением, хотя для этого нет разумных причин.

Он снова сплевывает в раковину, на этот раз с кровью.

— Я думаю, ты злишься на себя, потому что не стала жаловаться на шум.

Глядя на мужа в зеркало, Элизабет закатывает глаза, так что он не замечает, как она вцепилась в край раковины.

— Кстати, насчет вечеринки Клемми мне отписались почти все. От Брай, естественно, ничего.

Выражение лица у Джека не меняется, но она замечает, что кожа у него на переносице собирается гармошкой. Так происходит, когда ему напоминают о том, о чем он предпочел бы не думать: складка, когда не все гладко.

— То есть я уверена, что безголовая Брай просто как всегда все забывает. Я ничуть не беспокоюсь. Она, конечно, не хочет об этом думать, но я уверена, что Альба привита. Помнишь, я говорила, что пару лет назад видела письма от их врача?

Джек выкидывает зубную нить в мусорную корзину, а затем, глядя в зеркало, скалит зубы и выдувает воздух сквозь них.

— Да, Эш точно не пропустил бы вакцинацию своего ребенка. Я помню, как он мне рассказывал, что жутко боялся везти Альбу на прививку. Просто оба его сына орали благим матом, когда им делали первые уколы. А еще я упоминал это на пробежке, и он ничего такого не сказал.

«Джек думал об этом, — успокаивает себя Элизабет, — хоть какое-то действие с его стороны». Джек направляется к двери, но не успевает выйти, как Элизабет восклицает: «Одежда!» — и Джек бурчит, но поднимает с пола свою одежду и запихивает ее в корзину для белья.

Два часа спустя Джек тихо похрапывает, а Элизабет лежит рядом с ним, пытаясь заставить свое тело расслабиться. Это похоже на спортивную борьбу. Медленно, с трудом она вылезает из-под одеяла, набрасывает в темноте халат и спускается вниз. Старенькая посудомоечная машина все еще ворчит, школьные сумки и детская обувь стоят рядком у задней двери, посуда для завтрака расставлена на столе. Все это было сделано с надеждой, что Элизабет вернется сюда только утром, отдохнувшая и готовая к новому дню. Но вот она снова тут, вымотанная и раздраженная, — снова проиграла битву с собой. Она наливает ромашковый чай и включает ноутбук. В ответ на отправленные ранее напоминания пришло еще два письма.

Одна мама извиняется за задержку и подтверждает, что ее ребенок, разумеется, привит, а вторая к тому же добавляет: «Наверное, очень напрягает, что приходится беспокоиться о таких вещах». Обе девочки получают галочки в колонке «Вак.?». Осталось еще пятеро.

Элизабет обхватывает кружку обеими руками и чувствует то самое облегчение, когда всё на месте и у тебя под контролем. И никто не может это омрачить — даже Розалин или гребаные божьи коровки.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Впереди всегда есть место — для людей с ограниченными возможностями. У двери стоит пристав, он улыбается мне и подает руку, пока я шаркаю к своему месту: шаг, шаг, палка, шаг, шаг, палка. Я замечаю ее, только когда палка задевает коляску: женщина, старше меня, определенно старше, с вязальными спицами и стучащими зубами. Я приглаживаю волосы. Вчера мне сделали укладку. Заботливый молодой человек приподнимает руку, будто взлетающая птица — крыло. Это знак, что я могу отпустить его. Но я все еще крепко держусь за него.

Она сидит на моем месте.

— Вот так, — говорит он, и моя рука в перчатке с некоторым раздражением отпускает его руку, прежде чем он сам ее отдернет.

Пожилая женщина прекращает вязать и улыбается мне снизу вверх. Похоже, она любит поболтать.

— Оставь свою палку здесь, милочка, если хочешь, — говорит она.

Милочка? Я думаю. Киваю, прислоняю палку к ее стулу и, одной рукой держась за деревянные перила, а другой придерживая длинную серую юбку, протискиваюсь мимо нее на соседнее место. Чрезвычайно неудобно.

Она снова принимается за вязание и спрашивает:

— Ты здесь ради кого?

Быстрый взгляд на нее говорит, что она не удосужилась посмотреть на меня, ей невдомек, что я на нее не смотрю.

— Я здесь ради всех. Ради идеи.

— Значит, ты здесь ради чего-то. За или против?

— Если вы имеете в виду, считаю ли я вакцинацию необходимой, то да, безоговорочно да.

Она перестает вязать, поворачивает ко мне одутловатое лицо, смотрит улиточьими глазками, а затем бросает косой взгляд на мою ногу. У старых и молодых много общего — например, явный недостаток такта. Я рефлекторно, как делаю всю жизнь, прикрываю руками высохшую ногу, всегда стыдливо изогнутую в сторону своей соседки.

— У моей сестры тоже был полиомиелит. Она просидела в такой штуке всю свою короткую жизнь, царствие ей небесное, — она похлопывает по своей коляске.

Я приглаживаю волосы. Сегодня редко кто догадывается.

— Конечно, ее коляска была не то, что эта хитрая штуковина — нет, у нее была деревянная, с зеленым кожаным сиденьем. Слишком большая для такой маленькой девочки. Нам сказали, что раньше она принадлежала пожилому викторианскому джентльмену. В те времена в Дели ничего другого было не достать. Мы там жили, в Дели. А ты бывала с семьей за границей?

Я качаю головой, начинаю говорить, откашливаюсь и произношу только:

— Лондон.

— А-а, ты подхватила полиомиелит в Лондоне? — говорит она таким будничным голосом, словно я сообщила ей об автобусном маршруте, о котором она прежде не слышала.

Она снова начинает бренчать спицами:

— Не повезло тебе, милочка.

— Да, похоже, что так.

Странно, когда то, что ты считала главным событием в жизни, сводится к нескольким скупым словам. Мне было семь. Помню, я играла с няней в классики, когда начала болеть голова. Шепот в спальне казался мне громом, свет из окна ошпаривал лицо как кипяток. Я с криком проснулась внутри «железного легкого»[5], парализованная; вокруг меня было еще шестеро детей, их головы торчали из железной коробки. Сказали, что мне еще повезло. Некоторые из тех детей были вынуждены жить в этой пыточной камере до конца дней. От других остались только голова, горло и живот, все остальное высохло как старый плод, слишком долго провисевший на ветке. Но я никогда не чувствовала, что мне повезло. Я слышала, как моя тетя говорила по телефону, через несколько дней после того, как меня привезли домой:

— Какое горе, такая была славная малышка, к тому же единственный ребенок. Бедная, бедная моя сестра.

За эти двадцать семь лет, кроме меня да еще изредка врача, никто не видел мою правую ногу — и не увидит.

— Я понимаю тебя, милочка. Молодые никакого представления об этом не имеют. Моя подружка в Дели — милая такая француженка, Люсиль, никогда ее не забуду, — начала кашлять кровью. Несколько недель спустя они с братом умерли от туберкулеза, да и мои дети переболели и свинкой, и корью, и всем остальным. А еще моя двоюродная сестра заболела краснухой, когда была беременна. Бедный малыш родился весь скрюченный и вскоре умер.

Дойдя до конца своего жуткого списка, она спрашивает:

— Мятную конфетку? — и крепким большим пальцем вытаскивает из упаковки леденец.

Я качаю головой. Озираюсь вокруг в поисках другого места с большим расстоянием между рядами, когда раздается голос:

— Всем встать!

Пристав, который помогал мне, открывает дверь для судьи, и мы с моей соседкой единственные не подчиняемся его приказу.

15 июля 2019 года

Эш присоединяется к Брай, сидящей на веранде с кружкой утреннего кофе. Когда он садится за дальним концом стола, она смотрит на него, но ничего не говорит. Брай поворачивает стул к Альбе, которая сидит на траве и смеется, когда несколько божьих коровок расползаются по ее рукам, как сыпь. Они рассыпаны по всей свежескошенной лужайке, словно бусины очень длинного ожерелья.

Альба должна была пойти в дошкольную группу, чтобы готовиться к началу учебного года, но Брай оставила ее дома. В первую ночь после того, как Эш рассказал о том, что он сделал, она вставала, чтобы проверить Альбу, трясущейся рукой потрогать ей лоб и убедиться, что ее дыхание не изменилось. Сейчас она выглядит абсолютно нормально — как обычно, весела и прекрасна.

— Что, если мы с Альбой сходим на пляж, а ты — на йогу? Проведешь время, как захочешь? — заботливо спрашивает Эш.

Брай решительно качает головой, поворачивается, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и говорит:

— Нет.

Она хочет ранить его, как он ранил ее. Ее лицо не выражает никаких эмоций, когда она тихо, чтобы не слышала Альба, говорит:

— Джесси придет с Коко. Я не хочу, чтобы ты в это время был дома.

Она знает, что так вела себя с ним Линетт — изолировала его от сыновей. Она понимает, что поступает жестоко, но и радуется точному попаданию в цель. Эш кивает, через некоторое время он забирает свою кружку и тихо уходит в дом. Брай чувствует вспышку силы. Единственное, что есть хорошего в этой паршивой ситуации, — это то, что у нее теперь хватает смелости говорить то, что она хочет.

Но на один плюс приходится куча минусов, и самое неожиданное — острое чувство одиночества. Той ночью, глядя на спящую Альбу, Брай поняла, что ей некому рассказать о предательстве Эша. Ей вовсе не хотелось исповедоваться Роу, Эмме или кому-то еще из новых друзей в Фарли, а ее родственники навсегда отвернулись бы от Эша, если бы узнали. Единственный человек, с кем можно было бы поговорить, — это Элизабет, но последствия такого разговора — особенно после ее письма, — будут слишком серьезны, чтобы Брай на это решилась. Жужжит лежащий перед ней телефон, и она смотрит на экран, ожидая увидеть имя Элизабет. Она ведь явно хочет напомнить ей про письмо. Но это сообщение от Розалин.

Доброе утро, Брай. Могу я зайти попозже? Хочу кое-что спросить. Жду ответа.

Розалин.

Тон сообщения живой и прямолинейный. Брай пишет ответ:

Доброе утро! Надеюсь, у вас все хорошо. Будем рады вас видеть, заходите на чай. Около пяти?

Брай

Она перечитывает написанное. Качает головой, удаляет и пишет заново:

Здравствуйте, Розалин. Да, мы с Альбой дома. Приходите.

Брай

Она отправляет это более короткое сообщение и тут же начинает жалеть, что не пригласила Розалин на чай. Вот с кем было бы идеально обсудить проблему. Брай не очень хорошо знает Розалин, но уверена, что та ее поймет. А еще, если судить по ее поведению на барбекю, Розалин почти наверняка сама скептически относится к вакцинации. Можно было бы сблизиться с этой милой женщиной, больше узнать о ней, понять, какой должна быть сама Брай. Какой она могла бы быть. Она отправляет еще одно сообщение:

P.S. Не хотите зайти на чай в пять?

Она делает глоток кофе. Альба обходит сад, собирая божьих коровок в банку из-под варенья.

— Ты мне не говорила, что я буду так уставать, — говорит Джесси пару часов спустя.

Она опускается на плед, который Брай разложила на траве, и смотрит в небо, положив одну руку на лоб, а другую на живот. Голенькая Альба деловито наполняет ведра водой из шланга, протянутого вдоль дома. «Чтобы купать коловок», — сообщает она им так, будто это совершенно очевидно.

Коко, новорожденная дочка Джесси, крепко спит на руках у Брай, ее маленький ротик открыт и время от времени пытается ухватить невидимый сосок. Брай рукой прикрывает глазки Коко от солнца, пока на них всех не падает тень от пушистого облака.

— Я точно предупреждала, что ты будешь измотана. Ты просто меня не слушала.

Джесси продолжает говорить, не обращая внимания на старшую сестру:

— Серьезно, вчера ночью было просто нечто. Она засыпала, только если кто-то из нас ее укачивал. Джо сидел с ней до полуночи, но потом ее нужно было покормить, так что я ее взяла, и о боже… Я всю ночь боялась ее раздавить, поэтому толком не спала… А как вы съездили на прошлой неделе?

Брай знает, что сестра спрашивает о поездке к Мэтти. Но не отводит взгляда от своей хорошенькой племянницы.

— Все как обычно. Папа выглядел постаревшим и усталым.

— А мама?

— Грустная, но держится молодцом, как обычно.

— Она что-нибудь про нас говорила?

Брай качает Коко и думает: как странно, что Джесси спрашивает обо всех, кроме Мэтти. Но ей не хочется сейчас поднимать эту тему. Ей хочется провести несколько приятных часов с сестрой и Коко и хоть ненадолго забыть о своем страхе. Забыть об Эше, о Мэтти, о письме Элизабет. Забыть, какое все хрупкое.

— Ты же знаешь, что да, говорила, — отвечает она.

— И?

Джесси приподнимается на локте, взъерошивает свои короткие темные волосы и ждет ответа. Брай решает сказать Джесси правду.

— Она волнуется. Просто в ужасе от того, что ты собираешься сделать Коко прививку.

Она снова смотрит на Коко, представляя, как игла грубо вонзается в ее идеально гладкую кожу, как девочка кричит, как неизвестная жидкость бежит у нее по венам — чтобы защитить ее, а может быть, чтобы уничтожить. В воображении Брай игла несет едва ли не бо́льшую опасность, чем призрачная вероятность болезни.

— Ну, ничего удивительного, — говорит Джесси.

Страх Сары перед вакцинами преследовал сестер всю жизнь. Они никогда не прививались — даже перед поездками за границу. Это не было проблемой до тех пор, пока Брай не родила Альбу, и они с Эшем не начали ссориться по этому поводу.

— Я никогда ничем не болела! — кричала она.

Эш возражал:

— Тебе просто повезло.

Брай отвечала, что дело не в везении. Это доказывает, говорила она, что риск заразиться корью или свинкой сильно преувеличен из-за давления могущественных корпораций, у которых тут свой интерес.

Это была бесконечная борьба: Эш боялся того, что будет, если Альбу не прививать, а Брай боялась последствий прививок. В конце концов победили материнство и Сара, и Эш согласился подождать несколько лет и поговорить — поспорить — об этом снова. Но, как выяснилось, он просто гребаный обманщик.

— А ты? Тебя беспокоит наше решение?

Брай чувствует пристальный взгляд больших карих глаз — сестра ждет ответа. И она продолжает смотреть на племянницу. Брай не отвечает, и тогда Джесси говорит:

— Похоже, что да.

Она снова откидывается на спину и, лежа с разведенными руками в шавасане, говорит, обращаясь к небу:

— Больше всего в этой истории с вакцинацией бесит то, как все недовольны тем, что я не знаю, как поступить. Мамочки в Фонде[6] похватали своих малышей и пересели подальше от Коко, когда я сказала, что у меня есть сомнения. Сами они, конечно, прививаются, и хотят, чтобы и я тоже. Ненавижу, когда люди так делают: требуют, чтобы ты выбрала то же, что и они, просто чтобы они могли убедиться в правильности своего решения.

Брай смотрит на сестру — она почти не изменилась с детства. Лежит босая и щурится на солнце, лицо маленькое и смуглое. Сколько Брай себя помнит, она всегда испытывала к сестре смешанные чувства. Она беспокоится о ней, как и положено старшей сестре, но вместе с тем в глубине души она ей завидует. Мэтти перевезли в «Рябины» до того, как о нем узнали забияки из класса Джесси. А вот Брай не повезло. До самого окончания школы, если она запиналась, или кашляла, или делала что-то привлекающее внимание, кто-нибудь обязательно засовывал язык под нижнюю губу, сжимал кулаки и начинал гримасничать и выть в покрасневшее лицо Брай, и все хохотали.

«Ты как твой брат-шизик!»

В школе Брай старалась быть невидимкой, а Джесси была популярной и общительной. И это еще не все, от чего она была избавлена. Она была слишком мала, чтобы лежать и слушать, как от горя и чувства вины рыдает мама; ей не нужно было самой собирать себе в школу ланч, потому что папа был занят на работе, а мама — с Мэтти.

Брай не винит родителей за то, что их не было рядом, но она знает, что Сара чувствует себя виноватой. Иногда, когда Мэтти требовал особенно много внимания, она заходила в комнату Брай с искаженным мукой лицом, сжимала ее в объятиях так, словно хотела выжать из нее все соки, и говорила: «Я люблю тебя, Брай, я очень-очень тебя люблю».

И Брай, обнимая рыдающую маму, хотела, чтобы та любила ее хоть чуточку меньше.

Коко начинает извиваться на руках у Брай, открывает ротик и вытягивает губки в поисках соска, но, ничего не обнаружив, возмущенная до глубины души, разражается громкими воплями. Брай осторожно передает ее Джесси и подкладывает им подушку, чтобы Джесси было удобно кормить. Припав к груди, Коко смотрит вверх на Джесси, словно она солнце, а улыбающаяся Джесси сияет в ответ, будто Коко — целый мир. Брай ощущает очередной приступ ревности. Господи, как ей хочется это повторить.

В дверь звонят. Брай смотрит на часы: еще только половина двенадцатого. Розалин сказала, что зайдет «попозже»; в представлении Брай это где-то в середине дня. Она проверяет телефон: сообщений не было.

— Кто это? — спрашивает Джесси.

Брай пожимает плечами и с трудом отрывает себя от одеяла, а тут еще и Альба выбегает из-за угла, мокрая и грязная, и вопит:

— Звонят, мама, звонят!

На Розалин синие рабочие брюки, перетянутые черным ремнем, и белая мужская рубашка. Ее кожа выглядит матовой, будто она возилась с мукой; белая пыль осела даже на ресницах.

— Здравствуйте, Брай, — говорит она, улыбаясь и разводя руки в стороны. — Прекрасный день.

— Розалин, добрый день, — отвечает Брай, пропуская ее внутрь.

Проходя мимо Брай в прихожую, Розалин задевает рубашкой ее руку. Хотя Розалин впервые в их доме, она шагает впереди, а Брай плетется сзади. На кухне Розалин оглядывается по сторонам, но ничего не говорит ни о мраморной столешнице, ни о застекленной веранде, ни о настоящих имсовских[7] стульях. Она подходит к маленькому голубоватому рисунку с Ганешей, дугой разбрасывающим золотые листья над своей слоновьей головой. Эш купил его для Брай во время медового месяца в Керале.

Розалин присматривается к рисунку и замечает:

— Как красиво выписаны листья — при такой сдержанной манере впечатление создается гораздо более сильное.

Брай немного разочарована, что Розалин не спрашивает, откуда рисунок; она хочет, чтобы Розалин знала, что и она тоже путешествовала, что и у нее тоже были приключения. Но она лишь интересуется:

— Чай? Кофе?

Розалин протягивает тонкую посеребренную руку вперед, ладонью вниз. Рука едва заметно дрожит.

— Пожалуй, остановлюсь на чае. Сегодня я уже выпила три чашки кофе, Рэйф мне сварил.

Элизабет закатывала глаза, когда упоминала о нем в разговоре с Брай: «Мне это кажется каким-то, не знаю, непристойным, словно она учительница, которая спит с учеником, или что-то такое, понимаешь, о чем я?» Брай посмеялась над Элизабет, но ничего не ответила. Ей это не казалось непристойным, совсем нет.

— Я просто хотела зайти убедиться, что шум от моей работы вас не раздражает.

Брай пытается скрыть разочарование — она надеялась, что Розалин хочет поговорить о чем-то более личном или даже пригласить к себе.

— Вы имеете в виду, от занятий скульптурой?

— Да, Рэйф намекнул, что это может быть громковато. Должна признать, ему со стороны виднее.

— О, нет, никаких проблем, серьезно. Обычный летний шум, как газонокосилка или что-то такое. Вам не о чем беспокоиться.

Сквозь стекло Брай видит, что Альба положила голову Джесси на плечо и смотрит, как Коко сосет бледную разбухшую грудь матери. Альба заворожена и немного напугана. Она оставила на пледе грязные отпечатки ног. Брай чувствует, что Розалин тоже смотрит.

— Да, простите, это моя сестра Джесси, а с Альбой вы уже знакомы…

Именно в этот момент телефон Брай начинает вибрировать — с тех пор как Альба и Эш поставили ей на звонок рингтон Crazy Frog, она обычно держит его на беззвучном режиме. Она понятия не имеет, как поменять мелодию звонка. Альбе это показалось настолько смешным, что она описалась. Сегодня утром Брай включила звук, чтобы не пропустить сообщение от Розалин. Розалин, кажется, развеселилась, она говорит:

— Ответьте, а я пойду поздороваюсь.

Она выходит в сад к Джесси, Альбе и Коко. Брай колеблется, когда видит, кто звонит: на экране высветилось «Роу», — но она уже дважды скинула ее звонки утром и не хочет, чтобы Роу заявилась сюда сама, так что берет трубку.

— Привет, Роу. Извини, сейчас не лучшее время — моя сестра…

— Все нормально. У меня тоже дела. Я просто хотела сказать — какого хрена? Два письма, а теперь еще и сообщение?

— Да знаю, знаю…

Снаружи Альба машет Розалин, а затем показывает на грудь Джесси и смеется.

— Это неправильно, что она навешивает на наших детей ярлыки. Ну, то есть я бы поняла, если бы они болели, но ведь они здоровые, с крепким естественным иммунитетом. Стив просто в ярости. Говорит, что уже не хочет, чтобы Лил шла на праздник.

— Может быть, лучше и не идти?

Розалин склоняется над Коко, и Джесси улыбается, наслаждаясь моментом, а Альба в это время роется в сумочке своей тети.

— Мы не можем просто взять и не пойти, — отвечает Роу. — Лил и Клемми все-таки лучшие подружки, они обе жутко расстроятся. Да и не хочу я, чтобы Лил пропускала праздник просто потому, что Элизабет психованная.

— А вообще, разве у Лил нет большинства прививок? — спрашивает Брай.

— Я приврала, чтобы Элизабет отвязалась. Лил не делали вторую КПК и все остальное, слава богу, — Роу замолкает, а затем продолжает: — Думаю, я просто не буду отвечать на это письмо.

— Ну что ж, удачи.

— А ты что ответишь?

Роу одна из немногих в Фарли, кто знает о Мэтти и в курсе, что Альба не привита, — не была привита, думает Брай, чувствуя вспышку гнева. Она не хочет рассказывать Роу об Эше, по крайней мере сейчас, так что просто говорит:

— Не знаю. Наверное, просто поговорю с Элизабет. Мы разберемся. Слушай, Роу, мне действительно пора идти. Сестра будет беспокоиться, куда я подевалась.

— Отлично. Расскажешь потом, как все прошло.

— Ага.

Брай быстро кладет трубку.

Через несколько минут Брай выходит во двор с чайником, кружками, печеньем и перекинутым через руку полотенцем для Альбы. Джесси кормит уже другой грудью, а Розалин сидит на траве, откинувшись назад, опираясь на руки и скрестив ноги. По ее коричневой кожаной сандалии ползет божья коровка. Альба умчалась и снова возится с ведрами и водой. Полупустая упаковка жвачки предательски торчит из сумочки Джесси. Она оживленно разговаривает, подергивая себя за волосы. Эту привычку она завела в школе, когда готовилась к экзаменам: говорит, что так ей легче сосредоточиться.

— Ага, но знаете, все думали, что сигареты безвредны! Считалось даже, что они полезны, пока люди не начали в сорок лет умирать от эмфиземы и разных видов рака.

Брай ставит поднос на плед, кружки слегка дребезжат. Ей кажется, что тема вакцинации заразила всю ее жизнь, она мечтает, чтобы ее гостьи обсуждали что-нибудь другое, но у Джесси что на уме, то и на языке. Брай мельком смотрит на Розалин, но та слушает Джесси с отрешенным видом, так что нельзя понять, о чем она думает.

— О, чай! Спасибо, Брай, — Джесси аккуратно вытирает Коко рот, убирает свою огромную грудь обратно в лифчик и задумчиво добавляет: — Что вообще творится с этими божьими коровками?

И тут же салфеткой смахивает парочку с Коко.

— Мой друг смотрел в интернете, — говорит Розалин. — Это как-то связано с изменениями климата, или еще с чем-то в этом роде…

Джесси не ждет ответа, но вежливо выслушивает Розалин, а затем спрашивает ее:

— Как насчет обнимашек? — и с усмешкой добавляет: — Я имею в виду Коко.

Розалин расплывается в улыбке:

— О, я с большим удовольствием!

Пока Брай разливает чай, маленькую Коко передают с рук на руки, и Розалин тихонько ее качает. Коко хмуро смотрит на нее, а Розалин улыбается и продолжает разговор:

— В общем, возвращаясь к теме вакцинации, я думаю, вы правы, Джесси, что относитесь к этому скептически.

— Спасибо, Розалин, — отвечает Джесси и, расплескивая чай, берет кружку у присевшей на плед Брай.

Брай вспоминает, какой непроницаемой была Розалин на барбекю, когда они обсуждали прививки. Ее молчание говорило само за себя. Розалин продолжает:

— И да, вы правы, когда говорите, что улучшение образа жизни, гигиена, хорошее питание и все прочее предотвращают эти ужасные штуки, но…

— Вы думали об этом из-за собственных детей? — спрашивает Джесси, макает печенье в чай и подтягивает колени к груди.

Она всегда без смущения перебивает других.

Розалин качает головой:

— Нет, у меня нет детей, но у меня много крестников и крестниц, а еще племянница и племянник, так что я помню, как мои друзья и сестра вели подобные разговоры. Они присылали мне статьи о переизбытке токсинов, о социальной ответственности и тому подобном.

— И?

— Ну, я помню, что тогда людей особенно тревожило наличие в вакцинах алюминия. Но в одной статье я прочла, что мы каждый день поглощаем алюминия больше, чем содержится в одной дозе вакцины.

— Ага, но при этом мы не вводим алюминий и все остальное прямо в кровь. А что еще? Продолжайте.

Брай, нахмурившись, смотрит на сестру: «Ради бога, Джесси, дай Розалин высказаться!»

— Помню, мне показался интересным еще один момент: воспринимаете ли вы тело вашего ребенка или свое собственное как нечто опасное, потенциально заразное для других, или считаете его очень уязвимым и требующим защиты.

— Ага-ага, у меня есть такое ощущение, — вставляет Джесси, кивает и с восхищением смотрит на Розалин. — В общем, я в целом согласна с идеей вакцинации, но просто не знаю, насколько это уместно сегодня. Я о том, что в западном полушарии вирус полиомиелита с 1991 года не распространяется — однажды нам придется признать, что некоторые болезни больше не представляют угрозы.

— В Америке прививаются даже от ветрянки, — не удержалась Брай: Джесси досталось уже достаточно внимания Розалин.

Розалин задумчиво кивает.

— Полагаю, мы здесь воспринимаем ветрянку как нечто неизбежное, через что дети просто вынуждены пройти, и точно так же наши родители думали о кори. Но ведь достаточно одной жуткой истории о ребенке, испытавшем на себе последствия кори, чтобы убедиться в необходимости вакцины, не так ли?

— Если допустить, что вакцина безвредна, — возражает Джесси, подняв руку, — потому что не все с этим согласны.

«Вот и началось, — у Брай холодеет в животе, — сейчас пойдут откровения о Мэтти».

— Наш брат Мэтти из-за вакцин живет в интернате, а Клемми, дочку вашей соседки Элизабет, вакцинировать нельзя. Верно, Брай?

Брай кивает и чувствует приступ паники, как бывает всегда, когда ее семью и лучшую подругу упоминают в одном предложении. Она ждет реакции Розалин на историю Мэтти. Ждет жалости и скорбно-заинтригованного выражения лица, говорящего: «Мне так жаль, но расскажите еще, еще, еще!»

Однако Розалин просто кивает и говорит:

— Это очень печально.

И возвращается к Коко, которая извивается у нее на руках и громко пукает.

— Ого! — Розалин улыбается малышке. — Думаю, это намек, чтобы я вернула тебя маме.

Позже вечером, когда Джесси и Розалин ушли, а Альба уже в кровати, на кухне остаются только Эш и Брай. С тех пор, как они не разговаривают, обычные звуки — стук приборов о тарелки, хлопок пробки, покашливание — кажутся непривычно громкими. Когда Эш наклоняется, чтобы загрузить посудомоечную машину, Брай говорит, что идет спать. Еще только половина девятого, но у нее есть хорошая книга и ей принадлежит вся постель. Эш по-прежнему спит в комнате для гостей, кроме того, она хочет находиться там, где его нет.

Эш прекращает расставлять тарелки и выпрямляется:

— Я надеялся, что сегодня мы сможем поговорить.

Брай останавливается в дверях и поворачивается к нему.

— Сегодня уже пять дней, — добавляет Эш.

Он умоляюще смотрит на нее. Брай внезапно осознает, что происходящее между ними кажется ему кошмаром. Распадается еще один брак, еще один ребенок вырастет у родителей, которые не любят друг друга. Но она не смягчится от взгляда его грустных карих глаз. Он это сделал, он вакцинировал их ребенка и превратил кошмар Брай в реальность, вот пусть он и расплачивается. Он, а не она.

— Что ты хочешь? — ее голос звучит устало, холодно.

— Я хочу извиниться. Я не должен был скрывать этого от тебя, — его голос звучит устало и печально.

— Тогда почему, Эш?

— Потому что я боялся. Боялся, что с Альбой что-нибудь случится, и боялся потерять наших друзей.

— С чего бы мы потеряли… — Брай не заканчивает, потому что есть более важная вещь. — Впрочем, ты был готов потерять меня.

— Нет, Брай, пожалуйста, присядь. Всего несколько минут.

Она вздыхает; выходит слишком театрально — как у Альбы, когда ей говорят, что нужно одеваться. Эш указывает на кушетку в гостиной, но Брай направляется к кухонному столу. Она не должна расслабляться; иначе рискует растерять свою решимость.

Эш садится напротив, Брай делает жест рукой, означающий, что он может говорить.

— Я уже рассказывал тебе о своем бывшем коллеге Марке, его дочь умерла от менингита. А потом еще все эти письма от врача, — он перебирает ногами под столом. — Последней каплей стал вопрос Джека на пробежке. Он спросил меня о письме насчет праздника Клемми. Я должен был или соврать одному из самых близких друзей, или перестать с ним общаться. Я чувствовал, что у меня нет выбора, и это очень бесило. Так что я позвонил врачу (у него было время в понедельник днем, после операции) и, поддавшись порыву, отвез туда Альбу после занятий.

Брай представила, как медсестры в приемной дают друг другу «пять», радуясь тому, что наконец заполучили Альбу. Она чувствует прилив злости.

— Всю жизнь, всю свою жизнь я живу с последствиями прививки, а ты решил подвергнуть такому риску нашу дочь, мою Альбу, поддавшись порыву, черт тебя подери?!

Последние слова она выкрикивает что есть мочи, ей уже все равно. Очень хочется что-нибудь сломать или разбить, но она подавляет это желание и отходит от стола:

— Я не готова к этому, не готова.

Она бежит наверх в их спальню, в свою спальню. Жаль, что на двери нет замка.

Оставшись в одиночестве, Брай не знает, что делать со своей злостью, она до такой степени на взводе, что не может даже кричать. Она набирает горячую ванну, чтобы вместо нее заорала ее кожа. Брай так делала еще подростком, когда травля в школе становилась невыносимой. Это не то же самое, что резать себя, но боль помогает, растворяет мысли. Брай устала думать. Она может просидеть в ванной лишь несколько минут, после чего вылезает, мокрая, с красной пульсирующей кожей. Не вытираясь, падает на спину в постель и наслаждается бесчувственностью своего тела; но телефон на тумбочке у кровати звонит. Она не двигается, просто смотрит на сообщение, которое появилось на экране. Оно от Элизабет.

Брай, я знаю, ты занята, но твое молчание начинает меня беспокоить. Альба ведь привита?

Ха. Элизабет, как всегда, абсолютно вовремя. Что ж, по крайней мере, Брай теперь точно знает, что ответить. Она берет телефон и набирает:

Ох, прости, я думала, что уже ответила. Да, Альба привита.

Она убирает телефон, сворачивается в позу эмбриона и ждет, когда потекут слезы.

18 июля 2019 года

Сквозь полудрему Джек слышит, как, высунувшись из окна ванной, которое обрамляет похожее на фруктовое мороженое утреннее небо, Элизабет бормочет себе под нос: «Какой эгоизм», — и потом: «Невероятно». Он даже с закрытыми глазами знает, что она делает. Она повторяет это уже которое утро, поливая из шланга розы, дельфиниумы и гортензии, чтобы потоки воды смыли эту отвратительную белую пыль. Нашествие божьих коровок в сочетании с пылью — это для нее уже слишком. Джек отворачивается от окна. «Пожалуйста, не надо», — умолял он ее, когда она вылезала из кровати в шесть утра.

Но, по-видимому, Элизабет считает, что, если приложит достаточно усилий, сможет контролировать всю вселенную. Он знал, что бесполезно ее упрашивать, но все же надеялся, что однажды утром она пожмет плечами, скажет: «Да пошло оно все», — и вернется в их теплую постель.

Возле кровати стоит ее небольшой чемодан на колесиках, Джек купил его три года назад на их десятую годовщину. Он уже собран для поездки в Корнуолл на выходные с Шарлоттой. Элизабет уезжает завтра рано утром, на две ночи. Джек взял отгулы на сегодня и на пятницу. Он знает, что дети уже договариваются, какую еду закажут домой, на какие пляжи пойдут и какой фильм посмотрят. Начались летние каникулы, и они полны энтузиазма. Джек предвкушает, как проведет время с детьми, — только он и они — с бо́льшим воодушевлением, чем он готов признать вслух.

Он слышит, как на другой стороне дома открывается дверь и маленькие ножки шлепают по полу, а затем в двери спальни начинает поворачиваться старая медная ручка. Джек с головой ныряет под одеяло в тот самый момент, когда дверь распахивается. Комнату наполняет едва сдерживаемое хихиканье, и вот уже теплые проворные ручки шарят под одеялом, как маленькие зверьки, пытаясь пощекотать его ноги.

— Папа! Папочка!

Несколько мгновений Джек лежит совершенно неподвижно.

— Папа?

Он обожает, как она всякий раз на это попадается. Внезапно, с громким ревом он сбрасывает с головы одеяло и хватает визжащую дочь. Он поет «С днем рожденья тебя» и прижимает ее к груди, чтобы обнять ее и расцеловать, и она, как всегда, начинает извиваться от смеха.

— Я не могу поверить, что сегодня наконец-то наступило, папочка! — она широко улыбается, так что становятся видны дырки от выпавших зубов, и трижды чихает. — Я в Восторге с большой буквы «В»!

Она трет глаза и ложится на спину, рыжей головкой на грудь Джеку, играет с его пальцами, переплетая их со своими, и любуется, как легкий утренний свет танцует между их ладонями. Пока Клемми болтает о волшебном дне, волшебном лете впереди, о конфетах-шипучках и русалочьих хвостах, Джек целует ее в лоб и думает: «Да, да, все эти часы в электричке по дороге на работу, время, проведенное вдали от детей, беспокойство из-за денег — сейчас понятно, что оно того стоило. Все оно того стоило». Ему не хватает только Элизабет, чтобы она была рядом и могла почувствовать то же самое.

Утро в вихре распоряжений Элизабет пролетает быстро. Макс и Чарли помогают работникам, устанавливающим надувной замок-батут, а потом возвращаются к крикету. Джек делает детям бутерброды, пока Элизабет раскладывает в саду блестящие неоновые краски и огромные листы бумаги для игр между обедом и выступлением фокусника. Клемми поручили унести в комнату мальчиков верхнюю одежду и обувь из прихожей. Она громко чихает, снова три раза. Элизабет, которая стоит на стремянке и вешает растяжку «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ» — неизменный атрибут каждого детского праздника, останавливает идущего из туалета на кухню Джека и медленно спускается со стремянки.

— Серьезно, Джек. Нам нужно поговорить с Розалин, уверена, она к тебе прислушается. Это из-за ее пыли Клемми так чихает, больше не от чего.

Элизабет всегда нервничает перед важными мероприятиями, а особенно перед детскими праздниками. Джек понимает: она старается ради них, чтобы все прошло хорошо. Сегодня все усугубилось тем, что завтра она уезжает в Корнуолл. В час ночи она отправила Джеку письмо, в котором подробно расписала, какую еду приготовила для детей, и даже напомнила об их любимых перекусах: Максу апельсин, Клемми виноград. Этот микроменеджмент заставляет Джека даже дома чувствовать себя как на работе, ощущать, что за ним наблюдают, его оценивают и неизменно находят недостаточно эффективным. Он не возражал против этого, когда дети были крошечными хрупкими созданиями, которых он боялся уронить. Сейчас, когда это уже маленькие люди, наставления Элизабет превращают его в неуклюжего наемного работника, а не отца. Однако Джек знает, что сегодня не лучшее время, чтобы сообщить жене о своих чувствах. Этот день принадлежит Клемми, и он, как и Элизабет, хочет, чтобы он прошел хорошо.

— Ты не мог бы прямо сейчас пойти и поговорить с ней? Я боюсь, что она начнет шуметь в разгар выступления фокусника или в другой неподходящий момент и даже не услышит, что мы просим ее работать потише.

— Элизабет, она же знает, что сегодня праздник, и не будет…

— Джек, прошу тебя, пожалуйста.

Она подходит к нему ближе и мягко подталкивает к двери. Легче сделать, как она просит, чем спорить.

— Ладно, хорошо, уже иду.

И Джек оказывается на крыльце дома номер восемь. Он дважды стучит и уже собирается уйти, когда дверь медленно открывается. Розалин явно только что вылезла из постели, на ней мужская рубашка, слишком большая для нее. Вряд ли она из гардероба Рэйфа, как его представляет себе Джек, но это может быть вовсе и не его рубашка. «А ты молодец, Розалин!»

— Розалин, простите, что побеспокоил так рано.

— Здравствуйте, Джек, — сонно отвечает она. — Разве уже не десять утра?

— Вообще-то половина одиннадцатого.

— О-о, — она одновременно улыбается и морщится, но ей совершенно все равно, что прекрасное утро вторника уже в разгаре.

Джеку хочется обнять ее за то, что она напомнила ему: можно жить и в таком темпе. Он хочет, чтобы она открыла ему секрет, как сделать так, чтобы Элизабет оставалась с ним в постели, пока солнце не поднимется высоко, и не думала, что на ней надето, прежде чем открыть входную дверь?

— Я могу что-то для вас сделать?

— Элизабет попросила меня заглянуть к вам и спросить, не планируете ли вы… М-м… Не планируете ли вы сегодня работать в саду?

Розалин улыбается.

— Сегодня я не собираюсь вообще что-либо делать.

— Везет вам, — искренне говорит Джек. — Ну, если хотите, приходите попозже на чай. Уверен, у нас будут еще несколько родителей.

— Спасибо. Возможно, загляну.

Джек откуда-то точно знает, что она не зайдет, и чувствует себя, как бы глупо это ни звучало, отвергнутым.

— Ах да, и еще кое-что. М-м… Клемми, наша младшая, в последнее время часто чихает, и мы подумали, что это из-за…

Он запинается и понимает, что не может просить о том, чего требовала Элизабет. Розалин приходит ему на помощь.

— У меня то же самое. У нее аллергия на пыльцу?

— Несомненно, — Джек кивает. Как они не подумали про аллергию? Разве у нее не было аллергии прошлым летом? Или это был Чарли? — Конечно, это аллергия.

— Подождите, у меня кое-что есть.

Розалин исчезает в темноте прихожей и вскоре возвращается, рассматривая коричневый пузырек в руках.

— Я без очков, можете прочитать, что на этикетке?

— Лук репчатый, амброзия и еще что-то, не могу разобрать.

— Виэция?

— Да, точно.

— Попробуйте давать ей пару недель и посмотрите, не станет ли легче.

— Это помогает?

— Мне очень помогло, и никаких побочных эффектов — она не будет как зомби. Две таблетки утром до завтрака.

— Ух ты, спасибо, очень мило с вашей стороны. С нас причитается.

Но Розалин качает головой:

— Пусть это будет подарком Клемми на день рождения. Желаю, чтобы все прошло хорошо.

Похоже, ей не терпится вернуться в постель, так что Джек машет бутылочкой:

— Ладно, еще раз спасибо.

— Всегда пожалуйста, — она машет рукой и закрывает дверь.

Элизабет пытается сдержать смех, когда, вернувшись в сад, он показывает ей коричневый пузырек.

— Ох, Джек, — улыбается она, — ты действительно думаешь, что это поможет?

— Почему бы не попробовать?

Элизабет целует его в щеку, но он чувствует, как ее переполняет веселье. Она качает головой и прикрывает рот рукой, пытаясь согнать улыбку:

— Прости, но я не буду давать это Клемми.

— Почему?

— Мы понятия не имеем, что в этих таблетках и где Розалин их взяла. Может, она сама их сделала. Мы ничего про них не знаем, Джек. Я не буду давать это дочери, и точка.

— А что насчет меня?

— Что насчет тебя?

— А если я хочу ей это дать?

— Ма-а-ам, мы закончили с шариками. Можно мы пойдем посмотрим, какой счет?

Макс стоит в дверях, в руках у него ноутбук Элизабет, позади маячит Чарли.

Не глядя на Джека, Элизабет быстро идет к ним:

— Подожди, Макс, я сейчас проверю шарики.

Джек остается посреди сада один, с пузырьком пилюль в руке, чувствуя себя призраком в собственной жизни.

Когда в половине двенадцатого раздается звонок в дверь, Макс включает музыку, и под старую добрую песню Бейонсе заходит первая девочка, похожая на голубое облачко, и все — даже мальчишки — напрягаются, а затем наконец переводят дух.

Теперь, когда торт украшен, фокусник знает, где туалет, а дом украшает примерно сотня шаров, беспокойное ожидание — худшая часть праздника, как надеется Джек, — сходит на нет. Макс и Чарли сбежали к своим крикетным воротцам, осознав, что скоро дом захватит армия семилетних девочек. Появляются Эш с Брай и Альбой. Джек с Эшем тут же берутся открывать пиво и стараются при этом выглядеть очень занятыми, предлагая напитки прибывающим гостям.

После барбекю они уже неделю почти не разговаривали, что для них не характерно. Эш пару раз приглашал Джека выпить пива, но тот отвечал, что слишком занят на работе. Два последних безумных вечера ему приходилось буквально красться домой, чтобы не столкнуться с Эшем. Но с тех пор, как Брай наконец ответила Элизабет, подтвердив, что Альба привита, Джек успокоился. Это было похоже на поездку сквозь холодный и липкий туман. Джек чувствует облегчение, что все закончилось.

— С работой полегче стало? — интересуется Эш, открывая второе пиво.

— А, да, да, все в порядке, — отвечает Джек.

— Черт, чувак, совсем забыл, я до сих пор не свел тебя с тем рекрутером. Сегодня вечером сделаю. Прости, совсем из головы вылетело.

— Ничего страшного. Мы все были заняты, — говорит Джек и добавляет в порыве благодарности: — Я так рад, что Брай наконец отписалась насчет этих прививок. Честно говоря, мне было не по себе.

— А, ну хорошо, — Эш явно не понимает, о чем речь.

— Брай не сказала? Она довольно долго не отвечала — ну ты знаешь, на то письмо. Иногда она бывает забывчивой. Я-то знал, что ты за прививки… Но все это было так странно, и Элизабет постоянно об этом твердила. Но теперь все хорошо, как гора с плеч.

Эш улыбается, поднимает бутылку, чтобы чокнуться с Джеком, и говорит:

— И у меня, чувак, и у меня.

К огромному облегчению Джека он больше ничего не слышит про письмо, пока не появляются Роу и Лили. Унизанные кольцами пальцы Роу сжимают наспех упакованный подарок. Стив с ними снова не пришел. Лили врывается в дверь, на бегу помахав Элизабет, и Роу укоризненно кричит ей вслед:

— Лили, будь добра, поздоровайся с Элизабет и Джеком!

Лили не обращает на нее внимания и убегает в сторону надувного замка.

— Похоже, нога у Лили зажила, — замечает Элизабет вместо приветствия.

— Нога?

— На барбекю, ржавый гвоздь.

— Ах, это! Господи, я уже и забыла. Да, все прекрасно зажило, как я и говорила.

Элизабет слегка поджимает губы; Джеку пора подключаться.

— Роу, как дела? Налить тебе выпить?

— Привет, Джек. Я бы выпила просто ягодного сока или чего-нибудь в этом роде. Куда положить? — Роу указывает на коробку с подарком, который словно вот-вот вырвется из упаковки.

— Очень мило с вашей стороны, не стоило…

— Можешь положить там в углу на кухне, — вмешивается Элизабет.

Но прежде, чем Роу делает шаг по направлению к кухне, а его жена открывает рот, Джек догадывается, что сейчас произойдет. Ему очень хочется выскочить за дверь.

— Роу, ты же так и не ответила на мои письма и сообщения. Я знаю, что Лили делали первые прививки, но и остальные вы тоже сделали, правда? Я спрашиваю не из любопытства, а ради…

Но Элизабет не успевает закончить, потому что они все поворачиваются на сильный шум, который доносится из сада. Слышится хор взрослых и детских голосов, кто-то вопит «мамочка», большинство кричат «Элизабет», и через окно кухни Джек видит, как замок начинает сдуваться, одна башня уже прогнулась под собственным весом и нависает над девочкой с двумя хвостиками. Джек ее не знает. Должно быть, это подружка из школы или с занятий балетом или из одной из сотни секций, которые посещает его дочь и куда он ни разу ее не отвозил, — потому что вместо того, чтобы быть с ней, он обсуждает на совещаниях, как клиентам лучше парковать свои «порше». Маленькая девочка театрально падает и при этом хохочет, довольная, что она одна на батуте и к ней приковано все внимание.

— Вот дерьмо! — вполголоса произносит Элизабет и несется в сад.

Джек бежит за ней и старается не думать о том, что никто, даже его собственные дети, не выкрикивал его имени.

Эш стоит один, прислонившись спиной к садовой изгороди, и сквозь лес вытянутых рук наблюдает за фокусником.

— Кто сможет найти розового кролика? Какое волшебное слово? Абра… Ка…

Все могло быть и хуже, думает Эш. Он мог бы быть на месте этого бедолаги. Фокуснику за пятьдесят. У него измученный и загнанный вид человека, чья карьера выстроена на притворных улыбках.

Пивная бутылка издает приятный булькающий звук, когда он делает глоток и глазами ищет жену. Большинство родителей разбились на кучки и болтают, стоя на мощеном пятачке возле входа, словно согласны участвовать в празднике лишь наполовину. Джек, с миской чипсов в руке, беседует с мамой Май — Эш называет родителей по именам детей, которых он знает, потому что Альбу на занятия пением и плаванием и на прогулки в парк отвозит он сам. Джек оглядывается, будто принюхиваясь, и говорит: «Да, вы правы, они исчезли».

Видимо, они обсуждают внезапное исчезновение — или гибель — божьих коровок. Они пропали за одну ночь, но все еще остаются главной темой разговора.

Рядом поддерживают вежливую беседу еще несколько родителей, стоя прямо, как фонарные столбы. «Ага, а вот и она», — в красном хлопчатобумажном платье, возле стола с закусками, Брай слушает Роу, которая наверняка, как обычно, несет какую-нибудь чушь. Наблюдая за женой, Эш делает еще глоток. Да, он все еще в нее влюблен — в этом он точно уверен. Ему кажется сексуальной ее легкая растерянность, словно Брай только что изящно свалилась с дерева. Она откинулась на спинку стула, на щеках проступают ямочки, когда она улыбается той благостной ерунде, которую мелет Роу. Родители оборачиваются на детей, когда слышат визг: фокусник достает из-под черной мантии бумажного волка.

«У-У-У!» — завывает он по-волчьи, голос хриплый, как будто сейчас выплюнет легкие.

Альба сидит в первом ряду скрестив ноги, задрав голову и разинув рот, но тут резко вскакивает и, сжав кулачки, несется изо всех сил, чтобы уткнуться маме в живот. Брай тут же пересаживается, чтобы помочь Альбе справиться с паникой. Тонкими пальцами она гладит дочь по головке, шепчет на ушко что-то успокаивающее и нежное. В этот момент Брай на мгновение поднимает глаза, и ее взгляд находит Эша, словно он только что позвал ее. Он улыбается и салютует ей бутылкой, но она лишь слегка хмурится в ответ, как будто заметила, что на нее таращится незнакомец. Эша тянет к ним, но одновременно он чувствует себя шпионом. Он делает еще один большой глоток пива, его жена поворачивается к подружке и перестает хмуриться. Он хочет, как Альба, побежать к Брай, прижаться к ее груди, ощутить ее нежную руку у себя на голове. И вот так он бы на коленях просил у нее прощения за то, что обманывал ее, и она раз и навсегда простила бы его. Эш жаждет ее прощения. Он знает, что поступил неправильно, но не жалеет об этом. Нужно было выбрать меньшее из зол: здоровье дочери или гнев жены. Он любит Брай, без сомнения, но в любом случае выбрал бы ее гнев. Нет, она не оставила ему выбора. Остается лишь надеяться, что со временем, когда ее гнев утихнет и она признает, что Альба не пострадала от прививки, она, возможно, поймет, что он сделал это из любви к дочери. Эш оставил статью Марка Кленси, умолявшего «подумать о смерти Марты, сделать выводы и привить детей», возле чайника в надежде, что Брай прочитает ее и смягчится, но домработница убрала бумаги со стола.

Эш чувствует себя глупо, стоя у стены и глядя, как сидящие перед ним дети ерзают и отвлекаются. Он ищет глазами Джека, но тот стал одной из теней, двигающихся на кухне. Эш делает еще один большой глоток. Он хотел поговорить с Джеком о том, что произошло между ним и Брай, но не уверен, что сможет облечь в слова свои чувства, свой страх потерять Брай и Альбу. Эш почти уверен, что не выдержит, если с ними что-нибудь случится. Горе не даст ему дышать, как песок, забивший рот и легкие.

Он залпом допивает пиво и собирается пойти за следующим, когда Брай направляется к нему через лужайку. Альба у нее на руках, ноги девочки болтаются, как развязавшиеся шнурки. Он отталкивается от стены и идет к ним, раскрыв руки навстречу своей семье. Но Брай не может раскрыть объятия в ответ, так что Эш сам вяло обнимает обеих, замечая, что Брай нервно оглядывается на других родителей, явно не желая, чтобы их видели. Он опускает руки и повторяет про себя: «Мне жаль, мне очень жаль».

Сделав над собой усилие, чтобы не заправить Брай волосы за ухо, не погладить ее по щеке, Эш спрашивает:

— Все в порядке?

Брай снова поворачивается к нему. Ее глаза словно отражают его собственные — отстраненные, безжизненные.

— Она совсем вымоталась, видимо, утром слишком много купалась. Думаю, нужно отвести ее домой.

— Я отведу, а ты оставайся, пообщайся с людьми.

Прежде Брай с радостью ухватилась бы за возможность провести солнечный день без ребенка, выпить с друзьями и расслабленно вернуться домой, когда захочется. Но теперь они снова чужие, она не оставит с ним Альбу — вдруг он найдет еще кого-то, кто воткнет в нее иглу? Она качает головой.

— Нет, я пойду. Ты оставайся. Только я забыла ключи, можно возьму твои?

Отчаянно ищущий любой возможности помочь, Эш роется в карманах в поисках ключей. Брай перехватывает внезапно потяжелевшую Альбу.

— Давай я хотя бы донесу ее до дома, а потом снова уйду, если ты хочешь побыть одна.

Брай смотрит на него, раздумывая, подойдет ли ей такой вариант. Наконец она кивает, целует дочку в щеку и начинает отклеивать ее горячие липкие ручонки от своей шеи.

— Милая, папа отнесет тебя домой.

Обычно Альба извивается и громко протестует, когда ее забирают из самого безопасного места на земле. Но сейчас она явно очень устала и только издает тихий стон.

Она обвивает папу руками и ногами, утыкается лицом ему в плечо, и Эш чувствует трепет надежды. Брай не отстраняется, когда он осторожно обнимает ее за плечи и ведет свою семью домой.

Эш не хочет возвращаться на праздник, но он знает, что Брай не желает, чтобы он оставался. Пока она укладывает Альбу, он наливает себе немного вина. Он заглядывает в холодильник, разгружает посудомоечную машину, просматривает почту и бросает взгляд на часы. Брай уже пора бы спуститься: когда они пришли домой, Альба вовсю спала у него на руках. Эш наливает себе еще вина, сортирует мусор. Допивает вино и медленно идет наверх. Там тихо. Он идет через лестничную площадку; дверь в спальню Альбы приоткрыта, и он с легким скрипом открывает ее. Его девочки лежат в кроватке Альбы прижавшись друг к другу, лицом к лицу. Брай обвила дочь рукой, словно защищая. Их дыхание как набегающие волны, ритмичное и полное энергии. Обе крепко спят. Эш двигается медленно, не дыша. Он хотел бы приподнять простыни и прилечь рядом с женой, но ему не хватит места. И он просто сидит рядом с ними на корточках, пока ноги не затекают и не заканчиваются слова, которыми он молит жену снова его полюбить.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Дважды в день я прохожу мимо суда: от школы, где учатся мои дети, до офиса и обратно. Я иду, опустив голову. Я наизусть знаю узор из жвачки, размазанной по плиткам тротуара. Возле суда всегда больше окурков и оберток от конфет, как будто прежде, чем идти в суд, люди курят и наедаются впрок — на тот случай, если уже не выйдут обратно. И людей здесь тоже обычно больше. «Простите, простите», — говорю я, проходя мимо. Слишком тихо, чтобы меня услышали.

Сегодня тут демонстранты и фотографы. Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на них, и думаю, каково это — так сильно верить во что-то? Мужчина несет транспарант: «Где есть риск должен быть выбор». Хочется взять черный маркер и поставить пропущенную запятую. Мужчина наступает мне на ногу, но он слишком занят, размахивая транспарантом, чтобы заметить это. Однако женщина рядом с ним, несущая плакат с улыбающимся малышом, замечает.

— Он вам на ногу наступил, милочка?

Странно, когда тебя называет «милочкой» женщина одного с тобой возраста. Она берет меня за руку, я стараюсь не отстраняться, когда она с негодованием произносит: «Ох уже эти мужчины», — так, словно мы много лет знакомы. Всего за несколько секунд их группа окружила меня. Меня поглотил круговорот поднятых вверх кулаков и солидарности.

— Ты с нами, дорогуша?

Женщина все еще держит меня за руку.

— Нет-нет, мне нужно забрать детей из школы.

— Да, конечно, — говорит она. — Давай помогу.

Не отпуская мою руку, она пробивается сквозь толпу, подальше от здания суда. Когда мы выходим на свободный участок тротуара, она восклицает:

— Уф, так-то лучше.

— Спасибо.

— Сколько им?

Похоже, у меня удивленное выражение лица, и она добавляет:

— Твоим детям, сколько им?

— А… Бетани восемь, а Фредди шесть.

— Чудесные имена, — она улыбается. — Они привиты?

Я киваю. Об этом меня еще никто не спрашивал.

Я даже не знала, что есть выбор. Я просто сделала, что мне сказали. Это все равно что посещать стоматолога, платить налоги или ходить на работу.

— Мой Себ тоже, — говорит она, кивнув на фотографию на плакате.

Я вижу под фотографией ужасающие даты.

— О господи, мне жаль, мне ужасно жаль.

— Он умер у меня на руках, через неделю после КПК.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу об этом говорить. Как эта женщина продолжает жить? Я всегда знала, что убила бы себя, если бы Бетани или Фредди умерли.

— Знаешь, можно много чего сделать для борьбы со ртутью, алюминием и прочей дрянью, которую они вводят в кровь нашим детям.

Я смотрю на нее, открыв рот.

— Да, дорогая, в вакцинах содержатся токсичные металлы. Ты когда-нибудь задумывалась, почему сейчас так много детей с поведенческими проблемами, тревожностью, аллергией, депрессией? Жизнь ведь должна стать лучше, чем когда-либо, так почему же мы такие больные и несчастные?

Женщина задает вопросы, на которые у меня нет ответов. Я чувствую то же самое, просто не знаю, как это выразить. Мы с Гаретом много работаем, чтобы обеспечить наших детей всем необходимым: хороший дом, новые компьютеры, каждый год каникулы в Испании. Мы натужно улыбались и спрашивали: «Вы счастливы?» — когда они на Рождество разворачивали свои айфоны. Но Бетани все равно пришлось ходить к психологу, когда она начала постоянно плакать, а Фредди прописали лекарства от СДВГ[8].

— Что мы делаем не так? — спрашивал Гарет, когда вернулся после двенадцатичасовой смены, весь серый от усталости.

Женщина продолжает говорить:

— Пять фармацевтических компаний буквально управляют миром. Почему? Потому что они зарабатывают миллиарды на вакцинах, от которых мы болеем, и это, естественно, приносит им еще больше денег, и так по кругу.

Помолчав, она продолжает:

— Я не одна такая. Я лично знаю больше сотни семей, переживших нечто подобное. История всегда одна и та же: ребенку сделали прививку, и он изменился. Аутизм, нарушения моторики, поведенческие проблемы, трудности с дыханием, все что угодно. Разве логично, что мужчина весом девяносто килограммов получает такую же дозу вакцины, что и девятикилограммовая годовалая малышка? Конечно, нет. Токсины перегружают ее обмен веществ, она не может избавиться от них, как это может сделать девяностокилограммовый мужчина. Но производить другие, более безопасные вакцины не прибыльно, так что огромные компании на это не пойдут. Кроме того, ребенку не просто делают несколько прививок. К пяти годам — уже к пяти! — он привит тридцатью пятью разными вакцинами. Это чертова куча токсинов.

Она внезапно останавливается.

— Господи, прости! Извини, милочка, опять я за свое! Вот я разошлась…

Она разошлась, но я не возражаю. Я хочу ее выслушать. Мне нужно ее выслушать. Жаль, со мной нет Гарета.

Мне кажется, что эта женщина словно настраивает мою жизнь, и вместо белого шума печали и неразберихи я слышу четкий сигнал. А ведь и правда: разве перепады настроения у Фредди не усугубляются каждый раз, доходя до проявлений жестокости, после ежегодной школьной прививки от гриппа? И разве мы не купили Бетани первый розовый ингалятор буквально через месяц или чуть позже после ее второй КПК? Почему я раньше не видела связи? У меня кружится голова, но я чувствую себя бодрой, проснувшейся. Я беру у женщины листовку, которую она протягивает мне: «Свобода от вакцин». Я не отстраняюсь, когда она целует меня в щеку и спрашивает:

— Так значит, увидимся на собрании, милочка?

19 июля 2019 года

Брай крепко спит у себя в постели, когда на весь дом раздается плач. До рождения дочери ее не могли разбудить ни сирены скорых, ни лай лисиц, ни храп Эша, но она всегда слышит, когда плачет Альба.

Она садится в кровати, у нее кружится голова. На ватных ногах она идет в комнату Альбы. В свете ночника Брай видит, что Альба выбралась из-под одеяла. От нее так и пышет жаром, ее головка вся мокрая от пота. Ее лихорадит, она что-то бормочет, не открывая глаз. Брай пытается понять, что нужно делать, но голова вялая, совсем не работает. Нужно померить температуру. Да, вот что нужно сделать, но она не помнит, где чертов градусник, — он должен быть во взрослой ванной, но разве Альба не играла им на днях в детской? Может быть, дать ей воды? Возле кровати нет кружки. Да, надо пойти и взять из… Альба снова что-то бормочет, Брай поворачивается, чтобы выйти из спальни, но движется словно в замедленной съемке.

Она едва не вскрикивает, когда натыкается на Эша, стоящего в одних трусах на пороге комнаты Альбы. Эш кладет руки ей на плечи.

— Эй, Брай! Брай, это я, — говорит он. — Что случилось?

— Воды, надо принести ей воды.

Вчера Брай выпила всего бокал просекко, но сейчас у нее в голове все перепуталось и звенит, будто с похмелья. Все кажется таким важным и вместе с тем невыполнимым.

— Эш, пропусти, пожалуйста, мне нужно принести воды.

— Ладно, ладно.

Эш отступает, и ноги Брай, кажется, сами выносят ее в ванную. Яркий свет — как будто в глаза плеснули кислотой. Она находит стакан и набирает его до половины, а затем, держась за стены, возвращается в спальню Альбы. Эш сидит у нее на кроватке и убирает со лба дочери волосы, в руке у него электронный градусник. Брай с усилием продвигается вперед и протягивает стакан Эшу, он ставит его на пол и осторожно засовывает градусник Альбе в ухо. Градусник пищит, и Эш наклоняется к свету, чтобы разглядеть цифры. Глаза у него округляются. Он качает головой и говорит:

— Тридцать девять.

Брай хватается за голову. Это много. Она понимает, что должна что-то сделать, чтобы помочь Альбе, только вот что? Эш смотрит на Брай, но она предпочла бы, чтобы он сосредоточился на Альбе. У нее снова кружится голова, и она хватается за стену. Эш вскакивает и едва ли не несет ее назад в спальню.

— Эш, нет!.. Альба… Мы нужны Альбе, нельзя уходить…

— Брай, ты вся горишь. Тебе нужно лечь в постель. Я займусь Альбой.

Он укладывает ее на кровать, и она тут же чувствует, как ее тело растекается, глаза жжет от облегчения, и она закрывает их.

— Ты останешься с ней? Обещай, что останешься с ней. Не оставляй ее одну.

— Обещаю, Брай. Я буду с ней. Тебе нужно поспать.

Прежде, чем заснуть, ей кажется, что он отчетливо говорит:

— Я люблю тебя.

Несколько часов спустя Брай открывает глаза. Судя по солнечным лучам, пробивающимся сквозь шторы, уже поздно. Взгляд медленно фокусируется. Она понимает, что рядом с ней, свернувшись калачиком лицом к окну, спит ее дочь. Альба скинула покрывало, и Брай сквозь пижаму видит, как поднимается и опускается ее спинка. Брай хочет придвинуться к ней, чтобы своим телом защитить тельце дочери от опасности. Как только она пытается это сделать, голова начинает раскалываться от жуткой боли, так что приходится лежать неподвижно. Возле кровати со стороны Альбы стоит старое кожаное кресло, которое Эш получил от дяди несколько десятков лет назад. В кресле, свесив голову на грудь, спит Эш. Он по-прежнему только в трусах, в руках раскрытая книга (Брай сразу ее узнает — «Домашний доктор», подарок Сары на день рождения Альбы). Он спит, но очень чутко, и просыпается от одного взгляда Брай. Только что его веки были опущены, а в следующую секунду глаза уже широко открыты. Он видит Брай, встает и оказывается возле нее прежде, чем она успевает понять, что происходит.

— Доброе утро, — шепчет он.

Он небрит, осунулся от усталости, но взгляд сосредоточен. Медленно, с трудом Брай пытается сесть. Эш помогает, подкладывает сзади подушки. Она смотрит на стакан воды на тумбочке у кровати, и Эш дает ей попить.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, опускаясь на колени возле кровати. Говорит он тихо, ведь рядом спит Альба.

Брай тоже хотела бы знать, как она себя чувствует. Все ее тело пульсирует. Она чувствует каждый толчок крови в венах, остро, болезненно ощущает солнечный свет, шероховатость простыней там, где они касаются кожи, в голове гудит.

— Ужасно, — хрипит она в ответ.

— Где сильнее всего болит? — с беспокойством шепчет Эш.

Брай прикасается к голове — волосы топорщатся во все стороны от высохшего пота, — но потом понимает, что нет, болит вообще все. Но сейчас это неважно.

— Альба… — произносит она. — Как прошла ночь?

— Вам обеим было очень плохо, температура и озноб. Я подумал, что лучше принести ее сюда, чтобы я мог приглядывать за вами обеими.

— Ты просидел здесь всю ночь?

Эш на секунду отводит взгляд, внезапно засмущавшись собственной преданности. Брай протягивает руку и касается его щеки, она одновременно колючая и мягкая. Он накрывает ее руку своей, и в этот краткий миг, после этого простого прикосновения они начинают исцеляться.

Если не считать коротких посещений туалета и едва теплого душа, Брай и Альба весь день остаются в кровати. Эш дает им ибупрофен, который Брай послушно принимает. Сидя на середине кровати, он читает им вслух «Алису в Стране чудес». Эш знает, что в этой кровати весь его мир в безопасности. Ночью, в темноте он чувствовал себя беспомощным, ему было страшно. Теперь же, при свете дня, ухаживая за теми, кого он любит больше всего на свете, Эш понимает, что давно не был так счастлив. Он отходит от них, только чтобы сделать тосты или принести теплого питья, когда его девочки отказываются от тостов. Сегодня пятница, и пока Брай и Альба дремлют — сплетение рук, ног и темных кудрявых волос, — он решает позвонить в приемную врача, пока они не закрылись на выходные. Дежурная предлагает консультацию по телефону, что даже хорошо. Никому из них не хочется вылезать из кровати, а Эш не собирается тащить их на прием и разрушать чары единения. Голос дежурного врача звучит устало — конец рабочей недели. Он говорит, что это похоже на вирус и нужно просто ждать, когда спадет температура, пить больше жидкости и отдыхать.

— Я вижу, что Альбе недавно сделали прививку от менингита и пневмонии.

— Да, верно, — Эш начинает говорить тише, хотя Брай сейчас спит наверху.

Он сознательно отгоняет мысль, которая как комар зудит у него в голове: «А что насчет остальных прививок? Всех тех, которые ей не сделали?»

— Ясно, хорошо. Позвоните, если к понедельнику не будет улучшений.

Эш кладет трубку, не понимая, успокоили его или нет. Но тут сверху зовет Альба:

— Пап, где Флед?

И он осознает, что утешение, которого он так ждет, все время было там, наверху. Эшу нравится быть нужным. Он бежит наверх, перепрыгивая через ступеньки, и не ворчит, даже когда Брай просит принести из другой комнаты коробку с гомеопатическими средствами. Он не может себе представить, что когда-нибудь еще отпустит едкое замечание или будет посмеиваться над Брай. Эш целует ее руку и чувствует, что ее прощение вернуло его к жизни.

Ближе к вечеру Эш раскладывает диван в гостиной, приносит воды и подушек и усаживает Брай и Альбу, укрыв простынями. Они сидят вместе, сплетя пальцы, прижавшись друг к другу, и смотрят «Приключения Паддингтона». Эш перестилает кровать наверху, проветривает комнату, выбрасывает использованные салфетки. Потом открывает холодильник и составляет короткий список необходимого: прежде всего жаропонижающее, суп и бумажные салфетки. Для него невыносима мысль, что придется оставить девочек. Словно случится что-то ужасное, если он не будет следить за ними постоянно, чтобы в любой момент прийти на помощь. Эш уже в третий раз идет проверить, что они в порядке, когда ему в голову приходит мысль, как избежать необходимости оставлять их одних. Он берет телефон.

— Привет, чувак!

— Эш, ты как?

Голос Джека звучит непривычно напряженным. Кажется, он запыхался. На фоне слышен телевизор, и Эш вспоминает, что Элизабет уехала. Телевизор, похоже, будет включен все выходные — этакий небольшой бунт.

— Что у тебя с голосом? — спрашивает Эш.

— Это из-за Клем, — отвечает Джек.

— Что такое? Она заболела?

— Да. У нее была какая-то жуткая температура, и она говорит, что у нее болит голова, и все такое. В общем, я отвез ее к доктору, и он сказал…

— Ты говорил с дежурным врачом?

— Ну да, с ним.

— Дай угадаю: он сказал, что это вирус и беспокоиться не о чем.

— Да, точно. А откуда ты?..

— У Альбы и Брай то же самое. Мальчики в порядке?

— Черт. Сожалею, дружище. У Чарли была температура, и он говорит, что паршиво себя чувствует, но ему лучше, чем Клем. Макс оставался на ночь у друга, так что я не знаю, как у него дела.

Эш прихлопывает комара, зудящего в его голове, и чувствует облегчение. Чарли полностью привит. Если он тоже заболел, то, наверное, доктор прав; температура спадет, и через пару дней они будут в порядке.

— Плохо, что Элизабет как раз сейчас уехала. Слушай, я собираюсь поехать за покупками для Альбы и Брай. Вам что-нибудь нужно?

Джек диктует список, и Эш добавляет его к своему.

Эш стоит перед холодильником с супами и внезапно чувствует на спине чью-то руку. О нет, только не сейчас. Внутри у него все сжимается, когда он видит Джеральда в изумрудном жилете, улыбающегося так, словно на кончике его болтливого языка вертится самая лучшая сплетня.

— Суп?! — он округляет глаза в притворном ужасе. — В такую жару, Эш?

Эш заставляет себя улыбнуться.

— Это для девочек, они неважно себя чувствуют. Отказались есть все, что я приготовил, так что куриный суп с лапшой — моя последняя надежда.

— Бедняжки, — говорит Джеральд. — Как обидно болеть в такую великолепную погоду!

Эш бросает взгляд через плечо Джеральда на улицу, где мир сияет во всей красе. По дороге в супермаркет он даже не обратил внимания на погоду. Джеральд продолжает трещать:

— Крис весь день киснет: он уверен, что умирает, снова. Вот болван! Он самый большой ипохондрик, которого я когда-либо…

— А что с ним?

— Да голова болит, озноб, все такое. Мне тут в общем-то ничего не нужно, — Джеральд указывает на свою корзинку, набитую дорогим сыром и белым вином, — я просто хотел сбежать на часок-другой от его нытья. Честное слово, он ведет себя так, будто он один на свете…

— Прости, что спрашиваю, Джеральд, но у Криса все прививки есть?

В голове Эша снова раздается жужжание, негромкое, но различимое.

Джеральд хмурится, слегка поправляет легкий шарф, затем смеется.

— Эш! У него точно не оспа! Он просто нытик, — Джеральд прекращает смеяться. — Черт, ты что, серьезно? Ну да, да, я уверен, что он привит. С его-то сердцем! Этот доктор — как его там? — постоянно его допекает, так что да, я уверен.

Жужжание стихает; он просто параноик, вот и все. Устал и слишком остро реагирует.

— Что-то происходит, Эш? Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Джеральд навострил уши: он не побрезгует никакими слухами. Но Эш только улыбается и качает головой:

— Нет-нет, я просто пошутил, беспокоиться не о чем.

Джеральд прижимает руку к груди:

— Ну, хвала небесам.

Дверь в дом номер десять не заперта, так что Эш вносит пакет с заказом Джека на кухню. Тишина удивляет — непривычно для дома, в котором живет много детей. На кухне полно грязных кофейных чашек и мисок из-под хлопьев. Похоже, Джеку некогда было прибрать после завтрака — чувствуется отсутствие Элизабет. Эшу не терпится вернуться домой к Альбе и Брай, но он не может оставить такой бардак, и начинает складывать посуду в посудомоечную машину. Чашки звенят, и он не слышит стука босых ног, когда входит Чарли.

— О, привет, дядя Эш!

Эш поднимает глаза от машины. Чарли в пижаме, русые волосы примяты с той стороны, на которой он спал. Эшу достаточно одного взгляда — ясные чистые глаза, здоровые розовые щеки, — чтобы сказать, что тот не болен. Не то что его девочки.

— Тебе уже лучше, Чарли?

Чарли кивает и начинает рыться в покупках.

— Ты принес чипсов, дядя Эш? Умираю с голоду.

— М-м, нет, — он заглядывает в свой пакет и достает пачку попкорна, купленного для Альбы на будущее — когда к ней вернется аппетит. — Можешь взять вот это.

Он кидает пачку Чарли, тот с радостным гиканьем взбирается на стол — что никогда не дозволяется, когда Элизабет дома, — открывает пачку и начинает есть попкорн.

— Клемми заболела, — сообщает он с набитым ртом.

— Да, твой папа сказал. Он с ней наверху?

Чарли мрачно кивает.

— Мама возвращается раньше. Папа обещал, что вечером пойдем в кино, но сейчас мы точно никуда не пойдем. Отстой!

Лицо Чарли освещается внезапно пришедшей в голову гениальной идеей:

— Может, ты сходишь с нами, дядя Эш?

— Нет, прости, приятель. Альба и тетя Брай тоже болеют. Я должен быть с ними.

Чарли театрально вздыхает. Эш ерошит ему волосы:

— Прости, приятель. Скажи папе, что я ему позвоню, ладно?

Когда Эш входит в дом, медвежонок Паддингтон уже затопил ванную. Альба с открытым ртом спит на руках у Брай. Эш замечает градусник и раскрытого «Домашнего доктора» на полу у дивана. Он целует Брай в горячую щеку и шепотом спрашивает:

— Какая температура?

— Все такая же, — шепчет она в ответ.

Брай указывает на пульт. Эш ставит фильм на паузу и осторожно садится на скамейку дивана. Глаза у Брай темнее, чем обычно, щеки раскраснелись. Ее глаза кажутся более темными, из-за страха. Она чего-то боится… Эш чувствует, как его пульс учащается.

— Что такое, Брай? Что-то еще случилось?

Она кивает, у нее в глазах стоят слезы. Теперь, когда он вернулся, необходимость выложить ему новости настолько пугает ее, что она не может не плакать.

— Смотри.

Она откидывает голову назад, открывает рот и высовывает язык. Эш заглядывает ей в рот, но что он должен там увидеть? Брай указывает на внутреннюю сторону щек, и Эш понимает, что она имеет в виду: маленькие белые пятна. Брай закрывает рот.

— Это сыпь. Один из симптомов… — Слезы катятся по ее щекам, Эш берет ее за руку. — Я посмотрела в книге. Это один из симптомов кори.

— Корь? — Эш произносит это слишком громко, Альба ворочается во сне.

Не переставая плакать, Брай говорит:

— Смотри.

Она тихонько убирает волосы со лба Альбы. Вдоль линии волос и вниз к щекам протянулась полоска красных пятен. Эш сжимает руку Брай и шепчет:

— Ничего-ничего, она будет в порядке. Вы обе будете в порядке.

Брай кивает, но слезы все еще текут по ее щекам, капают на лицо дочери.

— Я читал вчера ночью про корь, — продолжает Эш. — Большинство выздоравливает без всяких осложнений. Наши родители в детстве все ею переболели, помнишь? К ней относились так же, как сегодня относятся к ветрянке. Все будет хорошо, Брай.

Брай смеется, глотая слезы.

— Ты говоришь, как моя мама.

— Господи, правда? — Он театрально поднимает брови, так что трудно сказать, злится он или нет. — Ну что ж, она мудрая женщина.

Брай снова смеется, а затем опять начинает плакать сильнее прежнего. Осторожно, чтобы не разбудить Альбу, Эш вытирает ей щеки. Брай не объясняет, почему плачет, а он не спрашивает. Не сейчас. Он несет спящую Альбу обратно в их спальню, и они все ложатся в кровать. Эш гладит Брай по голове, пока она тоже не засыпает.

20 июля 2019 года

Путь домой был дорогим и мучительным. Короткий рейс из аэропорта «Ньюки-Корнуолл» в «Гэтвик» задержали на двадцать минут, и Элизабет чуть не взвыла от ярости. Медленно идущие пассажиры, бортпроводницы с пустыми накрашенными глазами — все, казалось, было против нее именно тогда, когда требовалось, чтобы мир работал правильно.

Она приезжает домой после полуночи. Проносится сквозь царящий в доме хаос: на полу валяются кроссовки и куртки, на столике у дивана — тарелка с засохшей пиццей. Дом пахнет ее семьей — неповторимой смесью грязной обуви, скошенной травы и старой мебели. Запах бергамота и травянистый запах спа — Элизабет специально ездила в город на распродажу, — казавшийся божественным, теперь стал резким и неуместным. Все неуместно. Как накрашенные губы и накладные ресницы у маленькой девочки.

Элизабет спешит наверх. Она позвонила Джеку из такси и знает, что он в их спальне. Она медленно открывает дверь. В комнате полумрак. Лампа на столике прикрыта футболкой Джека, чтобы максимально приглушить свет. Джек полусидит, полулежит на кровати, положив руку на то поднимающуюся, то опускающуюся спинку свернувшейся клубком Клемми. В тусклом свете трудно что-то разглядеть. Элизабет как завороженная делает шаг вперед. Рыжие волосы дочери разметались по подушке, как будто она плывет под водой. Клемми слегка раскраснелась и вцепилась ручкой в толстое зимнее одеяло — Элизабет отнесла его на чердак пару месяцев назад, когда разбирала летние вещи. В целом Клемми выглядит нормально. Джек сонно открывает глаза и смотрит, как Элизабет, едва касаясь, проводит ладонью по телу Клемми. Она не хочет будить ее, но ей необходимо ощутить живое тепло. Слава богу, я дома. Сейчас ей кажется безумием, что она хотела уехать и оставить их одних, что она наслаждалась поездкой. Элизабет смотрит на Джека: тот выглядит так, словно только что вернулся с мальчишника.

— Привет, — шепчет он.

Она целует его в щеку. От него пахнет, как от корзины с грязным бельем. Она берет его за руку, а затем снова поворачивается к Клемми.

— Когда она заснула?

Элизабет слегка дотрагивается до шелковистых волос дочери.

— После того как ты позвонила. Примерно час назад.

— Мерял температуру?

— Все так же, держится около тридцати девяти.

— Ты проверял, не появились ли у нее на груди пятна?

— С тех пор, как ты спрашивала час назад, нет.

По дороге домой Элизабет освежила свои знания о ветрянке. Макс переболел ею, когда был маленьким, а Чарли и Клемми нет. Она наклоняется к Клемми и пытается рассмотреть ее грудь под пижамой.

— Не надо, не тревожь ее. Пусть поспит.

Элизабет останавливается. Он прав, сейчас для нее лучше всего спать.

— Завтра утром позвоню в «неотложку».

Она начинает составлять в голове список дел.

— Я уже говорил: дежурный врач уверен, что это ветрянка, и нужно просто переждать ее, как любое вирусное заболевание.

— Да, но я хочу быть уверена. И ты ведь не сказал ему, что она не привита?

Она не хочет, чтобы это звучало упреком, — не сейчас, когда на Джека столько всего свалилось, — но ничего не может с собой поделать. Она чувствует, как прежний страх просыпается в ней. Теперь, когда она дома, следует все взять в свои руки.

— Элизабет, я сказал об этом по телефону, и врач наверняка все увидел в ее карточке. Да и это неважно: чем бы это ни было, Альба и Чарли тоже болеют. Но, может быть, не в такой острой форме.

— Ты сказал, что Чарли лучше.

— Перед сном он говорил, что все еще плохо себя чувствует и у него болит голова. Даже не рвался смотреть телевизор.

Тыльной стороной ладони Элизабет прикасается ко лбу Клемми. Он горячий и влажный. Глаза двигаются под закрытыми веками. Элизабет надеется, что она видит сон с ее любимыми русалками и пони. Она уже собирается пойти проверить, как там мальчики, когда на тумбочке у кровати беззвучно вспыхивает экран телефона Джека — это Эш. Джек смотрит на телефон, потом на Элизабет.

— Он уже раз пять звонил.

— Ну, так ответь.

Элизабет произносит это слишком громко; Клемми начинает ворочаться, затем снова замирает; волосы рекой струятся по подушке. Они оба смотрят на нее, потом друг на друга.

— Он звонил узнать, как дела. Очень волновался насчет Клемми. Это так мило с его стороны, учитывая, что Альба и Брай тоже болеют.

— Ты не говорил, что и Брай заболела.

Элизабет берет телефон Джека, который продолжает светиться. Вот почему Брай не отвечала на сообщения Элизабет. Но почему Эш звонит так поздно? Вдруг что-то случилось, вдруг ему нужна помощь? Она выходит из комнаты и отвечает на звонок.

— Эш? — тихо говорит она.

— Элизабет! — короткая пауза. — Ты дома!

— Я вернулась пораньше, вошла несколько минут назад.

— Ага, — она слышит, как по гладкому полу скрипит один из их стульев за шестьсот двадцать фунтов (Элизабет видела цену в интернете). — Как Клемми?

— Крепко спит. Температура все такая же, около тридцати девяти. Я думаю, что это ветрянка. Утром снова позвоню в больницу. Как Альба и Брай?

Он не отвечает.

— Как девочки? — повторяет она, на этот раз медленнее. — Эш? — говорит она громче.

Когда он наконец отвечает, голос у него глухой, словно он положил голову на руки.

— Элизабет, мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что такое? Что-то с Альбой? — у Элизабет перехватывает дыхание, как будто Альба ее собственный ребенок. — Эш!

Ей так страшно, что она не может держать себя в руках.

Эш выдыхает, прежде чем продолжить:

— Это не ветрянка, Элизабет. У них не ветрянка.

— Что? Откуда ты…

— У них корь, — перебивает ее Эш. На этот раз он говорит четко.

— Что? Ерунда, у них не может быть кори. В отличие от Клемми, они привиты, у них не может…

И вдруг замолкает, потому что вдруг разом вспоминает все несостоявшиеся разговоры. Все те случаи, когда она цеплялась к Брай по поводу эгоистичных хипповых родителей-антипрививочников, а Брай сворачивала разговор. А затем она вспоминает и недавнее сообщение от подруги, и свое облегчение.

— Но Брай же сказала… Она написала, что Альба привита.

— От пневмонии и менингита.

— Что?

— Ей не делали КПК, Элизабет, и Брай не делали. У них корь, и мне очень, очень жаль, но, вероятно, у Клемми тоже.

— Но Чарли!.. Чарли болеет, а у него есть все при…

— Я видел его вчера. Он не болен. Или по крайней мере болен не так, как остальные. Я читал: иногда у привитых проявляются слабые симптомы, если они контактировали с зараженным. Возможно, это именно такой случай.

Элизабет опускает руку с телефоном. Она пока еще ничего не чувствует.

Джек выходит из спальни и одними губами спрашивает: «Что случилось?» — она молча передает ему телефон, и он спрашивает в трубку: «Эш? Что происходит?»

Элизабет проходит мимо него и спускается на кухню.

Под громкий стук своего сердца она подходит к кухонным полкам и впервые в жизни ей хочется что-нибудь разбить. Она берет огромную кружку. Она может запросто швырнуть ее на пол, но затем видит полустертый контур маленькой ножки Макса. Они обвели ее, когда Максу было всего несколько месяцев, эту кружку она разбить не может. Она берет другую, но это была любимая папина кружка, когда родители приезжали в гости. Тарелки? Нет, у них всего десять тарелок в комплекте, оно того не стоит. К тому времени, когда она находит простую некрасивую миску, идеальную для принесения в жертву, порыв уже иссякает. Вместо того чтобы разбить миску, она сама оседает на пол. Ей хочется зарыдать так, чтобы в груди стало больно, но она не может.

Они, мать их, врали. Она врала.

Элизабет слышит наверху скрип половиц под ногами Джека и его голос. Встает, все еще держа в руке миску. Она ставит ее обратно на полку и идет наверх, чтобы лечь рядом с Клемми и молча молить ее о прощении.

Она не знает, сколько времени прошло. Джек входит и садится рядом на кровать. Она чувствует внутри абсолютную пустоту.

Джек прочищает горло:

— Я позвонил на горячую линию. Они сказали, чтобы Клемми не контактировала с другими людьми, и нужно вызвать терапевта на дом, а не ехать на прием в понедельник. Они возьмут анализы и определят, корь это или нет. Они говорят, сыпь обычно начинается со лба и что у Клемми во рту могут быть маленькие пятна с белыми точками в середине, — Элизабет все это, конечно же, знает, но она не перебивает Джека. — Сказали, ей нужно больше пить и следить за температурой. Что можно давать ибупрофен или парацетамол. В общем, меня успокоили, сказали, что корь неприятная болезнь, но она проходит, и Клемми будет в порядке. Помнишь, еще несколько лет назад считалось, что ею надо обязательно переболеть, а сегодня так думают про ветрянку. Клемми скоро поправится.

Она знает, что он дословно повторяет услышанное по телефону и пытается ее успокоить, но лучше бы он заткнулся. Ее нельзя успокоить, она так просто не успокоится. Не сейчас. Похоже, он понимает и наконец останавливается. Некоторое время они сидят молча, затем Джек убирает с лампы футболку, чтобы в комнате стало светлее. Он осторожно наклоняется над Клемми, убирает волосы с ее лба и всматривается ей в лицо. Элизабет приподнимается на локте. Она должна увидеть. Да, словно вытесняя веснушки, по лбу Клемми расползается беспощадная красная сыпь, покров заражения, предъявляющий свои права на маленькое тельце ее дочери.

Элизабет лежит без сна рядом с Клемми, пока ближе к пяти утра сквозь занавески не начинают пробиваться первые солнечные лучи. Она чувствует себя как в первое утро после смерти папы. Тогда она тоже рано проснулась, в своей квартире в Северном Лондоне, но рядом с ней в кровати была Брай — она до самых похорон почти не отходила от подруги. Клемми во сне давится слюной, кашляет и хмурится. Элизабет встает — она составила план действий и хочет начать до того, как Клемми проснется. На чердаке среди крошечных ползунков и игровых ковриков она находит видеоняню. Она оставляет приемник в спальне и идет на кухню. Элизабет загружает посудомоечную машину, все моет, протирает и начинает готовить. Она готовит рагу, пасту с соусом, жаркое в горшочках — то, что можно долго хранить и что, как она знает, мальчики точно будут есть. Пока кипят кастрюли, Элизабет составляет список того, чего им нужно побольше: болеутоляющее, холодные и горячие компрессы, фрукты для сока, сосиски, картофель, английская соль и эфирные масла для увлажнителя воздуха — список все разрастается. Она отдаст его Джеку, как только он проснется. Да, да, вот так будет отлично. Элизабет может справиться с печалью, только если находится в движении. Она делает много сока из свеклы, имбиря и моркови — мальчикам тоже не помешает укрепить иммунную систему.

Клемми просыпается с криком около семи, и Элизабет уже бежит по ступеням, прежде чем та вскрикивает во второй раз. Клемми сидит в кровати. Она выбралась из-под покрывал и трет кулаками глаза. Увидев Элизабет, он протягивает к ней ручки — «Мамочка!» — и начинает плакать. Элизабет нежно обнимает дочку и садится на край кровати.

— Привет, куколка, — говорит она, целуя ее в щечку, в рыжие волосы, везде, куда может дотянуться, а затем внимательно вглядывается в лицо дочери.

Сыпь спустилась уже ниже шеи, пятнышки приобрели цвет разбавленного сока из черной смородины. В ближайшие дни нужно постараться держать ее подальше от зеркал.

— Ай, ай! — рыдает Клемми и снова трет красные как у зверька глаза. Она кричит все громче: — Мама, мне больно, глазкам больно!

— Придет доктор и пропишет лекарство, чтобы глазки не болели, хорошо, куколка? Пожалуйста, постарайся не тереть их так сильно. Где еще болит?

— Горло и голова, и везде все болит, — отвечает она, не в силах сдержать слезы.

Элизабет дает ей остатки парацетамола и укачивает, пока Клемми не разжимает кулачки. Элизабет продолжает укладывать ее спать.

Врач по вызову, доктор Мэйхью, звонит в дверь ровно в десять. Мальчики играют на лужайке в крикет, а Элизабет только что закончила раскладывать покупки, за которыми ездил Джек. Клемми сидит на диване в гостиной с задернутыми шторами. У нее так болят глаза, что она не может смотреть телевизор, поэтому слушает аудиокнигу про Гарри Поттера. Открыв дверь, Элизабет видит худощавую женщину с короткой стрижкой и в модных очках с толстой оправой. Она пожимает ей руку, вежливо улыбается и приглашает зайти, думая: «Вот черт, да ей не больше тридцати».

— Чай, кофе? — предлагает Элизабет, уже зная, что доктор Мэйхью откажется.

С ней что-то не так — она не улыбается. Разве в обязанности врача не входит приветливость? Она смотрит наверх, в поисках пациентки, как сантехник, который хочет побыстрее починить протекающий кран, чтобы успеть на следующий вызов.

— Клемми в гостиной, проходите, пожалуйста.

Увидев Клемми, доктор Мэйхью оттаивает, но все равно почти не смотрит на Элизабет и Джека.

— Доброе утро, Клемми, — она прислушивается к аудиокниге, — это какая, «Философский камень»? — спрашивает она, придвигая кресло.

Элизабет выключает аудиокнигу, пока доктор Мэйхью слушает Клемми сердце и легкие, смотрит в рот и проверяет, насколько распространилась сыпь, все это время болтая про Гарри Поттера:

— Какой факультет тебе больше нравится? Я вот обожаю Гриффиндор.

Элизабет видит, что ее дочери доктор Мэйхью нравится. В промежутках между кашлем она во всех деталях описывает палочку Гарри Поттера, которую ей на день рождения подарили тетя Брай, Эш и Альба. От одного звука их имен у Элизабет начинает колоть под сердцем.

— Мама сказала, что у меня корь, — внезапно очень серьезно заявляет она доктору Мэйхью.

— Да, Клемми, похоже, что у тебя корь. В вашем районе заболело еще несколько человек.

Она отвечает, даже не посмотрев, стоит ли рядом Элизабет. Да что не так с этой женщиной?

— Вот этой палочкой я сейчас возьму у тебя мазок, а ученые проверят его в лаборатории, хорошо?

— Мазок — это значит, вы возьмете мои слюни?

— Да, верно.

— Тогда ладно.

Доктор Мэйхью похлопывает Клемми по руке, Клемми машет ей на прощание, а Элизабет снова включает книгу и выходит с врачом в прихожую. Пока доктор Мэйхью выписывает рецепт, глаза у нее вновь становятся холодными.

— Итак, я уверена, что это корь. Сегодня мы отправим мазок в лабораторию и, скорее всего, результаты будут уже к концу дня. Надеюсь, вы знаете, что корь — самый заразный вирус в мире, так что они отнесутся к этому очень серьезно.

Почему она так выделила слово «они»? Как будто думает, что Элизабет и Джек относятся к этому несерьезно.

— Вот рецепт на витамин А, чтобы инфекция не распространилась на глаза, — она вручает Элизабет зеленый листок. — С вами свяжется Служба общественного здравоохранения Англии, возможно, уже сегодня. Они зададут несколько вопросов, чтобы узнать, где бывала Клемми в период заразности: он начинается за четыре дня до появления сыпи и продолжается еще четыре дня после ее появления. Так что постарайтесь вспомнить, где она бывала в эти дни, чтобы мы могли предотвратить распространение инфекции.

— Ну, я, понятное дело, возил ее на прием, — говорит Джек, активно желая помочь.

Доктор Мэйхью раздражено вздыхает, что Элизабет расшифровывает как «Вы гребаные идиоты».

— Простите, доктор, — вмешивается Элизабет, не в силах удержаться от саркастической интонации, — мы только что узнали, что наша дочь серьезно больна, но я почему-то не чувствую вашей поддержки, которая была бы очень кстати в это сложное время.

— Элизабет… — Джек кладет ей руку на плечо.

— Не надо, Джек, — Элизабет стряхивает руку. — Я считаю, неправильно, что к нам относятся с таким очевидным пренебрежением, когда наш ребенок…

— Прошу прощения, миссис Чемберлен. До того, как начать работать здесь, я год проработала в Кении, в медицинском центре в городке Наньюки. Я видела, как дети умирали от брюшного тифа и от вируса бешенства. Я вакцинировала тех, кому повезло больше, кто прошел многие мили, чтобы сделать прививку. Почему? Потому что они понимают, они видели, что бывает, когда детей не вакцинируют. Вы знаете, что из-за вспышки кори в Демократической Республике Конго в этом году погибло более шести тысяч человек? Гораздо больше, чем от Эболы, но корь — это не Эбола и не атипичная пневмония, поэтому на международном уровне это не имело никакого резонанса. Может быть, это непрофессионально, но мне все еще сложно общаться с семьями, у которых другое отношение…

— Вы думаете, мы не прививали ее по собственному желанию? — Элизабет говорит громко, слишком громко для маленькой прихожей.

Доктор Мэйхью переводит взгляд с Элизабет на Джека и обратно на Элизабет.

— В карточке Клемми значится, что она не привита и что мы не должны больше присылать напоминания. Я сделала вывод…

— Так вот, вы сделали неправильный вывод. Если бы вы потрудились прочитать историю болезни нашей дочери, вы бы знали о ее судорогах в раннем возрасте и о том, что доктор Паркер рекомендовал нам не прививать ее.

Доктор Мэйхью переминается с ноги на ногу. Приятно видеть, что ей неловко.

— Понятно, — говорит она. — Прошу прощения. Мне не следовало вести себя так… м-м… так…

— Грубо? — подсказывает Элизабет.

— Мне не следовало вести себя так невнимательно, да.

— Ну что ж, хорошо. Ладно, — говорит Элизабет, у нее перестает пульсировать вена на шее.

— Так, я должна отвезти мазок как можно быстрее. Не забудьте проверять температуру и давайте обезболивающее, если потребуется. Вам позвонят из Службы здравоохранения.

— Но с ней все будет в порядке, да? В смысле, сейчас корь звучит пугающе, но…

— Клемми здоровая девочка, так что нет причин думать, что она не поправится в ближайшие пару недель. Если будут какие-то осложнения, звоните в больницу. Я сообщу вам результаты анализов.

Она кивает на прощание и выдавливает из себя улыбку, пытаясь открыть входную дверь. Джек выпускает ее.

Люди из Службы здравоохранения звонят Джеку и называют примерное время, когда они приедут, чтобы задать вопросы. Когда в дверь звонят, Элизабет купает Клемми и меняет постельное белье, так что половину беседы она пропускает. Как только Клемми устраивается в кровати, снова с «Гарри Поттером», Элизабет идет на кухню и присоединяется к Джеку и немолодой женщине, которую зовут Анджела. У нее бейдж на шнурке, губы как тонкие полоски. Глаза маленькие и подвижные, волосы мышиного цвета. Джек ставит стул для Элизабет рядом с собой.

— Я рассказывал Анджеле о наших перемещениях за последние две недели.

На столе лежит лист бумаги, на котором крупным наклонным почерком Джека написано несколько названий. Первым пунктом в списке значится «ярмарка в начальной школе „Неттлстоун“». Джек пододвигает бумагу Элизабет. Она видит название «Лэнcдаун Фиш-энд-Чипс» и ее щеки заливаются краской. Никто не говорил ей, что в ее отсутствие они ходили есть рыбу с жареной картошкой. Видимо, договорились держать это в тайне от нее.

— Это все? — спрашивает Анджела.

— Да, по-моему, все верно, — подтверждает Элизабет.

Анджела кивает и склоняется над своими записями.

— Доктор Мэйхью сказала, что в нашем районе есть и другие случаи кори, — говорит Джек, пока Анджела лихорадочно водит ручкой по своим бумагам. — Сколько их сейчас?

— Я не вправе обсуждать другие случаи…

— Да, я понимаю, но насколько все серьезно?

Анджела с легким вздохом откладывает ручку и сплетает пальцы в замок:

— В Фарли и окрестностях одни из самых низких показателей вакцинации в стране. В случае с КПК это примерно 83 процента. И это не считая детей до года и людей с противопоказаниями — например, больные раком или те, кто перенес пересадку органов. Так что в целом непривитых примерно одна пятая от всего населения. Если исходить из того, что из ста непривитых людей, контактировавших с зараженным, девяносто заразятся, и у семерых из них возникнут серьезные осложнения, то да, все очень серьезно. Еще сложнее бороться с заражением, когда люди ездят в отпуск и возвращаются из-за границы, что обычно и происходит в это время года.

Она берет ручку и продолжает писать.

— Но корь — это ведь не так страшно, да? — спрашивает Элизабет. — В смысле, это же не полиомиелит или что-то в этом роде? Это не…

Ручка останавливается.

— В Великобритании в одном случае кори из пятнадцати развиваются серьезные осложнения, такие как пневмония или энцефалит, то есть воспаление мозга. В большинстве случаев обходится без осложнений, но иногда болезнь принимает серьезный оборот.

Элизабет привалилась к Джеку. Она внезапно чувствует, что очень устала. Голова кажется слишком тяжелой, чтобы держаться на шее. Джек обнимает ее за плечи, и больше вопросов Анджеле они не задают.

Вечером Джек отвозит мальчиков с воздушными змеями и запасами для пикника на пляж в получасе езды от дома. Элизабет валится с ног от усталости, но у детей всегда найдутся вопросы, на которые должен ответить кто-то из родителей. К семи вечера Клемми уже спит, а Элизабет закончила с посудой и думает только о том, как бы доползти до кровати и лечь рядом с дочкой. Но вдруг видит тень, мелькнувшую мимо витража возле входной двери. Тень на секунду замирает и двигается прочь. Элизабет чувствует прилив адреналина; а вдруг это Брай? Что б ее, неужели ей хватило наглости… Элизабет открывает дверь. На улице теплый вечер.

Через маленькую черную калитку удаляется не Брай, а Розалин в темно-синем платье до колен и, разумеется, босая. Услышав, как открывается дверь, Розалин оборачивается, и обе женщины на минуту замирают в недоумении. На крыльце стоит прикрытая фольгой тарелка.

— Я не хотела вас беспокоить, но мы вечером готовили тирамису, и Рэйф сделал немного для вас.

Розалин указывает на тарелку у ног Элизабет, но Элизабет не смотрит вниз. Она не может отвести взгляд от Розалин. Это похоже на влюбленность, только совершенно наоборот: ее охватывает ненависть, и это столь же опьяняющее чувство.

— Как вы смеете?!

Розалин недоуменно хмурится.

— Думаете, это все исправит? — Элизабет указывает на тарелку. — Вы приготовите нам десерт, а мы забудем о вашей безответственности?

— Элизабет, что происходит?

— Что происходит? — Элизабет смеется, и сама слышит в этом смехе безумие. — У моей дочки корь, потому что такие, как вы, люди, которых мы считали друзьями, решили не поддерживать то, что правильно.

— Элизабет, я думаю, вы…

— Нет-нет, я единственная разглядела в вас всю эту богемную дурь, когда вы только приехали. Я слышала, о чем вы там с Роу щебетали на барбекю, я чувствовала это! Антипрививочники, такие как вы и она, поставили жизнь моей дочери под угрозу. Вам плевать на всех остальных. Вы думаете, ваши дурацкие скульптуры важнее, чем дыхание моей дочери, которой в легкие попадает пыль. Вы вообще не представляете себе, каково быть матерью, каково любить кого-то больше самой себя. Не представляете, насколько это все серьезно, сколько сил я приложила, чтобы защитить Клемми. Каждый раз, когда вы выступаете против вакцин, вы угрожаете ее безопасности — вы такая же, как они все.

Элизабет машет рукой в сторону дома Брай и Эша. Она тяжело дышит, удивляясь тому, что Розалин позволила ей закончить, не перебивая и не перекрикивая. Где ее злость, где ее пыл? Это сводит с ума.

Но Розалин просто стоит на месте. По крайней мере, она не улыбается. Она просто смотрит на Элизабет, без жалости или злости, словно они обсуждают погоду.

— Элизабет, я знаю, что вы злитесь. Я понимаю.

— Ха! — восклицает Элизабет. — Да ничего вы не понимаете.

— Но вы должны знать, что я полностью поддерживаю вакцинацию. Я даже сама отвезла племянника и племянницу на прививку, когда моя сестра не смогла. Если бы у меня были дети, они были бы полностью привиты.

Элизабет чувствует, как ее гнев утихает.

— Но вы же дали Джеку эту бутылочку с гомеопатией для…

Розалин кивает и слегка улыбается.

— Да, в некоторых случаях я верю в гомеопатию, но это не значит, что я не верю в медицину.

В этот момент открывается дверь дома номер восемь, из нее высовывается красивая голова Рэйфа.

— Tutto bene?[9]

Розалин коротко ему кивает.

— Я скоро вернусь.

Он переводит взгляд своих темных глаз на Элизабет, которую начинает трясти.

— Я очень сожалею обо всем, Элизабет, правда. Я думаю, это неправильно, что Клемми заболела, ведь вы так старались ее защитить.

У Элизабет в горле стоит ком.

— Вы сердитесь, и это абсолютно нормально, — продолжает Розалин.

Элизабет больше не в силах смотреть ей в глаза. Она чувствует жжение в горле, разворачивается и бежит в дом, закрывает за собой дверь и бессильно оседает на пол. Как вышло, что она вдруг стала такой беспечной? Жжение выплескивается, она съеживается на полу и рыдает.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Наверное, я немного супергероиня. Бо́льшую часть времени я просто Лиза из бухгалтерии с проблемной кожей, низенькая и толстая. Лиза, которая вечно ест свой ланч на скамейке в парке и безо всякой причины проверяет телефон. Другие понятия не имеют, кто я, — они скорее заметят цвет коврового покрытия, чем меня.

— Что за Лиза?

— Ну эта, в очках.

Молчание.

— Полная, и у нее еще типа экзема.

Молчание.

— Странная такая, пахнет как сыр, явно девственница. Да пофиг…

Лиза Климп — это я, но вы ошибаетесь, если думаете, что это все. Когда я в настроении, то превращаюсь в кого-то могучего. Того, кто без страха говорит все, о чем все только думают. И тогда я WildMama, ДикаяМама.

Сегодня я сгрызаю пачку чипсов на скамейке напротив суда, когда чувствую, что ДикаяМама внутри меня зашевелилась. Я улыбаюсь, вытираю соленые пальцы о штаны и достаю телефон. Сначала я разминаюсь на сайтах, где побольше движухи, — ненадолго присоединяюсь к толпе твиттерских. Молоденькая поп-звезда написала заявление на фаната за попытку изнасилования.

Лея Ланде лучше бы прикрылась да заткнула свой мерзкий рот. Она нарывается на изнасилование.

Запостить.

Неплохо. Подключаются несколько завсегдатаев — лайкают и ретвитят — славно-славно. Двигаемся дальше. Белого политика засняли на видео, когда он называл китайцев «печеной фасолью».

Народ, айда в гости к мистеру Эвансу, нашинкуем его вместе со страшной женой и мелкими засранцами — отличные будут консервы с томатным соусом. Я возьму ножи.

Запостить.

Ха. Приятное чувство — с политиками всегда весело.

Но сегодня у меня задание поближе к дому. Я смотрю на толпу через дорогу, возле суда, они топают ногами и размахивают плакатами. Когда я услышала про вспышку кори, то тут же побежала в ванную и стала чесаться, пока руки не закровили, а под ногти не набилась кожа. При одной мысли, что моя и без того красная шелушащаяся кожа покроется сыпью, у меня начинается обострение. Но у ДикойМамы нет экземы.

Я захожу на форум Фарли. Там уже несколько страниц комментов, но все трусят написать что-нибудь реально серьезное. Я читаю тред какого-то пациента, который вспоминает своего любимого доктора Паркера, прописывавшего всем больным корью витамин Д, чтобы защитить глаза. Этот самый доктор Паркер несколько лет назад прописал мне крем, от которого моя экзема стала еще хуже, а еще сказал, что мне нужно похудеть. Я с хрустом сжимаю пальцы в кулак.

Доктор Паркер пусть горит в аду — у меня есть доказательства, что он приставал к детям, когда работал педиатром.

Запостить.

Конечно, у меня нет доказательств. Но тут главное звучать уверенно.

Какие-то тупые мамаши-антипрививочницы, вроде этих возле суда, начали разводить бодягу, что лучше переболеть вирусом, чем сделать прививку. Сейчас я им выложу правду-матку.

Нет худа без добра: все гребаные тупые отпрыски антиваксеров сдохнут — естественный отбор в действии.

Запостить.

Пожалуй, до конца обеденного перерыва есть время еще на один пост. Что-нибудь универсальное и не слишком личное.

Любой, кто решил не прививать детей, заслуживает одного — наблюдать, как они сдохнут.

Запостить.

Отлично. Возвращаемся в реальность. Надо выпить кофейку.

23 июля 2019 года

Божья коровка семенит по зеркалу в нижней ванной, пока Брай разглядывает свое отражение. Она не видела божьих коровок уже несколько дней. Большинство исчезли так же таинственно, как и появились. Брай сбивает насекомое пальцем, и оно неуклюже падает в раковину на спину. Брай открывает кран, смывает божью коровку и снова смотрит на свое отражение. Она похожа на средневековую ведьму — волосы свалялись, кожа бледная как мел, глаза маленькие, особенно по сравнению с темными мешками под ними. Но больше всего ее тревожит красная сыпь по всему телу, словно она вся забрызгана красной краской. Сыпь везде, даже на веках.

Брай наклоняется ближе к зеркалу, приподнимает со лба волосы и видит, что лоб стал чище. Кожа явно светлеет, как просвет в густом тумане. Сыпь отступает через четыре дня после появления, как божьи коровки: незваный гость наконец-то понял намек. Это хороший знак, но она все еще плохо себя чувствует — после нескольких минут на ногах голова начинает гудеть. Брай запахивает халат и возвращается в гостиную, где на диване сидит Альба и без особого интереса смотрит телевизор, засунув в рот большой палец.

В комнате полнейший беспорядок: нетронутые миски с супом, стаканы из-под свекольного сока, который Роу и Стив оставили на крыльце, перевернутая коробка от «Лего» — Эш насвистывал, когда прибирал утром. Беспорядок его нисколько не беспокоил. Его ничто не беспокоит, особенно теперь, когда Альба и Брай поправляются. Но дело идет небыстро. Альба лишь пять минут поиграла в «Лего», а затем схватилась за голову и заплакала. Но уже то, что она пытается играть, — хороший знак. Брай стала сорокой — собирательницей хороших знаков — с орлиным взором, всегда готовая спикировать и утащить их в гнездо. Например, утром Альба ела тост и спросила, когда ей можно будет поиграть на улице; и то и другое — хорошие знаки. Альба сидит неподвижно, когда Брай убирает у нее волосы со лба. Да, да! Кожа на лбу стала бледнее, определенно бледнее! Не отрывая глаз от экрана, Альба отстраняет маму, и Брай добавляет в свою коллекцию еще один хороший знак. Но ее собственная голова все еще гудит как барабан, и ей приходится держаться за спинку дивана, когда она садится рядом с Альбой.

— Думаю, мы поправляемся, Альб, думаю, через пару дней…

— Ш-ш-ш, — нахмурившись, перебивает ее Альба и раздраженно сильнее сосет палец.

Брай откидывается назад, закрывает глаза и думает об Элизабет и Клемми всего в нескольких метрах отсюда, занятых тем же, чем и они с Альбой, но более организованно и в более прибранной комнате. Мысленным взором она видит, как Элизабет меряет Клемми температуру. «Упала до тридцати восьми!» Представляет, как Джек подливает Клемми апельсинового сока и смеется над ее апельсиновыми «усами», как к ней в спальню возвращается солнечный свет. Да, да, так все и будет, они справятся.

Она не настолько наивна, чтобы полагать, что со временем они с Элизабет полностью излечатся от вируса, поразившего их дружбу. Нет. Элизабет продолжит злиться, она будет просто в ярости. Ей нужно будет проораться, ей будет необходимо презирать и ненавидеть Брай. Но когда Клемми полностью поправится и снова будет пытаться играть с братьями в крикет и прибегать к Элизабет, когда один из них назовет ее дурой, вот тогда, возможно, она смягчится настолько, чтобы позволить Брай объясниться. Она расскажет Элизабет все, о чем молчала прежде: о Мэтти, о травле в школе, об ужасе, унаследованном от родителей.

Брай укладывается на диван, но что-то твердое упирается ей в спину. Она нащупывает ноутбук Эша. Уже почти неделю она не проверяла почту. Она открывает ноутбук и печатает имя Альбы и дату ее рождения — пароль Эша для всего.

Экран загорается. Брай прищуривается и уменьшает яркость. Когда глаза привыкают, она видит страницу городского форума Фарли, который Эш, видимо, читал вчера вечером. Брай на нем не сидит, но Эш иногда зачитывает что-нибудь оттуда, потешаясь над тем, как люди бесятся из-за проблем маленького городка, вроде собачьих какашек или ограничений скорости. Она уже хочет открыть свою почту, но в глаза ей бросается напечатанный большими буквами заголовок «ВСПЫШКА КОРИ В ФАРЛИ».

Что? Она не слышала ни о какой вспышке — даже не думала об этом, не подозревала, что, кроме них и Чемберленов, еще кто-то болеет и сидит на диване с температурой и красной кожей. Первый пост опубликован неделю назад, за день до той первой страшной ночи.

Привет, я сюда раньше не писала, но у меня сын девяти месяцев, слишком маленький для КПК, а я сегодня в городе услышала разговор, что у кого-то из местных детей корь. Я знаю, что она очень заразная, и сегодня у моего малыша поднялась температура. Надеюсь, я зря волнуюсь, но все-таки хочу спросить, не слышал ли кто о вспышке кори? Спасибо.

Ответ появился уже через минуту, очень простой:

Да. Будьте бдительны. Три подружки моей дочери (кажется, непривитые) не пришли на большое летнее мероприятие, и я знаю про два подтвержденных случая болезни. Слава богу, у моих детей прививки. Позвоните своему врачу.

Брай пролистывает дальше, комментариев много, в основном злобные или испуганные, они визжат с экрана. Страницы и страницы слов.

MissyP: В школе, где я учу, зарегистрировано десять случаев.

SkaterMan: Отлично. По крайней мере мы узнаем, кто эти гребаные придурки, которые не удосужились сделать прививку своим драгоценным мелким засранцам.

Prue: @SkaterMan вы явно полный невежда. Я имею полное право воспитывать своих детей, а значит, защищать их здоровье от того вреда, который приносят вакцины. Ваши оскорбления ничего не изменят.

SkaterMan: Как насчет родителей, у которых больной ребенок, которого нельзя прививать, или ребенок, слишком маленький для вакцинации? Как насчет их прав? Сама ты невежда.

Брай передергивает, она пролистывает дальше. Она в ступоре. Почему Эш не сказал ей, что инфекция настолько распространилась, что все настолько серьезно? Когда три дня назад позвонила Джесси и сказала, что увозит Коко к родителям ее бойфренда Джо в Шотландию, Брай подумала, что это чересчур, но сейчас, читая все это, Брай понимает, что сестра поступила абсолютно правильно. Невыносимо думать, что маленькая и беззащитная Коко заразится вирусом.

BossWoman: У моего сына в школе отменили поездку, которую он долго ждал, потому что там, куда они собирались, узнали о вспышке кори в Фарли.

TooMuch: @BossWoman бедный-бедный сыночек не поедет в путешествие, потому что стольким детям приходится бороться со смертельным вирусом. АХ БЕДНЯЖКА.

BossWoman: @TooMuch да пошла ты.

Спор разгорается все сильнее, кто-то говорит, что иммунитет после заболевания гораздо сильнее, чем после вакцины, другие возражают, что вирус может оставаться в организме годами и в любой момент привести к припадкам или коме. Наконец один комментарий заставляет всех заткнуться.

WildMama: Любой, кто решил не прививать детей, заслуживает одного — наблюдать, как они сдохнут.

— Как поживают мои маленькие зомби?

Брай успевает захлопнуть ноутбук и сунуть его обратно под подушки. Эш подходит и целует ее в покрытую красными пятнами щеку, затем целует Альбу. У нее нет сил обсуждать городской форум сейчас, когда отношения между ними наладились. Конечно же, он скрывал это от нее, чтобы защитить ее, чтобы она набиралась сил, вместо того чтобы волноваться за других. Это разумно. Она ведь поступила бы так же?

На Эше шорты, футболка и шлепанцы: жестокое напоминание о том, что прямо сейчас на улице лето, время путешествий, мороженого и пикников в парке.

— Па, не называй нас зомбями!

По экрану бегут финальные титры, и Альба строго тычет в него указательным пальцем, а большой палец блестит от слюны. Эш садится между ними, похлопывает Альбу по ноге и улыбается Брай, но та не улыбается в ответ. Она чувствует себя так, будто впитала всю ненависть онлайн-форума, и теперь она у нее в крови, едкая и жгучая.

— Милая, ты в порядке?

— Да, да, все хорошо. Что-то усталость навалилась.

Эш тут же перестает улыбаться.

— Может, пойдешь подремлешь?

— Да, пожалуй.

Она опирается о его плечо и встает. Ее сердце трепыхается, как полиэтиленовый пакет на ветру. Брай замирает, чтобы привыкнуть к новому положению тела. Эш гладит ее по руке, а Альба говорит: «Бедная мамочка».

— Только напомни мне: когда приезжает Сара?

Черт, чтоб тебя. Брай забыла, что к ним на несколько дней приезжает ее мама. Она неоднократно порывалась приехать, чтобы ухаживать за ними. Эшу довольно долго удавалось убедить ее, что они и сами неплохо справляются. Это было непросто, но Джесси, сама того не желая, пришла на помощь, когда по дороге в Шотландию заехала погостить к родителям. После того как диагноз подтвердился, Сара звонила Брай по телефону минимум дважды в день.

— Кажется, поезд приходит около четырех часов.

Эш кивает:

— Хорошо, дорогая. Подремли немного, ладно?

Уходя, Брай слышит, как по полу стучат детальки «Лего» и Альба говорит: «Пап, давай постлоим больницу».

Два часа спустя Эш поднимается наверх с вещами Сары. Одна из сумок, из расписанной вручную ткани, позвякивает, как будто внутри миниатюрная аптека. Едва приехав, Сара тут же накинулась на Альбу, стала рыться в сумочке в поисках очков, чтобы рассмотреть ее рот, лоб и тело под пижамой. Альба хихикала и уворачивалась от бабушкиных цепких пальцев.

— Щекотно, бабушка!

Слышать, как малышка смеется, было так радостно, что Эш не стал просить Сару осторожнее обращаться с внучкой.

Он оставляет ее сумки в свободной комнате и тихо открывает дверь в их с Брай спальню. За последние несколько дней он научился передвигаться по дому бесшумно, как ниндзя, поскольку не хотел, чтобы хлопнувшая дверь или шум шагов потревожили драгоценный сон его девочек. Брай лежит в кровати, но еще не спит. Она шевелится, когда свет из холла попадает в комнату.

— Эш?.. — шепчет она.

— Привет, дорогая, — тихо говорит он, бесшумно подходя к кровати.

— Мама уже приехала?

— Да, она внизу с Альбой.

Брай переворачивается на другой бок и протягивает ему руку. Ее рука влажная, теплая.

— Она ненадолго, на пару дней, обещаю, — говорит она.

— Ну, судя по количеству сумок, которые я только что отнес наверх, я бы сказал, что у нее другие планы, но ты не волнуйся об этом, любимая. Отдыхай.

— Ты… — говорит Брай хриплым голосом, — ты просто чудесный, спасибо тебе большое.

Эш садится на край кровати, не отпуская ее маленькую руку, покрытую пятнами.

— Не за что, Брай. Я люблю тебя. Очень сильно люблю вас обеих и сделаю для вас все что угодно.

Видеть, как они болеют, было пыткой, но в то же время Эш благодарен за возможность доказать им свою преданность. Он находил странное удовольствие в том, чтобы не спать по ночам, и радовался неудобствам и тяготам. Эш обнаружил, что он живой человек, который любит и боится так же, как и все остальные, и ему больше не нужна выпивка, чтобы это доказать. За всю неделю он не брал в рот ни капли спиртного — вдруг придется за чем-нибудь ехать или, не дай бог, везти кого-то в больницу.

Но тут его позитивный настрой пропадает, потому что Брай начинает плакать и в перерывах между всхлипами спрашивает его:

— Ты считаешь, что я эгоистичная дура?

— Что? Зачем мне так думать?

— Из-за всей этой истории с КПК.

— Дорогая моя, хорошая, — он утирает ей слезы. — Я понимаю, у тебя были свои причины, и я тебя не виню.

Он вдруг понимает, что ничего не слышал от Чемберленов и уже давно их не видел. Джек не отвечает на сообщения, что понятно, — но вдруг Брай пыталась связаться с Элизабет?

— Элизабет звонила тебе?

Но Брай качает головой, закрывает глаза и рыдает еще сильнее.

— Нет. Я думала, что ей написать, но так ничего и не написала. Любые мои слова звучат так банально. Она будет в ярости. Не думаю, что она когда-нибудь меня простит.

Эш ничего не отвечает, потому что тоже не может себе представить, что Элизабет их простит.

— Папочка, бабушка говолит, мне можно моложеное, — кричит Альба с лестницы.

Брай находит в себе силы улыбнуться.

— Правда здорово, что она снова такая активная?

Эш целует ее руку:

— Постарайся отдохнуть, дорогая. Я скажу твоей маме, что ты спишь.

Брай кивает и забирается обратно под одеяло, и прежде, чем Эш успевает закрыть дверь, шепчет: «Я люблю тебя». Она не говорила этого несколько недель, и для Эша ее слова звучат даже лучше, чем в первый раз, когда он их услышал.

Вечером Эш уложил Альбу, и, пока Сара готовит овощное рагу, Брай встает и в пижаме приходит к ним на кухню. Увидев дочь, Сара тут же кидается к ней, готовая задушить ее в объятиях, а затем подвергает ее такому же осмотру, что и Альбу — рот, лоб, живот. Она внимательно разглядывает сыпь, поглаживая Брай, кивая и улыбаясь ей, словно она милый домашний питомец.

— Да, все замечательно. Сыпь бледнеет, болезнь почти прошла. Тебе уже лучше?

Брай хмурит лоб и широко открывает глаза, чтобы не расплакаться, но слезы уже катятся по ее красным щекам.

— Ах ты мой птенчик, — Сара готовится к новому мощному объятию. — Любовь моя, я знаю, болеть неприятно, но вы обе в полном порядке и даже стали сильнее, пройдя через это. Так распорядилась природа.

Пока Сара успокаивает ее, Брай смотрит через ее плечо на Эша, и он сразу понимает, что Сара ошибается. Брай переживает не за себя или Альбу. Понятно, что они обе скоро поправятся. Она переживает за Элизабет и Клемми. Брай переживает, что больше никогда не будет пить джин с тоником на кухне у Элизабет и смеяться над тем, как она изображает мамочек из Фарли. Она в ужасе, что они больше не будут крестными у детей друг друга, что Элизабет больше не будет той подругой, которой можно позвонить, когда страшно и одиноко.

Эш качает головой, пытаясь без слов сказать ей, чтобы она так не думала. Они найдут выход, смогут извиниться и получить прощение. Брай не реагирует. Она выворачивается из материнских рук. Сара, довольная, что ее объятия сделали свое дело, спрашивает: «Ну, теперь тебе лучше?» — и спешит к плите, чтобы помешать кипящее рагу.

Перед ужином Брай поднимается наверх принять душ. Эш решает воспользоваться этой возможностью и кратко проинструктировать Сару, которая расставляет на кухонном столе ряды маленьких баночек с мазями и таблетками. Время от времени она останавливается, чтобы прочитать этикетку, покачать головой и убрать бутылочку в сумку.

— Бо́льшая часть этих лекарств им уже не требуется. От меня было бы больше пользы, если бы разрешили приехать раньше… — Сара смотрит на Эша, слегка приподняв бровь, чтобы он знал: она не забыла, как он ей препятствовал. — А вот кое-какие мази могут пригодиться, чтобы облегчить…

— Сара.

Услышав его серьезный тон, она прекращает перебирать лекарства и поворачивается к нему.

— Мы можем сегодня вечером поменьше говорить о прививках? Не знаю, сказала ли вам Брай, но наши близкие друзья, Чемберлены, очень расстроены…

— О да, Джесси мне говорила, что Элизабет отправила письмо с просьбой, чтобы с ее ребенком играли только привитые дети. Я считаю, что она ведет себя предвзято и недальновидно.

— Даже если и так…

— Мы знаем, что наша семья очень плохо переносит прививки, и, не вакцинируя наших детей, мы, тем самым, защищаем их — так же, как она пытается защитить свою дочь, не вакцинируя ее.

— Но ей рекомендовали докторá…

— Каждый родитель обязан защищать своих детей от болезней, травм и прочих бед, но, когда они случаются, — а они неизбежно случаются, — вопрос в том, как мы справляемся с этим. Разве не так, Эш?

— Да, Сара, конечно. Я согласен с вами, но Брай еще слаба, и я хочу попросить, чтобы за ужином мы говорили не о прививках и вспышке кори, о чем-нибудь другом. Я хочу, чтобы она набралась сил, прежде чем узнает, что творится в городе.

Сара смотрит на него, покусывая губу, и говорит:

— Мне кажется, «вспышка» — слишком громко сказано, ну да ладно. Все-таки это ваш дом и ваши правила.

— Спасибо, Сара! Большое спасибо, — Эш чувствует даже большее облегчение, чем ожидал.

Сара слегка наклоняет голову, принимая благодарность, а затем спрашивает:

— Кстати, не открыть ли нам одну из тех бутылок дорогого вина, которыми ты, как я слышала, основательно запасся?

Эш улыбается и кивает, доставая бокал:

— Договорились.

Эш сидит напротив Брай. Кончики ее волос еще мокрые. Она выглядит чуть лучше, как будто вода смывает с нее болезнь. Сара заняла место во главе стола, между Брай и Эшем. Она поднимается, чтобы разложить густое овощное рагу в тяжелые миски, которые Брай сделала на занятиях гончарным искусством. Брай тихая и сосредоточенно грустная. Атмосфера за столом тягостная.

— Сара, как дела у Джесси и Коко? — бодро спрашивает Эш, пока Сара щедро намазывает маслом кусок домашнего хлеба.

Брай тычет ложкой в куски баклажана и цукини.

— Ах, Коко просто куколка! Так похожа на Джесси в том же возрасте, правда, Брай?

Брай отправляет в рот полную ложку чего-то похожего на кабачок и кивает. Большей поддержки Саре и не нужно.

— Джесси, конечно, всю ночь не спит и кормит ее, и по Коко это заметно. У нее такие милые толстые ручки. Помнишь, у Альбы такие же были?

Ужин продолжается в том же духе: Эш придумывает для Сары безопасный вопрос, на который она, под воздействием вина, отвечает подробно, в то время как Брай сидит с отсутствующим видом и почти не участвует в разговоре.

Эш чувствует, что они вышли на финишную прямую, когда все отказываются от добавки.

— Очень вкусно, Сара! Честное слово, мне кажется, я раньше не пробовал такого овощного рагу.

Он дочиста выскребает миску и уже собирается предложить Брай пораньше лечь спать, когда она берет со стула номер «Соседа» — местной газеты. Видимо, Сара привезла ее со станции. Брай кладет газету перед собой и смотрит на первую страницу. У Эша замирает сердце. Он так старался, чтобы в доме не было местных газет!

Заголовок посреди страницы гласит: «Карантин в Фарли продолжается», — а под ним фотография, на которой две маленькие девочки сидят на пляже в купальниках и голубых медицинских масках.

Брай молча смотрит на фото. Эш встает у нее за спиной и кладет ей руку на плечо.

— Они раздувают сенсацию, дорогая, стараются представить все хуже, чем есть на самом деле.

Брай молча читает статью. Эш пробегает глазами текст, пытаясь первым увидеть самые плохие новости:

Как минимум двое пожилых людей и один ребенок госпитализированы… Непривитых жителей Фарли просят не посещать общественные места, а тех, кто не обладает достаточной информацией о своем статусе вакцинации, просят ограничить контакты с окружающими… Полиция сообщает, что в связи со вспышкой заболеваемости в интернете участились случаи оскорблений и угроз насилием.

— Все это сильно преувеличено, милая.

Эш пытается успокоить Брай, но Сара снова достает полупустую бутылку вина из холодильника, садится на свое место и заявляет:

— Ну, наконец-то! Хоть в чем-то мы согласны!

Эш смотрит на нее, но Сара не видит, как он качает головой, умоляя ее сбавить обороты. Она слишком занята — подливает себе вина.

— Это вопрос образованности, — продолжает она. — Все как с цепи сорвались, ведь никто не ожидал, что нечто подобное может снова произойти. Все сидят в телефонах, а когда жизнь дает о себе знать, не понимают, что делать. При хорошем питании и правильной поддержке иммунной системы корь не должна быть серьезной проблемой, правда же?

Сара смотрит вокруг, словно ожидает увидеть толпу своих сторонников, а не только Брай и Эша. Они не смотрят на нее и даже не слушают. Брай зажимает рот рукой и выглядит так, словно ее сейчас стошнит или она опять разрыдается.

Она поворачивается к Эшу, он слышит ее мысли, как свои собственные, и качает головой:

— Это не твоя вина, Брай, ты здесь ни при чем.

— Конечно, это не ее вина! Серьезно, Эш, иногда ты говоришь такую ерунду!

— Сара, прошу вас. Это сейчас неуместно.

— Эш, не надо… — бормочет Брай, но уже слишком поздно.

Сара нависает над столом, ее глаза пылают огнем, она с размаху ударяет ладонью по деревянной поверхности.

— Если бы не я, Эш, ты бы нянчился с Альбой не пару недель, а гораздо дольше. Я не пытаюсь быть уместной, я пытаюсь спасти свою дочь и внучку от мучений, в которых я прожила сорок лет. Я знаю, тебе это трудно понять, но, если честно, мне плевать.

В этот момент Эш понимает все. Вот чем это было для Брай. Вина и страх ее матери проникают в нее так же быстро и легко, как игла в руку. Она чувствовала это всю свою жизнь, каждый день. Его охватывает сострадание к жене. Эшу хочется обнять ее, укрыть и не отпускать, пока она не наберется сил, чтобы действовать на своих условиях.

Сара, удивленная, что Эша не задели ее слова и он не стал спорить, решает продолжить.

— Все из-за таких людей, как ты, Эш, которые даже не пытаются изменить существующий порядок, — вы просто проглатываете то, что вам скармливают, потому что не хочется лишних проблем, и да, я это понимаю, но что…

Но тут Брай выпрямляется, накрывает своей рукой руку матери, чтобы успокоить ее, и говорит:

— Тш-ш, мам, тихо. Слышите…

Все трое замолкают и слышат, как ночь наполняется воем, механическим и настойчивым. Он все ближе и звучит так, будто сейчас прорвется сквозь стены. Кухня наполняется жутким мерцающим синим светом… и вдруг звук обрывается.

Эш и Брай идут к входной двери. Брай впереди, и прежде, чем Эш успевает ее остановить, распахивает дверь и быстро спускается босиком по ступеням крыльца, выходит за калитку и останавливается на тротуаре. Эш следует за ней. Воздух слишком теплый, а синий свет слишком непривычный, и кажется, что все происходит не на самом деле. Желтая машина скорой помощи стоит у дома номер десять — входная дверь распахнута, и Эш видит Макса, который смотрит на скорую, а затем отходит от двери. От того, что происходит потом, Эш теряет дар речи, а Брай обеими руками зажимает рот и воет: «нет, нет, нет». Длинные рыжие локоны свисают с носилок, которые санитары осторожно несут вниз по ступеням крыльца Чемберленов. Лицо Клемми закрывает кислородная маска. Элизабет держит дочь за руку и отпускает лишь на мгновение, когда носилки поднимают в машину. Джек тоже идет рядом. Собираясь сесть в машину рядом с Клемми, Элизабет замечает Брай и Эша, которые молча стоят у своего дома. Джек тоже их видит. Несколько секунд они смотрят друг на друга, словно сквозь экран. Глаза Элизабет полны отчаяния и страха, во взгляде Джека плещется яд, и Эш знает, о чем он думает.

Это ты должен быть на моем месте, в этой скорой должны быть твои девочки, а не мои. Здесь должен быть ты.

25 июля 2019 года

Веки Клемми воспалены и плотно закрыты, специальный аппарат контролирует ее дыхание, через капельницу в руке поступают питательные вещества, звук, с которым работает медицинское оборудование, становится аккомпанементом их кошмара. Аппаратов тут много, Джек не знает, для чего они. Потрескавшиеся губы Клемми начинают заживать, кожа уже не такая воспаленная, она снова прозрачно-бледная, сыпь почти исчезла. Несколько дней назад, когда сыпь начала проходить, они думали, что дочери лучше, но они не знали, что вирус проник в мозг и вызвал осложнение — воспаление, которое называется энцефалит. Клемми уже несколько часов в искусственной коме. Ее маленькие ручки, которыми она так любит всех щекотать, неподвижно прижаты к телу, тоненькие ножки, которые должны скакать, прыгать и пинать мячик, безжизненны. Вся она — лишь небольшой холмик под простынями. Даже ее волосы выглядят иначе: как будто свет, который обычно танцует и сияет в ее рыжих локонах, теперь выключили.

Джек никогда так не скажет — просто не сможет произнести это вслух, — но ему кажется, что от его маленькой девочки осталась только оболочка, а ее сердце, голос, ее сияние упорхнули прочь — туда, куда никто не может за ними последовать. Во всяком случае, пока. Словно листок, заложенный между страницами, Клемми выпала из книги их истории, и он не может вернуть ее обратно.

Они потерпели кораблекрушение. Хватаются за жалкие обломки, а огромный океан, настоящая темная бездна, раскинулся вокруг них. Джек не должен позволить им разжать руки, и он сделает это, поможет держать головы над водой в надежде, что однажды выглянет солнце. Как сказали его родители, когда приехали присмотреть за мальчиками, он должен быть сильным, сохранять позитивный настрой и оградить семью от собственного страха и мрачных мыслей.

Дверь приоткрывается с тихим щелчком, и дежурная медсестра окидывает комнату взглядом. Он смотрит на нее и вдруг осознает, что волосы у него на голове торчат дыбом, как наэлектризованные, глаза, должно быть, покраснели от усталости. Если медсестра и напугана, то не показывает этого.

— Простите, Джек, снова пора.

Она проверяет Клемми каждый час, записывает частоту дыхания, кровяное давление и еще что-то, чего Джек даже не понимает. Элизабет спит на полу, и медсестре нужно, чтобы Джек подвинулся — тогда она сможет подойти к Клемми. Джек встает, и все его мышцы сжимаются в ужасе от того, что им нужно двигаться. Медсестра улыбается и придерживает дверь, пока он ковыляет к выходу.

— Восход сегодня чудесный. Может быть, вам стоит сходить на улицу, подышать свежим воздухом?

Джек качает головой, он собирается сказать, что не может оставить Клемми — по крайней мере, пока Элизабет спит, — но медсестра добавляет:

— Я побуду с ней минут десять.

Дневной свет? Восход? Все это кажется Джеку абсурдным, но в палате ему все равно нет места, так что он просто кивает. Медсестра протискивается мимо него к стулу, который еще сохраняет отпечаток его тела. Джек щурится, выходя в ярко освещенный коридор, заглядывает через окошко в палату Клемми, где медсестра записывает показания, и думает: как хорошо стоять на ногах. Он смотрит на часы, но не может запомнить сколько времени. «Ладно, — думает он, — десять минут. Я вернусь через десять минут».

Джек идет по коридору и старается не заглядывать в другие палаты. Когда медсестры переодевают или моют пациентов, они опускают жалюзи, в остальное время жалюзи лишь приспущены. В первый день Джек заглядывал внутрь, и теперь понимает, что лучше бы он этого не делал.

Он проходит через двойные двери в другой длинный коридор, который ведет в приемное отделение. Везде горит свет, но еще очень рано. Стоит жутковатая тишина: никто не перевозит людей в креслах-каталках, нет чьих-то родственников, ищущих нужную палату, лишь легкое эхо отскакивает от стен. Стеклянные двери за стойкой администратора обрамляют утренний пейзаж. Джек едва не вскрикивает от удивления. Небо ярко-розовое, и цвет такой насыщенный, что кажется, будто его можно потрогать. Джек идет быстрее, он зачарован этим утром и уже думает, как будет описывать все это Клемми, нашептывая ей на ухо. Он представляет сладость розового воздуха в своих легких, предвкушает и почти чувствует головокружение, но вдруг останавливается.

В кофейном уголке справа от входа за круглым столиком сидит одинокая фигура. В руке у мужчины бумажный стаканчик из кофейного автомата. Этот человек — уму не постижимо! — сидит спиной к восходу, как будто избегая любого намека на волшебство и красоту. Он смотрит прямо на Джека, их притягивает друг к другу — теперь, когда этот человек испортил ему редкий миг одиночества. Мужчина почти не шевелится, но затем, все еще не отрывая взгляд от Джека, поднимает руку и дергает себя за бороду.

Ах ты мерзкий ублюдок!

Удивление моментально сменяется яростью, и Джек направляется длинными торопливыми шагами, почти бежит к Эшу. Тот встает, задевая столик. Картонный стаканчик опрокидывается, по столу растекается коричневая лужица.

— Что ты тут делаешь?! — кричит Джек своему старому другу, остановившись перед ним по другую сторону стола.

Эш выглядит настолько же плохо, насколько Джек себя чувствует. Он как будто сдулся, кажется, что шорты и толстовка велики ему на два размера. Волосы торчат во все стороны, несмотря на попытки пригладить их. Лицо кажется грязным и небритым. На мгновение Джек с замиранием сердца думает, что сюда привезли Брай или Альбу, что каким-то образом высшие силы услышали самые дурные мысли Джека и прямо сейчас жену или дочь Эша подключают к такому же аппарату, к какому подключена Клемми. Но он тут же понимает, что этого не может быть — Эш тогда не сидел бы здесь, он был бы с ними.

— Какого черта?! — снова орет Джек.

Он представляет себе, как опрокидывает стол, хватает стул и бьет им Эша, снова и снова. Но вместо этого он просто стоит, а Эш говорит:

— Джек, я… Я не мог спать. Все думал про тебя… Ты здесь, и я… Я не думал, что увижу тебя здесь, честное слово. Я приехал, потому что Альба просила отдать Клемми Фреда…

Он пытается вручить Джеку розового фламинго, но Джек стоит неподвижно, и Эш кладет игрушку на стол. Он продолжает:

— Я приехал, потому что не знал, куда мне идти.

— Моя дочь здесь! Она в коме, из-за тебя и твоего гребаного вранья!

Джек машет рукой в сторону палаты, по щекам у него бегут слезы. Он вытирает их плечом. Эш опускает голову, опирается руками о стол и вздыхает, а когда поднимает голову, Джек уже знает, что он скажет.

— Слушай, если мы можем что-то сделать, если ей нужен особый уход, только скажи, я буду рад заплатить…

— Пошел ты, — отвечает Джек, — мне не нужны твои деньги, ты просто хочешь загладить вину.

Эш скрипит зубами и сжимает челюсти, его лицо становится жестким и напряженным. Джек не видел его таким с тех пор, как Эш продал свою компанию.

— Чувак, я знаю, тебе сейчас больно, — даже не представляю, насколько, — и я очень, очень сожалею, что это случилось. Я ни о чем другом не могу думать последние два дня, и да, ты прав, мы должны были все сделать по-другому, и, если бы могли вернуться назад и все изменить, мы бы так и сделали.

— Ох, у меня за тебя просто сердце кровью обливается, — отвечает Джек.

Он отворачивается, но Эш хватает его за руку и останавливает:

— Пожалуйста, прошу, выслушай меня, — Джек выдергивает руку, но Эш продолжает говорить: — Ты ведь не можешь утверждать, что Клемми заразилась корью из-за нас.

Пальцы Джека сжимаются в кулак, ему хочется размахнуться, костяшками пальцев заехать Эшу в глаз и почувствовать, как твердые кости плющат мягкое глазное яблоко. Его единственное желание — чтобы Эш страдал, и все же Джек стоит перед ним не в силах произнести ни слова от шока и злости, а Эш продолжает говорить:

— Подумай: больше половины непривитых детей в Фарли заболели корью — она распространяется как лесной пожар. Служба здравоохранения заявила, что все началось с непривитого мальчика, который приехал по обмену из Испании и жил в семье, где родители против прививок. А в конце учебного года, со всеми этими школьными поездками, ярмарками, спектаклями и спортом корь распространилась еще быстрее, чем ожидалось. Клемми могла подхватить вирус…

У Джека начинает трястись голова. С него хватит.

— Это ничего не меняет, чувак. Я тоже много думал, вспоминал время, когда мне было десять. Парень, с которым я играл в футбол, погиб в автомобильной аварии, потому что не пристегнулся. Отец его приятеля подвозил его домой, и парень умер за два квартала от дома. Так вот, кто виноват в том, что он не пристегнулся? Его родители? Другие родители, которые не заставляют детей пристегиваться? Да ни хрена. Виноват тот, кто его вез. Только он в ответе, больше никто. Так же, как сейчас это твоя вина — твоя и Брай, — и уж не знаю как, но вы за это заплатите.

Джек сам удивляется своим последним словам. Он не собирался угрожать Эшу, а просто хотел выплеснуть свою боль и страх. Однако теперь, произнеся это, Джек неожиданно чувствует облегчение — да, его тело и разум приходят в согласие друг с другом. Вот в чем дело, вот и решение. У него в голове будто открылся клапан, давление со свистом падает. Вот что они сделают, как только Клемми станет лучше, и они вернутся домой. Они постараются, чтобы весь мир узнал о том, что сделали их так называемые лучшие друзья. Он знает, что Элизабет поддержит его.

Эш грустно смотрит на Джека. Фред остается лежать на столе. Эш подходит к Джеку и говорит:

— Мне очень жаль.

Эш не успевает положить ему руку на плечо, Джек уворачивается и говорит:

— Держись подальше от меня и моей семьи, понял?

Но Эш не отвечает, он просто уходит тяжелым шагом в сияющее утро.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Мои дети-подростки смеются над тем, что я прихожу сюда в свой выходной, сижу на местах для публики. Когда я говорю им, сколько миллионов жизней спасли вакцины, как они важны, дети закатывают глаза, изображая скуку смертную, и говорят: «Ну ладно-ладно», — а я зову их: «Идите и поцелуйте маму на прощание!»

Возможно, мне стоит сесть и поговорить с ними, как я делаю с родителями, которые приходят в мою клинику. С родителями, которые пугливо прижимают к себе детей, с родителями, чье мнение держится на зыбкой почве постов в соцсетях и на пропаганде.

«Послушайте, — говорю я, — я знаю, как страшно быть родителем, но поверьте мне, сделать прививку далеко не так страшно, как смотреть на вашего ребенка, который не может дышать из-за коклюша».

Кто-то успокаивается и только качает головой и бубнит что-то про свое право отказаться. Кто-то сверлит меня взглядом так, будто я похититель детей, и презрительно смотрит на мой докторский халат. Кто-то начинает разглагольствовать об учащении случаев аутизма, о том, что в вакцинах используются клетки абортированных эмбрионов, что вакцины опаснее болезней, от которых они защищают… Я сдерживаюсь, чтобы не нагрубить им.

Помню, ко мне пришел один отец, потому что его сыну нужен был ингалятор.

— Я вижу, в карточке написано, что ваш сын не привит. Могу я спросить, почему?

Отец кивнул и ответил медленно и четко, будто раскрыл огромный секрет:

— Из-за этих кровопийц, фармацевтических корпораций, которые каждый год делают на вакцинах миллиарды. Их не победить, их защищает правительство. Я ни за что не доверю им здоровье моего сына.

— Понятно, — сказала я, — а вы знаете, что нужный вам ингалятор производится крупнейшей фармацевтической компанией в мире, так что…

Сын посмотрел на отца, и тот это почувствовал.

— Просто дайте мне ингалятор, — сказал он.

Больше я их не видела.

Истцы, мать и отец, занимают свои места перед столом судьи. Я не знаю эту женщину, мать пострадавшей девочки, но стараюсь встретиться с ней взглядом, чтобы поддержать улыбкой. Она не поднимает головы.

Мне хочется сказать ей: «Вы молодец. Молодец, что проходите через все это, чтобы остальные услышали».

Люди могут подумать, что я ударяюсь в крайности, но я считаю, что вакцинация должна быть обязательной. Помните времена, когда никто не пристегивался в автомобилях? А я помню. Я тогда училась и работала медсестрой, и помню крохотные искалеченные тела, с болтающейся головой, как у сломанной куклы. А сейчас такого нет. Мы все пристегиваемся, не задумываясь, машинально первым делом тянемся за ремнем. То же самое должно быть и с вакцинами.

Входит судья, и все встают. Солиситор что-то шепчет женщине на ухо. Она кивает. Люди говорят о своих родительских правах. Но я никогда не слышала, чтобы о своих правах кричали родители тяжелобольного ребенка. Они просто хотят, чтобы мы его вылечили, чтобы дали им еще один шанс. Посмотрите на этих двоих. Они бы все что угодно отдали, только бы вернуть свою девочку, только бы она снова улыбалась и была счастлива, как всего несколько месяцев назад.

28 июля 2019 года

— Мама, возьми меня с собой!

Альба кричит и от обиды колотит кулачками по дивану. Целых десять дней они почти не расставались, и теперь Альба ужасно сердится, что Брай собирается выйти в большой мир без нее. Но весь этот срач в сети, все, что Эш скармливал ей маленькими порциями, все, что писали Роу и Эмма, когда Брай спрашивала их мнения… Брай нужно увидеть это самой, узнать, насколько все плохо, прежде чем выпустить туда Альбу. Эш нашептывает Альбе на ухо обещания мороженого и бассейна в саду, и она решительно берет его за руку и тащит, как щенка на поводке, к холодильнику, напевая: «Моложеное, моложеное!»

Выйти из дома было идеей Эша. Брай подозревает, что он беспокоится, как бы у нее не развилась боязнь открытого пространства. Возможно, в чем-то он прав. В течение четырех дней с того момента, как Клемми увезли на скорой, Брай чувствовала себя достаточно сильной физически, чтобы выйти из дома, но слишком слабой эмоционально. Когда Эш заводил об этом разговор, она кашляла и хваталась за лоб. При мысли о том, что она увидит кого-нибудь, кто знает, что она натворила, как лгала лучшей подруге, которой пришлось заплатить за это такую цену, Брай хотелось сбежать обратно в постель и никогда не выходить наружу. Но есть что-то в этом утре… Солнце заботливо согревает дом, в саду перекликаются птицы… Это внушает необъяснимую надежду, что все в конце концов наладится. Да, Клемми все еще в больнице, но Эш сказал, что ездил туда, когда не мог заснуть, и видел Джека. Он сказал, что Джек все еще злится, но успокоил Брай, что Клемми лежит на профилактическом обследовании и уже через несколько дней будет дома. Эш улыбнулся и поцеловал ее, когда она сказала, что к одиннадцати пойдет в «Гуд Студию» на хатха-йогу, и теперь, в 10:30, пока Альба с энтузиазмом роется в холодильнике, она совершает побег.

Как только Брай полной грудью вдыхает утренний летний воздух, у нее начинает кружиться голова от свободы. Как в тот день — Альбе было несколько недель, — когда она впервые примерно на час оставила ее с Эшем. Мир вокруг непривычный и волнующий. Над ней раскинулось бескрайнее голубое небо, цвета такие чистые, все яркое и четкое. Хочется взмахнуть руками и кружиться, как в «Звуках музыки», но тут Брай видит милую старую Джейн. Она работает в палисаднике, на ней шляпа от солнца, в одной руке секатор, в другой — роза. Джейн смотрит прямо на Брай, но не подает вида, что видит ее. Брай машет рукой, чтобы привлечь внимание, и чуть ли не вприпрыжку бежит через дорогу к соседке.

— Джейн! Какое восхитительное утро! — улыбается Брай, довольная, что встретила приятельницу. — Как вы?

Она кладет ладонь на руку Джейн, которая держится за небольшую железную калитку. Но Джейн не улыбается в ответ. Более того, она убирает свою руку и говорит:

— Если честно, Брайони, то бывало и лучше.

— Вы тоже болели? — говорит Брай, не успев подумать.

Глаза Джейн становятся узкими щелочками, словно ей нужно сосредоточиться, чтобы понять Брай.

— Нет-нет, я переболела корью, когда была ребенком. Я не о себе беспокоюсь.

Джейн бросает взгляд мимо Брай, и, проследив за ним, Брай понимает, что он направлен на дом Чемберленов, где шторы спальни задернуты, словно дом зажмурил глаза.

— Я знаю, знаю… бедная Клемми. Но Эш говорит, она скоро будет дома, — запинаясь, говорит Брай и поворачивается к Джейн, но та смотрит на нее как на незнакомку и не собирается поддакивать.

В этот момент Брай понимает, что соседи все знают. Они знают, что у нее и Альбы нет КПК, они знают, что она лгала Элизабет и Джеку. Брай чувствует, что ее вывели на чистую воду. Она не знает, что думает о ней Джейн, но глаза у той строгие, в них потух привычный доброжелательный огонек.

— Ты знала, что Крис тоже лежал в больнице с корью? Оказывается, он несколько лет принимал иммунодепрессанты, кто бы мог подумать. Сейчас он дома, но Джеральд совершено раздавлен.

Джейн со вздохом отворачивается от Брай и тянется к недавно распустившейся бледно-розовой розе. Привычно скользит пальцами вниз по стеблю и нащупывает место для среза. Брай мутит, ее пошатывает, но ей столько хочется сказать! Джейн обязательно должна услышать про Мэтти, про то, что, едва Брай узнала о беременности, она каждый день боялась за свою дочь. Что она верила, искренне верила, что корь — это не так уж и страшно. Что ее ложь на самом деле не была ложью, это была торопливая необдуманная полуправда — да господи, всего лишь короткое сообщение! Но она не может подобрать слов, и тут Джейн говорит:

— Полагаю, ты довольна, что Альба поправилась.

Брай пристально смотрит на розу перед собой, на глаза наворачиваются слезы. В ней крепнет чувство стыда; она видит безжизненное тельце Клемми на больничной кровати, рыжие волосы разметались по подушке. Брай не может ответить. Джейн подрезает стебель, и бутон падает в ее раскрытую ладонь.

— Слушай, Брайони, мой тебе совет — пусть пройдет время. Когда Клемми вернется домой, и все поуляжется… Я уверена, люди придут в себя, но сейчас все так запутано, ходит столько слухов…

Брай знает, что она хочет сказать: Брай не должны видеть улыбающейся солнцу или радостно приветствующей соседей, как будто она диснеевская принцесса.

— Ладно? — добавляет напоследок Джейн, а затем берет рукой еще одну розу и заносит секатор.

Брай кивает. Она пытается побороть подступившую к горлу тошноту, но никак не может справиться с ней. Она поворачивается и медленно бредет прочь по тротуару.

Брай натягивает на голову капюшон легкой серой куртки, слезы падают как маленькие бомбочки. Она идет, опустив голову, чтобы ни с кем не встретиться глазами и не быть узнанной. Брай не знает точно, куда идет, но понимает, что на йогу сейчас идти не стоит.

Сперва все кажется прежним. Женщина из магазина здорового питания машет ей из-за прилавка; от открытого бассейна доносятся счастливые детские крики; уличный музыкант все так же сидит по-турецки на мосту, перед ним валяется потертая шапка, он напевает песню, но его никто не замечает. «Как дела?» — обращается он к ней.

Брай переходит на другую сторону, туда, где кафе. Она избегает смотреть в их большие окна, в запотевшие от разговоров стекла. Она дойдет до парка, а оттуда — домой, через кладбище и лес. Да, этого будет достаточно, дальше и не нужно. Брай ускоряет шаг, проходя мимо пожилой пары в медицинских масках. У входа в парк собралась группа людей. Брай останавливается и наблюдает; она не войдет, не сможет войти, если это детский праздник или что-то подобное. Здесь нет Эша, чтобы заставить ее. Но люди стоят не толпой, а в очереди возле большого викторианского дома, где находится приемная врача. Очередь выстроилась к двум строениям, похожим на большие переносные туалеты. При этом большинство людей в голубых масках, многие держат на руках или за руку выворачивающихся, извивающихся, изнывающих от скуки детей. Брай подходит ближе. Женщина и мужчина задают людям в очереди вопросы и заносят ответы в свои планшеты. Женщина в светоотражающем жилете спрашивает Брай:

— Ты на вакцинацию, дорогая?

— Так вот что здесь происходит…

— Я всем говорю, что это как распродажа одного дня, только не одежды, а прививок. Ты готова стоять в очереди?

— А зачем это все?

Женщина указывает на толпу, как будто все и так ясно:

— У нас тут одни из самых низких показателей вакцинации в стране, дорогая. Корь нагнала на всех страху. И правильно, как по мне! И сейчас все засуетились, хотят привиться. Врачи на пределе, они лечат уже заболевших, поэтому Службе здравоохранения Англии пришла в голову эта идея. Разумно, правда? Так ты согласна подождать?

Брай качает головой и говорит: «Нет, спасибо», — но женщина уже перешла к паре с коляской, стоящей позади Брай.

Брай идет дальше, не глядя по сторонам, переходит дорогу у входа в парк. Недалеко от ворот стоит раскладной столик с яркими листовками, за ним сидят две женщины. Брай смотрит в землю, но вдруг слышит чей-то голос:

— Брай? Брраай!

Она попалась. Одна из женщин за столиком машет ей.

— Милая, ты не говорила мне, что пойдешь сегодня на прогулку.

Ошарашенная Брай замирает.

— Мам?

Сара поднимается и заключает Брай в объятия.

— Это Мари.

Сара указывает на вторую женщину. Та улыбается Брай, и она неловко улыбается в ответ.

— Так ты и есть Брайони, — говорит Мари, все еще улыбаясь. — Твоя мама все рассказала мне про тебя и про маленькую Альбу — она такая чудесная девочка. Очень рада, что вам обеим уже лучше.

— Здравствуйте.

Брай достаточно близко, чтобы разглядеть текст на листовках, разложенных на столе. Одна гласит: «ПРАВДА о ртути», другая — «Почему естественный иммунитет лучше вакцины».

— Что ты делаешь, мам?

— Ну, Мари искала помощников, у меня было свободное время, и вот я здесь.

Брай, нахмурившись, смотрит на маму, которая прекрасно знает, что Брай спрашивает не об этом.

— Мы просто предлагаем альтернативу всем этим беднягам, запуганным СМИ и так называемой Национальной службой здравоохранения.

Сара язвительно подчеркивает «здраво». Мари смотрит на них с одобрением, а Брай не знает, что ответить, поэтому просто стоит между столиком и входом в парк. Дрожь пробегает по телу при мысли обо всех людях в очереди прямо через дорогу. Она чувствует их изнеможение — и свое тоже, — ощущает, как все они разбиты и подавлены из-за необходимости постоянно принимать решения, из-за беспощадной ответственности, которая состоит в том, чтобы просто быть живыми. Ей хочется заорать в их защиту: «Мы ведь совсем ничего не знаем, разве не так? Никто из нас вообще не знает, что делать». Но вместо этого она стоит там как столб, а Мари продолжает говорить:

— Да, утро выдалось насыщенным. Твоя мама просто подарок судьбы! Она так благородно поделилась с нами историей вашей семьи. Тут приходила одна женщина с тремя детьми — три прекрасных здоровых ребенка! Она уж было собиралась встать в ту очередь, — Мари указывает на ожидающих прививки. — Эта женщина чувствовала себя так, будто находится между двух огней, но поговорила пару минут с твоей мамой и снова обрела спокойствие. Это было прекрасно.

Сара усаживается рядом с новой подругой и пожимает плечами:

— Да ладно, я просто поговорила с ней как мать с матерью. Когда я рассказала ей про Мэтти, в ней сразу проснулся инстинкт, это было видно. Она знала, что так поступать нельзя, нужно было просто слегка ее подтолкнуть, только и всего. В итоге она повела детей на пляж, они были в восторге.

Сара и Мари хихикают, но Брай к ним не присоединяется. Мари начинает поправлять листовки на столе.

— Кстати, раз уж ты снова стала выходить из дому, может быть, поможешь нам сегодня днем?

Двое проходящих мимо мужчин среднего возраста, одетых в шорты, смотрят на столик и качают головами. Брай уверена, что один из них вполголоса бормочет: «Чертовы идиотки».

Брай начинает массировать виски, но Сара не останавливается.

— Всего на часок, чтобы Мари могла отдохнуть — она это заслужила.

— Вообще-то, мам, извини, но у меня все еще шумит в голове, думаю, мне нужно домой.

Не дослушав ее, Сара поворачивается к Мари.

— Она в первый раз вышла на улицу… Да, возможно, я прошу слишком многого. Не волнуйся, милая, я справлюсь.

Сара снова встает и подзывает Брай к себе. Она кладет ей руку на затылок, целует и говорит:

— Я буду дома около пяти, хорошо, любовь моя?

Брай с усилием улыбается Мари и, подняв руку — не столько прощание, сколько обращенная к матери просьба не провожать ее, — с облегчением уходит.

Парк, в это время года обычно похожий на пестрое полотно из пледов, ползающих малышей и пикников, сейчас зеленый и пустой, словно площадка для игры в мяч. Брай спешит по центральной аллее, через мостик, к выходу, соединяющему парк с разрастающимся кладбищем. Только бы добраться до кладбища — уж там она со знакомыми не столкнется. Она сворачивает, оставляя справа детскую площадку, и тут ее останавливает голос от качелей:

— Брай, Брай! Эгей!.. Мы здесь!

Лили спрыгивает с качелей, хватает Роу за руку, и они вдвоем быстро шагают к Брай. Она стоит, чувствуя неловкость и желание сбежать.

Лили стягивает голубую маску со лба на рот и нос; видимо, ей сказали, что Брай болела, а рядом с больными людьми нужно соблюдать осторожность. Но Роу что-то шепчет ей на ухо, и Лили поднимает маску обратно на лоб. Брай замечает на предплечье у Лили маленький круглый розовый пластырь.

— Так и знала, что это ты! — Роу немного запыхалась.

— А я доктор Лили! — заявляет Лили, снова закрывая рот маской.

Роу быстро осматривает Брай — в поисках сыпи, предполагает Брай, — и после этого обнимает ее. Приятно, когда тебя обнимает друг.

— Черт, я так за тебя переживала, — говорит Роу, отстраняясь раньше, чем ожидала Брай.

— Мамочка, это нехорошее слово!

— Как у вас дела? — спрашивает Роу, обеими руками поглаживая ладошку Лили.

— У нас все хорошо, нас обеих выписали. Мы больше не заразны, — Брай понимает, что в ближайшие дни будет повторять это снова и снова. — Кстати, спасибо за сок, очень вкусный. Альбе тоже понравился.

Роу улыбается.

— Ну и отлично, жаль, что мы не могли сделать большего.

— Эш сказал, что вы в порядке, не заразились.

Лили качает головой и указывает на свою маску, а затем показывает Брай руку. На этот раз она стягивает маску вниз, чтобы Брай могла ее расслышать.

— Смотри. Этот пластырь — он как значок! Он показывает, что я никогда не заболею, потому что я доктор.

Брай снова чувствует взгляд Роу, на этот раз по другой причине.

— Как здорово, Лили, ты молодец, — Брай улыбается девочке.

Роу смущенно краснеет, будто только что присягнула на верность стране, с которой до этого воевала.

— Да, мы тут со Стивом взвесили риски, ну, понимаешь, когда все это началось. Лили бы сто пудов подхватила корь — нам повезло, что этого до сих пор не случилось. И нельзя же держать ее взаперти все лето, так что мы решили… Да, типа факторы риска изменились, так что, видишь…

— Все в порядке, Роу, — Брай сжимает ее руку. — Серьезно. Ты права. Все поменялось. Я бы на вашем месте, наверное, сделала то же самое.

На лице Роу читается облегчение, а Брай размышляет, действительно ли она сделала бы то же самое. Она вспоминает, как несколько минут назад была зажата между очередью вакцинирующихся и столиком матери, и как ей было неловко.

— Серьезно? — Роу поднимает свободную руку к лицу и прикрывает улыбку. — Я чертовски переживала…

— Мама, очень плохое слово!

— Как будто я предала свои принципы, и все будут думать, что я чертова лицемерка.

— Хватит ругаться! — кричит Лили.

— Лил, иди и покажи нам с тетей Брай, как высоко ты умеешь раскачиваться.

— Ага! — бросает Лили, снова закрывает маской рот и нос и несется к качелям.

Как только она убегает, Роу наклоняется к Брай.

— Эмма прислала письмо, она приглашает нас с Лили к своим родителям в Уэльс. Она уехала с девочками на прошлой неделе, но Стив сказал, что бежать глупо. Вдобавок в Сети пишут, что это приведет к распространению инфекции, так что — уезжать это очень эгоистично… Но нам-то теперь можно не беспокоиться.

Слушая Роу, Брай понимает, что хотела бы взять и хорошенько встряхнуть подругу. Она словно слышит запись собственных мыслей — Роу постоянно волнуется о том, что подумают другие, и весь этот шум заглушает ее собственные мысли и чувства.

— Как Альба? Мы все испереживались!

Брай успокаивает ее, говорит, что Альбе лучше, через пару дней сможет выйти из дома, а потом Роу спрашивает чуть тише:

— Есть новости от Элизабет?

Звук имени как пощечина. Вначале шок, потом накатывает боль и начинает саднить. Брай качает головой.

— Ага, у меня тоже нет. Она не отвечает на сообщения. Теперь уже четыре ребенка попали в больницу, но только Клемми в коме.

Кажется, что воздух завибрировал от этого слова.

— Что ты сказала?!

— О черт… Но ты ведь знала, что она в больнице…

— Клемми в коме?!.

— Видимо, в искусственной. Стив сказал, это поможет бороться с воспалением мозга…

Роу старается говорить ровным успокаивающим тоном, отчего Брай только больше хочется завизжать. Эш сказал, все уверены, что она скоро поправится, что через несколько дней она будет дома. Он ничего не говорил про кому — про кому, черт подери!

Роу еще что-то говорит, уже быстрее, но Брай не слушает, она знает только, что ей нужно уйти отсюда, уйти домой к Эшу, услышать правду от него. Она срывается и бежит по узкой асфальтированной дорожке. Позади кричит Роу, но голос подруги становится все тише. Брай выдохлась; в боку начинает колоть. Как только за ней закрывается деревянная калитка, она хватается за бок и останавливается. Она на кладбище, снова одна. Дышать тяжело и больно. Она чувствует, как кровь пульсирует в висках. В голове глухо стучит, как будто тикает старая бомба. Перед ней другая тропинка, по обе стороны от нее виднеются оспины могил. Раньше они гуляли здесь с Альбой, пока та не стала задавать слишком много вопросов, на которые Брай не могла дать приемлемого ответа.

— Мам, а что они там под землей едят?

Она помнит, как они были здесь в последний раз. Альба, в маске Бэтмена, купальнике, легинсах и резиновых сапогах, остановилась перед одной из маленьких могил.

— Ма, а почему эта такая малюсенькая?

Она озадаченно нахмурилась. Брай, растерявшись, не ответила сразу, поэтому Альба предположила:

— Навелно, у них там нет ног?

И Брай кивнула.

— Да, наверное, поэтому, — сказала она. — Пошли, Альб.

Как обычно, она выбрала простой вариант. Брай закрылась от жгучей неловкости, от пытливого ума дочки, спряталась в безопасности, пытаясь вспомнить, что есть в холодильнике, чтобы приготовить для Альбы на ужин. Но сейчас она останавливается и смотрит на могилку. Конечно же, это был не человек без ног, а ребенок. Бетани Льюис. 1912–1917. Ниже, сквозь зеленый мох проступают слова «Таковых есть Царство Небесное». За маленькой могилой Бетани еще одна, Сэмюэля Льюиса. Он умер через два года после сестры. 1915–1919. А рядом с ним еще одна, Мэтью Льюиса. Брай уже не может прочесть даты: глаза заволокло слезами. Она представляет себе их маму: женщину, которая оставляла часть кровоточащего, но все еще бьющегося сердца у могилы каждого из своих малышей.

Брай продолжает неуверенно идти, но теперь ее взгляд замечает все маленькие надгробия. Они возникают справа и слева, требуя ее внимания. «Посмотри сюда! Взгляни на нас!» — зовут они тоненькими голосами. Но она не может. Брай снова пускается бегом через лес и вниз по Невилл-роуд, поворачивает на Сейнтс-роуд. Она старается не смотреть, но не может хотя бы мельком не взглянуть на дом Чемберленов. Шторы по-прежнему задернуты, на крыльце лежит букетик роз из сада Джейн. Они красивые, но воспринимаются как знак того, что худшее еще впереди.

29 июля 2019 года

Элизабет выясняет, что сегодня утро понедельника, когда анестезиолог и консультирующий врач мистер Браунли сообщают ей и Джеку, что они «удовлетворены»: воспаление мозга Клемми понемногу проходит.

— Значит, вы довольны прогрессом? — спрашивает Джек, подавшись вперед в кресле. Он говорит на том языке, которым пользовался много раз: на языке родительских собраний, диктантов и занятий фортепиано.

Элизабет кажется странным, что те же самые слова используются, когда речь идет о воспаленном мозге ее ребенка, но она присоединяется к разговору, потому что хочет знать. Они, то есть Клемми, «хорошо справляются»?

— Мы пока не можем сказать, насколько мозг Клемми поражен энцефалитом. Но мы оба удовлетворены тем, что она готова перейти к следующему этапу: мы считаем, что ее можно выводить из комы.

Опять это слово, «удовлетворены». Они пожимают друг другу руки, а Элизабет молча умоляет мистера Браунли или анестезиолога сказать что-нибудь обнадеживающее, хоть что-то, что поможет им с Джеком продержаться в предстоящие долгие часы. Увы, ни один из них ничего подобного не говорит; они лишь кивают и формально улыбаются, а затем расходятся в разные стороны.

Элизабет и Джек остаются наедине. Джек кладет теплую ладонь на колено Элизабет:

— Это хорошие новости, любимая, чертовски хорошие новости.

Джеку хочется снова затянуть песню о том, как все будет хорошо, но на этот раз Элизабет подпевать не будет.

Она похлопывает его по руке, словно он собачонка, на которую у нее сейчас нет времени.

— Я возвращаюсь к ней.

Она встает, но Джек тянет ее назад.

— Милая, может, возьмешь такси и съездишь ненадолго домой?

Глаза у него красные, воспаленные.

— Ты же сказал, что мальчики в порядке и у твоих родителей все под контролем.

— Да-да, все так, но они все равно беспокоятся и так скучают по тебе.

Элизабет накрывает ладонью руку Джека, несколько секунд успокаивающе пожимает ее, а затем отпускает.

— Пожалуйста, Джек, не заставляй меня чувствовать себя виноватой. Я не справлюсь, если ты будешь заставлять меня испытывать чувство вины.

— Я и не собирался, Элизабет, я просто очень волнуюсь за тебя.

— Да, но, если я съезжу домой, ничего не изменится, — она открывает дверь в коридор, который приведет ее к дочери. — Я никуда не поеду. Ты поезжай, повидайся с мальчиками, передай, что я потом позвоню им по фейстайму и что я очень сильно их люблю. И не проси меня больше оставить ее.

Элизабет придвигает стул поближе к Клемми. Ее дочь все еще потеряна, заперта внутри себя. Другие люди — медсестры, анестезиолог, кто-то еще, — приходят и уходят, но Элизабет остается на месте, держа Клемми за ручку, маленькую и безвольную. Иногда она наклоняется вперед и опирается лбом о руку, иногда ее голова заваливается назад. Так проходит несколько часов. Она почти ни о чем не думает; в голове пустота, заполненная белым шумом. Проходит еще несколько часов. Ее сердце бьется в одном ритме с попискиванием аппаратов, поддерживающих жизнь ее дочери. Не-пре-кра-щай, не-пре-кра-щай.

Сначала чуть шевелится ступня Клемми — это первое, что замечает Элизабет. До того, как это произошло, Элизабет не замечала, как тихо было в комнате до этого еле заметного движения под простынями. Оно повторяется снова и снова. Как будто сквозь нее пропускают электрический ток, Элизабет резко выпрямляется и обеими руками сжимает руку Клемми. «Ай, мама, слишком сильно!» — она представляет, как жалуется Клемми.

— Еще разок, куколка, прошу тебя, пошевелись еще раз, дорогая, — шепчет Элизабет.

На этот раз шевелятся обе ноги, будто ей щекочут пятки.

Элизабет целует ей ручку, затем нажимает на кнопку вызова персонала, потом снова целует дочери ручку и шепчет: «Спасибо, спасибо, спасибо», — сама не зная, к кому обращается.

Приходит медсестра, потом незнакомый Элизабет врач. Еще анализы, еще проверки. Клемми начинает двигать ногами. Затем взмахивает руками, как испуганная птица, которая хочет взлететь. Кто-то, видимо, позвонил Джеку, потому что он снова здесь. Он сидит на стуле, а Элизабет в углу на полу, уперев локти в колени и прижав ладони к глазам. Она слишком сильно дрожит, чтобы сидеть рядом с Клемми. Все ее тело вибрирует от высвобожденной любви, которую она едва не утратила. Она чувствует себя так, словно родила Клемми во второй раз, словно, несмотря на кровь и страдания, они опять подарили друг другу жизнь.

Джек плачет, сидя рядом с Клемми, и медсестра просит его прекратить: шутит, что ей вовсе не хочется снова менять постельное белье. Внезапно комната Клемми наполняется смехом. Все происходит постепенно, но очень быстро. Под одобрительные возгласы девочка поворачивает шею, оживают ее рот и губы. Как будто после долгой зимы наконец наступает долгожданная оттепель.

Когда Клемми начинает двигать головой, Элизабет снова берет ее за руку, а Джек встает позади нее. Клемми начинает постанывать, и Джек говорит:

— Она очень не любит, когда ее будят.

Элизабет не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он улыбается медсестре, а та улыбается в ответ:

— Никто не любит.

Затем — невероятно! — Клемми поднимает руку, не ту, что держит Элизабет, и трет глаза. Она снова стонет, и Элизабет видит внутри, под веками, легкое трепыхание жизни. Джек с медсестрой подходят ближе, медсестра нажимает на кнопку. Элизабет не отрывает от Клемми глаз. Не дышит, старается передать дочери через прикосновение всю свою любовь и энергию. Веки Клемми дрожат; еще один стон, и Элизабет ощущает то, чего так ждала. Клемми сжимает ее руку. Вся жизнь Элизабет сосредоточена в этом пожатии. Дрожь под веками перерастает в волны, и вот Клемми уже моргает, крутит головой на подушке, и Элизабет слышит сквозь слезы собственный голос: «Клемми, куколка, мама здесь! Я тут, Клемми». За ней плачет и смеется Джек. В уже заполненную комнату входят еще двое врачей. Клемми крепко держит Элизабет за руку, ее губы начинают шевелиться, глаза вглядываются в потолок, как будто каждую секунду надеются что-то там увидеть.

— Мама, мамочка.

Ее голос слабый и сиплый. Элизабет наклоняется ближе, вплотную к лицу Клемми, прямо у нее перед глазами.

— Я здесь, моя любимая, я здесь, Клемми, мама тут.

Но глаза Клемми не останавливаются. Кажется, она даже не узнает Элизабет. Взгляд продолжает блуждать туда-сюда по потолку. В уголках глаз наворачиваются слезы. Один из аппаратов начинает пищать, вперед проходит доктор.

— Я здесь, куколка, я рядом, — приговаривает Элизабет, поглаживая ее щечку, пытаясь успокоить дочь, но взгляд Клемми ускользает.

Она начинает плакать громче. Сквозь собственные слезы Элизабет пытается утешить ее, но Клемми кричит:

— Мамочка, мама, я тебя не вижу! Я не вижу тебя!

Они сидят в тех же креслах, что и несколько часов назад, но Джек не прикасается к колену Элизабет. Оба молчат. Они просто сидят, опустив головы, как преступники в ожидании приговора. Элизабет не поднимает головы, даже когда входят трое мужчин: мистер Браунли, офтальмолог, с которым она уже встречалась, и еще один, незнакомый.

— Мистер и миссис Чемберлен, возможно, вы помните мистера Эдвина, офтальмолога, который осматривал Клемми.

Элизабет поднимает голову. Невысокий мужчина, слишком молодой для таких седых волос. Она кивает, а Джек еще раз вытирает лицо, смотрит на доктора и говорит:

— Зовите нас Джек и Элизабет.

Мужчины кивают, и мистер Браунли продолжает представлять присутствующих:

— Мистер Кларк, невролог, мы пригласили его для консультации.

Трое мужчин садятся. Элизабет хочет спрятаться или лучше вообще выбежать из комнаты. Ей почему-то кажется, что если она не позволит им произнести те ужасные вещи, которые они собираются сказать, то всего этого и не произойдет. Кошмар не станет реальностью.

— Я понимаю, вы хотите знать, что произошло с того момента, как Клемми пришла в себя, так что мы сразу перейдем к делу. Доктор Эдвин, не могли бы вы начать?

Доктор Эдвин сдвигается вперед, на краешек стула. Он мягко складывает руки на коленях, словно собирается начать переговоры.

— Буду краток. Что касается глаз Клемми, их работы, то я рад сообщить, что у нас хорошие новости. Как вы знаете, мы давали ей витамин А, который защитил ее от типичных осложнений, вызываемых вирусом кори. Ее глаза в порядке и хорошо работают.

— Почему же тогда она не видит? — спрашивает Джек.

— Боюсь, на этот вопрос должен отвечать я, — говоря это, мистер Кларк смотрит в точку над плечом Элизабет. — Я изучил результаты МРТ, которую мы сделали, когда Клемми пришла в себя.

Прежде чем Клемми увезли на томографию, медсестра добавила в капельницу успокоительное, и Элизабет все так же держала дочь за руку.

— Похоже, у Клемми то, что называется корковой слепотой. Это следствие повреждения затылочной зоны коры головного мозга. На данный момент мы констатируем, что часть ее мозга, отвечающая за зрение, была поражена энцефалитом. Это означает, что у нее неврологическое нарушение зрения.

— Она ослепла?

— Да, у нее нарушено зрение.

— Но это… это же пройдет, да? Она же не останется слепой навсегда, так ведь? — Джек спрашивает таким тоном, будто и сам вот сейчас рассмеется над абсурдностью своего вопроса.

— Пока слишком рано оценивать масштаб поражения и шансы на улучшение. Мы надеемся, что ситуация немного улучшится, но пока трудно сказать, насколько именно.

Мужчины продолжают говорить, но Элизабет их не слышит. Она каким-то образом отделилась, освободилась от собственного тела и теперь со стороны смотрит на себя, сидящую в кресле. Она слышит лишь пронзительный писк и видит, как перед ее лицом беззвучно, словно фигурки из пластилина, двигаются мужчины. Элизабет чувствует восхитительную пустоту; может быть, заботливая медсестра и ей вколола успокоительное? Столько всего нужно будет сделать, когда они все вернутся домой: перестелить кровати, постирать белье, приготовить еду. Как же будет здорово: куча дел, счастье быть нужной — а потом она усядется с бокалом вина и будет смотреть, как дети играют в саду, зная, что в доме вкусно пахнет и все ковры вычищены. Но в больнице врачи встают, чтобы пожать руки мистеру и миссис Чемберлен. Им неловко оттого, что Джек рыдает. Так что сейчас она должна взять все на себя. Ее тело поднимается, Элизабет заставляет его сделать шаг и протянуть каждому руку — одному, второму, третьему. Затем она поворачивается, как робот, чтобы уйти, но не успевает дойти до двери, как ее ноги растворяются, и прежде чем она успевает что-то сказать, оказывается на полу, смотрит на три пары обуви и удивляется, какого черта она тут делает. А затем наступает темнота.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Моя бывшая жена скажет вам, что я готовлю отличный материал раньше любого другого журналиста, потому что во мне не осталось ни капли порядочности. Я предпочитаю называть это инстинктом, шестым чувством. Как только я в целом представляю себе сюжет, то добавляю немного красок. Если я узнаю, что политика поймали со спущенными штанами, я добавлю, к примеру, что на нем было женское белье, читателям нравятся пикантные детали. Но изредка появляется сюжет — вроде того, что разыгрывается сейчас в суде, — пальчики оближешь! Ложь, семейная драма, месть, — мне даже особо и добавлять ничего не надо.

Когда я впервые увидел фотографию «четверки из Фарли», то почувствовал, как будто мне дали кучу денег и распахнули дверь в казино. Только посмотрите на них! Великолепный состав: элегантная холодная сучка-жена, совершенно не похожая на нее лучшая подруга — темненькая, богатенькая и глупенькая хиппи, и их мужья-тюфяки. Слепая девочка тоже великолепна — кожа как у фарфоровой куклы, и эти невидящие голубые глаза, от которых до сих пор мурашки по коже. Сюжет был у меня в руках, как извивающийся новорожденный младенец — прелестный и с огромным потенциалом. Мы поржали в офисе над этими четырьмя. Над тем, насколько тупыми могут быть зарвавшиеся родители из среднего класса, — как будто в мире недостаточно других проблем. Они поправляют ухоженные волосы, потягивают латте с куркумой и заявляют, что их дети слишком хороши для прививок. Для прививок, к которым им повезло иметь доступ и которые спасли, без преувеличения, миллионы жизней! У меня от них внутри все кипит, серьезно.

Потом я узнал про брата-аутиста, и это открыло передо мной новые чудесные перспективы. И вот я уже писал свежий текст обо всей этой псевдонаучной брехне, которую публиковал Эндрю Уэйкфилд. Количество наших подписчиков выросло; босс угощал меня выпивкой. Я немного приукрасил тут и там, чтобы наши читатели могли немного закусить, прежде чем перейдут к основному блюду в виде судебного процесса; там уж они смогут нажраться от пуза. Я нарыл несколько фоток пухленькой хиппи с мужем снежной королевы — где они вдвоем вовсю обнимаются и смеются, — и дал заголовок «Любовь против Вируса?». И пусть наши читатели включат воображение. Потом нам анонимно прислали фото хиппушки со страшным перекошенным лицом, когда она пыталась нести на руках свою дочь, а та пиналась, орала, целый концерт закатила. Для этой фотографии заголовок был таким: «Материнская любовь?».

В общем, да, я с ними славно поработал. А почему бы нет? Кто-то должен был сбить с них спесь, и, если это похоже на оскорбление, как обожает говорить моя бывшая, — пусть. Я зарабатываю себе на жизнь, а кроме того, если после моих статей хотя бы несколько других родителей очухаются и вакцинируют своих детей, то тут у меня вообще нимб вокруг головы засияет.

3 сентября 2019 года

Проходит еще месяц, прежде чем Клемми возвращается домой. Месяц обследований, анализов и ожидания результатов. Месяц попыток сдерживать слезы в голосе. Месяц причиняющих боль телефонных разговоров, бутербродов в пластиковой упаковке и необходимости утешать других. Месяц, когда они обнимали Клемми, пока она тряслась от ужаса, после того, как им пришлось сказать ей: нет, все так же, ничего не изменилось. Месяц, когда они пытались объяснить семилетнему ребенку, что света, скорее всего, станет еще меньше, потому что анализы показали: худшие из повреждений необратимы. Месяц, когда они изучали информацию о тростях, специальном уходе и системе сигналов. Когда смотрели, как их дочь в ужасе хватается за стену, словно сейчас утонет в темноте. Когда узнали, что язык не способен выражать чувства. Когда трясущимися от страха и отваги ручками Клемми ощупывала лица братьев. Один из них надул пузырь из жвачки, но она не рассмеялась, а вздрогнула и закричала.

— Доброе утро, красавица, ты выглядишь как девочка, которая готова ехать домой!

Джек закрывает дверь в палату Клемми медленно, как ему говорили: чтобы она щелкнула и Клемми смогла понять, где он.

Клемми сидит на краю кровати, болтая ногами, в желтом платье, купленном Элизабет специально для сегодняшнего дня. Ее рыжие волосы причесаны и заплетены в косички.

— Папочка!

Она смотрит выше его плеча, к чему он все еще не привык, как будто обращается к другому человеку, к тени у него за спиной. Он опускается перед ней на колени, и она поднимает ручки к его лицу — их новое приветствие.

— Как я сегодня, Клемми? — спрашивает он у маленького оракула.

— Хм-м, ну, сегодня ты… — ручки ощупывают его глаза, нос, улыбающиеся губы. — Ты в Восторге с большой буквы «В»!

Она хлопает в ладоши и опрокидывается на спину в кровати. Джек машинально подхватывает ее, хотя ему объясняли, что ей будет полезно набить пару шишек.

«Представьте себе, что она снова малышка, которая только учится ходить, — говорил один из помощников. — Ей нужно осознать собственные границы, понять, как все вокруг изменилось, ради нее самой». Но Джек не думает, что когда-нибудь сможет удержаться и снова отпустить все на волю случая.

— Здорово у тебя получается, Клемми! Ты права, я в Восторге с большой буквы «В».

Он протягивает к ней руки, она в ответ протягивает свои и уверенно сползает с кровати. Когда она хватается ручками за его шею, он чувствует, что пахнет от нее как всегда — клубничным бальзамом для губ и карандашами.

— Ага! Вот и вы!

Из маленькой ванной выходит Элизабет с сумкой для туалетных принадлежностей и прозрачной сумочкой для лекарств. Она не целует Джека — Клемми все равно не увидит, — но старается говорить жизнерадостным тоном, чтобы она знала: все идет хорошо, сегодня особенный день, и все они в Восторге. Элизабет протягивает Клемми трость и касается ее плеча: знак, что пора идти.

— Отлично, идем! Давайте на прощание обнимемся со всеми медсестрами.

Они приезжают домой, и Клемми въезжает в прихожую на спине Джека. Элизабет идет рядом, держит Клемми за руку и несет ее трость, будто ее дежурство возле дочери продолжается. Макс поднимается с лестницы, на которой сидел, Чарли отлипает от перил. Родители Джека отправились утром обратно в Суррей. Они сказали, что Чемберленам теперь необходимо побыть всем вместе, впятером. Джек чувствует, как Клемми поднимает голову, чтобы ощутить привычный уют, запах и чувство дома. Она ничего не говорит, но ее ноги чуть сильнее сжимают Джеку спину.

Тишину нарушает Макс, который выходит вперед, гладит сестру, все еще сидящую на спине Джека, по ноге и говорит: «Привет, Клем». Она переводит туманный взгляд вниз, в его сторону. Чарли гладит сестру по плечу, отчего она вздрагивает, но потом протягивает к нему руку.

— Тебе нравится поздравление, Клемми? — бормочет Чарли.

Несколько дней он готовил большой сюрприз для Клемми. Никто не должен был о нем знать, это был совершенно секретный проект. Джек смотрит вверх. Над лестницей Чарли развесил аккуратно вырезанные разноцветные блестящие буквы, которые складываются в приветствие: «Добро пожаловать домой, Клемми!». Сердце у Джека сжимается сначала от сочувствия к Чарли, а потом от сочувствия к Клемми. Чарли все еще смотрит на сестру, ожидая, что та захлопает в ладоши и засмеется. Но этого не происходит, она даже не смотрит на буквы. Вместо этого она начинает хныкать и вертеть головой во все стороны.

Элизабет целует ей ручку и говорит нарочито веселым голосом:

— Там написано «Добро пожаловать домой, Клемми!». Молодец, Чарли. Ну что — кто хочет бабушкиного шоколадного торта?

Джек снимает Клемми со спины и берет на руки, она хватается за него и за столом сидит, прильнув к отцу, как коала. Колени у нее лиловые от синяков. В своем темном мире она постоянно натыкается на разные предметы. Элизабет суетится вокруг с тарелками, молоком и тортом и тем же чересчур бодрым голосом говорит:

— Макс, расскажи Клемми смешную историю про твой крикетный матч со школой «Тембери».

Накануне вечером они убрали все острые предметы, отбеливатель и спички, так что Элизабет не сразу находит нож, чтобы разрезать торт. Мальчики тихо садятся на свои места, словно пришел важный гость и они не знают, как себя вести.

— В общем, кто-то привел на матч большущую собаку, вроде немецкой овчарки, а она любит мячики, просто обожает…

Пока Макс рассказывает, Джек аккуратно усаживает Клемми лицом к столу и направляет ее руки, чтобы она нащупала фарфоровое блюдце, которое поставила перед ней Элизабет. Все смотрят, как ее руки шарят по столу в поисках вилки. Клемми проводит указательным пальцем по зубчикам, другой рукой берет блюдце и медленно втыкает вилку в кусок торта. Попав в торт, она отламывает от него кусочек, потом кладет его на вилку. Чарли упорно пытается рассказывать историю, но у него кончается запал, да и все равно никто не слушает. Все завороженно следят за тем, как Клемми поднимает на вилке кусочек шоколадного торта — медленно, медленно, пожалуйста, пожалуйста… Но глазурь слишком тяжелая. Кусок качается на вилке, наклоняется, и как только Клемми открывает рот, падает, оставляя противное коричневое пятно на ее красивом желтом платьице.

Прибирая на кухне после ужина, Джек смотрит на экран видеоняни. Элизабет лежит рядом с Клемми, которая наконец уснула в их кровати. Они передвинули ее с середины комнаты к стене, чтобы Клемми не упала. Пока она не приспособится, будет спать с Элизабет, а Джек в ее комнате. Элизабет перенесла на их двуспальную постель все мягкие игрушки Клемми, всех кукол — в надежде, что она выберет что-нибудь другое вместо Фреда. Но нет, Клемми сжала фламинго в удушающем объятии, Джек видит лишь его клюв, торчащий из-под ее руки. Он понимает, что, наверное, не стоит этого делать, но не может перестать следить за ними через маленький экран. Его жена и дочь лежат лицом друг к другу, Элизабет гладит Клемми по голове, у Клемми приоткрыт рот, она крепко спит. У Элизабет слегка дрожат плечи, но изображение слишком нечеткое, чтобы сказать наверняка, плачет она или нет. На мгновение она зарывается лицом в подушку, потом шепчет что-то на ушко Клемми и медленно выбирается из кровати.

Джек поворачивает экран к стене и продолжает наводить порядок, вытирает столешницу. Элизабет тихо проскальзывает на кухню. Он оборачивается, чтобы посмотреть на нее. Она выглядит непривычно маленькой, джинсы свободно болтаются, скулы и ключицы выпирают, как корни из-под земли, под глазами мешки. Не зная точно, чего она хочет, Джек решает подойти к ней и медленно раскрывает объятия. Элизабет не реагирует, но и не отстраняется. Она позволяет обнять себя, и ее тело перестает быть таким напряженным. Так они и стоят посреди кухни, окруженные уютными домашними звуками: бульканьем старой посудомоечной машины и возгласами мальчиков, играющих наверху в компьютерную игру. В редкие моменты единения, такие как этот, Джек перестал повторять ей, что все будет хорошо. Он говорил ей это скорее для того, чтобы услышать подтверждение и почувствовать, что у него самого на душе становится легче и спокойнее. Но однажды она больше не смогла отвечать ему: «Да, да, я знаю», — а потом перестала даже кивать, и он прекратил говорить эти слова, потому что сам уже в них не верил. Но теперь, когда все дети дома, когда все они снова вместе, Джек говорит:

— Я знаю, у нас все будет хорошо. Я уверен.

Он чувствует, как она кивает, и сильнее прижимает ее к себе.

Джек хочет предложить открыть бутылку вина — один из немногих странных подарков от друзей и соседей, большинство из которых ограничились традиционными пирожными и цветами, — как вдруг в дверь звонят. Элизабет вздрагивает. Она неделями успешно избегала контактов с внешним миром, за исключением самых необходимых. Элизабет смотрит на Джека; ее глаза кажутся странно неподвижными, как у Клемми.

— Я посмотрю, кто там, — говорит Джек, погладив ее худое плечо. — Давай ты откроешь бутылку красного, а потом я уложу мальчиков.

Его предложение звучит разумно. Элизабет кивает и говорит: «Ладно», — и тут в дверь снова звонят. Они повесили колокольчики над всеми дверями в доме, чтобы Клемми слышала, когда кто-то приходит и уходит. Колокольчик над входной дверью звенит, и Джек от удивления едва сдерживает смех, когда видит, кто пришел. На крыльце с корзиной всякой всячины стоит Эш, а позади него Брай, которая выглядит так, словно ее сейчас стошнит.

Джек открывает рот, но теряет дар речи и просто недоуменно качает головой.

Эш начинает говорить. Кажется, это заранее отрепетированная речь:

— Слушай, Джек, мы не собираемся заходить и даже не надеемся, что ты с нами поговоришь. Просто хотели принести вам это, чтобы вы знали: что мы все время о вас думаем, мы рядом, и если…

Но Джек не позволяет Эшу закончить предложение:

— Ну так оставьте всю эту дрянь на пороге, как делают другие. Кажется, я тебе ясно дал понять, когда ты подкараулил меня в больнице: мы не хотим вас видеть, — он смотрит на Брай. — Никого из вас. Так что оставьте нас, черт побери, в покое.

Он собирается захлопнуть дверь, но вдруг — «Джек? Что происходит? Кто…» Он слишком громко говорил, и теперь к нему подходит Элизабет. Увидев за дверью Брай и Эша, она замирает. Джек чувствует, что у нее разрывается сердце. Ее глаза устремлены на Брай, и она не отводит их.

— Элизабет, я… Я так, так…

У Брай дрожат губы, она не может говорить. Опускает голову, зажимает рот рукой и начинает рыдать. Элизабет стоит не шелохнувшись.

Эш подхватывает:

— Элизабет, мы сказали Джеку, что хотели занести это вам. Альба сделала Клемми несколько подарков, так что… И еще тут письмо, и подарки для вас и для мальчиков. В общем, вот.

Он указывает на корзинку у своих ног, но Элизабет по-прежнему не сводит глаз с Брай. Когда она наконец начинает говорить, ее слова адресованы Брай и только ей.

— И о чем же ты сожалеешь?

Брай смотрит Элизабет в лицо, чтобы понять, насколько серьезно она говорит.

— Да, Брай, я хочу знать, за что ты извиняешься. Ты сожалеешь о том, что наша дочь ослепла? Или о том, что это по твоей вине она больше не сможет видеть?

Глаза Брай в ужасе расширяются. Кажется, она вот-вот убежит, но Эш берет ее за руку. Он продолжает говорить спокойно, как профессиональный переговорщик:

— Элизабет, здесь нет ничьей вины. Никто не сможет доказать, что Альба или Брай заразили ее. Было столько мест, где она могла…

— Я не спрашивала тебя, Эш. Я спрашивала крестную Клемми. Женщину, которая поклялась ее защищать, — Элизабет спокойно поворачивается к Брай, ее голос полон презрения. — Ну так что?

— Элизабет, я прошу прощения за все. За то, что мне не хватило сил сказать тебе правду, за то, что я не была хорошей подругой, и больше всего за то, что случилось с Клемми.

Брай не поднимает головы, она смотрит в землю. Элизабет не отвечает, она лишь кивает и выглядит так, словно хочет наступить Брай на лицо.

— Но ты, похоже, не понимаешь, что, если бы этого не произошло с Клемми, то произошло бы с каким-нибудь другим несчастным ребенком. Знаешь, что в тебе самое отвратительное? Твой эгоизм. Ты четко дала понять, что считаешь, будто права твоего ребенка достойны защиты больше, чем жизнь моего ребенка. Я ненавижу тебя за это.

Она выплевывает «ненавижу» с шипящим придыханием. Брай пытается справиться с собой. Она зажмурилась, а рукой закрывает рот — чтобы не кричать, а возможно, чтобы ее не стошнило от стресса. Эш крепче сжимает ее руку, на виске у него бьется жилка, и он говорит:

— Элизабет, это несправедливо. Мы здесь, чтобы предложить помощь. Мы хотим помочь…

— Снова хочешь предложить денег, да, Эш? Чудесно. Найди хирурга, который сможет вернуть моей дочери зрение, тогда поговорим. А до тех пор держись подальше от моей семьи, или я вызову полицию.

Эш открывает рот, но Элизабет захлопывает дверь, прежде чем он успевает хоть что-то сказать.

Наступившая тишина звенит у Джека в ушах. Он чувствует себя так, будто ему в сердце только что воткнули огромную иглу. Элизабет не плачет, но ее трясет. Не надо ее обнимать, нет, не сейчас… Поэтому они просто стоят рядом. А затем Элизабет торжественно берет руку Джека в свои и произносит:

— Я собиралась сказать тебе сегодня вечером: я говорила с юристом, Джек. Его посоветовала Шарлотта, — ее глаза сверкают, взгляд острый, решительный. — Я должна что-нибудь сделать. Я хочу, чтобы весь мир узнал о том, что они натворили. Кажется, это единственное, что мы сейчас можем сделать для Клем.

Джек медленно кивает. Единственное.

— Ладно, Элизабет. Если это то, чего ты хочешь.

— Да, я этого хочу. Я много думала и считаю, что только так смогу двигаться дальше, только так мы сможем двигаться дальше.

— Хорошо, послушай…

Джек ведет Элизабет на кухню, отодвигает для нее стул и достает два бокала. Открытая бутылка уже стоит на столе, и он наливает им обоим по большому бокалу, а затем садится напротив жены. Вино обжигает горло, словно кислота, но язык тут же чувствует сладость, а мозг — легкое опьянение.

— Я все продумала, Джек, — Элизабет тянется через стол, чтобы взять его за руку. — Я говорила с солиситором. Ее зовут Бет Инграм, и она сказала, что Королевская прокурорская служба вряд ли за это возьмется. Строго говоря, Брай и Эш не совершили преступления. Мы можем подать иск от имени Клемми о возмещении личного ущерба, но Бет говорит, что в мировом суде его рассматривать не будут, у них нет прецедента. Дело передадут сразу в Высокий суд, а это значит, что его будет слушать судья, а не присяжные. Бет считает, что для нас так даже лучше. Она думает, дело может получить широкую огласку, привлечет внимание журналистов, и, по-моему, она права.

Джек делает большой глоток вина. Он кивает, сжимает руку Элизабет, как будто полностью соглашаясь с ней, и удивляется: когда, черт возьми, она нашла время? Он совершенно выбился из сил, пока учился безопасно купать Клемми, подбадривал Макса и Чарли, консультировался с эрготерапевтами[10], — не говоря уже о том, с каким трудом выбил себе шестимесячный отпуск за свой счет. Джек до сих пор не понимает, хватит ли им денег на жизнь, но об этом можно подумать позже. Затем он вспоминает о тех длинных ночах и утрах, когда Элизабет оставалась с Клемми в больнице. Клемми еще была на транквилизаторах и спала по четырнадцать часов. У Джека снова возникает необъяснимое желание рассмеяться. Неужели он вечно будет недооценивать Элизабет? Возможно…

Когда она так глубоко ушла в себя, он переживал, что потеряет ее навсегда. Неужели он так плохо ее понимает? Значит, когда ему казалось, что Элизабет от горя потеряла дар речи, она собирала силы и готовилась к битве? Он смотрит на нее. Элизабет сидит напротив с прямой спиной и спокойно сложенными руками, и в ее глазах сверкает и сияет новый яростный огонь. Джек понимает — она вернулась. Женщина, в которую он однажды влюбился, вернулась, и вся кухня будто пробудилась, очистилась и засияла новыми красками — ведь она вернулась.

— Я сейчас напишу Бет, договорюсь о встрече, чтобы мы оба могли с ней все обговорить.

Элизабет встает, чтобы взять айпад, и возвращается на свое место, уже уставившись в экран, но тут со стороны лестницы раздается сдавленный крик. Джек не раздумывая бросается на звук. Чарли в пижаме, которую Джек еще утром бросил в грязное, с трудом удерживаясь на перилах, пытается дотянуться до разноцветных букв, развешанных для Клемми. В два прыжка добравшись до лестницы, Джек хватает Чарли за ноги. Тот вскрикивает от неожиданности, и Джек, строже, чем собирался, говорит ему:

— Какого черта ты делаешь?

Он снимает сына с перил и добавляет:

— Боже, Чарли, ты же мог сломать ногу!

Только опустив сына на пол, Джек замечает, что у того покраснели глаза, он плакал и вот-вот расплачется снова — на этот раз из-за Джека. Джек вздыхает и наклоняется, чтобы обнять его. Чарли кажется совсем маленьким, он будто съежился от грусти.

— Прости, дружище, прости, ты меня очень напугал. Я не должен был на тебя кричать.

Джек чувствует, как Чарли кивает, уткнувшись ему в шею. Он шмыгает носом, тяжело вздыхает и говорит:

— Макс назвал меня идиотом из-за этого поздравления, сказал, что я придурок. Ведь я забыл, что она не сможет его увидеть.

Чарли отстраняется от отца, вытирает рукой нос и продолжает, все еще уныло качая головой:

— Я не хотел, пап! Прости, я не нарочно.

Джек прижимает к себе сына, чтобы тот не видел, что Джек и сам плачет. Он думал, что его сердце уже давно разорвалось в клочья. Но вот он страдает из-за сына, и еще один лоскут отрывается, причиняя острую боль. Он гладит Чарли по русым волосам и шепчет на ухо:

— Мы знаем, что ты не нарочно, дружище, просто так вышло. Ты сделал очень красивые буквы для сестры. Она тебя очень любит, мы все тебя любим.

— Нет, Макс меня не любит.

— Конечно, любит, но ты же знаешь его — иногда он странно выражает свои чувства.

Чарли обхватывает отца ногами, и тот начинает подниматься по лестнице.

— Давай, приятель, пора спать.

Когда Джек встает на первую ступеньку, из кухни, где Элизабет все это время писала письмо юристу, доносится ее голос:

— У вас там все в порядке?

— Да, да, все хорошо. Я только отнесу Чарли в кровать.

Джек делает паузу в надежде, что Элизабет услышит молчаливую просьбу и поднимется поцеловать мальчиков перед сном, но она лишь отвечает:

— Ну и отлично! Люблю тебя, малыш Чарли.

Чарли уткнулся Джеку в шею. Тот как всегда напомнил бы ему пожелать маме спокойной ночи, но только не сегодня. Сегодня напоминание требуется Элизабет, но у Джека уже не осталось сил о чем-то ее просить. Он начинает медленный и тяжелый путь наверх. На руках у него драгоценная ноша, а растерзанное сердце внезапно оживает от страха за то, что в ближайшем будущем произойдет с их жизнью.

8 сентября 2019 года

Эш осторожно открывает дверь, будто кролик, который учуял лисицу. Но сегодня воскресенье и еще только девять утра, так что на улице, к счастью, никого нет. Вчера, когда он открыл дверь, на пороге валялась размокшая от дождя корзина, которую они с Брай оставили у дома Чемберленов. Краска с открытки, которую Альба с любовью нарисовала для Клемми, запачкала нижнюю ступеньку. Заботливо завернутые подарки, письма, испеченный ими торт — все превратилось в единую массу, покрытую блестящими раковинами улиток. Пришлось все выбросить. С грохотом захлопывая крышку мусорного бака, Эш уверял себя, что такая мелочь не испортит ему настроение. Он понимал, что Чемберлены очень злы на них с Брай, но при мысли, что они пренебрегли подарками Альбы, у него участился пульс. Однако сегодня утром на крыльце ничего не лежало, и никого вокруг видно не было.

Накануне вечером Эш позвонил Саре, которая согласилась забрать Альбу к себе на несколько дней. Она не спросила, почему Альбе нужно побыть у нее, так что ему не пришлось рассказывать, что Брай днем не может вылезти из кровати, а по ночам он слышит, как она бродит по дому. Ему пришлось съездить в «Неттлстоун», чтобы поговорить с директором и попросить отсрочить поступление Альбы в первый класс, потому что Брай отказывается выходить из дома. Честно говоря, он не в восторге, что Альба будет проводить много времени с Сарой, проповедующей всякие идеи. Однако отчуждение Брай стало расстраивать Альбу, а он не сможет помочь Брай, пока Альба дома. Его план на утро — побыстрее отвезти Альбу к Саре и Дэвиду, а потом успеть домой, чтобы приготовить для Брай обед и попытаться поговорить с ней.

Повернувшись к дому, он кричит: «Альб, идем, пора ехать!», — и забрасывает на плечо второпях собранную сумку. Он открывает багажник и собирается позвать Альбу еще раз, и тут рядом останавливается почтовый фургон.

Из него деловито выходит мужчина.

— Эшим Коли? — Эш кивает и расписывается, мужчина вручает ему белый конверт и, направляясь к фургону, бросает через плечо: — Хорошего дня, приятель.

Письмо от «Эдмунд и Уорт». Эш знает, что это лондонская юридическая фирма… и внезапно он понимает, что́ у него в руках. Эш смотрит на конверт из плотной дорогой бумаги. Подобные компании всегда хотят казаться богаче и могущественнее, чем на самом деле. Машина начинает пищать, напоминая ему, что он забыл закрыть багажник. Он выключает сигнализацию, делает несколько шагов через дорогу, ощупывая конверт, и оказывается перед домом Чемберленов. Этот дом еще не проснулся, все шторы задернуты, однако в гостиной штор нет. Эш не может ничего разглядеть, но уверен, что Элизабет смотрит на него. Наверняка, она отслеживала доставку письма, чтобы не пропустить момент вручения. Он ничего не говорит, просто пару раз взмахивает конвертом в сторону ее дома. Эш думает о Брай, раздавленной чувством вины за то, в чем она не виновата, о рисунках Альбы в вонючем мусорном баке, и чувствует себя так, словно его окатили из ведра ледяной водой. Кажется, что кровь быстрее бежит по венам. Он сжимает кулак, сминая конверт, и машет им перед окном гостиной, приговаривая вполголоса: «Если вы хотите войны, то вы, мать вашу, ее получите».

На следующий день Эдвард Армитедж, барристер[11], — или Эд Арм, как его называли более двадцати пяти лет назад в Университетском колледже Лондона, где Эш и Эд были хорошими приятелями, — на пятнадцать минут опаздывает на деловой обед. Эд предложил невзрачное бистро рядом со своим офисом, чтобы «в неформальной обстановке» обсудить план действий. Эш замечает Эда из окна бистро, когда тот машет черному такси, требуя пропустить его. Он один из тех долговязых парней, которым можно бриться лишь раз в неделю, этакий младенец в деловом костюме. Эш встает, когда Эд начинает осматривать ресторан в поисках старого приятеля. Они обнимаются, похлопывая друг друга по спине, и садятся за маленький столик.

— Умираю с голода, — говорит Эд, пока официант наливает им воды.

Не глядя в меню, он сразу заказывает цыпленка. Эш захвачен врасплох его стремительностью, но не желает этого показывать, поэтому берет то же самое. Спрашивает, как поживает жена Эда — Элен, тоже юрист. Эд уклончиво отвечает, затем проверяет время на телефоне и говорит:

— Ладно, чувак. Как я и говорил, у меня сегодня катастрофически мало времени. Но я прочел письмо, которое ты вчера прислал.

По просьбе Эда Эш потратил целое воскресенье, чтобы в мельчайших подробностях расписать все, что случилось за последние несколько недель. Как он отвез Альбу на прививку, не сказав Брай. Как Брай ответила на письмо Элизабет и подтвердила, что Альба привита, — хотя она не была привита полностью. Как сильно они болели, но насколько хуже оказались последствия вируса для Клемми. Как их лучшие друзья подали против них иск о возмещении личного ущерба за грубую неосторожность. После этого он весь день чувствовал себя опустошенным и разбитым. Тем вечером у него не хватило духу подойти к Брай и рассказать о судебной повестке. Он просто лег рядом с ней в кровать и обнял ее.

— Думаю, ты прав. Их обвинения против вас безосновательны. Конечно, нужно вникнуть в детали, но похоже, будет трудно доказать, что Клемми заразилась вирусом именно от Брай или Альбы, учитывая, что симптомы проявились у них одновременно и что все они были на празднике вместе с зараженным парнем из Испании.

Эд словно снял с плеч Эша тяжкий груз.

— Вот-вот, именно это я и говорю…

Эд поднимает вверх длинный палец.

— Однако я думаю, что они будут упирать на обязательство соблюдать чужие интересы, то есть попытаются убедить судью, что у вас были обязательства по отношению к Клемми, а это будет нетрудно.

— Обязательства соблюдать чужие интересы? — Эш чувствует, как груз снова давит на плечи.

— Ну да, знаешь, как, например, есть обязательства учителя по отношению к ученикам. Но ваш случай менее очевидный. Брай — крестная Клемми, вы соседи и очень близкие друзья, так?

— Да, ну то есть, были ими.

Но Эд уже не слушает.

— Значит, это доказательство ваших близких отношений. Как ты упомянул в письме, вы оба знали, что Клемми не привита, и, будучи серьезными образованными людьми, по вашим словам, часто обсуждавшими вакцинацию, вы могли предвидеть вред, который нанесет ваше решение не прививать Альбу.

— Если бы мы могли представить…

— Судья также решит, насколько честно и справедливо накладывать обязательства по соблюдению интересов, с учетом процедурных соображений — что опять же, на мой взгляд, не будет проблемой.

Эш ничего не понимает, но Эд либо не замечает этого, либо ему наплевать, и Эш решает, что лучше не прерывать его полет мысли.

Эд делает паузу, чтобы глотнуть воды, не сводя глаз с письма от солиситоров, лежащего перед ним на белой скатерти.

— Что касается грубой неосторожности… Вы не сообщили о статусе вакцинации Альбы, частичным доказательством чего служит сообщение Брай, некорректное и вводящее в заблуждение.

Подходит официант, улыбаясь Эду и обращаясь к нему «мистер Армитедж», и ставит перед ним тарелку с цыпленком и пастой. Эш едва успевает убрать со стола письмо. Эд улыбается, кивает, заправляет салфетку за воротник и начинает есть, не дожидаясь, пока Эш возьмет приборы. Уставившись в тарелку, Эд продолжает:

— Я только одного не понимаю: зачем они обратились в суд? Ты сказал, вы уже предлагали им денег.

— Да, конечно…

Эд поднимает взгляд на Эша. Глаза на его худом лице округляются, но его голос дрожит от возбуждения.

— Значит, они хотят мести. Это еще хуже денег — для вас, во всяком случае. Боюсь, чувак, вам придется быть готовыми к интересу со стороны журналистов. Вакцинация — злободневный вопрос, и если они так хотят отомстить, то, вероятно, они из тех, кто привлечет внимание СМИ. Они хотят общественного сочувствия.

Эш кивает, груз давит на плечи все сильнее и, кажется, уже оставляет синяки.

— В интернете и так настоящий кошмар. Люди поливают нас грязью.

Его сильно ранят комментарии о том, что его любимые люди — злодеи и заслуживают мучительной смерти. Эш думал, что его сердце ожесточится и он привыкнет. Но когда он сидит один рядом с креслом, где раньше сидели Брай или Джек, и читает угрозы в адрес своей семьи, то чувствует себя слабым и опустошенным.

— Что ж, это неудивительно, — небрежно замечает Эд. — Старайся не обращать внимания.

Он ненадолго замолкает, а затем спрашивает:

— А как Брай ко всему этому относится? К иску и тому подобному? — Он смотрит на Эша, который не знает, куда девать глаза и что отвечать, и догадывается: — Она не в курсе, да?

Эш делает глоток вина, не поднимая глаз от тарелки.

— Я сначала хотел обсудить с тобой все варианты, а потом поговорить с ней. Она, м-м… Она…

— Неважно себя чувствует, верно? — говорит Эд с полным ртом пасты.

— Честно говоря, да, чувак. Это еще мягко сказано, и я боюсь, все это окончательно выбьет ее из колеи.

Эшу вдруг очень хочется посидеть тут с Эдом-другом, а не с Эдом-юристом, но они почти не виделись после свадьбы Брай и Эша. У Эда звякает телефон, он открывает письмо и быстро его проглядывает:

— Прости, чувак, мне скоро нужно идти.

Следующие десять минут они обсуждают условия, на которых Эш нанимает Эда в качестве адвоката, и Эд оставляет Эшу на подпись кипу документов. Его услуги стоят дорого, гораздо дороже, чем Эш предполагал, но он думает: «Черт с ним, война требует средств».

После обеда Эш возвращается на поезде в Фарли. Стоит замечательный день, сладкий воздух пропитан осенним теплом. Жизнь в городе, кажется, вернулась в прежнее русло. Он не встретил ни одного человека в маске, а единственная замеченная им антипрививочная листовка застряла в изгороди, возле которой останавливаются разве что собаки, чтобы обнюхать все и помочиться. Эш покупает хлеб на закваске и французский сыр, который любит Брай. Потом заходит в цветочный магазин за самым большим и ярким букетом. Шагая через парк, он думает, не сделать ли Брай сюрприз — не свозить ли ее в Париж? В конце концов, они так и не отпраздновали ее сорокалетие, и оба будут заслуживать отдыха после того, как все закончится. Эш замечает несколько мам, чьи дети дружат с Альбой. Ребятишки, одетые в синюю форму первоклассников «Неттлстоуна», бегают друг за дружкой, пока мамы сидят на скамейке, потягивая кофе из ярких стаканчиков. Он не видел их с самого дня рождения Клемми, поэтому машет им поверх огромного букета и говорит:

— Привет, девочки! Как…

Но одна из них тут же вскакивает и, повернувшись к Эшу спиной, зовет сына, а другая съеживается, уставившись на свой стаканчик. Эш пожимает плечами и идет дальше. «Да ну их», — говорит он себе, пытаясь вспомнить скучные вымученные разговоры, которых он так боялся. Хорошо, что больше не надо притворно улыбаться, чтобы поладить с ними. Но почему же он чувствует себя обиженным, как ребенок, с которым никто не хочет играть?

Переходя мост, который ведет на Сейнтс-роуд, он видит Криса и Джеральда, которые идут ему навстречу. Заметив Эша, Крис начинает озираться и шепчет что-то Джеральду, который меняется в лице от удивления. Они уже слишком близко, чтобы перейти на другую сторону и сделать вид, что не заметили его. Никто не улыбается, и Эш заставляет себя сделать первый шаг.

— Привет, Джеральд, привет, Крис.

— Привет, — говорит Крис, глядя на свои ботинки.

Без широкой улыбки Джеральд сам на себя не похож.

— Как Хорватия?

— Хорошо. Нам как раз нужно было развеяться после ужасной болезни Криса и всего, что здесь происходило…

Все еще чувствуя боль от того, что те женщины проигнорировали его в парке, Эш хочет закричать им всем в лицо: «Черт подери, это не наша вина!» — но понимает, что это не поможет.

Он делает глубокий вдох и говорит:

— Слушайте, я знаю, сейчас трудное время… Элизабет и Джеку приходится проходить через все это, но мы с Брай делаем все возможное, хотим облегчить…

Но Джеральд качает головой, словно не верит своим ушам. Он придвигается ближе к Эшу и говорит:

— Малышка ослепла, Эш. Клемми из-за вас ослепла.

— Нет, Джеральд, это не так. Случилась трагедия, но вы не можете винить нас. Нет никаких доказательств, что Клемми заразилась от Брай или Альбы. — Джеральд слушает с каменным лицом. — Прошу, давайте будем вести себя по-человечески, пока переживаем это трудное время.

— Но ты соврал, Эш, ты соврал. О чем ты думал, ведь они обе были не привиты? Ты мог защитить Клемми, но не сделал этого.

На лице Джеральда отражается весь спектр чувств, его голос срывается. Крис подходит, мягко берет его за руку и говорит:

— Идем, Джеральд, нам пора.

Однако Джеральд не сводит с Эша глаз, ожидая ответа или хотя бы извинения. Эш не может предложить ни того ни другого, так что Джеральд снова качает головой и позволяет Крису увести себя.

Час спустя Эш медленно входит в спальню. Брай лежит спиной к двери. Пока он ногой открывает дверь, с трудом удерживая вазу с цветами в одной руке и чашку чая в другой, Брай шевелится, но не поворачивается. Эш обходит кровать; ее глаза открыты, но она просто смотрит в стену пустым взглядом.

— Привет, милая, — едва слышно шепчет он. — Я подумал, они тебе понравятся.

Эш ставит вазу на столик у кровати, видит баночку с таблетками, при виде которой у него испуганно сжимается сердце. Он ставит чай рядом с вазой, хватает баночку и встряхивает ее, чтобы убедиться, что внутри что-то осталось.

— Не дергайся, Эш. Это всего лишь снотворное, я не собираюсь делать глупостей.

Голос у нее тихий и хриплый, словно она давно не разговаривала. Его голос звучит как у испуганного ребенка:

— Где ты их взяла?

— Тебе их прописали несколько лет назад, когда ты разводился.

Эш хочет сунуть таблетки в карман, но Брай протягивает руку, чтобы забрать их. Он не собирается спорить, просто вернется позже, когда она будет спать, и выбросит все таблетки, кроме одной.

— Я принес тебе чаю, Брай.

— Спасибо.

Но она даже не пытается привстать, чтобы сделать глоток.

Чувствуя себя потерянно и неловко, Эш поворачивается, чтобы открыть шторы, но Брай обращается к нему:

— Я слышала твой разговор по телефону вчера вечером. Ты говорил с Эдом. Они подали на нас в суд, да?

Эш чувствует себя так, словно ему пришлось выпрыгнуть из самолета.

— Можешь не отвечать, я знаю, что это так, — продолжает Брай. — Я прочла письмо от их юриста, ты оставил его вчера на кухонном столе.

Эш летит вниз без парашюта.

— Ты пытаешься защитить меня, но пора с этим завязывать. Мне все равно, у меня больше нет сил беспокоиться.

Эш с глухим ударом падает на землю.

— Не могу поверить, что тебе все равно, Брай. Я не верю.

— Пожалуйста, Эш, прошу, оставь меня сейчас в покое. Спасибо за цветы, но я хочу поспать. Эти таблетки… мне надо поспать.

Эш пытается придумать, как ей помочь, подыскивает слова, чтобы справиться с нарастающей паникой. И в то же время ему хочется сбежать вниз, выпить, забыться. Но он не может бросить Брай, не сейчас, когда он в ужасе от того, что она может сделать. Эш отступает, упирается спиной в стену, и наблюдает, как свет покидает комнату, а его жена проваливается в глубокий медикаментозный сон.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Я стараюсь, я очень стараюсь оставаться беспристрастной. Иначе нельзя, если ты социальный работник и не хочешь, чтобы работа тебя доконала. Но сейчас, когда я здесь и сижу наискосок от нее, такой побитой и слабой, я не могу не чувствовать прилив жалости. «Да ладно тебе, старая дура», — упрекаю я себя и вспоминаю тот раз, когда я пришла к ней домой. Как я утратила всякое сочувствие, как только очутилась на ее сверкающей кухне. Огромной, с мраморной столешницей и изысканными цветами в изысканной вазе. Я спросила, не нужно ли мне снять обувь, она сказала: «Нет», — но я все равно заметила, как она подозрительно смотрит на мои слипоны, словно они испачканы собачьим дерьмом. И мне хотелось, чтобы так оно и было.

Тем утром я снова была у Уилсонов — пятеро детей и мама ютятся в квартире с двумя спальнями, на стенах плесень, один туалет на всех, — а потом пришла в этот дворец. Она начала реветь, как только мы сели за огромный стол, и я подумала: «Да уж, газеты не врали насчет тебя, дорогуша. Ты избалованная и тупая».

Я начала задавать ей вопросы, ответы на которые понадобятся суду, про употребление наркотиков и психические заболевания, и пока она мотала темными волосами и рассказывала о своей волшебной жизни, я про себя формулировала вопросы, которые хотела бы ей задать: «Ты думала, что ты лучше остальных? Что вирусы — это для Уилсонов и им подобных, а не для тебя, попивающей дорогущий кофе в своем кашемировом кардигане?».

«Сколько стоил этот стол? А та шелковая подушка?»

Я перешла к вопросам об Альбе, ее здоровье, повседневных занятиях. Она вытирала глаза, рассказывая про няню Альбы из школы Монтессори, и о том, куда они ездили в отпуск, и про занятия верховой ездой в подарок на четырехлетие. Мы общались целый час, пока я не заполнила все бумажки.

Она открыла мне дверь, но спряталась за ней, как будто боялась, что там снаружи кто-то может быть, да оно и понятно. Я посмотрела на нее фирменным взглядом, которым пугаю своих детей и который приберегаю обычно для обдолбанных папаш, забывающих покормить младенца, пока их несовершеннолетняя подружка где-то ищет работу. Этот взгляд говорит: «Я здесь главная. И я тебя вижу насквозь».

Люди обычно замолкают, когда я на них так смотрю, так что я удивилась, когда она сказала: «Вы думаете, я полная дрянь, так ведь? Вы думаете, я это заслужила».

Я попыталась представить себе ситуацию, в которой могла бы сказать ей да. Если честно, у меня нет времени на таких, как она — у которых есть все, ради чего остальные бьются всю жизнь, но так и не получают. На таких, как она, у которых все есть, но они все равно умудряются это просрать. Мое молчание было весьма красноречивым, и последним, что я слышала, когда за мной со щелчком закрылась дверь, были ее рыдания.

14 сентября 2019 года

Джек все еще не может привыкнуть к тому, как слепота Клемми изменила их жизнь. Взять хотя бы сегодняшнюю поездку в супермаркет. Пришлось специально запланировать ее на то время, когда там меньше всего людей, — то есть на субботнее утро, в 7:30. Джек старается избегать встреч не только с друзьями и знакомыми. На прошлой неделе в «Соседе» опубликовали статью «Местная девочка ослепла от кори!», в которой, как и в еще одной заметке на этой неделе, намекали на его интрижку с Брай. Поэтому Джек избегает всех подряд. Теперь он понимает, что сплетни заразнее вируса. Если его все же узнаýт, то чаще проявляют сочувствие. Однако нападки в интернете — обвинения в том, что они все это выдумали ради денег, и Клемми вообще не болела и прекрасно видит, — омрачают взгляды незнакомцев и улыбки знакомых.

Впрочем, сегодняшнее утро началось удачно. Джек первым из посетителей вошел в двери супермаркета и, неузнанный, набрал все, что нужно по списку. И еще прихватил свежую выпечку, цветы и дорогой кофе, которые заказала Элизабет, — сегодня у них берут интервью для воскресного журнального приложения к газете.

Уже через полчаса Джек стоит у кассы самообслуживания. Перебирает карточки, чтобы расплатиться. Сумма к оплате — почти две сотни фунтов, и ни одна из его банковских карт не внушает доверия. Сначала он пробует свой текущий счет — отказ, что означает, что они уже потратили тысячу фунтов, которую его мать тайком перевела неделю назад. Кредитку «Виза» пробовать бессмысленно: по ней ему уже приходят предупреждения. Джек вытаскивает «Мастеркард». Она предназначена для непредвиденных случаев, и он уже расплачивался ею с юристами; но и по ней высвечивается отказ. Вот дерьмо. Джек оглядывается в поисках помощи, но тут же понимает, что ждать ее не от кого, и достает телефон. Проверяет свой банковский счет. Он был прав: там осталось всего сорок фунтов. Открывает вкладку с тремя сберегательными счетами — по одному на каждого ребенка. У Макса, как у старшего, больше всего денег, почти шесть сотен. В основном это переводы от бабушек и дедушек и подарки ко всем его дням рождения. Аппарат перед Джеком начинает пищать, выражая недовольство тем, что он медлит с оплатой. Он нажимает кнопку, чтобы продлить ожидание, и возвращается к телефону.

— Могу я помочь вам, сэр?

Мужчина, следящий за кассовыми аппаратами, гораздо старше, чем студенты, которые обычно работают в зоне самообслуживания.

— Нет-нет, все в порядке, спасибо, — говорит Джек, не поднимая голову от телефона.

Способен ли он на это? Может ли он украсть деньги у собственного сына?

— Видите ли, если пауза затянется, он удалит вашу корзину и вам придется сканировать все заново.

— Одну минуту, — отвечает Джек, не глядя на мужчину.

Аппарат снова сигналит, и на экране появляются секунды обратного отсчета.

«Макс не должен об этом узнать».

Он нажимает кнопку, чтобы перевести две сотни со счета Макса на свой расчетный счет, но прежде, чем завершить перевод, меняет сумму на четыреста фунтов.

— Извините, сэр, но мы просим клиентов пользоваться телефонами после завершения оплаты. Таковы правила.

Мужчина встает рядом с Джеком, слишком близко; одну руку он положил на аппарат, чтобы напомнить, кто главный в этой части магазина. Джек быстро оглядывает его. Кожа у него вся в мелких морщинах, но взгляд острый, как у двадцатилетнего. Джек бормочет извинения, но мужчина пристально смотрит на него, подходит еще ближе, а затем щелкает пальцами:

— Постойте-ка, кажется, я вас где-то видел!

— Нет-нет, не думаю.

Как только перевод проходит, Джек сует карту в аппарат, но таймер продолжает отсчитывать последние десять секунд.

— Пожалуйста, не могли бы вы…

Джек указывает на аппарат, начинает жать на кнопки, но таймер не останавливается. Даже его собственные пальцы против него. Экран гаснет.

— Погодите, вы не футболист?

— Нет, я не футболист. Прошу, мои покупки… Мне просто нужно…

— Боже, да вы же тот самый отец, да? Отец той бедной девочки, которая ослепла из-за кори? Кошмар да и только! Это ведь вы?

Аппарат мигает красным, а затем появляется надпись «Пожалуйста, отсканируйте первую покупку», и Джек хватается за металлический каркас, чтобы не закричать во все горло.

— Джек, ну наконец-то! Почему так долго?

Элизабет сидит за кухонным столом, перед ней ноутбук. На ней все еще халат, а посуда после завтрака вымыта вручную. Значит, ее мыла мама Джека, которая не доверяет их старенькой посудомоечной машине.

Джек вываливает пять огромных пакетов с покупками на заляпанную деревянную столешницу. От тяжести его кисти совершенно занемели.

— Родители еще здесь? — спрашивает он, слегка запыхавшись.

— Я отправила их на экскурсию по местным достопримечательностям. Подумала, будет лучше, если на интервью будем только мы впятером.

Джек, нахмурившись, смотрит на Элизабет, но она уже повернулась к ноутбуку и ничего не замечает. Последние две недели родители Джека живут у Джейн, в крошечном флигеле, папа как может развлекает мальчиков, а мама печет торты, развешивает белье и за всеми прибирает. Но несмотря на доброту свекрови и свекра, Элизабет относится к ним так, будто они наемные работники, а не члены семьи.

Второй раз за утро Джеку хочется закричать. Но вместо этого он подходит к раковине, заливает крик стаканом воды и смотрит в сад. Клемми гуляет с Клодом, золотистым ретривером-поводырем, специально выдрессированным для сопровождения детей. В последнее время он единственное живое существо, способное заставить ее улыбнуться. Они уже оплатили первоначальный взнос за Клода, но неизвестно, где они возьмут остальные деньги.

— Господи, ты это видела? — Джек подходит ближе к стеклянным дверям. — Она справляется гораздо лучше, потрясающе!

Он хочет открыть двери и радостно крикнуть дочке, какая она замечательная, но Элизабет резко отрывается от компьютера и останавливает его:

— Джек, не надо. Не стоит ее отвлекать.

Джек оборачивается, смотрит на жену, но она снова уставилась в экран. Сверху доносятся звуки компьютерной игры и возгласы мальчиков. Раньше по субботам они ходили в футбольную секцию, но вот уже несколько недель их туда никто не возит.

— Что читаешь?

— Стенограмму суда, о которой говорила Бет. Она ее прислала. Парня признали виновным в том, что он, отдавая себе отчет в собственных действиях, заразил трех мужчин ВИЧ.

Джек не припоминает, чтобы их юрист говорила о деле, связанном с ВИЧ; он пристально смотрит на Элизабет. Она наклоняется к экрану, ее глаза блестят, лоб нахмурен, как будто весь мир, все ее будущее счастье зависят от того, прочтет ли она, что там написано. Бет подсчитала, что судебные расходы составят свыше сорока тысяч фунтов, но Элизабет и глазом не моргнула. Только спокойно сообщила Джеку, что бо́льшая часть этих денег пойдет на оплату услуг барристера, и она, Элизабет, сама хочет представлять их с Джеком в суде. Бет будет заниматься технической стороной дела, получая почасовую оплату — если они воспользуются своими сбережениями. Элизабет, как представляющая сама себя истица, сделает бо́льшую часть работы. Бет кивнула. Они уже обо всем договорились. Джека не спрашивали — его лишь ставили в известность.

— Я уже все продумала, — сказала Элизабет небрежно, словно они обсуждали, что приготовить вечером на ужин.

— Элизабет, нам нужно поговорить.

Она раздраженно подергивает плечами.

— Давай позже, — отвечает она.

— Нет, сейчас.

Джек подходит и закрывает ноутбук, Элизабет едва успевает отдернуть пальцы, чтобы их не зажало между экраном и клавиатурой.

— Джек, это важно!

— Не сомневаюсь, но полагаю, тот факт, что у нас совершенно нет денег, еще более важен.

Элизабет растерянно смотрит на него.

— Как насчет новой кредитки?

Джек качает головой.

— Бо́льшая часть ушла на оплату услуг Бет. Остальное мы потратили на Клода.

Элизабет хмурится и прикусывает нижнюю губу. Она выглядит скорее раздраженной, нежели взволнованной.

Джек садится напротив, опирается локтями о стол, проводит ладонями по лицу и говорит:

— Я думал создать в интернете страницу для краудфандинга. Ну знаешь, попросить людей о помощи.

Элизабет смотрит на него так, будто он влепил ей пощечину.

— Разве краудфандинг не для благотворительности?

— Элизабет, у нас в прямом смысле нет денег. После сегодняшних покупок осталось сорок фунтов.

Он сдерживается, чтобы не сказать ей, что теперь они еще должны четыреста фунтов своему двенадцатилетнему сыну.

— Ты же знаешь, люди все время спрашивают, чем они могут помочь, — вот пусть и помогают.

Элизабет неподвижно сидит. Он знает, что будет отчаянно искать другие варианты, но им уже отказали в повторной закладной на дом, и Джек не может снова просить денег у родителей.

— Ты можешь вернуться на работу, хотя бы на часть ставки?

Джек смотрит на нее. Он столько мог бы сказать ей в ответ. Он мог бы спросить, кто будет помогать мальчикам делать уроки, учить с Клемми шрифт Брайля, следить, чтобы она не упала со ступеней, пока Элизабет часами напролет сидит с ноутбуком. Или Джек мог бы наконец признаться, что никогда не сможет вернуться в офис, к прежней жизни. Кроме того, он видел пару писем о том, что к новому году компания планирует сокращать штат, и он уверен, что его имя будет первым в списке; а поскольку он уже получил зарплату за три летних месяца, в которые не работал, они сделают все, чтобы не платить ему компенсацию при увольнении.

— Ты знаешь, как мы договорились: три месяца оплачиваются, три следующих нет. Мы абсолютно ничего не можем сделать, Элизабет, это конец.

Она вздыхает, сердясь отчасти на Джека — за то, что отвлекает ее, отчасти на деньги — за то, что посмели встать у нее на пути.

— Ладно, но лучше не приплетать сюда судебные дела. Может, собрать деньги на Клода — на его дрессировку и все такое?

Джек кивает, довольный, что решение найдено, пусть даже не идеальное.

— Ладно, нам в любом случае нужно платить за Клода. Я посчитаю, сколько получится, и выставлю эту сумму как нашу цель — думаю, выйдет примерно десять тысяч фунтов.

— Звучит разумно, — она смотрит на телефон. — Черт, журналистка придет через час. Мне надо подготовиться.

Она смотрит на покупки, которые Джек оставил на столе:

— Цветы нужно поставить в воду.

Элис Рэнтон миниатюрнее, чем ожидала Элизабет, у нее неестественно худое тело. Она одета в обтягивающие джинсы и свободную светло-серую шелковую блузку. Как только Элизабет смотрит ей в глаза, она сразу понимает, что Элис — специалист в том, чтобы нравиться людям. Когда они договаривались об интервью, Элизабет рассчитывала, что между ними возникнет естественное взаимопонимание, дух женской солидарности. «Брай назвала бы это сестринством», — думает она, прежде чем успевает пресечь эту мысль. Но при виде Элис Элизабет понимает, что это невозможно. Да, думает она, Элис относится к тому типу лицемеров, которые стараются все держать под контролем, но она еще и тот человек, который расскажет миру о семье Элизабет, так что Элизабет придется улыбаться, притворяясь, будто не раскусила Элис.

— Добрый день, Элизабет, очень приятно с вами познакомиться.

Едва войдя, Элис рассыпается в комплиментах: «Такая красивая улица!» и «Эта плитка делалась на заказ?»

Пока Элизабет наливает чай, Джек знакомит Элис с мальчиками и кинологом. Клемми и Клод только что закончили заниматься, и Клемми входит на кухню, держа Клода за шлейку. Элизабет широко улыбается, глядя на дочь, и вполголоса сообщает Элис: «Она впервые делает это сама». Элизабет внимательно следит, как Элис отреагирует на Клемми, но та слишком профессиональна, поэтому на ее лице нет ни жалости, ни грусти. Лишь все та же тщательно отрепетированная улыбка.

Все начинают возиться с Клодом, и Элизабет чувствует облегчение Клемми. Рядом с ним она уже не просто слепая девочка; она, как постоянно напоминает ей кинолог, — лучший друг Клода, его хозяйка, человек, которого он любит больше всех. Она крепко держится за шлейку, костяшки ее пальцев побелели и стали похожи на маленькие птичьи яйца. Элизабет передает ей угощение в форме косточек, Клемми командует Клоду «лежать» и «перевернись», а Элис хлопает в ладоши и восклицает: «Вау, Клемми, это потрясающе!»

Лучше и быть не могло, успокаивает себя Элизабет. Мальчики возвращаются наверх, к своей компьютерной игре, Джек усаживает Клемми в гостиной с наушниками и новой аудиокнигой, Клод золотой раковиной свернулся у ее ног.

— Замечательные ребята, — признает Элис, когда трое взрослых усаживаются за кухонный стол.

— Спасибо, мы тоже так думаем, — говорит Джек, наливая воду в стаканы. — Конечно, им нелегко, но они неплохо справляются, учитывая обстоятельства.

— Мы так гордимся ими, особенно Клемми, конечно же. Но Джек прав. Это нелегко. Несомненно, это самое трудное испытание, через которое нам довелось пройти, и подумать только — всего этого можно было бы избежать…

Элизабет накрывает ладонью руку Джека. Такое непривычное чувство — ее рука лежит поверх его руки, — но она не может ее убрать, потому что Элис увидит.

— Именно поэтому мы продолжаем судиться, именно поэтому я обратилась в ваш журнал. Тут дело не в победе. Мы знаем, здесь не может быть победителей — мы лишь хотим привлечь внимание к тому, как важна вакцинация. И попытаться сделать так, чтобы другим детям не пришлось испытать то же, что и Клемми.

Элис кивает:

— Прекрасно вас понимаю, но, Элизабет, как я сказала по телефону, будет лучше, если мы не будем упоминать в статье о суде или семье Коли: мы не хотим получить иск за клевету. Так что расскажите лучше о том, как болезнь Клемми и ее проблемы со зрением повлияли на вашу семью. Должно быть, это создало огромное эмоциональное напряжение?

Глаза Элизабет вспыхивают, когда Джек высвобождает руку, делает глоток воды и говорит:

— Я бы сказал, огромную финансовую напряженность.

Элизабет прищуривается, глядя на Джека. Она знает, что он чувствует на себе ее взгляд, но не обращает на нее внимания.

— Видите ли, мне пришлось на несколько месяцев уйти с работы, так что тут дела идут довольно плохо. Не знаю, сможете ли вы упомянуть в статье нашу краудфандинговую страницу? Я собираюсь создать ее, чтобы собрать денег на Клода. Без посторонней помощи мы не сможем оставить его себе, а это разобьет Клемми сердце.

Элис кивает:

— Я поговорю с редактором и сообщу вам.

О чем только Джек думает? Они не должны скатываться в одну из этих историй о благотворительности!

— Да, но Джек, — мягко перебивает Элизабет, — Элис спрашивала об эмоциональном напряжении, а оно действительно огромное. Вчера Клемми очень расстроилась: она сказала, что не может вспомнить, как выглядят ее волосы. А Чарли явно становится более замкнутым.

Элис кивает, но в ее глазах скука, ей хочется от них чего-то большего.

— А что насчет вас самих? Как вы сами справляетесь с эмоциями?

Она смотрит на Элизабет, и у той возникает ощущение, будто Элис заглядывает к ней под юбку. Элизабет хочется оттолкнуть ее, но не может, и смотрит на Джека. Но Джек тоже смотрит на нее, как будто ему так же, как Элис, интересно, что она ответит.

Элизабет чувствует себя загнанной в угол и, подняв руки ладонями вверх, кивает и делает усилие, чтобы усмехнуться:

— Я в порядке! В полном порядке!

Последние полчаса с ними работает фотограф. Он просит позировать их впятером вместе с Клодом в гостиной и в саду. Потом Элис смотрит на часы и переглядывается с фотографом, который тут же начинает складывать штатив.

Провожая Элис и фотографа до двери, Элизабет чувствует себя такой измученной, будто только что сдавала кровь. Но Элис улыбается так же энергично, как и в начале. Элизабет делает над собой усилие и поддерживает игру, широко улыбаясь, когда Элис протягивает ей свою костлявую руку и говорит:

— Рада была познакомиться, Элизабет. Большое спасибо, что поделились вашей историей. Я свяжусь с вами на следующей неделе, когда вернусь в офис.

Но улыбка вдруг сползает с лица Элизабет, потому что за худым плечом Элис она видит на тротуаре Розалин, которая смотрит прямо на нее. Розалин не улыбается и не отводит взгляд из жалости или смущения, когда Элизабет встречается с ней глазами. Она просто смотрит на Элизабет. Фотограф оборачивается, пытаясь понять, что привлекло внимание Элизабет.

Что это Розалин делает? Как она смеет стоять там и таращиться на них? Едва удержавшись от того, чтобы не кинуться к соседке с требованием не лезть в чужие дела, Элизабет делает над собой последнее усилие и снова цепляет на лицо улыбку. Она надеется, эта улыбка даст понять Розалин, что ей стоит свалить, а заодно убедит Элис, что Элизабет тоже было очень приятно провести с ней время. Она говорит:

— Большое спасибо, что проделали такой долгий путь, чтобы побеседовать с нами. Буду с нетерпением ждать выхода статьи!

На эту гримасу уходят остатки сил, и, прежде чем Элизабет закрывает дверь, улыбка увядает и сползает с губ.

17 сентября 2019 года

Брай лежит без сна, глядя в темноту, а Эш наконец крепко заснул и тихо сопит рядом. После того как он нашел таблетки, он настоял, что снова будет спать в их спальне. Как будто с наступлением темноты он начинает меньше ей доверять! Теперь она каждую ночь просыпается в три часа. Пока Эш ночевал в комнате для гостей, Брай садилась на стул у окна и до самого утра смотрела в чернильное небо. Иногда спускалась вниз. Но теперь, когда он ей мешает, она тихо уходит в комнату Альбы. Брай садится на пол и прислоняется спиной к кроватке дочери, чтобы можно было смотреть в окно. Эш ошибается: ему не стоит беспокоиться о ней по ночам. Ночь ее союзница. Ночью Брай может отбросить утомительное притворство и разрешить себе наконец в полной мере чувствовать то, что не отпускает ее ни на минуту. Это она лишила Клемми зрения. Она виновата и никогда не сможет считать иначе.

Но когда небо начинает светлеть, Брай чувствует себя разоблаченной и неохотно заползает назад, в свое пустое тело. Она передвигает свинцовые ноги, меняет положение на полу, и ее глаза натыкаются на еще одно пустое место. На стене, в изножье кроватки висела в рамке фотография Альбы и Клемми, сделанная на прошлое Рождество. А теперь ее нет. Снятые крупным планом, девочки, уцепившись друг за дружку, хохотали в камеру. Где же эта фотография? Видимо, Эш убрал ее — может быть, подумал, что она будет расстраивать Альбу, напоминать о том, что мама сделала с ее лучшей подругой. Но теперь, когда она вспомнила о фотографии, ей нужно на нее взглянуть. Брай открывает ящики в комнате Альбы, но там ее нет. Нет в гостевой комнате, нет в шкафчиках в ванной Альбы.

Чувствуя нарастающее раздражение, она идет вниз. Вдруг Эш не прятал ее от Альбы, а забрал, чтобы смотреть на нее самому? Внизу больше порядка, чем обычно — без нее им лучше. Она открывает ящик под кухонным островом — Эш называет его «всеящик», — там хранится всякая всячина: старые зарядки для телефона, открытки, которые дарят на дни рождения… Брай успокаивается: вот и она. Лежит поверх старого журнала. Она замирает, прежде чем взять фотографию в руки. У Клемми прямо перед Рождеством выпал зуб, и она немного стеснялась дырки во рту, но на фотографии она беззаботно смеется, сияет от радости. Глаза блестят, Клемми будто светится изнутри. Брай чувствует участившийся пульс, нарастающую панику, ее сердце выпрыгивает из свинцовой неподвижности. Она уже собирается закрыть ящик и отнести фотографию обратно наверх, когда осознает, что беззубая улыбка Клемми красуется еще и на обложке журнала, лежащего под рамкой с фотографией. Брай хватает журнал. На этом фото у Клемми не хватает еще одного зуба. Она улыбается в камеру, но кажется, будто ее внутренний свет приглушили. Глаза смотрят немного в сторону от объектива, и вместо прежнего света в них теперь легкая дымка. Рядом с ней, высунув язык, сидит большая собака песочного окраса. Брай открывает журнал, ее сердце сжимается. Она видит целую статью — «Наша битва против кори». Под заголовком фотография всей семьи, едва умещающейся на диване. Клемми сидит у Джека на коленях, Элизабет позади них, мальчики по бокам.

Брай хватает журнал, скручивает его, идет к столу. Едва она садится, как вспыхивает верхний свет, она зажмуривается. Эш завязывает пояс халата, он еще не до конца проснулся. Он опирается на спинку стула.

— Брай, ты здесь.

Он с облегчением хватается за грудь.

— Я нашла вот это, — Брай машет перед ним журналом.

Эш трет руками лицо и хмуро кивает:

— Я собирался рассказать тебе об этом, Брай. В свое время.

Брай пожимает плечами и начинает читать, Эш понуро сидит рядом и ждет. Закончив, Брай упирается взглядом в угол комнаты, оба молчат. Наконец Эш бормочет:

— Они не говорят о том письме и не называют наших имен. Мне кажется, это уже кое-что.

Брай не двигается. Обо всем этом в статье и правда не упоминается, однако там сказано, что в декабре состоятся судебные слушания, так что их имена в два счета можно найти в интернете. Но это и не важно. Пусть люди знают, что это была она. Их ненависть легче принять, чем свою собственную. Внезапно Брай произносит:

— Они завели страницу, чтобы собрать деньги на собаку для Клемми.

— Да, да, я видел, но ты же знаешь, я уже предлагал денег… Они ничего от нас не примут.

Брай кивает. Ее рука безвольно соскальзывает со стола на колено. Перед тем как подняться наверх, Эш теплой ладонью ненадолго прикасается к лицу Брай, гладит ее лоб, пальцы скользят по векам, носу, губам. И она вспоминает те времена в его лондонской квартире, когда он был совершенно подавлен, и она ничем не могла ему помочь, чтобы он собрался с силами. Неожиданно для себя она берет его за руку и на секунду прижимает ее к своему лицу, затем отворачивается и снова замыкается в молчании.

Она просыпается лишь поздно утром, и только потому, что какой-то женский голос зовет ее по имени. Женщина приближается, поднимается по ступеням. На одну чудесную долю секунды Брай разрешает себе поверить, что это Элизабет, что ничего и не произошло, но затем раздается стук в дверь спальни и звучит все тот же голос:

— Это Розалин. Брай, простите, что разбудила вас, но там внизу ждет доставка из супермаркета. Курьер говорит, что нужно заплатить, даже если вы не забираете заказ.

Брай с трудом садится в кровати. Голова гудит от принятого под утро снотворного. Она опускает ноги на пол и шатается, как младенец, когда заставляет себя встать и спуститься вниз.

На Розалин джинсы и пестрая безразмерная блуза. Она хозяйничает в шкафчиках, на плите завывает кипящий чайник. Пакеты из супермаркета валяются на полу.

Розалин оборачивается, чтобы взглянуть на Брай, но, кажется, не замечает ее заношенную футболку в пятнах и растянутые легинсы. Она заглядывает Брай в глаза, и той кажется, будто ей в душу посветили фонарем. Брай щурится и смотрит в пол.

— Надеюсь, вы не против, если я сварю нам кофе, — говорит Розалин и добавляет: — Только никак не могу найти кружки.

Брай молча ковыляет к шкафчику возле плиты, открывает его, а затем, еле шевеля губами, произносит:

— Что вы… почему вы…

Розалин встает рядом с Брай, берет с полки две кружки и говорит, повернувшись к ней:

— Ладно, признаюсь: доставка была удобным предлогом, чтобы зайти повидаться с вами.

Брай не может найти ни единой причины, почему Розалин хотелось бы увидеться с ней. Видя ее замешательство, Розалин говорит более мягко:

— Садитесь, Брай. Сейчас налью нам кофе, а потом я хотела бы кое-что вам рассказать.

У Брай нет сил спорить или задавать вопросы, она садится и из-под тяжелых век наблюдает, как Розалин снует по кухне, ставит на стол две дымящиеся кружки и садится напротив Брай. Они молчат. Брай разглядывает кружку и испытывает странное чувство, будто Розалин разделила с ней не только физическое пространство, но и эмоциональное. Словно она сидит на одном с ней стуле, и это почему-то не вызывает неудобства. Скорее наоборот.

— Хотите поговорить?

Брай кивает.

— Вы не против, если говорить буду я?

Брай поднимает глаза на Розалин и снова кивает.

— Хорошо. Если не возражаете, я расскажу о том, что я однажды сделала, когда мне было лет двадцать и я училась в Лондоне в колледже искусств, — Розалин делает глоток кофе и вертит серебряное кольцо на пальце. — Я давно ни с кем не говорила об этом случае, но события последних недель напомнили мне о нем. Точнее, вы напомнили мне меня саму в то время.

Розалин говорит неторопливо, голос у нее мягкий и доброжелательный, словно она утешает себя из прошлого.

— Я тогда была тусовщицей и вела обычный для художников богемный образ жизни. В общем, я была на вечеринке с подругой. Я хотела принять ЛСД, а Зара, моя лучшая подруга, нет.

Розалин выдыхает сквозь мягко сомкнутые губы, словно воспоминания все еще обжигают ее, и ей нужно их остудить, прежде чем продолжать.

— Я наговорила ей кучу гадостей, сказала, что она ужасная зануда и все такое. Если говорить начистоту, я заставила ее принять наркотики. Неизвестно, где и с кем я провела следующие двенадцать часов. Я почти ничего не помню из того трипа, но, когда я пришла в себя на следующий день, Зара пропала. Ее парень позвонил в полицию, и там ответили, что она в больнице. Какой-то мужчина по дороге на работу нашел ее, полуголую и что-то бормочущую, возле станции метро «Вестминстер». После этого Зара уже никогда не была прежней. Через полгода ее забрали в психушку, два года спустя выписали, а на следующий день она покончила с собой.

Розалин на секунду закрывает глаза и снова долго выдыхает.

— Парень Зары и вся ее семья обвиняли меня. Они говорили, что я, по сути, убила ее. Меня не пустили на похороны, мне писали ужасные письма. Они зря старались: я думала о себе хуже, чем они. Я неделями не вылезала из кровати, меня уволили из галереи, где я работала, я потеряла всех друзей. Потом я начала пить и снова тусить. Я употребляла все подряд, принимала одни наркотики, чтобы вылезти из кровати, а потом другие, чтобы заснуть. Но однажды я зашла слишком далеко, попала в больницу, а затем в реабилитационный центр. Я едва могла вспомнить собственное имя, меня переполняла тоска. Однажды ко мне в палату пришла моя тетя, и у нас состоялся разговор, который я запомнила на всю жизнь.

Глаза Розалин застилает пелена, как будто она видит себя в той палате.

— Что она вам сказала? — шепчет Брай.

Розалин внезапно улыбается и, прежде чем ответить, смотрит в потолок.

— Она не стала разводить демагогию. Она согласилась со мной. Назвала меня идиоткой, сказала, что да, смерть Зары отчасти на моей совести. Но потом добавила, что я рискую повторить это — рискую отравить себя и разрушить свою жизнь. Она сказала, что я обязана Заре и поэтому не могу позволить, чтобы ее смерть разрушила мою жизнь. С того момента я начала меняться.

Долгое время они обе сидят молча. Кружка Брай почти остыла. Наконец Розалин говорит:

— Да, я верю, что вы скорбите, и думаю, у вас есть право горевать. Брай, вы оказались в очень тяжелой ситуации. Я вижу, как вам больно, но не позволяйте боли задушить вас, потому что пострадаете не только вы. Пострадают Альба и Эш, они оба пойдут ко дну вместе с вами.

Все чувства Брай обострились, когда она услышала имя дочери. Она уже два дня не могла общаться с Альбой. Она не доверяла себе с тех пор, когда разговаривая с дочерью по телефону расплакалась, услышав ее голос. Альба перепугалась, тоже заплакала, и стала умолять ее: «Мама, мамочка, пожалуйста, не плачь!».

Эш забрал у Брай телефон и успокоил Альбу, но больше не предлагал Брай позвонить дочери. Она снова слышит эти слова: Альба тоже пострадает. Брай чувствует новую боль, которая сильнее, чем та, которую причиняет ее вина. Она накатывает огромной волной, разбивает сердце и отдается дрожью по всему телу. Брай осознает, что наконец просыпается.

Через час Розалин уходит, а Брай остается на кухне. Она слышит, как к дому подъезжает Эш. Он позвонил, пока возвращался после очередной встречи с Эдом по поводу предстоящего суда. От удивления, что Брай ответила на звонок, Эш говорил более высоким голосом, чем обычно. Едва открыв входную дверь, он замирает на месте — Брай помыла голову, привела себя в порядок и тихо сидит на лестнице прямо перед ним. Его дыхание учащается, он смотрит на Брай, качает головой и поднимает взгляд все выше, словно хочет поблагодарить кого-то там, наверху. Когда Брай раскрывает ему объятия, он начинает плакать.

В этот день, да и на следующий, они по-прежнему мало разговаривают. Брай все еще слаба, а у Эша ее внезапное исцеление вызывает благоговейный трепет и в то же время страх. Днем Брай дремлет на диване внизу и съедает все, что Эш ей приносит. Ночью они, обнявшись, лежат в кровати. Эш никогда не думал, что чувство облегчения сродни блаженству. На следующий день они едут за Альбой. Брай смотрит, как за окном проносится мир, и словно в первый раз видит, как рыжеют осенние деревья. Эш поворачивается к ней и говорит:

— Я тут подумал… Неплохо было бы, пока все не закончится, снять дом где-нибудь за городом. Как считаешь? Уехать на несколько месяцев подальше от всего этого.

Брай кивает:

— Да, мне нравится эта идея. Я бы хотела уехать.

И Эш улыбается, глядя на широкую дорогу, расстилающуюся перед ними.

Добираются они быстро. Эш останавливает машину у дома ее родителей. Брай кладет руку ему на колено и чувствует, что он удивлен таким проявлением нежности.

— Я зайду одна, ладно? Хочу перекинуться парой слов с мамой. Скажу, что ты разговариваешь по телефону. Дай мне двадцать минут, а потом заходи.

Эш смотрит на нее. Перемена, произошедшая с ней за последние два дня, так поразительна, что он еще не вполне доверяет ей. Но он кивает:

— Конечно.

Брай целует его и идет в дом, из которого так долго мечтала вырваться.

В доме на удивление тихо, но как только она открывает дверь, Сара выходит из кухни. Она делает вид, что совсем не ждала дочь, хотя Брай знает, что это не так. Брай чувствует, как мама ощупывает ее взглядом, оценивая степень ее душевного благополучия, прежде чем произносит:

— Ах ты мой птенчик, мы так беспокоились о тебе!

Она так крепко обнимает похудевшую Брай, будто хочет поделиться с дочерью своими силами.

Брай осторожно разжимает руки Сары и говорит:

— Спасибо, что присмотрела за ней, мам, ты чудесная.

Она смотрит наверх, где находится ее прежняя комната, которая стала комнатой Альбы, когда та гостит у бабушки и дедушки.

Ей не терпится подняться и увидеть дочь, но Сара уже возвращается в кухню и зовет Брай за собой:

— Альба с дедушкой собирают вещи. Проходи и рассказывай, как у вас дела? А то они скоро спустятся, и она будет так рада тебя видеть, что мы уже не сможем поболтать.

Брай есть что сказать, и Саре, определенно, тоже. Она ставит чайник. Окно в сад открыто, и Брай слышит тихий перезвон висящих там китайских колокольчиков.

— Я беспокоилась о тебе, Брай, — повторяет Сара.

Брай сильнее сжимает руки, лежащие на коленях.

— Я знаю, мне жаль.

— Не извиняйся, дорогая. Знаю, тебе тяжело — ты не привыкла к вниманию, к чужим мнениям.

Сара разливает кипяток в две кружки и ставит перед Брай травяной чай, который едва уловимо пахнет фермой.

— Как вы тут? Как вела себя Альба? — интересуется Брай, но Сара предпочитает ответить на другой вопрос.

— Надеюсь, ты знаешь, что люди из нашего сообщества полностью тебя поддерживают, можно даже сказать, превозносят тебя. Эша тоже, — добавляет она, слегка приподняв бровь. — Я тебе перешлю кое-что из того, что они пишут в интернете.

Она делает паузу, прежде чем сказать самое главное:

— Однако, Брай, я думаю, пора воспользоваться замечательной возможностью, которая тебе выпала.

— Возможностью? — повторяет Брай; в ее устах это слово звучит непривычно, неуклюже.

Сара поднимает глаза от чая, на который она дула, и хмурится, видя замешательство Брай.

— Да, милая, бесценная возможность привлечь внимание всей страны к вреду, который наносят вакцины.

Брай прячет лицо в ладонях, прежде чем посмотреть на Сару и ответить ей:

— Мам, моя крестница ослепла. Ей семь лет, и она слепая.

— Знаю, милая! — Сара нетерпеливо взмахивает руками. — Это очень печально. Но я могу прямо сейчас назвать тебе сотню детей, которые из-за вакцин потеряли гораздо больше, чем зрение…

— Я не буду этого делать, мама.

Сара умолкает и смотрит на Брай со странной смесью раздражения и любопытства.

— Чего ты не будешь делать, Брай?

— Я не стану иллюстрацией твоих идей.

Костяшки пальцев на руке, которой Сара держит кружку, становятся белыми.

— Я бы сказала иначе, — сухо замечает она. — Никогда не считала это моими идеями. Это ценности нашей семьи, по крайней мере, должны ими быть.

— Что ж, возможно, именно в этом мы и заблуждаемся, — как можно спокойнее говорит Брай, поднимаясь.

— О чем ты, Брай?

— О том, что больше не хочу чувствовать себя виноватой. Ничто и никто не виноват в болезни Мэтти, — твердо произносит она, а затем добавляет чуть мягче: — Этого уже не изменить.

— Тебя там не было, ты еще даже не родилась, когда ему сделали тот укол! Ты не пережила всего, что пережила я…

— Да, меня там не было. Но каждый день своей жизни я прожила так, словно видела это своими глазами.

Лицо Сары вытягивается. Маска, которую делали с любовью и аккуратно носили, трескается и спадает, а под ней оказывается измученная, уязвимая Сара. Брай хочется коснуться ее руки, сказать, что все еще любит ее, но страх, что мать оттолкнет ее, заставляет оставаться на месте.

Брай резко вскидывает голову — в прихожую по ступенькам сбегает Альба, да так, что старые половицы стонут у них над головами. Сара отворачивается к окну, Брай не видит ее лица.

— Мама, мамочка! — кричит Альба, ее переполняет радость.

Брай сопротивляется порыву броситься к дочери, и прислушивается к другому, более древнему зову, который дремлет внутри нее. Она говорит:

— Мам, мам, пожалуйста, я не…

— Иди к ней, Брай. Мы потом это обсудим, — говорит Сара, не поворачиваясь к дочери.

Соединявшая их незримая нить как будто лопнула. Брай больно, но когда она распахивает объятия Альбе и та несется к ней с сияющим лицом, то чувствует облегчение. Прежняя боль уже не сковывает ее, и она улыбается.

Прижавшись к ее уху губами, Альба спрашивает:

— Мы едем домой, да, мама?

Брай шепчет в ответ:

— Да, моя хорошая, мы едем домой.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Самое трудное — ждать. Я знаю, о чем меня будут спрашивать, но кажется, что пройдет вечность, прежде чем я поднимусь на свидетельскую трибуну. Я тру влажную ладонь большим пальцем и стараюсь дышать медленнее. Утром шел град, и теперь из-за мокрой одежды в теплом помещении суда пахнет затхлостью, как в непроветренной спальне, — такой странный интимный запах, напоминающий, сколь многое нас объединяет. Мокрая одежда, запахи, воздух, который мы вдыхаем.

Я смотрю на записи, лежащие у меня на коленях. Бен, мой муж, слушал, как я репетирую, пока ел свои хлопья из отрубей.

— Улыбайся, — сказал он, а потом посмотрел на меня и добавил: — Нет-нет, это слишком. Никому не нравятся ученые с отчаянием на лице.

Я постаралась придать своему лицу уверенное, но доброжелательное выражение. Бен кивнул: так лучше.

— Итак, что ты ответишь, когда тебя спросят, вызывают ли вакцины аутизм?

Это ключевой вопрос — про вакцины и аутизм. Поэтому меня и вызвали в качестве эксперта на это первое в своем роде разбирательство. Я смотрю на длиннющий список кропотливых исследований, и каждое из них опровергает заявления о вреде вакцин, сделанные в конце девяностых Эндрю Уэйкфилдом. Поразительно, что один человек — одно исследование с неверными результатами — даже два десятилетия спустя может приносить столько вреда. Его отвратительная научная деятельность, пусть и косвенным образом, привела к тому, что девочка ослепла. Привела к этому судебному разбирательству. Иногда так просто забыть, какая огромная ответственность — быть ученым.

Снова начинает подергиваться нога. Я переступаю ногами, чтобы это прекратилось, и тут в зал суда входят Элизабет с мужем и солиситор. Элизабет оглядывается и наконец замечает меня. Я машу ей рукой, чтобы она знала, что я здесь и готова помочь. Она кивает мне, едва заметно улыбается, а затем занимает свое место напротив судьи.

Я начинаю снова повторять про себя свои ответы; факты помогают мне забыть о нервах.

«Мы знаем, что аутизм, — говорю я сама себе, — это естественным образом возникающая форма нейроразнообразия. Анализ исследований с участием более миллиона детей показал, что связи между вакцинацией и развитием аутизма нет. Собственно говоря, было проведено так много исследований, доказавших отсутствие какой-либо связи между КПК и аутизмом, что единственная вещь, которую мы, ученые, можем говорить с уверенностью, это то, что КПК не вызывает аутизм».

Да, хорошо.

Голос Бена у меня в голове спрашивает: «Что ты скажешь, когда тебя спросят о рисках, связанных с вакцинами?»

Я беззвучно отвечаю: «Доказано, что вакцины безопаснее, чем болезни, от которых они защищают. Например, один ребенок из пяти тысяч заболевает энцефалитом в результате осложнения при кори, тогда как менее одного из миллиона детей заболевает энцефалитом в результате осложнения после КПК».

Дверь в зал суда открывается, медленно входит чета Коли. В отличие от своей бывшей подруги, Брайони не поднимает глаз: она слишком боится смотреть вокруг. Несчастная женщина. По правде говоря, я сочувствую ей не меньше, чем Элизабет.

«Сдерживай эмоции, — слышу я голос Бена у себя в голове. — Ты здесь ради фактов, и ни для чего другого».

Я делаю еще один глубокий вдох и перечитываю ту часть заметок, где говорится, почему люди продолжают вакцинироваться от болезней, которые давно стали редкостью.

«Инфекционные заболевания всегда рядом, всего в нескольких часах пути самолетом. Люди, которые ездят в страны, где все еще распространены полиомиелит и дифтерия, могут вернуть их в Великобританию. К примеру, в 2015 году в Европе два непривитых ребенка умерли от дифтерии. Как только болезнь исчезнет во всем мире, вакцинация будет не нужна».

Пристав открывает особую дверь, и в зал входит судья в мантии.

Боже мой. Началось.

«Все встанет на свои места, как только ты поднимешься на трибуну», — успокаивал меня утром Бен.

Я с трудом сглатываю, складываю заметки и молюсь, чтобы он был прав.

18 ноября 2019 года

Идет дождь. Мальчики возятся в своей комнате в мансарде, прямо над головой Элизабет. Она сидит в кроватке Клемми с ноутбуком и пытается разобраться в снимках мозга дочери и в отчете, присланных неврологом. Комната Клемми теперь стала комнатой Элизабет. Бо́льшую часть времени она работает над делом в этой розовой комнатке, даже когда детей нет дома, и спит здесь же, потому что Клемми каждую ночь просыпается. Но теперь, просыпаясь, она зовет Джека, не Элизабет. Так что, ничего не сказав Джеку, Элизабет просто перебралась сюда через холл.

В первый вечер после ее переезда Джек заглянул к ней. Элизабет, как обычно, сидела на крошечной кровати, прижавшись спиной к стене. Ее лицо было бесцветным от светящегося экрана ноутбука. Джек сел на пол возле нее, взял за руку и сказал:

— Это просто потому, что днем я провожу с ней больше времени, Элизабет. Это единственная причина, почему она зовет меня.

Элизабет сжала его руку, заставила себя беззаботно усмехнуться и ответила:

— Джек, ты думаешь, меня это беспокоит? Сейчас, когда я пишу свою вступительную речь?

Он отдернул руку, словно ему дали пощечину, и не вернулся, чтобы пожелать ей доброй ночи. Как это мелочно с его стороны.

Проблема в том, что он до сих пор не понимает, насколько этот суд важен. У них есть шанс — всего один шанс — сделать все правильно, и Элизабет взяла это бремя на себя. Джек не возьмет на себя ответственность и не станет представлять интересы семьи в суде. Это подвергло бы его огромному давлению. Зато он с неожиданной для нее легкостью и энтузиазмом взял на себя домашние обязанности. Джек напевает, когда гладит школьную форму, и начал читать школьные учебники, чтобы помогать детям с домашними заданиями. Однажды днем Элизабет выглянула из комнаты Клемми и услышала, как они все вместе смеются над отвратительной пастой болоньезе, которую он приготовил на ужин. Она не могла вспомнить, когда они в последний раз вот так смеялись, все вместе.

Внезапно сверху раздается глухой удар, а затем вопль: потасовка переросла в драку. Элизабет со стоном захлопывает ноутбук и ковыляет к лестнице, чтобы крикнуть: она тут пытается работать! — но едва не сталкивается с Джеком, который взбегает по ступеням. Он не замечает Элизабет, и ей остается просто наблюдать, как он открывает дверь в комнату мальчиков и спокойно спрашивает: «Так, что случилось?»

Вернувшись за компьютер, Элизабет слышит, как мальчики что-то бубнят, а через несколько минут вместе с Джеком спускаются вниз, топая и оживленно разговаривая, — Элизабет понятия не имеет, о чем. Она смотрит на экран ноутбука и надеется снова испытать это волнующее и одновременно пугающее чувство, которое возникает у нее в груди, когда она полностью поглощена разбирательством. Чувство, похожее на первую влюбленность. Все, кто сочувствует им, утверждают, что суд закончится всего через несколько месяцев. Элизабет знает — они просто говорят то, что положено, пытаются поддержать ее. Мысль о возвращении к обычной жизни, в которой не будет судебного разбирательства, вызывает у нее головокружение. Она не может представить себе жизнь после. По правде говоря, и не желает. Элизабет смотрит на стопку юридических книг, которые она взяла в библиотеке, на блокнот, полный идей и вопросов… Еще столько предстоит сделать, успокаивает она себя и с воодушевлением продолжает вглядываться в длинные непонятные слова на экране.

Проснувшись посреди ночи, Элизабет смотрит на светящиеся звездочки у Клемми на потолке. Внезапно тишину прорезает вой сигнализации на другой стороне улицы. Элизабет не нужно выглядывать в окно, чтобы понять — он доносится из дома Брай и Эша. Сирена стонет и завывает, словно от боли. Такое уже случалось пару лет назад, когда Брай и Эш были в отъезде и какие-то малолетки пытались залезть к ним на веранду. Навороченная сигнализация автоматически вызывала полицию, но у Элизабет был ключ и код от сигнализации. Она была возле дома меньше чем через минуту, но хулиганы уже сбежали в лес. Полиция приехала через десять минут. За это время Элизабет отключила сирену, заварила чай и успокоила соседей, что волноваться не о чем.

Она встает, набрасывает халат поверх пижамы, сует ноги в старые кроссовки, хватает телефон и ключи от дома Брай и Эша. Останавливается она, только оказавшись снаружи, когда морозный ноябрьский воздух обжигает легкие. Это больше не ее обязанность. Брай и благополучие ее семьи — больше не забота Элизабет. Ей должно быть все равно. Надо вернуться домой, пусть разбирается полиция. Но тут она замечает, что в спальне Джейн загорелся свет. Если Элизабет не поспешит, сигнализация разбудит всю улицу. К тому же она все равно вышла и мерзнет в темноте. Так почему бы не сходить и не вырубить эту штуку — ради всех остальных? За бездействие ей спасибо не скажут. Джеральд говорил на прошлой неделе, что слышал от Роу, будто бы Брай и Эш сняли дом в нескольких милях от Фарли. Можно запросто вырубить этот отвратительный вой и вернуться домой, раньше чем кто-то из них приедет.

Сирена продолжает надрываться в ночи. Элизабет решается и уже подходит к входной двери дома Эша и Брай, когда вдруг слышит под ногами хруст и чувствует, как что-то острое впивается ей в палец. Она слишком удивлена, чтобы позвать на помощь, — она смотрит вниз и видит, что стоит посреди битого стекла. Мигающий свет окрашивает осколки красным. Один из них прорезал кроссовок и воткнулся в ее большой палец.

— Элизабет, осторожно! — кричит женский голос, едва перекрывая вой сирены.

Растерянная Элизабет оборачивается и видит в нескольких шагах позади себя Розалин, грузную из-за толстого зимнего пальто. Ее кожа кажется красной от аварийного освещения. На ней тяжелые ботинки, в которых она обычно работает. Она подходит к Элизабет по хрустящим осколкам. Ступня Элизабет начинает пульсировать в такт с сиреной. Розалин дотягивается до руки Элизабет, наклоняется так близко, что губы щекочут ухо, и говорит:

— Держитесь за меня.

Элизабет, сбитая с толку болью, шумом и светом, хватается за Розалин, и вдвоем они ковыляют в сторону от входной двери, подальше от стекла. Там Розалин отпускает Элизабет, вцепившуюся в ее пальто, снова наклоняется к ней и говорит:

— Пойду вырублю эту штуку.

Она открывает дверь своим ключом и отключает сигнализацию. Голову Элизабет заполняет тишина, на миг ставшая такой же громкой, как сирена. Элизабет ставит ногу так, чтобы опираться на пятку. Внутри обуви не мокро — значит, порез не такой уж глубокий.

Розалин включает наружное освещение, и Элизабет видит, что одна из длинных стеклянных панелей, которые она помогала Эшу выбирать для входной двери, разбита. В домах через дорогу на верхних этажах зажегся свет. Элизабет узнает взволнованное лицо Криса, выглядывающего из-за шторы в спальне.

Она поворачивается к Розалин, которая с хрустом идет назад по стеклу и качает головой:

— Какой-то придурок швырнул в дверь кирпичом, — в ее голосе слышны злость и удивление.

Ее телефон начинает звонить. «Здравствуйте, Эш», — говорит Розалин, и Элизабет кажется, словно она снова порезалась. Она слышит доносящийся из телефона голос Эша, но не разбирает слов. Наверное, охранная фирма позвонила ему сразу после звонка в полицию.

«Нет-нет, все хорошо. Мы в порядке, точно, — говорит Розалин в трубку, глядя на Элизабет, чтобы убедиться, что та в порядке. — Да. Элизабет здесь, но она поранила ногу, к сожалению… Порезалась о стекло. Какой-то урод разбил стеклянную панель в двери кирпичом… Да. Думаю, она в норме. Хотите поговорить с ней?»

Элизабет мотает головой и яростно машет руками. Она что, совсем не соображает? Нет, она не собирается говорить с Эшем. Розалин протягивает Элизабет телефон, но та не берет его.

«Она не хочет говорить. Послушайте, Эш, скоро приедет полиция — вы можете взять их на себя? А я отведу Элизабет к себе и осмотрю ее ногу».

Розалин заканчивает разговор и, глядя на осколки, красиво блестящие на земле, говорит:

— Слава богу, их не было дома. Альба жутко перепугалась бы.

Элизабет тоже радуется, но в следующую секунду одергивает себя: ей больше нет дела до Альбы.

Она говорит:

— Мало ли что случается. Она бы это пережила.

Розалин хмурится, и Элизабет отводит взгляд.

— Это не просто случилось, Элизабет. Кто-то кинул им в окно кирпич — вероятно, из-за того вранья, что о них пишут. Мы обе это прекрасно понимаем.

Элизабет пристально смотрит на Розалин.

— Хотите сказать, это моя вина?

Розалин выдыхает большое облако пара.

— Слушайте, мы обе перенервничали. Пойдемте ко мне, я посмотрю…

— Нет уж, раз вы начали этот разговор, так будьте любезны ответить. Вы считаете, это моя вина, что кто-то разбил им окно?

Розалин говорит:

— Я не думаю, что это ваша вина, но считаю, что — косвенно — вы несете за это ответственность. Хотя, честно говоря, неважно, что я думаю.

Элизабет не знает, смеяться или плакать.

— Просто уму непостижимо, — говорит она.

— Элизабет, вы знали, что если не откажетесь от иска, то журналисты смешают Брай и Эша с грязью. И рано или поздно какой-нибудь псих сделает что-нибудь в этом роде. Вы знали, что такое может случиться, но приняли решение, — не знаю, верное или нет, — продолжать судиться.

Не обращая внимания на боль, Элизабет, прихрамывая, подходит к Розалин.

— Я знаю, что вы пытаетесь сделать. Но вы не можете сравнивать тот вред, который они причинили Клемми, с этим. Это разные вещи. Совершенно разные.

Розалин кивает и говорит так мягко, насколько это возможно:

— То, что произошло с вами, намного хуже, несомненно, но я думаю, что принцип тут один и тот же. У любого нашего решения есть последствия. У всего, что мы делаем.

Элизабет сверлит ее взглядом, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить охватившую ее ярость.

— Послушайте, Элизабет… Прошу, простите меня, я не должна была всего этого говорить. Давайте я вам помогу.

Розалин подходит к ней и касается ее руки, но Элизабет вырывается и сквозь сжатые зубы говорит:

— Не трогайте меня.

— Все в порядке? — слышится голос через дорогу.

Это Крис окликает их с порога своего дома.

Розалин снова смотрит на Элизабет и кричит Крису:

— Да, все хорошо. Полиция уже едет.

— Что случилось? — спрашивает Крис, и Розалин, бросив еще один взгляд на Элизабет, нехотя переходит дорогу, чтобы успокоить его.

Закоченев от холода, Элизабет с силой наступает на кровоточащую ногу, чувствует боль, чувствует, как свело солнечное сплетение, и едва не кричит. Зато теперь она больше не чувствует свое сердце. Элизабет уходит в темноту, твердя себе, что в состоянии сама дойти до дома.

Эш был прав: общая площадь коттеджа, который они снимают в деревушке, в десяти милях от Фарли, примерно равна площади первого этажа их дома, но здесь гораздо просторнее. Много месяцев что-то мешало Брай дышать, видеть и слышать, но наконец оно исчезло. Иногда она все еще несколько часов подряд не может думать ни о чем, кроме боли. Но когда, изнуренная и разбитая, она приходит в себя и видит, где она находится, то чувствует, что все еще хочет дышать. Три дня в неделю за Альбой присматривает женщина, которая держит небольшую ферму. Она разрешает Альбе кормить свиней, коз и цыплят. Эта женщина говорит, что слишком занята, чтобы сидеть в интернете, так что она либо не знает про суд, либо ей все равно, во всяком случае никого из них она ни о чем не расспрашивала. Эш снова ходит на пробежки и больше времени уделяет работе — каждое утро проводит стратсессии с медиакомпаниями, пробираясь вместе с ними сквозь дебри слияний и поглощений. Он до сих пор бережет Брай от многих вещей, она это знает. Он все еще не сказал ей, почему прошлой ночью в их доме сработала сигнализация, и она решила, что не хочет знать. Во всяком случае, пока.

Брай много гуляет, консультируется онлайн с новым психотерапевтом, Катериной, и тихо сидит у Мэтти. Она навещает его почти каждый день. Раньше она никогда не ездила к нему одна и была удивлена чувству общности, возникающему днем, когда они проводят рядом несколько часов. Впервые она просто сидит с братом и не смотрит на часы. Он единственный, кто не требует от нее объяснений, ничего от нее не ждет, он принимает ее, и это как бальзам на сердце. Она чувствует, как между ними возникает нежность. Возможно, она всегда была, но отравлявшие Брай страх и стыд мешали ее ощутить.

Во время четвертого посещения Виктория, сиделка Мэтти, протянула Брай его расческу, и она впервые расчесала ему волосы. На следующий день, только увидев сестру, Мэтти стал указывать себе на голову, и Брай рассмеялась.

— Вы ему нравитесь, — сказала Виктория с улыбкой.

Взяв расческу, Брай закусила губу, чтобы не расплакаться. Она поняла: Мэтти впервые рассмешил ее, потому что она впервые позволила ему это сделать.

На прошлой неделе она взяла с собой Альбу и даже не шелохнулась, когда Альба стала играть своими динозавриками на коленях у Мэтти. Он совершенно спокойно сидел и мирно наблюдал за игрой маленькой племянницы. Единственное, чего Альба не поняла, — почему мама, глядя, как они молча играют вдвоем, вдруг расплакалась. Впервые в жизни Брай почувствовала, что у нее есть брат, а не бремя.

Она включает телефон лишь пару раз в неделю. На прошлой неделе ей написала Роу, спрашивала, как дела, намекнула, что была бы не прочь приехать в гости. Брай до сих пор не ответила. Сообщение от Джесси было более категоричным: она написала, что оставит Коко с Джо и приедет на следующий день.

Она действительно приехала. Наверняка подготовленная Эшем, она почти не упоминала о суде или о Чемберленах. Брай спросила о маме, и Джесси ответила, что та будет в порядке, они все будут в порядке — нужно только время, как и всегда. Это все, что Брай нужно было услышать. Джесси внимательно смотрела на Брай, следила за каждым ее движением, как будто то, как она помешивала суп или зашнуровывала ботинки, сообщало что-то важное о внутреннем мире сестры.

Время от времени она общается с Розалин; Брай уже дважды сама звонила ей во время долгих прогулок, и Розалин молча слушала, как Брай плачет в трубку. Когда они разговаривали в последний раз, Розалин сообщила, что в конце ноября собирается вернуться в Италию. Рэйфу предложили работу в художественной галерее в Милане, и Розалин решила уехать с ним. Она сказала, что там лучше работается, что ей подходит тот образ жизни и что она забыла, насколько суровыми бывают английские зимы. Брай будет не хватать новой подруги, но эта новость не стала для нее шоком. На самом деле кажется правильным, что Розалин снова пора в путь.

Брай все еще не поговорила с мамой; Сара не звонила и не писала. Джесси утверждала, что мама не хочет, чтобы ее трогали. Брай осознала, что беспокоится по этому поводу меньше, чем, возможно, следовало бы. Ее жизнь, и так уже разрушенная, кажется свободнее теперь, когда над ней не властна паранойя Сары. Брай знает, что однажды они снова обретут друг друга, но не сейчас, когда обеих переполняет страх.

Брай кажется себе пятном в голубом утреннем небе, пока она, поддавшись уговорам Эша и психотерапевта, едет на машине к врачу. Она решила записаться к новому врачу после того, как признала, что небольшая доза антидепрессантов — возможно, неплохая идея. Как сказала Катерина, «только в качестве поддержки на ближайшие несколько месяцев». Это часть плана Эша и Катерины — помочь Брай принять тот факт, что суд состоится, даже если она будет пытаться его игнорировать. Она должна быть эмоционально подготовлена. Для Брай планировать на день вперед — все равно что представлять себе мир до своего рождения. И все же она пытается все сделать правильно.

Брай приезжает на несколько минут раньше, останавливается возле одного из любимых кафе Элизабет. Она сидит в машине пять минут, чтобы опоздать и не торчать в приемной, где ее могут узнать. Когда доктор приглашает ее, Брай видит, как администратор поднимает голову и, наморщив лоб, пару раз повторяет: «Брайони Коли», — а потом поворачивается к коллеге с вопросом, где она могла слышать это имя. Опустив голову, Брай быстро идет к высокой женщине — ее новому терапевту, в небольшой белый кабинет.

— Здравствуйте, Брайони, я доктор Фишер, — доктор указывает на стул напротив, и Брайони послушно садится. — Я здесь недавно. Рада познакомиться.

— Добрый день, — говорит Брай.

Доктор Фишер кладет ногу на ногу. Она ведь должна знать, кто такая Брай?

— Итак. Чем я могу вам помочь?

Чтобы не смотреть на доктора Фишер, Брай разглядывает пару размытых картинок на стене, явно нарисованных маленькими детьми, и начинает произносить заученные в машине слова.

— Ну, мне было тяжело последние несколько месяцев, и я плохо себя чувствую. На самом деле, очень плохо. Сложный период в ближайшее время не закончится, и мой психотерапевт, Катерина Кенной — вы должны были получить от нее письмо, — порекомендовала мне начать курс антидепрессантов. Только, пожалуйста, в небольшой дозировке.

Лишь закончив свой короткий монолог, Брай поднимает голову и смотрит на доктора Фишер. Теперь, после всех косых взглядов, комментариев в Сети и происшествия той ночью на Сейнтс-роуд, Брай готова к битве, едва переступает порог коттеджа. Поэтому ее удивляет, что доктор Фишер не усмехается и не косится на нее хмуро. Нет, она смотрит на Брай внимательно, без обвинения и жалости, а с участием, напоминающим о Розалин.

— Да, я читала о вас и вашей семье. Вам приходится переживать ужасный опыт.

Ага, началось. Брай опускает голову в ожидании упреков. Но упреков нет. Доктор Фишер поворачивается к компьютеру, что-то печатает и одновременно говорит:

— Так, давайте посмотрим.

Брай видит на экране письмо от Катерины. Доктор Фишер читает его, кивая, и снова поворачивается к Брай.

— Нужно, чтобы вы заполнили несколько бланков, и затем я смогу выписать вам рецепт. Но для начала вот что, — говорит она.

Брай краснеет и начинает нервно переплетать пальцы. Вот оно: осуждение, отвращение.

— Я хочу, чтобы вы знали: вы можете прийти и поговорить со мной в любое время, — говорит доктор Фишер. — Я врач, но мне тоже бывает тяжело, когда нужно вести моих детей на вакцинацию. Прошлой ночью я не могла заснуть и все думала, правильно ли я поступила.

Брай чувствует, как напряжение спадает, она может разжать стиснутые зубы.

— Моя мама говорит, что быть родителем сегодня сложнее, чем когда-либо. Постоянно приходится принимать решения, и по любому вопросу всегда есть множество мнений. К тому же нас вечно заставляют испытывать чувство вины — если что-то идет не так, люди всегда обвиняют мать. В общем, я хочу сказать, если у вас появятся вопросы о вакцинах или о чем-то, связанном с медициной, запишитесь на прием, и я помогу всем, чем смогу. Хорошо?

Слова доктора Фишер — будто теплый ветерок, овевающий Брай, и ее глаза увлажняются. Ей хочется обнять доктора Фишер, но та уже повернулась к компьютеру со словами:

— Вот и отлично. Сейчас я распечатаю бланки, и мы с вами начнем.

Эш и Брай ужинают печеным картофелем и остатками рагу, сидя по-турецки на подушках вплотную к черной железной печке и едва не обжигаясь об нее.

— Ага! Вот и доказательство, что порядочных людей больше, чем плохих, разве нет? — говорит Эш, когда Брай рассказывает об утренней встрече с доктором Фишер.

Они заканчивают ужин в тишине и покое, а потом Эш говорит:

— Сегодня звонил Эд.

Брай случайно роняет вилку, и та со звоном падает на пустую тарелку. Она всегда становится неуклюжей, когда речь заходит об адвокате или о суде.

Брай с трудом выдавливает:

— Так, и?..

Эш залпом допивает воду и смотрит Брай прямо в глаза. Это предложила Катерина: теперь они стараются смотреть друг на друга, а не отворачиваются, если им сложно что-то сказать. Брай буквально чувствует, как ему хочется отвести взгляд. Бедный Эш. Но он не сдается.

— Похоже, Королевская прокурорская служба сняла дело, которое было назначено к слушанию перед нашим. Журналисты проявляют такой интерес, что наше дело решено поставить раньше. Но Эд сказал, что из-за Рождества нам могут уделить не так много внимания, он думает, что это может сыграть нам на руку. Он доволен. Я сказал, что поговорю с тобой и сообщу ему завтра.

— Когда начнется слушание? — еле слышно спрашивает Брай.

Эш прикрывает ладонями скрещенные лодыжки Брай. Она тянется к теплу его рук.

— Они предлагают понедельник, девятое декабря. Эд говорит, все закончится до Рождества.

— Черт, это уже…

— Через три недели.

По поручению Эша Эд дважды пытался уладить дело до суда, но обе попытки были решительно отвергнуты. Брай знала, что так и будет. Элизабет никогда не договаривается, она сражается.

Брай выдыхает, надув губы.

— Да, это гораздо раньше, чем мы ожидали, — Эш говорит осторожно, словно от одного неверного слова Брай может взорваться. — Но, как сказал Эд, чем раньше начнется, тем раньше закончится, и мы сможем жить дальше, по-настоящему жить своей жизнью.

Брай несколько минут молчит, и наконец Эш спрашивает, устало, но терпеливо:

— Что ты думаешь, Брай?

Но Брай ни о чем не думает, она лишь осознает, что все еще сидит напротив Эша, а не пытается сбежать в маленькую темную норку. И вдруг она твердо говорит:

— Ладно. Хорошо. Три недели. Позвоним ему завтра и скажем, что мы согласны.

Эш сжимает ее лодыжку:

— Ладно, хорошо.

Он убирает тарелки, Брай заваривает чай. Затем, не говоря ни слова, Эш садится на подушку, опираясь спиной о небольшой потертый диван. Брай ложится перед ним, кладет голову ему на колени, и он гладит ее по волосам, а маленькая печка сияет перед ними, словно горячее сердце.

9 декабря 2019 года

Подъезжая к зданию суда, Элизабет почти разочарована: издалека толпа казалась гораздо больше. Здесь всего восемь человек, тепло одетых, в шапках и перчатках, половина из них пьет дымящийся чай из термоса. Плакаты они приставили к скамейке возле серого здания суда. Бет заставила Элизабет и Джека поверить, что народу будет намного больше. Но день очень морозный, и еще нет девяти часов. Элизабет думает, что многим нужно отвести детей в школу и разделаться с работой, прежде чем они смогут выйти на воздух, который режет как нож, и начать нести антиваксерскую чушь.

Сидящий рядом Джек поворачивается к ней и спрашивает уже, наверное, десятый раз за утро:

— Все в порядке?

Элизабет машинально кивает, поправляет дизайнерское шерстяное пальто песочного цвета, которое она одолжила у Шарлотты, и скатывает перчатки в комок, чтобы взять Джека за руку. Бет не пришлось напоминать им, как важно выглядеть неразлучной любящей парой. Это и так понятно, ведь любой из этих людей снаружи может оказаться журналистом. Когда они подъезжают, кучка протестующих переглядывается, но их лидер застрял в пробке. Они не знают, каких действий или слов он ждет от них, и пока просто наблюдают, как Элизабет ведет Джека по серым ступеням к тяжелой дубовой двери суда.

Со стороны Джека было глупо столько раз спрашивать Элизабет, в порядке ли она; он не мог не заметить ее ясный взгляд, спокойную улыбку и энергичную походку. Она не просто в порядке, Элизабет чувствует себя великолепно. А почему бы и нет? Она не говорит об этом вслух, но внутри у нее зреет, словно жемчужина в раковине, небольшая, но крепкая уверенность, что она вот-вот изменит мир. Клемми будет жить, зная, что ее мама, пусть и не смогла вернуть ей зрение, но изменила мир ради нее, спасла ради нее бессчетное множество жизней. Много ли маленьких девочек может похвастаться чем-то подобным?

У двери их встречает пристав и ведет в небольшую комнату со столом и запирающимися шкафчиками. Здесь они могут оставить все, что не хотят брать с собой в зал суда. Элизабет снимает пальто Шарлотты, сворачивает его и кладет вместе с сумочкой в шкафчик, проверяет в зеркале прическу и поворачивается к Джеку. Он все еще стоит посреди комнаты в шарфе и пальто и печатает сообщение.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, не веря своим глазам.

— Мама не может найти наушники Клемми.

Элизабет вздыхает. Все утро Джек оказывается лишь балластом.

— Разве ты не положил их ей вчера вечером?

— Да, но Клем достала их сегодня утром и теперь не помнит, где они.

— Твою ж мать! Наверняка у них в школе есть запасные, пусть возьмет их.

Джек наконец отрывается от телефона, глаза у него влажные, взгляд понурый.

— Не сердись, она не виновата.

Элизабет смущена: он говорит с ней так, как она обычно общается с детьми. Неужели он не понимает, что именно сегодня ей необходимо быть собранной, и ее нельзя ничем отвлекать? Телефон у него в руке снова жужжит.

— Все в порядке, мама их нашла.

Она заставляет себя улыбнуться — сегодня им нельзя ссориться. Ссора точно не поможет делу.

— Отлично, здорово, — натянуто произносит она, берет старый отцовский портфель, набитый тщательно разложенными бумагами с цветными закладками, и говорит вслух, обращаясь больше к самой себе:

— Ладно. Сделаем это.

Элизабет старается следовать совету Бет и не смотреть на Брай и Эша. Они сидят прямо, будто кол проглотили, в переднем ряду большого, отделанного деревянными панелями зала судебных заседаний. Но Элизабет не может хотя бы украдкой не взглянуть на них. Их худощавый, повадками напоминающий волка барристер сидит рядом, а на скамье позади расположились, как предполагает Элизабет, их солиситоры. Эш выглядит постаревшим, на его лице появились глубокие вертикальные морщины, кожа почти такая же серая, как и его борода. Брай… Господи, Брай выглядит так, как она раньше наряжалась на Хэллоуин — под глазами огромные черные круги, кожа на выступающих скулах покрыта красными пятнами, несмотря на макияж, — ну должен же на ней быть макияж. Брай поворачивается к боковой двери, через которую только что вошли Элизабет и Джек. Она раньше говорила, что всегда чувствует, когда Элизабет рядом, и называла это своей суперспособностью. Элизабет резко отворачивается и замечает соцработницу, исследовательницу в области медицинской этики и детского психолога — все они общались с ее семьей в последние месяцы, каждой из них была доверена часть их истории. Элизабет одной рукой сжимает портфель, а другой берет за руку Джека. Ей не хочется, чтобы кто-то заметил, как она дрожит: вдруг прилив адреналина примут за страх?

Зал заседаний номер шесть, отремонтированный в девяностые, спроектирован, по мнению Элизабет, плохо. Им придется пройти мимо Брай и Эша, чтобы попасть на свои места по другую сторону от судьи, там их ждет Бет в своем светло-сером костюме. Но Элизабет все равно нравится это место, где происходит четкое разделение правды и лжи. Когда входишь в суд, ощущение такое же, как на встрече выпускников.

Но Джеку так не кажется. Элизабет чувствует, как дрожит его рука, его ладонь становится влажной.

Они подходят к своим местам, и Джек сразу садится. Элизабет улыбается дальней части зала, где она замечает Шарлотту, Криса, Джеральда и еще нескольких своих сторонников. Места для прессы справа уже заполнены, большинство журналистов склонились над телефонами и планшетами. Бет тепло улыбается Элизабет и Джеку. Вместо приветствия она хватает Элизабет за предплечье и шепчет ей на ухо, не переставая улыбаться: «Уверенная и решительная, помнишь?»

Они выбрали такую мантру, которая должна помочь Элизабет в любые трудные моменты. Элизабет кивает и улыбается, кладет на стол портфель и садится между Бет и Джеком. Это милая идея, но Элизабет мантры не нужны. Все, что ей нужно помнить, — это Клемми, которая с широко открытыми глазами кричит в бесконечную темноту. Вот тогда Элизабет каждым мускулом, костью и жилкой чувствует, что готова сражаться.

Окружной судья Бауэр выглядит довольно пожилым. Судебный пристав выкрикивает: «Всем встать!» — и судья, держась за деревянные перила, неспешно поднимается по ступенькам к своему месту. В черном одеянии он похож на тощую ворону. На нем очки с тонкой оправой и толстыми стеклами. Туго завитый парик слишком сильно сдвинут на затылок и приоткрывает сияющую лысую голову. Кажется, будто его лицо отделяется от черепа, мягкими складками свисая примерно на дюйм ниже того места, где оно предположительно должно быть. Бет заранее сказала Элизабет, что судья старый, но предупредила: «Пусть это тебя не обманывает».

Судья снимает очки и, обращаясь к присутствующим, говорит: «Прошу садиться», — и Элизабет сразу понимает, что Бет имела в виду. У судьи голос человека на тридцать лет моложе. Он четкий, сильный и разбавляет дремотную атмосферу суда, подобно струе ледяной воды. Теперь за большим столом стоит только судья. Он бросает взгляд на документы, которые держит в руках, и, снова надев очки, озирает скамьи слева от себя, а затем скамьи справа от себя, и смотрит прямо на Элизабет. Он кивает, а затем улыбается всем присутствующим.

— Всем доброе утро. Как вы знаете, мы собрались сегодня, чтобы заслушать иск о возмещении личного ущерба. Истцами по делу являются Джек и Элизабет Чемберлен, проживающие в доме номер десять по Сейнтс-роуд, Фарли; они представляют свою несовершеннолетнюю дочь. Ответчики — Эшим Коли и Брайони Коли, проживающие в доме номер девять по Сейнтс-роуд, Фарли. Суть иска составляет грубая неосторожность со стороны мистера и миссис Коли. Я приму решение о том, было ли их поведение неосторожным, когда они приняли решение не вакцинировать свою дочь, также несовершеннолетнюю, и привело ли это к тому, что дочь Чемберленов заболела корью, и к последовавшему за этим серьезному и постоянному нарушению зрения.

Судья снова снимает очки, слегка постукивает ими по щеке, а затем более мягким тоном и не глядя в бумаги добавляет:

— Каким бы ни было решение суда, ситуация чрезвычайно трагична. Жизнь молодой семьи изменилась навсегда, и все мы, я уверен, представляем себе, какое эмоциональное напряжение и интерес вызывает это дело за пределами суда. Мы можем ожидать, что этот интерес будет лишь усиливаться с течением судебного разбирательства. Мы все, несомненно, станем свидетелями публичных выступлений возле здания суда. Дело будет широко освещаться средствами массовой информации. Нас будут расспрашивать, желая узнать любые подробности, связанные с этим делом. Убедительно прошу вас помнить, что в центре этого дела двое несовершеннолетних. Пусть распространением информации занимается пресса, ее представители находятся сегодня в зале. Позвольте им делать свою работу. Я решил сделать слушания публичными, но без колебаний изменю свое решение, если увижу, что к суду не проявляют должного уважения. Надеюсь, я выразился ясно.

Элизабет чувствует, как к лицу приливает кровь, когда он поворачивается к ней и говорит:

— Я так понимаю, миссис Чемберлен, что как истица вы представляете себя сами?

Элизабет вцепляется в край стола. Чувствуя прилив энергии, она встает и, глядя судье прямо в глаза, четко отвечает:

— Это так, ваша честь.

— Очень хорошо. Если вам потребуется разъяснение каких-либо юридических терминов или дополнительная процессуальная поддержка, дайте мне знать.

Элизабет кивает.

— Благодарю вас, ваша честь, я поняла.

— Замечательно. Ну что ж, не будем терять времени, я предлагаю миссис Чемберлен произнести вступительную речь.

Элизабет снова кивает. Прежде, чем начать, она на мгновение представляет себе Клемми в больнице, до красноты трущую глаза в отчаянной попытке заставить их снова видеть. Она чувствует, как пламя гнева вспыхивает и взвивается. Элизабет заправляет короткие волосы за ухо; благодаря этой новой привычке, она выглядит женственной, но сильной. Она откашливается, делает глоток воды и начинает медленно и уверенно произносить сотни раз отрепетированные слова.

— Главный вопрос в этом деле таков: если родитель знает, как опасна заразная болезнь, но все равно решает подвергнуть другого, незащищенного ребенка риску, должен ли этот родитель быть освобожден от последствий такого выбора? Если я принимаю решение выпить, сажусь за руль и сбиваю вас, это моя ответственность. Если я плохо слежу за своей собственностью и из стены моего дома на прохожего падает кирпич, это моя ответственность. Неосторожность определяется общественными нормами. Если мы отступаем от этих норм, то несем ответственность за вред, причиненный другому. И не важно, верим мы или нет, что наши действия были разумно обоснованными. Разве отказ вакцинировать себя или своего ребенка чем-то отличается от этих примеров?

Элизабет делает паузу, бросает взгляд на судью, чьи водянистые голубые глаза смотрят прямо на нее. Она знает, что почти сотня других глаз в этом зале тоже следят за ней. Элизабет не расхаживает взад и вперед, как делала дома. Она стоит неподвижно, чтобы ее слова и голос сделали свое дело. Она делает еще один глоток воды и продолжает:

— Я хотела бы привлечь внимание суда к некоторым фактам, которые мы можем доказать. Факт первый: мистеру и миссис Коли неоднократно сообщали, что нашу дочь нельзя вакцинировать по причине сильных судорог, которые она переживала в раннем возрасте. Факт второй: мистер и миссис Коли заставили моего мужа и меня поверить, что их дочь полностью вакцинирована и не представляет опасности для здоровья нашей дочери. Факт третий: обе девочки, а также миссис Коли, заразились корью. Источником заражения стал испанский школьник, который приехал в Фарли по программе изучения английского языка. Факт четвертый: миссис Коли и ее дочь выздоровели без каких-либо медицинских осложнений. У нашей дочери развился энцефалит — тяжелое воспаление мозга, в результате которого область затылочной коры, отвечающая за зрение, необратимо повреждена. Факт пятый: всю оставшуюся жизнь наша семилетняя дочь едва сможет отличать свет от темноты. Она больше никогда не увидит лица любимых людей. Ее жизнь и будущее изменились настолько, что сложно себе представить.

Элизабет чувствует, как Джек ерзает на месте. Он смотрит на Элизабет снизу вверх, широко раскрытыми, почти испуганными глазами, едва не плача. Элизабет отворачивается. Наверное, хорошо, если судья увидит, как один из них плачет. Но пусть это будет не она. Она снова прочищает горло.

— Ответчики будут утверждать, что закон не был нарушен, так как в этой стране у мистера и миссис Коли есть право не вакцинировать своего ребенка. Они скажут, невозможно доказать, что нашу дочь заразили именно миссис Коли или ее дочь. Возможно, они зайдут настолько далеко, что даже предположат, будто наша дочь заразилась первой и уже потом заразила их. Но все это неважно, так как мы докажем, что у них было обязательство соблюдать чужие интересы, которое они нарушили. Они сознательно ввели меня и моего мужа в заблуждение, заставили поверить, что наша дочь в безопасности, хотя это было совсем не так. Они справедливо заявят, что мы уже отказались от компенсации за причиненный ущерб, предложенной ими в досудебном порядке, и будут правы — мы с мужем действительно отказались от денег. Почему? Потому что финансовая компенсация — лишь небольшая часть дела. Необходимо признать факт, что у нас в обществе есть обязанность не причинять друг другу вреда. Необходимо пролить свет на этот сложный вопрос, а не игнорировать его. Это нужно для того, чтобы защитить всех детей, которые не могут быть вакцинированы, от того мрачного будущего, которое теперь предначертано нашей дочери.

Элизабет чувствует восхищение присутствующих. Этот суд пройдет лучше, чем можно было надеяться, и она сыграет в нем главную роль — трагической и самоотверженной матери. Она снова заправляет волосы за ухо и, напомнив себе не улыбаться, говорит:

— Это дело — неизведанная территория, юридических прецедентов нет. Но я искренне надеюсь, что признание ответчиков виновными поспособствует тому, чтобы так называемые родители-вакциноскептики пересмотрели свою позицию.

Элизабет делает еще одну паузу, еще глоток воды. Тишина такая, что можно было бы услышать, как упадет булавка. Повернувшись к судье, Элизабет продолжает:

— Мы рады, что большинству родителей не приходится видеть, как их дети насмерть задыхаются от дифтерии, как их парализует полиомиелит, как от коклюша ломаются ребра и из глаз течет кровь. Но несмотря на все мои усилия и усилия моего мужа, судьба не пощадила нашу семью. У нас не было выбора. Теперь мы вынуждены наблюдать мучения нашей дочери. Она изо всех сил старается примириться с потерей зрения, вызванной вирусом, против которого существует вакцина. Вирусом, перед которым мистер и миссис Коли, наши самые близкие друзья, оставили ее беззащитной в результате своего неосмотрительного и необдуманного решения не прибегать к вакцинации. Ваша честь, я хочу представить это дело вам и суду. Мы очень надеемся, что оно станет прецедентом, который в будущем защитит родителей и детей, чья жизнь может жестоко и трагически измениться из-за того, что другие родители отказались вакцинировать своих детей. Благодарю вас, ваша честь.

Элизабет почти ожидает услышать аплодисменты, но это не театр. Джек пытается улыбнуться ей и бормочет: «Молодец». Бет пожимает ей руку и шепчет: «Превосходно, Элизабет. Я считаю, один-ноль в нашу пользу».

Брай всегда знала, что Элизабет надо было стать барристером, а не солиситором. Ее дебютная речь произнесена виртуозно. Достаточно любительски, чтобы судья помнил, что перед ним женщина, которая столько пережила, но при этом достаточно продуманно и профессионально, чтобы не вызвать у него раздражения. Похоже, он находится под впечатлением. После окончания речи Элизабет он поднимает брови и что-то записывает. Брай смотрит на Эда, перебирающего бумаги и готового произнести вступительную речь. Внезапно ей кажется, будто они наняли его мантию и парик, чтобы спрятаться за ними. Они сами слишком напуганы или глупы, чтобы поступить как Элизабет и самим защищать свою семью. Им приходится платить, чтобы кто-то делал это за них. Эд обрадовался, когда узнал, что Элизабет будет сама представлять себя в суде. Он сказал им, что представляющий себя истец всегда допускает как минимум одну грубую ошибку. На что Брай ответила: «Да, но ты не знаешь Элизабет».

Что касается присутствующих в суде, Брай понимает, что Элизабет произвела на них неизгладимое впечатление. На ней юбка-карандаш в тонкую полоску, знакомая Брай с тех времен, когда они жили вместе пятнадцать лет назад, и светло-розовая блузка, по-видимому, новая. Элизабет выглядит элегантно и собранно, недавно она осветлила и коротко подстригла волосы; у нее, как всегда, все под контролем. Но Брай знает ее лучше, чем кто бы то ни было. Она знает, что осанка Элизабет выглядит идеально лишь потому, что все ее мышцы слишком напряжены и их сведет судорогой, если она ненадолго расслабится. Брай знает, что изредка дергающееся веко означает, что она в последнее время мало спит, а еще, судя по тому, как на нее смотрит Джек — словно он ее где-то видел, но не может вспомнить, кто она, — между ними не все ладно. Но все это уже не важно: все, что они узнали друг о друге за эти годы, сейчас не имеет значения — для всего мира они враги.

Брай начинает большим пальцем ковырять заусенцы, и Эш накрывает ее руку своей, чтобы она остановилась. Он сжимает ее ладонь и улыбается — «Все нормально?». Так хочется, чтобы он провел перед ней рукой и сделал невидимой. Но Брай знает, что больше не может прятаться. Она должна быть здесь, чтобы ее видели и судили.

Наконец судья кивает Эду.

— Доброе утро, мистер Армитедж.

Тон дружеский. Эд уже выступал перед судьей Бауэром, но Брай не может вспомнить, выиграл он тогда или нет. Судья Бауэр жестом показывает, что Эд может начинать свою речь, когда будет готов. Брай чувствует отеческую заботу судьи по отношению к Эду, словно в их худом серьезном барристере он узнает молодого себя.

— Благодарю, ваша честь.

Эд делает шаг от их скамьи и встает прямо напротив судьи, в узкий проход между истцами и ответчиками, на нейтральную территорию. Он коротко оборачивается, кивает сперва публике, затем свидетелям-экспертам, он кивает даже Элизабет и Джеку и говорит:

— Всем доброе утро.

Эд излучает уверенность и спокойствие, как будто суд — его естественная среда обитания, и ему приятно быть дома. Брай внезапно понимает, за что они платят ему шестьсот фунтов в час.

— Благодарю вас, миссис Чемберлен. Вы, несомненно, затронули некоторые очень важные моменты, но, боюсь, вопросы, которые это дело заставляет поднять, гораздо более деликатного и сложного свойства, чем это следует из вашей речи. Вы говорите об обществе и ответственности, но, кажется, забываете о том, что наше общество построено на либеральной, индивидуалистской традиции — согласны вы с этим или нет, — и свобода является краеугольным камнем этой традиции. Брайони и Эшим Коли воспользовались своим правом лишь частично вакцинировать свою дочь, — он оборачивается к судье. — Совершенно так же, как и миссис Чемберлен воспользовалась своим правом отказаться от предложенной финансовой поддержки и передать это дело в суд.

Он не торопится, и в его голосе слышится легкая нотка самодовольства.

— Давайте не будем строить иллюзий: это дело важно не только для сидящих здесь двух пар. Оно может открыть дорогу активистам, ратующим за обязательную вакцинацию в нашей стране. Это значит, что наши дети, чтобы воспользоваться благами государственного образования и стать полноценными членами общества, уже к пятилетнему возрасту будут вынуждены перенести двадцать семь медицинских процедур, согласно прививочному календарю Национальной службы здравоохранения. Государство получит контроль над телами наших детей — во вред или во благо. То самое государство, которое допускает, что с вакцинацией связаны определенные риски. Это подтверждает наличие финансируемой правительством программы выплат в случае осложнений при вакцинации. Цель этой программы — возмещение ущерба людям, которые, я дословно цитирую с сайта Национальной службы здравоохранения, «серьезно пострадали в результате вакцинации». Государство само отмечает, что в некоторых случаях люди могут серьезно пострадать от вакцинации. Оно признает, что вакцинация сопряжена с риском, — а там, где есть риск, должен быть выбор.

Эд на мгновение останавливается, кладет свои записи обратно на стол, так что кажется, будто он настолько захвачен собственной речью, что ему не нужно подглядывать в текст.

— Жизни вообще присущ риск. Риск сопутствует всему, что мы делаем. Человек умирает, подавившись пищей. Ребенок поскальзывается и ломает шею, играя в футбол. Если мы хотим жить свободно, то должны признать, что есть вещи, которые мы не можем контролировать. А из этого следует, что мы не должны наказывать родителей — в данном случае Брайони и Эшима Коли — за отказ подвергать своего ребенка риску, который они считают неразумным. Основываясь на собственном жизненном опыте, они сделали совершенно разумный законный выбор ради своего ребенка. Это не неосторожность. Это родительский долг.

Эд останавливается, его подбородок приподнят, его взгляд устремлен куда-то за пределы зала суда, а затем он как будто приходит в себя.

— Родительский долг тяжел, и родители неизбежно принимают решения, о которых позже могут сожалеть. Я думаю, что большинство родителей, — взгляд Эда направлен на Элизабет и Джека, — даже мистер и миссис Чемберлен, в той или иной мере согласятся с этим.

Бет шепчет что-то Элизабет, но та качает головой. Эд на секунду возвращается к своим заметкам и продолжает уже более будничным, чуть ли не скучающим тоном:

— Миссис Чемберлен утверждает, что Брайони и Эшим лгали им о статусе вакцинации их дочери. Однако ни разу за все годы их близкой дружбы ни мистер, ни миссис Чемберлен — ярые сторонники вакцинации — не спросили ни Брайони, ни Эшима, делали ли их дочери КПК. Вопрос, который миссис Чемберлен задала в своем сообщении, на котором строится все обвинение, звучит так: «Ваша дочь привита?». Он расплывчат, и точно так же расплывчат ответ Брайони: «Да, привита». Но расплывчатый не означает лживый. Конечно же, мы все совершенно искренне хотели бы, чтобы ни девочки, ни Брайони не болели корью. Еще больше мы бы хотели, чтобы у дочери Чемберленов никогда не развились осложнения и ее зрение не пострадало. Но мы здесь — как вы ясно дали понять, ваша честь, — не ради эмоций. Мы здесь, чтобы взглянуть на простые факты сквозь призму нашей давно устоявшейся правовой традиции и спросить себя: было ли совершено преступление? На что, согласитесь, мы должны ответить: не было. Благодарю вас, ваша честь.

Эд возвращается на свое место рядом с Эшем и принимает его «молодец» с едва заметной улыбкой и легким кивком головы. Пока судья делает пометки, за стенами суда раздается одинокий голос. Поначалу из зала трудно разобрать слова, но затем небольшая группа подхватывает лозунг и скандирует его снова и снова. Брай кажется, будто она слишком быстро бежит с крутой горки, ноги уже ее не слушаются, твердая земля несется ей навстречу. Она либо упадет и разобьется, либо каким-то чудом совладает с собой и затормозит.

Началось.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Люди спрашивают меня, с чего все началось, и, богом клянусь, я никогда не думал, что так случится. Я увидел всех этих протестующих по телику, они стояли прямо здесь, где мы сейчас, возле суда, махали плакатами, кричали про выбор, и я больше не мог усидеть на диване. Честное слово, я пришел сюда не затем, чтобы драться или попытаться их переубедить. Я в жизни своей никогда не протестовал, я даже на выборы не хожу, вообще ничего такого. Я пришел, потому что в то время улица через дорогу от входа в суд была пустой. Ну да, думаю, можно сказать, что я пришел сюда из-за Молли.

Сперва я не знал, что делать, — я просто бродил туда-сюда, руки в карманах, наверное, было похоже, что меня должны вызвать в суд по какому-нибудь делу о краже в магазине. Потом одна из этих антиваксерок подошла ко мне, сказала, ее зовут Софи, она здесь почти каждый день, симпатичная женщина, только глаза немного безумные.

Говорит:

— Вы выглядите так, будто заблудились.

Я только взглянул на ее плакат и все сразу понял. Но ее ребенок — только половина истории; мой — другая половина. Она увидела, что я смотрю, и говорит:

— Он был таким славным мальчуганом. Я все думаю, как бы ему тут понравилось — шум, крики, топот.

Я кивнул:

— Похоже, славный парень.

Она улыбнулась и подошла ближе. Я достал телефон — она, видать, подумала, что мне все равно, но я не хотел казаться невежливым, мне просто тоже хотелось кое-что ей показать. Показал ей одну фотографию после химиотерапии.

— Это моя малышка, Молли.

Фотку сделали за неделю до ее пятилетия, через три года после диагноза. Только по подгузнику можно догадаться, что это маленькая девочка, а так вы бы приняли ее за крохотную старушку. Она ухватилась за ободок унитаза обеими ручками, наклонила лысую головку, пытаясь вдохнуть перед очередным приступом рвоты. Косточки у нее на позвоночнике выпирают, как стеклянные шарики. Ребра как палочки.

Я почувствовал, как Софи вздрогнула; кажется, она пробормотала что-то вроде «О господи». Я стал листать дальше; на следующей фотографии Молли в коляске, на ней снова только подгузник. Ручки и ножки у нее распухшие и красные от стероидов, пластиковый катетер на груди прилеплен пластырем. Ее карие глаза смотрят в сторону от камеры, я помню, как она в тот день хныкала. У нее просто не было сил плакать. Господи, я бы все отдал, только бы услышать, как она плачет.

— Острый лимфолейкоз, — сказал я Софи. — Переливание тромбоцитов, химия, переливание крови, что ни назовите — ей это делали.

Она часто заморгала, и я подумал: «Ага! Не нравится ей слушать про трагедии других людей».

— Мне очень больно это слышать, очень, — сказала она, тихо так. — Как она сейчас?

И я рассказал ей, как Молли хотела побывать в Корнуолле на белых пляжах, но потом врачи сказали нам, что ей нельзя выходить, что она не может поехать; после трех лет мучений она не может отправиться в путешествие, которое придало бы ей сил. А почему? Из-за вспышки кори.

Помню, как у Софи дернулся плакат, когда я это сказал.

Мы больше не могли полагаться на коллективный иммунитет, чтобы ее защитить — она была слишком больной и слабой, а вокруг бушевала корь. Врачи сказали, если она заразится, это ее убьет. И вы знаете, что сказала Софи? Этого я никогда не забуду. Она сказала:

— Мне жаль, но это не наша вина. Мы лишь защищаем свои права.

И вот она повернулась и показала на других антиваксеров, чтобы было видно, что она не одна такая. Было заметно, что ей хочется сбежать обратно к своим, но я не собирался ее отпускать.

Вот тогда я и спросил ее:

— А что же тогда насчет Молли? Она просто побочный ущерб? Ее жизнь стоит меньше, чем ваши драгоценные права?

Ну, тут уж все. Она побежала к своим, и я смотрел, как они почти час шушукались, странно так, беспокойно на меня поглядывали. А мне что, мне на них насрать. Думаю, в тот первый день я проторчал там час или два, а потом я, кажется, понял, что этого мало. И вот на следующий день я смастерил свой первый плакат. Молли разрешила взять ее фотку из больницы, где у нее из руки торчит игла для химии, а сама она лысая и серая, как январское небо, но все равно пытается поднять оба больших пальца. Под фоткой я написал тот же вопрос — «Побочный ущерб?».

Мимо проходила пара ребят, они остановились, чтобы пожать мне руку и выразить поддержку, а на следующий день еще двое присоединились ко мне со своими плакатами, ну и вот, с тех пор нас становилось все больше, так все и началось.

12 декабря 2019 года

Толпа возле суда за последние несколько дней увеличилась как минимум втрое. Эш до ушей поднимает воротник двубортного шерстяного пальто, поправляет шарф и так крепко прижимает к себе Брай, что едва ли не несет ее над землей. Он неловко целует ее в макушку, она поднимает на него большие карие глаза и говорит: «Нормально, готов?» — и, взявшись за руки, они вдвоем спешат к зданию суда, а демонстранты окружают их с обеих сторон. Вокруг очень шумно, все смешалось; невозможно понять, чьи руки ободряюще хлопают их по спине, а чьи ударили бы, если бы могли. Как будто вся энергия, которая копилась в зале суда, вдруг выплеснулась на свободу, на холодный серый тротуар, — рычащая, злая, человеческая. Черт побери, как было бы хорошо наорать на них в ответ! Но вместо этого Эш сильнее зарывается в шарф и позволяет двум охранникам провести себя в здание суда. Они кричат на людей, чтобы все отошли назад, и пытаются освободить проход для Эша и Брай, чтобы те могли взбежать по ступеням и попасть в атмосферу более сдержанной и вежливой ярости.

Заседание начинается на полчаса позже обычного, в 10:30. Судья Бауэр не объяснил почему — возможно, у него были какие-то личные дела. Эшу странно думать о том, что у судьи Бауэра есть какая-то жизнь вне суда — как у учителя, когда ты ходишь в школу. Кажется едва ли не комичным представлять, как он листает старые журналы в приемной у стоматолога или смотрит, как его внуки выступают в рождественском спектакле.

Эш и Брай используют освободившиеся полчаса, чтобы поговорить с Эдом, прежде чем Брай подойдет к трибуне для свидетелей, чтобы дать показания Элизабет. Они уже привыкли к этому ритуалу: пристав открывает маленькую комнату со шкафчиками, они снимают пальто, шапки и шарфы, молча складывают их в один шкафчик на двоих, затем Эш покупает им чай в автомате. Когда он возвращается с картонными стаканчиками, подходит Эд, уже в мантии и парике, и склоняется над столом. Брай выглядит крошечной, но держится прямо. Она внимательно слушает Эда.

— Итак, Брай, сегодня не нужно вести себя как-то особенно. Просто честно отвечай на вопросы. Если ты не сможешь справиться с эмоциями — пусть, Бауэру не повредит самому увидеть, насколько все это тебя мучает. Элизабет постарается тобой манипулировать, но я бы хотел, чтобы ты не показывала злости или пренебрежения. Я никогда не видел, чтобы ты себя так вела, так что я в тебе уверен.

Эш подходит к ним и ставит оба стаканчика на стол, чтобы пожать Эду руку.

— Прости, чувак, я должен был и тебе захватить…

Эд качает головой, показывая, что не хочет чая.

— Садись, Эш. — Тот не успевает сесть, как Эд уже продолжает: — Я говорил Брай, что Элизабет может попытаться выставить Брай неуравновешенной и безответственной. — Он снова поворачивается к Брай. — Но не волнуйся. Если ты скажешь правду о том, что тебя воспитали скептично настроенной по отношению к вакцинации, — кстати, ты вполне можешь рассказать и о брате, — это поможет нашей защите.

Глаза Брай широко раскрыты, она смотрит на Эда, но ее рука не дрожит, когда она берет чай. Она спокойно отвечает:

— Хорошо, я сделаю все, что смогу.

Эд достает из портфеля тонкую папку и подталкивает ее к Брай и Эшу. Он придерживает ее одной рукой, еще не готовый раскрыть спрятанные внутри секреты.

— Итак, это копии документов для Бауэра, в которых представлен мой план защиты.

Эд переводит взгляд с Эша на Брай и снова на Эша. Его глаза взволнованно вспыхивают.

— Так вот, я знаю, что у вас есть вопросы насчет моего подхода.

Эш не знает, куда девать под столом ноги. «Вопросы» — это еще мягко сказано.

— И я полагаю, что вот это, — Эд постукивает по папке длинными пальцами, — вызовет у вас еще больше вопросов. Но вы должны довериться мне и позволить делать свою работу, хорошо?

Еще одна вещь, которая не давала Эшу сомкнуть глаз хмурыми декабрьскими ночами, — Эд после того, как произнес вступительную речь, не предпринимал больше никаких активных действий, и лишь говорил: «Благодарю, ваша честь, у защиты нет вопросов», — когда судья предлагал провести перекрестный допрос свидетелей Элизабет.

Иногда, когда суд застревает на какой-нибудь юридической мелочи, Эш сидит на жесткой скамье и прикидывает, во сколько ему обошелся Эд — почти пятнадцать тысяч, по его подсчетам. Эд уже пытался успокоить Эша таким же образом, как и сегодня утром. Он говорил, что будет лучше, если он не станет слишком раскрывать свои планы, и убеждал Эша довериться ему. Он утверждает, что точно знает, что делает, и доволен тем, как все продвигается. Эш не понимает, как он может быть доволен, ведь судья еще не слышал ни слова со стороны защиты. Каждый раз, когда Эд повторяет, что у него нет вопросов, судья Бауэр поднимает брови и выпячивает губы так, будто он слегка раздосадован или удивлен, — Эш не знает, что лучше, но ни то ни другое не выглядит обнадеживающе.

Стратегия Элизабет — Эш всегда думает об иске как о ее иске, — напротив, кажется ему тщательно продуманной. За последние два дня она вызвала в качестве свидетелей устрашающее количество специалистов, включая консультирующего невролога Клемми, эксперта по инфекционным заболеваниям, представителя Службы общественного здравоохранения Англии, детского психолога и соцработника. Все они выглядели впечатляюще, отвечали на ее вопросы четко и спокойно. Медики подтвердили, что ничто не сможет вернуть Клемми зрение, — если, конечно, в нейрохирургии вдруг не случится прорыв. Еще двое ученых подтвердили, что если бы Клемми не заболела корью, то она все еще могла бы видеть. По их мнению, всему виной снижение коллективного иммунитета в Фарли и окрестностях — в основном из-за той чуши, которую постят в соцсетях. О присутствии Клемми на школьной ярмарке в ту злополучную субботу и о ее контакте с испанским школьником представитель Службы общественного здравоохранения Англии упомянул лишь вскользь, и Эш не смог удержаться, чтобы не наклониться к Эду и не шепнуть ему: «Ну хотя бы насчет этого у тебя есть вопросы?»

Но, к негодованию Эша, Эд ответил стандартной фразой: «Пожалуйста, доверься мне». Тяжелее всего было слушать отчет детского психолога. С мест для публики раздавались ропот и сдавленные всхлипы, пока суд выслушивал, как психолог цитировала запись беседы с Клемми: как ей больно, когда она ударяется об окружающие предметы, как она начинает забывать лица братьев и как боится вещей, которых прежде никогда не боялась.

Следующую группу свидетелей составляли уже не специалисты, а лично знакомые люди. На трибуну поднялся Джеральд и дрожащим от переполнявших его чувств голосом поведал суду, как на барбекю в июле они все обсуждали вакцины и Элизабет с Джеком явно дали понять, что им нужно быть особенно осторожными, чтобы защитить Клемми, а Брай и Эш «вне всяких сомнений» знали, что Клемми была уязвима. В какой-то момент Элизабет передала Джеральду салфетку, чтобы слезы больше не капали на его желтую жилетку. Она вызвала двух мам, Аманду и Дженни, которые улыбались Элизабет, пораженные ее храбростью. Они подтвердили, что да, письмо Элизабет о статусе вакцинации их детей было абсолютно ясным, они полностью поняли содержание письма и с уважением отнеслись к причине, по которой она была вынуждена его отправить. Одна из них все время исподтишка косилась на Брай, как Альба, когда ей сказали не смотреть на кого-нибудь, но она не может удержаться.

И вот настал момент, когда в списке истицы остался только один свидетель, Брайони Коли.

Эд убирает руку с папки, лежащей перед Эшем. Он смотрит на Брай, но она не двигается, так что он наклоняется вперед и сам открывает папку. Эш недоуменно смотрит на лежащий перед ним лист бумаги. Эд написал на нем лишь одно имя. Элизабет Чемберлен. Эд, похоже, замечает потрясение и беспокойство Эша. И он говорит:

— Я знаю, что ты думаешь, но все, что я могу, — это просить тебя довериться мне.

— Ты мог бы сказать нам, что задумал…

— Мы уже это обсуждали. Если я расскажу вам, то буду беспокоиться, что один из вас может — конечно же, неосознанно — начать вести себя иначе или сделает что-нибудь, что повлияет на ход дела. Поверь, я видел, как это бывает. Все идет хорошо, я не хочу рисковать.

Эш уже и забыл, каким высокомерным и самодовольным ублюдком Эд был в университете, но сейчас воспоминания возвращаются — как удар под дых. Возможно, он поступил опрометчиво, наняв старого приятеля; Эд даже не сделал им скидку по дружбе. Но Брай смотрит на Эша. За последние несколько секунд ее глаза, кажется, стали еще больше.

— Я согласна, если ты согласен, — говорит она. Эш напоминает себе, что через несколько минут его жена поднимется на свидетельскую трибуну и будет отвечать на вопросы женщины, которую не один десяток лет называла лучшей подругой. Женщины, которая сейчас сделает все возможное, чтобы уничтожить Брай.

Ради Брай он должен оставаться спокойным и решительным, но он не улыбается, когда кивает Эду и говорит:

— Ладно, похоже, у нас нет выбора. Мы вынуждены положиться на тебя.

Судья Бауэр снимает очки, пристально смотрит на Брай и мягко, будто волнуясь за нее, говорит:

— Миссис Коли, прошу подойти и занять место свидетеля.

При звуке своего имени Брай бросает в жар. Рука Эша падает с ее колена, когда она заставляет себя подняться. Как советовал Эд, она идет, не отрывая глаз от свидетельской трибуны. Она произносит слова клятвы тихо, но не дрожит и смотрит прямо на свою самую давнюю и дорогую подругу, которая выглядит сейчас такой уверенной. На минуту весь зал замирает. Ни шарканья, ни кашля публики, и даже журналисты перестают стучать по клавиатуре, когда две женщины оказываются лицом к лицу. Элизабет выглядит как всегда — ухоженные светлые волосы, худое лицо, быстрые голубые глаза… Но Брай кажется, что перед ней манекен. Взгляд Элизабет пристальный и тяжелый, и Брай сразу понимает, что их разделяет целый мир, и знает — тверже, чем что-либо на свете, — что эта женщина, которая утешала ее, любила и так ценила их дружбу, теперь ее презирает.

Но затем Элизабет делает нечто неожиданное, что сбивает Брай с толку гораздо сильнее, чем ледяная холодность. Она улыбается. Элизабет улыбается и говорит так тихо, что только Брай ее слышит:

— Хай, Брай.

Брай хватается за перила, чтобы устоять на ногах. Вот он, проблеск прежней Элизабет — изменившийся, да, но это все тот же голос, который она слышала каждый день всю свою взрослую жизнь. А вот ее глаза… Глаза Элизабет все еще полны гнева. Брай знает, что, несмотря на улыбку и мягкий голос, этот манекен — не ее подруга, а опасное создание, твердо намеренное сбить Брай с толку, заставить ее выглядеть неуравновешенной, способной намеренно причинить вред ребенку.

Брай крепче хватается за трибуну, кивает Элизабет, чтобы показать, что она готова, и улыбка, как подстреленная на взлете птица, опадает с лица Элизабет.

— Миссис Коли, не могли бы вы своими словами рассказать суду, почему вы решили не вакцинировать дочь?

Брай открывает рот, и пламя, рвущееся из груди, будто опаляет ей горло. Слова приходят и причиняют боль. Однако есть нечто очищающее в том, чтобы наконец поведать миру — новому миру, который считает ее тупой, беспечной и безрассудной, — правду: ей было страшно.

— У моего старшего брата тяжелая форма аутизма, он не говорит. Уже тридцать лет он живет в интернате. Всю жизнь мне твердили, что аутизм брата — прямое следствие прививки от кори, которую ему сделали в детстве. В моей семье есть и другие болезни — болезнь Крона, астма, — и я выросла, веря, что это тоже последствия прививок. Отказ вакцинировать мою дочь, по сути, даже не обсуждался: я просто знала, что не могу пойти на этот риск. Так же, как мы не позволили бы ей играть с ножами, я не позволила бы ее вакцинировать.

Элизабет смотрит на Брай невидящими глазами, как будто ее объяснение настолько скучно, что она едва не засыпает.

— Кто «твердил» вам в детстве, что вакцина — это риск?

— В основном, мама. Она считала, и до сих пор считает, что от вакцин гораздо больше вреда, чем пользы.

— Вы считаете себя ответственным родителем, миссис Коли?

— Я не идеальна, я могу быть неорганизованной…

— Я не спрашиваю, насколько вы неорганизованны, я спрашиваю, считаете ли вы себя ответственным родителем. Да или нет?

— Да.

— И когда вы повзрослели и стали ответственным родителем, вам не пришло в голову самой изучить вопрос, разобраться в теме вакцинации?

Краем глаза Брай видит, как Эд делает пометку в пустом блокноте.

— Мой муж, Эш, хотел…

Брай смотрит на Эша, который неподвижно смотрит на нее, даже не моргает.

— Еще раз, мой вопрос не об этом. Я не спрашивала вас о мистере Коли, я спрашивала о вас лично. Вы сами изучали вопрос о безопасности и эффективности вакцин, будучи взрослым и ответственным родителем?

— Ты же знаешь, что нет.

Судья Бауэр поворачивается к Брай и говорит с ноткой предостережения в голосе:

— Прошу вас во время ответов обращаться к суду, миссис Коли.

Брай прочищает горло, кивает судье Бауэру в качестве извинения и, глядя вдаль, поверх присутствующих, говорит:

— Нет, я не изучала этот вопрос.

— Вы знаете, сколько авторитетных научных исследований за последние двадцать лет подтвердили — или хотя бы предположили — наличие связи между КПК и аутизмом?

Брай качает головой.

— Нет? Разумеется, нет, ведь вы не изучали этот вопрос. Ответ — ни одного. Ни одного авторитетного научного исследования из сотен опубликованных за последние двадцать лет, которое выявило бы хотя бы намек на такую связь.

У Брай в голове шумит. Ей мерещатся крики о вреде алюминия, передозировке токсинами и высвобождении вируса, но это не ее голос, а кричит Сара.

— Если бы я могла вернуться назад и все изменить, я бы это сделала.

Элизабет вскидывает голову, смотрит Брай прямо в глаза и шипит:

— О, поверьте, если бы вы могли вернуться назад и все изменить, вы бы и близко не подошли к моей семье.

— Миссис Чемберлен! — Голос судьи Бауэра дрожит от гнева, потому что происходящее в суде вырвалось из безопасной юридической сферы и мгновенно обрело характер семейной сцены. — Официальное предупреждение. Если вы снова перейдете на личности, я буду вынужден прекратить дачу показаний. Вы меня понимаете?

— Да, ваша честь, прошу прощения.

Элизабет пристыженно смотрит в пол, а журналисты с открытыми ртами начинают усиленно стучать по клавиатурам ноутбуков и экранам планшетов. Но по мелькнувшей в уголке рта Элизабет улыбке Брай понимает, что та намеренно перешла на личности. Она хочет напомнить суду и людям за его стенами, читающим газеты и просматривающим заголовки в интернете, как вероломно была предана. Она храбрая мама-медведица, которая защищает своего малыша, а Брай — жестокий охотник, поймавший ее детеныша в капкан. Это очень личное. Элизабет заправляет волосы за ухо; этот жест как будто возвращает ее к роли юриста.

— Что произошло 22 июня 2017 года, миссис Коли?

Брай морщит лоб. Она понятия не имеет; ее память теперь редко обращается к событиям, произошедшим раньше июля 2019 года. В голову ей приходят только божьи коровки.

— Вы выглядите озадаченной, миссис Коли. Позвольте, я освежу вам память! Вы были в лондонском парке на пикнике с друзьями и вашей недавно начавшей ходить дочерью. Вы пили вино, и ответственный родитель мог бы сказать, что вы выпили слишком много, потому что вы потеряли вашу дочь, не так ли, миссис Коли?

Страх обжигал, как раскаленная лава, пока Брай бегала по парку Лондон-Филдс, выкрикивая имя Альбы. Двадцать минут спустя одна из подруг нашла Альбу. Та сидела на каменной изгороди и ела первое в своей жизни мороженое вместе с женщиной в дредах, за чьей собакой Альба и решила последовать. Альба расплакалась, только когда Брай стала орать женщине: «Какого хрена ты делаешь?»

— Вы бы назвали это ответственным поведением?

Элизабет была первой, кому позвонила рыдающая Брай. Даже Эшу она позвонила уже потом.

— Как насчет того случая, когда вы заперли ее, младенца, одну в лондонской квартире? Или когда оставили ее в машине, пока расплачивались на автозаправке? Насколько я помню, кто-то пожаловался тогда на ваш поступок. Можно ли считать эти случаи примерами поведения ответственного родителя?

— Нет, конечно, нет.

— Вы в курсе, не правда ли, что невакцинированные люди более подвержены инфекционным болезням, чем вакцинированные?

— Да, конечно, я в курсе.

Элизабет приподнимает бровь, как бы намекая, что, когда имеешь дело с такими тупицами, как Брай, даже банальные вещи нельзя принимать как данность.

— А когда вы узнали, что нашу дочь нельзя вакцинировать и о том, что она более других подвержена риску?

— Когда она была совсем маленькой.

— Ей было восемь недель, когда нам запретили делать ей прививки. В тот же вечер я позвонила вам.

Брай сглатывает, опасаясь того, куда все это может привести, но заставляет себя кивнуть.

— Да, я узнала это, когда ей было восемь недель.

— Итак, шесть лет и сорок четыре недели вы знали, что намеренно подвергаете мою дочь риску. Верно?

— Я…

— Семь лет вы провели рядом с ней: водили гулять, вместе ели, приходили на Рождество, дни рождения, праздники… Список можно продолжать. И даже тогда — во время купаний, объятий и угощений — вы никогда не задумывались о том, что вы, а позже и ваша дочь могут заразить ее смертельно опасным заболеванием?

Брай поникла. Она чувствует, что ее организму требуется все больше кислорода. Но еще она внезапно ощущает себя невесомой и свободной, словно сила тяжести больше не властна над ней.

— Вы любили мою дочь, вашу крестницу?

— Да, конечно, я… Я все еще ее люблю.

— Но недостаточно, чтобы не подвергать ее риску?

Сердце выпрыгивает у Брай из груди. Дыхание перехватывает, как будто на него тоже больше нельзя рассчитывать, и Брай думает: «Ладно, Элизабет, ты его получила, вот он, момент твоего торжества».

— Я… я не знаю…

— Вы обсуждали эту проблему со мной или моим мужем — учитывая, что видели нас почти каждый день?

Брай сжимает перила трибуны.

— Нет, нет, не обсуждала.

— Вы пробовали установить дистанцию между нашими дочерями или между моей дочерью и вами, чтобы защитить ее?

Руки Брай стали скользкими от пота.

— Мне жаль, мне очень, очень жаль…

— Прошу вас, ответьте на вопрос, миссис Коли.

Брай чувствует на себе взгляд Элизабет, и дыхание перехватывает все сильнее. Легкие в панике сражаются за кислород, пот щиплет шею. По лицу бегут слезы, но Брай их не вытирает.

— Итак, на протяжении семи лет вы полностью осознавали риск, которому подвергали мою дочь, но абсолютно ничего не предприняли для того, чтобы снизить его. Я права, миссис Коли?

— Мне было страшно, мне…

— Неважно, было вам страшно или нет, миссис Коли. Поступали ли вы ответственно, пытались ли снизить серьезный риск, которому подвергали мою дочь? Да или нет?

Сейчас Брай готова сделать все что угодно, лишь бы Элизабет остановилась. Она бы спрыгнула с крыши, если бы на этом все закончилось.

— Нет.

Элизабет позволяет короткому слову разнестись по залу суда. Ей не нужно подчеркивать, что бездействие тоже может считаться неосторожностью. Она подходит ближе, смотрит на Брай, и в этот момент все рушится. Брай на мгновение видит, как тьма заволакивает глаза Элизабет. Она узнает этот взгляд: Элизабет разочарована. Она разочарована, что Брай по какой-то причине не смогла дать ей желаемого. Месть, которой она добивалась с одержимостью бешеной собаки, свершилась. И вот перед ней поверженная и дрожащая Брай, а ничего не изменилось. Ее дочь по-прежнему слепа.

— Вопросов больше нет, ваша честь.

13 декабря 2019 года

Джек одевается в суд. Клемми, тихо напевая, чистит зубы в ванной напротив, под присмотром Клода. Пес улегся в холле, положив голову на передние лапы, и шевелит бровями, следя за каждым ее движением. Джек застегивает белую рубашку и кладет галстук в голубую крапинку в карман брюк, чтобы надеть его позже. Пока Элизабет готовится к очередному дню в суде, само собой сложилось так, что будить детей и собирать их в школу стало обязанностью Джека. Он не возражает, скорее наоборот: помогать Клемми натягивать колготки или слушать, как Макс повторяет жуткие факты о жизни в Древнем Риме, — эти моменты стали краткими проблесками солнечного света среди хмурых дней. Элизабет, конечно, уже внизу. Слышно, как она ходит по кухне, ставит чайник, разгружает посудомоечную машину. Из-за этих домашних звуков она внезапно кажется одинокой и ранимой. В зале суда никто бы и не подумал, что Элизабет может быть такой. К половине восьмого утра она обычно уже репетирует выступление в суде, ее голос слышен даже наверху. Элизабет останавливается и начинает заново, если запинается на каком-то слове или выбирает неверный тон. Но сегодня первый день защиты, она не может репетировать, потому что еще не знает, что ей придется говорить.

Вчера вечером Джек ел спагетти на диване в гостиной, перед ним мерцал телевизор, но Джек его не смотрел. Вошла Элизабет, села рядом на подлокотник. Она привыкла, как только дети улягутся спать, листать соцсети и читать комментарии в свою поддержку. Джек примерно час проводит перед телевизором, чтобы, как выражается Элизабет, перезагрузиться, так что было очень непривычно, когда прошлым вечером она пришла к нему.

— Все в порядке? — спросил он и взял пульт, решив, что она хочет попросить его убавить звук.

Но Элизабет не смотрела на него, она глядела куда-то вдаль.

— Как ты думаешь, почему они вызвали в свидетели только меня?

Кажется, она впервые поинтересовалась его мнением. Джека это удивило. Но он думал о том же, о чем и Элизабет.

— Я подумал, может, им не нужна драка, и они хотят, чтобы все уже закончилось. Тогда они смогут понять, как жить дальше.

Джек произносит эти слова и чувствует укол горькой правды, словно наконец нашел название для постоянной ноющей боли в животе. Но он тут же подавляет это чувство. Сейчас не время думать о себе.

— И я так думала, — говорит Элизабет. — Может, адвокат убедил Эша, что у них нет защиты.

Но когда она вернулась на кухню к своему ноутбуку, Джек вдруг подумал, что они оба заблуждаются. Он что-то подозревал, не находил себе места. С тех пор как они узнали, что Элизабет — единственный свидетель защиты, вокруг будто установилась та гнетущая тишина, которая в фильмах предшествует сценам насилия. Но даже если бы Джек и мог что-то сделать, теперь уже было поздно. Так что он просто сидел, уставившись в телевизор, и ждал, пока не придет время ложиться спать.

Клемми в ванной перестает напевать и сплевывает в раковину, Клод немедленно поднимается и идет к ней, чтобы проводить обратно в спальню. Там Джек уже приготовил джинсы и розовый джемпер, который Клемми хочет надеть сегодня. Клемми и Клод становятся классной командой, их уверенность друг в друге растет с каждым днем. Вчера за завтраком Клемми сделала тост, пока Клод сидел рядом, и вдвоем они спускались по лестнице так, будто это самая простая вещь в мире. Сложно поверить, что еще пару недель назад Джек должен был нести Клемми на руках всякий раз, когда ей нужно было подняться или спуститься по лестнице. Джек поглаживает спину Клода, его шерсть на ощупь такая гладкая. Клод осторожно сопровождает Клемми в спальню, убеждается, что она достаточно близко, чтобы коснуться кровати и сориентироваться в комнате, и только потом ложится на ковер. Поймав взгляд Джека, он пару раз метет хвостом по полу, сообщая, что хорошо поработал. После того как у них появился Клод, Джек наконец понял, почему отчаявшиеся люди заводят собак. Их любовь такая чистая, такая надежная и так непохожа на человеческую.

— Пап, я что-то не слышу мальчиков, — говорит Клемми, вылезая из пижамных штанов и ощупывая кровать в поисках одежды, которая, она знает, будет лежать точно там, где оставил ее Джек.

— Точно! Ты права, Клем, — уверен, они снова заснули, — говорит Джек, беря расческу. — Как насчет караоке?

Клемми хихикает и кивает; у двери Клод вопросительно смотрит на них. Они втроем поднимаются наверх к мальчикам. Джек несет темно-красный караоке-центр, чтобы включить его на полную громкость у них в комнате. Джек притворяется, что не замечает Элизабет с кофе и ноутбуком, молча проскальзывающую в свой новый кабинет.

Ровно в восемь отец Джека сигналит из машины, и трое детей вместе с собакой вываливаются из дверей — Чарли на ходу жует тост. Дедушка отвезет их в школу.

После суматохи раннего утра дом всегда кажется опустевшим. Джек загружает посудомоечную машину и вытирает стол, пытаясь вспомнить, взяла ли Клемми угощение для Клода. И тут его телефон пищит. В последнее время Джек так часто слышит сигнал, с которым приходят уведомления о пожертвованиях, что сразу понимает: кто-то сделал пожертвование на их краудфандинговой странице. Попивая кофе, он открывает приложение. Сначала ему кажется, что пожертвовали пять сотен фунтов — это второй по величине взнос, и общая сумма теперь превышает их изначальную цель в десять тысяч. Он вглядывается в экран, захлебывается кофе, трет глаза и смотрит снова. Нет-нет, это какая-то ошибка! Отдышавшись, он снова хватает телефон. Они все еще там. Все еще, черт побери, там. Анонимное пожертвование не на пятьсот фунтов, а на пятьдесят тысяч, и Джек знает только одну семью, у которой есть такие деньги.

Впервые вопрос «Все в порядке?» задает Элизабет, а не Джек. Они идут через продуваемое всеми ветрами кладбище в город, в суд. Джек сует руки глубоко в карманы толстого пальто и надвигает шапку на уши — признак того, что он не желает не только говорить, но и слушать. Они идут в молчании, которого так ждала Элизабет и так боялся Джек. Как и в предыдущие два дня, они слышат демонстрантов задолго до того, как подходят к зданию суда. Когда они проходят мимо площади с военным мемориалом и скудно украшенной рождественской елкой, приунывшей после вчерашнего дождя, Элизабет подхватывает Джека под руку — на случай, если встретится кто-нибудь знакомый. Джек решил не говорить Элизабет о пожертвовании — не сейчас. Это ее только отвлечет и рассердит. Вероятно, поэтому Эш и решил перевести деньги за день до того, как Элизабет будет выступать свидетелем защиты. Он знал, что эта выходка ее взбеленит и она не сможет сдержать свою злость, выступая как свидетель. Джек считал Эша отъявленным эгоистом и высокомерным нахалом, но он и предположить не мог, что тот способен так расчетливо манипулировать людьми. Бледно-серое здание суда появляется перед ними, и Джек думает: сможет ли он улучить минуту наедине с Бет, чтобы спросить, насколько законно пожертвование Эша посреди судебного процесса. Но обычно Элизабет и Бет по утрам неразлучны — обсуждают планы на день, разбираются с возникшими в последнюю минуту вопросами. Вряд ли у Джека будет возможность поговорить с Бет, не вызвав подозрений Элизабет. Он не знает, что делать — разве что удалить приложение и закрыть сбор пожертвований, что он и сделал еще до выхода из дома. С помощью охранников они пробираются сквозь толпу и в холле видят Бет. Элизабет отпускает руку Джека и хватается за свою подругу.

— Доброе утро, Бет! Ты видела мое сообщение?

Они начинают разговаривать, направляясь к комнате ожидания. Джек хочет сказать им, что прогуляется к автомату за кофе, но вдруг замечает, как на другом конце холла в мужской туалет заходит Эш. Такую возможность упустить нельзя. Джек говорит, что пойдет в туалет, а потом придет в комнату ожидания. Элизабет слегка кивает, не отводя глаз от Бет.

Вдоль стены три писсуара. Эш стоит у крайнего правого, он не поднимает головы, когда входит Джек, и Джек решает встать у раковин и подождать, пока Эш закончит. Джек понятия не имеет, что говорить, и просто представляет себе, как ударит Эша в челюсть. Оно явно того не стоит, да и Джек никогда в жизни никого не бил. У него, наверное, ничего и не получится.

Повернувшись, Эш видит Джека и замирает от неожиданности. Они смотрят друг на друга. Эш выглядит помятым. Морщины вокруг глаз, скулы торчат, щеки ввалились. Джек чувствует, что и Эш разглядывает его — так же, осторожно и скорее с любопытством, чем со злостью. В эти секунды Джеку кажется, что они могут с одинаковой легкостью и распахнуть друг другу объятия, и пересчитать зубы. Но затем он вспоминает о провокации — огромное пожертвование, да еще в такое время! Думает о Клемми, и кулаки сжимаются сами собой.

— Зачем ты это сделал?!

Эш ничего не отвечает, а лишь продолжает смотреть на Джека.

— Ты что, думаешь, деньги смогут все это остановить? — Джек чувствует, как его рот кривится в усмешке. — Думаешь, мы только этого от вас хотим? Ты, чертов капиталист, считаешь, что деньги решают все?

Эш стоит неподвижно и лишь секунду смотрит в пол. Убедившись в том, что Джеку больше нечего сказать, он снова поднимает на него глаза и спокойным голосом негромко говорит:

— Тогда скажи мне, Джек, чего вы от нас хотите? Вы четко дали понять, что не хотите денег. Чего тогда? Публичной огласки и позора? Открой любую газету, поговори с любым соседом — и вот, пожалуйста. Мы действительно опозорены. Отрезать вам фунт нашей плоти? Он ваш. Я сделаю все, что потребуется. Только скажи, как исправить ситуацию, и мы это сделаем.

Джек отступает на шаг. Чего же он хочет? Он хочет… он хочет… Нет-нет, все не так. Эш все искажает.

— Ты внес на наш счет пятьдесят тысяч за день до того, как Элизабет будет выступать свидетелем защиты.

— Мы с Брай решили сделать пожертвование. Если вы не хотите брать эти деньги, можете перечислить их любой благотворительной организации на ваше усмотрение. Нам они не нужны.

Эш снова опускает глаза. Джек вспоминает статью, которую читал много лет назад — там говорилось, что виноватые люди обычно смотрят вверх… или вниз. Он не может вспомнить, куда именно.

Эш громко выдыхает и вдруг говорит:

— Слушай, Джек, ты прав. Никто из нас не в силах сделать единственное, что могло бы все исправить: мы не можем вернуть Клемми зрение. Но мы можем спасти вас с Элизабет от публичного унижения…

— Ты о чем?

Эш делает шаг к Джеку. Его взгляд уже не блуждает, он направлен прямо в лицо Джека.

— Эд вызвал в качестве свидетеля только Элизабет, потому что у него что-то на нее есть. Не знаю, что именно, но не сомневаюсь: это уничтожит ваш иск и вашу репутацию. Пожалуйста, Джек, прошу тебя, поговори с ней, чтобы закрыть это дело до того, как она даст показания.

В холле объявляют, что судебное заседание начнется через пять минут в зале номер шесть. Джек представляет, как Элизабет и Бет торопливо обсуждают ответы на вопросы, как Элизабет расхаживает взад и вперед в комнате ожидания, стараясь предугадать вопросы Эдварда Армитеджа и линию его защиты. Джек задается вопросом, заметила ли Элизабет, что его нет рядом, и не все ли ей равно.

— И ты говоришь мне об этом сейчас? — спрашивает он Эша.

— Мы сами узнали только вчера. Прошу тебя, Джек. Честное слово, у нас нет скрытых мотивов: считай это нашим последним дружеским жестом. Я что-нибудь придумаю и попрошу Эда отсрочить слушание на час, чтобы ты успел поговорить с Элизабет. Но, пожалуйста, поговори с ней.

— И что я ей скажу, Эш?

— Ровно то, что я только что сказал тебе. Скажи ей, если она хочет денег, пусть назовет любую сумму, и мы заплатим, но пожалуйста, пожалуйста, попроси ее отказаться от иска до того, как она поднимется на свидетельскую трибуну.

Он блефует. Явно блефует.

— Нет, Эш. Я этого не сделаю. Она хочет выступить. Я не могу у нее это отнять.

Эш опускает голову и, не поднимая ее, делает последнюю попытку:

— Прошу тебя, Джек, подумай.

Но Джек уже отвернулся. Когда он возвращается в холл, заполненный людьми, в голове у него начинает стучать крошечный молоточек — сигнал, предупреждающий о том, что правда, которую он всегда знал, но боялся признаться в этом даже себе, скоро будет извлечена на свет божий.

13 декабря 2019 года

Элизабет знает, что заслужила уважение суда. Она чувствует теплую волну восхищения, поднимающуюся следом за ней. Пока она идет к трибуне, один из журналистов слегка улыбается ей. Судья Бауэр едва заметно кивает, словно заведомо согласен со всем, что она скажет. Давая клятву, она оглядывается, желая впитать все, что ее окружает: судачат старушки, сидящие на местах для людей с ограниченными возможностями, у двери стоит пристав… Элизабет уже чувствует ностальгию по этому месту. К ностальгии примешивается паника, что скоро дело закончится и она утратит нечто жизненно важное, которое обрела здесь. Вот бы у защиты было больше свидетелей, просто чтобы можно было задержаться здесь еще на несколько дней… Но тут к ней подходит человек в мантии и парике.

— Доброе утро, миссис Чемберлен.

Элизабет отвечает, и ее голос тверже, чем у этого надутого заламывающего непомерную цену адвоката. Его работа, как она уже наглядно доказала, гораздо проще, чем он готов признать.

— Мистер Армитедж.

— Для начала я хотел бы попросить вас рассказать, почему, как вы думаете, миссис Коли решила не вакцинировать свою дочь.

Элизабет слегка улыбается. Все взгляды направлены на нее, но она все равно чувствует восхитительную легкость. И отвечает:

— Я считаю, что Брайони Коли не вакцинировала свою дочь, потому что она невежественна и запугана.

— А когда все это переросло — цитирую ваши слова — в «рискованное безответственное поведение»?

— Когда она, зная, что они с дочерью представляют опасность для моей дочери, допускала и даже поощряла очень близкие и частые контакты.

— Спасибо, миссис Чемберлен.

Общий вздох, кажется, проносится по всему залу. Все та же старая песня. Дорогой адвокат, который так долго молчал, их разочаровывает. Элизабет заправляет волосы за ухо и от имени всех присутствующих в ожидании приподнимает бровь, пока адвокат смотрит в свои записи.

Он снова обращается к ней:

— Я хотел бы задать вам пару вопросов о ваших отношениях с семейным врачом, доктором Паркером.

Элизабет, в отличие от многих других выступающих впервые свидетелей, сдерживает порыв заговорить до того, как задан вопрос, и адвокат продолжает:

— Не могли бы вы сказать, что вы думали о нем как о практикующем враче?

— Почти семь лет он был нашим семейным терапевтом. Мы стали пациентами доктора Паркера уже в конце его карьеры. Он был очень опытным; я полностью ему доверяла.

Адвокат кивает, словно полностью согласен с Элизабет, и спрашивает:

— Не могли бы вы пояснить, миссис Чемберлен, что именно вызывало ваше безоговорочное доверие?

Элизабет впервые чувствует какой-то подвох, крошечную, но острую иголку, засевшую глубоко в животе. Но ее голос не меняется, когда она отвечает:

— Доктор Паркер выслушивал своих пациентов, по-настоящему слышал их. Он относился к ним с уважением, и, похоже, его действительно заботило наше благополучие. По его собственному признанию, он принадлежал к старой школе: вел записи от руки и не волновался о выполнении плана и «галочках». Он беспокоился о пациентах. Например, я помню, как однажды он позвонил нам домой в выходной день, чтобы узнать, как наш младший сын переносит прописанные им антибиотики. Я всегда чувствовала, что доктор Паркер делал больше, чем от него требовалось.

— И вся ваша семья, все пять человек были зарегистрированы как его пациенты — вплоть до его ухода на пенсию? Напомню, это случилось пять лет назад, когда вашей дочери было два года. Верно?

— Да, все верно.

Адвокат склоняет голову набок — профессиональная привычка, чтобы казалось, будто он и слушает, и в то же время не уверен в правдивости того, что слышит.

— Я бы хотел напомнить суду, что доктор Паркер, к сожалению, сейчас находится в клинике. У него тяжелая формы деменции, поэтому он не может выступить в качестве свидетеля.

Он снова поворачивается к Элизабет, и иглы глубоко внутри начинают дергаться и колоть ее.

— Не могли бы вы рассказать суду, что именно доктор Паркер, ваш опытный и заслуживающий всяческого доверия врач, посоветовал, когда вы говорили о судорогах, случавшихся у вашей дочери в младенчестве?

— Он сказал, что ее нельзя вакцинировать.

Адвокат слегка поворачивается, чтобы обратиться непосредственно к судье Бауэру и повторить то, что сказала Элизабет:

— Доктор Паркер сказал, что ее нельзя вакцинировать.

Иглы колют все сильнее, они словно стали еще острее от того, что много лет их загоняли все глубже. Адвокат вновь обращается к Элизабет, и его губы складываются в едва заметную улыбку, когда он говорит:

— Но это ведь неправда, миссис Чемберлен, не так ли?

На местах для публики кто-то кашляет. Краем глаза Элизабет видит, как сидящий на скамье Джек напрягся. Он тоже чувствует эти иглы?

— Доктор Паркер, возможно, и принадлежал, как вы сказали, к «старой школе», но он был педантом и оставался после работы, чтобы внести записи в электронную систему Национальной службы здравоохранения. Я получил записи, сделанные им 13 июля 2013 года. Эти записи касаются вашего визита к нему, когда вы обсуждали вакцинацию вашей дочери. Чтобы освежить вам память, я зачитаю все, что записал доктор Паркер об этой встрече шесть лет назад.

Элизабет заставляет себя сохранять непроницаемое выражение лица. Кажется, что все присутствующие, от судьи Бауэра до пожилой женщины на местах для людей с ограниченными возможностями, стали теперь единым целым. Они задерживают дыхание, пока адвокат медленно и четко читает:

— «Состоялась долгая откровенная беседа с пациенткой по поводу ее страха вакцинировать дочь из-за фебрильных судорог, вызванных рецидивирующей инфекцией в среднем ухе, см. записи выше. Я четко дал понять, что, несмотря на отдельные случаи, когда вакцинация может повысить риск фебрильных судорог у младенцев, уже перенесших такие судороги, причин для беспокойства нет. Ее дочь может быть вакцинирована без опасных последствий. Она боялась, что после вакцинации у дочери могут повторно начаться судороги. Я успокоил ее, заверив, что это ее выбор и что благодаря высокому уровню вакцинации очень вероятно, что ее дочь будет защищена коллективным иммунитетом. Порекомендовал пациентке не торопясь все обдумать и, если потребуется, обратиться ко мне или к другим врачам за дополнительной консультацией».

Все замирают. Люди в зале сидят неподвижно, казалось, они даже не пытаются вдохнуть. Но адвокат не останавливается. Он повторяет отдельные слова, словно хочет, чтобы все присутствующие их поняли:

— Она боялась… Это ее выбор… Ее дочь могла быть вакцинирована без опасных последствий.

Наступает долгая и глубокая тишина. Первыми ее нарушают удивленные возгласы журналистов, за которыми следует стрекотание клавиатур. Из публики, осознавшей масштаб произошедшего, раздаются ропот и вздохи, и кто-то — возможно, Джеральд — кричит: «Какого?..»

Элизабет дико озирается по сторонам. Все уставились на нее, кроме Джека, закрывшего лицо руками. Он не может смотреть, как адвокат, не получая никаких комментариев от судьи, изумленного не меньше остальных, с довольной улыбкой подходит к Элизабет и спрашивает:

— Скажите, миссис Чемберлен, вы последовали совету доктора Паркера? Вы консультировались с другими врачами по поводу этого жизненно важного решения?

Мысли Элизабет мечутся у нее в голове.

— Вы консультировались с другими врачами, миссис Чемберлен?

— Нет, не консультировалась, но я…

— Однако в том же году вы водили сына к трем разным специалистам по поводу легкого кожного заболевания. Верно?

Элизабет хмуро смотрит на него. Обращенные к ней взгляды публики больше не кажутся дружелюбными.

— Еще один вопрос, миссис Чемберлен.

— Да.

— Вы решили не вакцинировать свою дочь, не так ли, миссис Чемберлен?

Она чувствует себя голой, разоблаченной, и эти глаза… Господи, все на нее смотрят. Она и не знала, что взгляды могут быть как голодные рты; они словно кусают и грызут ее.

— Прошу, миссис Чемберлен, ответьте на вопрос.

— Да.

— Вы решили не вакцинировать дочь по той же самой причине, по которой мои клиенты решили не вакцинировать свою. Потому что вы боялись — как боялись и мои клиенты. И вы сделали для своей дочери исключение.

На этот раз никто не слышит ответа Элизабет, потому что все кричат: кто на судью, кто на Элизабет, кто на адвоката, — а кто-то переживает маленький личный кризис, пытаясь осознать то, что произошло. Пристав поднимает руки, тщетно призывая к тишине.

Инстинктивно, как животное с уже перерезанным горлом, которое совершает последнюю, тщетную попытку спастись, Элизабет поворачивается к Джеку и Бет. Но Бет смотрит прямо перед собой, ее лицо застыло от удивления. Рядом с ней бесформенной грудой сидит Джек, спрятав лицо в ладонях. Элизабет поворачивается в другую сторону и видит… Она видит Брай. Брай поднялась со своего места, по ее лицу катятся слезы. Она не сводит глаз с Элизабет, но ее взгляд полон нежности. Элизабет понимает, что ей во что бы то ни стало нужно добраться к Брай — она будет в безопасности только рядом со своей подругой. Но тут пристав говорит, что она и Джек должны пройти в комнату ожидания. Элизабет не двигается, тогда он берет ее за предплечье, и все, что Элизабет может сделать, — это выкрикнуть имя Брай, пока ее уводят.

23 декабря 2019 года

Из окна кухни маленького коттеджа Эш наблюдает, как Брай и Альба собирают плющ для рождественских венков. Альба хочет сделать такой каждому, кого знает, включая соседскую собаку. Плющ здесь повсюду: оплетает щупальцами сарай, душит засохшую яблоню. Эш делает глоток кофе, через окно показывает Альбе два больших пальца, а затем включает вай-фай и садится за кухонный стол проверить почту, впервые за неделю. Когда суд закончился, они с Брай посоветовались и решили отключить вай-фай и телефон до тех пор, пока все не уляжется. Это оказалось проще, чем он думал. Жизнь стала гораздо спокойнее, и у него появилось больше времени, чтобы сосредоточиться на единственно важном: на семье. Мир за стенами коттеджа стал вызывать у него очень противоречивые чувства. Он почувствовал облегчение, когда они смогли вырваться из Фарли и через онлайн-агентство арендовали коттедж на девичью фамилию Брай, заплатив вперед. Пресса сюда не доберется, а вот Сейнтс-роуд, если верить Роу, которая изредка завозит им почту, до сих пор кишит журналистами.

Несколько минут уходит на то, чтобы удалить спам, отметить несколько писем, связанных с работой, и прикинуть, сколько посланий от прессы и друзей у него хватит сил прочесть. Он просматривает пару сообщений от старых приятелей из Лондона. Поразительно, сколько народу вылезло на свет словно мокрицы из-под камня, как только они с Брай — по крайней мере, юридически, — оказались оправданы. Конечно, пока газеты клеймили их как угрозу для детей, все молчали. Эш, не отвечая, удаляет приторные, вызывающие тошноту письма.

Открывает письмо от Розалин, адресованное им обоим. Оно больше напоминает открытку.

Думаю обо всех вас. Надеюсь, что теперь, когда болезненные события почти позади, вы сможете подумать о будущем. Здесь холодно, но все еще солнечно — обязательно приезжайте, зимой холмы просто чудесны. Люблю вас.

Затем наступает очередь письма, которое Эд отправил им шесть дней назад: «Окончание представительства в суде».

Уважаемые Эш и Брай!

Как и обещал, отправляю сканы официальных документов, которые подтверждают, что ваше дело закрыто по согласованию с судьей Бауэром и обеими сторонами. Бумажные копии отправлены почтой на Сейнтс-роуд, но я предполагаю, что вы вряд ли появитесь там в ближайшее время.

Вы сообщили, что совершенно не заинтересованы в возмещении судебных издержек. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что если вы передумаете, то у нас есть веские основания затребовать у Чемберленов компенсацию ваших расходов по этому делу, включая мой гонорар. Подумайте об этом.

Мы исполнили ваши указания, касающиеся прессы, и я прилагаю несколько примеров статей и выдержек из новостей, где я выступаю как ваш представитель. Надеюсь, вы их оцените.

Предлагаю как-нибудь выпить вместе, чтобы все-таки отметить этот замечательный результат.

Всех с наступающим Рождеством,

Эд

«Скотина», — вполголоса говорит Эш. В последовавшей за признаниями Элизабет суматохе Эша, Брай и Эда поспешно увели в комнату ожидания. Позже им сообщили, что судья Бауэр объявил перерыв в судебном заседании, — по-видимому, чтобы все пришли в себя, а он смог решить, как быть дальше.

Пока Эш пытался успокоить Брай, Эд, как был в парике, уселся во главе небольшого стола и с широченной улыбкой, открывающей белоснежные зубы, сказал:

— Что я тебе говорил, Эш? Она должна была совершить хотя бы одну грубую ошибку. Любой приличный барристер достал бы копии врачебных записей и понял, что оснований для иска быть не может.

Он откинулся на стуле, сыто улыбаясь. Эш, если бы не рыдающая у него на руках Брай, с огромным удовольствием сказал бы Эду, в какого бесчувственного урода тот превратился.

Сидя на кухне, Эш открывает одно из присланных Эдом видео. На экране появляется ярко освещенная студия. Телеведущий обращается к висящим в воздухе изображениям Эда и женщины, которая представлена как доктор Маргарет Кросс, клинический психолог. Эд улыбается тонкими губами и рассказывает ведущему, что его клиенты «испытывают облегчение от того, что дело закрыто, и просят общественность и прессу уважать их право на личную жизнь в это трудное время».

Ведущий спрашивает, станет ли это дело началом дискуссии об обязательной вакцинации. Склонив голову набок, Эд говорит: «Мне кажется, оно уже проложило дорогу для необходимой…», — Эш проматывает вперед. Он уже наслушался Эда в суде, и даже заплатил бы, чтобы больше никогда его не слышать. Он останавливает перемотку, когда ведущий обращается к доктору Кросс:

— Доктор Кросс, вот один из вопросов, которым вновь и вновь задаются пользователи социальных сетей: действительно ли миссис Чемберлен верила, что не может вакцинировать дочь, или же она, как достаточно прямолинейно выразились в одной из газет, «наглая лгунья»?

— Да, в последнее время я часто слышу этот вопрос. Думаю, после рождения дочери миссис Чемберлен страдала от недиагностированной послеродовой депрессии. Она была крайне обеспокоена состоянием здоровья дочери, особенно из-за ее судорог, и чувствовала себя неспособной принять решение, касающееся дочери. Решив не вакцинировать дочь, она, по сути, отказалась делать трудный выбор. Полагаю, когда она начала восстанавливаться, то переосмыслила события удобным для себя образом. Думаю, тогда она и начала повторять то, что казалось ей правдой. Психологи называют это эффектом иллюзии правды, и он довольно распространен при послеродовой депрессии. Эффект заключается в том, что чем чаще человек что-то повторяет, пусть даже зная, что это ложь, тем сильнее он в это верит.

— Бр-р-р!

Брай и Альба вместе с порывом холодного ветра вваливаются в дом с заднего входа, каждая несет ведро с плющом. Его плети выпадают из ведер, словно пытаются сбежать. Брай замечает, что Эш закрыл видео, но ничего не говорит. Они не обсуждают суд при Альбе. Однажды с ней, конечно, придется поговорить, но не сейчас, когда ей всего четыре года. И не перед самым Рождеством. Ручкой в перчатке Альба хватает целую охапку плюща и щекочет шею Эша, а он подхватывает ее на руки и тоже щекочет, пока все ее лицо не становится красным, и Брай с улыбкой просит его прекратить.

Самое важное, что они обсуждают, — это что Санта любит больше: сладкие пирожки или рождественский торт? Они болтают, пока Альба не засыпает, и они снова лежат у печки, на покрывале из старых овечьих шкур. Сегодня вечером, впервые после окончания суда, глаза у Брай сухие. Она бросает на Эша испытующий взгляд — это значит, что ей хочется поговорить. Эш кивает, показывая, что готов выслушать. Брай пристально смотрит на него и говорит:

— Я думала про следующий год. Может быть, нам стоит вернуться в Лондон?

Эш удивлен. Он, как и Брай, не хочет возвращаться в Фарли — когда они там, их будто что-то душит. Им никогда не удастся окончательно отмыться от суда, и, что еще важнее, из-за всего этого Альбе будет трудно в школе. Но он думал, что Брай предложит Корнуолл или Шотландию — места, где она могла бы часами бродить по полям, напоминающим огромную раскрытую ладонь. Все что угодно, но только не Лондон.

— Думаю, Лондон — это разумный выбор. Мы хорошо с ним знакомы, будем ближе к твоим мальчикам, и еще там столько хороших школ для Альбы и вариантов работы для нас обоих… И, конечно, плюс в том, что нас там не знают.

Эш кивает. Возможность исчезнуть, мгновенно раствориться стала новым обязательным условием при любом обсуждении планов на будущее. Эш гладит Брай по руке и повторяет то, что уже говорил раньше:

— Я просто хочу, чтобы мы были вместе, не торопились и смогли спокойно обсудить, что делать дальше. Но да, Лондон — это вариант. Определенно вариант.

Она отворачивается, кивает, и Эш понимает, что ей нужно сказать еще что-то, но она пока не готова. Он просто ждет и смотрит, как оранжевые языки пламени дочерна вылизывают изнутри печку, и тогда Брай поворачивается к нему.

— Я думаю, мне нужно увидеть ее, Эш.

24 декабря 2019 года

Ночная темнота сменилась слабым светом, словно огромная дверь открылась медленно и со скрипом. В это время года птиц нет, их заменили журналисты. Уже несколько дней они дежурят возле дома и выкрикивают имя Элизабет, как будто потерялись и надеются, что она их отыщет. Пару дней назад она просмотрела несколько комментариев в интернете. Как только ее не называли — от стервы, жаждущей внимания прессы, до психопатки. Странно, но даже самые изощренные комментарии задевали лишь слегка. А вот те, что были написаны сочувствовавшими ей женщинами, которые делились своими историями о послеродовой депрессии, женщинами, которые обвиняли общество в недостаточной заботе о молодых матерях, — те ранили Элизабет в самое сердце. «Элизабет Чемберлен, — писала одна журналистка, — как и любой родитель, пыталась поступить так, как было бы лучше для ее семьи. Пыталась ее защитить. Она поступила плохо, действительно плохо, потому что была нездорова, а не потому что хотела навредить». Элизабет не понимала, почему, но сострадание причиняло ей больше боли, чем жестокость.

Однако сегодня впервые журналистов снаружи нет. Джек говорил ей, что сегодня особенный день, но Элизабет не помнит, почему. Ну и пусть, все равно ничего не изменится. Она будет лежать здесь, час за часом, на занемевшем боку, неподвижно свернувшись в мягкой кроватке дочери, в ожидании дня или ночи. Неважно, что там снаружи. Она накричала на Джека, когда он попытался включить свет. Единственное, чего она хочет, — оставаться в темноте, словно темнота делает ее ближе к Клемми. Словно бредя на ощупь в бесконечной тьме, они каким-то образом найдут в ней друг друга. Тогда Элизабет прижмется к своей малышке, и та станет первой, кто услышит правду о том, что произошло с ними обеими семь лет назад.

Воспоминание дергает Элизабет, как маленькая ручка, требующая, чтобы о ней не забывали. Она видит, как сидит в больничной кровати, опершись на подушки, все еще в крови, и держит на руках Клемми, скользкую и красную. Тогда она впервые почувствовала толчок из темноты. Как будто родив Клемми, она родила собственное сердце, и теперь оно билось вне ее тела — боже, какое беззащитное, — а под ребрами, где оно когда-то было спрятано, остался лишь тугой узел страха. У нее не получилось растаять в мягкой нежности материнства, как это было с мальчиками. Нет, Элизабет стала шипящей кошкой, ощетинившейся, готовой вонзить зубы в любого, кто слишком близко подойдет к ее дочери. Она говорила себе: все по-другому, потому что Клемми долгожданная девочка. Брай и остальные твердили, что желание защитить — это естественный инстинкт. Однако она знала, что у нее за спиной они закатывают глаза и перешептываются: «Как это похоже на Элизабет!..»

Как это похоже на Элизабет, которая контролирует каждое движение новорожденной, не выпускает ее из виду, не спит, считает ее вдохи во время сна.

Затем у Клемми случились первые судороги, и после них, когда утихли шум и ужас, Элизабет почувствовала, что доказала свою правоту. Абсолютно правильно, что она была такой бдительной — разве все они не говорили, что мать должна доверять инстинктам? С того момента Элизабет стала телохранителем своей дочери, ее единственной защитой от страшного непредсказуемого мира. Она никогда, никогда не покинет свой пост. Поэтому, когда тем теплым июльским утром доктор Паркер сказал ей, что вакцинация Клемми может повысить риск судорог, она услышала нечто другое. Она неделями спала не больше двух часов подряд, должна была всем улыбаться и отвечать «Отлично!», когда ее спрашивали: «Как ты?» — и все это привело к тому, что, когда доктор Паркер говорил с ней, она услышала совершенно иное. Единственным, что она поняла, было слово «риск». Как будто доктор Паркер вручил ей игральный кубик и попросил подбросить его, чтобы определить будущее Клемми. Она не смогла этого сделать. Незаметно спрятала кубик в карман и ушла. Но игра продолжалась; она все еще делала ставки, хотелось ей этого или нет. Когда Джек спросил ее вечером, как прошел прием, она избавила его от мук, связанных с выбором, и рассказала то, что казалось ей правдой: вакцинировать дочь небезопасно.

Она слышит шорох за дверью, затем тихий стук. Джек знает, что приглашения ему не дождаться, поэтому слегка приоткрывает дверь. Элизабет чувствует, как он внимательно на нее смотрит, прежде чем сесть на край кровати.

— Доброе утро, Элизабет.

Он теперь говорит медленнее, как будто она не взрослая женщина, а некое хрупкое создание, которое не выдержит резких звуков. Иногда она думает, что было бы лучше, если бы он кричал. Она приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы он понял — она проснулась.

— Вот, держи, — говорит он, и она протягивает горячую ладонь, чтобы взять таблетки.

Элизабет не знает, что он ей дает, но, как и все остальное, это не важно. На языке лекарства растворяются как мел, и вкус у них такой, как будто они предназначены для машин, а не для живых существ.

— Ты поспала?

Это ненастоящий вопрос; ей не нужно на него отвечать.

— Сегодня я забираю детей, Элизабет, — помнишь, мы уже говорили об этом? Сегодня канун Рождества, им очень хочется вернуться домой.

После того как закончился суд, дети живут у родителей Джека в Суррее. Джек каждый день ездит туда, потому что очень боится. Боится надолго оставить кого-то из тех, кого любит, одних.

Канун Рождества… Вот почему сегодня особенный день. Элизабет пытается ощутить хоть какой-то намек на веселье, но нет… Она чувствует только панику.

Приходится сделать усилие, чтобы вытолкнуть из горла слова:

— Джек, они не могут видеть меня такой.

— Мы говорили об этом, помнишь, Элизабет? Доктор сказал, что настанет момент, когда не видеться с ними будет только хуже. Дети почувствуют, что им лгут или что их отталкивают. Они упрашивают меня разрешить им вернуться домой. Дети знают, что ты не очень хорошо себя чувствуешь, они не будут тебе надоедать, но разреши им приехать домой, Элизабет, пожалуйста.

Она кивает, потому что он слишком много говорит, а ей хочется соскользнуть обратно в спасительную прохладную темноту, которая ждет ее, как только она закроет глаза.

Она лежит, положив руки ладонями вверх, когда раздается скрежет ключа, а затем звон колокольчика над открывающейся входной дверью. У нее сжимается в груди, она готовится к тому, что кто-нибудь из детей вот-вот окликнет ее. Но вместо топота бегущих ног или громких возбужденных голосов — тишина. А потом кто-то начинает медленно, с трудом подниматься по лестнице, по дороге включив свет в холле. Элизабет, не обращая внимания на шум в голове, привстает, чтобы привалиться спиной к стене. Может быть, Джек все-таки передумал привозить детей? Но затем с лестничной площадки раздается голос: «Элизабет?», — и слышится тихий стук в дверь их с Джеком спальни.

Сквозь химический туман пробивается еще одно воспоминание. Это было много лет назад… Раннее утро. Отец Элизабет только что умер, и она плачет в кровати. Уткнулась лицом в плечо Брай, и та гладит ее по голове и говорит ей, что она не одна. Что Брай никогда не бросит ее одну.

Брай снова зовет ее:

— Элизабет!

Но Элизабет не может ответить, ее голос запечатан глухой пробкой страха, она сидит в темноте и ждет.

Она слышит, как звенит колокольчик над дверью Клемми, а потом в дверном проеме появляется Брай. Ее силуэт освещен сзади. Элизабет зажмуривается, когда Брай включает верхний свет. Конечно же, Брай ожидала, что найдет Элизабет в доме, но у нее все равно вырывается «ох», когда она видит, как та съежилась в детской кроватке. Они просто смотрят друг на друга, и кажется, что в этот миг между ними проносится вся вереница человеческих эмоций. Это чересчур, Элизабет не справляется. Она утыкается лбом в колени, собирается с силами, чтобы позволить Брай сказать или сделать то, зачем она пришла. Она чувствует, как Брай выходит на середину комнаты, слышит глухой звук, с каким та садится на ковер.

Брай устраивается поудобнее. Элизабет слышит ее дыхание, а затем слова:

— Хочу, чтобы ты знала: я не жду, что ты что-то скажешь или сделаешь. Я здесь ради себя.

Элизабет не двигается.

— Когда Клемми ослепла, я вела себя точно так же. Не могла вылезти из кровати. Чувствовала, что вокруг все обескровлено и мертво. Мне казалось, если я снова вернусь в мир, то принесу еще больше страданий, и я не могла, не могла этого вынести, и…

Ей не удается закончить предложение, но это и не нужно.

— Тогда я кое-что поняла, Элизабет. Я поняла, что, хотя мне ненавистна сама мысль о жизни, у меня нет выбора — я должна жить.

Элизабет не двигается, но чувствует, что ее лицо мокро от слез.

— Ты не можешь бросить своих детей, Элизабет. Ты должна показать им, что все можно исправить. Неважно, насколько глубоки их печаль, вина или стыд. Неважно, насколько сильно они облажаются. Все это поправимо, выживание у них в крови. Внутри у каждого из нас есть тьма. Но если ты уйдешь на самое дно, так далеко, что до тебя будет не достучаться, то утянешь их за собой, и они уже никогда не выберутся. Как и ты.

Голос Брай дрожит, но она продолжает:

— Пришло время встать, Элизабет. Пора принять душ и спуститься вниз, встретить их, когда они приедут домой. Ты нужна им, а они нужны тебе.

Элизабет впервые поднимает глаза на Брай. Они обе плачут, не сдерживая слез, но ни одна не протягивает руки к другой. Элизабет чувствует, как она растворяется, как слой за слоем тает от слез, которые струятся по ее щекам. Она чувствует себя такой старой… и вместе с тем обновленной. И еще она чувствует, как тугой узел страха распутывается, и впервые осознает, что ей придется выжить.

Клемми засыпает по дороге домой, привалившись к Клоду, который сидит рядом с ней на заднем сиденье. Мальчики, суровые, как монахи, уставились в окна, а Джек продолжает давать им указания:

— Не беспокойте маму, хорошо, ребята? Ей сейчас нужно много отдыха, чтобы быстрее поправиться, поняли?

Они так рвались домой, но сейчас Джек чувствует их замешательство. Атмосфера в машине напряженная. Джек в сотый раз притормаживает и думает, не повернуть ли обратно, к веселым рождественским огням и мишуре, в пахнущий хвоей дом родителей, вместо того чтобы ехать навстречу бездонному горю Элизабет. Джеку хотелось бы рассказать им правду, хотелось бы признаться им, что ему тоже страшно. Страшно, что Элизабет оттолкнет или, еще хуже, не заметит их. Или уйдет еще глубже в себя, когда почувствует, что они рядом. Все-таки прошло уже несколько месяцев, и последнее лето, которое кажется теперь потерянным миром божьих коровок и солнечного света, осталось далеко позади. Прошло много месяцев с тех пор, как Элизабет укладывала детей спать или играла с ними в мяч. С тех пор, как она была той мамой, которую они хотят помнить. Они привыкли к новой жизни, дети ко всему привыкают, но трещины уже заметны… В конце четверти Джека вызвали в школу, потому что Макс ударил на площадке другого мальчика. Чарли стал непривычно замкнутым и раздражительным, а Клемми вчера внезапно расплакалась. Джек почти упал на дно отчаяния, когда она своими маленькими ручками стала вытирать слезы, бежавшие по его лицу. Он заплакал, пытаясь убедить ее в том, что она совершенно не виновата в том, что мамочка так устала и ей нужно так много отдыхать.

Джек знает, что если кто и обращался с Элизабет плохо, то это он. Он сам. Он ведь знал, что суд был затеян не ради создания прецедента или помощи другим. Для Элизабет это был единственный способ справиться с болью. Теперь-то Джек знает, что сдерживать злость гораздо легче, чем выносить горе. Он должен был остановить ее, не позволить зайти так далеко. Нет, нет, он до сих пор ничего не понял!.. Джек должен был остановить Элизабет семь лет назад: вот она кормит грудью крошечную Клемми, лицо у нее отсутствующее, под глазами круги от переутомления. Высоким напряженным голосом она убеждает его, что все в порядке, и, разумеется, он должен идти на работу, ведь у нее все замечательно. Семь лет она находилась в постоянном движении, все время занималась чем-то полезным, от затачивания карандашей Макса и Чарли до сбора подписей против строительства супермаркета. Иногда ее деловитость восхищала Джека, иногда пугала. Но вообще-то она должна была насторожить его. Ему следовало остановить Элизабет, но он этого не сделал, потому что ему вечно не хватало времени, чтобы придумать, как это сделать. Иногда бездействовать и грустить — это самое сложное.

Джек не представляет, что будет в ближайшие несколько часов, не говоря уже о месяцах. Те немногие друзья, которые после суда не отвернулись от них, советовали воспользоваться деньгами Коли и не загадывать вперед дальше чем на день. Другого варианта нет, говорили они, и в общем-то были правы. Рано или поздно им придется найти жилье попроще, где можно будет начать новую жизнь, — но не сегодня. Сегодня Джек должен просто привезти детей домой и убедиться, что его жена — видимая, но недосягаемая — не соскользнет под непробиваемый лед своего горя.

Клемми просыпается, когда Джек останавливает машину возле дома. Дом номер десять, вместе с неосвещенным девятым, единственные на улице не украшены к Рождеству и не сияют гирляндами. Даже новые жильцы из соседнего дома выставили в окне маленькую серебряную елочку. Мальчики с любопытством и легким смущением смотрят на свой дом, а Клемми, положив руку на голову Клоду, спрашивает: «Пап, мы уже дома?»

Джек выдыхает с облегчением: хорошо, что он забыл выключить свет внизу — дом выглядит не так мрачно. Дети поворачиваются к нему, ожидая ответа. Он открывает машину и как можно бодрее восклицает: «Мы дома!» Он берет на руки зевающую Клемми, а Чарли вдруг резко отстегивает ремень, распахивает дверцу машины и с радостным криком бежит к крыльцу.

Джек держит Клемми на руках, вокруг вьется Клод, и Джек не видит, чему Чарли так обрадовался. Но потом Макс вытягивает шею и кричит: «Мама!»

Еще не успев сам ее увидеть, Джек тоже бежит. Клемми смеется у него на руках: она не видит, но знает — мама здесь, стоит в дверях, широко раскрыв объятия им навстречу.

13 января 2020 года

Грузчики не останавливаются поболтать или выпить чаю, они чувствуют, что Брай хочет уехать как можно быстрее и незаметнее. Им доплатили за раннюю погрузку пока еще темно, чтобы избежать лишних взглядов. Место, которое когда-то воплощало собой свободу, теперь превратилось в тюрьму, где за Брай и Эшем постоянно наблюдают. Люди здесь всегда будут шушукаться у них за спиной и показывать пальцем. Это место больше никогда не будет их домом. Небо постепенно окрашивается в цвет грязной воды. Эш выходит из дома, помогает грузчикам вынести огромный скрученный ковер из гостиной. От прежних соседей (за исключением Розалин и Роу) ничего не слышно. Все решили сделать вид, что никогда не пили вино друг у друга в саду и не нянчились с Альбой. Два года, прожитые на этой улице, — будто пятно, которое другие решили не замечать. Но семья Брай потеряла слишком многое, чтобы беспокоиться еще и об этом. На этой улице они стали притчей во языцех. Что ж, так тому и быть.

Последний час Альба торжественно ходит из комнаты в комнату, гладит стены и прощается со скрипучими ступенями, стеной в туалете, которую разрисовывала фломастерами, и другими секретными местами. Брай боялась, что дочь расстроится или придет в замешательство, когда увидит их старый дом опустевшим и безжизненным. Однако Альба слишком интересуется будущим, чтобы беспокоиться о прошлом.

Небо начинает сереть, и тут Брай замечает, как в окне Джейн качнулась занавеска. Если она и следит за ними, то с безопасного расстояния. Брай отворачивается. Пока грузчики запихивают ковер в фургон, Эш вытирает пыльные руки о джинсы и говорит:

— Ну, кажется, все. Все погрузили.

Одной рукой он обнимает Брай за плечи, и они молча смотрят, как грузчики проверяют, все ли в порядке, надежно ли упакованы вещи для перевозки в квартиру. Пока еще это просто квартира, но каким-то чудесным образом скоро должна стать домом. Оба поворачиваются к входной двери, чтобы посмотреть, как Альба в последний раз прыгает по ступенькам.

— Я сказала «до свидания», — уверенно говорит она и берет Брай за руку. — Можно тепель блинчики?

Брай сжимает ее ладошку и уже готова идти к машине, когда дальше по улице кто-то выволакивает из боковой калитки мусорный бак и катит его по тротуару, туда, где столпились другие баки. Повинуясь новому инстинкту, Брай не поднимает голову и продолжает вести Альбу к машине, но та вдруг поднимает руку и указывает на мужчину, который развернулся и идет обратно к дому — на того, кто фыркал ей в животик и подарил первый самокат. Высоким восторженным голоском она кричит:

— Дядя Джек! Дядя Джек!

Верткая, как рыбка, ладошка Альбы выскальзывает из руки Брай, и, несмотря на окрики родителей, девочка сжимает руки в кулачки и начинает молотить воздух, пока бежит к своему старому другу. Джек, в халате и шлепанцах, замер. Замерли и Брай с Эшем. Что они сделают? Секунду Джек задумчиво смотрит на Альбу, а затем оборачивается и что-то кричит кому-то внутри дома. Альба останавливается, не добежав до Джека. Брай хватает за руку Эша — Клемми, нащупывая недавно установленные перила, начинает медленно спускаться по ступенькам крыльца. Она подросла, а струящиеся по спине волосы стали еще гуще. Брай делает шаг, чтобы подойти к ним, но Эш ее останавливает.

— Давай просто посмотрим, — шепчет он.

Альба уже добежала до ступенек, Джек остался слегка позади, возле баков, но он ее уже не интересует. Она слегка подпрыгивает, когда Клемми спускается с последней ступеньки, и в тот же момент на крыльце появляется Элизабет с кружкой чая в руках. Девочки впервые встретились после дня рождения Клемми в июле. Альба, дрожа от возбуждения, подходит ближе к Клемми, и та на секунду задумчиво наклоняет голову. А затем Альба говорит что-то, отчего Клемми улыбается, делает шаг к Альбе и кладет руки ей на лицо. Они какое-то время стоят так, потом Альба начинает трястись от смеха, и Клемми тоже хихикает. Тогда Альба отворачивается от девочки, которую называла сестрой, кричит: «Пока, Лемми!» — и машет ей, а затем разворачивается и вприпрыжку бежит к другому концу и другому началу.

Благодарности

На обложке этой книги стоит только одно имя, но на самом деле их должно быть несколько. Во-первых, я хотела бы поблагодарить своих сыновей за то, что они облегчили процесс написания книги, и за то, что ради них мне пришлось принимать непростые решения, с которыми сталкиваются и мои персонажи. Я очень вас люблю. Я также глубоко признательна моему мужу, Джеймсу Линарду за то, что он каждый день сидел с нашим малышом во время первой, самой длинной и самой тяжелой для нас самоизоляции, чтобы я могла писать. Его неподдельный интерес к выкапыванию червей не знает границ.

Я безгранично благодарна моему агенту, неукротимой Нелл Эндрю, за ее мудрые рекомендации, безоговорочную поддержку и нежелание пудрить кому-либо мозги.

Огромное спасибо Фрэнки Грей за самоотверженность и особое отношение к этой книге. Мне было невероятно приятно получить опыт работы с Фрэнки и всей командой издательства Transworld, включая Имоджен Нельсон, Вив Томпсон, Джоша Бенна, Фила Эванса, Лауру Риккетти, Лауру Гэррод, Эмили Харви, Гэри Харли, Тома Чикена, Луизу Блейкмор и моего редактора Клэр Гатзен. Спасибо вам.

Большое спасибо Беси Келли за чудесный дизайн обложки и Беки Шорт и Луи Пателю за невероятную поддержку.

Спасибо Кейт Линч и Хлое Мортенсен за советы, которые они давали мне, пока я писала книгу.

Спасибо моей подруге Джейн Уистлер, которая слушала, делилась своим мнением и смеялась. Я скучаю по тебе.

Я глубоко признательна своим родителям, Санди и Эдварду Элгарам, за то, что они всегда нас любили и никогда не сдавались.

Спасибо моим друзьям, знакомым и моим сестрам.

Спасибо всем-всем, кто обсуждал со мной свой опыт и отношение к прививкам, от незнакомых людей до медицинских работников и близких друзей. Вы помогли мне и вдохновили больше, чем можете себе представить.

Также хочу отдать должное всем, кому приходилось принимать тяжелые решения, касающиеся других людей. Это непросто, но знайте, что вы не одиноки.

Наконец, спасибо тебе, читатель, за то, что сделал все это возможным.

Об авторе

Получив образование в Эдинбургском университете, Эмили Эдвардс работала в аналитическом центре в Нью-Йорке, а затем вернулась в Лондон, где устроилась в крупную благотворительную организацию, поддерживающую женщин, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Сейчас она живет в городе Льюис (Восточный Сассекс), со своим невероятно терпеливым мужем и двумя невероятно энергичными сыновьями.

Информация от издательства

Переводчик Иван Авраменко

Литературный редактор Ольга Туманова

Корректор Татьяна Глазкова

Верстка Александр Буслаев

Выпускающий редактор Мария Рожнова

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Примечания

1

Жанна Маламуд Смит — американская писательница и психолог, автор книг «Частные дела: в защиту личной жизни» (1997) и «Могущественное заклинание: материнская любовь и сила страха» (2003). — Здесь и далее примечания редактора.

2

Доула — обученная компаньонка, оказывающая женщине психологическую, физическую и информационную поддержку в течение беременности и родов.

3

КПК — прививка от кори, паротита и краснухи.

4

Солиситор — категория адвокатов в Великобритании и странах Содружества, их обязанности обычно заключаются в подготовке материала, необходимого для выступления в суде адвокату более высокого ранга.

5

«Железное легкое» — аппарат для искусственной вентиляции легких. Был создан специально для людей, больных полиомиелитом.

6

Имеется в виду отделение Национального фонда по вопросам рождения детей (National Childbirth Trust), британской благотворительной организации, поддерживающей родителей в течение первой тысячи дней — от начала беременности до второго дня рождения ребенка.

7

Популярная модель стульев, созданная американским дизайнером Чарльзом Имсом.

8

СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности.

9

Все хорошо? (ит.)

10

Эрготерапевт — специалист по восстановлению разнообразных навыков у людей с ограниченными возможностями.

11

Барристер — категория адвокатов в Великобритании и странах Содружества. В отличие от солиситора, барристер имеет право выступать в суде.

Content

Эмили Эдвардс
Толпа

Дорогой читатель!

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

1 июля 2019 года

2 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

6 июля 2019 года

6 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

10 июля 2019 года

12 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

15 июля 2019 года

18 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

19 июля 2019 года

20 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

23 июля 2019 года

25 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

28 июля 2019 года

29 июля 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

3 сентября 2019 года

8 сентября 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

14 сентября 2019 года

17 сентября 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

18 ноября 2019 года

9 декабря 2019 года

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

12 декабря 2019 года

13 декабря 2019 года

13 декабря 2019 года

23 декабря 2019 года

24 декабря 2019 года

13 января 2020 года

Благодарности

Об авторе

Информация от издательства

Примечания