Иона Ризнич

Ломоносов

© Иона Ризнич, 2023

© ООО Издательство АСТ, 2023

Высказывания Михаила Ломоносова

«Под огнем понимается степень теплоты, превышающая ту, которую могли бы вынести живые существа».

«Тела, обладающие большей степенью теплоты, чем наше тело, мы обычно называем горячими, а меньшей – холодными; итак, частицы горячих тел вращаются быстрее, чем частицы нашего тела, а частицы холодных тел – медленнее».

«Учением приобретенные познания разделяются на науки и художества. Науки подают ясное о вещах понятие и открывают потаенные действий и свойств причины; художества к приумножению человеческой пользы оные употребляют. Науки довольствуют врожденное и вкорененное в нас любопытство; художества снисканием прибытка увеселяют. Науки художествам путь показывают; художества происхождение наук ускоряют. Обои общею пользою согласно служат. В обоих сих коль велико и коль необходимо есть употребление химии, ясно показывает исследование натуры и многие в жизни человеческой преполезные художества».

«Французы, которые во всем хотят натурально поступать, однако почти всегда противно своему намерению чинят, нам в том, что до стоп [1]надлежит, примером быть не могут, понеже, надеясь на свою фантазию, а не на правила, толь криво и косо в своих стихах слова склеивают, что ни прозой, ни стихами назвать нельзя».

«…пусть журналист запомнит, что всего бесчестнее для него красть у кого-либо из своих собратьев высказываемые ими мысли и суждения и присваивать их себе, как будто бы он сам придумал их, тогда как ему едва известны заглавия книг, которые он уничтожает».

«…нет такого невежды, который не мог бы предложить гораздо более вопросов, нежели сколько самый сведущий человек в состоянии разрешить».

«Я бы охотно молчал и жил в покое, да боюсь наказания от правосудия и всемогущего промысла, который не лишил меня дарования и прилежания в учении… и дал терпение и благородную упрямку и смелость к преодолению всех препятствий к распространению наук в отечестве, что мне всего в жизни моей дороже…»

«Первый высокий металл есть золото, которое чрез свой изрядный желтый цвет и блещущуюся светлость от прочих металлов отлично. Непреодолимое сильным огнем постоянство подает ему между всеми другими металлами первенство, ибо, в жестоком жару чрез долгое время плавлено, не токмо природную свою красоту удерживает, но и еще чище прежнего становится, ежели пред тем с каким-нибудь простым металлом смешано было… Для показанных сего металла свойств высоких уже от древних лет называли его химики Солнцем и дали ему тот же знак, которым астрономы Солнце назначают».

«Науки юношей питают,

Отраду старым подают,

В счастливой жизни украшают,

В несчастный случай берегут;

В домашних трудностях утеха

И в дальних странствах не помеха.

Науки пользуют везде,

Среди народов и в пустыне,

В градском шуму и наедине,

В покое сладки и в труде».

«Я мужа бодрого из давных лет имела,

Однако же вдовой без оного сидела.

Штивелий уверял, что муж мой худ и слаб,

Бессилен, подл, и стар, и дряхлой был арап;

Сказал, что у меня кривясь трясутся ноги

И нет мне никакой к супружеству дороги.

Я думала сама, что вправду такова,

Не годна никуда, увечная вдова.

Однако ныне вся уверена Россия,

Что я красавица, Российска поэзия,

Что мой законной муж завидной молодец,

Кто сделал моему несчастию конец».

«Исполнен слабостьми наш краткий в мире век:

Нередко впадает в болезни человек!

Он ищет помощи, хотя спастись от муки,

И жизнь свою продлить, врачам дается в руки.

Нередко нам они отраду могут дать,

Умев приличные лекарства предписать;

Лекарства, что в Стекле хранят и составляют;

В Стекле одном оне безвредны пребывают.

Мы должны здравия и жизни часть Стеклу:

Какую надлежит ему принесть хвалу!»

«Светящий солнцев конь

Уже не в дальной юг

Из рта пустил огонь,

Но в наш полночный круг.

Уже несносный хлад

С полей не гонит стад,

Но трав зеленый цвет

К себе пастись зовет.

По твердым вод хребтам

Не вьется вихрем снег,

Но тщится судна след

Успеть во след волнам».

«Ты тверже, нежель тот металл,

Которой в стену ты заклал».

«Великий Александр тогда себя был боле,

Когда повелевал своей он сильной воле».

«Я таинства хочу неведомыя петь,

На облаке хочу я выше звезд взлететь,

Оставив низ, пойду небесною горою,

Атланту  [2]наступлю на плечи я ногою».

Интересные факты из жизни Михаила Ломоносова

1. Современники писали о большом внешнем сходстве Ломоносова и Петра Великого и сходстве их характеров. В связи с этим возникла версия, согласно которой Ломоносов – внебрачный сын первого русского императора. На эту тему была защищена как минимум одна диссертация.

Согласно этой же легенде Ломоносов был отравлен Екатериной Второй как возможный претендент на престол. Этому нет никаких подтверждений: к началу 1760‐х годов ученый уже имел большие проблемы со здоровьем.

2. У Ломоносова было четверо детей, трое из которых: дочь Екатерина (1739–1743), сын Иван (1742) и дочь София (?) умерли в младенчестве и детском возрасте. Дочь Елена Михайловна родилась 21 февраля 1749 и умерла в Петербурге 21 мая 1772 г. После смерти Ломоносова его род продолжался по женской линии. Потомки Ломоносова породнились с представителями известных русских дворянских родов – Раевских, Орловых, Волконских, Суворовых, Голенищевых-Кутузовых, Столыпиных и др. Некоторые его потомки в разные времена покинули Россию.

3. Научная деятельность Михаила Ломоносова сопровождалась выработкой новых слов и терминов, некоторые из которых прижились в русском языке и вошли в повседневную жизнь. Это такие слова, как «аббревиатура», «атмосфера», «микроскоп», «минус», «полюс», «формула», «периферия», «диаметр», «радиус», «пропорция», «манометр», «эклиптика», «метеорология», «оптика», «вязкость», «кристаллизация», «материя», «селитра», «сулема», «поташ».

4. Ломоносов поддерживал и обнадеживал адмирала Чичагова – знаменитого исследователя Арктики. Чичагов пытался найти северный путь в Америку. Но экспедиция была неудачной. «…Потрачены были все предосторожности в сходстве с морским искусством, однако не можно ласкать себя, чтоб по такой неудаче заслужить мог хорошее мнение, а особливо от тех, которые мне эту экспедицию представляли в другом виде (как господин Ломоносов меня обнадеживал)», – сетовал Чичагов.

5. В 1748 году Ломоносов написал оду в честь очередной годовщины со дня восшествия императрицы Елизаветы Петровны на престол, за что был награжден двумя тысячами рублей. Поскольку в 1748 году еще не было бумажных денег, золото в обращении практически отсутствовало, а серебра не хватало, Ломоносов премию в 2000 рублей получил только медными монетами и был вынужден привезти ее на нескольких подводах, так как она весила 3,2 тонны.

6. После серии научных опытов Ломоносов заявил, что все вещества состоят из корпускул – молекул, которые являются «собраниями» элементов – атомов, ну а температура любого физического тела зависит от движения этих корпускул. Концепция русского ученого предвосхитила формирование и принципы современной молекулярно-кинетической теории.

7. Ломоносову впервые в России удалось получить цветные стекла – смальты для создания мозаик наподобие римских. Чтобы добиться этого результата, к 1752 году Ломоносову потребовалось провести «2184 опыта в огне».

8. Биографы затрудняются подсчитать, сколькими языками владел Ломоносов. Самое меньшее – это шесть языков: латынь, греческий, немецкий, французский, итальянский, английский. Эти языки Ломоносов знал на достаточно высоком уровне или даже в совершенстве. Но часто ему приписывают владение в той или иной степени еще несколькими европейскими языками, а также ивритом.

9. У Ломоносова был очень крутой нрав. Он легко выходил из себя и мог прибегнуть к рукоприкладству. В 1743 году по этой причине его даже взяли под стражу, и он 8 месяцев провел под домашним арестом.

10. Высокую должность статского советника Ломоносов получал дважды. Первый раз весной 1763 года одновременно с указом о своей отставке; и второй раз – в декабре того же года с большим жалованьем и без всяких условий.

Главные люди в жизни Михаила Ломоносова

Ломоносов Василий Дорофеевич (1681–1741) – отец ученого. Брал мальчика с собой в плавания, научил преодолевать трудности. Стремления сына к знаниям не разделял.

Сивкова Елена Ивановна (ум. в 1720 году) – мать Михаила Ломоносова. Была дочерью псаломщика. В отличие от мужа была грамотной и отдала своего маленького сына в обучение к деревенскому дьячку.

Дудины – братья Василий, Егор, Осип – предприниматели из Архангельска, умные, деловые, образованные, творческие люди, владельцы хорошей библиотеки. Позволяли пользоваться своими книгами юному Михайло и даже отдали ему после долгих просьб два учебника – «Арифметику» Леонтия Магницкого и «Грамматику» Мелетия Смотрицкого. Впоследствии Ломоносов отдал «долг», устроив поступление в академическую гимназию сына Осипа Дудина – Петра.

Герман (Копцевич) (1685–1735) – настоятель Заиконоспасского монастыря и ректор Славяно-греко-латинской академии, впоследствии – архиепископ Архангелогородский и Холмогорский. Поверил ничем не подкрепленному заявлению Ломоносова, что тот сын дворянина, и зачислил его в нижний класс академии.

Христиан фон Вольф (1679–1754) – видный немецкий ученый-энциклопедист, философ, юрист и математик, основоположник языка немецкой философии. Учитель Ломоносова.

Генкель Иоганн Фридрих (1678–1744) – врач, минералог, металлург, химик. В 1732 году был назначен горным советником саксонского правительства, год спустя во Фрейберге им была создана химическая лаборатория. Учитель Ломоносова. Отличался крайне скаредностью и утаивал часть присылаемой русским студентам стипендии. Из-за этого между ним и Ломоносовым постоянно происходили ссоры и скандалы.

Цильх Елизавета-Христина (1720–1766) – жена Ломоносова. Немка по происхождению. Познакомилась со своим будущим мужем в Марбурге, во время его обучения в университете, и последовала за ним в Россию, где стала называться Елизаветой Андреевной. Родила мужу четырех детей, из который выжила лишь одна дочь Елена.

Ломоносова Елена Михайловна (1749–1772) – единственная выжившая дочь ученого, вышла замуж за Алексея Алексеевича Константинова – личного библиотекаря Екатерины Второй. Родила четверых детей.

Елизавета Петровна (1709–1762) – дочь Петра Великого, русская императрица. Чрезвычайно благоволила Ломоносову, возвела его во дворянство. Пожаловала ему усадьбу в Усть-Рудице, где ученый обустроил стекольную фабрику.

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728–1803) – младший брат фаворита Елизаветы Петровны Алексея Разумовского. Президент Академии наук. Высоко ценил Ломоносова.

Шувалов Иван Иванович (1727–1797) – приближенный Елизаветы Петровны. Меценат. Покровительствовал Ломоносову и был его близким другом.

Шумахер Иоганн-Даниэль (Иван Данилович) (1690–1761) – директор Петербургской библиотеки Академии наук, фактический руководитель Академии. Постоянный оппонент Ломоносова, с которым у него сложились крайне недружественные отношения.

Штелин Якоб фон (1709–1785) – гравер, картограф, медальер, «мастер фейерверков», большую часть жизни работавший в Санкт-Петербурге. Был другом Ломоносова. Написал эпитафию для его надгробия и его краткую биографию, основанную на своих личных воспоминаниях.

Рихман Георг Вильгельм (1711–1753) – русский физик немецкого происхождения, член Академии наук и художеств, профессор физики. Друг Ломоносова. Погиб при опытах с природным электричеством.

Тредиаковский Василий Кириллович (1703–1768) – русский поэт, создатель силлабо-тонической системы стихосложения, творчески развитой Ломоносовым. Был очень близко знаком с ученым, поддерживал его в борьбе с норманнской теорией.

Тирютин Филипп Никитич (1728–1779) – мастер Инструментальной палаты Академии наук. С сентября 1747 года изготавливал для Ломоносова различные инструменты, сложные приборы и детали к ним (рефрактометры, телескопы, зеркала и проч.); изготовил он и станки для Усть-Рудицкой фабрики. Весной 1765 года, получив от Ломоносова «аттестат» о высоком искусстве в изготовлении различных научных инструментов, вышел в отставку.

Васильев Матвей Васильевич (1731–1782) – ученик Рисовальной палаты Петербургской академии наук. Родился в семье матроса.

Был определен учеником к Ломоносову и работал у него как художник-мозаичист. С 1761 года – старший мастер мозаичного набора. Продолжил работу и после смерти Ломоносова.

Мельников Ефим Тихонович (1734–1767) – родился в семье мастерового. Учился в Рисовальной палате Петербургской академии наук, был определен учеником к Ломоносову и работал у него как художник-мозаичист. C 1762 года – младший мозаичный мастер. Участвовал в создании 16 мозаичных картин. Продолжил работу и после смерти Ломоносова.

Шубин Федот Иванович (1740–1805) – русский скульптор. Земляк Ломоносова и его протеже. Автор его посмертного бюста, созданного Шубиным по памяти, но хорошо передающего портретное сходство.

Головин Михаил Евсеевич (1756–1790) – русский физик и математик. Племянник Ломоносова. Получил хорошее образование благодаря протекции дяди. Оставил заметный след в истории развития математического образования в России как автор учебников по арифметике, геометрии, тригонометрии и механике.

Миллер Герхард Фридрих (1705–1783) – профессор Академии наук, историограф, автор как нескольких серьезных научных работ, так и скандально известной «норманнской теории», согласно которой государственность в Россию была привнесена варягами. Эту теорию активно критиковал Ломоносов. Именно она подтолкнула его написать свою версию российской истории.

Предисловие

Неизв. автор. Промысловый бот «карбас». Гравюра. XIX век

Между школьными учителями порой возникают споры: в чьем классе вешать портрет Михаила Васильевича Ломоносова. Ведь он был и физиком, и химиком, и математиком, и минералогом, и приборостроителем, и историком, и литератором… Даже в классе рисования его портрет был бы уместен, ведь авторству Ломоносова принадлежит значительное количество великолепных мозаик.

Жил Ломоносов в далекое от нас время, когда и нравы, и обычаи были иными. Иными были и представления человека о природе. Будучи воспитан в духе средневековых метафизических взглядов, Ломоносов сумел критически их переосмыслить и положить начало современной материалистической науке.

Его цепкий ум ни на минуту не оставался без работы, без движения. «Мой покоя дух не знает», – признавался сам Ломоносов, мечтавший «хитростью мастерства преодолеть природу». Наблюдательность его была поразительной: то, что другие академики посчитали бы ничего не значащей погрешностью, для Ломоносова становилось ключом к разгадке. Им была сформулирована корпускулярно-кинетическая теория, предвосхитившая современную молекулярно-кинетическую, сформулирован закон сохранения массы, открыта атмосфера у ближайшей соседки Земли – Венеры. Им была фактически создана наука о стекле, лежащая в основе всех современных работ о силикатах.

Но Ломоносова интересовали не только естественные науки! Написанная им «Древнейшая Российская история» легла в основу многих будущих исторических трудов. А его теория этногенеза [3]славян является верной и рабочей до сих пор.

Ломоносов проявил себя и как один из самых ярких поэтов своего времени. Его стихотворные произведения и труды по русскому языку были очень высокого оценены и современниками, и потомками.

Без сомнения, Ломоносов для русской истории – личность уникальная. Не только потому, что это ученый мирового уровня, не только из-за разносторонности его знаний и интересов, но и в силу исключительности его судьбы. Сын черносошного крестьянина, он поднялся до самых верхов. Он стал почетным членом нескольких прославленных академий. Знатнейшие вельможи русского двора считали за честь дружить с ним. Две императрицы охотно с ним беседовали.

Биографий Ломоносова написано множество. И это несмотря на то, что, хотя документов о работе Ломоносова сохранилось с избытком, о его частной жизни нам известно до обидного мало. Поэтому в каждый исторический период биографы сочиняли своего Ломоносова. Он представал то верноподданным, смиренно подносящим государыне свои творения; то «птенцом гнезда Петрова», лишь немного запоздавшим по времени; то чуть ли не революционером и борцом с самодержавием… Великолепный исследователь жизни и творчества Ломоносова А.А Морозов посвятил ему несколько монографий – но все они создают образ ученого, востребованный в 1950‐е годы, и содержат некоторые искажения. Попробуем и мы представить своего Ломоносова – близкого нам.

Глава первая

Детство и юность

Дом-музей Ломоносова в Холмогорском районе Архангельской области

Кристиан-Альберт Вортман. Портрет Анны Иоанновны. 1736

И. Коровин. Петр Первый обсуждает строительство судоверфи в Архангельске в 1692 году. 1910

Холмогоры

Считается, что Михаил Васильевич Ломоносов родился 8 [4]ноября 1711 года. Никаких документальных подтверждений этой даты рождения не сохранилось. В научный обиход, как наиболее вероятную, ее ввел в конце XIX века историк Российской Академии наук Михаил Иванович Сухомлинов, основываясь на «рукописной памятной книге Куростровской Димитриевской церкви», относящейся к XIX в. [5]

Детство будущий ученый провел в деревне Мишанинской, входящей в селение Холмогоры под Архангельском. Располагались Холмогоры на острове Куростров, омываемом водами Северной Двины, и состояли из двух деревень – Денисовки и уже упоминавшейся Мишанинской.

То были суровые земли, но не глухомань!

Беломорский край считался опорным пунктом внешней торговли России. Крепостного права в тех краях не знали, а вот с заграницей связи были крепкими: Архангельск был крупным морским портом. Туда приходили торговые корабли из Англии и других европейских стран: в 1667 году был введен новый торговый устав, по которому иностранцам запрещалось заходить в другие порты, кроме Архангельска. В свою очередь, и русские мореплаватели и рыбаки уходили от устья Северной Двины через Белое море далеко в океан – на Шпицберген, к другим островам, доходя до Норвегии и Швеции. В зимнее время поморы с моржовой костью, но главное – с уловом рыбы шли обозами в Москву. Мороз позволял довести рыбу сохранной.

Много для развития края сделал первый архиепископ Холмогорский Афанасий – человек бурного темперамента и неутомимой деятельности. Трудился он в конце XVII века. В его огромной библиотеке были сотни книг на латинском, греческом и немецком языках, медицинские, исторические, географические, военные сочинения. В его доме имелись «книга атлас», «книга карта морская», «всякие картины и чертежи», «два глобуса на станках», «компас», «двенадцать чертежей да две карты морские». Он даже основал первую на Русском Севере обсерваторию – в Спасо-Преображенском монастыре. Центрами культуры были и другие монастыри: Соловецкий, Антониево‐Сийский, Николо-Корельский…

Трижды бывал в тех местах сам государь Петр Первый – неутомимый «работник на троне». Впервые – в 1693 году, когда он провел в городе свыше двух месяцев. Тогда в Архангельске было уже 29 торговых домов иностранного купечества, и в порт приходило до 40 кораблей. Для царя и его свиты на Мосеевом острове на Двине была поставлена небольшая деревянная «светлица с сеньми». Петр в тот раз отдал распоряжение о строительстве на острове Соломбала судостроительной верфи и сам заложил на этой верфи первый корабль – «Святой Павел».

Год спустя корабль был построен, и тогда Петр второй раз посетил Архангельск и лично спустил корабль на воду. Тогда же царь совершил морское путешествие к Соловецкому монастырю. С того времени город неустанно развивался.

В третий раз Петр приехал в Архангельск в 1702 году и поселился на острове напротив строящейся Новодвинской крепости. Конечно, и десять, и двадцать лет спустя многие архангелогородцы помнили императора.

Огромные, невероятные перемены произошли в стране в царствование Петр Великого, и вести о них докатывались и до архангельских поселений. Царь повелел боярам брить бороды, завел новые моды и обычаи. Ввел новое летоисчисление: до Петра оно велось от «сотворения мира», а теперь стали считать от «рождества Христова» – как в Европе. Основал новый город и перенес туда столицу из древней Москвы… Отстранил от управления страной потомков древних фамилий и набрал новых людей – неродовитых, никому не известных, зато деловых и знающих. Конечно, такие слухи не могли не будоражить воображение пылкого, даровитого Миши Ломоносова. Как бы и ему хотелось оказаться среди этих новых людей, приближенных к самому царю-батюшке!

Доходили до Холмогор вести о Северной войне – победоносной для России. Мише Ломоносову исполнилось всего десять лет, когда долгая война окончилась и был заключен Ништадский мир. Страна получила выход в Балтийское море и присоединила обширные прибалтийские земли. Заключение мира праздновалось семидневным маскарадом. Царь был вне себя от радости и, забывая свои годы и недуги, пел песни и даже плясал по столам. Теперь Россия могла считаться великой европейской державой, в ознаменование чего Петр принял титул императора.

Дипломатами, «прогнувшими» шведов на чрезвычайно выгодные для России условия, были Андрей Иванович Остерман и Яков Вилимович Брюс – оба иностранцы, оба из «новых» государевых приближенных. Мог ли юный Миша слышать об этих людях? Вполне. Ведь на отцовском гукоре [6]он добирался до самого Архангельска – развитого торгового города, в котором бывали и ученики московской навигацкой школы. Школа та располагалась в Сухаревой башне, в верхних этажах которой заседало тайное ученое «Нептуново общество» и находилась обсерватория Брюса. Эти люди вполне могли рассказывать о талантливой ученом, естествоиспытателе и астрономе – шотландце по происхождению, сенаторе, президенте Берг– и Мануфактур-коллегий. А могли и приврать, пересказав провинциалам парочку столичных анекдотов: мол, Брюс сконструировал железного дракона, на котором по ночам вместе с царем летает, вырастил гомункулуса в реторте, в июльскую жару заморозил пруд, так что его гости могли кататься на коньках. Подобные истории не пугали, а, наоборот, дразнили юного Мишу. Мечтал он о том, что выучится и тоже великим ученым станет, не хуже Брюса.

Еще в начале Северной войны, в деревне Вавчуге, расположенной на правом берегу Северной Двины всего в 13 километрах от Холмогор, заработала корабельная верфь братьев Бажениных, которая быстро стала базой русского кораблестроения. Здесь строились рыболовные, торговые и военные суда. Кораблестроение требовало развития и других отраслей: кузнечного дела, металлургии, прядильного и ткацкого ремесла для производства парусины. Баженины завели канатный, прядильный и парусный заводы для производства такелажа.

Увеличивалась потребность в хорошо подготовленных специалистах. На верфи, в порту, на мануфактурах можно было встретить грамотных, образованных людей, приехавших сюда из самого Петербурга, подчас не добровольно: ведь Холмогоры, Куростров, да и все окрестности Архангельска исстари были местом ссылки.

Местные уроженцы лениться себе не могли позволить: с ленью в таком климате не выживешь. Приходилось много работать и быстро соображать. Ну а если была на то возможность, то учились двинцы охотно: уроженцами тех мест впоследствии были скульптор Федот Иванович Шубин и физик Михаил Евсеевич Головин, племянник Михаила Васильевича Ломоносова по материнской линии.

Куростров – один из островов устья Северной Двины. Земли там скудные, не слишком плодородные, а лето – короткое и нежаркое. Куростровцы сеяли лен и коноплю, рожь и ячмень, но даже в самые щедрые годы хлеб приходилось докупать: своего урожая на весь год не хватало. А для этого нужны были деньги. А значит, куростровцы вынуждены были примечать, откуда эти деньги можно взять. Сейчас мы бы сказали, что они активно занимались бизнесом, были людьми оборотистыми. Процветало скотоводство – крестьяне откармливали на продажу телят. Выгоду приносили и такие промыслы, как производство древесного угля, извести, смолокурение. Процветали ремесла: близ Холмогор было много медников и кузнецов, портных и сапожников, гончаров и кожевников. Но особенно ценилась резьба по дереву и по кости – моржовой и мамонтовой. Славилась на всю Россию северодвинская роспись. Чаще всего была она двуцветной – красной с черным, но иногда добавляли и зеленый цвет. Красный цвет давала местная рыжая глина. Реже употребляли более дорогую привозную празелень. Прялки с такой росписью были ходовым товаром. Ну а сами куростровские женщины на расписных прялках пряли серую льняную нить. Потом белили ее на солнце, ткали холсты, украшали их вышивкой. Наверняка маленький Михайло любовался расписными изделиями, украшавшими дома куростровцев. Может, именно они и вдохновили его много лет спустя увлечься производством красителей.

Ломоносовы

Упоминание о семье Ломоносовых восходит к временам Алексея Михайловича. С большой долей вероятности предки великого ученого или хотя бы некоторые из них были приверженцами старообрядческой традиции, так как эта фамилия встречается в среде старообрядцев, а младшая сестра Ломоносова, всю свою долгую жизнь прожившая в Архангельской области, при болезни не была исповедана и причащена «по ея суеверию» – то есть она не приняла Никоновскую реформу [7]. Однако отец Ломоносова, по всей видимости, уже перешел в официальную церковь.

Ломоносовы считались зажиточными крестьянами; как и прочие, они занимались хлебопашеством, но их основным делом были рыбная ловля и зверобойный промысел. Плавания в северных морях были нелегким и опасным делом, но семья Ломоносовых принадлежала к опытным мореходам. Лука Леонтьевич Ломоносов, двоюродный дед ученого, был старшим в промысловой артели. А это значит, что он хорошо знал навигационное дело.

Отец ученого, Василий Дорофеевич Ломоносов, был зажиточным крестьянином, занимался морским и речным рыболовным промыслом, имел мореходное судно, называемое «гукор». Это слово происходит от голландского «hoeker» и обозначает двухмачтовый промысловый или грузовой парусник с широким носом и круглой кормой. Такие суда строились как на вавчужской верфи, так могли быть и трофейными. Гукор Ломоносовых назывался «Святой Архангел Михаил», но Василий Дорофеевич любовно называл его «Чайка».

Возможно, из-за связей Ломоносовых с морем в исторической литературе возникла традиция именовать предков ученого «поморами», но никаких исторических документов, в которых сам Ломоносов именовал бы себя или иных своих родственников «поморами», не существует.

В «Переписной книге города Архангельска и Холмогор 1710 года», когда Василию Дорофеевичу было уже тридцать, имеется такая запись: «На деревне Мишанинской. Двор. Лука Леонтьев Ломоносов шестидесяти пяти лет. У него жена Матрона пятидесяти восьми лет, сын Иван двенадцати лет, две дочери: Марья пятнадцати лет, Татьяна восьми лет. Земли тридцать три сажени. У него житель на подворьи Василей Дорофеев сын Ломоносов тридцати лет, холост. У него земли тридцать четыре сажени» [8].

Это значит, что Василий Дорофеевич стал жить своим домом и женился относительно поздно и уже перешагнул за тридцатилетие, когда родился у него сын Михаил. Мать мальчика – Сивкова Елена Ивановна – была дочерью псаломщика одной из двух действовавших тогда в Холмогорском округе церквей. Обе они отстояли от Курострова верст на пять. Как дочь церковнослужителя, она, в отличие от своего мужа, знала грамоту. Скорее всего, именно мать дала Михаилу первое ознакомление с буквами и цифрами, а потом определила способного мальчика в обучение сначала к грамотному соседу крестьянину Шубину, а потом к церковному дьячку Семену Никитичу Сабельникову, который преподавал ему грамматику, алгебру, привил любовь к книгам: при церкви была небольшая библиотека, в которой находились книги духовного содержания. К десяти годам Миша уже бегло читал и практически все свое время проводил за учебниками.

К сожалению, Елена Ивановна очень рано умерла, после чего Василий Дорофеевич снова женился. Его вторую жену звали Феодора Ускова, но и она умерла всего лишь после трех лет супружества. И тогда Василий женился в третий раз – на вдове Ирине Корельской. На этот раз выбор его был неудачным: Ирина отличалась мерзким, завистливым нравом и пасынка своего не полюбила. А ведь другая гордилась бы таким приемным сыном: к четырнадцати годам Михайло уже так хорошо владел грамотой, что купцы и посадские люди доверяли ему переписывание важных деловых документов. Образцы каллиграфического почерка 14‐летнего и 19‐летнего Ломоносова хранятся в местном музее.

Начальное образование

В начале 1720‐х годов архиепископ Варнава основал в Холмогорах сначала навигацкую, а потом и «словесную» школы, которые размещались прямо в архиерейском доме. Там преподавали славянскую грамматику, церковный устав, пение и чистописание. Обучалось 39 человек. Потом школу преобразовали в семинарию.

Многие исследователи считают, что будущий ученый ту школу посещал, причем, если у него не было бумаги для записей, делал заметки на светлой подкладке кафтана. Этот испещренный записками кафтан видели многие: он потом хранился у архангельского губернатора. Надо думать, что злую мачеху Ломоносова изрядно бесила его привычка портить одежду.

Именно в той школе он мог познакомиться с «Псалтырью рифмотворной» – то есть стихотворным переложением Псалтыри, изданным в 1680 году. Автор ее – поэт и переводчик, энциклопедически образованный человек Симеон Полоцкий был наставником детей царя Алексея Михайловича. Он же основал в Москве при Заиконоспасском монастыре школу. Известно, что «Псалтырь» произвела огромное впечатление на юного Ломоносова.

Немало помогло образованию Михаила и знакомство с братьями Дудиными – деловыми и умными людьми. Василий Дудин служил приказчиком на верфи в Вавчуге. Егор Дудин был мореплавателем и промышленником, а третий брат, Осип, – известным резчиком по кости. В их доме была неплохая библиотека, в числе книг были «Арифметика» Леонтия Магницкого и «Грамматика» Мелетия Смотрицкого. Эти две книги Ломоносов потом называл «вратами своей учености».

Надо признать, что исстари арифметика была в России не в чести. Даже царских детей «цифирной азбуке» не обучали. Дети учили назубок часослов, Псалтырь, Евангелие и Апостол. Читали, писали, хоть и не всегда грамотно, а вот учебников по арифметике и геометрии к началу XVIII века в России просто не было. Эти науки преподавали лишь в старших классах, и количество математических трудов было небольшим.

Однако когда Петр Первый учредил в Москве школу «Математических и Навигацких, то есть мореходных хитростно искусств учения», потребность в таких учебниках стала очевидной. В числе преподавателей новой школы был и Леонтий Магницкий, который работал там вплоть до своей смерти в 1739 году. Несколько лет он создавал свой учебник, собрав науку арифметики из разноязычных книг – греческих, латинских, немецких, итальянских и старославянских.

«Арифметика» впервые была опубликована в 1703 году, ее титульный лист украшала гравюра-аллегория, заимствованная из немецкого учебника по военной арифметике. Первый тираж составил 2400 экземпляров, что для XVIII века означало большой успех книги. «Арифметика» Магницкого полвека оставалась единственным школьным учебником математики.

Во взрослом возрасте Ломоносов демонстрировал блестящее владение русским языком и сам стал автором нескольких обучающих книг. Первым шагом к постижению тонкостей языка стала для него «Грамматика» Мелетия Смотрицкого.

Мелетий, в миру – Максим Герасимович Смотрицкий – православный писатель, потомственный интеллигент, энциклопедически образованный человек, жил в конце XVI – начале XVII века. Значительную часть своей жизни он провел в Польше, много полемизировал с католиками. Он был автором нескольких трудов на польском языке: трактата «Ответ», полемических произведений «Плач», «Прошение», «Оправдание невинности» и других. Его главный филологический труд «Γραμματικῇ Славенскиѧ правилное сѵнтаґма» вышел в 1618–1619 годах. Это был учебник по грамматике церковнославянского языка. Он выдержал множество переизданий, переработок и переводов. Смотрицкий сформулировал пять этапов обучения: «Зри, внимай, разумей, рассмотряй, памятуй».

Учебник, написанный по греческому образцу, состоял из нескольких частей: орфография, этимология, синтаксис и просодия (раздел фонетики). Там приводились системы падежей и спряжений глаголов, а также были отмечены случаи, когда один и тот же звук отображался разными буквами, и таким образом были вычленены «лишние» буквы русской азбуки, без которых можно было обойтись. Имелся в «Грамматике» и раздел о стихосложении, в котором Смотрицкий предлагал строить стихи на русском языке подобно античным образцам, то есть он был сторонником силлабической системы стихосложения, в которой при построении стиха учитывает главным образом число слогов в словах, но не ударения.

Дудины книгами дорожили и далеко не сразу отдали их даровитому подростку. Ломоносов вспоминал, что ему долго пришлось упрашивать Дудиных и «угождать» им.

Отношения с отцом

К сожалению, дома страсть Михаила к наукам не понимали. Отец сам был человеком невежественным, он хоть и любил сына, но видел в нем лишь своего преемника – то есть хлебопашца и рыболова. Уже десятилетним он брал его с собой в море, учил ориентироваться по звездам, забрасывать сети и управлять судном. Михайло вместе с отцом в 1721 году прошел на семейном гукоре по Северной Двине в Белое море. Впоследствии они вместе ходили на «Чайке» на мурманские промыслы, в Белое и Баренцево моря, Ледовитый океан, «от города Архангельского в Пустозерск, Соловецкий монастырь, Колу, Кильдин, по берегам Лапландии, Семояди и на реку Мезень», – вспоминал Ломоносов. Писал он и о том, что «…ветры в поморских двинских местах тянут с весны до половины мая по большой части от полудни и выгоняют льды на океан из Белого моря; после того господствуют там ветры больше от севера, что мне искусством пять раз изведать случилось. Ибо от города Архангельского до становища Кекурского всего пути едва на семьсот верст, скорее около оного времени не поспевал как в четыре недели, а один раз и шесть недель на оную езду положено за противными ветрами от норд-оста» [9].

Своими глазами видал Михайло Ломоносов и чудесное северное сияние, и таинственное свечение морской воды. Позднее попытался он все эти тайны научно объяснить: «…Пары, к электрическому трению довольные, открытое море произвести может, которых обилие морская вода сама в себе кажет, оставляя за собою светящий путь ночью. Ибо оные искры, которые за кормою выскакивают, по-видимому, то же происхождение имеют с северным сиянием. Многократно в Северном океане около 70 градусов широты я приметил, что оные искры круглы» [10].

Знакомился юный Ломоносов с промыслом морского зверя: тюленя, нерпы, моржа, морского зайца… «На поморских солеварнях у Белого моря бывал многократно для покупки соли к отцовским рыбным промыслам и имел уже довольное понятие о выварке» [11].

Видел он, как ночами замерзает Белое море и как по тонкому гибкому льду ходят охотники за нерпами: «… Где вода преснее и мороз сильнее, тут и море так замерзает, что по нему ходить и на нартах ездить можно. В Поморье называется оное ночемержа, затем что в марте месяце ночными морозами в тихую погоду Белое море на несколько верст гибким льдом покрывается, так что по нему за тюленями ходят и лодки торосовые за собою волочат, и хотя он под людьми гнется, однако не скоро прорывается; около полудни от солнца пропадает и от ветру в чепу́ху разбивается» [12]– так он много лет спустя описал свои впечатления от тех поездок. В этих морских походах закалилось здоровье и душевные силы Ломоносова. Он привык преодолевать трудности.

Юноша сызмальства отличался большой физической силой: «Я, будучи лет четырнадцати, побарывал и перетягивал тридцатилетних сильных лопарей [13]», – вспоминал Ломоносов. Правда, он тут же добавлял, что не считает лопарей, или, как их чаще называют, – саамов – физически сильным народом. Их слабость он объяснял тем что питаются они одной только рыбой.

По-видимому, в таких плаваниях Ломоносов познал первое юношеское чувство и изведал сексуальный опыт – с лопарскими женщинами. Он был всегда чрезвычайно скромен во всем, что касалось его личной жизни, и о своих романах старался не упоминать, однако однажды все-таки написал о саамских женщинах, что, хотя полярным летом, когда солнце не заходит, они весьма загорают, не зная ни белил, ни румян, однако ему доводилось видать их нагими. Он дивился белизне их тел, для описания которых использовал несколько наивное, но яркое сравнение: «Они самую свежую треску превосходят, свою главную и повседневную пищу».

Познакомился Ломоносов и с раскольниками – старообрядцами. И даже был ими, по собственному его выражению, «уловлен» – то есть воспринял их мысли и образ жизни. Продлилось это недолго, но все же старообрядцы оказали на Михаила влияние: их скромность, даже аскетизм были восприняты им и впоследствии помогали ему, когда приходилось терпеть нужду, стремясь к заветной цели.

Все это были незабываемые впечатление и ценный жизненный опыт, но не совсем то, о чем мечтал мальчик. Уже в зрелом возрасте Ломоносов писал: «Имеючи отца хотя по натуре доброго человека, однако в крайнем невежественного, и злую и завистливую мачеху, которая всячески старалась произвести гнев в отце моем, представляя, что я всегда сижу по-пустому за книгами. Для того многократно я принужден был читать и учиться, чему возможно было, в уединенных и пустых местах и терпеть стужу и голод».

После Петра

В начале 1725 года пришла в Холмогоры страшная весть: умер государь-император Петр Алексеевич.

«Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем!» – горестно возгласил его ближайший сподвижник Феофан Прокопович.

Ломоносову на тот момент было уже тринадцать лет. Учитывая, что с десяти лет он ходил вместе с отцом в море, это был уже вполне самостоятельный юноша, способный оценивать происходящее. И, без сомнения, кончина деятельного, даровитого монарха ввергла его в скорбь. Петр навсегда остался его кумиром.

Увы, у необыкновенного монарха достойного преемника не нашлось. Сначала ему наследовала супруга – Екатерина Первая Алексеевна, при жизни мужа никогда управлением не занимавшаяся и даже грамоты не знавшая (за нее документы подписывала дочь). Фактически страной руководил Александр Меншиков – талантливый, но вороватый сподвижник Петра.

Екатерина прожила недолго, на троне ее сменил внук Петра Первого – сын казненного царевича Алексея, Петр Второй. По малолетству он был мало способен к управлению, и всем руководили члены Верховного Тайного Совета. Увы, судьба отмерила юному императору недолгий век: он умер от оспы в январе 1730 года, не дожив и до пятнадцати лет.

Верховники решили пригласить на царство вдовую племянницу Петра Великого – дочь его старшего брата Анну Иоанновну – существенно ограничив ее самодержавные права особыми условиями – «Кондициями». Современники считали эти условия прообразом Конституции.

Анну Иоанновну воспитывали еще по понятиям допетровской Руси: обучили грамоте и заставили вызубрить церковные книги. Вот и все.

Затем она затвердила светский этикет и танцевальные па. Семнадцати лет Анну выдали замуж за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма, но молодая женщина овдовела всего лишь через 4 месяца после свадьбы: муж скончался от чрезмерного количества выпитого вина.

С тех пор она тихо и незаметно жила в провинциальной небогатой Курляндии – крошечном герцогстве, располагавшемся на территории современной Латвии к западу и юго-западу от Рижского залива. Конечно, она с радостью приняла предложение стать российской императрицей – пусть даже ее звали лишь царствовать, но не править.

В феврале 1730 года Анна Иоанновна торжественно въехала в Москву, где ей в Успенском соборе присягнули войска и высшие чины государства. Спустя всего лишь месяц с небольшим она совершила государственный переворот, решительно отвергнув предложенные ей и уже подписанные «Кондиции», и отправив большую часть членов Верховного Тайного Совета в ссылку.

В апреле Анна вторично короновалась, уже как самодержавная императрица, осыпав милостями тех, кто помогал ей в борьбе с верховниками.

Царствование Анны Иоанновны могло бы оставить о себе добрую память. Достоинств у этой государыни было немало, многие современники отмечали ее здравый рассудок, ясный ум, личное обаяние, умение слушать. Порой можно прочесть, что Анна не интересовалась государственными делами. Но это неправда: она каждый день поднималась до восьми часов утра и в девять уже занималась бумагами с министрами и секретарями. Она очень старалась, стремилась быть хорошей государыней. Увы: ее подводил недостаток образования и ума. Анна при всех своих достоинствах была довольно ограниченна, суеверна и доверчива. Этими ее качествами и пользовались многочисленные придворные проходимцы.

Это правда, что Анна любила развлечения и транжирила деньги: став в тридцать шесть лет императрицей, она словно стремилась наверстать все то, что было упущено ею в юности. Развлечения в те времена были очень грубыми, и это давало возможность позднейшим историкам выставлять Анну крайне вульгарной особой. Но на самом деле забавы при ее дворе нисколько не отличались от тех, что любил Петр Великий, – шутовские свадьбы и «машкерады».

Да, царствование Анны Иоанновны оставить добрую память могло – но не оставило. Причина была в ее фаворите – курляндском немце, герцоге Эрнсте Иоганне Бироне.

Обычно Бирона принято изображать чудовищем, однако, если покопаться в записках современников, он был всего лишь не слишком умным, плохо образованным, высокомерным человеком с мерзким характером. Бирон «представителен собой, но взгляд у него отталкивающий», – писала о нем обычно добродушная супруга английского посла леди Рондо. «Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий», – отзывался о нем полковник русской армии Кристоф-Герман Манштейн. Очень плохо, когда такому человеку достается фактически неограниченная власть. Именно из-за него время правления Анны вошло в историю как «бироновщина».

Этот термин придумали историки – современники его не употребляли. Подразумеваются под ним действия Канцелярии тайных розыскных дел, учрежденной еще Петром Первым для проведения следствия по делу царевича Алексея. Во времена Анны Иоанновны Тайная канцелярия орудовала особенно жестоко – с тех пор как императрица Анна вступила на престол, было отослано в Сибирь и на русский Север не менее 20 тысяч человек. В числе их было 5 тысяч [14], местопребывание которых осталось навсегда неизвестным.

Никто не смел слова сказать, не рискуя попасть под арест. В ход пустили такого рода маневр: разболтавшегося человека в минуту, как он считал себя вне всякой опасности, схватывали замаскированные люди, сажали в крытую повозку и увозили самые отдаленные области России. Одним из таких уголков была Архангелогородская губерния.

Побег

Ломоносов мечтал поступить в хорошее учебное заведение, где можно было бы получить качественное образование. Наиболее значимым центром просвещения в тех краях был Николо-Корельский монастырь, известный с начала XV века.

В 1714 году там была открыта школа, в которую принимали не только послушников и монахов, но даже детей крестьян и ремесленников. Библиотека Николо-Корельского монастыря считалась одной из богатейших среди северных монастырей. Она содержала не только религиозную, но и научную литературу: книги по истории, географии, физике, астрономии.

К сожалению, неизвестно, учился ли в той школе юный Ломоносов: никаких документов об этом не сохранилось. По некоторым утверждениям, в 1730 году он некоторое время жил в монастыре, а потом именно с монастырским обозом покинул родину. Да и то, что в Москву он прибыл уже некоторым образом подготовленным к учебе в лучшем учебном заведении страны, доказывает, что монастырской библиотекой он пользовался.

Однако родной отец юноши считал сыновьи мечты блажью, да и, наглядевшись на ссыльных, вовсе не желал, чтобы его единственный наследник переселялся в столицу или в не менее «опасную» Москву. Желая, чтобы сын остепенился, Василий Дорофеевич решил его женить. Даже и невесту подобрал хорошую – дочь «неподлого человека» [15]!

Но Михайло вовсе не стремился к женитьбе! Он не желал оставаться крестьянином и решился на отчаянный шаг: притворился больным, дабы отстрочить свадьбу, а сам стал готовить побег из дома. К счастью, нашлись односельчане, понимавшие, что у подростка незаурядный талант. Да и подсобил он своей грамотностью многим, так что доброжелатели сыскались. Деньги у юноши водились: он заработал их, переписывая церковные книги и составляя документы для неграмотных. Сосед – Иван Банев – помог выправить надлежащий документ. Сохранилась запись в регистрационной книге Холмогорской воеводской канцелярии: «1730 года, декабря 7 дня отпущен Михайло Васильев сын Ломоносов к Москве и к морю до сентября месяца предбудущего 731 года, а порукой по нем в платеже подушных денег Иван Банев расписался…»

Другой сосед – Фома Шубный [16]– одолжил ему три рубля денег и подарил беглецу «китаечное полукафтанье», то есть недлинный и неширокий, но нарядный кафтан из дорогой шелковой ткани, привезенной из Китая.

И вот морозной декабрьской ночью, прихватив с собой книги и кой-какую одежду, Михайло с рыбным обозом, отправлявшимся в Москву, покинул родные края. Открыто уйти он не мог – отец бы не позволил. Потому бежал он из дома ночью, когда обоз уже отъехал на значительное расстояние, и нагнал его лишь на третий день. После долгих уговоров ему разрешили остаться.

Путь занял три недели. Денег не хватило, и юноше пришлось продать щегольское полукафтанье, но с книгами он не расстался.

Сам Ломоносов, описывая этот свой поступок, недвусмысленно говорил, что ударился в бега. Но, очевидно, Михаил Васильевич имел в виду именно бегство от семьи, а не нарушение закона. Он был лично свободным, совершеннолетним и, выправив необходимые документы, имел полное право покинуть родную деревню по крайней мере на тот срок, на который был выписан паспорт – то есть на один год.

Глава вторая

Москва

Неизв. автор. Портрет Михаила Ломоносова. Начало XIX века

Славяно-греко-латинская академия. ХХ век

Д.С. Лафон. Вид Старой (Красной) площади. XIX век

Обучение в Славяно-греко-латинской академии. Гравюра. XVIII век

Какой была Москва?

Конечно, Москва поразила Ломоносова. Самым крупным городом, который он видел до сих пор, был Архангельск, состоявший из большого порта, монастыря, гостиного двора, нескольких церквей и острога – то есть укрепленной части. Здесь же было совсем иное дело!

Путь к Москве преграждали заставы, учрежденные Петром Первым. Их функцией было взимание пошлин с торговых людей, приезжавших в город. Уплатил пошлину и рыбный обоз, с которым шел Ломоносов.

Столицей в то время Москва уже не была: Петр перенес столицу в Санкт-Петербург. Но все же это был крупнейший город Российской империи.

В 1730‐е годы Москва представляла собой смешение старого и нового. Единого плана застройки не было, дворцы, дома и церкви чередовались с садами, огородами и пустырями. Слободы, в которых селились ремесленники, перемежались рощами, куда девушки ходили по грибы. Но старинная хаотичная планировка города уже сменялась новой, радиально-кольцевой, придуманной Яковом Брюсом. Согласно этому плану от Кремля двенадцатью лучами расходились основные улицы, поделившие город на сектора, каждому из которых соответствовал свой зодиакальный знак. Козерог – охранял Мещанскую слободу и село Алексеевское; Рыбы – Красное село и Преображенское; Овен – Басманную и Немецкую слободы; Близнецы – Замоскворечье… Брюс предполагал учитывать, какой знак благоприятствует каким ремеслам, и соответственно расселять людей различных профессий.

Кое-где высились дворцы, церкви и усадьбы в стиле строгого петровского или более нарядного нарышкинского барокко. В 1704 году Петр Первый после очередных пожаров запретил строительство в Кремле и Китай-городе деревянных домов. Этот запрет был расширен на Белый и частично на Земляной город после большого пожара в 1712 году. Тогда же государь повелел новые дома ставить по улицам и переулкам по прямой линии, а не в глубине дворов, как это было принято раньше.

В ту пору центром Москвы считался не Кремль, а Лефортово, где некогда Петр выстроил первый роскошный дворец для своего любимца Франца Лефорта. Потом дворец этот расстраивался, расширялся… В царствование Анны Иоанновны был возведен роскошный Анненгоф – великолепный, однако же деревянный дворец на берегу Яузы. К сожалению, дерево недолговечно, и от царствования Анны Иоанновны сохранились лишь руины великолепного некогда парка развлечений, выстроенного по проекту великого Бартоломео Растрелли. Парк этот включал террасу из тесаного камня со спуском к воде, множество клумб, каскад бассейнов с фонтанами, позолоченными статуями и вазами. В центре парка высилась статуя Геркулеса, а от нее к берегу Яузы спускалась белокаменная лестница. Императрица Анна Иоанновна вставала очень рано и уже в восемь часов утра принималась за дела. Утомившись, она гуляла по парку. Любимой ее забавой было стрелять из ружья по уткам, водившимся тут в изобилии и до сих пор еще полностью не изведенным.

Частенько в Лефортово устраивались «машкерады», для которых писали декорации самые видные живописцы того времени. Анна любила шутов, их при ее дворе было немало: карлики, горбуны, люди с какими-то пороками внешности или генетическими отклонениями… Все они должны были болтать без умолку и кривляться, развлекая государыню. Сейчас подобные развлечения кажутся дикостью, но триста лет назад они считались нормой. Эти шуты носились по всему парку, по Лефортовскому дворцу, шумели, гомонили…

Зимой на льду Яузы проводились увеселения с фейерверкам – потешными огнями, за которыми с удовольствием наблюдали все москвичи.

А вот посещение церкви могло шокировать набожного и воспитанного по-старинке Ломоносова: увы, в московских церквах попадались неграмотные священники, которые делали ошибки при чтении псалмов – ну а Михайло-то знал их назубок. А в некоторых церквах вообще можно было услышать тарабарщину: только еще зарождавшееся московское купечество столь высоко ценило свое время, что порой деловые люди нанимали сразу двух или трех священников для чтения псалтыри. Псалтырь делили соответственно на части, и каждый из священнослужителей тарабанил свою часть. И все они говорили одновременно! Таким образом, у купца уходило вдвое или втрое меньше времени, чтобы отстоять богослужение. Можно только представить, какое впечатление подобное произвело на юного Михайло, близкого к старообрядцам.

На русском Севере крепостного права не знали, а вот в Москве действовали рынки крепостных. И Ломоносов мог видеть, как пригожих девиц или крепких мастеровых продают, словно скот.

Увидел молодой Ломоносов и такие страшные вещи, как публичные казни и экзекуции. Совершались они обычно «на Болоте» – то есть на нынешней Болотной площади. Вид справедливого возмездия на преступления должен был служить уроком горожанам. Осужденные на «нещадное» избиение кнутом люди часто умирали либо прямо во время избиения, либо позднее – от ран. «Нещадным» считалось наказание более чем 50 ударами кнута, но умелому мастеру не составляло большого труда забить человека насмерть всего несколькими ударами, а в осьмнадцатом столетии порка часто назначалась без счета, и количество ударов могло дойти до 300 и более.

Славяно-греко-латинская академия

В Москве в то время действовали два высших учебных заведения – Навигацкая школа и Славяно-греко-латинская академия.

Основана академия, именовавшаяся еще и «Греческими» или «Спасскими» школами, была еще в царствование Федора Алексеевича – недолго прожившего старшего брата Петра Первого. Инициаторами ее создания были педагог, просветитель и поэт Симеон Полоцкий (автор столь полюбившейся Ломоносову «Псалтыри») и его ученик Сильвестр Медведев.

За два года до смерти Полоцкий написал сочинение, в котором определялись будущие права академии и содержание обучения. Целью академии должна была стать подготовка образованных людей для государственного и церковного аппаратов. Обучение в академии планировалось бесплатным, а ее ученики должны были получать стипендии.

Спустя два года после смерти Полоцкого его труд, законченный Медведевым, был передан царю Федору Алексеевичу и одобрен им.

Царь и патриарх Иоаким обратились в Константинополь с просьбой прислать в Москву знающих учителей. Откликнулись два монаха, братья Иоанникий и Софроний Лихуды.

В 1686 году для школы было построено каменное трехэтажное здание в Заиконоспасском монастыре [17]. Большие средства на это строительство пожертвовал библиофил и меценат князь Василий Васильевич Голицын, которого Лихуды называли своим заступником, защитником и помощником. Так возникла Славяно-греко-латинская академия, хотя официально этот статус она получила только в 1701 году, по указу Петра Первого.

Преподавали там грамматику, стихосложение, риторику, логику, физику, греческий и латинский языки и культуру. Каникул не было, обучение велось круглый год. Полный курс был рассчитан на 12 лет, конечно, осваивали его далеко не все, многие ученики после первого курса уходили в другие учебные заведения – инженерные, медицинские… При академии действовал самодеятельный театр, где показывали представления, рассказывающие в аллегорической форме о преобразовательной деятельности Петра I и победах русской армии.

Ученики ее были довольно разношерстной компанией. Всего их было 76 человек. Примерно половина были «детьми боярскими», а все остальные – разночинцы либо выпускники еще ранее основанной школы при первой московской типографии.

Курс начинался с подготовительного класса, который назывался «русской школой». Потом ученики переходили в «школу греческого книжнего писания», изучали славянскую и греческую грамматику и латынь, затем приступали к изучению иных предметов, соответствующих высшей ступени обучения, – риторики, диалектики, богословия, физики. В учебный материал были включены труды Аристотеля, Демокрита, Кампанеллы…

Помимо русских, в академии обучались также украинцы, белорусы, выходцы из Речи Посполитой, крещеные татары, литовцы, молдаване, грузины и греки. Ученики старших «классов» учительствовали у младших.

Михаил первоначально думал о поступлении в Навигацкую школу: ее выпускников он встречал в Архангельске и о ней знал больше. Но судьба распорядилась иначе. Поступление Ломоносова в Славяно-греко-латинскую академию обычно объясняют тем, что он встретил знакомого, который отвел его в Заиконоспасский монастырь.

Друг Ломоносова академик Якоб Штелин рассказывал: «В Москве, где у него не было ни души знакомых, спал он первую ночь на возу. Проснувшись на заре, он стал думать о своем положении и с горькими слезами пал на колена, усердно моля бога ниспослать ему помощь и защиту. В то же утро пришел городской дворецкий на рынок закупать рыбы. Он был родом с той же стороны и, разговорившись с Ломоносовым, узнал его. Этот дворецкий просил своего приятеля, монаха из Заиконоспасского монастыря, исходатайствовать у архимандрита для Ломоносова позволения вступить в семинарию».

Еще в начале XVIII века Спасские школы принимали людей «всякого чина и сана»: сын кабального человека, конюха, купца мог соседствовать с сыном церковнослужителя и даже с сыновьями знати. Этим Славяно-греко-латинская академия разительно отличалась от других образовательных учреждений. Однако стипендии у обучающихся были разные: княжеские дети получали в месяц по золотому, а простые – по полтине.

Поэтому Михаил мог рассудить, что шансов поступить именно в Спасскую школу у него больше: там училось много простонародья, а дворяне ту школу не жаловали. Историк Татищев писал, что в академии «много подлости», то есть учатся выходцы из низших сословий. В 1729 году половину учащихся составляли солдатские дети, и это снижало престиж учебного заведения. Власти решили его повысить и примерно за два с половиной года до прихода Ломоносова в Москву запретили принимать в Спасские школы «детей солдатских и крестьянских». Указ Синода от 7 июня 1728 г. предписывал от академии «помещиковых людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных… отрешить и впредь таковых не принимать». В результате этого указа число учеников в академии резко сократилось. Ректор академии жаловался, что духовенство не отдает своих детей в академию, а из других сословий запрещено принимать, из-за чего «число учеников во всей академии зело умалилося и учения распространение пресекается».

Энтузиазм учащихся значительно снижало и то, что полный курс в Славяно-греко-латинской академии был рассчитан на 13 лет. Это в лучшем случае! У некоторых обучение затягивалось лет на двадцать. Оно было разделено на 8 классов, или, как в то время говорили, на 8 «школ», которые включали в себя 4 низших класса: фара, инфирма, грамматика, синтаксима; два средних: пиитика, риторика и логика (на их обучение отводилось 5 лет); два высших: философия и богословие. Преподавание велось круглый год, без каникул.

Хотя Михаил Васильевич не был крепостным и его уход с родной земли не грозил ему никакими страшными последствиями, по новым правилам он не мог претендовать на получение образования. Пришлось соврать! Ломоносов заверил администрацию московской Славяно-греко-латинской академии, что он «города Холмогор дворянский сын». Архимандрит Заиконоспасского монастыря Герман Копцевич, знаток философии, преподаватель богословия и ректор Славяно-греко-латинской академии, беседуя с молодым человеком, поверил ему. Очевидно, настоятелю не пришло в голову, что столь развитый ум и грамотная речь могли быть у простого крестьянина. А может быть, настоятель был в душе не согласен с указом 1728 года и решил не стоять на пути у стремящегося к знаниям провинциала.

Так Ломоносова зачислили в первый класс. Было это 15 января 1731 года. Очень скоро архимандрит Герман имел возможность убедиться в своей ошибке. Уже в мае того же года интригами завистников он был снят с должности ректора академии и рукоположен в должность архиепископа Архангелогородского и Холмогорского. Белокаменную Москву ему пришлось променять на суровый северный край. В тех местах он и провел последние пять лет жизни, хорошо узнав, что никаких дворян Ломоносовых нет и в помине. Скорее всего, ему и рассказали историю о беглом сыне крестьянина Василия Дорофеевича. Но разоблачать обман Копцевич не стал, наверное, пожалел талантливого студента.

В дальнейшем, в годы обучения Ломоносова, ректоры академии не раз менялись. Все они, согласно правилам, были людьми достаточно хорошо известными, «не вельми свирепыми и не меланхоликами».

С 2 мая 1731 г. по 16 августа 1732 г. эту должность исправлял Софроний Мегалевич – учитель риторики, префект, наставник богословия. С 30 августа 1732 г. по 12 декабря 1733 г. – Феофилакт Журавский, о котором известно мало; а с 12 декабря 1733 г. – епископ Стефан Калиновский – даровитый педагог, талантливый и искусный проповедник своего времени. Большая часть ректоров и преподавателей академии получила образование в Киевской духовной академии.

История сохранила имена и преподавателей Славяно-греко-латинской академии. За латинскую азбуку Ломоносова посадил иеромонах Модест Ипполитович, а одолев оную, юноша посещал латинский грамматический класс Германа Канашевича. Синтаксис преподавал ему белец Тарасий Постников, а в российской и латинской поэзии наставлял иеромонах Феофилакт Кветницкий. Ломоносов слушал риторику у иеромонаха Порфирия Крайского, который после того заступил на место ректора училища.

Епископ Белгородский и Обоянский Порфирий (в миру Петр Николаевич Крайский) сам был выпускником Спасских школ. Он окончил полный курс как раз за год до того, как в школы поступил Ломоносов. Преподавать он начал еще будучи студентом.

Прославился он тем, что составлял для учащихся особые диеты для улучшения памяти, но неизвестно, мог ли Ломоносов позволить себе такие изыски: с деньгами у него было туго. Однако курс риторики ему понравился: он собственноручно переписал весь учебник.

Читали в академии лекции ученики иеромонаха Феофилакта Лопатинского – Стефан Прибылович и Гедеон Вишневский. Их учитель – выпускник Киево‐Могилянской академии, знаток древней и средневековой философии – был ярым противником влиятельного сподвижника Петра Первого Феофана Прокоповича, конфликт с которым привел его даже к тюремному заключению, подорвавшему его здоровье.

Обучение

Ломоносову на момент поступления в Спасские школы исполнилось уже 19 лет, а его сокурсникам – всего лишь по 15–16. Конечно, над ним смеялись! И насмешников было много: в год его поступления в академии было 236 студентов.

Друзей в Спасских школах Ломоносов не приобрел. По всей видимости, он был малообщителен, а в ответ на насмешки мог дать и зуботычину. Вспыльчивость, манера в гневе переходить к рукоприкладству – эти черты сохранялись у него всю жизнь.

Все свое время Михайло посвящал учебе: ему нужно было наверстывать упущенное время. Он знал: через год срок действия его паспорта истечет, и за это время нужно как можно лучше себя зарекомендовать, чтобы академическое начальство документ ему продлило.

В середине января 1731 года Ломоносов был зачислен в первый низший класс, который назывался «фара», и начал изучать латинский язык у преподавателя Ивана Лещинского. В те годы латынь была принятым повсеместно языком науки, и без нее было не обойтись. К весне юноша окончил курс «фары» и в начале лета сдал экзамен за второй нижний класс – «инфиму». Он сдал этот экзамен настолько хорошо, что в середине месяца был переведен сразу в третий нижний класс академии – «грамматику», где продолжал изучать грамматические правила латинского языка и закончил изучение славянской грамматики; получил основные знания по географии, истории, арифметике и катехизису. В этом классе занятия вели вначале Постников, а затем Лещинский. Через два года он уже настолько овладел латынью, что в состоянии был сочинять небольшие стихотворения. Впоследствии он демонстрировал блестящее знание латыни: читал на этом языке лекции и писал научные статьи.

Уже к концу года Михайло освоил курс «грамматики», и его перевели в четвертый нижний класс академии – «синтаксиму», где он окончательно отполировал знание латыни, освоил арифметику, географию с историей и краткий курс катехизиса [18]. Преподавателем этого класса был Тарас Постников, ставший впоследствии директором Синодальной типографии. Летом следующего, 1732 года Ломоносова уже перевели уже в средний класс «пиитику», где изучали латинскую и русскую поэзию. Учителем этого класса был Феофилакт Кветницкий.

В среднем классе Ломоносов взялся еще и за греческий язык, а в свободные часы, вместо того чтобы, как другие ученики, проводить их «в резвости», рылся в монастырской библиотеке, куда в то самое время было передано 385 книг из собрания покойного епископа Гавриила Бужинского – писателя и переводчика. К тому же студенты «испрашивали позволения пользоваться книгами синодальной и типографской библиотек».

Слухи о необычайно усердном и невероятно талантливом молодом человеке дошли до начальства. Хотя паспорт его истек и на родине он теперь значился «в бегах», исключать его из академии и возвращать в Холмогоры никто не собирался.

Между Холмогорами и Москвой

А дома у Ломоносовых было совсем невесело!

Третья жена Василия Дорофеевича долго не прожила и умерла, как и прежние. Есть упоминания, что она оставила мужу дочь, родившуюся в 1732 году.

Отец долгое время почитал Михайло пропавшим без вести – пока обоз из Москвы не вернулся в Холмогоры и не рассказали Василию Дорофеевичу, где его сын. Радости это известие Ломоносову не принесло: он почитал себя лишившимся единственного наследника и с тех пор только и думал о том, как вернуть сына обратно. Тем более что за него приходилось платить подушную подать – 1 рубль 20 копеек в год. И так продолжалось целых шестнадцать лет.

Бегство наследника означало, что все богатое семейное достояние будет поделено между разнообразными родственниками или отойдет к будущему зятю. Конечно, это печалило хозяйственного и домовитого Василия Дорофеевича. Сам он писать сыну не мог – грамотой не владел. Но не раз обращался к отправляющимся в Москву соседям с просьбой передать сыну весточку: он обещал ему полное прощение за самовольную отлучку, прельщая его разнообразными благами и посулами выгодной женитьбы.

Архангелогородцы, наведываясь в Первопрестольную, дивились тому, что парень, вместо того чтобы остепениться и зажить своим домом, перебивается с хлеба на квас и учит какую-то неведомую латынь. Однажды состоятельный односельчанин Федор Пятухин, приехавший в Москву по торговым делам, увидев, в какой нужде живет сын его соседа, одолжил Михайло семь рублей. По тем временам это была сумма немалая!

Вот как описывал Ломоносов свое тогдашнее душевное состояние многие годы спустя: «С одной стороны, отец, никогда детей кроме меня не имея, говорил, что я, будучи один, его оставил, оставил все довольство (по тамошнему состоянию), которое он для меня кровавым потом нажил и которое после его смерти чужие расхитят. С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и другие нужды… С одной стороны, пишут, что, зная моего отца достатки, хорошие тамошние люди дочерей своих за меня выдадут, которые и в мою там бытность предлагали; с другой стороны, школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: смотри-де, какой болван лет в двадцать пришел латине учиться!» [19]

Нельзя сказать, что перспектива жить своим домом с молодой красивой женой не прельщала Ломоносова. Конечно, здорового красивого парня привлекали женщины, ему хотелось и самому одеться получше, и покрасоваться перед окружающими… Да и кругом было много соблазнов! Но приходилось себя сдерживать. Чтобы свести концы с концами, приходилось Михайло и подрабатывать: рубить дрова, носить тяжести, а порой и читать псалмы над небогатыми покойниками, семьи которых не могли себе позволить нанять для этой цели церковнослужителя. Ломоносов писал: «Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодоленную силу имели».

Конечно, соблазнов в Москве было много!

В то время это был город контрастов: роскошь и нищета, благолепие и криминал – все было перемешано. Славяно-греко-латинская академия располагалась совсем близко к Кремлю, но с другой стороны ее окружали районы вовсе не благополучные.

Бок о бок с Кремлем, там, где ныне Манежная площадь, шумел грязный Толкучий рынок, где сновали продавцы всевозможной ароматной снеди, девушки с букетами полевых цветок или лукошками земляники, и тут же рядом – перекупщики краденого, старьевщики… По другую сторону от Кремля располагались Торговые ряды, а за ними – вонючее Зарядье, некогда процветавший купеческий район. Пришел он в упадок из-за прихотей Петра Великого: по приказу царя были сооружены земляные бастионы, перекрывшие стоки воды в Москва-реку. К тому же в Зарядье располагалась та часть торга, где продавали скот и птицу, и из-за их помета в воздухе стоял смрад, доходивший и до Заиконоспасского монастыря.

Процветал в Москве и криминал. Шайки воров безжалостно обчищали зазевавшихся прохожих, а ночью так и вовсе опасно было на улицу выходить – не только ограбят, но и зарежут. Собирались разбойники под Каменным мостом, иначе называвшимся Всесвятским – у устья Неглинки. Там они делили награбленное, там решали свои воровские дела. От того места до Спасских школ – пешком полчаса.

И в таком вот окружении на Красной площади действовал публичный театр для людей низкого звания – «Комедийная храмина». Там выступала немецкая труппа, ставившая переводы пьес Мольера, Кальдерона и других знаменитых европейских драматургов. Драму обыкновенно разделяли на 12 действий, которые делились на несколько явлений или сцен. В антрактах представляли шутовские интермедии, в которых не скупились на пощечины и палочные удары. Из-за этих вставок пьесы растягивались очень надолго. Одна пьеса могла идти целую неделю. Если заводилась у молодого Михаила лишняя копеечка – мог и он позволить себе полюбоваться театральным действием.

А в праздники на Красной площади ставилось множество ларьков и палаток, где и угощение продавали, и народ веселили. Особенно популярны были кукольные представления с участием незадачливого Петрушки.

В такие дни москвичи, одевшись получше и почище, выходили на прогулку. А знатные люди, разряженные сверх меры, проезжали по Красной площади в каретах. Это был своеобразный показ мод: собравшийся народ открыто обсуждал, кто как одет и причесан, какие на ком украшения, у кого выезд богаче и рысаки лучше.

Манера одеваться москвичей сильно отличалась от северной. Там сохранялись в значительной степени еще старые русские моды, а москвичи и москвички предпочитали одеваться по-новому: красавицы наряжались в декольтированные платья с круглым кринолином. Женские станы теперь плотно перехватывали жесткие корсеты, получившие в России название «шнурование». Шнурование не позволяло даме сутулиться и делало талию тонкой. Облик придворных щеголих завершали пудреные прически. Порой это свои волосы, но чаще – парики из волос, купленных у крестьянок. И мужчины, и женщины в то время густо румянились и сурьмили брови. Пользовались духами: в ходу были гулявая, то есть розовая вода – женственный аромат, зорная вода – на листьях горьковатого любистока, острый, мужской аромат и мятная настойка, по другому называемая «холодец».

Платья знатных особ отличались необыкновенной роскошью. Их расшивали золотой и серебряной нитью, украшали кружевом и даже драгоценными камнями. Антиох Кантемир как-то заметил, что иной «щеголь деревню взденет на себя целу». Роскошь и мотовство многих приводили к разорению.

Конечно, студенты Спасских школ вместе с толпой любовались праздничными выездами, смеялись над приключениями Петрушки, покупали у лотошников пирожки и спелые яблоки. Много в той толпе было и доступных женщин, которые не могли не привлечь внимание молодого здорового мужчины. Но Ломоносов не оставил нам никаких воспоминаний о своей личной жизни в то время. Надо помнить, что в юности на формирование его характера значительное влияние оказали старообрядцы, для которых любые сексуальные отношения вне брака являлись смертным грехом. Так что можно предположить, что молодой человек либо держал в строгой тайне все свои связи, либо подавлял в себе плотские желания, отдавая все силы учению.

Обман раскрыт

Однако, несмотря на прилежание и успехи, в какой-то момент карьера Ломоносова чуть было не рухнула! В конце лета 1734 года обман насчет его происхождения раскрылся. Причем виноват Ломоносов был сам.

В то время студенты Спасских школ часто отправлялись в путешествия в составе экспедиций и миссий. В 1725 году трое учеников академии отправились с миссией в Пекин, когда посланником в Китай был назначен граф Савва Владиславич Рагузинский. В 1733 году была открыта Камчатская миссия, куда поехали иеромонах Заиконоспасского монастыря Александр и 12 студентов Спасских школ. Ломоносов мечтал о путешествиях, мечтал увидеть мир. Поэтому, когда известный картограф Иван Кириллов собирался в экспедицию в киргиз-кайсацкие степи, Ломоносов решил снова исказить свою биографию, чтобы быть рукоположенным в священнический сан и в этом качестве войти в состав экспедиции. Он показал под присягой, что «отец у него города Холмогорах церкви Введения пресвятыя богородицы поп Василий Дорофеев». Но при проверке выяснилось, что священника с таким именем не существует. И тогда уже Ломоносову был учинен строгий допрос, на котором он повинился и рассказал правду: что по рождению он сын черносошного [20]крестьянина. Казалось, над талантливым молодым человеком нависла беда. Наказание грозило быть очень строгим и даже жестоким: он присвоил себе дворянство, врал, незаконно получал стипендию… тут одним исключением из академии не отделаешься, можно было и под кнут пойти.

Возможно, по этому поводу он написал невеселые шуточные стихи-аллегорию о несбывшихся надеждах:

Услышали мухи

Медовые ду́хи [21],

Прилетевши сели,

В радости запели.

Егда стали ясти,

Попали в напасти,

Увязли-бо ноги.

Ах, плачут убоги:

Меду полизали,

А сами пропали.

Но произошло почти что чудо: никакого наказания не последовало. За Ломоносова вступился престарелый Феофан Прокопович, соратник самого Петра Великого, и молодой человек продолжил обучение.

А на листе с горько-шутливыми стихами учитель поэтики, сам великолепный переводчик Федор Кветницкий написал: «Pulchre», то есть «Прекрасно».

Легенда

И вот тут возникла легенда, которая до сих пор бытует в исторической литературе. Мол, на самом деле Ломоносов – никакой не крестьянский сын, а внебрачный отпрыск Петра Первого.

Шептались, что на смертном одре Петр поведал Феофану Прокоповичу, что есть у него внебрачный сын, рожденный девушкой из села Холмогоры. Невероятная гипотеза! Но нашлось и объяснение, как царь мог встретиться с простой северной крестьянкой. Мол, Елена Ивановна Сивкова в 1711 году прислуживала при старообрядческом обозе, привезшем рыбу в местечко Усть-Тосно, недалеко от Петербурга. Девица она была красотой и статью не обделенная, вот и решили старообрядцы подсунуть ее царю в обмен «на дружбу и заступничество».

Нашлись даже сведения, что Петр I действительно встречался в феврале 1711 года в местечке Усть-Тосно с Федором Бажениным и обозом с российского Севера, а в числе «обозников» значились некая Елена Сивкова и Лука Ломоносов. После возвращения из Петербурга староста Лука дескать срочно выдал Елену замуж за своего родственника Василия Ломоносова. После этого на имя старосты якобы стала поступать помощь из государевой казны. Когда же Елена умерла, архиерейская служба отправила в Николо-Корельский монастырь, в котором учился Михайло, паспорт на имя Михайлы Васильевича Ломоносова, с тем чтобы обоз, который регулярно ходил из монастыря в Москву, забрал сего отрока и привез в Первопрестольную. По этой версии именно по протекции на самом высоком уровне и поступил никому не известный юноша в школу Заиконоспасского монастыря на казенный кошт. И именно поэтому доведавшегося до правды настоятеля Германа Копцевича внезапно отправили из Москвы в провинцию. Чтоб не разгласил чего лишнего.

Дальнейшие события эту легенду укрепили: Прокопович приказал перевезти в Петербургскую академию 12 лучших студентов, и Ломоносов был в их числе.

Тайна его рождения скрывалась тщательно: опасались, что могут порешить царева отпрыска. Времена-то были неспокойные. Потому Прокопович перед смертью добился того, чтобы Ломоносов оказался включен в число тех, кого академия отправила учиться за границу.

Адептов у этой легенды нашлось изрядно. Усматривают значительное сходство между портретами Петра Первого и Ломоносова. Находят схожесть и в их характерах (оба были вспыльчивы), и в их сложении: при высоком росте и большой физической силе у обоих были небольшие ступни и кисти рук. Даже то, что выйдя из себя Михаил Васильевич мог огреть тростью собрата-академика, напоминало повадки Петра Первого.

Однако, повторимся: это – всего лишь легенда. Никаких веских подтверждений она не имеет.

Глава третья

В поисках знаний

Киево-Могилянская академия

Кристиан-Альберт Вортман. Портрет Михаила Ломоносова. 1757

Неизв. автор. Портрет архиепископа Феофана Прокоповича. Середина XVIII века

Неизв. автор. Дом Михаила Ломоносова на реке Мойке в Санкт-Петербурге. XIX век

Переезд в Киев

Славяно-греко-латинская академия к 1730‐м годам стала именно духовным, религиозным образовательным учреждением. Ученики набирались в основном из духовного сословия, из дворян и разночинцев, иногда даже в принудительном порядке. В их числе могли оказаться священники, дьяконы и монахи. Среди предметов на первом месте стояло богословие, затем – философия по Аристотелю, и уже потом – физика, метафизика, психология, риторика, метеорология. Студенты старших классов академии уже были достаточно подкованы, чтобы проповедовать в церквах. Они также в 1712–1747 годах принимали участие в исправлении Библии в ее славянском переводе.

Но, давая широкое гуманитарное образование, академия не могла дать Ломоносову глубокие знания естественных наук – физики и химии.

Отчасти этот недостаток восполняла практика: в Москве в Лефортово действовал госпиталь голландца Николая Бидлоо, выпускника Лейденского университета. При госпитале работала первая в России госпитальная медико-хирургическая школа, готовившая лекарей для армии и флота. Многие из учеников Спасских школ, разочаровавшись в отвлеченной философии и стремясь к практической работе, просто сбегали из монастыря и шли работать в Московский госпиталь. Это было несложно, так как у ректора академии следить за беглецами не хватало возможности и времени, а наставнику госпиталя доктору Бидлоо необходимы были знатоки латинского языка. Процесс «общения» с госпиталем особенно активно протекал как раз в то время, когда там учился Ломоносов. Кто знает, если бы не приглашение в Петербург, возможно, так бы поступил и Михайло, ведь он не был удовлетворен программой обучения.

В Заиконоспасском монастыре было много летописей и богословских книг, были труды античных философов, но очень мало попадалось книг физических и математических. Когда Михайло обращался с вопросами к учителям, те направляли его в свою альма-матер – Киево‐Могилянскую академию.

Киевская духовная академия возникла в первой половине XVII века, когда Киев еще находился под властью Речи Посполитой. Основателем ее считается митрополит Петр Могила, преобразовавший Киево‐братские Богоявленские школы в Православную академию. Выпускниками этой академии были люди знаменитые: митрополит Димитрий Ростовский, философ Григорий Сковорода, философ и поэт митрополит Стефан Яворский, гетманы Юрий Хмельницкий, Петр Дорошенко… К началу XVIII века количество учащихся достигло рекордного числа – две тысячи человек.

И вот Ломоносов обратился к архимандриту с просьбою, чтобы его отпустили на год в Киево‐Могилянскую академию. Наверняка он идеализировал это учебное заведение, будучи наслышан о тех временах, когда там преподавали Феофан Прокопович – сподвижник Петра Великого, и Стефан Яворский, перебравшийся в Москву и реформировавший Славяно-греко-латинскую академию.

Архимандрит ответил на эту просьбу согласием и даже выдал способному ученику деньги на проезд. А вот далее мнения исследователей биографии Ломоносова расходятся. Одни пишут, что молодой человек нескольких месяцев слушал философские лекции Иеронима Миткевича, а также лекции по математике и физике. Другие же подвергают сомнению сам факт появления его в Киево‐Могилянской академии.

К 1730‐м годам внутри Киевской академии возник конфликт между богословским и естественнонаучным направлением в преподавании. Причем богословие взяло верх, а значит, ничего нового Ломоносов узнать не мог, ведь он уже прочел достаточное количество церковных книг и на своей малой родине, и потом в Заиконоспасском монастыре. Разочаровали его и устаревшие схоластические методы преподавания, бесконечные словопрения – богословские диспуты. К тому же в Киеве было сильно польское влияние. Для прожившего три года в Москве Ломоносова поляки были врагами: чуть более ста лет прошло с тех пор, как князь Пожарский и гражданин Минин изгнали их из Кремля. Поэтому Ломоносов в Киеве не прижился, предпочел вернуться в Москву и как раз успел вовремя, чтобы полюбоваться крупным инженерным достижением: в 1735 году мастером Иваном Моториным был отлит огромный Царь-колокол. В разгар работ мастер умер, и работу довел до конца его сын Михаил.

Вес колокола достигал двухсот тонн, а высота – более шести метров. После отливки выяснилось, что достать колокол из ямы проблематично: слишком он тяжелым вышел. Москвичи ходили любоваться на невиданной величины колокол да судачили: как такую махину поднять? Наверняка среди зевак был и молодой Ломоносов, может, даже и прикидывал – как поднять колокол, да только знания его в математике и механике были еще недостаточны.

Ну а тем временем императрица распорядилась нанести на колокол декоративные украшения и надписи. Работы продлились долго! А в 1737 году – уже после отъезда Ломоносова в Петербург – в праздник Троицы случился большой пожар, так и получивший название Троицкого. Тот пожар настолько раскалил колокол, что когда на него плеснули водой, чтобы охладить, он треснул. Отвалился кусок примерно два метра в высоту.

Переезд в Санкт-Петербург

В конце 1735 года в жизни Ломоносова произошло знаменательное событие, определившее всю его дальнейшую карьеру: он был отобран в числе 12 учеников для определения в Санкт-Петербургскую Императорскую Академию наук для дальнейшей учебы.

Учреждение Российской академии наук в 1725 году явилось самым значимым событием недолгого правления Екатерины Первой. Однако вся подготовка этого грандиозного проекта была проведена еще самим Петром Великим.

Программа Российской академии была продиктована потребностями быстро развивающейся страны. В отличие от иностранных академий, которые в основном подводили итоги научной работы, в России научная работа велась в стенах самой академии по трем направлениям: математическому, физическому и гуманитарному. Занятия проходили в Географическом департаменте, в Библиотеке, в Кунсткамере, в Физическом кабинете, Астрономической обсерватории, Химической лаборатории, Анатомическом театре, Ботаническом саду. При академии были типография, книжная лавка, библиотека, богатые коллекции и лаборатории для исследований. Библиотека в определенные часы была открыта для любого жителя Петербурга. Высшим научным органом являлось Академическое собрание, или Конференция.

Первыми русскими академиками стали специально приглашенные из-за границы иностранные ученые: Даниил Бернулли, Леонард Эйлер и другие.

Академики обязаны были читать лекции для студентов – лучших учеников других учебных заведений: Навигацкой школы, Шляхетского корпуса, Славяно-греко-латинской академии… И вот теперь из Москвы отправились в столицу из богословского класса Василий Лебедев, Яков Виноградов, Яков Несмеянов; из философии Михаил Ломоносов, Александр Чадов, Дмитрий Виноградов, Иван Голубцев; из риторики Прокопий Шишкарев, Семен Старков; из пиитики Алексей Барсов, Михаил Коврин, Никита Попов. Сопровождать студентов в поездке из Москвы в Петербург назначили отставного прапорщика Василия Попова. Дорога заняла десять дней – в том веке скорости были иными. В середине января Михаил Ломоносов был зачислен студентом в Академический университет. Первые 2,5 месяца ученики жили в самом здании Академии наук, а во второй половине марта для них были наняты палаты на «общем монастырском дворе», принадлежавшем новгородской епархии. Здание располагалось неподалеку, на Васильевском острове, «от Большой Невы реки на левой стороне».

Петербург

И четверти века не прошло с того года, как в новый город была перенесена столица. О невиданном деянии – основании целого города на пустынном берегу, среди болот – ходили легенды. Вот одна из них: Петербург строил Петр Великий, Царь-богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города – пучина его проглотила. Петр-богатырь строит второй дом – та же судьба. Петр не унывает, он строит третий дом – и третий дом съедает злая пучина. Тогда царь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в глазах его загорелись злые огоньки. Долго думал Петр и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел.

Наверняка что-то подобное рассказывали и Ломоносову. С каким чувством он слушал эти сказки? Восторгался деянием первого российского императора или посмеивался над наивностью небылиц? Да только не мог 24‐летний студент не понимать, сколь сложные инженерные задачи пришлось решить строителям, прежде чем возникла новая российская столица.

Петербург во времена Ломоносова был совсем не таким, каким мы привыкли его видеть. Говорили об этом городе: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, с четвертой – ох! А порой и вообще желали новой столице провалиться на дно морское.

Не было тогда еще знаменитого Зимнего дворца, не было Казанского и Исаакиевского соборов, не было и Медного всадника. На месте Исаакиевского собора стояла лишь скромная церковь, ближе к заливу располагалась Английская набережная, где жили английские купцы.

Каменное строительство в городе начнется лишь несколько лет позже, ну а пока большинство зданий деревянные, нет еще знаменитых набережных – у Невы, у Мойки и других рек топкие, поросшие осокой и кустарником берега.

«Что касается Петербурга, то он живописно расположен на прекрасной реке, называемой Невой… Город стоит на трех островах. На одном расположено Адмиралтейство, которое и дает острову название; здесь же находятся летний и зимний дворцы. Второй остров называется Петербургским, на нем расположены крепость и прекрасная церковь, где покоится тело… Петра Первого, его последней императрицы – Екатерины и нескольких его детей. Третий остров называется Васильевским, на нем расположены биржа, рынок, судебное и торговое управления (называемые здесь коллегиями) и другие общественные здания. Предполагалось, что здесь будут жить купцы; но хотя дома и улицы очень красивы, они по большей части не заселены, поэтому Адмиралтейский остров по населению значительно превосходит другие. Зимний дворец маленький, выстроен вокруг двора, вовсе не красив, в нем много маленьких комнат, плохо приспособленных, и ничего примечательного ни в архитектуре, ни в обстановке, ни в живописи. Летний дворец еще меньше и во всех отношениях посредственный, за исключением садов, которые милы (а для этой страны – прекрасны), в них много тени и воды», – описывала его в 1727 году леди Рондо.

Каменными тогда были лишь дворец Петра Первого в Летнем саду, куда более роскошный дворец Меншикова, Адмиралтейство, Кунсткамера… И еще несколько церквей. Каменным было и здание Двенадцати коллегий, выстроенное под прямым углом к набережной Невы. Перед коллегиями в те времена располагалась обширная площадь – Коллежская [22]. О том, почему здание выстроено так странно, сложена легенда. Наверняка ее пересказывали и Ломоносову. Мол, Петр I поручил Меншикову строительство здания Двенадцати коллегий вдоль набережной Невы. Оно должно было стать продолжением Кунсткамеры. А в награду Петр разрешал Меншикову использовать под свой дворец всю землю, что останется западнее новой постройки. Меншиков якобы рассудил, что если поставить дом лицом к Неве, то земли ему достанется совсем мало. И решил он поставить здание не вдоль, а перпендикулярно набережной. Свой же дворец он отделал на славу, выстроив самый большой и самый богатый дом в Санкт-Петербурге и окружив его парком.

Но затем последовала расплата. Вернувшись из поездки, Петр пришел в ярость. Таская Меншикова за шиворот вдоль всего здания, он останавливался у каждой Коллегии и бил его своей знаменитой дубинкой.

Однако ко времени приезда Ломоносова в Петербург светлейший князь уже несколько лет как сгинул в ссылке в Березове. В роскошном дворце некогда всесильного Меншикова в тридцатые годы располагался Сухопутный шляхетский корпус – учебное заведение для детей дворян, созданное по Указу Анны Иоанновны и при участии известного фельдмаршала Миниха. По тем временам корпус мог считаться крупным учебным заведением: обучалось там около двухсот человек. Возраст кадетов был самый разный: от 12 до 20 лет. Поступить туда у Ломоносова не было шансов. Зато он наверняка любовался на фасад этого здания, изукрашенный скульптурами, пилястрами и фронтонами с позолоченными коронами, с большим балконом над парадным входом – для оркестра, чтоб приветствовать гостей. Наверняка Ломоносов размышлял о судьбе государева любимца – человека, в отрочестве торговавшего на площади блинами, а в зрелом возрасте управлявшего огромной империей.

Не мог не поразить молодого Ломоносова Васильевский остров – Гостиный двор и Биржа. Хотя все это имело совершенно иной вид, нежели теперь. Не было еще привычного нам здания Биржи и ростральных колонн. Очень много пустого пространства. К берегу подходили лодки и небольшие корабли с неглубокой осадкой: те, которым нужна глубокая вода, не могли зайти дальше Кронштадта. Портовые постройки большей частью были деревянными – это таможенные службы. Совсем недавно по повелению императрицы Анны Иоанновны перенесли их сюда с Городского острова.

К коммерции в Петербурге, как и в Архангельске, относились с уважением: «Коммерция есть способ, чрез который деньги в государстве получаются и многие тысячи человек содержатся, которые без того хлеба иметь не могли бы», – рассуждал экономист середины осьмнадцатого века.

Чем там только не торговали! И съестными припасами, и тканями, и мехами, и всевозможными изделиями… Пуд ржаной муки стоил 5,5 копейки; пшеничной ручной лучшей муки – 30 копеек. Стоимость окорока свиного – 40 копеек за пуд. А вот богатая ливрея с золотым галуном стоила аж 70 рублей! Шляпа – 2 рубля.

В амбарах, или кладовых Гостиного двора в изобилии были представлены льняные, холщовые и камчатные ткани – не только заграничного, но и отечественного производства. Это при дворе предпочитали парижскую и берлинскую работу, а люд попроще с удовольствием покупал более дешевое – местное. Торговали тут и стеклянными изделиями и зеркалами – все российского производства. Без знания химии хорошее зеркало не изготовить!

Мог подивиться Ломоносов и на предметы роскоши, привозимые из-за границы: шляпы, перчатки, платки, чулки, шелковые ленты, кружева. Заинтересовали молодого человека и механические английские часы, которые особым спросом не пользовались: мало кто умел починить часы, если они сломаются. Позже Ломоносов изучит их механику и сам будет конструировать усовершенствованные хронометры.

И если молодой Ломоносов не мог позволить себе ни камзол с галунами, ни английские часы, то уж совершенно точно он любовался представлениями уличных кукольных театров, точно таких же, как и в Москве, и наблюдал за тем, как спускают на воду новые корабли – почти как в Архангельске.

Верфи в Петербурге тоже были заложены еще самим Петром Первым – но позже, нежели на родине Ломоносова. В 1712 году здесь сошла на воду 54‐пушечная «Полтава» – первый российский линейный корабль. Тут была построена и испытана первая подводная лодка – «потаенное судно» крестьянина Ефима Никонова. Но то была диковинка, обыкновенно же тут строились небольшие суда – галеры, буера, бригантины и шнявы.

Ломоносов не раз наблюдал за тем, как корабль, назначенный к спуску, стоял прикрепленный большими железными балками к полозьям, намазанным жиром. Как потом он съезжал на воду, когда отнимали поперечные балки, держащие его с обеих сторон на штапеле. Поначалу корабль шел медленно, а потом прибавлял скорость и слетал в воду как стрела. Полозья при этом ломались вдребезги.

Академия наук

К сожалению, в годы царствования Анны Иоанновны Академия переживала упадок. Основным занятием большинства академиков было составление гороскопов (в них тогда верили непреложно), изготовление фейерверков (довольно скудной цветовой гаммы) и интриги. Причем порой их конфликты переходили в самые настоящие драки – прямо в стенах Академии.

Академия называлась Российской и Императорской, но руководили ею немцы. Приглашенные из-за границы ученые, хоть и должны были распространять ученость среди русских, этого не делали, а напротив, всеми силами стремились сохранить и охранить свои позиции.

Высшей инстанцией в Академии была Конференция – общее собрание. Ее заседания проходили по понедельникам и пятницам. Президент Академии наук должен был осуществлять общее руководство и быть арбитром в многочисленных спорах между академиками. Первым президентом стал Лаврентий Блюментрост, который довольно быстро отошел от своих обязанностей. Активно он работал только первые два года, а после переложил все бремя административных работ на Иоганна-Даниэля Шумахера, которого русские называли Иваном Даниловичем. То был эльзасский немец, приехавший в Россию в 1714 году по приглашению Петра Первого.

В 1724 году Лаврентий Блюментрост назначил Шумахера секретарем Академии и поручил ему библиотеку и Кунсткамеру. Шумахер проявил себя блестящим администратором, и впоследствии на него было возложено обустройство типографии и прочих учреждений по части художеств и ремесел. Он стал главой академической Канцелярии и отвечал за распределение бюджета, имущество и кадровый состав, ну а фактически некоторое время руководил всей Академией.

Второй президент Академии – барон Иоганн Альбрехт Корф – был назначен на эту должность фаворитом Анны Иоанновны Бироном. Невежественный Бирон недолюбливал прекрасно образованного Корфа и стремился удалить его от двора – но в итоге подобрал для него подходящую должность. Корф с энтузиазмом принялся за работу, и академики восприняли его руководство с радостью. Даниил Бернулли писал Леонарду Эйлеру: «Академии посчастливилось получить директором человека, который сам владеет науками. Хороший генерал должен быть и хорошим солдатом».

Барон Корф взял дело в свои руки и сумел ослабить влияние Шумахера, но полностью обойтись без него не мог, и Шумахер еще долго сохранял в своих руках реальную власть.

При Корфе был учрежден Регламент Академии, определивший статус учреждения, его штат, бюджет, взаимодействие всех его структур. Работа над созданием Регламента шла как раз в то время, когда молодой Ломоносов впервые увидел Петербург.

Приезд в Санкт-Петербург лучших московских студентов состоялся тоже по инициативе Корфа. Основанная при Академии наук гимназия очень долго испытывала недостаток в гимназистах и студентах, особенно русских по происхождению. Корф, желая улучшить подготовку будущих русских ученых, обратился в Сенат с просьбой прислать в Академию наук из Шляхетного корпуса 30 человек «шляхетных юношей добраго нрава и довольныя надежды» для обучения их в семинарии при Академии наук. Но таких юношей в Шляхетном корпусе почему-то не оказалось. Тогда Корф предложил Сенату приказать «из монастырей, гимназий и школ в здешнем государстве, двадцать человек, чрез означенных к тому от Академии людей выбрать, которые столько научились, чтоб они с нынешнего времени у профессоров сея Академии лекции слушать и в вышних науках с пользою происходить могли».

В ответ на это предложение Сенат издал указ, предписывавший «из учеников, кои есть в Москве, в Спасском училищном монастыре, выбрать в науках достойных двадцать человек, и о свидетельстве их наук подписаться ректору и учителям, и выехать в Санкт– Петербург, в Академию наук, дав им ямские подводы и на них прогонные деньги по указу, и в дорогу им на корм – по рассмотрению». Но набралось только двенадцать.

По прибытии в Петербург далеко не все сразу сложилось гладко. Выяснилось, что Михайло недостаточно хорошо знает немецкий язык – а без него с немцами-академиками было общаться затруднительно. Кроме того, Ломоносов плохо знал естественные науки. Но он немедленно начал обучаться при Академии наук у адъюнкта Адодурова и профессора экспериментальной физики Крафта, слушал начальные основания философии и математики, показал склонность к экспериментальной физике, химии и минералогии, упражняясь между тем и в стихосложении. Ломоносов приобрел в академической книжной лавке книгу поэта Василия Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению стихов Российских» и стал самостоятельно по ней заниматься. Принадлежавший Ломоносову экземпляр сохранился: он испещрен множеством пометок на четырех языках.

Тредиаковский

Василий Кириллович Тредиаковский считается одним из ведущих поэтов времен императрицы Анны Иоанновны и основоположником силлабо-тонической системы стихосложения.

Он родился в семье приходского священника, получил духовное образование и должен был пойти по стопам родителя. Священнику полагается жениться – и отец нашел сыну невесту. Но за день до свадьбы Василий сбежал в Москву и так же, как впоследствии Ломоносов, поступил в Славяно-греко-латинскую академию. В ее стенах он и создал свои первые литературные опусы.

В 1726 году Тредиаковский оставил родину и уехал учиться за границу. Нуждаясь в деньгах, он пешком дошел до Парижа, где поступил в Сорбонну.

В 1730 году, когда Ломоносов ушел из Холмогор в Москву, Тредиаковский как раз вернулся в Россию. Первой его книгой, наделавшей много шума, был стихотворный перевод романа Поля Тальмана «Езда в остров любви». Это была новая для России галантная любовная лирика.

В 1732 году поэта приняли на службу в Петербургскую академию наук. Он активно занимался переводами: издал девятитомную «Древнюю историю» и шестнадцатитомную «Римскую историю» Шарля Роллена. Но одновременно сочинял торжественные речи и оды, восхваляющие императрицу и ее придворных – на бракосочетания, на победы, на тезоименитства… По легенде, при поднесении императрице Анне Иоанновне собственных од Василий Кириллович должен был от самых дверей зала до трона ползти на коленях…

В 1735 году Тредиаковский издал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», где впервые ввел понятие стихотворной стопы, а на ее основе – понятия ямба и хорея.

Надо заметить, что создание стихов в XVI – начале XVII в. в России строилось на силлабической системе, при которой в стихе не были упорядочены ударения и фиксировалось только количество слогов.

Такое стихосложение распространено преимущественно в языках, где ударение в слове всегда лежит на определенном слоге (например, на последнем – во французском языке, на предпоследнем – в польском), а неударные слоги слабо редуцируются. Так как русские поэты первоначально писали стихи на польском (как старшая сестра Петра Первого царевна Софья), то именно эту схему пытались применить и к русскому языку. Но неудачно!

Противоположностью является тоническое стихосложение, основанное на равном числе ударных слогов в строке, при этом число безударных слогов в строке более или менее свободно. Примером тонического стиха являются былины.

Тредиаковский предложил силлабо-тоническую систему, в которой ударные и безударные слоги чередуются в определенном порядке, неизменном для всех строк стихотворения. И это было новаторство!

Хотя Тредиаковский, несомненно, внес значительный вклад в развитие русской поэзии, его язык был далек от совершенства. Стихи его были тяжеловесны и лишены музыкальности. Порой, чтобы достичь нужного размера, он вставлял ненужные слова или лишние слоги. Такой прием Ломоносов называл «затычкой». Тредиаковский ввел в русский язык словечко «императрикс», сократив на латинский манер привычное всем «императрица», не укладывавшееся по размеру. В тот раз Василий Кириллович был даже вызван в Тайную канцелярию для объяснений, но словечко прижилось, и его потом использовали многие стихотворцы, вплоть до Николая Гумилева [23].

Годы спустя Ломоносов продолжил и развил идеи Тредиаковского, в 1739 году написав свое «Письмо о правилах российского стихотворства». Именно Ломоносов, опираясь на работу Тредиаковского, создал стройную систему русского стихосложения.

Покровительство Феофана Прокопо́вича

Архиепископ Феофан Прокопович был одним из самых активных сподвижников Петра Великого. Он был невероятно талантливым человеком: политиком, богословом, писателем, поэтом, математиком, публицистом… Он был ректором Киевской академии, первым вице-президентом Святейшего Синода и по смерти Стефана Яворского фактически руководил им.

Прокопович по праву считался одним из самых образованных людей России. Родившись в Киеве в семье мелкого торговца, он обучался в Киево‐Могилянской академии; совершенствовал свои знания во Львове, а затем, приняв униатство [24], отправился в путешествие по Европе. Прокопович посещал университеты в Лейпциге, Халле, Йене, слушал лекции самых знаменитых профессоров, участвовал в диспутах. Сам римский папа предлагал ему должность, но Феофан предпочел вернуться в Россию.

Вернувшись в православие, он стал преподавать в Киево‐Могилянской академии, составив руководства по многим предметам.

Петр I, узнав о способном, прогрессивно мыслящем ученом, вызвал Прокоповича в Петербург для участия в реформе церкви. Так Феофан стал главным помощником Петра Великого в делах духовного управления. Он остался жить в новой столице и выстроил себе обширное подворье на левом берегу реки Карповки.

При жизни Петра Великого позиции Феофана Прокоповича были несокрушимы. Но после смерти императора враги попытались с ним расправиться. И тут проявились другие качества Прокоповича: его склонность к интригам и мстительность. Он был среди тех, кто помог Анне Иоанновне стать самодержавной императрицей, и тем заслужил ее любовь. Пользуясь поддержкой государыни, которой он умело манипулировал, Прокопович расправился со своими врагами, многие из которых оказались в застенках Тайной канцелярии, на плахе или в ссылке в Архангелогородской губернии, как, к примеру епископ Феодосий, отправленный в холодную сырую келью в подземелье Николо-Корельского монастыря и умерший там как простой «чернец Феодос». О его печальной судьбе Ломоносов не мог не знать.

Несмотря на то, что Феофан Прокопович, безусловно, был верующим человеком, он признавал материальность мира и значимость естественных наук. Он отрицательно относился к суевериям и был сторонником просвещения. Свои мысли он изложил в трактатах «Поэтика» и «Риторика». Именно в «Риторике» Феофана Прокоповича Ломоносов впоследствии почерпнет свою идею о высоком и низком стилях в русском языке.

Однако к моменту переезда Ломоносова в Петербург Прокопович был уже немолод: ему исполнилось 55 лет. Это был преклонный возраст по меркам середины XVIII века, немногие доживали до него. Но ум Прокоповича до самого конца был по-прежнему ясен и остер!

Он умер в сентябре того же 1736 года в своем поместье на реке Карповке. А в начале октября этого же года Михаил Ломоносов сел на корабль, отправляющийся в Германию.

Глава четвертая

В Германии

Марбургский университет

Паспорт, выданный Михаилу Ломоносову Марбургским университетом 13 мая 1741 года

И.М. Бернигерот. Портрет Христиана фон Вольфа. Ок. 1754

Библиотека Академии наук при Петре Первом

Поездка в Германию

Весной 1736 года Президент Петербургской академии наук Корф обратился в Кабинет министров – высший правящий орган при Анне Иоанновне – с предложением послать несколько способных молодых людей, знающих латинский и немецкий языки, в Фрейберг, в Саксонию, для обучения их там у «ученого горного физика» Генкеля химии и горному делу. Советник саксонского правительства Иоганн Фридрих Генкель был выдающимся ученым – врачом, минералогом, металлургом и химиком. Вышло и получило известность несколько его научных трудов по горному делу и медицине.

Кабинет министров отнесся к предложению Корфа с вниманием и потребовал от Академии наук сведений, сколько имеется учеников, знающих эти языки, и «из каких они чинов». Корф в ответ послал министрам список таких учеников, в котором наряду с другими значился и «Михайло Ломоносов, крестьянский сын из Архангелогородской губернии, Двиницкого уезда, Куростровской волости, двадцати двух лет» [25]. И это несмотря на то, что молодой человек обучался в Академии лишь пару месяцев!

В числе других были названы «Густав Ульрих Райзер, советника Берг-коллегии сын», который «рожден в Москве и имеет от роду семнадцать лет» и «Дмитрий Виноградов, попович из Суздаля, шестнадцати лет».

Русские студенты должны были изучить: физику, основания химии, физическую географию, описание окаменелостей, минералы, механику, гидравлику, гидротехнику, плавильное искусство, маркшейдерское искусство, рисование, иностранные языки.

Химическая лаборатория профессора Генкеля находилась во Фрейбурге-им-Брайсгау – одном из старейших и прекраснейших городов Германии, где с XV века действовал университет. Но после переписки Российской Академии с Генкелем подготовку студентов сочли недостаточной и поначалу отправили их на два года в Марбург – еще один старинный город Германии, университет которого был основан ландграфом Филиппом Великодушным в 1527 году, «с тем чтобы они там усвоили себе начальные основания металлургии, химии и прочих, относящихся сюда наук». На дорожные расходы для поездки каждому студенту выдали по 300 рублей. Эти деньги позволили Ломоносову вернуть старый долг – односельчанину Федору Пятухину, который еще в Москве одолжил ему семь рублей.

Кроме денег Ломоносов и его товарищи получили строжайшие указания во всех местах во время своего пребывания за границей «показывать пристойные нравы и поступки, также и о продолжении своих наук наилучше стараться», а «положивши основание в теории», не пренебрегать практикой, заниматься иностранными языками, чтобы «свободно говорить и писать могли», и каждые полгода представлять отчеты о своих успехах. Кроме того, они получили от Корфа рекомендательное письмо к ректору Марбургского университета Христиану фон Вольфу, который был энциклопедически образованным человеком и великолепным педагогом, почетным членом нескольких Академий, в том числе и Санкт-Петербургской. Философ, юрист и математик, он славился четкостью формулировок, тщательностью и педантичностью научного анализа и был последователем великого Готфрида Вильгельма Лейбница.

Лейбниц, которого считают завершителем старой средневековой философии и предтечей немецкой классической философии, был логиком, математиком, механиком, физиком, юристом, историком, дипломатом… Он основал Берлинскую Академию наук, был членом Лондонского Королевского общества и Французской Академии наук. Лейбниц создал философскую систему, получившую название монадологии. Согласно ей монада – то есть «единица» по-гречески – это простая сущность, не имеющая частей, нечто вроде атома.

Христиан фон Вольф считался непревзойденный оратором и преподавателем. В Марбург ехали отовсюду, чтобы послушать его лекции по всеобщей математике, алгебре, астрономии, оптике, механике, военной и гражданской архитектуре, логике, метафизике, нравственной философии, политике, естественному и международному праву, географии, хронологии, которые он читал не на латыни, как было принято, а на немецком языке. Именно под руководством Вольфа Ломоносов сформировался как ученый.

Марбург

В архивах сохранился текст «Распоряжения» Корфа от 7 августа 1736 года о выдаче паспорта студентам для поездки за границу, где говорится, что они будут добираться в Германию, в Любек, «водным путем на корабле, именуемом «Ферботот»». Отчалить он должен был из Кронштадта, но отправление дважды откладывалось из-за штормовой погоды. Один раз уже отчалив, корабль вынужден был вернуться, чтобы переждать шторм.

В итоге студенты добрались до Марбурга только через месяц. Лишь в начале ноября появились они в Марбургском университете, а в середине месяца зачислены были в число студентов.

Вольф отнесся к просьбам Корфа с огромным вниманием и ответственностью. Понимая, что незнакомым с европейскими обычаями россиянам будет сложно сразу влиться в общий поток, он читал им отдельные лекции, давал консультации, проверял их знания и отмечал успехи. Об этих успехах Вольф регулярно докладывал Корфу, делая акцент на том, что россияне с усердием изучают арифметику, геометрию и немецкий язык, овладевают теоретической механикой. Вольф предлагал также, чтобы студенты занимались «техническим рисованием», поскольку это необходимо для занятия механикой. Писал он и о том, что студенты будут заниматься физикой и проводить опыты. Однажды он упомянул, что русские делают успехи не только в науках, но и в том, что касается поведения в обществе, с энтузиазмом усваивают европейский этикет и светские манеры. Но экономный Корф, подсчитав затраты, не разделил восторга немецкого профессора, посчитав расходы чрезмерными. Сохранился первый студенческий отчет о расходах, где у Ломоносова значится: «…В Петербурге и по пути до Любека истрачено 100 руб.», «От Любека до Марбурга – 37 талеров, костюм – 50 тал., учитель фехтования на первый месяц – 5 тал., учитель рисования – 4 тал., учитель французского языка – 9 тал., учитель танцев (за 5 месяцев) – 60 тал., парик, стирка, обувь, чулки – 28 тал., книги – 60 тал.» [26].

В ответ от Корфа поступил строгий выговор: «Учителей танцевания и фехтования… больше не держать, и вообще не тратить деньги на наряды и пустое щегольство…», а кроме того «остерегаться делать долги, а довольствоваться теми тремя стами рублей, которые назначены в год…» [27].

Однако по факту деньги на дополнительные расходы все же Ломоносов получил. И деньги немалые – 200 рублей.

Сохранилось письмо Ломоносова Корфу, написанное в сентябре 1737 года по-немецки, где он изысканно благодарит патрона за материальную помощь: «… я навек посвящаю Вам свое признательное сердце, которое на всю жизнь сохранит в благоговейной памяти Ваше неоценимое благоволение…». К письму Ломоносов приложил собственноручную копию гравюры из руководства по рисовальному искусству, дабы показать, что не теряет времени зря.

По требованию Академии наук каждый из отправленных за границу студентов должен был «присылать всегда по прошествии полугода в Академию наук известия, каким наукам и языкам он обучается; также и нечто из своих трудов в свидетельство прилежания». Первой отосланной Ломоносовым самостоятельной работой был трактат «О превращении твердого тела в жидкое». Работа выстроена по четкому плану, в котором присутствуют пункты: «определение», «пояснение», «доказательство», «лемма» [28]. Так было принято в том веке, и именно так Ломоносов будет выстраивать все свои научные труды.

Эта работа написана еще на основе метафизических представлений, распространенных в научном мире начала XVIII века. Так, Ломоносов объясняет плавление металлов движением некой «предсуществующей жидкости», незримо в металлах присутствующей, и называет жидкостью – огонь: ведь на огне металлы плавятся, значит, растворяются, значит, огонь – жидкость. Таковы были научные представления того времени: огонь рассматривали как самостоятельную стихию [29], а «предсуществующая жидкость» по представлениям того времени была флюидом – так называли гипотетические, фантастические вещества, незримо присутствующие в материи и порождающие физические явления. Так, к примеру флюид-теплород определял температуру тел. Его приток в тело должен вызывать его нагрев, убыль – охлаждение. Количество теплорода во всех тепловых процессах должно оставаться неизменным. Теория теплорода объясняла многие известные на тот момент времени тепловые явления и была признана большинством ученых. Потребуется много лет, чтобы Ломоносов сумел эти архаичные представления опровергнуть.

Сердитые письма Корфа с указаниями не делать лишних трат были вовсе не безосновательны. Вольф жаловался на русских студентов: «Деньги, привезенные ими с собой, они прокутили, не заплатив того, что следовало, а потом, добыв себе кредит, наделали долгов», а также сетовал, что молодые люди «через меру предавались разгульной жизни и были пристрастны к женскому полу» [30].

Очевидно, что Ломоносов с товарищами быстро влились в студенческую среду, которая скромностью нравов не отличалась. Все трое охотно принимали участие в кутежах, делая все новые и новые долги. Михайло быстро привык по немецкому обычаю с самого утра пить пиво вместо безалкогольного русского кваса. Его завтрак обычно состоял из нескольких селедок – самой дешевой пищи – и доброй порции пива. На еде он экономил, зато вечерами транжирил деньги на кутежи. А Корф, рассматривая отчеты студентов, сокрушался, что «…Собственно на необходимое пропитание и занятия израсходовано очень мало, но много истрачено и промотано на разные прихоти», и просил Вольфа надзирать за молодыми людьми, «строго следить за их образом жизни», «настоятельно понуждать их к тому, чтобы они бросили свою распутную жизнь».

Христиан Вольф

Христиан Вольф был очень добрым человеком и снисходительно, по-отечески относился к безумствам молодости. Порой он входил в роль строгого наставника и отчитывал молодых людей за легкомысленное поведение, зато потом, видимо, понимая, что перебрал с жалобами, писал Корфу, что студенты «раскаивались», «извинялись», «при этом особенно Ломоносов от горя и слез не мог промолвить и слова». В то же время марбургский профессор заверял своего российского коллегу, что «Ломоносов сделал успехи в науках», что «господа Виноградов и Ломоносов начали говорить и понимать по-немецки», что студенты «живут между собою в ладу», а «Ломоносов начинает… принимать более кроткие нравы». Увы, вспыльчивый характер Ломоносова, его драчливость не раз служили ему плохую службу. Но Вольф понимал, что ему попался редкостно способный ученик, и не мог его не ценить. Он заверял Корфа: «…Молодой человек преимущественного остроумия, Михайло Ломоносов с того времени, как для учения в Марбург приехал, часто математические и философические, а особливо физические лекции слушал и безмерно любил основательное учение. Ежели впредь с таким же рачением простираться будет, то не сомневаюсь, что, возвратясь в Отечество, принесет пользу обществу, чего от сердца желаю» [31].

И это при том, что в части теории Ломоносов частенько ставил Вольфа в тупик: он задавал вопросы, на которые наука еще не знала ответов.

Хвалил Ломоносова и декан медицинского факультета Марбургского университета, профессор химии Дуйзинг Юстин Герхард, отметивший, что «весьма достойный и даровитый юноша Михаил Ломоносов… с неутомимым прилежанием слушал лекции по химии, читанные мною в течение 1739 года… извлек из них немалую пользу».

В 1739 году Вольф отправил почтой в Россию диссертации всех трех студентов, а это означало в те времена окончание учебы в Марбургском университете. Работа Ломоносова называлась «Физическая диссертация о различии смешанных тел, состоящем в сцеплении корпускул». Она во многом была основана на трудах Христиана Вольфа, но присутствовали и собственные мысли и выводы Ломоносова.

«Корпускулы – сущности сложные, недоступные сами по себе наблюдению, т. е. настолько малые, что совершенно ускользают от взора», – писал Ломоносов, и, по его мнению, «тело смешанное есть такое, которое образовано производными корпускулами, собравшимися воедино». «У корпускул смешанного тела, различающихся массою, а также фигурою, должны различаться и их составные части массою, числом, фигурою или способом соприкосновения», – рассуждал молодой ученый.

Эта работа стала первым шагом длинного пути, который привел Ломоносова к выработке собственной научной корпускулярно-кинетической теории, предвосхитившей более позднюю – молекулярно-кинетическую. В этой еще ученической работе уже были сформулированы те же принципы, что лежат в основе современной физики. Разница лишь в терминологии.

Женитьба

Как уже упоминалось выше, молодой Ломоносов по обычаю европейских студентов проявил немалый интерес к женскому полу.

Квартировал он у вдовы почтенного пивовара, члена городской думы фрау Цильх. Трехэтажный дом фахверковой архитектуры на улице Вендел, где Ломоносов снимал комнату, сохранился до наших дней, и сейчас на нем установлена мемориальная доска. У фрау Цильх была миловидная дочь Елизавета-Христина. Русский студент – умница, красавец и силач, хорошенькая девушка… И вышел грех! Но судя по всему для Ломоносова это было не мимолетное увлечение, а вполне искреннее и глубокое чувство.

К сожалению, мы совершенно ничего не знаем о том, какой была Елизавета-Христина. Не сохранилось не только ее портретов, но даже описаний внешности. Однако Ломоносов был верен ей всю жизнь.

Первая дочь Ломоносова и его будущей супруги родилась в ноябре 1739‐го и считалась незаконнорожденной, хотя Ломоносов уже подписал брачное обязательство. Назвали девочку Екатерина-Елизавета.

Ломоносов испытывал искреннюю привязанность к Елизавете-Христине, но он был неволен в своих поступках: по распоряжению барона Корфа ему пришлось покинуть Марбург и срочно переехать во Фрейберг, чтобы под руководством берграта [32]Генкеля обучаться горному делу.

Фрейберг и ода «На взятие Хотина»

В середине лета 1739 года русские студенты переехали из Марбурга во Фрейберг. В то время там находился российский академик Готлоб Фридрих Вильгельм Юнкер, который дал яркое описание прибывших молодых людей, заметив, что «по одежде своей» они «глядели неряхами, но по части указанных им наук, как убедился я и господин берграт, положили прекрасное основание, которое послужило нам ясным доказательством их прилежания в Марбурге».

Юнкер рекомендовал, чтобы каждый из студентов сверх общей программы занялся бы изучением спецкурса. Один бы специализировался на рудах и других металлах, другой сосредоточился бы на разработке рудников и устройстве машин, а третий посвятил себя горнозаводским плавильным искусствам. По его мнению, на первое дело способнее всего был Рейзер, на второе – Ломоносов, а на третье – Виноградов.

Юнкер считался специалистом по соляному делу. Во время Крымского похода он находился при фельдмаршале Бурхарте Христофоре Минихе [33]в качестве историографа. Миних получил именной указ изучить местное соляное дело, и эту задачу он возложил на Юнкера. После того как тот исполнил поручение, его послали в Германию осмотреть тамошние соляные заводы. Так как Ломоносов знал способы поморского солеварения, то Юнкер решил использовать его в качестве помощника.

Ломоносов взялся за дело с энтузиазмом. Он переводил документы, касающиеся процесса добычи соли, внимательно изучал технологические процессы, путешествовал, спускаясь в шахты. И это привело к конфликту с Генкелем. По мнению немца, русский варвар должен был восхищаться европейской горной промышленностью, ну а Ломоносов обратил внимание на тяжелый труд рабочих и на эксплуатацию детей, которые на рудниках служили вместо «толчейных мельниц» и вынуждены были дышать ядовитой пылью, губя свое здоровье.

Зато Фридрих Вильгельм Юнкер был чрезвычайно доволен талантливым и активным студентом и охотно беседовал с ним на разные темы. Юнкер был культурным человеком, и беседы их касались не только горного дела, но и поэзии, как немецкой, так и зарождающейся русской. Именно Юнкер отвез в Петербург первую стихотворную оду Ломоносова «На взятие Хотина».

В августе 1739 года в ходе русско-турецкой войны сдалась на милость победителям турецкая крепость Хотин на реке Днестр. При этом было захвачено великое множество трофеев: «Неповрежденных, отлитых из превосходного металла 157 пушек различного калибра… 22 металлических мортиры… бесчисленное множество бомб, гранат, картечи, пороху и свинца. С 28 августа до 7 сентября в неприятельском лагере, на батареях и по дороге на Бендеры было собрано из разбросанной вражеской артиллерии 42 металлические пушки, 6 мортир, а всего 48 и в Хотине 179»[34]. В начале сентября того же года был заключен выгодный для России Белградский мир.

О победе этой писали даже немецкие газеты. Ломоносов в соответствии с правилами своего столетия сложил хвалебную оду императрице Анне, прославляя и мощь русского оружия. Впоследствии филологи назовут это произведение «исходной точкой русской словесности».

Ломоносов писал: «Ода, которую вашему рассуждению вручить ныне высокую честь имею, не что иное есть, как только превеликой оной радости плод, которую непобедимейшая нашей монархини преславная над неприятелями победа в верном и ревностном моем сердце возбудила. Моя предерзость вас неискусным пером утруждать только от усердной к отечеству и его слову любви происходит». [35]

Ода, наполненная самой велеречивой лестью в адрес императрицы Анны Иоанновны, не прошла незамеченной. Она вызвала при российском дворе довольно бурное обсуждение, причем нашли в ней как достоинства, так и недостатки. К последним придворные знатоки относили очевидную зависимость образов от принятых в немецкой поэзии. Но постепенно новый необычный стиль признали. Поэт Михаил Матвеевич Херасков в статье «Рассуждение о российском стихотворстве» 1772 года писал об оде Ломоносова на взятие Хотина: «Сие творение… оказало великое сего сочинителя дарование и обучило россиян правилам истинного стихотворения. Оно написано ямбическими стихами в четыре стопы; сменение стихов и мера лирических строф тут точно соблюдены, и к чести сего славного пиита признать должно, что сие первое творение есть из числа лучших его од».

К сожалению, первоначальный текст оды до нас не дошел: Ломоносов переписывал и совершенствовал оду несколько лет, добавляя выразительные образы и убирая недостатки. После смерти Анны Иоанновны ода была переименована в «Оду Блаженныя Памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года». «Блаженные памяти» – фразеологический оборот, употребляемый при упоминании особо уважаемого покойника.

В окончательном варианте оды сражавшиеся на поле брани павшие герои словно на миг выступают из тьмы времен и произносят:

Не тщетно я с тобой трудился,

Не тщетен подвиг мой и твой,

Чтоб россов целый свет страшился.

Чрез нас предел наш стал широк

На север, запад и восток.

На юге Анна торжествует,

Покрыв своих победой сей.

Затем прошлое снова скрывается во мраке: «Свилася мгла, Герои в ней;/Не зрит их око, слух не чует». Это был совершенно новый для русской поэзии прием, возможно почерпнутый в немецкой лирике.

Одновременно с одой Ломоносов написал и «Письмо о правилах российского стихотворчества». Там он утверждал силлабо-тоническую систему стихосложения, полемизируя с самим Мелетием Смотрицким, автором знаменитой «Грамматики».

Хотя в этом письме Ломоносов ни разу имени Тредиаковского не упоминает, но по содержанию видно, что письмо это является ответом и на книгу Василия Кирилловича. Многие его положения он разделял, а с некоторыми спорил. «Российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить», – утверждал Ломоносов, настаивая, что «российский наш язык не токмо бодростию и героическим звоном греческому, латинскому и немецкому не уступает, но и подобную оным, а себе купно природную и свойственную версификацию иметь может», а «российские стихи так же кстати, красно и свойственно сочетаться могут, как и немецкие».

Он дал определение стихотворным размерам – ямбу, анапесту, хорею, дактилю, привел примеры их применения. Полемизируя с Тредиаковским, он привел примеры мужских и женских рифм [36], причем призывал их чередовать, сочетать, в доказательство используя свои же удачные строки:

На восходе солнце как зардится,

Вылетает вспыльчиво хищный всток [37].

Глаза кровавы, сам вертится;

Удара не сносит север в бок…

«Никогда бы мужеская рифма перед женскою не показалася, как дряхлый, черный и девяносто лет старый арап перед наипокланяемою, наинежною и самым цветом младости сияющею европейскою красавицею», – писал Ломоносов, намекая на фразу Тредиаковского, который категорически высказывался против смешения этих рифм, говоря: «Таковое сочетание мужских и женских стихов так бы у нас мерзкое и гнусное было, как бы оное, когда бы кто наипоклоняемую, наинежную и самым цветом младости своея сияющую эвропскую красавицу выдал за дряхлого, черного и девяносто лет имеющего арапа». Это был опасный и неосторожный выпад: ведь Тредиаковский в то время считался признанным знатоком поэзии и был в фаворе у самого Бирона.

Ссора с Генкелем

Берграт Генкель считался крупной величиной в научном мире, хотя взгляды его безнадежно устарели. «Он презирает всякую разумную философию, – писал Ломоносов, – и когда я однажды по его приказанию стал излагать перед ним химические феномены, то он тотчас же повелел мне замолчать (ибо сие было изложено не по правилам его перипатетической концепции, а согласно правилам механики и гидростатики), и он по своей всегдашней заносчивости подверг насмешке и глуму (мое изложение) как вздорное умствование [38]».

Надо заметить, что физика и химия в начале XVIII столетия еще только формировались как науки. Было много такого, что впоследствии было решительно отвергнуто. Например, учение о флогистоне. Так называли таинственное вещество, жидкость-флюид, якобы содержавшееся в каждом теле и улетучивавшееся во время горения вместе с пламенем. Помните, Ломоносов высказывал мнение, что огонь – это жидкость? Да, именно так и думали, что пламя – это истечение жидкости – флогистона. Именно этому Генкель и учил Ломоносова, а когда молодой человек принимался задавать вопросы, на которые устаревшая теория ответить не могла, – старый ученый сердился. Не нравилось Генкелю и то, что Ломоносов не принимал на веру его сентенции, а проверял их в лаборатории, ставя опыты.

Ломоносов дал ему и другую не слишком уважительную характеристику: «…Горный советник Генкель, чье хвастовство и высокое умничанье известно всему ученому миру… похитил у меня время почти одной только пустой болтовней». Однако, забегая вперед, надо отметить, что когда пришло время Ломоносову организовывать свою химическую лабораторию, сделал он это по образцу той, что видел во Фрейберге.

Генкель тоже невзлюбил строптивого и несдержанного Ломоносова. Он мнил себя высокоообразованным европейцем, а свою родную Саксонию считал образцово устроенной. Он считал, что русский варвар не имеет права на критику и обязан всем окружающим восхищаться. Конечно, его раздражали критические высказывания Михайло о нещадной эксплуатации рабочих на рудниках, о детях, которые дышат серной и рудной пылью, губя свои легкие. Кабинетный ученый Генкель вообще не понимал, зачем этот русский ездит по рудникам, спускается в шахты и стремиться рассмотреть неприглядную изнанку научной жизни.

В письмах Корфу он постоянно ругал его. Если ориентироваться на описания Генкеля, то может сложиться совершенно чудовищный образ будущего ученого. Генкель писал про Ломоносова: мол, он – «человек не очень доброго нрава и предан пьянству»; «произносил против меня разные неприличные слова». Что «он в страшно пьяном виде шатался по улицам и, проходя мимо моего семейства, был очень дерзок и невежлив»; а вдобавок «ужасно буянил в своей квартире, колотил людей, участвовал в разных драках в винном погребке». Генкель жаловался, что «Ломоносов со злости изрубил и изорвал на мелкие кусочки» изданные им книги. Забыв упомянуть, что книги эти принадлежали самому Ломоносову и что причиной столь дерзкой выходки стало неприятие Ломоносовым устаревших теорий Генкеля.

Якобы даже на улицах русский студент преследовал берграта «с коварной целью напасть… и нанести… побои», да еще при этом клялся, что будет мстить немецкому ученому «при всяком удобном случае». Генкель специально подчеркивал, что поступки молодого человека «происходят не от слабости характера, а от умышленной злости». Вишенкой на торте служат обвинения в том, что Ломоносов «поддерживал подозрительную переписку с какой-то марбургской девушкой» – то есть с собственной женой, пусть даже еще и не венчанной. Однако даже злобный Генкель вынужден был признавать, что занятия русских студентов металлургией идут успешно и знания Ломоносова на должной высоте.

Не ограничиваясь жалобами, Генкель принялся мелочно мстить. Так он приказал Ломоносову растирать, то есть измельчать, ядовитые вещества. Некоторое время Михайло работал, потом у него запершило в горле, он раскашлялся и покинул лабораторию. Это показалось Генкелю оскорбительным, и он вовсе запретил русскому студенту посещать занятия. Сохранилось письмо, написанное Ломоносовым Генкелю на латыни в конце 1739 года, в котором он пытается объясниться и наладить отношения:

«Мужа знаменитейшего и ученейшего, горного советника Генкеля Михайло Ломоносов приветствует.

Ваши лета, Ваше имя и заслуги побуждают меня изъяснить, что произнесенное мною в огорчении, возбужденном бранью и угрозою отдать меня в солдаты, было свидетельством не злобного умысла, а уязвленной невинности. Ведь даже знаменитый Вольф, выше обыкновенных смертных поставленный, не почитал меня столь бесполезным человеком, который лишь на трение ядов был бы пригоден. Да и те, чрез предстательство коих я покровительство Всемилостивейшей Государыни Императрицы Нашей имею, не суть люди нерассудительные и неразумные. Мне совершенно известна воля Ее Величества, и я, в чем на Вас самих ссылаюсь, мне предписанное соблюдаю строжайше. Но то, что Вами сказано было в присутствии сиятельнейшего графа [39]и прочих моих товарищей, терпеливо сносить никто мне не приказал. Понеже Вы мне косвенными словами намекнули, чтобы я Вашу химическую лабораторию оставил, того ради я два дня и не ходил к Вам. Повинуясь, однако, воле Всемилостивейшей Монархини, я должен при занятиях присутствовать; почему желал бы знать, навсегда ли Вы мне в сообществе своем и люблении отказываете и пребывает ли все еще в сердце Вашем гнев, не важною причиною возбужденный. Что ж до меня надлежит, то я готов предать все забвению, повинуясь естественной моей склонности. Вот чувства мои, которые чистосердечно пред Вами обнажаю. Помня Вашу прежнюю ко мне благосклонность, желаю, чтобы случившееся как бы никогда не было или вовсе не вспоминалось, ибо я уверен, что Вы в учениках своих скорее друзей, нежели врагов видеть желаете. Итак, ежели Ваше желание таково, то прошу Вас меня о том известить.

Писал сегодня». [40]

Стипендия

Но отношения так и не наладились. А причиной тому были деньги. «Сколько совершенно незаслуженных оскорблений человек этот нанес мне…, особенно своими предосудительными для меня рассказами в городе о том, что я только хочу разбогатеть на русские деньги», – сетовал берграт. А между тем точно известно, что Генкель действительно наживался на российских студентах, отказывая им в выдаче денег, присылаемых из Петербурга. Он придумал хитрый план: Корф должен был высылать на каждого студента по двести рублей, но молодым людям сообщалось, что им отпущено только 150 рублей, а разницу имел право удерживать сам Генкель. Он присмотрел для студентов самые дешевые комнаты, рассчитал, сколько может стоить скудное пропитание «без пива, хлеба, масла и сыра», и счел, что ста пятидесяти рублей будет достаточно. Но денег студентам все равно не хватало, и тогда он выделенные Академией наук деньги выдавал им под видом ссуды, как бы из личного кармана. «Я уже имею к ним столько доверия, что они сами будут осторожнее и не станут тратить денег на пустяки» [41], – оправдывал эту замысловатую схему Генкель.

Осталось неизвестным, что именно считал прижимистый Генкель «пустяками». Однако когда в начале мая 1740 года Ломоносов обратился к нему с просьбой о прибавке денег к месячной сумме в 4 рейхсталера, на которую им «совершенно невозможно было себя содержать», Генкель категорично ответил, что если бы студентам «даже пришлось просить милостыню», он все же ничего им больше не дал бы.

Студенты не отступились и пришли домой к берграту. Ломоносов от имени всех трех вновь стал просить о выдаче им денег, но Генкель и на этот раз ответил гневным отказом. Сохранилось письмо Ломоносова на имя Иоганна Даниила Шумахера, где он подробно рассказал об этом происшествии, о «злости, алчности», «лукавом и завистливом нраве» Генкеля. Ломоносов писал: «…Когда я изложил ему наше бедственное положение и со всем смирением начал просить о выдаче назначенных нам денег, то он ответил только: ни одного пфеннига больше! А потом начал осыпать меня всеми ругательствами и проклятиями, какие только мог придумать, выпроводил меня кулаками из комнаты» [42].

А между тем деньги были! Ломоносов не забыл обиды и уже позднее из России инициировал разбирательство: сколько денег было переведено на содержание студентов, а сколько им выдано… И тогда Генкелю пришлось вернуть присвоенные деньги, и в 1746 году Академия выплатила Ломоносову не выданную ему вовремя стипендию – 380 рублей. Было бы и больше, но еще 150 рублей 11 копеек зачли в погашение числившегося за ним долга.

Уход из Фрейберга

Обиженный и разозленный Ломоносов в том же месяце покинул Фрейберг. Он отправился в Лейпциг, надеясь встретиться с русским дипломатом бароном Кейзерлингом, но неуспешно. Ему сказали, что Кейзерлинг уехал в Кассель. Ломоносов послал Шумахеру в Петербург письмо с жалобой на Генкеля и с объяснением причин своего отъезда, а потом поехал вслед на Кейзерлингом в Кассель – но посла и там не оказалось.

Тогда Ломоносов возвратился к семейству Цильх в Марбург. Там его ждали жена, дочь и незаконченное дело: подписанный брачный контракт еще не означал бракосочетания. На молодую женщину без мужа, но с ребенком соседи смотрели косо. Спустя несколько дней после прибытия Ломоносов обвенчался с Елизаветой-Христиной в марбургской реформаторской церкви. В книге регистраций сохранилась запись: «6 июня 1740 года обвенчаны Михаил Ломоносов, кандидат медицины, сын архангельского торговца Василия Ломоносова, и Елизавета Христиана Цильх, дочь умершего члена городской думы и церковного старосты Генриха Цильха».

Но медовый месяц продлился недолго: Ломоносов решил вернуться в Россию.

По всей видимости, его отношения с женой были страстными и противоречивыми. Оба обладали сильными характерами. Любовь бросала их в объятия друг к другу, а потом следовали ссоры, и влюбленные расставались. Ломоносов вспоминал, как «не простившись ни с кем, ниже с женой своей, одним вечером вышел со двора и пустился прямо по дороге в Голландию».

Добравшись до Франкфурта, он отправился водой в Роттердам и Гаагу, чтобы там встретиться с русским консулом. Но консул граф Головкин отказал ему в помощи. Тогда Ломоносов пошел в Амстердам, рассчитывая устроиться на какой-нибудь корабль, отправляющийся в Петербург, однако по какой-то причине этого не сделал. Возможно, причиной этой были слухи, приходившие из России: о смерти императрицы Анны, о последовавшем за ней перевороте…

Путь на родину

Надо сказать, что и в Европе в то время было неспокойно. Постоянно шли войны: война за польское наследство, первая Силезская война, война за австрийское наследство… А это значит, что воюющие страны остро нуждались в рекрутах. Для того, чтобы заполучить «пушечное мясо», годились любые способы. Довольно распространенным был прием, когда рекрутеры знакомились с молодыми людьми, приглашали их на пирушку, опаивали – и потом уговаривали подписать нужные документы. Протрезвев, бедолаги обнаруживали себя уже в казарме, новобранцами. Нечто подобное произошло и с Ломоносовым: он угодил в прусскую армию.

Прусский король имел особенное пристрастие к солдатам высокого роста. Вербовщики всеми правдами и неправдами старались заполучить на военную службу рослых парней. Ломоносова природа ни силой, ни телосложением не обидела.

В конце мая 1740 года, направляясь на родину, под Дюссельдорфом Михаил познакомился на постоялом дворе с группой прусских военнослужащих. Как потом вспоминал ученый, он «показался пруссакам годною рыбою на их уду». Друг и биограф Ломоносова Якоб Штелин передает с его слов следующий эпизод: «По дороге в Дюссельдорф зашел он на большой дороге в местечко, где хотел переночевать в гостинице. Там нашел он королевского прусского офицера, вербующего рекрутов, с солдатами и некоторыми новобранцами, которые весело пировали. Наш путешественник показался им прекрасной находкой. Офицер вежливо пригласил его без платы поужинать и попить в их компании. Они так напоили его, что на следующий день он ничего не мог себе припомнить, что происходило с ним в течение ночи. Проспавшись, увидел он только, что у него на шее красный галстук, который он тотчас же снял, и в кармане несколько прусских монет. Офицер же назвал его славным молодцом, которому, наверно, посчастливится в королевской прусской службе; солдаты называли его товарищем…

– Я вам товарищ? – сказал Ломоносов, – я про то ничего не знаю: я русский и никогда не был вашим товарищем.

– Что, – возразил вахмистр, – ты им не товарищ? Разве ты проспал или уже забыл, что ты вчера при нас принял королевскую прусскую службу; ударил по рукам с господином поручиком, взял задаток и пил с нами здоровье твоего и нашего полка. Ты красивый молодец и верхом будешь очень хорош на параде».

То есть, будучи пьяным, Ломоносов подписал контракт на военную службу и якобы даже получил аванс. Ничего из этих событий он не помнил, но, здраво оценив обстановку, решил, что протестовать бесполезно.

Его определили в рейтары – стрелковую кавалерию. Там он исправно прослужил до октября и даже старался выслужиться, завоевать доверие начальства, чтобы усыпить бдительность. Однажды ночью Ломоносов охранял одну из стен недавно возведенной Вессельской крепости – крупнейшего оборонительного сооружения в Рейнской области, сооруженного по проекту инженера-фортификатора Иоганна де Корбина. Эта крепость имела вид пятиконечной звезды, в каждом луче которой был возведен бастион – проект был довольно популярен в начале XVIII века, и подобных крепостей выстроено немало. Окружал крепость неглубокий ров с водой. И вот ночью Ломоносов спрыгнул с крепостной стены в ров, переплыл его, затем «вскарабкался на контрэскарп [43], перелез через частокол и палисадник и с гласиса [44]выбрался в открытое поле».

Ломоносов бросился бежать к вестфальской границе. Он был уже довольно далеко, когда услышал пушечный выстрел: это обнаружили его побег. Беглеца преследовали, но удача оказалась на стороне Михайло, и он успел вовремя пересечь границу.

Надо уточнить, что в случае поимки ему грозило самое суровое наказание за дезертирство. Так, одному дворянину, насильно захваченному вербовщиками и бежавшему, при поимке отрубили нос и уши, тридцать шесть раз прогнали сквозь строй, а затем полуживого отправили на пожизненную каторгу, где он и сгинул. Да и прямой путь в Россию теперь Ломоносову был заказан: возникли проблемы с документами.

После побега из крепости он некоторое время скитался по Европе. Разные исследователи по-разному описывают его маршрут. Одни пишут, что молодой человек отправился через Арнгейм и Утрехт в Амстердам, оттуда в Гаагу, потом снова вернулся в Амстердам, где, наконец, сел на корабль, отправляющийся в Россию.

Но, скорее всего, дело было не совсем так.

Советский историк и писатель А.А. Морозов, посвятивший много лет изучению биографии Ломоносова, выяснил, что молодой ученый вернулся в Марбург, к жене. Михайло еще опасался поимки и потому жил скрытно, однако все же написал письмо на родину, Шумахеру. В этом письме он изложил причины своего ухода из Фрейберга и последовавшие за тем злоключения. «Утешаю себя пока тем, что мне удалось в знаменитых городах побывать, поговорить с некоторыми искусными химиками, осмотреть их лаборатории и взглянуть на рудники в Гессене и Зигене», – писал Ломоносов. В XVIII веке в Гессене добывали бурый уголь, ну а со времен Карла Великого разрабатывали там и золотые месторождения. А район Зигены характеризовался добычей и переработкой железной руды.

Шумахер ответил. Он выслал молодому человеку через Христиана Вольфа вексель на сто рублей и велел ему отправляться в Любек, а оттуда, как только откроется навигация, – в Петербург.

Ломоносов написал и своему другу Дмитрию Виноградову, прося переслать ему оставленные во Фрейберге три книги – «Риторику» Коссена, сочинение о России в начале XVII века Петра Петрея де Эрлезунда и стихи Понтера, а остальные пожитки и книги продать.

Путь, каким молодой ученый вернулся на родину, описал его друг Якоб Штелин. Скорее всего, в Любек Ломоносов не поехал, сочтя это опасным, а предпочел ему Амстердам, где его принял русский поверенный по делам Ольдекоп, который даже снабдил Ломоносова платьем. Оттуда Михайло снова отправился в Гаагу, где его окончательно снарядил в путь русский посол Александр Гаврилович Головкин.

Супруга с Ломоносовым в Россию не поехала. Обычно это объясняют тем, что она вынуждена была ухаживать за больной матерью. Возможно, причина состояло и в том, что она снова была беременна и не была уверена, сможет ли перенести дорогу. Да и сам Ломоносов пока не знал, как сложатся его дела и как примут его на родине.

Вещий сон

Академик Якоб Штелин передал нам рассказ Ломоносова о посетившем его вещем сне. Когда Михайло возвращался в Россию из Германии, в полудреме он ясно увидел разбившийся корабль своего отца, выброшенный волнами на скалистый необитаемый берег. Ломоносову показалось, что он даже узнает пустынный остров, так как некогда в детстве посещал его на отцовском гукоре. Уже по возвращении в Петербург он получил от земляков сведения, что отец, отправившись на промысел весной, пропал вместе со всей артелью. По легенде, Ломоносов описал архангелогородцам увиденный им во сне остров, они отправились туда и действительно нашли разбитый гукор «Чайка» и тела рыбаков. Там их и предали земле и установили на могиле памятный камень.

Глава пятая

Возвращение в Россию

Неизв. автор. Портрет Михаила Ломоносова. XIX век

Васильевский остров

Е.В. Крамская, А.Н. Бессонов. Монета СИББАНКа России к 300-летию со дня рождения разработчика русского фарфора Д.И. Виноградова. 2020

В Петербурге

8 июня 1741 года Ломоносов возвратился на родину. То было крайне неспокойное время. Совсем недавно после недолгой болезни умерла императрица Анна Иоанновна. Ей было всего лишь 47 лет.

Преемником Анны стал ее годовалый внучатый племянник Иоанн Антонович – правнук царя Иоанна V [45], внук его старшей дочери Екатерины, вышедшей замуж за герцога Мекленбург-Шверинского. Сразу по возвращении в Россию Ломоносов написал торжественную оду на день его рождения.

Породы царской ветвь прекрасна,

Моя надежда, радость, свет,

Счастливых дней Аврора ясна,

Монарх, Младенец райской цвет,

Позволь твоей рабе нижайшей

В твой новой год петь стих тишайшей, —

умилялся поэт. Своего фаворита Бирона Анна назначила регентом, но тот пробыл в этой должности всего лишь около трех недель: его свергли раньше, чем успели похоронить императрицу. После свержения некогда всесильного фаворита регентшей при малолетнем Иоанне стала его мать – Анна Леопольдовна Мекленбург-Шверинская, слабохарактерная и патологически глупая женщина. Она была совершенно неспособна к управлению страной и даже не пыталась вникать в государственные дела. Не было в те годы и в правительстве достаточно сильного и харизматичного политика, способного подчинить себе всех остальных. Этим немедленно воспользовались европейские державы, враждебные России и стали исподтишка готовить новый переворот.

Во внешней политике тоже было неладно: произошел крайне неприятный для России разрыв со Швецией, приведший к русско-шведской войне 1741–1743 годов. Целью Швеции было возвращение утраченных в результате Северной войны территорий.

Возвращение на родину

В начале июня 1741 года после пятилетнего пребывания за границей Ломоносов вернулся в Санкт-Петербург. Воротами города по праву считался остров Котлин в 30 верстах от берега и стоящая на нем крепость Кронштадт.

По легенде Петр, высадившись на этот берег, испугал нескольких шведских солдат, готовивших себе на костре кашу в большом котле. Те решили, что русские атакуют, и кинулись наутек, бросив все. Так Петр заполучил котел в качестве трофея и прозвал остров Котлиным, а также повелел заложить тут крепость – Кроншлот. Этот легендарный котелок и изображен на гербе Кронштадта.

Путь кораблям указывали маяки, расположенные на Котлинской косе. Сам Петр в мемории, посланной Апраксину, указал жечь там огни, «но не всегда, а зажигать тогда, когда кораблям идти». Поначалу просто разводили костры, потом зажигали временный огонь в фонаре, а в начале 1720‐х выстроили деревянный маяк на Лондонской мели, названной так, потому что при сильном норд-весте там потерпели крушение 54‐пушечные корабли «Лондон» и «Портсмут», шедшие из Ревеля. Люди спаслись, а потом подняли и орудия.

Финский залив мелкий, корабли тут могли пройти только по фарватеру шириной 400 метров, ну а остров Котлин служил удобной гаванью. Далее пассажирам приходилось пересаживаться на другие суда – с меньшей осадкой. Точно так же перегружали и товары. Купцы шутили, что дешевле доставить товар через море в Кронштадт, чем потом из Кронштадта – в Петербург.

Пересев на двухмачтовую галеру с длинными рядами весел вдоль бортов, Ломоносов добрался из Кронштадта в Петербург. На веслах сидели крепостные крестьяне, отпущенные на прокорм «с пашпортами», или же вольные, но бедные люди, нанявшиеся выполнять эту тяжелую работу за очень скромную плату. «Не нашего сукна епанча…» – небось, бормотали они, поглядывая на приобретшего заграничный лоск молодого человека.

Ломоносову исполнилось уже тридцать лет. Это по нынешним меркам – молодость, а по понятиям восемнадцатого века – зрелость. С тяжелым чувством возвращался он на Родину. Михайло всерьез опасался, что Генкель понаписал о нем всевозможных гадостей, что сейчас последует нагоняй и нешуточное наказание, что ему придется в который раз объясняться, оправдываться…

Но когда он прибыл в Академию, ничего подобного не случилось.

Напротив, немца испугал внезапный уход талантливого студента из Фрейберга, и, боясь, что с него потребуют отчета обо всем происшедшем и – особенно – о выданных и не выданных студентам деньгах, Генкель предпочел прикинуться не ведающим о причинах бегства Ломоносова. Он словно позабыл свои предыдущие письма и стал писать о его успехах, а все имевшие место ссоры и скандалы представил простым недопониманием.

Шумахер предпочел спустить произошедшее на тормозах. По его распоряжению Ломоносову отвели две комнаты на Васильевском острове, за Средним проспектом, в так называемом Боновом доме или Боновом дворе, близ нынешнего Тучкова моста. «Боновым» здание называлось потому, что было выстроено сподвижником Петра Первого генералом Генрихом Иоганном фон Боном. Был тот дом деревянным, рубленным из бревен, с каменным низом, где находились погреба. «Во второй половине дома, по левой руке, в трех покоях печи израсчатые и полы ветхия. По приказу советника Шумахера во оных покоях жительство имеет адъюнкт Ломоносов и при нем один служитель». [46]

Васильевский остров

Это в наши дни Васильевский остров – престижный район Санкт-Петербурга. А во времена Ломоносова все было по-другому!

Васильевский остров согласно решению Петра Первого должен был стать превосходнейшей, наилучшим образом застроенной и обнесенной вокруг укреплениями частью города. Именно тут должен был быть центр Петербурга, оттого-то и выстроили именно здесь здания Коллегий и несколько дворцов.

Улицы на Васильевском прямые, словно по линейке прочерченные. Не улицы, а линии: когда-то Петр Первый планировал устроить тут каналы, вот архитектор Доменико Трезини и разработал сеть параллельных улиц-каналов и пересекающих их проспектов. Потом от этой идеи отказались, а название «линии» – осталось.

А еще с петровскими временами связывали и само название острова.

Был такой Василий Дмитриевич Корчмин, который в первые дни основания Петербурга командовал здесь артиллерийской батареей. Петр Первый будто бы посылал ему приказы по адресу: «Василию – на остров».

Суда с Кронштадта – именно на одном из них и должен был прибыть в Петербург Ломоносов – заходили в Галерную гавань. Ее окружали луга, которые регулярно затоплялись при наводнениях. Эти луга летом использовали как выгоны – для выпаса скота: коров, коз… В камышах и ивовых зарослях селились утки, и петербуржцы частенько на них охотились.

Рядом с гаванью стояло несколько рядов деревянных домов для офицеров, караула и работного люда. А дальше на взморье располагалось мрачное место, где издавна предавали земле умерших без церковного отпевания – раскольников, самоубийц, опившихся, казненных… Местные жители его избегали и рассказывали о жутком погосте леденящие душу истории: как стонут и плачут там неупокоенные души, что видны над свежими могилами светящиеся столбы тумана, что бродят там упыри да навьи [47]…

Было на Васильевском острове и еще одно кладбище – ныне оно известно как Смоленское. Оно источало постоянную вонь разложения: санэпидстанции появятся лишь столетиями позже, а в те времена покойников часто зарывали слишком мелко. Впрочем, местные жители быстро привыкали к запаху и совсем не брезговали. Даже использовали еще не занятые кладбищенские земли под огороды.

Вот такое было место: деревянные дома и кое-где каменные, огороды, рощицы, кладбища… И самый разнообразный люд, не всегда ладящий с законом. Могли и ограбить, и даже убить.

Якоб Штелин рассказывал, что однажды нападению подвергся и сам Ломоносов: однажды в прекрасный осенний вечер пошел он один-одинехонек гулять к морю по большому проспекту. На возвратном пути, когда стало уже смеркаться и он проходил лесом по прорубленному просеку, выскочили вдруг из кустов три матроса и напали на него. «Ни души не было видно кругом. Он с величайшею храбростию оборонялся от этих трех разбойников. Так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но даже долго не мог опомниться; другого так ударил в лицо, что он весь в крови изо всех сил побежал в кусты; а третьего ему уж нетрудно было одолеть; он повалил его (между тем как первый, очнувшись, убежал в лес) и, держа его под ногами, грозил, что тотчас же убьет его, если он не откроет ему, как зовут двух других разбойников и что хотели они с ним сделать. Этот сознался, что они хотели только его ограбить и потом отпустить.

– А! каналья! – сказал Ломоносов, – так я же тебя ограблю.

И вор должен был тотчас снять свою куртку, холстинный камзол и штаны и связать все это в узел своим собственным поясом. Тут Ломоносов ударил еще полунагого матроса по ногам, так что он упал и едва мог сдвинуться с места, а сам, положив на плечо узел, пошел домой с своими трофеями как с завоеванною добычею и тотчас при свежей памяти записал имена обоих разбойников. На другой день он объявил об них в Адмиралтействе; их немедленно поймали, заключили в оковы и через несколько дней прогнали сквозь строй», – заканчивает Штелин.

Судьбы друзей

Вскоре из Фрейбурга вернулись и другие студенты – Виноградов и Райзер. Судьбы их сложились различно.

Евстафий Викентьевич Райзер, обучившийся на минеролога, отказался от предложения Шумахера занять вакантное место профессора химии в Академии наук и предпочел уехать из Петербурга к Екатеринбург, где развивалось горное дело и где его знания могли пригодиться. Он стал бергмейстером Канцелярии Главного заводов правления, курировал золотодобычу на Урале, руководил строительством заводов. Спроектировал здание екатеринбургской аптеки с лабораторией. Прожил благополучную и достойную жизнь.

Судьба же Дмитрия Ивановича Виноградова была трагичной. Он был зачислен на Порцелиновую [48]мануфактуру и приставлен учеником к «мастеру фарфорового дела» Христофору Гунгеру. Руководил мануфактурой барон Иван Антонович Черкасов. Надо заметить, что фарфор в те времена был редкостью. Фарфоровые изделия стоили баснословно дорого, его называли «белым золотом». Большую часть фарфоровых изделий привозили из Китая, а в Европе только мастера Мейсена умели его изготавливать. Теперь Елизавета Петровна решила бросить им вызов!

Однако мастер Гунгер не только отличался плохим характером, но и особыми знаниями не блистал. Изделия его «не имели ни цвета порцелинового, ни формы: были черны и покривлены». Чтобы оправдать свои неудачи, Гунгер без устали строчил жалобы на Виноградова, виня его во всех неудачах. Но ему недолго верили, и в конце концов он получил отставку. Виноградов теперь уже самостоятельно занялся исследованиями и поиском состава фарфоровой массы, ставил опыты, анализировал… Использовав гжельские белые глины, олонецкий кварц и природный гипс. При обжиге 600–900 °C Виноградов смог наконец получить фарфор вполне удовлетворительного качества. Шаг за шагом совершенствуя технологию, Виноградов записывал результаты и зашифровывал их. Эти записи сохранились.

Но условия, в которых он работал, были ужасными. За неудачные опыты Виноградова лишали жалованья и даже били плетьми.

Но качество русского фарфора постепенно начало улучшаться!

К 1748 году Виноградову удалось создать фарфор настолько хорошего качества, что барон Черкасов счел возможным начать прием частных заказов на мелкие изделия: табакерки, набалдашники для тростей, чашки, фарфоровые пуговицы. Ну а затем был изготовлен сервиз на императорский стол!

Но самому Виноградову это не принесло ни признания, ни статуса. Он пристрастился к выпивке. Опасаясь, как бы он не разгласил секреты фарфора, за ним постоянно следили, никуда не выпускали, не давали ни с кем видеться. Он попытался бежать – его изловили и посадили на цепь, приковав к стене. В письме к барону Черкасову от 4 июля 1752 года Виноградов писал: «За что я ни примусь, то почти все у меня из рук вон валится… Команда у меня вся взята, я объявлен всем арестантом; я должен работать и показывать, а работные слушать и повиноваться должны другому. Меня грозят вязать и бить без всякой причины…» [49]

Фактически в тюремном заключении он написал «Обстоятельное описание чистого порцелина, как оной в России при Санкт-Петербурге делается, купно с показанием всех тому принадлежащих работ». Этот трактат не сохранился полностью.

Лишения подорвали его здоровье. В возрасте всего лишь 38 лет Виноградов тяжело заболел – и медицина восемнадцатого столетия помочь ему не смогла. Он умер и был погребен на Спасо-Преображенском кладбище, уничтоженном в советское время.

Глава шестая

Академия наук

Неизв. автор. Портрет Якова Вилимовича Брюса. Первая половина XVIII века

Коллекция редкостей Левина Винсента в Кунсткамере

Протокол лабораторного наблюдения Михаила Ломоносова. 1747

Первое задание. Кунсткамера

Шумахер все же с некоторой опаской отнесся к вернувшемуся из-за границы Ломоносову. Репутация у молодого ученого была плохая: Генкель настрочил на него достаточно жалоб. Поэтому Шумахер решил его проверить и выбрал для Ломоносова работу, явно не соответствующую его способностям: ему было поручено продолжить разбор и описание минералогической коллекции графа Брюса, после смерти ученого перевезенной в Петербург в Кунсткамеру из его подмосковного имения Глинки.

Место для строительства здания Академии наук и Кунсткамеры – первого русского музея – выбрал сам Петр Первый. По легенде, прогуливаясь по Васильевскому острову, Петр наткнулся на две необычные сосны. Ветвь одной из них вросла в ствол другой так, что было совершенно невозможно определить, какой из двух сосен она принадлежит. Такой раритет будто бы и подсказал Петру I место для строительства здания будущего храма науки.

Теперь Ломоносов имел прекрасную возможность познакомиться с этим великолепным собранием редкостей и курьезов. Увы, много из того, что он мог видеть, нам уже недоступно: в конце 1740‐х годов часть коллекции музея уничтожил пожар. Сгорел в нем и знаменитый Готторпский глобус, привезенный в Санкт-Петербург из Готторпского замка в Голштинии в 1717 году. Глобус был восстановлен русскими мастерами, и теперь мы любуемся этой копией.

Были в Кунсткамере кабинет естественных и искусственных редкостей, библиотека, анатомический зал, обсерватория, географическое бюро, академическая канцелярия, типография, натуралий – то есть чучела всевозможных редких животных, птиц и насекомых. Привлекали внимание Ломоносова татарские редкости из кабинета фельдмаршала графа Брюса. Трофеи, взятые под Полтавой, например кубок Карла XII из луженого железа, которым он пользовался в походах, и его шпоры. Во внутренней комнате хранились древности – такие как вазы, шпаги, уздечки и седла; золотые, серебряные и медные божества, преимущественно с Востока и из татарских курганов. Минц-кабинет содержал значительные комплекты греческих, римских, новых золотых и серебряных монет.

Мог осмотреть он и кабинет Петра Первого – своего кумира. Предметы из него хранились в трех маленьких комнатах. Тут были книги по математике, кораблестроению, гражданской и военной архитектуре, а также по гравированию на меди; модели кораблей и всевозможные математические инструменты, особенно относящиеся к навигации и архитектуре; искусно выточенные предметы.

На галерее, окружающей этот зал, хранились манускрипты и русские книги – рукописные и печатные.

Стоял тут и скелет царского лакея Николы Буржуа. В 1717 году во Франции Петр увидел этого человека ростом почти 2 метра 30 сантиметров. Царь привез его в Россию, а когда Буржуа умер, его скелет был передан в Кунсткамеру.

Среди экспонатов случались и жуткие, такие как отрубленная женская голова. Лицо, потерявшее уже живые цвета, все еще хранило следы редкой красоты. Наверняка рассказали Михайло, что голова эта – красавицы Марии Гамильтон, придворной дамы, казненной за детоубийство. Могли, хоть и шепотом, пересказать зловещие подробности ее казни: мол, когда топор сделал свое дело, Петр Первый поднял упавшую в грязь окровавленную голову и спокойно начал читать лекцию по анатомии, называя присутствовавшим все затронутые топором органы и настаивая на рассечении позвоночника.

Была и еще одна голова – Виллима Монса [50], любовника государыни Екатерины Первой. Петр про их связь прознал, Монса велел пытать и казнить, а неверную жену свою заставил на его казнь смотреть.

Уже повидавший мир Ломоносов все осматривал, во все вникал и дивился рассказам сторожей и тому, что поначалу посетителей в Кунсткамеру приходилось заманивать: всем наливали рюмку водки и давали закусить – но только после того, как те посмотрят экспозицию.

Кем был Брюс?

Граф Яков Вилимович Брюс – «муж честнейший, ученейший» – такую характеристику ему дал британский посол при русском дворе сэр Чарльз Уитворт.

Потомок древнего рода шотландских королей Яков Вилимович Брюс родился в 1670 году в Москве, в Немецкой слободе, в семье полковника русской службы. Он с детства пристрастился к наукам. Прекрасный математик и астроном, эрудит, блестяще владевший шестью иностранными языками, Яков Виллимович изумлял окружающих своими научными познаниями. Невежественные люди называли его чернокнижником и колдуном, а царь Петр Первый – уважал и любил как друга.

Брюс в чине прапорщика принимал участие в неудачных Крымских походах фаворита правительницы Софьи князя Голицына. Участвовал в Азовских походах молодого Петра Первого.

Когда Петр в составе Великого посольства отправился за границу, Яков в 1697 году прибыл к нему в Амстердам и привез составленную им карту земель от Москвы до Малой Азии, чтобы ее отпечатали в типографии. В Голландии он задержался – чтобы пройти обучение, потом учился в Англии. В Лондоне русский царь и Брюс встречались и беседовали с великим Исааком Ньютоном.

Брюс выполнял многочисленные поручения царя по закупке учебников, книг и оборудования. Изучал математику и организацию артиллерийского дела: Россия нуждалась в обновленной мощной артиллерии. Это ответственное поручение и было возложено на Брюса. Им была создана мощная артиллерия русской армии – полковая, полевая и осадная. Брюс внедрил в практику русской артиллерии «артиллерийскую шкалу Гартмана», что дало возможность стандартизировать типы орудий.

Его питомцы громили укрепления Нотебурга в октябре 1702 года, за что удостоились блестящего отзыва монарха: «Артиллерия наша зело чудно дело делала…»

Но не только военное дело интересовало Брюса. Он был страстным коллекционером: собирал картины, коллекции древних монет и редких минералов, гербарии. Имел богатейшую по тем временам библиотеку, в которой хранились труды по математике, физике, химии, астрономии, медицине, ботанике, истории, искусству и проч. Особенной гордостью Брюса был модный в то время кабинет редкостей. После смерти графа была составлена опись хранившихся там предметов: «зеркало кругловитое небольшое, в котором кажет большое лицо»; «раковин разных больших и малых 99»; «туфли китайские плетеные из травы»; «гриб каменный»; «тыква индейская»; «кость мамонтовой головы»; «янтари, в которых есть мушки»; коробочка с «маленькой натуральной змейкой» и тому подобные диковины.

Кроме того, Брюс был президентом Берг– и Мануфактур-коллегий. В его ведении была горнодобывающая промышленность и заводы. Конечно, его интересовали минералы и полезные ископаемые!

Брюс был главным распорядителем на похоронах Петра, а после предпочел благоразумно удалиться в отставку в чине генерал-фельдмаршала. Он купил у Долгорукого подмосковное имение Глинки, разбил регулярный парк, выстроил дом с обсерваторией и безвыездно уединился в своем имении, занимаясь любимыми науками. Там он увлекся медициной и оказывал помощь окрестным жителям, составляя лекарства из трав.

Брюс скончался в 1735 году, немного не дожив до 66 лет. Так как выживших детей у него не было, по завещанию графа всю его обширную коллекцию перевезли в Кунсткамеру.

Наиболее ценная ее часть, охватывающая рудные ископаемые, соли и земли, была уже описана Иоганном Георгом Гмелином – адъюнктом химии и натуральной истории. На долю Ломоносова достались разные мраморы, «маргариты», горный хрусталь и изделия из драгоценных камней. Было здесь немало и «монстрозитетов», то есть камней причудливой формы. Один был «подобен спеленутому младенцу», другой похож «на некоторую часть лягушки или рака». Был в коллекции даже «камень, найденный в правой почке короля польского Иоанна III по его смерти».

Конечно, такая работа была проверкой: поднаторевший в разрешении разнообразных конфликтов Шумахер решил удостовериться, правдиво ли все то, что писал о Ломоносове Генкель. Вполне вероятным было, что взбалмошный, вспыльчивый парень поленится выполнять эту нудную, скучную работу. А надо сказать, что Шумахер очень любил все каталогизировать и регистрировать, считая это крайне важным. Поэтому, не доверяя опыту Ломоносова, он поручил наблюдать за ним своему зятю – академику Иоганну Амману, профессору ботаники. Тот ведал «ботаническим огородом», который находился близ Бонового двора. Но надзор свой Амман исполнял недолго, так как в конце года умер. Перед смертью он успел оставить хвалебный отзыв о работе Ломоносова: «Я уже просмотрел все каталоги минералов, составленные г. Ломоносовым, за исключением каталога янтарей, в котором не нахожу нужным делать изменения, тем более что он переписан начисто».

Опасения Шумахера не подтвердились: Ломоносов крайне внимательно отнесся к поручению. Он не только скрупулезно составил свою часть каталога, но и заглянул его первую часть, составленную Гмелином, и дополнил его сведения. Так, к описанию «каменного масла Сибирского» Ломоносов дописал: «В великом множестве при реке Енисее находится». Каменным маслом называется минеральное образование, получающееся в результате выщелачивания горных пород. Его собирают в Саянах, на Алтае, Северо-Муйском и Баргузинском хребтах, на склонах Хамар-Дабан, и люди до сих пор приписывают ему всевозможные лечебные свойства.

Интересовала ученого и «самородная сера лимонного цвету… из Самары, что при Волге», и «самородная медь из Олонца». Много лет спустя материалы каталога были использованы Ломоносовым для его книги «Первые основания металлургии, или рудных дел», посвященной недавно взошедшей на престол Екатерине Второй. Ломоносов так писал о значимости «рудного дела»: «Военное дело, купечество, мореплавание и другие государственные нужные учреждения неотменно требуют металлов, которые до просвещения, от трудов Петровых просиявшего, почти все получаемы были от окрестных народов, так что и военное оружие иногда у самих неприятелей нужда заставляла перекупать через другие руки дорогою ценою».

Параллельно с каталогизацией занимался Ломоносов и переводами: он перевел на русский статьи академика Крафта о твердости разных тел, о варении селитры и проч. Физик и математик, Георг Вольфганг Крафт был членом Санкт-Петербургской Академии, выдающимся ученым, но будучи немцем, русского языка он не знал. Переводы Ломоносова печатались в «Примечаниях» к периодическому изданию «Ведомости», эти «Примечания» были первым научно-популярным журналом в России. Ломоносов относился к Крафту с уважением и не гнушался переводить его статьи и далее, уже сам будучи известным ученым.

Надо сказать, что это был далеко не единственный труд Ломоносова как переводчика. Он блестяще показал себя в этой области. Так, уже зрелым Ломоносовым были переведены на русский язык сочинения Крафта «О сохранении здравия», «Продолжение описания разных машин» и другие. В 1745 году им была продвинута в печать переведенная «Волфианская експериментальная физика», составленная по трудам старого профессора учеником Христиана Вольфа Людвигом Тюммигом. «Сия книжица почти только для того сочинена и ныне переведена на российский язык, чтобы по ней показывать и толковать физические опыты», – несколько легкомысленно описывал назначение своего труда Ломоносов. Зато его друг профессор Гмелин представил Академии отзыв о «Волфианской физике», в котором признавал, что перевод Ломоносова не только очень хорош и точен, но даже более понятен, чем оригинал, так как в нем лучше разъяснены научные термины.

Ломоносов, гордясь этим изданием, отправил экземпляр на свою малую родину, в Холмогоры, архиепископу Варсонофию. Из его письма явствует, что это был далеко не единственный его труд, отосланный в монастырскую библиотеку в Холмогорах. Даже достигнув славы и материального благополучия, ученый никогда не порывал связей со своей малой родиной и всегда радушно принимал в Петербурге своих земляков.

Катоптрико-диоптрический зажигательный инструмент

Но Ломоносов не был бы Ломоносовым, если бы удовлетворился рутинной работой. Параллельно он занимался исследованиями и вычислениями и в августе 1741 года передал в Академическое собрание сразу две свои диссертации: «Физико-химические размышления о соответствии серебра и ртути…» и «Рассуждение о катоптрико-диоптрическом зажигательном инструменте».

Рукопись первой не сохранилась, а вот вторая представляла собой весьма оригинальнейший проект плавильной печи, работавшей на солнечной энергии, которая аккумулировалась при помощи зажигательных линз.

«Среди бесчисленных явлений, которые природа свершает силой солнечных лучей и дает наблюдать любознательным взорам при содействии усердного труда ученых, первое место, по справедливости, занимает изумительное свойство зажигательных зеркал и линз. Многочисленные ученые, а равно опытные и искусные мастера положили огромный труд на их изготовление и постарались, насколько могли, отлить их наибольшего размера, сделать их с превосходным искусством и довести до такой степени совершенства, что современникам почти недостижимой кажется их мощная зажигательная сила. У лионского мастера Виллета [51]было зажигательное зеркало с диаметром в 30 дюймов и фокусом в половину луидора такой зажигательной силы, что поднесенное к нему зеленое дерево сразу вспыхивало, в твердых металлах проплавлялись отверстия, а кремни расплавлялись в стекло. Господин фон Чирнгаузен [52]достигал своими зеркалами большего: они обращали в стекло не только металлы, но и шифер, самые прочные тигли, кирпичи, обожженные на сильном огне, и даже пемзу, выброшенную буйным пламенем из огнедышащих гор. Этот же муж, прославившийся заслугами своими в ученом мире, изготовлял зажигательные линзы такой величины, что никто не осмеливался даже взяться за изготовление более крупных. Самая большая имела у него четыре фута в диаметре; твердое, смоченное водой дерево, будучи поднесено к ее фокусу, немедленно вспыхивало; фарфоровая посуда, пемза, асбест, древесная зола превращались в стекло. Силу этой линзы увеличивала другая, меньшего размера, называемая собирательной» – так начинает Ломоносов свою работу.

Но все строившиеся ранее зажигательные инструменты состояли преимущественно из одного вогнутого зеркала или выпуклой линзы, собиравших солнечные лучи в фокусе. Ломоносов предложил комбинацию семи зеркал и восьми линз, расположив их по окружности, так, что их оптические оси составляли между собой углы 45° и сходились в одну точку. Предложенная Ломоносовым конструкция была совершенно оригинальной и новаторской. К сожалению, в 1741 году академики не смогли оценить ее по достоинству. В 1758 году он вновь поднял этот вопрос, и академики признали пользу изобретения. Есть сведения, что Ломоносов в своей лаборатории построил такой прибор и успешно использовал его в физических и химических опытах, когда ему требовалось сжечь какое-либо тело, не привнося в него копоти, которая неизменно присутствует в пламени горелки или обычной печи.

Флогистон

Неверно было бы полагать, что Ломоносов изначально пришел в мир науки с прогрессивными и правильными представлениями о мироустройстве. Он был человеком своего времени и во время учебы впитал метафизические представления своих учителей. Но он не верил никому на слово и всегда просил доказательств, а если нужно – сам проверял утверждения из учебников посредством постановки опытов.

Тогда не родился еще Менделеев, не открыл периодическую таблицу. Еще не было понятия об элементах, – таких как кислород, водород, углерод – и их соединениях. Ученые разделяли миф о неком первоначальном веществе, из которого произошли сначала «монады», то есть фундаментальные элементы бытия, а уже из этих монад – все остальное.

Не было в те времена и единой точки зрения на то, что такое горение. Ученые еще не знали слово «оксид». В науке господствовало представление о «мировом эфире» – некой фантастической субстанции, разлитой по всей Вселенной. Этот эфир источал флюиды – тонкие материи, провоцирующие разнообразные химические и физические реакции. Даже и в наши дни мы употребляем выражение «тонкая материя» – описывая малопонятные явления. А в XVIII столетии это было языком науки. Считалось, что все вещества состоят из жидкого флюида флогистона и окалины – то есть пепла, остающегося после сгорания. А горение – это есть процесс истечения флогистона из тел.

Эту картину мира в общих чертах разделял и Ломоносов. Так, подобно средневековым алхимикам он приводил в своих научных работах алхимические знаки металлов. А в одной из своих ранних работ он даже описал сжигание свинца так: «флогистон силою огня изгоняется, оставляя другие составные части свинца, то последний, потеряв ковкость и металлический блеск, стеклуется». В 1745 году он писал: «…При растворении какого-нибудь неблагородного металла, особенно железа, в кислотных спиртах из отверстия склянки вырывается горючий пар, который представляет собою не что иное, как флогистон, выделившийся от трения растворителя с молекулами металла и увлеченный вырывающимся воздухом с более тонкими частями спирта».

До некоторых пор он продолжал верить и в алхимические представления о том, что из свинца можно получить золото: «Мы считаем, что природа, при превращении металлов, может поступать подобным же образом, опираясь на помощь мастеров химического искусства. Более концентрированный флогистон, окрашивая более благородные металлы, пристает к ним прочнее. Итак, если кто-нибудь, очень сведущий в химическом искусстве, обладает самым концентрированным и тщательнейше очищенным от инородных примесей флогистоном, то мы верим, что он сможет, изгнав нечистый блеск, осадить и превратить более низкие металлы в благороднейший металл». [53]

Но в зрелом возрасте он уже категорически отрекся от теории флогистона и даже боролся с ней! А вот в существование мирового эфира Ломоносов верил, так как в то время без этого понятия невозможно было объяснить многие природные явления. Но гениальность Ломоносова заключается в том, что он не боялся ставить опыты, внимательно наблюдал за происходящим и анализировал их результаты. Это позволило ему опровергнуть многие устаревшие представления и вывести свою, материалистическую картину мира.

Связь между теплом и светом – вот что более всего занимало Ломоносова. Он отмечал парадокс: линзой из льда можно зажечь бумагу. Раскаленные тела светятся, но свет и тепло не одно и то же. «Теплота и свет различны, так как лучи, отраженные от зеркала, больше светят, но меньше греют, чем прямые», ну а «фокус зажигательного зеркала, полученный от луны, не производит никакого изменения температуры», – записывал свои наблюдения Ломоносов. И в итоге он пришел к выводу, что теплота – это есть внутреннее движение материи. И что «теплота образуется не из материи, выходящей из солнца, но путем сгущения и собирания центрального движения в одну точку». То есть ученый считал, что «внутреннее движение материи» можно сфокусировать так же, как и свет.

Что касается объяснения природы света, то Ломоносов здесь опирался на принятую в его время теорию о мировом эфире. Он считал, что свет – это волны, распространяющиеся по эфиру. Его мысли признания не получили, так как большинство ученых придерживались точки зрения Ньютона, что свет – это поток мелких частиц – корпускул. Согласно этой теории свет представляет собой поток частиц, которые испускаются источником света. Эти частицы движутся в пространстве и взаимодействуют с телами по законам механики – отражаются, преломляются… Эта теория хорошо объясняла многие особенности поведения световых лучей, но она не объясняла явление дифракции, то есть огибания лучами света препятствий.

Парадоксально, но оба великих ученых оказались правы: в начале XX века выяснилось, что свет имеет двойственную природу и может, в зависимости от конкретной ситуации, проявлять как корпускулярные, так и волновые свойства.

Переворот

10 октября 1741 года Академию наук посетила правительница, регентша Анна Леопольдовна. Она передала в Кунсткамеру только что полученный в подарок от персидского шаха «дорогой жемчугами и алмазами украшенный пояс супруги Великого могола». В честь ее визита Шумахер решил подготовить книгу «Палаты Санкт-Петербургской Императорской Академии наук», украшенную двенадцатью великолепными гравюрами, изображающими внешний и внутренний вид академических зданий. На титульном листе был изображен летящий Гений с развитым свитком в руке. На свитке было начертано: «Петр задумал – Анна совершила!».

Целый номер «Примечаний к Ведомостям» от 13 ноября 1741 года заняло «краткое содержание оной преизрядной книги», снабженное «Приношением» Анне Леопольдовне.

Но месяца через полтора все переменилось. Смена правительства в России была выгодна Франции, Швеции и Турции. Началась русско-шведская война, путем которой Швеция стремилась сократить территориальные завоевания Петра Великого. И враги России решили, что еще один государственный переворот во время войны послужит к поражению России.

В качестве претендентки на престол была выбрана дочь Петра Первого, незамужняя тридцатилетняя цесаревна Елизавета Петровна. Очень красивая, талантливая [54]и умная женщина, она была объявлена незаконнорожденной и жила в относительной бедности, всеми притесняемая. Вынуждена была перед всеми заискивать, страшась ссылки. Это не могло не вызывать сочувствие народа и, что еще важнее, симпатии гвардейцев.

В задачи французского посла Шетарди входило не только склонить цесаревну к решительному шагу и финансировать переворот, но и заставить ее подписать обязательства перед Францией.

Цесаревна начала серьезную игру. Да, она желала занять престол, но не ценой измены своему Отечеству. Для переворота ей нужны были деньги на подкуп многих корыстных чиновников, но она не собиралась приносить в жертву Франции интересы своей родины. Поэтому она решила француза обмануть: каждый раз, как разговор касался ее подписи под документом, Елизавета демонстративно пугалась, плакала и говорила, что может серьезно пострадать, если вдруг эти бумаги попадут в чужие руки. Она всячески убеждала француза, что и без всякой подписи выполнит предложенные условия. Елизавета была прекрасна, французский посол – женолюбив… И он поверил красавице. Деньги были выделены, все нужные люди подкуплены – а вот никаких подписанных Елизаветой Петровной документов Шетарди не получил. Впоследствии он даже попал за это в крепость – у себя на родине.

В ночь на 25 ноября (6 декабря) 1741 года Елизавета надела кирасу поверх платья, вместо шпаги взяла в руки крест и отправилась в гвардейские казармы.

– Помните ли вы, чья я дочь? – спросила она.

– Помним, матушка, помним! – отвечали гвардейцы.

– Готовы ли вы умереть за меня?

– Умрем, матушка! И всех немчин за тебя убьем!

Но убивать кого-либо Елизавета запретила. Когда гвардейцы ворвались во дворец, она арестовала регентшу, ее мужа и всех их приближенных. Потом последовали аресты кабинет-министров, в том числе некоторых «птенцов гнезда Петрова», еще остававшихся при делах. Этих людей судили и отправили в пожизненную ссылку.

Невинный младенец-император Иоанн VI Антонович стал жертвой в этой истории. Его всю жизнь держали в заточении в крепости, не разрешая с кем-либо общаться, а в двадцать четыре года он был убит при попытке освобождения. Место его захоронения неизвестно. С тех пор возник негласный запрет давать кому-либо из царских детей дотоле популярное имя Иван.

После переворота почти все деятели предыдущего царствования угодили в опалу. Причем под одну гребенку мели всех: и проныру барона Менгдена, заботившегося лишь о личном обогащении; и умницу и бессребреника Андрея Ивановича Остермана, руководившего внешней политикой России на протяжении полутора десятка лет; и отважного фельдмаршала Миниха, блестящего военного инженера, подарившего Петербургу Петропавловскую крепость… Их арестовали, отправили в Петропавловскую крепость и предали суду – совершенно фиктивному. Обвинение в основном свелось в тому, что, мол, эти люди преступно поддерживали правительство Анны Лепольдовны и малолетнего императора Иоанна Антоновича, вместо того чтобы передать престол законной наследнице – дочери Петра Елизавете. Приговор был суров: графа Остермана приговорили к колесованию; фельдмаршала Миниха – к четвертованию; графа Головкина, графа Левенвольде и барона Менгдена – к отсечению головы.

2 января 1742 года, в понедельник, в 10 часов утра осужденные были подвезены к месту казни на телегах. Зрелище первых людей государства в столь жалком положении прочно запечатлелось в памяти петербуржцев. Смелость и твердость сохранил лишь фельдмаршал Миних. Левенвольде пал духом, он оброс, щеки его ввалились, одежда была грязна. Менгден дрожал и плакал. Совершенно разбит и болен был князь Головкин. Болен был и Остерман: в сыром каземате давно мучившая его подагра обострилась, и он почти не мог передвигаться.

На эшафоте стояли две плахи с топорами. Остерман единственный из приговоренных был возведен на эшафот. Его заставили положить голову на плаху… Палач занес топор, и в этот момент сообщили о помиловании. На следующий день все они были отправлены в ссылку.

Это зрелище произвело большое впечатление на горожан. Некоторые боялись, другие открыто радовались тому, что наконец-то дщерь Петрова прогнала немцев, захвативших власть… Ну а немцу Шумахеру пришлось срочно переделывать книгу, выдирая и уничтожая страницы с посвящением Анне Леопольдовне, вымарывая ее имя и заменяя ее именем «Елисавет».

Но Ломоносов увидел в новой политике для себя шанс. Дело о присуждении ученых званий возвратившимся из-за границы Ломоносову, Виноградову и Райзеру тянулось долго. Они представили на рассмотрение академикам свои «специмены» – ученые сочинения на латинском языке – еще в конце августа. Но решения по ним все не было и не было… А между тем положение вчерашних студентов становилось все хуже: кончились деньги. Стипендию-то им уже не платили, а должности и жалованье они еще не получили. Несмотря на свою гордость, Ломоносов даже вынужден был подать в Канцелярию просьбу выдать ему за 1742 год жалованье, «сколько академия за благо рассудить может», так как он «претерпевает» из-за отсутствия денег «немалую нужду». Канцелярия распорядилась выдать ему 5 рублей. Конечно, это было очень мало!

И тогда Ломоносов решился на смелый шаг: он отправил на имя императрицы прошение. Рассматривать его прошение должна была не сама Елизавета, а Сенат. Письмо это сохранилось, но написано оно крайне тяжелым канцелярским языком середины XVIII века. Начинается оно официальным обращением: «Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Елисавет Петровна Самодержица Всероссийская Государыня Всемилостивейшая», далее студент Михайло Ломоносов «бьет челом» и перечисляет свои жалобы. Он описывает, как по повелению императрицы Анны Иоанновны и по «определению Академии наук» отправился в Марбургский университет и город Фрейбург для «научения Математики и Философии», будучи заверен в том, что если обучение пройдет успешно, то будет он назначен «экстраординарным профессором».

Ломоносов рассказывает, что обучался «полпята года» и «не токмо указанные… науки принял, но в Физике, Химии и Натуральной гистории горных дел так произошел», что оным других учить может. И что просил он Академию наук о назначении на должность, но никакого решения не получил. А посему он «в таком оставлении будучи принужден быть в печали и огорчении».

О письме Ломоносова стало известно Шумахеру, и, не желая доводить дело до рассмотрения на высших инстанциях, он немедленно наложил резолюцию, указав, что «специмен» Ломоносова настолько хорош, что «сей специмен и в печать произвесть можно», что покойный профессор Амман самым наилучшим образом рекомендовал Михайло Ломоносова и что переводы его с немецкого хороши. Глава Канцелярии Шумахер признал оплошность Академии в том, что, несмотря на все заслуги, молодому ученому до сих пор «жалованья и места… не определено», и потому «до дальняго указа из Правительствующего Сената и нарочного Академии определения быть ему Ломоносову Адъюнктом [55]физического класса. А жалованья определяется ему с 1742 году Генваря с 1 числа по 360 рублев на год, счисляя в то число квартиру, дрова и свечи, о чем заготовить определение».

Шумахер

В советской историографии сложилась традиция рисовать Ивана Даниловича Шумахера исключительно негативно, причем совершенно незаслуженно. Надо признать, что он был очень умелым администратором: именно по инициативе Шумахера в 1740‐е годы был напечатан первый подробный каталог книг академической библиотеки и тогда же введено железное правило – брать книги на руки на срок не более месяца. Во многом стараниями Шумахера при Академии открылись типография, гравировальная палата, переплетная мастерская и книжная лавка.

В советской исторической литературе часто можно встретить мнение, что Шумахер русского языка не знал. Это не так! Он владел русским, хотя и не в совершенстве. Работе в Академии это не мешало: ведь подавляющее большинство академиков были немцами, и все протоколы заседаний велись на немецком языке. Правда, к молодым русским ученым Шумахер относился настороженно. Им приходилось доказывать, что они не хуже немцев владеют предметом и могут разбираться в научных вопросах.

Расхожее мнение, что Шумахер и Ломоносов были врагами, ничем не подкреплено. Друзьями они, конечно, не были, но сохранились письма, из которых следует, что Шумахер к мнению Ломоносова прислушивался.

После восшествия на престол Елизаветы Петровны на пике борьбы с немецким влиянием под раздачу попал и Шумахер: его обвинили в присвоении 127 тысяч рублей. Елизавета назначила следственную комиссию, он был заключен под караул в его собственном доме. Кунсткамера, библиотека, книжная лавка и приходо-расходные книги были опечатаны.

Правителем академической канцелярии стал механик Андрей Константинович Нартов – любимец Петра Первого, его личный токарь. Этот человек был блестящим практиком, хорошим инженером – но не академическим ученым. Он даже не знал иностранных языков, не знал латыни и с немцами-академиками мог общаться с трудом. По сути, он вообще не понимал, что ему надлежит делать в новой должности. За полтора года управления академической канцелярией он сделал больше плохого, нежели хорошего. Так, из экономии Нартов прекратил издание «Примечаний к Ведомостям», лишив Академию печатного органа. Велел опечатать архив, содержавший научную переписку, а в ответ на справедливые замечания академиков грубил им… Терпеть его не было никакой возможности. Дошло до того, что даже Ломоносов, всю жизнь ратовавший за продвижение на руководящие должности русских по крови, признал немца Шумахера несравненно лучшим администратором, нежели Нартов. И он вместе со всеми подписал ходатайство с просьбой о возвращении Шумахера.

Его старый знакомец Юнкер дал показания и убедительно доказал, что Шумахер не только не пользовался в корыстных целях казенными деньгами, но даже закладывал драгоценности своей жены и дом тещи, чтобы расплатиться с беднейшими академическими служителями. В итоге следственная комиссия признала Шумахера виновным только в присвоении казенного вина на сто девять рублей с копейками и оправдала. В качестве компенсации за то, что он «претерпел не малый арест и досады», его представили в статские советники, а обвинителей его предложили сурово наказать: плетьми, а то и батожьем. Однако Елизавета Петровна столь сурового наказания не утвердила, да и сам Шумахер не был кровожаден, поэтому его обвинители отделались тем, что были отставлены от Академии. Он вернулся на свою должность, ну а Нартов – в Артиллерийское ведомство и сосредоточил свою деятельность «на пушечно-артиллерийском деле».

Глава седьмая

Молодой ученый

Рис. Михаила Ломоносова к статье «Рассуждения о твердости и текучести тела». 1760

А.В. Маковский. Посещение императрицей Елизаветой Петровной мастерской Ломоносова. XIX век

В.Н. Ростовцев. Ломоносов в Академической обсерватории. 1959

Престолонаследие

Государыня Елизавета Петровна, заботясь о престолонаследии, вызвала из герцогства Голштинии своего племянника Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского. Он приходился сыном ее покойной родной сестре Анне. В феврале 1742 года юный голштинский герцог прибыл в Петербург.

Красуются Петровы стены,

Что к ним его приходит внук,

Прекрасной Анной днесь рожденный, —

ликовал Ломоносов.

По этому случаю в академической типографии была отпечатана его «Ода на прибытие из Голстинии на день рождение его императорского высочества государя великого князя Петра Федоровича 1742 года февраля 10 дня». Ломоносов выразил чувство, которые в тот момент испытывали многие, да и сама Елизавета: все надеялись, что внук Петра не посрамит имени своего деда. «Ты зришь великого Петра,/Как Феникса рожденна снова!» – восклицал Ломоносов: «Дражайшая Твоя Сестра/Жива в своем любезном сыне», – писал он, обращаясь к Елизавете Петровне.

Елизавета приняла оду благосклонно, хотя на самом деле встреча с племянником расстроила ее: разочаровал его бледный вид, дурные манеры и необразованность. Однако выбора у незамужней государыни не было: ей был нужен наследник престола, потомок Петра Великого. Императрица, надеясь на лучшее, решила перевоспитать племянника: наняла ему лучших учителей и воспитателей и окружила заботой. Увы, надежды эти не сбылись: Петр Федорович сразу же возненавидел Россию и все русское. Перемена места жительства и веры у юноши никакого восторга не вызвали: он не хотел быть российским императором. Эта перспектива вселяла в него не гордость, а отчаяние. Он мнил себя узником на троне и доставлял своей царственной тетушке одни только огорчения.

Но в то время все это было еще трудно предсказать. И даже год спустя Ломоносов продолжал уповать:

Творец и царь небес безмерных,

Источник лет, веков отец,

Услыши глас россиян верных

И чисту искренность сердец!

Как если сей предел положен,

Что выше степень невозможен,

Куда делами Петр восшел,

Яви сию щедроту с нами,

Да превзойдет его летами

Наследник имени и дел.

Работа в академии

Работа Академии состояла из чтения лекций, а также создания и обсуждения научных трудов. С осени 1742 года адъюнкту Ломоносову надлежало начать занятия со студентами академического университета. В печатной программе значилось: «Михайло Ломоносов, адъюнкт Академии, руководство в физическую географию, чрез Крафта [56]сочиненное, публично толковать будет. А приватно охотникам наставление давать намерен в химии и истории натуральной о рудах, також обучать в стихотворстве и штиле российского языка».

Несомненно, Ломоносов был рад началу занятий. Наконец-то ему было поручено живое творческое дело, подразумевавшее общение с молодежью и передачу ей знаний. Одно огорчало: часто ученый не мог на словах объяснить некоторые тонкости физики или химии. Требовалось провести наглядный опыт – а сделать это было негде. При Академии были лаборатории для исследований, но они были небольшими, по оснащению сильно уступали тем, к которым Ломоносов привык в Марбурге и Фрейберге, да и чаще всего их занимали маститые профессора.

Ломоносов мечтал о собственной лаборатории, где он мог бы проводить экспериментальные исследования. Тотчас после назначения его адъюнктом он подал рапорт об этом, но получил отказ. Через год, в июне 1743 года, он снова подал рапорт: «Если бы в моей возможности было… на моем коште лабораторию иметь и химические процессы в действо производить, то бы я Академию наук о том утруждать не дерзал».

Но так как личных средств на это явно не хватало, он просил Академию наук учредить «в пристойном месте» химическую лабораторию и прикрепить к ней двух студентов – Степана Крашенинникова [57]и Алексея Протасова [58], которых обязался обучать «химической теории и практике и притом физике и натуральной минеральной истории». Но и на этот раз Ломоносову отказали.

Скандалы

Для профессоров и адъюнктов, не имеющих собственных домов, Академия предоставляла квартиры в купленных или арендованных домах. Именно таким был Бонов дом. Там жили разные люди – в основном дружившие между собой немцы, среди которых русский Ломоносов был в некотором роде чужаком. Он любил выпить и не всегда знал в этом меру. Да и характер у него был не сахар: Ломоносов легко выходил из себя, а вспылив, мог и буянить. Ну а силищей он отличался неимоверной!

Его сосед, садовник Иоганн Штурм, староста василеостровской евангелической церкви, не гнушавшийся и ростовщичеством – он давал деньги в долг под проценты, – как-то сентябрьским вечером закатил шумную пирушку. Ломоносов почему-то решил, что один из его гостей украл у него епанчу. Он зашел к Штурму, и началась перебранка. Разгорячившийся Ломоносов устроил драку. Он «схватя болван, на чем парики вешают», принялся колотить им гостей Штурма, разбил зеркало, а вдобавок еще и порубил двери шпагой.

Штурм побежал «караул звать», а воротившись, «застал гостей своих на улице битых». Выскочила из дома и беременная жена садовника. Пятеро караульных солдат и староста Григорий Шинаев скрутили силача Ломоносова и доставили его в участок. Штурм и его служанка подали жалобы.

Впрочем, Ломоносову тоже досталось изрядно: академический врач Вильде засвидетельствовал, что он «за распухшим коленом вытти из квартиры не может, а особливо для лома грудного сего делать отнюдь не надлежит» [59]– то есть ученому сломали ребра. Врач даже прописал ему лекарства «для отвращения харкания крови».

Но это была не единственная непотребная выходка ученого. В мае 1743 года в Следственную комиссию поступила коллективная жалоба на Ломоносова за подписью одиннадцати академиков и адъюнктов.

26 апреля 1743 года Ломоносов, явился в конференц-зал, «имея шляпу на голове», что было нарушением приличий. Он проследовал в Географический департамент, причем по дороге «сделал рукою… срамную фигуру» – то есть показал кому-то кукиш. Профессор астрономии Христиан Никола фон Винсгейм сделал Ломоносову выговор. Ломоносов снял шляпу и попытался превратить все в шутку, но Винсгейм не унялся. Тогда Ломоносов рассвирепел и устроил скандал.

Он обругал некстати вмешавшегося в ссору адъюнкта Географического департамента Трускота, обвинив того в невежестве и несоответствии своей должности, обозвал его вором, а Винсгейму пригрозил «поправить зубы». Адъюнкт Геллерт и канцелярист Мессер стали аккуратно заносить в протокол все дерзости Ломоносова, на что Михайло Васильевич заявил:

– Да! Да! Пишите! Я сам столько же разумею, сколько профессор, да к тому же природный русский!

За эту выходку Ломоносов был заключен под караул. Жалованье ему перестали выплачивать. С него требовали объяснений, извинений, но он упрямо отказывался их дать. Началось разбирательство.

Выплыли на свет и другие жалобы на Ломоносова, начиная с гневных писем Генкеля из Фрейберга. В итоге следственная комиссия признала Ломоносова виновным по ряду статей уложения и за ту вину постановила учинить ему наказание «по пятому пункту морского устава [60]». Этот пункт гласил: «Кто адмирала и прочих высших начальников бранными словами будет поносить, тот имеет телесным наказанием наказан быть, или живота лишен, по силе вины». Телесные наказания были в то время самым обыкновенным делом. Провинившихся чиновников секли за самые разные оплошности. Могли и заковать в цепи – как Дмитрия Виноградова. Даже по соседству в Коллегиях некоторым чиновникам приходилось работать с цепью на ноге и на шее: таково было наказание за плохую работу. А могли и просто кинуть провинившегося на землю и выпороть батогами – толстыми (с мизинец) прутьями с обрезанными концами.

И вот теперь нечто подобное грозило и Ломоносову!

Пришлось ему смириться. По требованию Следственной комиссии ученый письменно ответил на все вопросы. Затем доклад комиссии с изложением его вин и его оправданиями был передан на «высочайшую волю и во всемилостивейшее рассуждение императорского величества».

С этого момента условия содержания «под караулом» Ломоносова стали смягчаться: уже в начале лета он получил 125 рублей жалованья. Затем Ломоносов подал в Академию наук доношение с просьбой об освобождении его из-под ареста, так как он «отлучен… от наук, а особливо от сочинения полезных книг и от чтения публичных лекций». Ну а потом и сам Нартов подал в Следственную комиссию доношение с просьбой освободить Ломоносова из-под ареста, «дабы он помянутые свои до наук касающиеся [дела] свободно исправлять мог».

В итоге Ломоносову было лишь предписано просить у профессоров прощения и давать ему «жалованья в год по нынешнему ево окладу половинное».

Надо думать, что Ломоносов осознал происшествие и свою неправоту, так как много лет спустя, составляя регламент Академии, предложил: «Ежели кто в собрании произнесет слово, подающее повод к ссорам или оскорбительное своему товарищу, тому штраф – молчание, ежели же ослушается, то штраф денежный».

Елизавета-Христина

В то время, когда Ломоносов был под арестом, к нему приехала из-за границы его жена: она разыскала мужа через русское посольство.

За время разлуки с мужем Елизавета-Христина родила сына, которого нарекла Иоганном, или Иваном. Мальчик прожил совсем недолго и умер. Тогда Елизавета-Христина продала дом и, взяв с собой маленькую дочь, поехала в Россию. Ей пришлось приложить немало усилий, дабы разыскать мужа. Якоб Штелин сообщает: «Между тем его оставленная в Марбурге жена не получила никаких известий о его местопребывании и в продолжении двух лет не знала, куда он девался. В том неведении и беспокойстве обратилась она (1743) к императорскому российскому посланнику в Гааге, графу Головкину, по первому письму своего мужа, присланному им по прибытии его в Голландию. Она убедительно просила графа, который два года тому назад так милостиво его принял, известить ее, для успокоения ее глубокой горести, куда отправился и где теперь находится муж ее, студент Ломоносов. Притом она написала к нему письмо, в котором открывала ему свою нужду, и просила его помочь ей сколько возможно скорее. Граф Головкин послал это письмо с своею реляциею к канцлеру графу Бестужеву и просил его доставить ему ответ. Граф Бестужев, не осведомляясь о содержании письма, ни о причине требуемого ответа, поручил статскому советнику Штелину передать его кому следует и доставить ему непременно ответ».

Этого ответа бедная женщина ждала с трепетом. Позиция ее была невыигрышная: по российским законам брак, заключенный в протестантской церкви, считался недействительным. Если бы Ломоносов отказался ее признать, Елизавете-Христине осталось бы только убраться ни с чем. Тем более что за два года пребывания в России он ни разу никому и слова не сказал о том, что он женат.

Якоб Штелин продолжает: «Никто и не воображал, что Ломоносов был женат. Но он сам, полагая, что граф Головкин узнал все обстоятельства от его оставленной им жены, прочитал письмо и воскликнул: “Правда, правда, боже мой! Я никогда не покидал ее и никогда не покину; только мои обстоятельства препятствовали мне до сих пор писать к ней и еще менее вызвать ее к себе. Но пусть она приедет, когда хочет; я завтра же пошлю ей письмо и 100 руб. денег, которые попрошу передать ей”. То и другое было отослано к посланнику в Гаагу, а он немедленно переслал все в Марбург, и в том же году жена его с ребенком и в сопровождении брата приехала через Любек в Петербург к своему обрадованному мужу, которого она нашла здоровым и веселым, в довольно хорошо устроенной академической квартире при химической лаборатории». Тут Штелин путает: никакой химической лаборатории у Ломоносова в то время еще не было.

Михайло Васильевич, увидев супругу, тут же признал ее своей женой и вскоре еще раз обвенчался с ней – в православной церкви.

С ее приездом жилищные условия Ломоносовых улучшились: им выделили еще одну комнату, третью.

К сожалению, первые годы их совместной жизни счастливыми назвать нельзя: их старшая дочка не прожила долго, она умерла, не достигнув и четырех лет. Родилась еще одна девочка – София, и тоже умерла.

Нам почти ничего не известно о том, какой была жена Ломоносова. Можно прочесть, что, мол, была она хорошей хозяйкой, давала ученому покой и домашний уют… Но, увы, документальных сведений об этом нет. Напротив, Александр Сергеевич Пушкин, собиравший материал о великом ученом, приводит анекдот, свидетельствующий, что Елизавета-Христина была довольно безалаберной хозяйкой. Якобы вдова некоего старого профессора «услыша, что речь идет о Ломоносове, спросила: “О каком Ломоносове говорите вы? Не о Михайле ли Васильевиче? То-то был пустой человек! Бывало, от него всегда бегали к нам за кофейником. Вот Тредиаковский Василий Кириллович – вот то был, конечно, почтенный и порядочный человек”».

Бодрящий кофе, наверное, был одним из немногих роскошеств, которые позволял себе Ломоносов. В остальном запросы у него были самые простые: простой стол – щи да каша, простое белье, одежда без золоченых галунов… Деньги Ломоносов предпочитал тратить на книги и на научные инструменты.

Сопровождал Елизавету-Христину в поездке в Россию ее младший брат – Иоганн Цильх. В России его стали называть Иваном Андреевичем, а его сестру – Елизаветой Андреевной, так как отца их звали Генрихом. Иоганн оказался дельным человеком: поступил на службу в Академию наук, а потом был послан в мозаичную мастерскую Ломоносова «для обучения мозаичных составов». Некоторое время вел дела фабрики цветного стекла. Из документов ясно, что Ломоносов очень ценил его и считал своим верным помощником.

Вечернее и утреннее размышления

Но как же Ломоносов проводил время под арестом? Он усердно работал. Заказывал из академической библиотеки книги – античных авторов, «Невтонову Физику» и «Универсальную Арифметику», собирал материалы для курса «Риторики».

В тот год в Петербурге наблюдались северные сияния, и Ломоносов, занявшись астрономическими наблюдениями, стал первым серьезным ученым, исследовавшим данное явление и давшим ему достоверное объяснение: «Весьма вероятно, что северные сияния рождаются от происшедшей на воздухе электрической силы. Подтверждается сие подобием явления и исчезания, движения, цвету и виду, которые в северном сиянии и в электрическом свете третьего рода показываются». Сегодня полярное сияние определяется как «свечение (люминесценция) верхних слоев атмосфер планет, обладающих магнитосферой, вследствие их взаимодействия с заряженными частицами солнечного ветра».

Наблюдая за этим уникальным природным явлением, Ломоносов написал проникнутое искренним чувством «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния». Как же сильно оно отличалось от напыщенных, льстивых од, которые он регулярно сочинял и преподносил властителям! В этом стихотворении есть знаменитые строки, в которых поэт рассуждает о том, насколько же мал и ничтожен человек перед величием Вселенной:

Лице свое скрывает день,

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы черна тень,

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

Ломоносов в стихах задавал вопросы о природных явлениях, на которые он пока не знал ответов:

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит?

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Парой к этому стихотворению служит второе – «Утреннее размышление о божием величестве», в котором Ломоносов описал солнце. Современная ему наука считала нашу звезду просто раскаленным шаром – наподобие пушечного ядра, нагретого в плавильном горне. А Ломоносов увидел совсем иную картину, куда более близкую к реальности:

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов;

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

«О причинах теплоты и холода»

Свои размышления Ломоносов облекал не только в стихотворную форму. Все это время он напряженно работал над диссертацией «О причинах теплоты и холода», с которой началось обоснование корпускулярно-кинетической теории, объяснявшей физические явления с материалистической, научной, близкой к современности точки зрения.

Работа эта заняла много времени – около двух лет. Сравните: ранее свои «специмены» Ломоносов мог закончить за пару месяцев, а диссертация «Физические размышления о причинах теплоты и холода» была представлена на суд академиков лишь в декабре 1744 года.

Осьмнадцатое столетие примечательно тем, что в это время старая схоластическая картина мира разрушалась и возникала новая – материалистическая. Это было время поиска, время ошибок и удивительных прозрений.

Еще Рене Декарт в середине XVII века писал, что «под теплотою не следует здесь понимать ничего иного, кроме ускорения движения молекул, а под холодом – их замедление». В 1733 году в «Примечаниях к Ведомостям» была опубликована статья «О теплоте и стуже», в которой излагались основы молекулярно-кинетической теории теплоты.

Но в те времена эта теория еще не считалась единственно верной! Подавляющее большинство ученых полагали, что во всех предметах и в воздухе присутствует незримый флюид – теплород. А возможно, и два флюида: теплород и хладотвор. И что от их движения, от их баланса зависит температура тел. Эти флюиды рассматривали как разновидность всемирного «эфира», спорили о том, тождественен ли теплород флогистону, который считали причиной горения.

Метафизическую теорию о «теплороде» разделяли Ньютон, Леонард Эйлер, Вольтер и учитель Ломоносова Христиан Вольф. Ну а Ломоносов с ней энергично спорил, объясняя изменения температуры движением корпускул!

«Положим, что при самом сильном морозе, под арктическим кругом, ударится сталь о кремень. Мигом выскочит искра, т. е. материя теплоты. Положим, что зажигается большая куча пороху, откуда же тогда берется пресловутая “теплотворная материя”?» – писал он.

И заключал: «Не следует выдумывать много разных причин там, где достаточно одной; таким образом, раз центрального движения корпускул достаточно для объяснения теплоты, так как оно может увеличиваться до бесконечности, то не следует придумывать других причин».

Он убедительно рассуждал: «Очень хорошо известно, что теплота и огонь возбуждаются посредством движения. От взаимного трения руки согреваются, дерево загорается пламенем, при ударе кремня об огниво выскакивают искры, железо накаляется от проковывания частыми и сильными ударами. При прекращении движения уменьшается и теплота, и нагретые тела в конце концов охлаждаются. Далее, восприняв огонь, тела, распавшись на нечувствительные частицы, рассеиваются в воздухе, или рассыпаются в известь или пепел, или в них настолько уменьшается сила сцепления, что они плавятся. Наконец, образование тел, жизненные процессы, произрастание, брожение, гниение теплотою ускоряются, а холодом замедляются или вовсе прекращаются. Из всего этого совершенно очевидно, что достаточное основание теплоты заключается в движении. А так как никакое движение в природе не может произойти без материи, то необходимо, чтобы достаточное основание теплоты заключалось в движении какой-то материи».

Но какой именно материи? Здесь Ломоносов, как сын своего века, повторяет главенствовавшую в то время теорию, будто «материя в телах бывает двоякого рода, а именно собственная и посторонняя: первая образует самые тела, а вторая заполняет мельчайшие промежутки, свободные от собственной материи». Эту вторая материя и была, по его мнению, тем самым «мировым эфиром», «тонкой материей», в существование которой верили даже самые мощные умы. Поэтому Ломоносов справедливо задал вопрос: движение какой именно из материй – «тонкой», «теплотворной» или «собственной» – определяет степень нагрева тел?

Опытным путем он установил, что «тела, удельно более тяжелые [61], воспринимают больше теплоты и долее ее удерживают, чем удельно более легкие. Так, ртуть нагревается больше и остается горячей дольше, чем вода от того же самого огня. Каменный уголь дает более сильное горение, чем древесный уголь, особенно из более легкой древесины. То же наблюдается в одном и том же теле, а именно в воздухе, который, будучи более легким в верхних слоях атмосферы, меньше нагревается теми же самыми лучами солнца, чем тот, который, находясь в более низких местах, сдавлен остальной массой атмосферы: об этом свидетельствует вечный снег, покрывающий хребты более высоких гор». Отсюда Ломоносов делает вывод, что удельно более тяжелые тела при одном и том же объеме «содержат большее количество собственной материи и меньшее количество посторонней», а значит, «количество теплоты» прямо пропорционально «собственной материи тел» и обратно пропорционально – посторонней, тонкой материи. «Отсюда очевидно, что достаточное основание теплоты заключается во внутреннем движении собственной материи».

То есть Ломоносов сумел объяснить изменения температуры тел без привлечения метафизических, фантастических понятий, таких как флюиды, теплород и хладотвор. Он доказал, что «достаточное основание для теплоты заключается во внутреннем движении материи», объяснив, что «под внутренним движением мы понимаем такое, при котором ощутимое тело в целом остается на месте, а его нечувствительные частицы находятся в движении». Эта концепция принята и в наш дни.

Опередив свое время, он даже описал это «внутренне движение» точно так же, как оно описывается в современных учебниках физики: «Внутреннее движение мы представляем себе происходящим в трех формах: 1) если частицы тела переходят из одного места в другое; или 2) оставаясь в одном месте, вращаются; или, наконец, 3) непрерывно колеблются взад и вперед на ничтожном пространстве, в нечувствительные промежутки времени. Первому виду внутреннего движения уместно дать название поступательного, второму вращательного, третьему колебательного движения».

В ответ на возражения академиков, что, мол, в нагретых телах никакого движения не видно, Ломоносов продолжил рассуждение: «…Хотя в горячих телах на вид обычно не заметно никакого движения, оно вполне обнаруживается по производимым действиям. Так, железо, нагретое почти до накаливания, по внешности кажется находящимся в покое, однако одни тела, придвинутые к нему, оно плавит, другие превращает в пар и таким образом, приводя их нечувствительные частицы в движение, показывает, что и в нем имеется движение какой-то материи. Ведь нельзя отрицать существование движения там, где оно не воспринимается зрением: кто, в самом деле, будет отрицать, что когда через лес проносится сильный ветер, то листья и ветки деревьев колышутся, хотя при рассматривании издали и не видно движения. И точно так же, как здесь вследствие расстояния, так и в теплых телах вследствие малости частиц движение ускользает от взора…».

Рассуждения и выводы Ломоносова в целом были восприняты аудиторией благоприятно. Но смелые мысли ученого смутили некоторых академиков, многие из которых были приверженцами теории флюидов. Смутило их и то, что Ломоносов осмелился спорить с самим Робертом Бойлем – выдающемся ученым, но сторонником метафизических взглядов. «Похвально прилежание и желание господина адъюнкта заняться теорией теплоты и холода, но им кажется, что он слишком рано взялся за дело, которое, по-видимому, пока еще превышает его силы», – ворчали академики.

Но Ломоносова это не смутило, и он продолжил спор с Бойлем, которого уважал безмерно. Благодаря этому спору был четко сформулирован закон сохранения массы, который в Советском Союзе назывался законом Ломоносова. [62]Фомулировка закона проста и очевидна: масса веществ, вступивших в реакцию, равна массе продуктов реакции. Впрочем, мысль Ломоносова была не нова, просто несколько позабыта. Нечто подобное говорил и древнегреческий ученый и философ Эмпедокл, живший в V веке до нашей эры: «Ничто не может произойти из ничего, и никак не может то, что есть, уничтожиться». Однако в 1673 году опыты Роберта Бойля поставили закон сохранения массы под сомнение – у него при химической реакции с нагреванием вес вещества увеличился. Бойль считал свой опыт подтверждением существования «тонких материй», проникающих сквозь стенки стеклянного сосуда, и главное – флюида флогистона, имеющего «отрицательную массу» и улетучивающегося из тел при горении.

Бойль провел следующий опыт: он запаял кусок свинца в стеклянную колбу, подверг его действию высокой температуры, затем колбу разбил – заметив при этом, что воздух ворвался внутрь со свистом – и взвесил ее, зарегистрировав увеличение массы. Ломоносов повторил его опыт с небольшим изменением: он провел взвешивания, не разбивая колбы. И масса осталась неизменной.

И тогда русский ученый сделал правильный вывод: никакого флогистона не существует, а при горении частицы воздуха соединяются с металлом, увеличивая его массу. При этом внутри колбы образовывается пустота!

Комета

В начале января 1744 года над Петербургом зажглась комета…

Работавшие в стенах Петербургской академии наук астрономы стали вести наблюдение ее с момента появления. Наиболее обстоятельные наблюдения кометы вел профессор астрономии Готфрид Гейнсиус [63]«чрез изрядную григорианскую зрительную трубу».

Эту комету называют C/1743 X1 или же еще величают «великой кометой 1744 года». Комета эта очень крупная и яркая, она является шестой по величине в истории наблюдений. Примечательная черта: после достижения своего перигелия она образует «веер» из шести хвостов.

Гейнсиус свои наблюдения записал по-немецки, а Ломоносов перевел его работу на русский. Причем при переводе он максимально точно и понятно сформулировал на русском языке многочисленные немецкие астрономические термины, которых в русском языке еще попросту не существовало. Высоко оценив перевод Ломоносова, Канцелярия Академии наук записала в свой журнал: «Понеже адъюнкт Ломоносов описание о комете с немецкого на российский язык переводил, то за сей ево труд, по прежним президентским определениям, выдать ему, Ломоносову, шесть экземпляров того описания о комете, три на любской [64], а три на простой бумаге».

Ломоносов в последующие годы неоднократно ссылался на эту работу в своих трудах. Так, он сослался на работу Гейнсиуса при изложении своей теории кометных хвостов в «Изъяснениях, надлежащих к Слову о электрических воздушных явлениях».

В этой работе Ломоносов сравнил хвост кометы с северным сиянием и попытался объяснить это явление с точки зрения человека XVIII века – то есть употребляя понятия «мировой эфир» и «тонкий небесный воздух». О писал, что «восхождением и погружением воздуха в тени кометы и сражением и трением в самой атмосфере ее рождается электрическая сила», и этой «силою в тени кометной производится светящееся движение в эфире», при этом совершенно правильно характеризуя хвосты комет как «из паров составляемые».

Глава восьмая

Поэт

П. Борель. Портрет Александра Сумарокова. 1864–1869

Д.А. Аткинсон. Вид на Адмиралтейство, старый Исаакиевский собор, Английскую набережную и здание Академии Наук на Васильевском острове. Между 1802 и 1805

К. Афанасьев. Портрет Ивана Баркова. XIX век

Поэтический поединок

Научная работа постоянно совмещалась Ломоносовым с поэтическим творчеством. Вот и в пору своего заключения он принял участие в литературном поединке – переложении 143‐го псалма царя Давида русскими стихами.

Вот сам псалом:

Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани, милость моя и ограждение мое, прибежище мое и Избавитель мой, щит мой, – и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.

Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нем, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание? Человек подобен дуновению; дни его – как уклоняющаяся тень.

Господи! Приклони небеса Твои и сойди; коснись гор, и воздымятся; блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;

простри с высоты руку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых десница – десница лжи.

Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе, дарующему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.

Избавь меня и спаси меня от руки сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых десница – десница лжи.

Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши – как искусно изваянные столпы в чертогах.

Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на пажитях наших; да будут волы наши тучны; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.

Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.

В поединке приняли участие два самых известных и талантливых поэта того времени – Василий Кириллович Тредиаковский и Алексей Петрович Сумароков.

И вот все трое участников поэтического состязания представили свои версии псалма – значительным образом различающиеся. Особенно показательно то место, в котором Давид рассуждает о бренности человеческой жизни. Тредиаковский, помня о том, что Давид вознесся в цари из простых пастухов, написал:

Боже! кто я, нища тварь?

От кого ж и порожденный?

Пастухом определенный!

Как? О! как могу быть Царь?

Лучше ль я мужей толиких?

Ах! и весь род смертных нас

Гниль и прах есть пред Тобою;

Жизнь его тень с суетою,

Дни и ста лет – токмо час.

Его версия вполне соответствовала эстетике первой половины XVIII века, однако, по выражению Ломоносова, изобиловала «затычками» – вставленными для соблюдения размера восклицаниями. К тому же поэзии Тредиаковского был свойственен несколько спотыкающийся ритм, лишавший ее музыкальности.

Более лиричной была версия Сумарокова:

Правитель бесконечна века!

Кого Ты помнишь! человека.

Его днесь век, как тень преходит:

Все дни его есть суета.

Как ветер пыль в ничто преводит,

Так гибнет наша красота, —

это сетование о мимолетности жизни тоже было вполне в духе столетия.

Ломоносов совершенно неожиданно привнес в псалом трагедийность и философский вопрос о роли человека во Вселенском замысле Творца, о смысле человеческой жизни и о попытках ученого познать природу:

О Боже, что есть человек?

Что ты ему себя являешь,

И так его ты почитаешь,

Которого толь краток век.

Он утро, вечер, ночь и день

Во тщетных помыслах проводит;

И так вся жизнь его проходит,

Подобно как пустая тень.

Все три версии были изданы отдельной книжицей: «Три оды парафрастические Псалма 143, сочиненные через трех стихотворцев, из которых каждой одну сложил особливо» и представлены на суд публики. Стихотворение Ломоносова сделалось популярным: даже в конце столетия его, положенное на неприхотливую музыку, можно было услышать от нищих, собирающих подаяние.

Ссора с Сумароковым

Александр Петрович Сумароков был на шесть лет моложе Ломоносова. Он принадлежал к древнему дворянскому роду.

Последователь Тредиаковского, он писал оды, сатиры, элегии, песни, эпиграммы, мадригалы, не боялся экспериментировать с рифмами и стихотворными размерами. Сумароков был не только поэтом, но и драматургом: его переложение шекспировского «Гамлета» до сих пор ставится как самостоятельная пьеса: сюжет там значительно изменен.

Переворот 1741 года никак не отразился на карьере Сумарокова. Его назначили в свиту графа Алексея Разумовского и продолжали повышать в чинах. В 1756 году он стал директором созданного Указом Елизаветы Петровны публичного российского театра. Издавал журнал, получил признание за границей: был избран почетным членом Лейпцигской академии свободных искусств.

Достойная жизнь! Но по каким-то причинам его отношения с Ломоносовым категорическим образом не сложились и переросли в откровенную вражду, особенно обострившуюся в 1761 году из-за попытки Александра Петровича войти в состав Академии наук.

Об этой вражде в обществе ходило множество анекдотов. Ломоносов за словом в карман не лез и не упускал случая обидно подколоть более мягкого Сумарокова. Так, однажды при встрече тот спросил Михаила Васильевича, ходил ли он на Парнас – то есть занимался ли стихотворчеством. Ломоносов тут же парировал:

«Ходил, да не видал там вас!» [65]

Сумароков, сам того не желая, умудрялся вечно сердить Ломоносова. Так, однажды они заспорили, как лучше и поэтичнее ставить ударение в слове: бы́стро или быстро́, и Сумароков посчитал, что в «Оде на взятие Хотина» ударение стоит неправильно. Ломоносов, будучи раздражительного характера, тут же взъерепенился:

– Как бы то ни было: бы́стро или быстро́, однако это ничуть не о́стро и не остро́.

Эта вражда немало огорчала камергера Ивана Ивановича Шувалова, известного мецената и покровителя искусств и наук. Он неоднократно пытался примирить Ломоносова с Сумароковым, но из этой затеи ничего не вышло. Якоб Штелин рассказывал, как однажды Шувалов «пригласил… к себе на обед, по обыкновению, многих ученых и в том числе Ломоносова и Сумарокова. Во втором часу все гости собрались, и, чтобы сесть за стол, ждали мы только прибытия Ломоносова, который, не зная, что был приглашен и Сумароков, явился только около 2 часов. Пройдя от дверей уже до половины комнаты и заметя вдруг Сумарокова в числе гостей, он тотчас оборотился и, не говоря ни слова, пошел назад к двери, чтоб удалиться. Камергер закричал ему:

– Куда, куда? Михаил Васильевич! Мы сейчас сядем за стол и ждали только тебя.

– Домой, – отвечал Ломоносов, держась уже за скобку растворенной двери.

– Зачем же? – возразил камергер, – ведь я просил тебя к себе обедать.

– Затем, – отвечал Ломоносов, – что я не хочу обедать с дураком. – Тут он показал на Сумарокова и удалился».

Это не единственный пример их отвратительных отношений. Неуживчивого, вспыльчивого Ломоносова раздражало в Сумарокове практически все, даже его манера часто мигать. Даже то, что Тредиаковский сначала тоже Сумарокова не любил, а после с ним примирился, взбесило Ломоносова, и он злобно описал примирение двух поэтов, назвав одного Сотином – то есть глупым, а другого – Аколастом, то есть наглым.

«Аколаст, злобствуя, всем уши раскричал;

Картавил, шепелял, качался и мигал», —

издевался Ломоносов.

«Сдружись с сей парочкой: кто хочет с ними знаться,

Тот думай, каково в крапиву испражняться», —

заключил он.

Самое примечательное, что Сумароков вовсе никакой ненависти к Ломоносову не испытывал или дипломатично ее скрывал. В своей «Эпистоле о стихотворстве» 1748 года он так отозвался о нем: «Иль с Ломоносовым глас громкий вознеси:/Он наших стран Малгерб, он Пиндару подобен…»

Впрочем, по воспоминаниям Якоба Штелина, на похоронах Ломоносова он тихо произнес, указывая на лежащего в гробу покойника: «Угомонился дурак и не может более шуметь!» На что Штелин ему, якобы, ответил: «Не советовал бы я вам сказать ему это при жизни».

По мнению Штелина, Ломоносов нагонял на своих недругов такой страх, что Сумароков не смел разинуть рта в его присутствии. Но, впрочем, Сумароков порой сочинял на Ломоносова довольно остроумные пародии, умело обыгрывая его стиль.

У Ломоносова:

Заря багряною рукою

От утренних спокойных вод

Выводит с солнцем за собою

Твоей державы новый год.

У Сумарокова:

Трава зеленою рукою

Покрыла многие места,

Заря багряною ногою

Выводит новые лета…

Барков

Неверно было бы представлять Ломоносова совсем уж оторванным от жизни кабинетным занудой-ученым. Чувства юмора он был не лишен. А ведь в то столетие юмор был несколько иным, нежели сейчас, – куда менее пристойным.

Образцом юмористической поэзии XVIII века являются стихи Ивана Баркова – известного своими «срамными одами» и откровенно похабными, эротическими стихотворениями, вошедшими, однако, в историю российской поэзии. Печатали их крайне редко, но вот уже триста лет они ходят в списках и умирать не собираются. Мало того, у Баркова нашлось множество подражателей!

А между тем Барков тоже был учеником Ломоносова.

О его жизни известно немного: он родился в семье петербургского священника, но имя отца его точно не известно. С 1748 года Барков учился в Академическом университете, потом служил при нем копиистом. Способностей он был не лишен, но хорошим поведением не отличался: его несколько раз секли розгами за пьянство, а однажды заковали в кандалы – за то, что нахамил Крашенинникову, бывшему тогда ректором университета.

В 1751 году Баркова и вовсе исключили из университета за «проступки и дерзости».

Однако Ломоносов разглядел что-то в этом бузотере и буяне и взял его к себе в помощники. Множительной техники в том веке практически не было, и Барков переписывал набело сочинения Ломоносова, в том числе и «Российскую грамматику».

Своего покровителя он уважал безмерно, а вот над его противниками был не прочь и подшутить. Рассказывают, что как-то явился он в дом к Сумарокову и стал голосить:

– Сумароков – великий человек! Сумароков – первый русский стихотворец!

Обрадованный Сумароков велел подать Баркову водки, зная его пристрастие к выпивке. Барков не отказался, но, уходя, заметил:

– Алексей Петрович, а я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй – Ломоносов, а ты только что третий.

Сумароков чуть его не прибил.

Обижали Алексея Петровича и едкие пародии Баркова на его оды.

22 апреля 1759 года Сумароков писал: «Не первый пьяница меня уже из ученых пьяниц обидит. Есть еще такой же Барков и другие, о которых Академия не меньше меня известна».

Впрочем, Барков с удовольствием пародировал и самого Ломоносова, откровенно используя его стилистические приемы и образы в так называемых «вздорных одах» или «срамных одах». По большей части эти пародии нельзя привести тут в силу их непристойности, но вот один пример.

У Ломоносова в Оде 1746 года «На верх Парнасских гор прекрасный…»:

О, день блаженный, день избранный

Для счастия полночных стран!

А в «Оде Фомину понедельнику [66]» у Баркова:

О, день сладчайший, день избранный!

Тебя посадские все чтут.

Или же, вслед Сумарокову, на приведенный выше отрывок из ломоносовской оды тут же отметился и Барков:

Уже заря багряный путь

Открыла дремлющим зеницам;

Прохладный ветер начал дуть

Под юбки бабам и девицам…

Однако под влиянием Ломоносова Барков взялся за ум. Он стал заниматься историей, подготовил публикацию нескольких летописей и даже состоял секретарем при президенте Академии наук Кирилле Разумовском, а с 1762 года служил там же переводчиком.

Но в конце концов пьянство взяло свое. И если при жизни Ломоносова Баркову его запои и дерзкие выходки прощали, то после смерти ученого его выгнали с должности. Он запил горькую и то ли утонул по пьяни, то ли повесился… Ему приписывают эпитафию самому себе, сочиненную незадолго перед смертью: «Жил грешно и умер смешно».

Га и глаголь

С Тредиаковским Ломоносов тоже часто спорил, хоть и не относился к старому пииту к таким презрением, как к Сумарокову. Одним из предметов, насчет которого они расходились во взглядах, было употребление буквы Г. Тредиаковский полагал, что в русском языке нужно различать два разных звука Г: один короткий и твердый, а другой – произносимый с придыханием, как в украинском языке. Твердую Г он хотел обозначать буквой «глагол», а для мягкой предложил ввести новую букву «га».

Ломоносов с этим не соглашался, считая мягкое Г диалектным и для литературного языка неподходящим. Он ответил оппоненту, собрав в одном стихотворении массы слов с буквой Г:

Бугристы берега, благоприятны влаги,

О горы с гроздами, где греет юг ягнят.

О грады, где торги, где мозгокружны браги,

И деньги, и гостей, и годы их губят.

Драгие ангелы, пригожие богини,

Бегущие всегда от гадкия гордыни,

Пугливы голуби из мягкого гнезда,

Угодность с негою, огромные чертоги,

Недуги наглые и гнусные остроги,

Богатство, нагота, слуги и господа.

Угрюмы взглядами, игрени [67], пеги, смуглы,

Багровые глаза, продолговаты, круглы,

И кто горазд гадать и лгать, да не мигать,

Играть, гулять, рыгать и ногти огрызать,

Ногаи, болгары, гуроны, геты, гунны,

Тугие головы, о иготи [68] чугунны,

Гневливые враги и гладкословный друг,

Толпыги [69], щеголи, когда вам есть досуг.

От вас совета жду, я вам даю на волю:

Скажите, где быть га и где стоять глаголю?

Новый жанр – экспромты

Остроумные ответы Ломоносова Сумарокову примечательны еще и тем, что является одним из первых образцов нового для того времени поэтического жанра – стихотворного экспромта, то есть моментально сочиненного колкого рифмованного ответа. Во второй половине XVIII века – в начале века XIX этот жанр войдет в моду, но далеко не каждому он покорится.

Ломоносов легко сочинял стихотворные экспромты: «Некто Жуков, один из известных лиц в то время, родственник Сумарокова, при связях и богатстве, достигший почестей, любил ездить с пышностию и по праву своего чина – цугом; ему случилось увидеть в Сенате Ломоносова в то самое время, как была сильная гроза. «Ну, господин Пиит, – сказал он ему, —напиши стихи на приезд мой в Сенат во время грозы». Ломоносов не приготовляясь отвечал:

Меж многих цуков

В Сенат приехал цуком Жуков,

Дивятся все тому, дивится он и сам;

То как же не греметь во гневе небесам? [70]

Глава девятая

Карьера

Неизв. автор. Портрет Михаила Ломоносова

Неизв. автор. Портрет Алексея Разумовского. 1770-е годы

Л.Л. Бонштедт. Невский проспект. Ок. 1850

М.В. Ломоносов. Первая страница «Слова о пользе химии». 1751

Профессор химии

Кипучий ум, работоспособность, талант Ломоносова не могли остаться незамеченными. Скоро все стали понимать, что скромная должность адъюнкта ему не годится, и Ломоносов был представлен к производству в профессора.

Но не все были этому рады: неуживчивый нрав мешал ему. Он многих успел настроить против себя. Так, всесильный Шумахер сделал все, чтобы затормозить назначение Ломоносова профессором: он дважды не являлся на заседания Конференции, и их приходилось переносить. А потом взял, да и отправил работы Ломоносова великому Леонарду Эйлеру. Сам Шумахер был явно не в состоянии оценить гений молодого русского ученого, статьи Ломоносова приводили его в смущение, а многое в тех статьях так и вовсе оставалось для него непонятным, казалось бредом. По всей видимости, он рассчитывал, что Эйлер выскажется уничижительно и тем самым положит конец притязаниям Ломоносова. Но вместо этого от швейцарского ученого пришел восторженный отзыв. Эйлер писал: «Все сии диссертации не токмо хороши, но и весьма превосходны, ибо он пишет о материях физических и химических весьма нужных, которых поныне не знали и истолковать не могли самые остроумные люди, что он учинил с таким успехом, что я совершенно уверен в справедливости его изъяснений. Желать должно, чтобы и другие академии в состоянии были произвести такие откровения, какие показал Ломоносов» [71]. Ломоносов, прочитав отзыв, послал Эйлеру ответное благодарственное письмо, ставшее началом их длительной и плодотворной переписки.

И только после этого в конце июня 1745 года «в небытность ныне в Академии президента» академическая Конференция подала доношение в Сенат о производстве Ломоносова в профессора.

Елизавета подписала указ. Вместе с Ломоносовым в профессора элоквенции, то есть ораторского искусства, красноречия, был произведен поэт Василий Тредиаковский, а натуралист Степан Крашенинникова – в адъюнкты. В конце июля в церкви апостола Андрея на Шестой линии Васильевского острова Тредиаковский и Ломоносов приняли присягу как профессора Академии наук.

Таким образом, Тредиаковский считается первым действительным членом Академии наук и художеств, русским по национальности, а Ломоносов – только вторым. Но Ломоносов стал первым русским академиком в области естествознания. По просьбе Академического собрания Сенат принял решение о назначении Ломоносову «профессорского жалования» в сумме 660 рублей в год.

Ломоносов сразу ввел новшество: он стал читать лекции на русском языке.

Друг Ломоносова Якоб Штелин записал: «…Он в 1746 году получил звание профессора химии и экспериментальной физики; совершенно перестроил академическую лабораторию и устроил ее в новейшем и лучшем виде; делал много экспериментов и открытий; какие сочинения читал он в академических собраниях; какие прекрасные речи говорил он в честь Петра Великого и императрицы Елизаветы; какие превосходные стихи писал он по временам и какие книги издавал он, как, например, Риторику, Русскую грамматику, Руководство к горному искусству и к рудокопным заводам; какие трагедии писал он первый на русском языке и что издал он в свет о древней русской истории и проч. – Все это можно подробно и обстоятельно видеть как в самих его сочинениях, изданных им в последовательном порядке, так и в протоколах академической Канцелярии и Конференции».

А между тем в стране…

А между тем в России происходили важные политические события. Елизавета Петровна подыскала племяннику невесту. Выбор императрицы пал на пятнадцатилетнюю цербстскую принцессу – Софию-Августу-Фредерику. Девушка приехала в Россию, приняла православие и новое имя – Екатерина Алексеевна. К сожалению, жениху она не понравилась. Он ей тоже, но зато Екатерине Алексеевне очень нравилась российская корона.

Несмотря на то, что отношения наследника престола Петра Федоровича с невестой были лишены теплоты, в начале осени 1745 года состоялась их свадьба. Пушечные залпы со стен Петропавловской крепости и валов Адмиралтейства возвестили жителям Петербурга об этом событии. Праздновал весь город. Жителям было предписано пошить себе новые нарядные платья и в день торжеств украсить свои дома иллюминацией – то есть выставить в окнах свечи и факелы. Елизавета Петровна очень любила эти ночные огни. Конечно, Ломоносов и его супруга не могли остаться в стороне: они тоже должны были одеться понаряднее, украсить фасад своего дома… Не исключено, что они любовались на свадебную процессию, двигавшуюся из Зимнего дворца [72]на Невском проспекте к собору, где должно было произойти венчание.

Возглавлял процессию отряд конной гвардии, за ним тянулась вереница карет с придворными. Перед каждой каретой шло семь пар ливрейных лакеев, а по сторонам дворцовые гайдуки, скороходы и пажи. Карета императрицы была запряжена восемью белыми лошадьми в золотой упряжи и с плюмажами из белых страусовых перьев. Рядом шли арапы и гайдуки, далее ехали верхом четыре камер-пажа. Вместе с императрицей в карете ехали и новобрачные.

За свадебной церемонией следовал роскошнейший пир. Оформлял залы знаменитый архитектор Растрелли, который украсил залы дворца множеством померанцевых и миртовых деревьев в кадках и вызолоченными аллегорическими фигурами, так что анфилада комнат напоминала райский сад. Скорее всего, Ломоносов был допущен во дворец и мог видеть эти приготовления, потому что он написал в поздравительной оде:

Не сад ли вижу я священный,

В Эдеме вышним насажденный,

Где первый узаконен брак?

В чертог богиня в славе входит,

Любезнейших супругов вводит,

Пленяющих сердца и зрак.

В одном геройской дух и сила

Цветут во днях уже младых,

В другой натура истощила

Богатство всех красот своих.

Конечно, как полагалось в то время, ода была наполнена самой отчаянной лестью. Такой уж был обычай. Оду написал и друг Ломоносова – Штелин, но Шумахер не выделил средств на их напечатание. И тогда Ломоносов напечатал свою оду за свой счет.

Всего торжества длились десять дней. Одним из обязательных атрибутов праздников в то время были фейерверки. Устраивали их обыкновенно на Неве, на дебаркадерах – во избежание пожара.

Моду на фейерверки завезли в Россию итальянцы. Некий Сарти изумил всех, представив множество переменных разных фигур из ракет белого огня. Взревновав к его искусству, русские мастера решили превзойти итальянца.

На воде устанавливали большие щиты. На щите в центре обязательно был вензель императрицы, выложенный фитилями. Вокруг него – еще щиты и разные плоские фигуры, аллегории, изображаемые цветными фитильными огнями и поднимаемые вверх на тонких досках, а также всевозможные обелиски и каскады. Огни бывали самой разной формы: «верховые» – летящие, «водяные» – плавающие, «низовые» – наземные ракеты, фонтаны, колеса, шутихи, свечи и многие другие фигуры.

Работа фейерверкера считалась опасной: часты были несчастные случаи. Мастера обжигались, болели, наглотавшись ядовитого дыму, состоявшего из серы, селитры и мышьяка.

Постепенно мастера научились окрашивать огонь в разные цвета. Самым трудным оказалось получить зеленое пламя, но и с этим справились, употребив «ярь венецианскую» – уксусно-кислую окись меди, разведенную в водке. Впоследствии Ломоносов сам займется окрашиванием потешных огней и добьется больших успехов.

Увы, ни пышность свадьбы, ни льстивые оды не обеспечили любви или хотя бы взаимного уважения между молодоженами. Петр Федорович мало интересовался женой, а Екатерину более всего занимала перспектива стать российской императрицей. Она окружила себя русскими горничными и старательно совершенствовала свои знания русского языка и русских обычаев. Очень много читала. По ее собственным словам, она не пропускала ни одной издававшейся русской книги. Значит, в ее библиотеке были и «Примечания к Ведомостям», где печатались статьи Ломоносова. Без всякого сомнения, умную и пытливую Екатерину интересовали его рассуждения и умозаключения.

Новый президент Академии наук

«Ночной император» – так называли Алексея Григорьевича Разумовского – фаворита, а вероятно и морганатического супруга Елизаветы.

Олекса был сыном казака Григория Розума из села Лемеши Черниговской губернии. Мать его была шинкаркой, то есть содержала трактир. Подростком он пел в церкви, и его голос понравился проезжавшему через село полковнику, который взял его с собой в Петербург: при дворе ценили хороших певчих. На красивого голосистого молодого человека из придворного хора обратила внимание цесаревна Елизавета и, когда он – о несчастье! – потерял голос, устроила его управляющим в одно из своих поместий.

Взойдя на престол, императрица принялась осыпать своего фаворита милостями: должности, титулы, воинские звания, награды сыпались на него золотым дождем.

Младший брат Алексея Разумовского Кирилл прибыл в Петербург вскоре после восшествия на престол Елизаветы Петровны. Этот парень был совершенно невежественен и даже не знал грамоты, зато отличался острым умом и был готов учиться. Елизавета отправила его в Европу для получения образования. Присматривать за ним должен был адъюнкт Академии наук, переводчик, поэт, живописец и композитор, а еще, как болтали, внебрачный сын самого Феофана Прокоповича – Григорий Николаевич Теплов. Он был старше своего воспитанника на десять лет, но они сумели сдружиться.

Вместе посещали лекции в Геттингенском университете, а затем Разумовский учился математике у самого Леонарда Эйлера. В 16 лет он вернулся в Петербург широко, хоть и несколько поверхностно образованным человеком. Он получил графский титул и чин камергера, а два года спустя – в 1746‐м – восемнадцатилетний юнец был назначен президентом Санкт-Петербургской Академии наук. Надо признать, что Кирилл Разумовский был умным человеком и, как и его брат, – незлым. Оба они чурались интриг, не сводили ни с кем счеты, избегали конфликтов. Елизавета Петровна баловала обоих братьев, но богатство и почести не застили им здравого рассудка.

Рассказывали, что Кирилл Разумовский всю жизнь хранил костюм, в котором некогда пас волов простым казаком. Он любил показывать его своим несколько кичливым сыновьям, на что однажды от одного из них выслушал резонный ответ: «Между нами громадная разница: вы сын простого казака, а я сын русского фельдмаршала».

Кирилл Разумовский искренне желал исправно исполнять должность президента Академии наук. Но объективно он не мог с этим справиться без посторонней помощи в силу юного возраста и отсутствия опыта: на него сразу свалилась куча внутриакадемических дрязг и взаимных обвинений ученых мужей. Разбираться с делами Разумовскому помогали его старый друг Теплов и все тот же незаменимый Шумахер.

Химия и жизнь

В 1747 году правительство Елизаветы Петровны увеличило ассигнования на академические нужды. И наконец Ломоносов получил разрешение и средства на строительство и обустройство столь нужной ему химической лаборатории.

Эти события подтолкнули его к написанию великолепной, восторженной и искренней Оды на день восшествия на всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны. В академической типографии было напечатано 250 экземпляров Оды.

Это стихотворение считается одним из лучших в творчестве Ломоносова. «Великая Петрова дщерь/ Щедроты отчи превышает,/Довольство муз усугубляет/ И к счастью отверзает дверь», – славил он Елизавету.

Но чаще всего цитируют другие строки из этой оды, в которых Ломоносов говорит о пользе наук:

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих,

О, ваши дни благословенны!

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Ода была принята Елизаветой благосклонно. Императрица с симпатией относилась к Ломоносову: он был принят при дворе, пожалован дворянским титулом. И Ломоносов платил Елизавете Петровне искренней симпатией и уважением. Он придумывал все новые и новые способы, как развлечь государыню. Сохранились описания великолепных иллюминаций, которые он оформлял к различным праздникам. Так, на день рождения государыни перед ее Летним дворцом [73]была установлена фигура богини Минервы «значащая премудрость ее величества», а по обеим сторонам «символические изображения мира и войны». И все это было украшено пылающими разноцветными огнями фитилями.

Иллюминацию дополняли льстивые строки:

Ты миром и войной в подсолнечной сияешь,

И тем людей своих веселье умножаешь.

Тебе с усердием, Минерве мы своей,

Приносим радостных сияние огней.

Но если б с нашею любовью то сравнилось,

То б солнце перед ним в полудни устыдилось.

Лаборатория

Летом 1746 года императрица Елизавета Петровна наконец подписала Указ Сенату о необходимости построить для Академии наук «за счет Кабинета» химическую лабораторию «по приложенному при том чертежу».

Год спустя чаяния Ломоносова сбылась: Академия выделила средства на создание первой в России научно-исследовательской и учебной химической лаборатории. Сейчас при словах «химическая лаборатория» мы представляем людей в белых халатах, стерильные помещения, автоклавы… Во времена Ломоносова все было иначе. Первая русская химическая лаборатория представляла собой небольшое приземистое зданьице в полтора этажа, с черепичной крышей и окнами, заложенными с одной стороны красным кирпичом. Нам известны и размеры этого здания: почти четырнадцать метров в длину, более десяти метров в ширину и около пяти метров в высоту. Центр помещения со сводчатым потолком занимали печи, размещавшиеся на невысоком помосте. Печи раздували мехами. Над ними был широкий дымоход.

Всего печей было девять – для разных целей: плавильная, перегонная, стекловаренная, финифтяная, пробирная, обжигательная и еще особенно любимая алхимиками печь «атанор с баней, или, по-русски, ленивец»… Она использовалась для обеспечения равномерного и длительного нагрева. Название происходит от арабского «аль-таннур» или тандыр – печь для выпечки хлеба.

Атанор, будучи однажды наполнен углями, продолжал греть долгое время.

Особой гордостью Ломоносова был «Папин котел» – первый в мире автоклав, печь, позволяющая получить одновременно высокую температуру и высокое давление. Назван он был по имени французского изобретателя Дени Папина (1647–1712).

В Государственном Историческом музее в Москве сохранился принадлежавший Ломоносову «перегонный куб» – большой медный сосуд цилиндрической формы емкостью литра в три с навинчивающейся медной крышкой, в которую впаяна под углом медная трубка. По всему сосуду широким поясом вились два ряда крупных листьев и стеблей, а в середине виден был круг с надписью в четыре строки: «М.В./Ломоносов/Academia/St. Piter-Burch».

К главному залу примыкали две небольшие комнатки. Одна – для чтения лекций нескольким студентам, другая – для хранения химической посуды и бесценной коллекции весов.

Помещение освещалось сальными свечами в канделябрах. Вдоль стен лаборатории стояли стеллажи из некрашеного дерева. Их полки были заставлены всевозможными ретортами, колбами и другими сосудами. Там же хранились выпаривательные чашки, воронки, ступки и закупоренные банки с разнообразными химическими веществами.

Реактивы Ломоносов заказывал у фармаколога Иоганна Георга Моделя, выпускника Виттенбергского университета и главного аптекаря императорского двора и начальника всех аптек империи. Он также являлся поставщиком мелкой посуды. К сожалению, чистота реактивов не всегда устраивала Ломоносова, но он научился очищать их от примесей тут же, в лаборатории, «меж стен и при огне», – как он образно выразился в стихотворном послании Ивану Шувалову.

Печи, весы, муфели, тигли и все прочее, связанное с металлами, заказывали в Монетной канцелярии. Стеклянную посуду получали на стекольных заводах, причем бывало, что Ломоносов оплачивал покупки из своего кармана.

Химическая лаборатория была весьма дорогостоящей затеей. Только на изготовление химической посуды ушел почти год времени и около двухсот пудов (то есть более трех тонн) стекла. К тому же для поддержания работы печей требовались дрова и уголь в немалом количестве. Всего за пару часов при интенсивной работе сгорало по шесть – восемь кулей угля, и Ломоносов постоянно требовал у канцелярии отпустить сто или двести кулей угля. Требовался и грамотный лаборант, который должен был неотлучно поддерживать необходимую температуру, усиливать или уменьшать жар по мере надобности. А еще при лаборатории был сторож, который должен был «при химических опытах уголье носить и лабораторию чисто содержать и при ней неотлучно быть».

Конфликт в химической лаборатории

К огромному сожалению, очень мало сохранилось документов, показывающих, каким был Ломоносов в обычной жизни, в быту. По немногим данным видно, что он был человеком очень гордым и конфликтным. Ни себя, ни свою семью, ни друзей он в обиду не давал. Ломоносова-человека характеризует его письмо Шумахеру, написанное в мае 1756 года. Речь в том письме идет именно об очередном конфликте – с «аптекарским гезелем», то есть учеником, помощником Францем Беттигером, поступившим на работу в качестве лаборатора химической лаборатории в 1751 году и поселившимся в Боновом доме, по соседству с Ломоносовым. Работой его Ломоносов был доволен. Сохранилась копия аттестата, выданного Ломоносовым Беттигеру в марте 1756 года, где удостоверяется, что Беттигер «отправляет свою должность верно и прилежно и сверх химических операций ведет метеорологический журнал третий год».

А вот в качестве соседа Беттигер Ломоносова не устраивал категорически! Ученый неоднократно жаловался на «неприличные поступки лаборатора Беттигера», которые были ему «тягостны и досадны». «Однако все сие пропускал я для того, что он свою лабораторскую должность отправлял по моему указанию как должно, и, надеясь его исправления, сносил я оскорбления». Однако день ото дня становилось все хуже и хуже: число «дневно и ночно» приходящих на квартиру Беттигера гостей «разных званий и наций» все умножалось. Гости эти воспитанностью не отличались: «Уже и ворота середи дня пьяные гости его ломают, а ночью часто стоят по́лы для приезжающих к нему колясок и одноколок».

Прислуга Беттигера тоже вела себя нагло. Терпение Ломоносова переполнилось, когда он узнал, что «девка его бесчестными словами дочерь мою с крыльца сослала, и как жена моя вышла и спросила, зачем оная девка так поступает, то она, поворотясь задом и опершись о перила, давала грубые ответы». Будучи уверен, что сам Беттигер свою служанку никак не накажет, Ломоносов, как то было принято в XVIII веке, «велел… ту девчонку посечь лозами, чтобы впредь фамилия моя от его служанок была спокойна». Беттигер рассвирепел. Далее Ломоносов пишет: «…Вместо того чтобы мне поблагодарить за научение, забыв стыд и за мое к нему снисходительство благодарность, дерзнул утруждать на меня жалобою его сиятельство г. президента, будучи сам виноват передо мною. И ныне, бегая по разным домам, обносит меня ложными жалобами и, по двору ходя, грозит мне через моих домашних, а от Лаборатории отстал». В итоге Ломоносов потребовал его увольнения, порекомендовав на должность лаборатора своего ученика, способного студента Василия Ивановича Клементьева, сына церковного дьячка.

Ходатайство Ломоносова, содержащееся в публикуемом письме, было удовлетворено: определением Академической канцелярии от 30 июля 1756 года Беттигер был уволен от академической службы «по его желанию», и на его место лаборатором был назначен Василий Клементьев. С этого года Клементьев вел активную работу. Ломоносова в отчете за 1756 год писал: «Ныне лаборатор Клементьев под моим смотрением изыскивает по моему указанию, как бы сделать для фейерверков верховые зеленые заездки». Сохранились многочисленные упоминания в описях лаборатории о препаратах, полученных в результате сжигания различных веществ, а также препаратах, полученных в вакууме. В том же 1756 году Ломоносов писал, что им совместно с Клементьевым «учинены опыты химические, со вспоможением воздушного насоса, где в сосудах химических, из которых воздух был вытянут, показывали на огне минералы такие феномены, какие химикам еще не известны».

К сожалению, Клементьев прожил недолго: он умер в 1759 году, в возрасте всего лишь 27 лет, возможно отравившись химическими препаратами. Его кончина была тяжелым ударом для Ломоносова, который возлагал на ученика большие надежды.

Квартирный вопрос

В 1747 году семейству Ломоносовых наконец выделили новую просторную квартиру из пяти комнат. Но за нее пришлось изрядно побороться.

Дело в том, что жилплощадь была служебной – то есть право на нее имели только члены Академии наук. Пятикомнатную квартиру занимал профессор Иоганн Георг Сигизбек – директор Ботанического сада, занявший это место после смерти Аммана. Надо признать, что и по своему образованию, и по отсталости взглядов этот человек явно до академического уровня не дотягивал. Он был креационистом и сторонником теории плоской Земли, а окаменелости считал доказательством Всемирного потопа.

Научные труды его были весьма скромны. В 1736 году он составил и издал каталог растений Ботанического сада и две статьи, не выдерживавшие никакой критики. Да к тому же и характер был у него скверный.

Академиком Сигизбека сделали по ходатайству Лестока – личного врача Елизаветы Петровны, одного из тех, кто возвел ее на престол. Лесток находился в фаворе, и некоторое время Елизавета ему безоговорочно доверяла, пока тот не впутался в заговор и не угодил на дыбу. По его протекции Сигизбеку было назначено жалованье в размере 800 рублей в год с казенной квартирой, отоплением и освещением. Это вызывало раздражение многих более даровитых академиков.

Граф Кирилл Разумовский, вступив в должность президента Академии наук, весной 1747 года уволил Сигизбека на том основании, что «адъюнктом Крашенинниковым и без него пробавиться можно… да и нужды в ботанической науке при Академии такой нет, чтоб профессора на столь великом иждивении за одну только ботанику содержать». Лишившись должности, Сигизбек потерял право и на служебную жилплощадь.

В это же время из России на родину в Тюбинген уехал профессор Иоганн Георг Гмелин – талантливейший и очень активный ученый, исследователь Сибири и друг Ломоносова. Уезжал он с обещанием вернуться, и за его возвращение поручились половиной своего жалованья Ломоносов и Миллер.

Гмелин к моменту своего отъезда имел множество значимых научных трудов, и Академия передала освобождавшуюся квартиру ему – а вот до возвращения Гмелина жить в ней получил право Ломоносов.

Однако Гмелин в Россию не вернулся, сообщив Кириллу Разумовскому, что назначен профессором ботаники Тюбингенского университета. Получалось, что он нарушил свое обещание. Но дело осложнилось еще и тем, что он забрал с собой принадлежавшие Академии наук ценные материалы, выданные ему под расписку. Отказ Гмелина вернуться в Россию вызвал скандал, поручителям вдвое сократили жалованье, ну а взбешенный Ломоносов отправил своему другу гневное письмо, в котором не стеснялся в выражениях: «Я воистину не перестаю удивляться тому, как Вы без всякого стыда и совести [нарушили] Ваши обещания, контракт и клятву и забыли не только благорасположенность, которой Вы пользовались в России, но и, не заботясь о своих собственных интересах, чести и славе и ни в малейшей степени о себе, Вы пришли к мысли об отказе от возвращения в Россию…»

Далее он продолжал: «Вам предлагается сейчас два пути; один – что Вы без промедления передумаете и вернетесь в Россию честно и, таким образом, избежите своего вечного позора, будете жить в достатке, приобретете своими работами известность во всем мире и по истечении Вашего договора с честью и деньгами сможете по Вашему желанию вернуться в Ваше отечество.

В противном случае все те, кому ненавистны неблагодарность и неверность, покроют Вас ненавистью и вечными проклятьями. Вас всегда будет мучить совесть, Вы потеряете всю Вашу славу, которую Вы приобрели здесь у нас, и будете жить в конце концов в вечном страхе и бедности, которые будут окружать Вас со всех сторон. Из этих двух возможностей каждый выбрал бы первую, если он не потерял свой разум. Однако же, если Вы серьезно решили не иметь ни стыда, ни совести и забыть благодеяния со стороны России, Ваше обещание, контракт, клятву и самого себя, то постарайтесь прислать причитающиеся мне 357½ рублей и все работы и зарисовки передать профессору Крафту, как только Академия прикажет ему получить их. Это, однако, должно произойти без всякого отлагательства, так как из-за Вас я вынужден жить в крайней нужде».

Письмо это доходчиво говорит о том, как страшен был Ломоносов в гневе. Конечно, после такого послания Гмелин немедленно вернул деньги – и Ломоносову, и Миллеру, но более ни о его возвращении, ни о каком-либо его общении с Ломоносовым речи не было.

А за русским ученым сохранилось право проживать в пятикомнатной квартире.

Но одно дело получить документы на квартиру, а совсем другое – переехать туда жить. Ведь выселить Сигизбека оказалось не так просто! Он попросту отказался съезжать. Ломоносову пришлось в очередной раз изрядно поскандалить, чтобы получить причитавшееся ему жилье. Благо в этот раз Академия была на его стороне и даже постановила «отрешенного профессора Сигизбека надзирателю строений Боку к выезду с того двора понудить».

Согласно академической описи, квартира Сигизбека состояла из пяти жилых покоев, в каждом стояла изразцовая голландская печь, обитая красными или зелеными шпалерами и холстом. Ломоносов был не слишком доволен новым, куда более просторным жильем и скрупулезно перечислил все его недостатки: «В тех покоях от течи скрозь кровли потолки и от мокроты гзымзы [74], також и двери и в некоторых местах полы ветхие. Да идучи со двора в сенях потолки ветхие ж. Також и трубы растрескались». Но надо признать, плохие бытовые условия были привычной частью петербургской жизни того времени. Протекающие потолки, сырые стены, разнообразные насекомые – все это встречалось и во дворцах высшей знати, и даже в царских дворцах.

Пожар!

В ночь с 5 на 6 декабря 1747 года «по утру в пятом часу» в здании Кунсткамеры Академии наук произошел пожар от неисправности дымоходной трубы: она лопнула вблизи деревянного бруса.

«В прошлую субботу по утру в пятом часу учинился в палатах императорской Библиотеки и Кунсткамеры пожар, который через малое время так сильно распространился, что никоим образом не возможно стало палат спасти, а особливо как огонь до башни добрался и оную обхватил», – писала газета «Санкт-Петербургские ведомости». Пытаясь спасти уникальные экспонаты и книги, служители музея выбрасывали их из окон в снег. «С каким прискорбием смотреть было должно на толикое множество разбросанных и в грязь помешанных пребогатых вещей», – сетовал нам неведомый журналист. Сгорела обсерватория, Готторпский глобус, многие этнографические, в том числе сибирские и китайские, коллекции. Сохранившиеся книги и вещи срочно перевозились в ближайшие к Кунсткамере дома. Академик, историограф Герхард Фридрих Миллер, например, возил домой на саночках архивные рукописи и сушил их там.

Физические кабинеты, к счастью, пострадали мало, о чем в письме сообщал Ломоносов. Зато сгорел тираж некоторых его книг, в том числе «Риторики».

Глава десятая

Вершина успеха

Д. Левицкий. Портрет Ивана Ивановича Шувалова. Конец XVIII века

План химической лаборатории Михаила Ломоносова

Рисунки Михаила Ломоносова из рукописей: катоптрико-диоптрический зажигательный инструмент и однозеркальный телескоп

Модель аэродромной машины Михаила Ломоносова

Елизавета Петровна

Императрицу Елизавету Петровну принято представлять «ленивой и недокучливой ко всякому делу». Это навязшее в зубах определение истине не соответствует. Судите сами: именно при Елизавете Петровне в Санкт-Петербурге активно развилось каменное строительство, был выстроен Зимний дворец; при ней была основала Академия художеств и Московский университет; при ней начал активно развиваться русский театр и женщины стали играть на сцене. Разве это деяния ленивой государыни?

Да, императрица любила внешний блеск, но именно поэтому она стремилась сделать Россию великой державой – чтоб не стыдно было перед соседями. Поэтому она не только приглашала художников и ученых из-за границы, но и отправляла туда учиться русских людей.

Ломоносова она ценила и уважала, а он платил ей ответной любовью, видя в ней свою вдохновительницу и покровительницу. «Нет на свете, кто б равен был Елисавете», – галантно восхищался он.

Сын черносошного крестьянина, Михайло Ломоносов неоднократно был принят при дворе и несколько раз встречался с императрицей лично, демонстрировал ей химические опыты. Так, например, 27 августа 1750 года он был на приеме у императрицы Елизаветы Петровны в Царском Селе и имел с ней беседу о значении науки для изучения естественных богатств России и развития отечественной промышленности. Эту беседу Ломоносов облек в стихотворную форму, превратив в гимн наукам:

О вы, счастливые науки!

Прилежны простирайте руки

И взор до самых дальних мест.

Пройдите землю, и пучину,

И степи, и глубокий лес,

И нутр Рифейский [75], и вершину,

И саму высоту небес.

Везде исследуйте всечасно,

Что есть велико и прекрасно,

Чего еще не видел свет;

Трудами веки удивите,

И сколько может, покажите

Щедротою Елисавет.

Рождение дочери

Вторая половина сороковых и пятидесятые годы были для Ломоносова счастливыми. Он был признан как ученый. Пожалован дворянством, стал профессором и коллежским советником.

Укрепилось его материальное благосостояние. А самое главное – в 1749 году Елизавета-Христина наконец родила Ломоносову ребенка, который выжил! Это была девочка, назвали ее Еленой.

К сожалению, почти не сохранилось сведений о том, какими были отношения в семье Ломоносовых. Судя по некоторым дошедшим до наших дней анекдотам, собранным Пушкиным, великий ученый был домашним тираном: «С ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлёцера, не смели при нем пикнуть», – записал поэт.

Однако вряд ли зловещий образ домашнего тирана вяжется с образом углубленного в науку ученого, из дома которого вечно бегали «за кофейником» к соседям.

Сложно сказать, каким отцом был вечно занятый работой Ломоносов. Столь же тираничным? Деспотичным? Возможно. Однако современники отмечают, что его настольной книгой стал труд знаменитого тогда голландского врача Германа Бургаве, блестящего практика и теоретика. Очевидно, потеряв троих детей, он считал нужным быть в курсе медицинских достижений на случай болезни девочки.

Воспитанием Елены занималась мать. Ломоносов, как человек XVIII века, не подумал о том, чтобы дать своей дочери хорошее образование. Ведь она была женщиной! Однако Елена росла в окружении учеников отца, часто посещавших их дом, и общение с самыми образованными людьми того времени не могло не оказать на нее благотворного влияния.

Есть попытки доказать, что Ломоносов держал жену и дочь дома чуть ли не взаперти. Действительно, как-то в письме Шувалову он отказался от приглашения на бал всей семьи, аргументировав, что и жена его, и дочь привыкли сидеть дома. Но на том балу должен был присутствовать Сумароков, которого Михаил Васильевич на дух не выносил, и потому был вынужден придумывать отмазку. К тому же сохранились документы, когда в письменных приглашениях ко двору по каким-либо праздникам Ломоносов писал: «Буду и с женой».

Шувалов

В 1750 году Ломоносов приобрел нового влиятельного покровителя. Им стал молодой граф Иван Иванович Шувалов – генерал-адьютант, красавец и новый фаворит Елизаветы Петровны. Он был умным и талантливым человеком, искренне заботившимся о процветании наук и искусств в России. Он переписывался с Гельвецием и Вольтером, принимал участие в открытии Академии художеств. И понимая, как велик Ломоносов и сколь много его гений значит для России, Шувалов терпел его непростой характер. Высокородный граф вынужден был сносить гордость и даже надменность сына простого крестьянина. Или не крестьянина? Ведь шушукались по углам, наблюдая за тем, как, опираясь на тяжелую трость, Ломоносов проходит по коридорам Академии, что он внебрачный отпрыск Петра Великого. Уж очень много было сходных черт и во внешности, и в манерах… Петр недолго думая мог огреть дубинкой проштрафившегося вельможу, так же и Ломоносов легко пускал в ход свою трость в споре с каким-нибудь глуповатым коллегой.

Впрочем, и у Шувалова порой сдавали нервы. Так, однажды Шувалов, заспорив с Ломоносовым, пригрозил:

– Мы отставим тебя от Академии.

– Нет, – возразил великий человек, – разве Академию отставите от меня [76].

Но, конечно, Ломоносов был благодарен Шувалову за многое и относился к нему с искренней любовью и уважением. Об этом говорит общий доверительный и почтительный тон его писем к патрону. Да и то, что, увлекшись мозаиками, Михаил Васильевич в подарок графу набрал его портрет. Этот подарок Шувалову Ломоносов снабдил, вместо дарственной надписи, оттиском фабричной печати на обороте медной «сковороды» [77]. Печать эта круглая. Круг разделен на две равные части. В левой части отчетливо виден лесной пейзаж с лучистым солнцем в зените. В правой – внутренность фабрики с рабочим-стеклоделом, который несет выдувальную трубку на плече. И надпись: «Печать российской фабрики цветных стекол в Усть-Рудице».

Но об этом будет рассказано ниже.

Чем же занималась лаборатория?

По большей части Ломоносов производил анализы минералов и образцов руд, присылаемых со всех концов России. Это было важной практической работой: ведь нарождающаяся в стране промышленность требовала сырья, полезных ископаемых. В журнале лаборатории есть отметки о том, что Ломоносов осматривал присланные из Сената в Академию наук образцы различных камней и жемчуга, найденных на Камчатке, а также «камни и землю», найденные близ города Починики Лукояновского уезда Нижегородской губернии, исследовал серный колчедан, присланный из «Поташного правления» Починковской конторы. По заключению Ломоносова колчедан оказался вполне пригодным для изготовления железного купороса.

Но все эти опыты позволяли Ломоносову глубже проникнуть в то, как устроен мир. Еще великий Лавуазье поставил опыт по сжиганию алмаза с помощью большой зажигательной машины и пришел к выводу, что алмаз представляет собой кристаллический углерод. Так стало понятно, что и обычный черный уголь, и драгоценный алмаз состоят из углерода, который в те времена называли «углетвор». Ломоносов повторил его опыты, сжигая разнообразные кристаллы с помощью сконструированной им самим катоприко-диоптрической печи. Постепенно он пришел к выводу, что все тела состоят из первоначальных частиц – физических монад – то есть атомов, которые объединяются в корпускулы (на современном языке – молекулы). Таким образом, он все тела стал делить на чистые, то есть на те, что состоят только из одного элемента: свинец, ртуть, железо… и смешанные (на современном языке – соединения, сплавы).

Химия

Надо заметить, что в то время химия как наука еще не сформировалась. То было время перехода от средневековой алхимии к научной химии.

В середине XVIII века далеко не все академики признавали химию наукой, многие считали ее лишь прикладным искусством, «служанкой» фармацевтики. Ломоносов изменил эту ситуацию. «Химия руками, математика очами физическими по справедливости назваться может», – считал он.

В «Слове о пользе Химии» (1751) он уподоблял невежественного человека – первобытному, «листвием или сырою звериною кожею едва наготу свою прикрывающему». В то время как человек образованный виделся ему «одеянным златоткаными одеждами и украшенным блистанием драгоценных камней». По способности защитить себя невежда представлялся ему поднимающим «с земли случившийся камень или дерево для своей от неприятеля обороны», в то время как человек знающий виделся ему снабженным «светлым и острым оружием». «Не ясно ли видите, что один почти выше смертных жребия поставлен, другой едва только от бессловесных животных разнится», – писал Ломоносов, уповая своих учеников «ввести в великолепный храм сего человеческого благополучия». «Того ради прошу, последуйте за мною мысльми вашими в един токмо внутренний чертог сего великого здания, в котором потщусь вам кратко показать некоторые сокровища богатыя натуры и объявить употребление и пользу тех перемен и явлений, которые в них химия производит», – призывал он.

Он был первым, кто применил в химии микроскоп, изобретенный еще в конце XVI века. До Ломоносова микроскоп или применялся в ремеслах, или же считался чем-то вроде игрушки. Вельможи забавлялись тем, что рассматривали под микроскопом мушиные крылья, лепестки цветов, человеческие волосы… Ломоносов же использовал этот увеличительный прибор, чтобы рассмотреть состав веществ, сознавая, однако, что даже самый мощный из существовавших в то время микроскопов не сможет показать корпускул, в существовании которых он был убежден. Поэтому Ломоносов утверждал, что «познания оных только через химию доходить должно». И он стал наблюдать через микроскоп химические реакции. По его прошению Канцелярия Академии распорядилась сделать 2 микроскопа в «Экспедиции лаборатории механических и инструментальных дел» и выдать их Ломоносову «безденежно», а в ответ он обязался сообщать о своих «обсервациях» ежемесячно, «дабы труд его, Ломоносова, был виден».

Педагогика

Понимая важность обучения персонала и подготовки новых кадров, Ломоносов писал всесильному фавориту императрицы графу Алексею Разумовскому: «Понеже химии никоим образом научиться невозможно, не видав самой практики и не принимаясь за химические операции, для того весьма нужно и полезно, чтобы определить двух или трех студентов, которые бы, слушая мои лекции, и в практике могли упражняться, и труды бы мои двойную пользу приносили, то есть новыми изобретениями для художеств и наставлением студентов».

В 1752–1753 годы Ломоносов в своей химической лаборатории читал первый в истории курс лекций по «физической химии» – то есть не прикладной, не фармацевтической. Вот какое определение дал сам ученый этому понятию: «Физическая химия есть наука, объясняющая на основании положений и опытов физики то, что происходит в смешанных телах при химических операциях». Ныне физическая химия определяется как наука об общих законах строения, структуры и превращения химических веществ, исследующая химические явления с помощью теоретических и экспериментальных методов физики.

Этот курс он дополнял «опытной химией», то есть экспериментальной, наглядной. Он без страха привлекал студентов к научным исследованиям, щедро делясь с ними знаниями и не боясь того, что вдруг кто-то мог его превзойти. Напротив – он был бы этому рад!

Краски

Это сейчас наш глаз круглый год тешится самыми разными цветами. А во времена Ломоносова яркие краски радовали взор лишь летом. Зима же была окрашена в грустные черно-бело-серые тона. Богатые люди имели возможность приобрести яркие предметы для интерьера и ярко окрашенные ткани, но все это стоило дорого и в основном привозилось из-за границы. Однако приходилось покупать: ведь черный и серый цвета при дворе были запрещены. Даже мужчины одевались ярко и броско. И это было не только баловством, это было частью международного имиджа России, частью политики.

Конечно, производство отечественных ярко и стойко окрашенных тканей было насущной задачей. Уйдя от чистой науки, Ломоносов занялся нужным прикладным делом – выработкой новых красителей.

В земное недро ты, Химия,

Проникни взора остротой,

И что содержит в нем Россия,

Драги сокровища открой;

Отечества умножить славу

И вяще укрепить державу

Спеши за хитрым естеством,

Подобным облекаясь цветом,

И что прекрасно токмо летом,

Ты сделай вечно мастерством, —

так в стихах описал он свою задачу.

В середине января он написал и подал президенту Академии Кириллу Разумовскому репорт с просьбой определить к нему в Химическую лабораторию двух студентов для помощи в работе и для обучения их химии. К репорту были приложены два образца изготовленной им краски «берлинская лазурь» – свидетельство его успехов в химии. Эти образцы были освидетельствованы, то есть испробованы художниками. Один признали негодным: он слишком долго сох, а вот второй сочли «хорошим и в дело годящимся». Ломоносов заверил Академию, что может наладить в Химической лаборатории постоянное производство этой краски, продажа которой окупит содержание лаборатории.

Были и другие мастера, занимавшиеся производством красок! Так, в августе того же года Ломоносову передали на «освидетельствование», а говоря современным языком – на экспертизу – синюю брусковую краску, изготовленную неким Антоном Тавлеевым, промышленником из Торжка. И Ломоносов счел эту краску добротной, заключив, что она, «всеми качествами с иностранною брусковою синею краскою сходна и добротою своею оной ни в чем не уступает и для того к крашению сукон и других материй такова же действительна и совершенная, как иностранная». Краска получила название «русское индиго».

Лабораторные исследования дали ему возможность проводить эксперименты с самыми разными красителями, в том числе для стекол и для «потешных огней».

Тут надо заметить, что все эти любимые Елизаветой Петровной фейерверки были не только пустым развлечением, но и важной частью политической жизни. В то время роскошь вообще была важной частью политики. Скромность, экономия – эти понятия не были в чести. Каждый правитель стремился поразить иностранных послов тем, сколько денег он может выкинуть на развлечения, и тем, как эти развлечения необычны. Это говорило о мощи державы, о ее богатстве. Поэтому фейерверки устраивались по каждому удобному случаю: мир должен был знать, как сильна Россия. Высоко в ночное небо взлетали разноцветные огни – и столь прекрасны они были благодаря талантам и умениям Ломоносова. Особенно редким в то время был зеленый огонь. Только Ломоносов знал, как его достичь.

Стекольная фабрика

Потешные огни сгорают за секунды, а вот цветное стекло способно пережить века. Римские мозаики, их утерянные секреты, тайны мастеров стекольного дела с острова Мурано – вот что будоражило воображение Елизаветы Петровны, вот кого хотела она превзойти. И Ломоносов сумел справиться с этой задачей: он научился окрашивать мозаичное стекло в самые разные цвета. Он разработал, опробовал и вписал в Лабораторный журнал рецепты различной окраски цветных стекол и фарфора, а впоследствии употребил это умение для изготовления драгоценных мозаик.

Уже в январе 1750 года на Академическом собрании Ломоносов сообщил о проведенных им химических опытах с красителями для стекол и продемонстрировал образцы смальты различной окраски.

В августе 1751 года он написал письмо Шувалову, в котором обратился с просьбой помочь ему наладить изготовление в России мозаичных картин.

В прошении на имя императрицы, поданном осенью 1752 года, Ломоносов изложил план обустройства фабрики «делания… разноцветных стекол и из них бисеру, пронизок и стеклярусу и всяких других галантерейных вещей и уборов, чего еще поныне в России не делают, но привозят из-за моря великое количество ценою на многие тысячи». Примечательно, что в прошении Ломоносов говорит не о мозаичных картинах, но именно о дамских безделушках. Здесь есть тонкий расчет: красавица императрица очень любила всевозможные изящные и роскошные вещи.

Для такого дела требовалась рабочая сила. Ломоносов подсчитал, что ему понадобится «мастеровых и работных людей около 100 человек и больше». Россия XVIII века – это крепостническая страна, а значит, основной рабочей силой в то время являлись крепостные крестьяне. Поэтому Ломоносов просил «отвесть в Копорском уезде село Ополье или в других уездах от Санкт-Петербурга не далее полуторых сот верст, где бы мужеска полу около двухсот душ имелось, с принадлежащими к нему деревнями, лесами и другими угодьями, и тому селу и крестьянам быть при той фабрике вечно и никуда их не отлучать».

Елизавета Петровна исполнила просьбу ученого – люди и земли ему были выделены. Так Ломоносов стал помещиком, владетелем крепостных крестьян в Ингерманландии [78].

Елизавета пожаловала ему мызу, называемую Усть-Рудица, так как та была расположена при слия– нии рек Лопухинка, исстари называвшаяся Рудицей, и Черная. К мызе принадлежали четыре деревни: Шишкина, Калищи, Перекули и Липова. Надо сказать, что то были не слишком плодородные земли: казне даже приходилось одалживать крестьянам хлеб, чтобы не допустить голода. Так что стекольное производство пришлось очень кстати. Ломоносов просто применил на практике свой юношеский опыт: ведь куростровцам издавна приходилось покупать хлеб, получая деньги от продажи ремесленных изделий. Точно так же он стал поступать и теперь. И если в момент получения Ломоносовым земель в Ингерманландии тамошние крестьяне значились в документах как бедняки, то в 1760 году уже как зажиточные.

Ломоносов проявил себя как успешный предприниматель: к 1754 году его фабрика выпустила первую продукцию, которая сразу завоевала сердца петербургских модниц. А в начале 1755 года академическая Канцелярия дала указание мастеру Тирютину и столяру Фричу сделать Ломоносову в Инструментальной и Столярной палатах машину для изготовления бисера.

Так в бисере Стекло, подобяся жемчугу,

любимо по всему земному ходит кругу,

– радовался своей удаче ученый. Но, конечно, в планах Ломоносова было не только угождение столичным кокеткам. В 1753–1765 годах на фабрике были созданы стекла и смальты для создания 27 портретов и картин, в том числе – для огромного полотна «Полтавская баталия».

Не ограничиваясь фабрикой в Усть-Рудице, он создал мастерскую сначала при Боновом дворе, а потом во дворе его усадьбы на Мойке открылась мастерская для набора мозаичных картин. Помогали Ломоносову ученики – Матвей Васильев и Ефим Мельников, прошедшие обучение в химической лаборатории при Боновом дворе.

В мае 1755 года Ломоносов писал в академическую Канцелярию:

«Данные мне от академической Канцелярии ученики рисовального художества для научения мозаики имеют в оной не малые успехи, что явствует из составленного ими мозаичного портрета государя императора Петра Великого блаженные памяти, и ныне составляют мозаичный же портрет Святого Апостола Петра по римскому примеру. Для совершения оного при химической лаборатории им больше не возможно в том упражняться, затем что уже должно в оной трактовать физическую химию, а совершенства в мозаике достигнуть оным ученикам неотменно должно, положив на мозаическое художество не мало времени и достигнув изрядных успехов». Дальше Ломоносов просит уволить Васильева и Мельникова на Усть-Рудицкую фабрику на три года, где будет их содержать своим коштом. Просьба эта была уважена.

Мозаики

Первой работой Ломоносова стала икона «Нерукотворный Спас». Ныне она хранится в Историческом музее в Москве. Работа эта пока еще очень примитивна. Она выложена из крупных кусков смальты. Лицо Спасителя и лучи сияния вокруг его головы набраны красноватыми смальтами различных оттенков, платок – зеленоватыми. Куски колотой смальты крупные, неправильной формы. Набор рассчитан на то, чтобы на икону смотреть издали.

В письме к графу Петру Ивановичу Шувалову весной 1753 года Ломоносов писал: «Засвидетельствование моего искреннего усердия… принял я смелость показать… милостивой государыне Мавре Егорьевне [79], прилагая малый опыт начинающегося в России мозаического художества, которой хотя нарочитые недостатки имеет, однако для новости дела и для малости изображения уповаю некоторое мне извинение приобрести может, а особливо ежели несколько повыше в удобном месте поставлен будет».

Мозаика была подарена Шуваловой и после ее смерти перешла в тверской Николо-Малицкий монастырь.

Второй и уже намного более удачной работой Ломоносова стал образ скорбящей Божьей матери с оригинала Франческо Солимены. Ломоносов писал Леонарду Эйлеру в феврале 1754 года: «В течение трех лет я был весь погружен в физико-химические испытания, касающиеся учения о цветах. И труд мой оказался не бесплодным, так как, кроме результатов, полученных мною при различных растворениях и осаждениях минералов, почти три тысячи опытов, сделанных для воспроизведения разных цветов в стеклах, дали не только огромный материал для истинной теории цветов, но и привели к тому, что я принялся за изготовление мозаик. Сделанный мною образчик, а именно образ божьей матери, я поднес государыне, когда в 1752 г. праздновалось торжество ее тезоименитства».

Набожная императрица пришла в восторг и отвела этой картине место среди икон в своих апартаментах. После ее смерти эта икона хранилась «в Штегельмановском доме среди картин графа Григория Григорьевича Орлова», фаворита Екатерины Второй, но к сожалению, до нас она не дошла.

Зато сохранились ее подробные описания! Якоб Штелин, видевший «Мадонну», пишет о характере ее набора: «Академик, профессор химии и советник Михаил Ломоносов приступил к изготовлению изумительного запаса цветных стеклянных сплавов всех оттенков, о каких только можно подумать: начал разрезать их на мелкие и мельчайшие кубики, призмочки и цилиндрики… и первым удачно сложил из них образ богоматери с несравненного оригинала Солимены». Штелин писал, что картина была овальной, около полутора футов, то есть полметра, высотой.

«А понеже, – писал Ломоносов, – оный образ с божьей помощью на сей неделе совсем готов быть имеет, и рамы уже из зеленой меди вылиты, которые длиною два фута, а шириною в девятнадцать дюймов; для сего потребно на позолоту оных шесть червонных, да для соблюдения оного образа киот деревянный, орехом выкрашенный и внутри зеленым сукном обитый, который имеет быть сделан по моему указанию.

Того ради Канцелярия Академии наук да соблаговолит оные шесть червонных для позолоты выдать и киот приказать сделать».

О смальтах, которые пошли на «Мадонну», Ломоносов с гордостью писал в «Предложении о учреждении здесь мозаичного дела»:

«Доброта изобретенных здесь мозаичных составов ничем не уступает римским, что довольно видеть можно по тем составам, которые выписал из Рима е. с. рейхсграф и вице-канцлер Михаил Ларионович Воронцов для сношения их со здешними».

Ломоносов продолжил работу и выполнил несколько портретов Петра I. Первый из них заслужил больше критики, нежели похвал. Он был выполнен на том же уровне, что и «Спас».

А вот следующее изображение – Петр Первый в латах с оригинала Каравака, в накинутой на плечи горностаевой мантии, уже вызвал восторг.

Лицо государя было набрано бледно-розовыми, палевыми и бежевыми смальтами. Белый галстук и мех горностая, на котором даже тени были переданы, контрастировали с окружающими темными тонами фона, в котором использовались смальты густо-зеленого, золотого и темно-лилового оттенков.

В «Списке всех мозаик, которые были исполнены на Ломоносовской мозаичной фабрике» Якоб Штелин поставил большой мозаичный портрет Петра на первое место. Самые взыскательный критики могли придраться лишь к тому, что тени на этом портрете чересчур резки по сравнению с живописным оригиналом.

«Мадонну» Ломоносов набрал в пять с половиной месяцев, но сам считал, что этот срок слишком велик, да к тому же он постоянно отвлекался на чтение лекций: «Скорость составления можно исчислить по примеру моего опыта, который хотя сделан в пять месяцев с половиною, однако, выключая время, положенное на лекции студентам и на другие до физики и до российского слова касающие упражнения, нельзя больше на то почесть, как два месяца. Посему посредственный живописец, которому способы мною показаны будут, может в год поставить 12 футов квадратных мозаики, которая представляет образы или портреты. Мозаичных ландшафтов, картушей и других украшений, что делать много легче, нежели лица, может сделать 5 и 6 квадратных футов в месяц, а мраморного или гладкого поля и по 15 футов на месяц. Все сие, ежели для высокости места набирать крупными кусками, то можно сделать вдвое и втрое больше».

Для изготовления смальты требовались машины. Подмастерье Филипп Никитич Тирютин изготовил по чертежам Ломоносова машину для шлифовки кусочков смальты. Ломоносов так описал ее работу: «Мельница построена, движет шлифовальную машину, на которой уже учинена действительная проба, шлифован и полирован портрет мозаичного художества блаженныя памяти государя императора Петра Великого, подан прошлого лета ее императорскому величеству». Таким образом, работа пошла значительно быстрее. Боготворивший Петра Великого Ломоносов один за другим набирал его мозаичные портреты, стремясь к совершенству. Так, в 1755 году был выполнен овальный портрет, который Ломоносов поднес Сенату «в знак благодарности за пожалованную ему бисерную фабрику», и «Ломоносову от собрания Сената было объявлено, что Сенат таким употреблением его трудов доволен».

Были созданы Ломоносовым и портреты дочерей Петра Первого – покойной Анны Петровны и царствующей Елизаветы Петровны – «Голова императрицы… В овале, немного более фута». Обе мозаики до нас не дошли.

Позднее Ломоносов скопировал плачущего апостола Петра с картины Гвидо Рени «Вознесение Богоматери». Хранится эта мозаика в Эрмитаже. Набрана она особым декоративным приемом, рассчитанным на значительное отдаление картины от зрителя. Вблизи – это россыпь цветных пятен.

Есть и другие мозаики Ломоносова: Александр Невский, погрудный портрет Петра Первого и его дочери Анны Петровны, набранные из очень мелких и вплотную друг к другу уложенных кусочков смальты; погрудный профиль Екатерины Второй, портрет великого князя Петра Федоровича, портрет графа Воронцова, портрет великого князя Павла Петровича, образ Бога Отца, два пейзажа, в том числе «Огнедышащая гора»… Часть из этих мозаик сохранилась, часть утеряна.

Даже после смерти Ломоносова его ученики Матвей Васильев и Ефим Мельников продолжили работу на фабрике в Усть-Рудице и продолжали собирать прекрасные мозаики, способные удовлетворить самый требовательный вкус. Работали они вплоть до 1769 года, а потом из-за отсутствия должного руководства дело захирело, и Усть-Рудицкая фабрика была закрыта.

Наука о стекле

По сути, Ломоносов создал целую прикладную науку о стекле. Это один из наиболее важных разделов в его естественнонаучном наследии. Фактически Ломоносов является создателем этой прикладной науки, выведенной им как подраздел физической химии. Он научился варить не только прозрачное стекло для посуды, но и так называемое «глухое», то есть непрозрачное стекло, смальту – материал, предназначенный для художественных целей, для создания мозаичных произведений и всевозможных аксессуаров.

Ломоносов с гордостью писал своему другу и патрону Ивану Шувалову:

Неправо о вещах те думают, Шувалов,

Которые Стекло чтут ниже Минералов,

Приманчивым лучем блистающих в глаза:

Не меньше польза в нем, не меньше в нем краса.

С поправками на общие изменения в уровне знаний, методики исследования силикатов со времен Ломоносова почти не изменились. Именно Ломоносов заложил основы производства цветных стекол, им выработаны принципы варки смальт, которые получили применение в создании великолепных мозаик.

Незадолго до смерти, осенью 1763 года, он был изб– ран членом Академии трех знатнейших художеств именно за свои мозаичные работы.

Ртуть

Современники писали, что Ломоносов отличался чрезвычайной «бодростию». Современные люди употребили бы слово «активность». Даже будучи по уши завален работой над мозаиками, он продолжал преподавательскую деятельность и свои опыты по химии и физике.

Так, совместно с академиком Иозефом Адамом Брауном он провел опыт по замораживанию ртути. Еще со времен алхимиков в науке укоренилось стойкое заблуждение, что ртуть невозможно заморозить. Но в конце 1759 года в Петербурге стояли сильные морозы, доходившие до –37 °C. Добавив в снег соли и кислоты, Браун сумел понизить его температуру до –42 °C, а затем, погрузив в снег градусник, заморозил столбик ртути. Твердую ртуть можно было ковать, рубить и пилить.

Браун понимал, что сделал важное открытие, но мало кто из академиков мог его понять. И он обратился к Ломоносову.

Вдвоем они продолжили опыты и определили температуру замерзания ртути – 38,83 °C.

Замерзшая ртуть твердостью напоминала свинец. До этого подобного результата не удавалось получить ни одному ученому в мире. В 1760 году Ломоносов доказал электропроводность и «ковкость» ртути, что стало основанием для отнесения этого вещества к металлам.

Приборы

Приборостроение – важная и неотъемлемая часть естественных наук. Без приборов любой физик или химик как без рук. Сейчас приборостроение развивается как самостоятельная отрасль, а во времена Ломоносова ученым приходилось заботиться о себе самим.

Михаил Васильевич моделировал и совершенствовал многие приборы.

Сконструировал он прибор для исследования твердости разных камней и стекол – точило. Испытуемый предмет помещался, зажатый неподвижно, над вращающимся точильным камнем. На прижимавшую его горизонтальную планку накладывался груз различного веса. Чем тверже был предмет, тем быстрее он тормозил точильное колесо. Таким образом, при шлифовке определялась твердость тела по числу вращений круга и нагрузке.

Прибор для исследования вязкости жидких материй назывался вискозиметр. Он состоял из воронки и вставленного в нее стеклянного шара, который приподнимался по мере наполнения воронки, тем самым регулируя скорость истечения жидкости. Под воронкой был установлен сосуд. По количеству капель, падавших в сосуд за определенный промежуток времени, делалось заключение об относительной вязкости той или иной жидкости.

В 1752 году Ломоносов начал конструировать рефрактометр – «машину, пригодную для изучения преломления лучей света в разных жидкостях». Заказ поручили подмастерью, и выполнение растянулось на целых четыре года. За это время Ломоносову пришло в голову, как можно значительно усовершенствовать этот прибор: «В то время, пока я ожидал его изготовления, мне пришел в голову другой прием, гораздо более легкий и более пригодный для производства большего числа и более достоверных опытов при гораздо меньшей затрате времени… Прием этот состоит в том, что вместо луча, входящего в прозрачное тело, наблюдается луч, выходящий из него». [80]

На построенном им рефрактометре Ломоносов определил показатели преломления более чем для пятидесяти жидкостей. Ученый значительно опередил свое время – рефрактометрия вошла в широкую практику лишь спустя век после его смерти.

Картина мироздания

Среди ученых мужей в то время не было единства взглядов на устройство Солнечной системы. Одни был сторонниками гелиоцентрической теории Коперника, другие – древней системы Птолемея, помещавшего в центр мироздания Землю, третьи до сих пор продолжали утверждать, что Земля плоская. Впрочем, таких были единицы, и они обычно становились предметом насмешек. Что касается системы Птолемея, то Ломоносов свое к ней отношение выразил очень остроумно – в стихотворении:

Случились вместе два Астронома в пиру

И спорили весьма между собой в жару.

Один твердил: Земля, вертясь, круг Солнца ходит;

Другой, что Солнце все с собой планеты водит:

Один Коперник был, другой слыл Птолемей.

Тут повар спор решил усмешкою своей.

Хозяин спрашивал: «Ты звезд теченье знаешь?

Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?»

Он дал такой ответ: «Что в том Коперник прав,

Я правду докажу, на Солнце не бывав.

Кто видел простака из поваров такого,

Который бы вертел очаг кругом жаркого?»

Еще в 80‐е годы XVII века Ньютон опубликовал свои «Математические начала натуральной философии» и вывел закон всемирного тяготения. Но что такое тяготение? Почему оно возникает?

Ломоносов интересовался вопросами земной гравитации и проводил опыты с магнитами. «Намерен я для дальнейшего исследования магнитной теории делать магнитные опыты и обсервации, к чему потребны мне оправленные два магнита небольшие и магнитная иголка в два фута длиною для склонения и наклонения магнита», – писал он.

Сконструировал он прибор, реагировавший на малейшие изменения земной гравитации, назвав его довольно для современного уха странно – большой пендул. Это был центроскопический маятник, реагирующий на вариации силы тяжести из-за влияния Луны и Солнца. Его он установил у себя дома [81].

Ломоносов писал, что существует «тяготительная материя», которая «гнетет тела к центру Земли», «ибо они движутся». Он обращал внимание, что тела падают с ускорением: «Когда тяготеющие тела падают, то движение, которым они несутся, неравномерно и скорость их непрерывно увеличивается. А именно, скорости имеют такое же отношение к расстояниям, какое сами расстояния к своим квадратам».

Еще до него Галилео Галилеем было установлено, что это ускорение одинаково для всех тел, независимо от их веса. «Земля притягивает тела одной и той же тяжести с одной и той же силой, если они находятся на одном и том же расстоянии от центра земли», – заключал Ломоносов. – «В приращении скорости падающих тел одной и той же тяжести не наблюдается никакой разницы. Если разность расстояний от центра земли невелика…».

Но самопроизвольно движение не возникает. «Все, что покоится, не может притти в движение, если не будет двинуто другим», – рассуждал Ломоносов. Значит «всякое тело, силою тяготения несущееся к центру земли, движимо другим телом», ведь ранее оно не двигалось, а теперь движется. В ту пору развития науки объяснить гравитационное взаимодействие можно было, лишь применяя понятие «мировой эфир» – и именно так поступил Ломоносов. Современный ученый назвал бы это гравитационным полем.

Очевидно, что «движение тяготеющего тела к центру земли имеет начало, следовательно, зависит от движения другого тела», то есть его что-то подтолкнуло к падению. Движение падающего тела Ломоносов назвал производным, а то, что послужило его причиной, – первичным движением.

Это «первичное движение», по мнению Ломоносова, «в себе самом имеет свое основание, т. е. не зависит от другого движения». И это изначально существовавшее первичное движение и является причиной любого развития, любого падения, вообще зависящего от него любого «производного движения».

«Первичное движение не может иметь начала, но должно существовать извечно, – писал он, предвосхищая современные теории. – Предположим, что первичное движение не существует извечно; отсюда следует, что было время, когда этого движения не было и что движущееся тело покоилось, но было наконец возбуждено к движению. Отсюда можно заключить, что было нечто внешнее, что его двигало, и, следовательно, первичное движение не было первичным, что однако содержит противоречие. Поэтому необходимо принять противоположное утверждение и признать, что первичное движение никогда не может иметь начала, но должно длиться извечно».

Вывод о «первичном движении», являющемся свойством всей материи, помог Ломоносову объяснить многие природные явления.

Может быть, сейчас его рассуждения покажутся наивными, в первую очередь в силу устаревшей терминологии, но для середины XVIII века они были более чем прогрессивны.

Портрет Ломоносова

Георг Каспар Иосиф фон Преннер – потомственный художник, австриец по происхождению, был приглашен ко двору Елизаветы Петровны в 1750 году вице-канцлером графом Михаилом Илларионовичем Воронцовым. С Преннером был заключен контракт на три года, однако живописец пробыл в России целых пять лет. У него появились русские ученики.

В качестве придворного художника Преннер писал пышные парадные портреты императрицы Елизаветы Петровны, но также занимался и заказными портретами ее придворных.

Его стиль понравился, художник стал модным, от заказов у него отбоя не было, несмотря на довольно высокую стоимость работ. Известно тринадцать портретов «партикулярных придворных и в городе персон», созданных Преннером за время пребывания в России. Среди них – прижизненный портрет Михаила Васильевича Ломоносова, созданный в 1755 году. Факт портретирования свидетельствует о том, сколь велик был к тому времени авторитет ученого.

К сожалению, сам портрет не сохранился. Полотно долгое время хранилось у потомков великого ученого, но после 1917 года было утрачено.

Однако до нас дошло множество живописных копий и гравюр с этого оригинала. Ломоносов изображен за письменным столом, на котором лежат рукописи и измерительные инструменты. Он на минуту отвлекся от работы, поднял голову – и свет упал на его вдохновенное лицо.

Глава одиннадцатая

Зрелые годы

А. Жаров. М.В. Ломоносов и капитан В.Я. Чичагов в кабинете. 1952

Титульная страница «Российской грамматики» 1755 года

«Слово о воздушных явлениях, происходящих от электрической силы». 1753

Л.Л. Бонштедт. Вид на Стрелку Васильевского острова. Ок. 1847

Географический департамент

Во второй половине 1750‐х годов Ломоносову было поручено руководить Географическим департаментом Академии наук.

Работая в новой должности, он заинтересовался проектированием астрономических, навигационных и геодезических инструментов. Ломоносовым были написаны «Рассуждения о большей точности морского пути» (1758–1759 гг.). Эта работа состоит из «приступления», то есть введения, трех глав: «О сыскании долготы и широты в ясную погоду», «О сыскании долготы и широты в пасмурную погоду», «О ученом мореплавании» – и заключения. «Мореплаванием приобретенные человеческому роду выгоды исчислять есть то же, как пуститься в неизмеримую пучину», – начинал свой труд Ломоносов и далее очень кратко эти выгоды перечислял, доказывая, что человеческая цивилизация без мореплавания просто бы не развилась.

Ломоносов еще с ранней юности отчетливо представлял себе все трудности мореплавания, усугублявшиеся как малой изученностью морей и океанов, так и непредсказуемостью погодных условий. При этом он писал, что многочисленные «бедствия почти от одной неисправности мореплавания происходят». Слово «неисправность» имело в том веке куда более широкий смысл и означало не поломку, а недостаточно хорошую организацию какого-либо дела. Таким образом, Ломоносов заключал, что если максимально устранить ошибки в мореплавании, то катастрофы будут происходить намного реже. Устранению тех ошибок служат хорошо работающие приборы. И далее в этом труде Ломоносов описал около двадцати навигационных астрономических инструментов оригинальной конструкции.

Он предложил изготавливать компасы большого диаметра, чтобы можно было ясно видеть деления и легко считывать показания с точностью до одного градуса. А для фиксации случайных отклонений от курса вследствие перемены ветра или течения Ломоносов сконструировал «компас самопишущий» – первый в мире курсограф. Предполагалось, что в этом устройстве часовой механизм будет двигать бумажную ленту, автоматически вычерчивая на ней все отклонения от заданного румба. На практике подобные приборы появились лет через двести.

Еще одним прибором, сконструированным Ломоносовым, был морской хронометр. В середине того века идеально точных часов еще не было: механические часы в начале завода шли быстрее, а когда пружина ослабевала, то ход их замедлялся. Ломоносов предложил использовать сразу четыре пружины, причем заводить каждую раз в шесть часов. Таким образом достигалась равномерность хода.

Совершенно оригинальным изобретением Ломоносова стала ночезрительная, или никтооптическая, труба. Иначе говоря – прибор ночного видения, созданный на принципах оптики. Конструкция трубы позволяла аккумулировать слабый свет и усиливать контрастность удаленных предметов.

В условиях слабого освещения свойства восприятия глаза ухудшаются, так как возрастает минимальный угол зрения, под которым глаз способен различить две точки объекта как различные. Ночезрительная труба этот угол увеличивала.

Она представляла собой двухлинзовую трубу длиной около 60 см, с объективом диаметром в «три-четыре дюйма», и окуляром. Опытным путем Ломоносов установил, что в темной комнате через трубу предметы были видны лучше, чем без нее, но провести испытания на море, на значительных расстояниях сам не мог.

Ломоносов писал:

«Первый опыт показывает на сумерках ясно те вещи, которые простым глазом не видны, и весьма надеяться можно, что старанием искусных мастеров может простереться до такого совершенства, какого ныне достигли телескопы и микроскопы от малого начала».

Проект вызвал бурные дискуссии в стенах Академии, и его признали неработающим. Однако уже летом 1759 года в Петербург была привезена аналогичная труба из Англии. Ломоносов сетовал, что англичане лишили его приоритета на изобретение, но представил трубу как доказательство, что его схема все же работает.

И снова разразились дебаты, и трубу подвергли критике. Академик Франц Ульрих Теодор Эпинус даже написал целый трактат «Доказательство невозможности ночезрительной трубы Ломоносова», где указал, что «даже ребенку известно, что в оптических системах яркость объектов не зависит от увеличения». То есть он даже не понял принцип ее действия. В ответ Ломоносов объяснял, что линзы в данном случае используются не для увеличения, а для того, чтобы захватить максимум света, для чего использует очень большой объектив, а для сохранения этого потока применяет окуляр с необычно большим диаметром – около 8 мм, поскольку в темноте зрачок человека расширяется до этих значений.

Потом Ломоносов сам сконструировал три такие трубы и передал их для апробации полярной экспедиции Чичагова. К сожалению, неизвестно, каковы были результаты их применения. Сама же идея изготовления труб для ночных наблюдений была забыта на последующие 150 лет. Причем современные приборы ночного видения сконструированы по иному принципу – это тепловизоры.

Наука легких метеоров

Наука легких метеоров,

Премены неба предвещай

И бурный шум воздушных споров

Чрез верны знаки предъявляй,

Чтоб земледелец выбрал время,

Когда земли поверить семя

И дать когда покой браздам;

И чтобы, не боясь погоды,

С богатством дальны шли народы

К Елисаветиным брегам, —

так поэтически писал Ломоносов о метеорологии.

Конечно, во все века люди старались предсказать погоду. Путешественникам, купцам необходимо было знать: ненастье их ожидает или ясный день. Популярны были разнообразные приметы: «Ежели Солнце при восхождении своем очень ярко и облака его окружающие покраснели, то означает день ненастный, а часто дождь с ветром»; «Когда около солнца будет виден беловатый круг – то в тот день ожидать великой и страшной бури»; «Аист, стоящий на обеих ногах, потряхивающий крыльями и прячущий нос свой под оные, предвещает бурю и непогоду, ибо он в другое время стоит, как журавль, только на одной ноге»; «Воробьи летающие и строящие гнездо предвещают хорошую погоду»; «Раки, выползающие из воды на землю, предвещают бурю и дурную погоду»; «В ушах звеняща предвещает зимою оттепель, а летом непостоянную погоду или ненастный день». Сейчас бы мы сказали, что последнее – к перемене давления.

В конце XVII века Петр I выпустил приказ, согласно которому начались постоянные наблюдения за погодой. С 1722 года стали систематически вести наблюдения за погодными условиями в Санкт-Петербурге. Записями занимался вице-адмирал Корнелиус Крюйс.

С 1725 года при Академии наук действовали первые метеостанции, оборудованные барометрами и термометрами. Конечно, Ломоносов не мог оставить без внимания столь важную область знаний. Тогда еще не было понятия о мягком морской и контрастном континентальном климатах, но он уже говорил об этом в своих работах: «…Оттепели почти всегда… В пасмурную погоду случаются; мороз, напротив того, после утихнувших ветров с ясностию неба жестокость свою показывать начинает», «…По повседневным примечаниям известно, что жестокость мороза в воздухе из глубины мо́ря дышащими бурями умягчается».

Он разработал и создал ряд измерительных приборов: анемометр, морской воздушный барометр, устойчивый к качке, и прототип вертолета для поднятия в верхние слои атмосферы метеорологических приборов.

В 1749 г. Ломоносов представил в Академию свой труд об анеморумбометре – приборе для одновременного измерения скорости и направления ветра. Во время работы прибор ориентировался на силу давления воздушного потока на его подвижную часть – флюгер.

Этот флюгер был с боков огражден деревянным ящиком, защищавших его от боковых порывов, а вся конструкция могла вращаться. У ее основания находилось регистрирующее устройство, которое позволяло автоматически не только фиксировать направление ветра, измерять его скорость и определять сумму скоростей за известный промежуток времени, но и находить сумму скоростей ветров каждого румба отдельно.

Ломоносов занялся совершенствованием барометров. Распространенные в том веке барометры были малопригодны для использования на судах, так как качка искажала их показания. Он предложил новый тип морского барометра – комбинацию двух горизонтально расположенных на одной доске термометров – спиртового и воздушного. Совпадение показаний обоих термометров означало, что наблюдаемое атмосферное давление равно тому, которое было зафиксировано при изготовлении прибора. При повышении атмосферного давления воздушный термометр показывал меньшую температуру, чем спиртовой, при понижении – наоборот.

Усовершенствовал Ломоносов и термометр, выбрав в качестве отправных не одну, а сразу две точки: замерзания и кипения воды. Кипение воды по шкале Ломоносова происходило при температуре 150 градусов.

Изучение верхних слоев атмосферы для объяснения ее физического состояния у земной поверхности – его идея. А еще Ломоносов предвосхитил появление дронов! В феврале 1754 года в Академическом собрании он предложил построить снабженный вертикальным винтом прибор для поднятия в воздух термометров и «электрических стрел» и представил чертеж этого прибора. Присутствовавшие одобрили прибор и решили просить Канцелярию поручить его изготовление под наблюдением автора часовых дел мастеру Воэтиусу.

К июлю 1754 года мастер работу над прибором закончил. В одном из протоколов Конференции Академии наук за 1754 год говорится: «…Высокопочтенный советник Ломоносов показал изобретенную им машину, называемую им аэродромической [воздухобежной], которая должна употребляться для того, чтобы с помощью крыльев, движимых горизонтально в различных направлениях силой пружины, какой обычно снабжаются часы, нажимать воздух [отбрасывать его вниз], отчего машина будет подниматься в верхние слои воздуха, с той целью, чтобы можно было обследовать условия [состояние] верхнего воздуха посредством метеорологических машин [приборов], присоединенных к этой аэродромической машине. Машина подвешивалась на шнуре, протянутом по двум блокам, и удерживалась в равновесии грузиками, подвешенными с противоположного конца. Как только пружина заводилась, [машина] поднималась в высоту и потом обещала достижение желаемого действия. Но это действие, по суждению изобретателя, еще более увеличится, если будет увеличена сила пружины и если увеличить расстояние между той и другой парой крыльев, а коробка, в которой заложена пружина, будет сделана для уменьшения веса из дерева. Об этом он [изобретатель] обещал позаботиться…» Позднее Ломоносов, облегчив конструкцию на два с лишком золотника [82], «делал опыт машины, которая бы, поднимаясь кверху сама, могла поднять с собою маленький термометр, дабы узнать градус теплоты на вышине». И все же он не был до конца удовлетворен результатом. Оригинальная аэродромическая машина не сохранилась, имеющиеся в музеях модели являются реконструкциями.

Смерть Степана Крашенинникова

Степан Петрович Крашеннинников был очень близок с Михаилом Васильевичем Ломоносовым. Оба они вышли из народа: Крашенинников был сыном солдата Преображенского полка. Так же как и Ломоносов, он окончил Славяно-греко-латинскую академию, затем учился в Петербурге, овладевая физикой, географией и естественной историей. Потом был включен в сос– тав Великой Северной экспедиции под руководством немецких профессоров Иоганна Гмелина и Герхарда Миллера, а также француза-астронома Людовика Делиля де ла Кроера. В этой экспедиции, в тяжких трудах он провел около десяти лет и основательно испортил свое здоровье.

В 1745 году получил звание адъюнкта натуральной истории и ботаники, работал в Ботаническом саду, а после увольнения невежды Сигизбека фактически руководил Ботаническим садом.

Ломоносов заметил способного ученого и свел с ним близкое знакомство.

«Я сквозь многие нападения прошед, и Попова за собой вывел и Крашенинникова», – писал Ломоносов в конце жизни. Второй упомянутый в этой цитате – это русский астроном Никита Иванович Попов. Всю зиму и весну 1761–1762 годов он находился с астрономической экспедицией в Иркутске и наблюдал прохождение Венеры по диску Солнца, переписываясь по этому поводу с Ломоносовым. Чуть позднее Ломоносов в письме графу Воронцову хвалил Попова: «При сем доношу вам, милостивый государь, приятную ведомость, что г. надворный советник Попов прислал свои наблюдения из Иркутска, весьма обстоятельно написанные. Им примечены все важные и желаемые пункты во время прохождения Венеры… Атмосферу также он некоим образом приметил».

Впоследствии Попов служил в Географическом департаменте под началом Ломоносова.

Ломоносов, Крашенинников, Попов и Василий Кириллович Тредиаковский составили группу русских академиков, активно выступивших против норманнской теории Миллера. Они были едины по взглядам на русскую историю.

В 1750 году Крашенинникова утвердили профессором натуральной истории и ботаники. В том же году он стал ректором Академического университета и инспектором Академической гимназии – а значит, снова близко сотрудничал с Ломоносовым.

В 1755 году, сразу после того как Степан Петрович закончил обработку камчатских полевых материалов, подготовив их к изданию, он тяжело заболел и умер в неполных сорок четыре года. Это было большим ударом для Ломоносова.

Изучение природного электричества. Молниеотвод

Профессор физики Георг Вильгельм Рихман был ровесником и другом Ломоносова. Это был талантливый ученый, не боявшийся проверять на прочность устоявшиеся взгляды. Его интересовали те же предметы, что и Ломоносова. Вместе они изучали природное электричество: выстроили молниеотводы и фиксировали раскаты грома и удары молний.

Рихман вывел носящую его имя формулу для определения температуры смеси однородных жидкостей, имеющих разные температуры. Проводил опыты по теплообмену и испарению жидкостей, усовершенствовал электроскоп – прибор для обнаружения электрических зарядов и приблизительного определения их величины Он проводил опыты с атмосферным электричеством и печатал научные статьи в «Петербургских ведомостях». На крыше своего дома установил железный шест и провел от него изолированную проволоку в комнату, где проводились опыты. К концу проволоки крепились металлическая шкала и шелковая нить. По углу отклонения нити Рихман судил о величине разряда. Эти измерения он заносил в журнал.

Прибор не был заземлен, и, конечно, эти исследования были опасны. Но ученые даже не представляли насколько!

Однажды летом 1753 года разразилась особенно сильная гроза. И Ломоносов, и Рихман старательно фиксировали скачки атмосферного электричества. Оба они торопились, усердствовали, ведь совсем скоро было назначено общее академическое собрание, специально посвященное их опытам с электричеством.

В лаборатории вместе с Рихманом находился гравер Иван Соколов.

Рихман стоял на расстоянии примерно тридцати сантиметров от прибора, когда от проволоки отделился бледно-синеватый огненный шар и поразил ученого в лоб. При этом раздался страшный удар грома. Рихман упал замертво, а Соколов был оглушен и лишился чувств. Впоследствии этот гравер зарисовал гибель ученого.

Гибель Рихмана произвела огромное впечатление на весь двор, академическое собрание было отменено, пошли толки о кощунственности подобных измерений, а Елизавета Петровна даже запретила исследования электричества, то ли из суеверия, то ли потому, что не желала, чтобы Россия потеряла еще кого-нибудь из даровитых ученых.

Потрясенный смертью друга Ломоносов писал графу Шувалову:

«Милостивый государь Иван Иванович! Что я ныне к вашему превосходительству пишу, за чудо почитайте, для того, что мертвые не пишут. Я не знаю еще или по последней мере сомневаюсь, жив ли я или мертв. Я вижу, что г. профессора Рихмана громом убило в тех же точно обстоятельствах, в которых я был в то же самое время. Сего июля в 26 число, в первом часу пополудни, поднялась громовая туча от норда. Гром был нарочито силен, дождя ни капли. Выставленную громовую машину посмотрев, не видел я ни малого признаку электрической силы. Однако, пока кушанье на стол ставили, дождался я нарочитых электрических из проволоки искор, и к тому пришла моя жена и другие, и как я, так и они беспрестанно до проволоки и до привешенного прута дотыкались, затем что я хотел иметь свидетелей разных цветов огня, против которых покойный профессор Рихман со мною споривал. Внезапно гром чрезвычайно грянул в самое то время, как я руку держал у железа, и искры трещали. Все от меня прочь побежали. И жена просила, чтобы я прочь шел. Любопытство удержало меня еще две или три минуты, пока мне сказали, что шти простынут, а притом и электрическая сила почти перестала. Только я за столом посидел несколько минут, внезапно дверь отворил человек покойного Рихмана, весь в слезах и в страхе запыхавшись. Я думал, что его кто-нибудь на дороге бил, когда он ко мне был послан. Он чуть выговорил: “Профессора громом зашибло”. В самой возможной страсти, как сил было много, приехав увидел, что он лежит бездыханен. Бедная вдова и ее мать таковы же, как он, бледны. Мне и минувшая в близости моя смерть, и его бледное тело, и бывшее с ним наше согласие и дружба, и плач его жены, детей и дому столь были чувствительны, что я великому множеству сошедшегося народа не мог ни на что дать слова или ответа, смотря на того лице, с которым я за час сидел в Конференции и рассуждал о нашем будущем публичном акте. Первый удар от привешенной линеи с ниткою пришел ему в голову, где красно-вишневое пятно видно на лбу, а вышла из него громовая электрическая сила из ног в доски. Нога и пальцы сини, и башмак разодран, а не прожжен. Мы старались движение крови в нем возобновить, затем что он еще был тепл, однако голова его повреждена, и больше нет надежды. Итак, он плачевным опытом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно, однако на шест с железом, который должен стоять на пустом месте, в которое бы гром бил сколько хочет. Между тем умер г. Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет, но бедная его вдова, теща, сын пяти лет, который добрую показывал надежду, и две дочери, одна двух лет, другая около полугода, как об нем, так и о своем крайнем несчастии плачут. Того ради, ваше превосходительство, как истинный наук любитель и покровитель, будьте им милостивый помощник, чтобы бедная вдова лучшего профессора до смерти своей пропитание имела и сына своего, маленького Рихмана, могла воспитать, чтобы он такой же был наук любитель, как его отец. Ему жалованья было 860 руб. Милостивый государь! исходатайствуй бедной вдове его или детям до смерти. За такое благодеяние господь бог вас наградит, и я буду больше почитать, нежели за свое. Между тем, чтобы сей случай не был протолкован противу приращения наук, всепокорнейше прошу миловать науки и

вашего превосходительства

всепокорнейшего слугу в слезах

Михайла Ломоносова.

Ломоносов искренне скорбел о смерти друга, но как ученого его интересовали детали его кончины. Изучив газетные статьи, поговорив с Соколовым он написал следующее:

«О скоропостижной его смерти обстоятельствах две вещи упомянуть должно. 1) Что некоторые из них не во всем точно в Ведомостях поставлены, откуда произошли неправые ученых толкования. 2) Немало без упоминовения пропущено, что в догадках произвело недостаток. До первого надлежит, что окно в сенях, у которого он стоял, было всегда затворено, чтобы привешенной нити указателя не качал ветер. Однако отворено было окно в ближнем покое, и двери пола̀ была половина, так что движение воздуха быть могло с протяжением проволоки согласно. Ибо тень от дому к северу и к грозе склонялась, откуда соединенная со стрелою проволока… простиралась и была близ вырванной ободверины.

Мушенброковой машины [83]при том не было, но конец линеала стоял в опилках для того, чтобы электрическая сила из углов не терялась и указатель бы не шатался. Что до второго касается, то не упомянуто, что было у покойного Рихмана в левом кафтанном кармане семьдесят рублев денег, которые целы остались. 3) Часы, что в углу между по́лою дверью и отворенным окном стояли, движение свое остановили, а в другом углу с печи песок разлетелся. 4) Молнию, извне к стреле блеснувшую, многие сказывали, что видели…»

После смерти Рихмана Ломоносов произнес в Академии речь «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих», в которой призвал своих коллег не предаваться страху и отчаянию, а вспомнить заветы Петра Великого, «ибо между многочисленными великого государя великими делами сия в нашем отечестве наук обитель [84], невероятною и почти божественною его премудростию основанная, была главное его попечение».

Ходатайство Ломоносова о назначении вдове Рихмана пожизненной пенсии не получило удовлетворения: Академия наук ограничилась выдачей ей единовременного пособия. Но вдова Рихмана – Анна-Елизавета Рихман – вышла впоследствии замуж за профессора Брауна, а Ломоносов распорядился принять в Академическую гимназию «на казенный кошт» двух сыновей Рихмана – Вильгельма и Фридриха.

Древнейшая история российская

Ломоносова принято называть энциклопедистом – то есть человеком, обладающим весьма разносторонними сведениями из области многих наук. Не была обойдена его вниманием и история.

Толчком к тому, что Ломоносов пристально занялся историей, стал его конфликтный характер.

В 1747 году Академик эльзасского происхождения Герхард Фридрих Миллер был назначен историографом Российского государства. И это при том, что Миллер даже не владел русским языком! Два года спустя на заседании Академии наук «Происхождение народа и имени российского» он произнес речь, в которой изложил свою норманнскую теорию происхождения русского народа. Согласно этой теории ключевую роль в образовании русского государство сыграли норманны – варяги, то есть скандинавы.

В русских летописях есть эпизод, когда в 862 году нашей эры выборные лица от славянских племен отправились к варягам и пригласили их править русской землей: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

И тогда пришли к славянам трое братьев – Рюрик, Синеус и Трувор вместе со своими родами, которые называли «русью», и стали править: «И сел старший, Рюрик, в Ладоге, а другой, Синеус, – на Белом озере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Для сторонников норманнской теории этот эпизод свидетельствовал, что до призвания на княжение Рюрика государственности на Руси не существовало. С современной точки зрения эта позиция антинаучна: государственность неразвитому народу извне привнесена быть не может. Народ ее просто не воспримет. И для того, чтобы Рюрик, Синеус и Трувор «сели» и стали княжить, общество должно уже было быть достаточно развитым, должны уже были функционировать разнообразные государственные институты.

Миллер всего этого не знал, не учитывал, и для него 862 год явился отправной точкой русской истории. Он считал, что государственность на Руси не возникла в результате внутреннего общественно-экономического развития, а пришла извне. И вообще он считал русскую историю вторичной по отношению к европейской. Конечно, подобное отношение вызвало всеобщее возмущение.

Дело было даже не в истории, а в политике. Миллер не понял: Елизавете Петровне нужен был труд, прославлявший величие русского народа, а работа Миллера его унижала. Случился скандал.

Ломоносов нашел работу Миллера предосудительной и обвинил историографа в том, что «во всей речи ни одного случая не показал к славе российского народа, но только упомянул о том больше, что к бесславию служить может, а именно: как их многократно разбивали в сражениях, где грабежом, огнем и мечом пустошили и у царей их сокровища грабили».

Ломоносов подробнейшим образом разобрал речь Миллера и представил репорт в Канцелярию Академии наук. Он писал: «Господин Миллер говорит: “Прадеды ваши от славных дел назвались славянами”, но сему во всей своей диссертации противное показать старается, ибо на всякой почти странице русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают, разоряют, огнем и мечом истребляют; гунны Кия берут с собой на войну в неволю. Сие так чудно, что ежели бы господин Миллер умел изобразить живым штилем, то бы он Россию сделал толь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен».

Речь Миллера была тем более не ко времени, что совсем недавно окончилась война между Россией и Швецией. А историограф вдруг принялся прославлять врага!

Разгневанная Елизавета Петровна назначила даже специальную комиссию для разбора прегрешений Миллера. В комиссию эту вместе с Ломоносовым вошли Крашенинников и Тредиаковский. В доме Миллера вооб– ще был устроен обыск с изъятием всех материалов, которыми он пользовался при работе. Речь его, уже напечатанная, была уничтожена, но спустя примерно двадцать лет была снова напечатана в Германии. Сам Миллер был разжалован из профессоров в адъюнкты с понижением жалованья. Потом он вынужден был подать прошение о прощении – и должность ему вернули. Миллер усвоил урок: год спустя он напечатал первый том «Описания Сибирского царства» – «первый правильный ученый труд по сибирской истории», который внимательно был изучен Ломоносовым и одобрен им. Впоследствии Миллер более не позволял себе неуважительного отношения к русской истории. Кстати, он помогал Вольтеру в написании истории царствования Петра Великого, предоставляя материалы и замечания.

Но все это будет позже, а тогда, в 1749 году, Академия наук и сама государыня Елизавета Петровна, даже наказав Миллера, проблемы не решили: русская история осталась ненаписанной. Обсудив ситуацию с Иваном Шуваловым, Елизавета справедливо рассудила, что не нужно было поручать писать русскую историю немцу, а надо подрядить на это русского человека. Выбор пал на Ломоносова. Через Шувалова он получил «всемилостивейшее повеление» немедленно приняться за дело. И многолетней работы на свет появился его эпохальный труд – «Древняя Российская История от начала Российского народа до кончины Великого Князя Ярослава Первого или до 1054 года».

В течение нескольких лет Ломоносов изучал русские летописи и законодательные акты. Внимательным образом прочел рукопись «Истории Российской» [85]покойного Василия Никитича Татищева. Большое внимание уделил античным и византийским писателям, пользовался сочинениями западных историков.

Свой труд Ломоносов начал с самого проблемного вопроса – происхождения русского народа из смешения различных обитавших на среднерусской равнине племен. Как сейчас принято говорить, он был сторонником сарматской теории этногенеза славян – принятой и в наши дни. И он сумел доказать древность славянских народов и наличие у русского народа самостоятельной культуры! «Множество разных земель славенского племени есть неложное доказательство величества и древности», – писал он, справедливо утверждая, что Миллер умышленно или неумышленно принизил достоинство русских и что задача историографа – подчеркнуть величие и древность русского народа.

Первым историческим трудом Ломоносова стал «Краткий российский летописец с родословием», в котором в сжатой форме излагались все основные события русской истории с 862 по 1725 год. Еще при жизни Ломоносова «Летописец» был переведен на немецкий язык, а затем дважды переиздавался, а два года спустя после смерти автора вышел его английский перевод.

К 1758 году был готов первый том «Истории Российской», в 1759 году он начал печататься, но возникли затруднения, проволочки, и издана «История» была уже после смерти ученого.

Драматургия

В елизаветинское время русский театр только начинал свое существование. Во дворце играли иностранные труппы, ставились французские пьесы, интермедии итальянского театра. А в конце 1749 года кадеты Сухопутного шляхетного корпуса устроили театральную постановку на русском языке – в стенах своего училища они разыграли трагедию Александра Сумарокова «Хорев» и затем повторили спектакль во дворце Елизаветы Петровны.

Сумароков был единственным русским автором, писавшим для сцены. Императрица любила спектакли, но пьес не хватало. И вот 29 сентября 1750 года последовал именной указ на имя президента Академии наук, чтобы профессора Тредиаковский и Ломоносов сочинили по трагедии, «и какие к тому потребны им будут книги, из библиотеки оные выдать с распискою, и по скончании того возвратить в библиотеку по-прежнему».

Ломоносов с жаром взялся за работу (он и до этого уже начал набрасывать свою трагедию), и вскоре пьеса была закончена. Ломоносов сообщает, что «в сей трагедии изображается стихотворческим вымыслом позорная гибель гордого Мамая, о котором из российской истории известно, что он, будучи побежден храбростью московского государя великого князя Дмитрия Ивановича на Дону, убежал с четырьмя князьми своими в Крым, в город Кафу, и там убит от своих».

Это короткое «от своих» позволило фантазии Ломоносова развернуться. В его трагедии царь Кафы – то есть нынешней Феодосии – Мумет перед походом Мамая на Русь обещает ему в жены свою дочь Тамиру и отправляет с Мамаем своего сына Нарсима с отрядом. Мамая Ломоносов изобразил грубым, жадным невеждой.

Кафа остается без гарнизона, и ее осаждает просвещенный багдадский царевич Селим, обучавшийся у индийских браминов. Но он не кровожаден и готов заключить с Муметом перемирие, однако при одном условии: он хочет в жены Тамиру, которую увидел на городской стене. Тамира отвечает ему взаимностью.

Ее няня в ужасе от того, что девушка полюбила врага: «О боже мой! Никак ты тайно согласилась/ И хочешь для любви отечество предать!»

Тамира отвечает: «То небо отврати! Довольно, что прельстилась;/Преступно и любви противничей желать».

Конечно, ситуация сложная, но, казалось бы, все можно решить миром, заключив союз и брак. Однако Мумет боится нарушить данное Мамаю слово и придумывает вежливый отказ Селиму.

И тут в Кафу прибывает сам Мамай! Он уверяет Мумета, что победил русских, и торопит свадьбу. Тамира в отчаянии, она решается бежать из города к Селиму, ее останавливают и приводят к отцу. Селим сражается с Мамаем, но условия поединка грубо нарушают слуги Мамая, набрасываясь на Селима. Царевичу грозит гибель, или же – если он спасется – вражда разгорится с новой силой. Но тут в Кафу возвращается Нарсим и начинает свой рассказ о Куликовской битве:

Уже чрез пять часов горела брань сурова,

Сквозь пыль, сквозь пар едва давало солнце луч.

В густой крови кипя, тряслась земля багрова,

И стрелы падали дождевых гуще туч.

Уж поле мертвыми наполнилось широко;

Непрядва, трупами спершись, едва текла.

Различный вид смертей там представляло око,

Различным образом повержены тела.

Иной с размаху меч занес на сопостата,

Но прежде прободен, удара не скончал;

Иной, забыв врага, прельщался блеском злата,

Но мертвый на корысть желанную упал.

Иной, от сильного удара убегая,

Стремглав на низ слетел и стонет под конем.

Иной пронзен, угас, противника пронзая,

Иной врага поверг и умер сам на нем…

В конце он объявляет правду: войско Мамая разбито. Нарсим приходит на выручку Селиму и в бою убивает Мамая. Царь дает согласие на брак Тамиры и Селима. Кончается все хорошо, несмотря на то что пьеса названа трагедией.

Первое представление трагедии состоялось в Царском Селе, постановкой руководил сам Иван Шувалов. Ломоносов писал ему: «Поздравляю вас с приездом в прекрасное Сарское Село, в которое я отсюда как в рай мыслию взираю, и завидую Тамире, что она счастливее своего сочинителя, затем что предстанет без него пред очи великия монархини…» Далее Ломоносов давал своему покровителю советы насчет постановки пьесы: «Я чаю, что когда Тамира в конце третьего действия от отца своего бежать намерится, – писал он, – то Заисаном будет поймана не в самом бегстве, но когда засмотрится на красоту великолепного здания и в изумлении остановится, забыв о Селиме; и Мамай от Нарсима тогда будет проколот, когда он в поле на позлащенные верхи оглянется». То есть Тамиру должно было погубить мимолетное отвлечение от мыслей о любимом, а Мамая – его тяга к злату.

Трагедия «Тамира и Селим» сейчас же была отправлена в набор и отпечатана в количестве 625 экземпляров. Тираж быстро раскупили, и в январе 1751 года вышло второе издание. Тогда же в придворном Малом театре состоялось второе представление этой трагедии в исполнении учащихся Сухопутного шляхетного кадетского корпуса.

А вот вторая трагедия Ломоносова «Демофонт», в которой речь шла о дворцовых интригах, о государственном перевороте в Афинах, похищении и убийстве малолетнего наследника, популярность не обрела. Ее даже ни разу не ставили на сцене. Наверное, слишком уж были очевидными аналогии с событиями 1741 года и трагической судьбой юного императора Иоанна Антоновича.

В этой трагедии есть замечательное описание бури на море. Так описать шторм мог только человек, видевший все своими глазами:

Внезапно солнца вид на всходе стал багров

И тусклые лучи казал из облаков.

От берегу вдали пучина почернела,

И буря к нам с дождем и с градом налетела.

Напала мгла, как ночь, ударил громкий треск,

И мрачность пресекал лишь частых молний блеск.

Подняв седы верьхи, стремились волны яры,

И берег заревел, почувствовав удары.

Тогда сквозь мрак едва увидеть мы могли,

Что с моря бурный вихрь несет к нам корабли,

Которы лютость вод то в пропастях скрывает,

То, вздернув на бугры, порывисто бросает…

Теоретические работы по русскому языку

Сочинительство в России середины XVIII века осложнялось тем, что не было еще единой грамматики русского языка. Одно и то же слово разные люди могли писать по-разному – на слух. И синтаксиса тоже не было: предложения в письменной речи составляли так же, как в устной, а это не всегда оказывалось складно. Нужны были правила, но тут единого мнения не было. Одни предлагали церковнославянские, другие – немецкие… И то, и то не слишком годилось.

Основой для «Российской грамматики» Ломоносова послужила книга Мелетия Смотрицкого. Но только основой! Новый учебник вобрал в себя многолетний опыт ученого по изучению русского языка и выявлению его норм. Конечно, надо обязательно учитывать, что язык Ломоносова очень сильно от современного отличался: употреблялись другие синтаксические конструкции, другими были окончания и даже алфавит был иным.

В 1757 году [86]книга была опубликована тиражом в 1200 экземпляров, что для того времени было немало. 20 сентября (1 октября по григорианскому календарю) 1755 года в день рождения великого князя Павла Петровича [87]рукопись «Грамматики» была торжественно поднесена Ломоносовым царственному младенцу. Павлу тогда исполнился всего лишь один годик, так что подарок был вручен «на вырост».

Ломоносов так писал во введении о российском языке: «Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятелем, итальянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то конечно к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».

«Российская грамматика» состояла из шести «наставлений» и 591 параграфа. В российском языке Ломоносов выделял три диалекта: московский, поморский и малороссийский: «Первой главный и при дворе, и в дворянстве употребительный и особливо в городах, близ Москвы лежащих. Другой несколько склонен ближе к старому славенскому и великую часть России занял. Третий больше всех отличен и смешен с польским».

По мнению Ломоносова, российская азбука должна была включать в себя 30 букв – буквам Й, Щ и Э отказывалось в праве на существование, буквы Е еще в то время не придумали, зато были такие буквы, как фита и ять.

Частей речи Ломоносов выделял восемь: имя для названия вещей – сейчас мы бы сказали «существительное»; местоимение, глагол, причастие, наречие, предлог, союз, междометие.

Падежей в «Грамматике» Ломоносова было выделено семь: именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, предложный и звательный. В современном языке звательного падежа более не существует как такового, но все же он иногда используется. Мы употребляем его всякий раз, как восклицаем: «О, боже!» или употребляем вместо слова «князь» – «княже». Это слова в старорусском звательном падеже.

А вот временных форм Ломоносов насчитывал намного больше, нежели нынешние филологи: их в его учебнике было десять: одно настоящее, шесть прошедших и три будущих.

«Времен имеют российские глаголы десять: осмь от простых да два от сложенных; от простых: 1) настоящее – трясу, глотаю, бросаю, плещу; 2) прошедшее неопределенное – тряс, глотал, бросал, плескал; 3) прошедшее однократное – тряхнул, глотнул, бросил, плеснул; 4) давнопрошедшее первое – тряхивал, глатывал, брасывал, плескивал; 5) давнопрошедшее второе – бывало тряс, бывало глотал, бросал, плескал; 6) давнопрошедшее третье – бывало трясывал, глатывал, брасывал, плескивал; 7) будущее неопределенное – буду трясти; стану глотать, бросать, плескать; 8) будущее однократное – тряхну, глотну, брошу, плесну. От сложенных: 9) прошедшее совершенное. Напр.: написал от пишу; 10) будущее совершенное – напишу».

Так получалось за счет того, что Ломоносов не различал совершенный и несовершенный вид глаголов, заменяя их временами. То есть «делал» и «сделал» – это были две разных формы прошедшего времени. Примерно то же происходило и с будущим временем.

Наклонений Ломоносов выделял три: изъявительное, повелительное и неоконченное. «Наклонения суть три: изъявительное – пишу, принесу, я читал; повелительное – пиши, принеси, читай; неокончательное – писать, принести, читать», – утверждал Ломоносов, добавляя: «Желательного и сослагательного наклонений в российском языке особливых нет, но вместо оных употребляют изъявительное с приложением союзов: когда бы, дабы, есть ли, буде и проч.».

Залогов было шесть: действительный, страдательный, возвратный, взаимный, средний, общий. «Действительный глагол значит деяние, от одного к другому преходящее и в нем действующее: возношу, мою, – объяснял Ломоносов. – Страдательный глагол значит страдание, от другого происшедшее; составляется из причастий страдательных и из глагола есмь или бываю: Бог есть прославляем; храм воздвигнут.

Возвратный глагол значит действие и страдание, от себя самого на себя ж происходящее; составляется из действительного глагола и слова ся или сь: возношусь, моюсь». Ломоносов выделял еще и взаимный залог, очень близкий к возвратному, который, по его мнению, составлялся «из действительного или среднего глагола и сь или ся; значит взаимное двух деяние: борюсь, знаюсь, хожусь».

«Грамматика» Ломоносова стала базой для дальнейшего развития русской филологии, важной вехой в развитии русского языка.

Риторика

Не обошел своим вниманием Ломоносов и устную речь, выпустив учебник по риторике, то есть по красноречию. Сам он дал такое определение этому понятию: «Риторика есть наука о всякой предложенной материи красно говорить и писать, то есть оную избранными речами представлять и пристойными словами изображать на такой конец, чтобы слушателей и читателей о справедливости ее удостоверить».

Нельзя сказать, чтобы по этому предмету и до Ломоносова не выходили учебники. Но все они относились либо к церковнославянскому языку, либо к латыни, а Ломоносов написал свое «Руководство», обучая красиво говорить именно на современном ему, живом русском языке. Замечательна была «Риторика» и тем, что она включала обзор лучших произведений отечественной словесности.

Состояла «Риторика» из трех разделов: об изобретении, украшении, расположении. Ломоносов пояснял, что «изобретение есть собрание разных идей, пристойных к предложенной материи, о которой ритор говорить или писать хочет. Идеями называются представления вещей в уме нашем, например: мы имеем идею о часах, когда их самих или вид оных без них в уме представляем».

Ломоносов выделял собственно риторику – учение о красноречии вообще; ораторию – наставление к сочинению речей в прозе; поэзию – наставление к сочинению поэтических произведений. Разделял Ломоносов прозу и поэзию: «Предлагаемое слово может быть изображено прозою или поэмою. В прозе располагаются все слова обыкновенным порядком, и части не имеют точно определенной меры и согласия складов. В поэме все части определены известною мерою и притом имеют согласие складов в силе и звоне. Первым образом сочиняются проповеди, гистории и учебные книги. Последним составляются оды и других родов стихи. Риторика учит сочинять слова прозаические, а о сложении поэм предлагает поэзия».

Для того чтобы красиво рассказать о каком-либо предмете или идее, Ломоносов предлагал использовать риторические слова, которые украшают рассказ: «Риторические слова те называются, которые саму предложенную вещь точно и подлинно не значат, но перенесены от других вещей, которые со знаменуемою некоторое сходство или принадлежность имеют, однако притом бо́льшую силу подают в знаменовании, нежели сами свойственные слова, н. п. [88]: о неспокойных ветрах лучше сказать, что они бунтуют, нежели тянут или веют, хотя глагол бунтуют не до ветров, но до людей надлежит».

Но мало подобрать красивые слова, нужно еще логично расположить, то есть скомпоновать весь рассказ: «Расположение есть двояко: первое – простых, второе – сложенных идей». То есть надо идти от простого к сложному, но в то же время самое важное относить к началу рассказа: «Приличнее напереди положить важные, а потом и прочие, которые не столь высокие вещи значат». Например, перечисляя людей в государстве, нужно сначала упомянуть царя, потом – князя, за ним – купца…

Располагать предметы обсуждения следует и по времени, то есть по тому, что за чем следует – утро, день, ночь, а не наоборот.

Ну и третье – Ломоносов предлагал располагать слова по их произношению: «Надлежит остерегаться стеснения подобных литер [89]и непорядочного расположения ударений».

О трех штилях

В результате многолетней работы в области филологии Ломоносов вывел свое знаменитое учение о трех «штилях», или по-современному – стилях. Наиболее четко эти правила сформулированы в «Предисловии о пользе книг церковных в русском языке»: «Как материи, которые словом человеческим изображаются, различествуют [90]по мере разной своей важности, так и российский язык чрез употребление книг церковных по приличности имеет разные степени: высокий, посредственный и низкий».

По мнению Ломоносова, высоким штилем «составляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных материях, которым они от обыкновенной простоты к важному великолепию возвышаются. Сим штилем преимуществует российский язык перед многими нынешними европейскими, пользуясь языком славенским из книг церковных.

Средний штиль состоять должен из речений, больше в российском языке употребительных, куда можно принять некоторые речения славенские, в высоком штиле употребительные, однако с великою осторожностию, чтобы слог не казался надутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова, однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость…»

Низкий штиль, который до Ломоносова вовсе не рассматривали как литературный, «принимает речения третьего рода, то есть которых нет в славенском диалекте, смешивая со средними». По всей видимости, Ломоносов имел в виду жаргонизмы, который во все века существовали в разговорном языке, но в то время практически не употреблялись в письменном. Низким штилем можно было «вовсе удаляться по пристойности материй» и сочинять «комедии, увеселительные эпиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обыкновенных дел. Простонародные низкие слова могут иметь в них место по рассмотрению». При этом Ломоносов предостерегал: «Выключаются отсюда презренные слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях».

Глава двенадцатая

Известность и слава

М.В. Ломоносов. Полтавская баталия. Мозаика. 1762–1764

Усадьба Михаила Ломоносова в наши дни

Мундир профессоров Московского университета в конце XVIII века

Михаил Ломоносов наблюдает прохождение Венеры перед диском Солнца 26 мая 1761 года

Семилетняя война

В 1756 году началась общеевропейская война, которая продлилась семь лет. Она так и была названа – Семилетней. Привели к войне постоянные столкновения интересов Англии и Франции, Австрии и Пруссии, в результате которых сложилось два политических союза – англо-прусский и франко-австрийский. Другие страны тоже приняли участие в войне, преследуя собственные цели. В частности Россия была недовольна возросшим влиянием Пруссии и стремилась захватить восточную часть прусских земель.

В январе 1757 года Елизавета Петровна заключила союзный договор с Австрией, а летом того же года Россия официально вступила в войну.

Ломоносов воспринял Семилетнюю войну как отвечавшую историческим интересам России. В том веке война еще не была столь наукоемкой задачей, как в наши дни, и как ученого Ломоносова она практически не коснулась. Но как гражданин он в стороне не остался!

Им была сложена «Ода императрице Елисавете Петровне на торжественный праздник тезоименитства ее величества сентября 5 дня 1759 года и на преславные ее победы, одержанные над королем прусским нынешнего 1759 года».

Начинается ода, как и полагалось, восхвалением Елизаветы Петровны и ее миролюбия:

Щедрот источник, ангел мира,

Богиня радостных сердец,

На коей как заря порфира,

Как солнце тихих дней венец;

О мыслей наших рай прекрасный,

Небес безмрачных образ ясный,

Где видим кроткую весну

В лице, в устах, в очах и нраве!

Возможно ль при твоей державе

В Европе страшну зреть войну?

Далее следует апология войны, вызванной объективной необходимостью и неправедностью прусского короля. «Нам правда отдает победу», – восклицал Ломоносов, восхваляя силу русского оружия:

Так россов мужество в походы

Течет противников терзать;

И роет чрез поля и воды,

Услышав щедру в гневе мать!

Где ныне королевско слово,

Что страшно воинство готово

На запад путь наш прекратить?

Уже окровавленна Прегла [91],

Крутясь в твоей земли, пробегла

Российску силу возвестить.

Собственная усадьба

К 1757 году Ломоносов был уже богатым и уважаемым человеком. Фабрика по изготовлению цветных стекол приносила немалый доход, да и должности он занимал значимые. Так что он мог позволить себе выстроить большую комфортабельную усадьбу на Мойке. Главная полицеймейстерская канцелярия выдала ему разрешение на постройку каменного дома «на шести погорелых местах в 1‐й Адмиралтейской части». Обширный земельный участок был ограничен улицами Большая Морская и Ново‐Исаакиевская. В 1757 году Ломоносов завершил строительство и вместе с семьей переехал туда жить.

Представление, как выглядела ломоносовская усадьба, может дать рисунок тушью художника Михаила Ивановича Махаева. Это был выходивший фасадом на Мойку двухэтажный дом с мезонином и двумя флигелями, отделенным от главного здания воротами. Слева располагался въезд в обширный двор. Известно, что во дворе дома был разбит сад с крытыми зелеными аллеями и прямоугольным прудом. Со стороны Ново‐Исаакиевской улицы участок ограничивали два дома, в одном из которых находилась конюшня, а в другом Ломоносов обустроил мозаичную мастерскую. Тут же находился дом для проживания мастеров и работных людей.

В центре участка располагался большой фруктовый сад, который Ломоносов очень любил. Крестьянский сын, он умел ухаживать за садом, знал толк в огороде, знал, как правильно подрезать деревья, как их удобрять… В своем любимом саду он мог проводить долгие часы. Здесь росли вишни, груши… Но не яблони! Императрица Елизавета Петровна яблок на дух не переносила: они вызывали у нее сильную аллергическую реакцию. Она чувствовала, даже если незадолго до визита к ней человек ел яблоко. Поэтому, будучи вхож во дворец, Ломоносов яблонь не сажал.

В этой усадьбе Ломоносов прожил девять лет. Здесь он работал, сюда приходили его друзья, причем как земляки из Холмогор, так и титулованные вельможи. В саду ученый устроил обсерваторию, а в беседке – удобное место для работы. Сохранилось письмо Михаила Васильевича на немецком языке к математику Леонарду Эйлеру от 21 февраля 1765 года, где говорилось: «Бог… помог мне обзавестись собственным домом в центре Петербурга, поместительном, устроенном по моему вкусу, с садом и лабораториею, где я живу уже восемь лет и по своему благоусмотрению произвожу всякие инструменты и опыты».

После смерти Ломоносова участок перешел во владение его единственной дочери Елены Михайловны, в замужестве Константиновой, которая, в свою очередь, передала его своей дочери Софье Алексеевне, вышедшей замуж за Николая Раевского. От нее усадьба перешла к правнучке Ломоносова, которая продала участок Почтовому ведомству. В середине XIX века дом был перестроен.

«Полтава»

В приусадебной мастерской было создано самое знаменитое мозаичное произведение Ломоносова – «Полтава». В задней части сада он возвел специально для мастерской «каменный дом и при нем двор для поклажи».

Сам Ломоносов был неважным рисовальщиком (хоть и учился этому искусству), и потому он предпочитал нанимать для изготовления эскизов профессионалов. Эскиз для знаменитой «Полтавской баталии» создал «хороший городской живописец» Логгин Захарович Кристинек.

Работа над картиной заняла более двух с половиной лет, она была закончена только в 1764 году, когда Ломоносов уже тяжело болел. Он сообщал Сенату: «Неусыпным тщанием сие новое и многотрудное дело ныне совершено и помянутая мозаичная великая картина в 2 года 7 месяцев окончена набором, шлифовкою и полированием, и рамы по пропорции и по приличеству сделаны медные, кованые и жарко вызолоченные червонным золотом в огне».

Ломоносов предполагал возвести в Петропавловском соборе монумент, посвященный Петру Великому, но смерть помешала ему это сделать. Долгие годы вопрос, куда поместить «Полтавскую баталию», оставался нерешенным, пока наконец, уже в 1780‐е, ее не передали в Академию художеств. Не будучи уверенным, выдержит ли мост, мозаику везли на судне. При этом часть набора внизу была повреждена. Ее пытались реставрировать, но неудачно. Вплоть до 1843 года мозаика стояла во дворе Академии в сарае. Однажды она едва не погибла в пожаре. Лишь к столетию со дня смерти Ломоносова мозаику переместили в «Портик» – каменное здание в саду Академии художеств. Там она стояла до 1888 года. Потом ее поместили в главном здании Академии художеств, в полутемном проходе из сада, под церковью. К тому времени она уже сильно нуждалась в реставрации. Эти работы были проведены в мастерской художников‐мозаичистов Фроловых [92]. При этом набор был переведен на цемент. И обновленная «Полтавская баталия» была помещена на верхней площадке главной лестницы здания Академии.

Родня

В то время Ломоносов взял к себе в дом двух племянников – детей своей младшей сестры, носивших фамилию Головины.

Михаил Евсеевич Головин был его крестником. Приезду его ученый был несказанно рад. Он написал сестре трогательнейшее письмо:

«Государыня моя сестрица, Марья Васильевна, здравствуй на множество лет с мужем и с детьми. Весьма приятно мне, что Мишенька приехал в Санктпетербург в добром здоровье и что умеет очень хорошо читать и исправно, также и пишет для ребенка нарочито. С самого приезду сделано ему новое французское платье, сошиты рубашки и совсем одет с головы и до ног, и волосы убирает по-нашему, так чтобы его на Матигорах не узнали. Мне всего удивительнее, что он не застенчив и тотчас к нам и к нашему кушанью привык, как бы век у нас жил, не показал никакого виду, чтобы тосковал или плакал. Третьего дня послал я его в школы здешней Академии Наук, состоящие под моею командою, где сорок человек дворянских детей и разночинцев обучаются и где он жить будет и учиться под добрым смотрением, а по праздникам и по воскресным дням будет у меня обедать, ужинать и ночевать в доме. Учить его приказано от меня латинскому языку, арифметике, чисто и хорошенько писать и танцевать. Вчерашнего вечера был я в школах нарочно смотреть, как он в общежитии со школьниками ужинает и с кем живет в одной камере. Поверь, сестрица, что я об нем стараюсь, как должен добрый дядя и отец крестный. Также и хозяйка моя и дочь его любят и всем довольствуют. Я не сомневаюсь, что он через учение счастлив будет. И с истинным люблением пребываю брат твой

Михайло Ломоносов

Марта 2 дня

1765 года

из Санкт-Петербурга

Я часто видаюсь здесь с вашим губернатором и просил его по старой своей дружбе, чтобы вас не оставил. В случае нужды или еще и без нужды можете его превосходительству поклониться, Евсей Федорович или ты сама.

Жена и дочь моя вам кланяются.

Из письма видно, что Михаила Головина по протекции Ломоносова приняли в гимназию при Академии наук. Мальчик проявил способности и после гимназии поступил в университет, где обучался физике и математике у Крафта и Эйлера. С 1773 года стал членом Академии наук. Занимался переводами, принимал участие в географической экспедиции, в комиссии по рассмотрению различных изобретений. Написал семь учебников для народных училищ по арифметике, тригонометрии, аналитической геометрии и астрономии, механике, физике, математической географии и гражданской архитектуре.

К сожалению, конец его жизни был печален: из-за конфликта с президентом Академии Екатериной Дашковой подал в отставку. И после длительной болезни умер в «тяжкой нужде». Он так никогда и не женился.

Племянница Ломоносова Матрена Евсеевна, почти ровесница его дочери, не только была подругой детских игр Елены, но и заведовала у дяди погребом. Увы, в те годы понятия о женском образовании не было и в помине! [93]Пробыв несколько лет в Петербурге, девушка вернулась домой на Куростров, вышла замуж, обучилась у матери костоправному искусству [94]. Она оставила воспоминания о своем великом дяде, записанные писателем Свиньиным.

Она рассказала [95], что Ломоносов был гостеприимен, любил пировать до поздней ночи с земляками своими из Архангельска, которые привозили ему гостинцы с его малой родины – моченую морошку и сельдей. Матрена вспоминала, что Ломоносов очень любил свой сад и летом сам за ним ухаживал, не доверяя садовникам. Он «почти не выходил из сада, за коим сам ухаживал, прививая и очищая деревья своим перочинным ножиком, как видел то в Германии».

В жаркие дни Ломоносов предпочитал работать не у себя в кабинете, а в беседке в саду. Племянница приносила ему туда из погреба пиво со льда. «Бывало, – вспоминала Матрена Евсеевна, – сердечной мой так зачитается да запишется, что целую неделю не пьет, не ест ничего, кроме мартовского [пива] с куском хлеба и масла».

Как и многие другие великие ученые, под старость [96]Ломоносов стал чрезвычайно рассеянным: нередко во время обеда вместо пера, которое он по школьной привычке любил класть за ухо, клал ложку, которою хлебал горячее, или утирался своим париком, который снимал с себя, когда принимался за щи. «Редко, бывало, напишет он бумагу, чтоб не засыпать ее чернилами вместо песку [97]…» – вспоминала Матрена Евсеевна.

Очень интересны ее описания визитов к Ломоносову графа Шувалова: граф приезжал к нему при полном параде, в орденах, а ученый принимал его в беседке или на крыльце, «в китайском халате». «Дай бог царство небесное этому доброму боярину!.. Мы так привыкли к его звездам и лентам, к его раззолоченной карете и шестерке вороных, что, бывало, и не боимся, как подъедет он к крыльцу, и только укажешь ему, где сидит Михайло Васильевич, – а гайдуков своих оставлял он у приворотни», – вспоминала Матрена Евсеевна.

Университет

В 1755 году при участии Ломоносова был учрежден Московский университет, для которого он составил первоначальный проект.

Разместили университет в здании Главной аптеки, то есть там, где сейчас стоит Исторический музей. Указ об основании университета Елизавета Петровна подписала 12 (25 – по новому стилю) января 1755 года. То был день святой Татьяны, поэтому «Татьянин день» до сих пор считается праздником всех студентов. А занятия в университете начались торжественной церемонией в день празднования годовщины коронации Елизаветы Петровны – 26 апреля (7 мая) того же года.

Поступить в новое учебное заведение могли выходцы из различных сословий за исключением крепостных крестьян. Ломоносов говорил: «В университете тот студент почтеннее, кто больше научился; а чей он сын, в том нет нужды». Демократичность проявлялась и в том, что профессора читали лекции не только на общепризнанном тогда языке науки – латыни, которой владели далеко не все, но и на русском.

Заработало три факультета: философский, юридический и медицинский. Абсолютно все студенты начинали обучение на философском факультете, где получали основательную подготовку по естественным и гуманитарным наукам. А затем образование можно было продолжить на любом из трех факультетов, по выбору.

Гордостью Московского университета стала его богатейшая библиотека – она приняла первых читателей всего лишь через год после создания университета и более столетия была единственной в Москве общедоступной библиотекой [98]. Многие профессора завещали университету свои личные собрания, так она и пополнялась. Помогали учебному заведению и меценаты – Демидовы, Строгановы, Екатерина Романовна Дашкова и др.

Весной 1756 года при Московском университете были открыты типография и книжная лавка на Моховой улице. Университет начал издавать газету «Московские ведомости», выходившую дважды в неделю, а с января 1760 года – первый в Москве литературный журнал «Полезное увеселение». Позднее, уже в XIX столетии, именно при университете возникли первые русские научные общества: Испытателей природы, Истории и древностей российских, Любителей российской словесности.

В 1757 году Московский университет издал первое собрание сочинений Ломоносова. Его предварял гравированный портрет ученого, скопированный с оригинала Преннера французским гравером Этьеном Фессаром. Ломоносову гравюра не понравилась: француз приделал ему слишком пухлые губы по моде того времени, а за окном поместил ничего не значащий морской пейзаж. Ученый потребовал исправить «погрешности»: «Мастер Вортман, уповаю, что скоро исправит известные в нем погрешности», – писал он Шувалову. И портрет действительно был исправлен, лицо приобрело большее сходство с оригиналом, а невыразительный морской ландшафт заменили на Усть-Рудицкую фабрику. Благодаря этому мы теперь знаем, как она выглядела.

Портрет было решено снабдить хвалебным стихом, против чего Ломоносов возражал: «Ваше превосходительство изволили говорить, чтоб под помянутый портрет подписать какие-нибудь стихи. Но того, милостивый государь, отнюд не желаю и стыжусь, что я нагрыдорован [99]. Я прошу только того, что мне надлежит по справедливости, чем всемилостивейшая государыня усердных рабов своих обыкновенно жаловать изволит, что по моей службе и дороге следует и что больше отечеству, нежели мне, нужно и полезно».

Но стихи все же были помещены:

Московский здесь Парнас изобразил витию,

Что чистый слог стихов и прозы ввел в Россию.

Что в Риме Цицерон и что Виргилий был,

То он один в своем понятии вместил,

Открыл натуры храм богатым словом россов;

Пример их остроты в науках Ломоносов.

А вот кто их автор – точно не известно. Обычно их приписывают профессору красноречия Николаю Никитичу Поповскому – ученику Ломоносова, состоявшего тогда профессором Московского университета; но есть также сведения что их автором мог быть совсем тогда юный Андрей Петрович Шувалов.

Конфликт с церковью

Конфликт между церковью и быстро развивающейся наукой назревал уже давно. Церковники в штыки воспринимали научные открытия, противоречащие архаичной картине мира, изложенной в Библии. Будучи православным христианином, Ломоносов тем не менее считал правильным «духовенству к учениям правду физическую для пользы и просвещения показующим не привязываться, а особливо не ругать наук в проповедях».

При учреждении в Москве университета церковники настаивали на необходимости и богословского факультета – в то время как надобности в нем не было никакой: в Москве продолжала действовать Славяно-греко-латинская академия – духовное учебное заведение. Ломоносов был против и свою точку зрения сумел отстоять, хотя и настроил против себя часть духовенства.

Скандал разгорелся позже. Еще в 1730‐е годы в Англии несколькими отдельными выпусками был напечатан стихотворный трактат Александра Поупа «Опыт о человеке. В нем Поуп изложил свое философское мировоззрение и выступил как пропагандист новой идеологии – идеологии Просвещения. Автора занимали важные социальные и этические вопросы: положение человека в мире и в обществе, соотношение страстей и разума, зла и добра, себялюбия и общественного блага, представление о предназначении человека. Отвечал на эти вопросы Поуп уже не с точки зрения консервативного христианства, а с новой, современной ему позиции, которую разделяли передовые философы и ученые его времени. К тому же Поуп был приверженцем деизма – учения, признававшего существование единого Бога, но решительно отвергавшего весь пантеон святых и церковную обрядность. Приверженцем деизма был и Вольтер.

«Опыт о человеке» перевел на русский язык ученик Ломоносова, Академии наук магистр философии Николай Никитич Поповский. Но церковь запретила печатать трактат, сочтя его вольнодумным.

Ломоносов рассвирепел. Конечно, он не мог дать публичный выход своему возмущению, но и молчать он тоже не привык. В 1757 году им был сочинен язвительный «Гимн бороде» – «вздорная ода», написанная, однако, по образцу классической, высмеивающая косность и отсталость суждений:

Не роскошной я Венере,

Не уродливой Химере

В гимнах жертву воздаю:

Я похвальну песнь пою

Волосам, от всех почтенным,

По груди распространенным,

Что под старость наших лет

Уважают наш совет.

Гимн дополнял ернический припев:

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Это был намек на то, что, когда крестят младенца-мальчика, борода у него еще не выросла, а половые органы уже наличествуют.

Бороду, еще со времен Петра Великого, являвшуюся символом всего старого, отжившего, косного, но до сих пор некоторыми слоями населения выставляемую напоказ, поэт противопоставил пытливому уму и прогрессу.

Конечно, «Гимн» не мог быть напечатан. Он ходил в списках и пользовался популярностью. Но вызвал и возмущение. Летом того же года Ломоносов получил крайне грубое, даже хамское анонимное письмо, написанное якобы с его родины, из Холмогор, за вымышленной подписью «Христофор Зубницкий», в котором его обвинили в пьянстве, обмане государства, корыстолюбии, научной несостоятельности, недостаточной образованности и проч. Ломоносов ответил «Зубницкому»:

Безбожник и ханжа, подметных писем враль!

Твой мерзкой склад давно и смех нам и печаль:

Печаль, что ты язык российской развращаешь,

А смех, что ты тем злом затмить достойных чаешь…

Но «Зубницкие» нашлись и в Святейшем Синоде: они потребовали приостановить научную деятельность Ломоносова, придать сожжению его произведения и отослать Ломоносова в Синод «для увещания и исправления». А нашелся и такой – митрополит Димитрий Сеченов, который потребовал сжечь на костре самого Ломоносова. Предполагают, что именно он скрывался под псевдонимом «Зубницкий». И его требование было не пустыми словами! Еще в царствование Анны Иоанновны несколько человек действительно было сожжено на костре за отступничество от православия. Но времена «бироновщины» миновали: на этот раз, несмотря на все свое благочестие, Елизавета Петровна оставила требования Синода без внимания. Она слишком хорошо понимала, насколько Ломоносов ценен для России.

Утрата лаборатории

Ломоносов был загружен работой над «Древнейшей историей», да и годы сказывались. Он уже не имел возможности интенсивно работать в химической лаборатории. Поэтому весной 1757 года Канцелярия Академии наук передала лабораторию и все ее имущество преемнику Ломоносова по кафедре химии, профессору Ульриху Христфору Сальхову.

Ломоносова это разозлило страшно. «Я получил из Кабинета сумму, чтобы устроить при Академии лабораторию… я произвел удачные опыты по части мозаики, чем стяжал почет, поместья и милость. …Шумахеру, Миллеру и Тауберту это было страшной колючкой в глазу. Они улучили случай, когда я, выполняя полученный приказ, должен был писать историю, и, чтобы выгнать меня из Лаборатории и из казенной квартиры, выписали для химии жалкого Сальхова».

На самом деле Сальхов был способным человеком и знающим химиком, о его диссертации Ломоносов отзывался с похвалой, но как практик он ничем не успел проявить себя и вскоре вообще уехал за границу. Не много сделал для лаборатории и его преемник, горный инженер Иоганн Готлоб Леман, скончавшийся в 1767 году. Десять лет спустя лабораторию опустошило сильнейшее наводнение. Она вновь возродилась лишь в 1780‐х годах, когда ее принял в свое ведение адъюнкт, а затем академик Никита Петрович Соколов. Он начал курс публичных лекций по химии, иллюстрируя их опытами. Здание лаборатории перестраивалось, неоднократно меняло свое предназначение, но достояло аж до Великой Отечественной войны, когда, наконец, было разрушено.

Однако Ломоносов свои опыты не прекратил! «Но бог помог мне сразу же обзавестись собственным домом в центре Петербурга, поместительным, устроенным по моему вкусу, с садом и лабораториею, где я проживаю уже восемь лет и по своему усмотрению произвожу всякие инструменты и опыты», – писал он Эйлеру.

Академическая гимназия и университет

Академическая гимназия – первое общеобразовательное среднее учебное заведение в России для мальчиков из свободных сословий – была учреждена еще в 1724 году Петром Первым одновременно с самой Академией. Помещалась она на Троицком подворье на Фонтанке. Ломоносов был инспектором гимназии в 1758–1765 годах. В 1759 году он составил «Регламент» гимназии.

Гимназический курс был рассчитан на 7 лет, после чего ученик мог быть переведен в Академический университет. Обучающиеся за счет государства обязательно должны были пройти весь курс, а те, кто учился платно, могли ограничиться лишь частью предметов, по их выбору. «Всякий, кто желает отдать для обучения в Академическую гимназию своего сына или ребенка, находящегося под его опекой, должен, независимо от того, дворянин он или нет, представить его в Канцелярию Академии наук при доношении, в котором указать имя представляемого, пол, место и год рождения, а также то, чему он желает обучаться, на казенный или на свой счет, и чему обучался до этого», – рекомендовал Ломоносов.

В гимназии преподавали латынь, немецкий и французский языки, русскую словесность, историю, географию, математику, естественные науки, рисование.

Из документов ясно, с какой заботой Ломоносов относился к студентам. Он лично проверял классы и спальни, следил за чистотой, делал строгие выговоры распорядителям, если оставался чем-то недоволен. Не раз распоряжался выдать студентам денег из собственных средств – на одежду, на еду.

Кормили учащихся сытно: «В мясные дни кроме знатных праздников в обед три кушанья – щи, мясо и каша, а в ужин два из вышепоказанных, вместо щей для перемены варить кашицу из солонины или овсяной либо яшной [100]суп, а в праздничные дни сверх того баранина или говядина, жаркое или окорок, в постные же дни вместо щей варить для них горох, грибы, снетки или кашицу из просольной рыбы, а в дешевую пору и свежую; а другое кушанье вареную рыбу или жареную, а именно осетрину, белужину, штокфиш [101]и прочее, третье каша с постным маслом, причем употреблять поваренные овощи, капусту, лук, репу, морковь и редьку; также довольствовать их ему своим печеным хлебом и кислыми щами. Все помянутые припасы употреблять здоровые, а не затухлые, вонючие или гнилые».

Следя за тем, чтобы обучающиеся не нуждались, Ломоносов в то же время не допускал и никаких вольностей. Дисциплина в гимназии была строгой, детей часто наказывали за провинности. Зато отличившихся премировали – шпагами с позолоченным эфесом.

«Гимназия является первой основой всех свободных искусств и наук, – писал Ломоносов. – Из нее, следует ожидать, выйдет просвещенное юношество: молодые люди должны приучаться там к правильному образу мышления и добрым нравам. Правила и примеры прилежания, постоянства и честности, в особенности же внушения страха божия, как начала премудрости, столь же необходимы в Гимназии, как и ежедневная пища. Это может быть с желаемым успехом приведено в исполнение и введено в круг обычной жизни не иначе, как при помощи твердо установленных основных правил и точного их соблюдения. Когда закон не исполняется, он бесполезен: сила законов не в их множестве, а в точном их усвоении». [102]

Гимназия работала как интернат: родители отдавали туда своих детей на семь лет и давали расписку в том, что не станут их требовать обратно ни под каким видом.

«В Академическую гимназию не должны быть принимаемы лица, положенные в подушный оклад, и в особенности крепостные люди», – писал Ломоносов, но тут же делал оговорку, что помещик может отдать для обучения «кого-либо из своих людей в Гимназию по причине его особой сообразительности и одаренности», но в этом случае он «должен освободить его навечно» и до следующей ревизской сказки уплачивать за него подушную подать.

Ломоносову очень хотелось, чтобы юноши из самых разных слоев общества могли получить качественное образование. «Точно таким же образом должны приниматься в Гимназию на жалованье и положенные в подушный оклад дети посадских людей, государственных и дворцовых крестьян при наличии особых способностей и охоты к учению и если посадское общество, округ или родственники обязуются уплачивать за них подушную подать до новой ревизии, при которой они должны быть вычеркнуты из подушных списков, – писал он в проекте гимназического Регламента, присовокупляя: – Против этого не должны быть предубеждены обучающиеся в упомянутой Гимназии юные дворяне, ибо науки являются путем к дворянству, и все идущие по этому пути должны смотреть на себя как на вступающих в дворянство. …На военной службе числятся и дворяне и недворяне, так нечего стыдиться этого и при обучении наукам».

Логичен вопрос: а были ли случаи поступления в Академическую гимназию крестьян? Да, в документах сохранились сведения о приеме «по челобитью Архангелогородской губернии Двинского уезда Курастровской волости крестьянина Осипа Дудина» его сына Петра Дудина для обучения математике, рисовальному художеству и французскому языку «на его коште». Вспомним: Осип Христофорович Дудин из Холмогор был прекрасным резчиком по кости, именно в доме Дудиных Ломоносов разжился первыми учебниками. Теперь Осип Христофорович перебрался в Петербург, где снял дом на Большой Морской улице и получил в городе известность, как хороший мастер. Он искусно вырезал шахматы, табакерки, рукояти ножей, браслеты, шкатулки, табакерки, гребни. Его изделия пользовались большим спросом.

В Государственном Эрмитаже хранится костяная кружка с профильными медальонами Петра Первого и его преемников, выполненная Осипом Дудиным, а также шахматы, выточенные для наследника царского престола великого князя Павла Петровича.

В протоколах Академии наук от октября 1757 года есть сведения, что в Кунсткамеру у Дудина была куплена мамонтовая кость «великой курьезности кривизны», за которую Дудину было выдано за каждый фунт по рублю.

Ломоносов чувствовал себя многим обязанным Дудиным. И вот теперь, хотя составленный им Регламент был одобрен, но принятие его задерживалось, а по старым правилам детей из сословий, «положенных в подушный оклад», в гимназию не принимали, он приложил все свое влияние, чтобы Петра Дудина взяли в ученики. А Ломоносов умел добиваться своего!

Из документов ясно, что ученый пристально следил за обучением Петра Дудина и через некоторое время изменил порядок его занятий, дав распоряжение, чтобы рисованию Дудин обучался не в гимназии, а в Рисовальной палате «после полудни», утренние же часы он должен был посвящать «наукам» в гимназии. Обучившись, Петр продолжил дело отца, но теперь он писался уже не крестьянином, а купцом.

Всемирная слава и ее изнанка

К концу 1750‐х годов Ломоносов получил признание не только в России, но и во всем мире. Он стал руководителем Исторического собрания, Географического департамента, Академического университета и Академической гимназии.

В 1760 году Шведская королевская академия наук избрала Ломоносова своим почетным членом. Четыре года спустя он стал почетным членом Академии наук Болонского института. Им восхищались лучшие умы Европы!

Казалось бы, Ломоносов мог пребывать в полном собой довольстве. Он достиг того, что в XVIII века называли «щастьем» – именно так, с буквы Щ, писали это слово, подразумевая вовсе не состояние души, а чины и богатство.

«…Щедроты государыни превзошли все мои надежды и все заслуги. 16 марта 1753 года всемилостивейшая императрица пожаловала мне в Ингрии [103]226 крестьян с 9000 югеров [104](принимая за югер площадь в 80 сажен [105]в длину, 30 в ширину) земли, так что у меня достаточно полей, пастбищ, рыбных ловель, множество лесов, 4 деревни, из коих самая ближняя отстоит от Петербурга на 64 версты, самая дальняя – на 80 верст [106]. Эта последняя прилегает к морю, а первая орошается речками, и там, кроме дома и уже построенного стеклянного завода, я сооружаю плотину, мельницу и лесопилку, над которой возвышается самопишущая метеорологическая обсерватория, описание которой будущим летом с божией помощью я опубликую», – хвалился он в письме к Эйлеру.

Но, несмотря на это, в душе Ломоносова покоя не было. Как любой получивший известность человек, он сделался мишенью для злобных выпадов посредственностей. И они его больно задевали! «Меня тревожит наглость рецензентов, которые с язвительностью Теона наперерыв терзают мои рассуждения, – признавался он. – Все это заставляет меня не без основания подозревать, что тут таится нечто, и столь незаслуженные и оскорбительные поклепы на меня распространяются коварными усилиями какого-то заклятого моего врага». А врагов у Ломоносова хватало! Увы, вспыльчивый нрав приносил ему в течение всей его жизни немало хлопот. Но Ломоносов относил все только за счет людской зависти. «… Я восемь же лет заседаю в Канцелярии (не для того, чтобы начальствовать, а чтобы не быть под началом у Тауберта [107]), то эта сволочь неизменно старается меня оттуда выжить», – гневался он.

Из его писем видно, что Ломоносов выписывал из-за границы множество журналов и негодовал, находя в них недобросовестную критику своих работ. Он писал Эйлеру: «Издатель лейпцигского “Журнала естествознания и медицины” не столько из стремления к истине, сколько по недоброжелательству напал на мои труды и, плохо поняв их, обошелся с ними как нельзя хуже. Пример вышеозначенного рецензента увлек многих других, и они с яростию восстали против меня, а именно: Фогель в своей “Медицинской библиотеке”, издатель “Гамбургского магазина” и некто Арнольд из Эрлангена, о диссертации которого я читал недавно благоприятный отзыв в гамбургской газете».

Действительно, осенью 1754 года в баварском Эрлангене некто Иоганн Арнольд защитил диссертацию «О невозможности объяснить теплоту посредством вращательного движения частиц». Об этом событии публику оповестил журнал «Беспристрастный Гамбургский Корреспондент», который превознес до небес Арнольда и крайне пренебрежительно отозвался о Ломоносове. Об этом происшествии разгневанный Ломоносов и писал Эйлеру, прося его вмешаться, а когда Эйлер в дружеском письме посоветовал ему не обращать внимания на «нечистоплотных газетчиков», Ломоносов обнародовал его письмо, чем сильно обидел знаменитого математика.

Затем, желая выплеснуть свой гнев и добиться правды, Ломоносов сочинил и отправил в Германию написанный на латыни трактат «О должности журналистов в изложении ими сочинений, назначенный для поддержания свободы рассуждения». Оригинал не сохранился, зато до нас дошел его французский перевод.

Ломоносов писал: «Всякий знает, как стали значительны и быстры успехи наук с тех пор, как было сброшено иго рабства и место его заступила свобода суждения. Но нельзя не знать также, что злоупотребление этой свободой было причиной весьма ощутительных зол, число которых однако ж не было бы так велико, если бы большая часть пишущих не смотрела на свое авторство как на ремесло и на средство к пропитанию, вместо того, чтобы иметь в виду точное и основательное исследование истины. Оттого-то и происходит столько излишне самонадеянных выводов, столько странных систем, столько противоречивых мнений, столько заблуждений и нелепостей, что науки были бы давно подавлены этой грудою хлама, если б ученые общества не старались соединенными силами противодействовать такому бедствию…»

Он сетовал, так что «нет столь дурного сочинения, которого бы не расхвалил и не превознес какой-нибудь журнал, и наоборот, как бы превосходен ни был труд, его непременно очернит и растерзает какой-нибудь ничего не знающий или несправедливый критик».

Атмосфера Венеры

Вопросом, существует ли на Венере атмосфера, астрономы задавались давно. В 1761 году, в мае месяце, планета Венера на короткое время оказалась как раз между Землей и Солнцем, то есть она должна была проходить через солнечный диск. Разумеется, это событие заинтересовало многих. За ним наблюдали адъюнкт астрономии Андрей Дмитриевич Красильников, Николай Гаврилович Курганов – «математических и навигацких наук подмастерье поручического ранга» и многие другие. Все они не отрываясь смотрели на Солнце все две с половиной минуты, пока Венера проходила по его диску. Никакой особой техники и оптики в том веке не было, ученые использовали довольно слабые телескопы с закопченными стеклами в качестве светофильтра, и, конечно, сильно утомляли глаза.

«Употребив зрительную трубу о двух стеклах длиною в 4½ фута [108]», смотрел на Солнце и Михаил Васильевич Ломоносов с помощниками, в числе которых был ученик Эйлера, молодой талантливый русский астроном Степан Яковлевич Румовский [109].

В отличие от остальных Ломоносов, помня о слабости человеческого глаза, стал наблюдать только начало и конец явления, не утомляя зрение. Обо всем увиденном он делал подробные записи.

И Ломоносов увидел, что в момент, когда Венера приблизилась к солнечному диску, вокруг нее образовался чуть различимый светящийся ободок, а ее диск как бы затуманился. То же самое (только более отчетливо) он наблюдал, когда Венера уходила с солнечного диска.

«Ожидая вступления Венерина на Солнце около сорока минут после предписанного в эфемеридах времени, увидел наконец, что солнечный край чаемого вступления стал неявственен и несколько будто стушеван, а прежде был весьма чист и везде равен… Однако, не усмотрев никакой черности и думая, что усталый глаз его тому помрачению причиною, отстал от трубы. …После с прилежанием смотрел вступления другого Венерина заднего края, который, как казалось, еще не дошел, и оставался маленький отрезок за Солнцем; однако вдруг показалось между вступающим Венериным задним и между солнечным краем разделяющее их тонкое, как волос, сияние, так что от первого до другого времени не было больше одной секунды».

Заметил Ломоносов и то, «что как только из оси трубы Венера выступала в близость краям отверстия, тотчас являлись цве́ты от преломления лучей».

Но одно дело увидеть, а совсем другое – истолковать свои наблюдения. Ломоносов и раньше размышлял о множественности миров:

Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков;

Для общей славы божества

Там равна сила естества, —

писал он.

И вот теперь, увидев ореол вокруг Венеры, он счел это подтверждением своим мыслям и мечтаниям. Ломоносов сделал совершенно правильный вывод, что «планета Венера окружена знатною воздушною атмосферою, таковою (лишь бы не большею), какова обливается около нашего шара земного».

Поэма «Петр Великий»

Во второй половине 1750‐х годов Ломоносов пишет героическую поэму «Петр Великий». Для него Петр – это идеальный монарх, творец и труженик на троне и в то же время идеальный человек, человек нового времени. Он совершил невероятное – перевернул весь жизненный уклад огромной державы, сделал ее мощной, великой, могучей, прогрессивной. Ломоносов с гордостью писал, что «первый пел дела такого Человека,/Каков во всех странах не слыхан был от века». Он предполагал создать длинное эпическое произведение, но успел написать лишь две песни. Первая вышла отдельным изданием в 1760 году, вторая – в 1761‐м. Свою поэму Ломоносов посвятил «Его высокопревосходительству милостивому государю Ивану Ивановичу Шувалову, генералу поручику, генералу адъютанту, действительному камергеру, московского университета куратору и орденов Белого Орла, святого Александра, святыя Анны кавалеру».

Обе песни описывают события Северной войны. В первой Петр Великий, узнав, что шведские корабли идут к Архангельску, сам с гвардией предпринимает путь на Север и одним только известием о своем прибытии обращает в бегство шведский флот. Затем пристает к Соловецкому острову для молитвы и беседы со старцами.

Во второй песне описываются осада и взятие Шлиссельбургской крепости, но там же рассказывается, как Петр, путешествуя к Шлиссельбургу через Олонец, осматривает горы и, приметив признаки руд и целительных вод, намеревается основать там заводы; затем он продумывает строительство новой пристани и Староладожского канала.

Смерть Шумахера

Для советской историографии непреложным фактом была многолетняя борьба Ломоносова с Иваном Даниловичем Шумахером. Последнего было принято демонизировать, а гениального ученого представлять ненавистником всего немецкого. А это не могло быть так! Ломоносов провел в Германии пять лет, женился на немецкой девушке, сохранил теплые воспоминания о Христиане Вольфе, переписывался с Леонардом Эйлером, дружил с Рихманом… Все это говорит о некотором космополитизме ученого.

Нет, ненавидеть Шумахера за то, что он по происхождению немец, Ломоносов, конечно, не мог. Но он действительно считал его «плутом в отношении ученых». Основной причиной их конфликтов было то, что Ломоносов, как человек из народа, стоял за то, чтобы и другие выходцы из низких сословий могли себя проявить. Ну а Шумахера вполне устраивала сословность образования и то, что ученые мужи представляют некую закрытую касту.

Так, Ломоносов настаивал на увеличении количества учащихся и наталкивался на непонимание. Ломоносов считал что надо обучать в гимназии не менее шестидесяти учеников, а в университете – тридцать, но в ответ ученые немцы удивлялись: «Куда столько гимназистов и студентов? Куда их девать?» Ломоносов справедливо отвечал: «В России нет ни лекарей, ни аптекарей, ни механиков, ни адвокатов, ни своих профессоров в самой Академии и в других местах».

«Что ж до меня надлежит, то я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с неприятельми наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на старость не покину», – писал о своих воззрениях Ломоносов.

На роль организатора передовой науки Шумахер не тянул в силу ограниченности кругозора. А вот у самого Ломоносова организаторские способности присутствовали в избытке!

В 1754 году Шумахер получил чин статского советника как признание его заслуг. Он был уже стар и болен и больше времени проводил дома, нежели в Академии. В 1757 году по распоряжению Кирилла Григорьевича Разумовского его обязанности разделили Михаил Васильевич Ломоносов и зять Шумахера Иван Иванович Тауберт, которому было поручено заведование всеми академическими мастерскими, а также типографией и книжной лавкой Академии. Ломоносов же стал руководителем Исторического собрания, Географического департамента, Академического университета и Академической гимназии.

В 1759 году Шумахеру была пожалована в потомственное владение мыза в Лифляндии, а летом 1761 года он умер. Никаких богатств Иван Данилович не нажил, жена его писала в академическую Канцелярию: «…Для пристойного по чину погребения тела имею в деньгах крайнюю надобность». Ей было выдано жалованье «за долговременную и усердную работу мужа и его службу, которую он оказал при Петре Великом Библиотеке и самой Академии наук».

Глава тринадцатая

1760-е и позднее

И. Соколов. Портрет Елизаветы Петровны. XVIII век

Памятник Михаилу Ломоносову в Москве

И. Федоров. Императрица Екатерина II у Михаила Ломоносова. 1884

Смерть Елизаветы Петровны

…Петр за широту пределов меч простер;

Блаженству росскому завиствующих стер.

И ныне дщерь торжеств бессмертность утверждает,

Огней ражение искусством умножает.

Елисаветины военные дела

Как мирные вовек венчает похвала, —

писал Ломоносов, гордясь победами русской армии в Семилетней войне.

Но между тем дела обстояли не так уж хорошо. И дело было не в слабости русского оружия, а в тяжелой болезни Елизаветы Петровны.

В начале 1761 года она перенесла тяжелую болезнь, по всей видимости, это была пневмония. С тех пор у нее не прекращался кашель и случалось кровохарканье. К концу 1761 года ей стало настолько плохо, что она отказалась от развлечений и даже от посещений церкви, хотя всегда была очень религиозной. Теперь большую часть времени она проводила в своих покоях. Увы, медицина того времени была бессильна справиться с ее многочисленными недугами. В конце декабря 1761 года у государыни случился сильнейший припадок, после которого она уже не вставала. Присутствующие возле нее медики признали положение безнадежным. Вызвали духовника. Елизавета смогла попрощаться с близкими, вскоре у нее началась рвота и кровотечение из горла. 25 декабря 1761‐го или же, по новому стилю, – 5 января 1762 года Елизавета Петровна умерла в возрасте 52 лет.

Сразу после ее кончины начала действовать «печальная комиссия», образованная для погребения императрицы. В состав комиссии был введен и Ломоносов. В траурном зале была воздвигнута статуя Елизаветы Петровны, снабженная сложенной Ломоносовым эпитафией: «Се Елисавета, Петра Великого Великая Дщерь, Благочестивая, Щедрая, Мужественная, Великодушная, Всемилостивейшая Самодержица, Моя Избавительница, Защитница, Просветительница, слава моя, вознесшая главу мою, во гроб нисходит. Рыдайте, области, насладившиеся кроткою Ее державою; в слезы обратитесь, великие мои моря и реки. Все верные мои чада к Богу Возопийте. Упокой, Спасе, в вере к тебе преставившуюся, царствия твоего сопричастницу сотвори, на тя бо упование возложи, человеколюбче».

Ломоносов, лично близко знакомый с Елизаветой Петровной и видевший от нее много добра, был совершенно искренен в своей скорби об ее кончине. Впоследствии, составляя перечень своих сочинений, он включил в него и эпитафию Елизавете Петровне. На престол взошел Петр Федорович. Еще не знавший, чем обернется для России его недолгое правление, Ломоносов посвятил ему оду, в которой радость сочетается со скорбью по покинувшей этот мир дочери Петра Великого:

Сияй, о новый год, прекрасно

Сквозь густоту печальных туч.

Прошло затмение ужасно;

Умножь, умножь отрады луч.

Уже плачевная утрата,

Дражайшая сокровищ злата,

Сугубо нам возвращена.

Благополучны мы стократно:

Петра Великого обратно

Встречает Росская страна.

Ломоносов надеялся, что новый монарх покажет себя достойный своего великого деда, но надежды эти не сбылись. Петр Федорович правил 186 дней, не успев даже короноваться, но зато успев во многом повредить собственной стране: при фактически выигранной войне он заключил с прусским королем мир, чудовищно унизительный для России, и вернул пруссакам обширные завоеванные территории, которые уже четыре года входили в состав Российской империи. Мало того: Петр хвалился тем, что во время войны играл роль вражеского шпиона, сообщая Фридриху Прусскому секретные сведения!

Это был страшный удар для русской интеллигенции, для армии, для всего русского народа. Петра Федоровича возненавидели все.

И неважно было, что теперь он активно занимался делами: упразднил зловещую Тайную канцелярию – внушавший ужас орган политического сыска; возвратил многих ссыльных; прекратил преследование старообрядцев и провозгласил равенство всех христианских конфессий; издал указ, квалифицировавший убийство помещиками крестьян как «тиранское мучение» и предусматривавший за это пожизненную ссылку. Пытаясь добиться расположения высшего сословия, он издал «Манифест о вольности дворянства», даровавший дворянам многие привилегии. Но все это было без толку, предательства ему не простили.

Ломоносов негодовал:

Не мрак ли в облаках развился?

Или открылся гроб Петров?

Он взором смутен пробудился

И произносит глас таков:

«Я мертв терплю несносну рану!

На то ли вселюбезну Анну [110]

В супружество я поручил,

Дабы чрез то моя Россия

Под игом области чужия

Лишилась власти, славы, сил?»

Политиком Петр Федорович был никудышным. Зато это качество с избытком было присуще его супруге – Екатерине Алексеевне, презиравшей своего мужа. Впрочем, Петр тоже терпеть не мог свою жену, предпочитая ей общество любовницы – Елизаветы Романовны Воронцовой.

Петр намеревался развестись с нелюбимой супругой и отправить ее в монастырь, а на Елизавете Романовне жениться. Но Екатерина решила действовать на опережение, пользуясь тем, что ей сочувствовало множество лиц, большею частью лично обиженных Петром.

Таков был граф Никита Панин, дипломат и воспитатель наследника Павла. Активную деятельность развила 19‐летняя княгиня Екатерина Дашкова, имевшая через мужа большие связи в гвардии. Делу помогал малороссийский гетман и президент Академии наук граф Кирилл Разумовский. Ну а гвардейская молодежь, руководимая братьями Орловыми (один из которых – Григорий – был фаворитом Екатерины Алексеевны), целиком была на стороне Екатерины!

Летом 1762 года Екатерина Алексеевна совершила государственный переворот, свергнув своего супруга и захватив власть. Собственно весь переворот заключался в том, что она самовольно покинула загородный дворец, в котором должна была дожидаться развода и ссылки, и вместе со своими сторонниками приехала в Петербург, где ее провозгласили государыней. Петербуржцы сразу перешли на ее сторону, так как Петра III никто не уважал и не любил. Ни гвардия, ни армия не вступились за законного императора – такова была цена заключенного им позорного мира с Пруссией. Не было пролито ни капли крови, зато выпито очень много вина: Екатерина приказала открыть винные склады и объявила, что угощает всех. Долги за выпитое в те дни горожанами и гвардейцами вино Сенат выплачивал более трех лет.

Ну а Екатерина, одетая в гвардейский мундир старого петровского образца, в шляпе, украшенной зеленой дубовой веткой, с распущенными длинными волосами, проехала верхом по улицам столицы, вызвав всеобщее восхищение: она была миловидна, стройна и прекрасно держалась в седле. Ее сопровождали участники заговора и несколько гвардейских полков.

В тот же день Екатерина издала Манифест, возвещавший, что императрица по явному и нелицемерному желанию всех верных подданных вступила на престол, став на защиту православной русской церкви, русской победной славы и внутренних порядков, «совсем ниспроверженных».

После переворота ошеломленный всем произошедшим Ломоносов писал для Екатерины оду довольно долго – более десяти дней. Увы, принято считать, что его творение восторга у Екатерины не вызвало. Ломоносов привык считать Елизавету Петровну идеалом государыни, и теперь он не придумал ничего лучшего, как назвать Екатерину «воскресшей Елизаветой». У молодой императрицы были совсем иные взгляды и на свою предшественницу, и на то, как нужно управлять страной.

Внемлите все пределы света

И ведайте, что может бог!

Воскресла нам Елисавета:

Ликует церковь и чертог, —

радостно восклицал Ломоносов, вспоминая молодость Екатерины:

Осьмнадцать лет ты украшала

Благословенный дом Петров,

Елисавете подражала

В монарших высоте даров.

Освобождая утесненных

И ободряя оскорбленных,

Склонила высоту небес

От злой судьбы тебя избавить,

Над нами царствовать поставить

И отереть нам токи слез.

А в своих мемуарах Екатерина называла годы, проведенные ею при дворе Елизаветы Петровны, – «восемнадцатью годами горя и несчастья». И она вовсе не желала подражать Елизавете!

К тому же ода содержала намеки, которые вряд ли могли понравится Екатерине Алексеевне, учитывая способ, которым она захватила престол:

Теперь злоумышленье в яме

За гордость свержено лежит;

Екатерина в божьем храме

С благоговением стоит.

Петр Федорович спустя несколько дней после переворота погиб при невыясненных обстоятельствах на мызе в Ропше и был скромно погребен в Александро-Невской лавре. Не на это ли намекал Ломоносов?

Но все же он радостно заканчивал свою оду:

Науки, ныне торжествуйте:

Взошла Минерва на престол.

Сравнение с Минервой пришлось Екатерине по вкусу: ее и дальше будут так именовать, но в целом с ее приходом к власти золотые дня Ломоносова остались позади.

К тому же со смертью Елизаветы друг и покровитель Ломоносова Иван Иванович Шувалов потерял всякое значение. Несмотря на то, что после переворота Шувалов одним из первых явился в собор к присяжному листу и даже был замечен Екатериной, которая сочла нужным громко сказать ему: «Иван Иванович, я рада, что ты с нами». Но все же он решил удалиться от двора. В марте 1763 года Шувалов получил от царицы «дозволение отъехать на некоторое время в чужие края» и поспешил покинуть родину.

Конечно, от дворцовых интриг Ломоносов был далек, но интриганов с лихвой хватало и внутри Академии наук. И теперь в борьбе с ними он мог рассчитывать только на себя. Плохой, неуживчивый характер Ломоносова наделал ему много врагов. И если при жизни Елизаветы его боялись, то теперь при новом царствовании многие поспешили свести счеты с лишившимся покровителей ученым. Историограф Миллер сообщал, что Ломоносова вообще решено перевести «куда-либо в другое место». «Тогда узнают, так же как и все, – писал Миллер, – что мы вынесли за эти пятнадцать лет от этого буяна… Не будет его, и я уверен, что Академия опять придет в цветущее состояние» [111].

А силы у Ломоносова были уже не те! Его стало подводить здоровье. Сказывались годы, проведенные в химической лаборатории, полной ядовитых испарений. От этого легкие его сильно пострадали. У него болели ноги, мучил варикоз. Если раньше он носил с собой трость, лишь подражая своему кумиру – Петру Великому, то теперь он вынужден был на нее опираться. Он стал грузен, появились отеки. Лицо, смолоду румяное, осунулось и отдавало желтизной. Ломоносов проболел почти весь 1762 год, а потом, когда чуть оправившись приехал в Академию, узнал, что его по распоряжению Разумовского отстранили от заведывания Географическим департаментом по той причине, что «от Географического Департамента уже несколько лет почти ничего нового к поправлению Российской географии на свет не произведено».

Рецидив норманнской теории

Для устранения Ломоносова из Академии был использован давний его конфликт к авторами «норманнской теории». Теперь этой темой занялся молодой немец Август Людвиг Шлёцер.

Честолюбивый и трудолюбивый Шлёцер поставил себе целью сделать в России карьеру. Он выучил русский язык, занялся изучением древнерусских летописей, обратив внимание на их связь с летописными источниками. И теперь, при новой императрице, немке по происхождению, он прочил себя на роль русского историографа. Многолетний труд Ломоносова по русской истории считал морально устаревшим.

Очень сильно он расходился с Ломоносовым во мнениях и по поводу летописей – как исторических источников. Для Ломоносова именно они были первичны, а Шлёцер считал их вторичными по отношению к «греческим» – то есть византийским и восточноевропейским источникам. Русского ученого он называл «грубым невеждой, ничего не знавшим, кроме своих летописей».

К 1764 году Шлёцер написал свой труд, названный им «Rossica», и намеревался уехать в Германию, чтобы там его издать. Екатерина Вторая отпускать его не захотела и вопреки протестам Ломоносова назначила Шлёцера академиком. О чувствах Ломоносова по этому поводу свидетельствует случайно сохранившаяся его записка: «Беречь нечево. Все открыто Шлёцеру сумасбродному. В российской библиотеке несть больше секретов».

Парадоксально, но, когда уже после смерти ученого в печать вышла его «Древнейшая история Российская», восторженное предисловие к этому труду написал именно Шлёцер. Немец писал, что Ломоносов, «положив намерение сочинить пространную историю российского народа, собрал с великим прилежанием из иностранных писателей все, что ему полезно казалось к познанию состояния России…», и что «полезный сей труд содержит в себе древние, темные и самые ко изъяснению трудные российской истории части. Сочинитель, конечно, не преминул бы оной далее продолжить, ежели преждевременная смерть… доброго сего предприятия не пресекла».

Отставка?

Был момент, когда об отставке Ломоносова уже говорили открыто. Конечно, отставка эта должна была быть почетной. Даже его старый друг Якоб Штелин писал Разумовскому, предлагая «вознаградить заслуги русского Вергилия и Цицерона где-либо в другом месте, нежели в нашей академической скудости».

А в начале мая 1763 года Екатерина, находясь в Москве, подписала указ Сенату: «Коллежского советника Ломоносова всемилостивейше пожаловали мы в статские советники и вечною от службы отставкою с половинным по смерть его жалованьем». Спустя несколько дней этот указ был получен в Петербурге, в Академии, но Ломоносов отказался подписать журнал и протоколы академической Канцелярии и уехал в свое поместье.

Миллер откровенно ликовал: «Наконец-то Академия освобождена от господина Ломоносова». Но сообщения об отставке ученого в «Ведомостях» не появилось. А это периодическое издание отмечало каждое крупное назначение или отставку. И буквально через несколько дней от Екатерины пришло распоряжение: «Если Указ о Ломоносова отставке еще не послан из Сената в Петербург, то сейчас его ко мне обратно прислать». Таким образом отставка была отменена.

Почему? Что поняла императрица Екатерина Алексеевна, что так быстро сменила гнев на милость?

Возможно, дело было в популярности Ломоносова среди народа. Достигнув славы, признания, богатства, будучи вхож во дворец, он не зазнался и не порвал связей со своими земляками. Архангелогородцы частенько гостили в его усадьба на Мойке. Опала Ломоносова произвела бы неблагоприятное впечатление на весь русский Север. Ну а своей главной целью Екатерина поставила завоевать любовь простого народа. В своих записках она упоминала, что поставила себе целью понравиться всем. И она пожелала понравиться Ломоносову.

Осенью следующего года Ломоносов был торжественно избран почетным членом Академии художеств как человек, который «открыл к славе России толь редкое еще в свете мозаическое художество». На заседании присутствовала сама императрица и слушала речь Ломоносова.

Зимой того же года он был произведен в статские советники с увеличением оклада до 1875 рублей в год. А в начале июня 1764 года Екатерина лично пожаловала к нему на дом. «Санкт-Петербургские Ведомости» описывали, как сама императрица «благоизволила» вместе с некоторыми «знатнейшими двора своего особами» удостоить «своим высокомонаршим посещением статского советника и профессора господина Ломоносова в его доме, где изволили смотреть производимые им работы мозаичного художества для монумента вечнославныя памяти Петра Великого» [112].

Согласно газетной статье, Императрица находилась в доме Ломоносова более двух часов и даже пообедала в гостях. Интересно, что незнакомый с предпочтениями Екатерины II Ломоносов заранее предупредил государыню: рацион у него очень простой, если не скудный, – кислые щи и обычная каша. В ответ Екатерина заметила, что попробует такую пищу с большей радостью, чем заморские яства. Императрица не лукавила – она действительно предпочитала простые кушанья кулинарным изыскам.

В том же номере «Ведомостей» было сказано, что Ломоносов показывал императрице «работы мозаичного художества» – в том числе почти законченную картину «Полтавская баталия». Также Екатерина рассматривала приборы и смотрела «некоторые физические и химические опыты».

Однако существует и другое описание этого визита – оставленное княгиней Дашковой. Оно очень расходится в деталях с официальным, но Дашкова рассказывала о том дне спустя почти сорок лет, и многое могло в ее памяти исказиться.

Она описывала визит как спонтанный и не слишком длинный. Рассказывала, как незадолго до кончины Ломоносова приехала во дворец, а Екатерина встретила ее и с грустным видом сказала:

– Наш Михайло Васильевич что-то сильно закручинился; поедем к нему, он нас любит, а из любви чего не делают…

«Немедленно отправились мы к поэту и застали его в глубокой задумчивости у большого стола, на котором были разложены химические аппараты, – продолжила Дашкова. – В камельке огонь, как будто прощаясь с хозяином, то вспыхивал, то угасал». У многих исследователей вызывает недоумение зажженный камин в летний день, но если учесть, что было лишь начало июня, Ломоносов недомогал, ну а лето в Санкт-Петербурге частенько бывает прохладным – то ничего удивительного в этом нет.

Две женщины вошли к Ломоносову тихомолком, без доклада. Хозяин дома дремал, но немедленно проснулся, услышав приветствие императрицы:

– Здравствуйте, Михайло Васильевич! Я приехала с княгиней посетить вас, услышала о вашем нездоровье или, лучше сказать, о вашей грусти.

«Несколько минут уста Ломоносова окованы были молчанием», – вспоминала Дашкова. Наконец он воскликнул:

– Нет, Государыня! не я не здоров, не я грустен, больна и грустна душа моя!

– Полечите ее, – отвечала Екатерина, – полечите ее живым пером своим. Приветствуя меня с новым годом, вы сказали, что так же усердствуете ко мне, как и к дочери Петра Великаго. Что же, неужели вы намерены мне изменить?

– Изменить Вам, матушка-государыня? Нет, не перо, а сердце мое писало: «Твой труд для нас – обогащенье, /Мы чтим стеною подвиг твой, /Твой разум – наше просвещенье, /И неусыпность – наш покой!»

Екатерина Алексеевна растрогалась, прослезилась и сердечно пригласила Михайло Васильевича во дворец «откушать хлеба-соли», заверив его: «щи у меня будут такие же горячие, какими потчевала вас ваша хозяйка».

Ломоносов серьезно воспринял просьбу императрицы полечить душу «живым пером». Он понял: императрица желала получить от него славословие в стихах. И после ее визита он сложил короткое стихотворение:

Геройство с кротостью, с премудростью щедроты,

Соединенныя монаршески доброты,

В благоговении, в восторге зрит сей дом,

Рожденным от наук усердствуя плодом:

Блаженства новаго и дней златых причина,

Великому Петру во след Екатерина

Величеством своим снисходит до наук

И славы праведной усугубляет звук.

Коль счастлив, что могу быть в вечности свидетель,

Богиня, коль твоя велика добродетель!

Смерть

После этого визита Ломоносов прожил еще почти год, постоянно болея. В конце марта 1765 года он простудился и слег окончательно.

Штелин вспоминал, что за несколько дней до смерти Ломоносов говорил ему: «Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы отечества, для приращения наук и для славы Академии, и теперь, при конце жизни моей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною».

Особенно переживал Ломоносов за судьбу мозаичной мастерской. Он писал, планируя передать дело своему шурину: «Шурин мой, регистратор Иван Цильх, дошел в сем искусстве толь довольного совершенства, что никто в Европе лучших успехов показать не может, имеет учеников, уже далече знающих, и еще большее число придано быть может. Сие приуготовление инструменты и другие надобности изготовлены и к тому работники. Все цветы без меня произведены быть могут, ибо уже года с три в составления оных мозаичных цветов я головою не вступался, а производил все оный мой шурин Цильх».

Но, к сожалению, самые худшие предположения Ломоносова сбылись: после его смерти мозаичное дело захирело.

За два дня до своей кончины Ломоносов велел послать за священником и причастился и соборовался. Он испустил дух 15 апреля (по старому – 4 апреля) 1765 года, на второй день Пасхи, около пяти часов пополудни после прощания в полном разуме как со своею женою и дочерью, так и с прочими присутствующими, как писал Тауберт в письме к Мюллеру.

Уже на следующий день после смерти ученого к нему в усадьбу явился Алексей Григорьевич Орлов с приказом от императрицы опечатать и изъять все бумаги. Что и было выполнено. Все записи, все черновики Ломоносова, все планы его статей, все незаконченные исследования – все эти бумаги были вывезены во дворец Григория Орлова. Там они и остались, и там они пропали без следа.

Похороны

Похороны Ломоносова прошли с большою торжественностью, при огромном стечении народа, сенаторов и вельмож. Михаил Васильевич был погребен на кладбище Александро-Невского монастыря.

На его погребении присутствовали не только профессора и студенты Санкт-Петербургской академии наук, но вельможи, духовенство, мастера с его мозаичной фабрики, жившие в Петербурге архангелогородцы.

Спустя более года канцлер граф Воронцов поставил на могиле ученого памятник из каррарского мрамора, изготовленный в Италии в мастерской некого мастера «Медико», о котором более ничего не известно. Это увенчанная саркофагом стела, близкая по силуэту к форме креста, на ступенчатом цоколе, окруженная оградой из овальных и круглых прутьев.

На венчающем ее саркофаге с двух сторон рельефные перевязи, венки и гирлянды. Как было принято в том столетии, на надгробии изображено сразу несколько символов. Жезл Меркурия со змеями – символ красноречия и проникновения в тайны природы. Рядом свиток и циркуль – символы наук. Лира и лавровый венок символизируют искусства и славу.

На памятнике высечены надписи на латинском и русском языках, составленные Якобом Штелином. Надпись на русском языке на восточной стороне надгробия гласит: «Въ память/славному мужу/михаилу ломоносову/родившемуся въ колмогорахъ/въ 1711 году/бывшему статскому советнику/съ. – петербургской академмiи наукъ/профессору/стокголмскои и боллонской/члену/разумомъ и науками превосходному/знатнымъ украшенемъ отечеству послужившему/красноречiя стихотворства/и гистории россiйской/учителю/муои первому въ россiи безъ руководства изобретателю/преждевременною смертiю/отъмузъи отечества/на дняхъ святыя пасхи 1765 году/похищенному/воздвигъ сю гробницу/графъ м. воронцовъ/славя отечество съ таковымъ/гражданиномъ и горестно соболезнуя/о его кончине».

Некоторые слова в этой надписи бессмысленны: вырезал их итальянец, не знавший русского языка.

Семья и потомки

Елизавета Андреевна пережила мужа на год с небольшим, успев выдать дочь Елену замуж за личного библиотекаря Екатерины Второй Алексея Константинова, грека по происхождению, который был лет на двадцать старше невесты. За 6 лет брака Елена Ломоносова-Константинова родила четверых детей, а потом умерла в 23 года.

Сын и две дочери не оставили потомства, а одна – Софья Алексеевна – вышла замуж за Николая Николаевича Раевского-старшего, генерала, героя Отечественной войны 1812 года. Она родила семерых детей, в числе которых была Мария Волконская, жена декабриста, вдохновлявшая Пушкина и Некрасова.

Софью Алексеевну описывали как брюнетку с большими черными глазами и лебединой шеей. По понятиям начала XIX века красотой она не блистала, зато была очень умна и приятна в общении. К тому же она отличалась на редкость покладистым характером и терпеливо исполняла все распоряжения привыкшего командовать супруга.

Ее дети тоже дали обильное потомство, и в наши дни по всему миру раскиданы многочисленные потомки великого русского ученого. Посчитали, что их 96 человек, из которых в России живет около пятидесяти.

Общественный резонанс и память

Смерть Ломоносова была со скорбью воспринята всей российской интеллигенцией. Он был признанной величиной.

Первым на его кончину откликнулся молодой граф Андрей Петрович Шувалов – сын той самой Мавры Егоровны Шуваловой, которой Ломоносов подарил свою первую мозаику – Нерукотворного Спаса. Он сложил на французском языке оду, весьма заинтересовавшую самого Вольтера, с которым Шувалов свел знакомство.

К оде прилагалось предисловие, в котором впервые очень кратко была изложена биография Ломоносова. «Оставленные им произведения почти все считаются шедеврами» – так граф отозвался о трудах великого ученого.

В 1772 году вышла уже несколько более подробная биография Ломоносова, составленная Новиковым. Это очень ценный документ, потому что Новиков пользовался устными рассказами людей, лично знавших ученого. «Сей муж был великого разума, высокого духа и глубокого учения, – восторженно восклицал Новиков, поражаясь всесторонней образованности русского гения: – На немецком языке писал и говорил, как почти на своем природном; латинский знал очень хорошо и писал на нем; французский и греческий разумел не худо; а в знании российского языка, яко его природного и им много вычищенного и обогащенного, почитался он в свое время в числе первых. Слог его был великолепен, чист, тверд, громок и приятен».

В 1780‐е наследием Ломоносова заинтересовалась президент Академии наук Екатерина Романовна Дашкова. С ее подачи началось изучение его эпистолярного наследия, написан один из лучших портретов Ломоносова для конференц-зала Академии наук.

В 1781–1783 годах было объявлено в газетах о подписке на собрание сочинений Ломоносова: «От Академии наук чрез сие объявляется, что в типографии оной печатается уже с некоторого времени Собрание всех вообще Ломоносовых сочинений, наилучшим образом расположенное. К сим творениям толь славного мужа присовокуплено будет все то, что для придания ко внутреннему их совершенству и внешнего великолепия от художеств заимствовать можно».

Работа над изданием полного собрания сочинений заняла несколько лет. Оно вышло в 1784 году.

Дашкова инициировала написание академической биографии Ломоносова, вышедшей в 1783 году и опубликованной без подписи автора в первом томе Полного собрания сочинений Ломоносова. Впоследствии было установлено что писал ее поэт и переводчик Михаил Иванович Веревкин.

Вызывала интерес у людей XVIII века и родина Ломоносова.

Петр Иванович Челищев в 1791 году совершил путешествие на Север России и побывал в Холмогорах, убедившись, что усадьба Ломоносовых снесена, и на ее месте живут совсем другие люди. Чтя память Ломоносова, Челищев установил на берегу реки Курополки, против Холмогор, им самим спроектированный деревянный памятник «с нарисованной картушею и надписями», – как написал он в своих записках.

Александр Сергеевич Пушкин интересовался Ломоносовым не только как ученым, но главным образом как поэтом и творцом русского языка. «Ломоносов был великий человек. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом», – писал поэт.

С восхищением отзывался о Ломоносове и Александр Радищев, завершивший воспоминаниями о великом ученом «Путешествие из Петербурга в Москву». «В стезе российской словесности Ломоносов есть первый. Беги, толпа завистливая, се потомство о нем судит, оно нелицемерно», – писал он.

Посмертные изображения Ломоносова

Посмертных изображений Ломоносова очень много – несколько десятков. Большая их часть является вольными копиями с картины Преннера или с основанной на этом портрете гравюры Этьена Фессара. Всюду Ломоносов изображен сидящим в свободной позе в кресле, облокотившись левой рукой на заваленный бумагами стол. На большинстве портретов повторяются тот же шитый золотом кафтан, кружевные манжеты и жабо. Схожи и детали фона: перо с чернильницей, книги, ящик с мозаичной смальтой, глобус, циркуль. На некоторых портретах использован и вид из окна на стекольный завод, изображенный на гравюре Вортмана.

Особняком стоят скульптурные изображения работы Федота Ивановича Шубина. Их три: гипсовый бюст хранится в Государственном Русском музее, мраморный – в Академии наук, а в Камероновой галерее Царского Села стоит бронзовый.

Все эти бюсты – посмертные. Но Федот Шубин был земляком великого ученого и очень близко был с ним знаком: ведь он приходился сыном тому самому Ивану Афанасьевичу Шубному, который дал уходящему в Москву Михайло три рубля и китайчатое полукафтанье. Поэтому Шубин сумел достоверно воспроизвести его внешность. Скульптор изобразил Ломоносова без парика, подчеркнув выпуклый высокий лоб. Взгляд ученого пристальный, проницательный и слегка насмешливый. На губах играет еле заметная улыбка.

В наши дни

В честь Ломоносова названо не менее десяти гор и горных хребтов во всему земному шару, в том числе подводная гора близ Азорских островов.

Его именем названы мысы и бухты, ледник, полуостров и два кратера – один на Луне, другой на Марсе, и еще астероид. Имя Ломоносова носит подводное течение в центральной части Атлантического океана, открытое в 1959 году экспедицией Морского гидрофизического института АН УССР, работавшей на судне «Михаил Ломоносов».

Ломоносову установлено не менее пятнадцати памятников, в том числе в Архангельске, Северодвинске и в немецком Марбурге, где он проходил обучение.

В Великом Новгороде на памятнике «1000‐летие России» среди 129 фигур самых выдающихся личностей в российской истории, сооруженном в 1862 году, есть фигура Ломоносова.

В историческом центре саксонского Фрайберга одна из небольших площадей носит имя Ломоносова, на ней установлен бюст, а на месте мастерской профессора Генкеля (Фишерштрассе, 39/41) открылся Дом Ломоносова, имеющий музейную часть.

Имя Михаила Васильевича Ломоносова было присвоено шести высшим и нескольким средним учебным заведениям; многим производственным и научным заведениям. Его имя носит аэропорт Домодедово.

Существует город Ломоносов – в составе Санкт-Петербурга. Его имя носят многочисленные улицы, ряд сел и районов.

Уникальный минерал из группы силикофосфатов называется ломоносовит.

Существует Большая золотая медаль имени М.В. Ломоносова – высшая награда Российской академии наук, и орден Ломоносова, который был учрежден в 2000 году. Есть несколько премий имени Ломоносова. Одна из них присуждалась еще в Российской империи, она вручалась Императорской Академией наук России с 1867 по 1917 год.

Ломоносов является действующим лицом не менее чем семи фильмов, первый из которых был снят еще в 1928 году. В трех из этих фильмов он является заглавным персонажем.

Хронология жизни Михаила Ломоносова

А. Кившенко. Михаил Ломоносов показывает Екатерине II в собственном кабинете собственные мозаичные работы. XIX век

1711 год, 8 (19) ноября – в деревне Мишанинской Архангелогородской губернии в семье черносошного крестьянина родился Михаил Васильевич Ломоносов.

1730, 7 декабря – Михайло Ломоносов в Холмогорской воеводской канцелярии получил паспорт.

1730, 15 декабря – с рыбным обозом Михайло отправился в Москву.

1731–1734 – Михайло Ломоносов учится в Славяно-греко-латинской академии в Москве.

1734 – поездка в Киев, в Киево‐Могилянскую академию. О его пребывании там никаких документов не сохранилось.

1736, 12 января – Михайло Ломоносов в числе 12 студентов переезжает в Санкт-Петербург. Он зачислен в Санкт-Петербургский академический университет.

1736, 4 октября – вместе с Виноградовым и Райзером отправлен морским путем в Германию для обучения горному делу и металлургии.

1736–1739 – учеба в Марбургском университете; Ломоносов слушает курс механики профессора Вольфа и курс теоретической химии профессора Дуйзинга. Кроме того, Михайло укрепил знание немецкого языка, обучался французскому и итальянскому языкам, танцам, рисованию и фехтованию.

1739, февраль – Михаил Васильевич Ломоносов женится гражданским браком на дочери квартирной хозяйки Елизавете-Христине Цильх.

1739–1740 – учеба в городе Фрейберге горному делу под руководством берграта Генкеля.

1740, 26 мая – венчание в церкви реформатской общины Марбурга Михаила Ломоносова и Елизаветы-Христины Цильх.

1741, 8 июня – возвращение в Санкт-Петербург. Ему выделяют двухкомнатную квартиру.

1742, 8 января – Ломоносов становится адъюнктом физического класса Академии наук и художеств.

1743 – в Петербург приезжает Елизавета-Христина Цильх. Супруги повторно венчаются по православному обряду. Им выделяют еще одну комнату в Боновом доме.

1745, 25 июля – Ломоносов назначен профессором химии Академии наук и художеств.

1746, 20 июня – впервые читает на русском языке публичные лекции по физике.

1748 – закончено строительство первой в России научно-исследовательской химической лаборатории.

1748–1757 – Ломоносов напряженно работает в лаборатории, проводит опыты по изготовлению цветных стекол и красок, химическому анализу руд; обучает студентов.

1749 – скандал из-за публикации академиком Миллером своей «норманнской теории». Ломоносов берется за эпохальный труд – Древнейшую Российскую историю. В этом же году в его семье происходит важное событие – рождается дочь Елена, которая продлит род ученого.

1751 – Ломоносов становится коллежским советником с жалованьем 1200 рублей в год. Этот чин давал право на потомственное дворянство.

1752–1753 – в химической лаборатории читал первый в истории курс лекций по физической химии.

1753, 1 марта – указом императрицы Елизаветы Петровны Ломоносову у пожаловано 9 тыс. десятин земли в Копорском уезде и более 200 крепостных крестьян. В этом указе Ломоносов уже назван помещиком.

1753 – основана стекольная фабрика в деревне Усть-Рудица.

1755 – по проекту Ломоносова учрежден Московский университет.

1757 – Московский университет издает первое собрание сочинений Ломоносова с его портретом.

1757 – сатирическая ода «Гимн бороде» провоцирует конфликт Ломоносова с церковными иерархами. Синод требует приостановить научную деятельность Ломоносова, призвавшего «не ругать наук в проповедях».

1757 – Ломоносов переезжает жить в собственный дом на реке Мойке.

В том же году престарелый Шумахер отходит от дел. Ломоносов становится руководителем Исторического собрания, Географического департамента, Академических университета и гимназии.

1760 – Шведская королевская академия наук избирает Ломоносова своим почетным членом.

1762, 5 января – смерть Елизаветы Петровны. Ломоносов пишет для нее эпитафию.

1762, июнь – путем государственного переворота на престол восходит Екатерина Алексеевна. В начале мая 1763 года она подписывает указ Сенату об отставке Ломоносова. Спустя 10 дней указ отменен.

1763, 10 октября – Ломоносов избран членом Академии трех знатнейших художеств (за мозаичные работы).

1763, декабрь – он получает чин статского советника с окладом в 1875 рублей.

1764 – Ломоносов избран почетным членом Академии наук Болонского института. В этом же году Ломоносов завершает работу над огромной мозаикой «Полтава». Он тяжело болен. В конце года его навещает императрица Екатерина Алексеевна со своей неизменной спутницей Екатериной Дашковой.

1765, 4 (15) апреля – Ломоносов умирает от воспаления легких в Петербурге в собственном доме на реке Мойке.

1765, 8 (19) апреля – Ломоносов похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Список литературы и источников

1. Буторина Т. С. Личная судьба М. В. Ломоносова. (К пользе и славе Отечества)/Под ред. Т. С. Буториной – Архангельск, 2003. С. 174–185.

2. Евсеева М. Воспоминания племянницы Ломоносова Матрены Евсеевны в записи П. Свиньина, посетившего Архангельск в 1828 г. //М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. – М.-Л., 1962. С. 90–91.

3. Лебедев Е. Н. Ломоносов. М, 1990.

4. Летопись жизни и творчества Ломоносова/Сост. В. Л. Ченакал, Г. А. Андреева, Г. Е. Павлова и Н. В. Соколова. М.; Л., 1961.

5. Ломоносов М. В. Избранные философские произведения. М., 1950.

6. М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. – М.-Л., 1962.

7. Морозов А. А. Михаил Васильевич Ломоносов. М., 1961.

8. Морозов А. А. Родина Ломоносова. Архангельск, 1975.

9. Смирнов С. История Московской Славяно-греко-латинской академии. М., 1855.

10. Сухомлинов М. И. К биографии Ломоносова/Сообщение акад. М. И. Сухомлинова. – СПб, 1896.

11. Ченакал В. Л. Русские приборостроители первой половины XVIII века. Л.: 1953.

12. Ченакал В. Л. и др. Летопись жизни и творчества М. В. Ломоносова. М. – Л., 1961.

13. Алексеев В. В. Личность Ломоносова в оценке Пушкина. https://docs.yandex.ru/docs/view?url=ya-mail%3A%2F%2F182958734862007326%2F1.2&name=Lichnost_Lomonosova_v_otsenke_Pushkina.doc&uid=8184340&nosw=1

14. Алиев А. Здесь жил Ломоносов. http://www.moslit.ru/nn/1124/20.htm

15. Американские планы Ломоносова. https://pikabu.ru/story/amerikanskie_planyi_lomonosova_4791518

16. Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII – первой половины XIX века. https://cyberleninka.ru/article/n/andrey-yurievich-andreev-russkie-studenty-v‐nemetskih-universitetah-xviii-pervoy-poloviny-xix-veka

17. Анциферов Н. П. Три портрета Ломоносова. http://feb-web.ru/feb/lomonos/serial/sb2/sb2–285-.htm

18. Архангельский мужик или царский сын? https://xfile.ru/x‐files/russia/arkhangelskiy_muzhik_ili_tsarskiy_syn/

19. Белявский М.Т. М.В. Ломоносов и основание Московского университета. http://lomonosov.niv.ru/lomonosov/bio/belyavskij-moskovskij-universitet/proekt-moskovskogo-universiteta.htm

20. Библиотека древних рукописей. Документы М. В. Ломоносова. https://drevlit.ru/docs/russia/XVIII/1740–1760/Lomonosov/IP/Tom_II/Zamec_na_Millera/text.php

21. Борзаковский И. Ломоносов М. В. http://lomonosov.niv.ru/lomonosov/bio/borzakovskij-lomonosov.htm

22. Выставка: Ломоносов – гений науки и творец искусства. https://library.spbstu.ru/ru/exhibition/4

23. Грибова М. Фарфор для императрицы. https://www.kommersant.ru/doc/5535631

24. Дом-усадьба Ломоносова. https://www.citywalls.ru/house1208.html

25. Древо. Открытая православная энциклопедия. https://drevo-info.ru/articles/23488.html

26. Западов А. В. Поэты XVIII века. http://www.derzhavin-poetry.ru/books/poeti-xviii-veka-lomonosov-derzhavin6.html

27. Известия. Статьи. Леонов В. Наш Шумахер. https://iz.ru/news/365556

28. Институт химии СПбГУ. Химическая лаборатория М. В. Ломоносова. https://chem.spbu.ru/home/the-institute/118‐aboutus/2993‐khimicheskaya-laboratoriya-m‐v‐lomonosova.html

29. История РФ. Кислые щи для императрицы. https://histrf.ru/read/articles/kislyie-shchi-dlia-impieratritsy-kak-iekatierina-ii-u‐lomonosova-ghostila

30. Как Ломоносов открыл атмосферу у Венеры. https://festivalnauki.ru/media/articles/interesno-o‐nauke/kak-m‐v‐lomonosov-otkryl-atmosferu-venery/

31. Коншина Л. Яков Брюс – реальность и легенды. https://proza.ru/2019/06/17/704

32. Коровина Е. А. Ломоносов – сын Петра. Великие исторические сенсации. https://history.wikireading.ru/74735

33. Куликовский П. Г. Ломоносов – астроном и астрофизик http://www.astro-cabinet.ru/library/laia/lomonosov-astronom-i‐astrofizik14.htm

34. Ломоносов М. В. О должности журналистов. Химия и жизнь. № 10, 1976. http://vivovoco.astronet.ru/VV/MISC/4/LOMONOSOV. HTM

35. Ломоносов М. В. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава. https://www.vnuki-svaroga.ru/archives/1826

36. Ломоносов М. В. Собрание сочинений. http://az.lib.ru/l/lomonosow_m_w/

37. Ломоносов Михаил Васильевич. http://lomonosov.niv.ru/

38. Ломоносов. О превращении твердого тела в жидкое. https://metodolog.ru/node/655

39. Ломоносов и Шумахер. История взаимоотношений.

40. https://kinobaza24.ru/biography/lomonosov-i‐shumaher-istoriya-otnosheniy.html

41. Минаева О. Д. Михаил Ломоносов. https://litresp.ru/chitat/ru/М/minaeva-oljga-dmitrievna/mihail-lomonosov

42. Михаил Васильевич Ломоносов. Избранные произведения https://rvb.ru/18vek/lomonosov/

43. Музей Ломоносова. Неофициальный сайт. http://museum.lomic.ru/rod/genealogy-lomonosov

44. Наука из первых рук: Михаил Васильевич Ломоносов: «… к приумножению пользы и славы Отечества», том 40, № 4. Ночезрительная труба, морской жезл и большой пендул конструкции Ломоносова https://scfh.ru/papers/nochezritelnaya-truba-morskoy-zhezl-i‐bolshoy-pendul-konstruktsii-lomonosova/

45. Некрополь Свято-Троицкой Александро-Невской лавры https://lavraspb.ru/nekropol/view/item/id/258/catid/3

46. Новик В. К. Ломоносов глазами современников и их потомков. https://cyberleninka.ru/article/n/m‐v‐lomonosov-glazami-sovremennikov-i‐potomkov-prodolzhenie‐1

47. Окрепилов В. В. Ломоносов и метрология. https://naukarus.com/m‐v‐lomonosov-i‐metrologiya

48. Павленко Г. Российский престол во времена Ломоносова. https://zavtra.ru/blogs/rossijskij-prestol-vo-vremena-lomonosova

49. Паина Э. С. М. В. Ломоносов и усть-рудицкие крестьяне. http://lomonosov.niv.ru/lomonosov/bio/paina-ust-rudickie-krestyane.htm

50. Пасмурно и студено. Как в России появились первые синоптики. https://ren.tv/longread/960962‐kak-v‐rossii-poyavilis-pervye-sinoptiki

51. Пешком по Петербургу. Изобретение русского фарфора: иностранный шарлатан против русского мастера Виноградова. https://dzen.ru/a/XudsiarAcUoDW2p4

52. Портрет Ломоносова. Скульптор Ф. И. Шубин http://literatura5.narod.ru/lomonosov.html

53. Поуп А. Опыт о человеке. http://www.kulichki.net/moshkow/POEZIQ/POUP/pope_opyt.txt

54. Противостояние Ломоносова и Шлёцера. http://www.skazbeloyara.ru/publ/nasledie/lomonosov/3–1–0–65

55. Райзер Густав Ульрих. https://ключотлабиринта. рф/персонажи/райзер-густав‐ульрих/

56. Ремпель Л. Христианство против науки. https://proza.ru/2019/03/04/1102

57. Романов А. Загадка присхождения Ломоносова. https://dzen.ru/a/X0C-YcdM7ReCNGj3

58. Русская Историческая Библиотека. М. В. Ломоносов http://rushist.com/index.php/literary-articles/7319‐lomonosov-kratkie-soderzhaniya-proizvedenij

59. Холодюк А. Марбургские страницы жизни Ломоносова. https://ruskline.ru/analitika/2008/07/29/marburgskie_stranicy_zhizni_m_v_lomonosova

60. Русская стихотворная пародия. 1960. https://imwerden.de/pdf/russkaya_stikhotvornaya_parodiya_1960__ocr.pdf

61. Русская философия. Смерть Ломоносова. https://runivers.ru/philosophy/chronograph/406159/

62. Русский Север как место ссылки.

63. https://studopedia.ru/29_47489_russkiy-sever-kak-mesto-ssilki.html

64. Самохин А. Один удался – Крашенинников. Газета «Культура». https://portal-kultura.ru/svoy/articles/russkaya-evraziya/141051‐odin-udalsya-krasheninnikov/

65. Сахаров А. Н. Варяго-русский вопрос в историографии. https://4italka.su/nauka_obrazovanie/istoriya/340232/fulltext.htm

66. Семейные истории. Поморы. https://geni-story.blogspot.com/2016/05/blog-post.html

67. Сидорчик А. Универсальный гений: 10 достижений Михаила Ломоносова. Аргументы и факты. https://aif.ru/society/science/universalnyy_geniy_10_dostizheniy_mihaila_lomonosova

68. Сильвио Лео. Василий Кириллович Тредиаковский – отец русского стихосложения. https://www.chitalnya.ru/workshop/2147/

69. Современные потомки Ломоносова: кто такие и чем занимаются. https://dzen.ru/a/YrVng7aysDsPcBua

70. Фундаментальная электронная библиотека. Ломоносов. http://feb-web.ru/feb/lomonos/default.asp

71. Храмешин С. История Славяно-греко-латинской академии. https://proza.ru/2011/09/19/729

72. Челищев П. И. Путешествие по Северу России. Описание Архангелогородской губернии уездного города Холмогоры https://ru.wikisource.org/wiki/Путешествие_по_Северу_России_в_1791_году_ (Челищев)/Описание_Архангелогородской_губернии_уездного_города_Холмогоры/ДО

73. Чуб И. Вискозиметр – изобретение Ломоносова. https://nsportal.ru/ap/library/nauchno-tekhnicheskoe-tvorchestvo/2022/05/04/viskozimetr

74. Шувалов А. П. Предисловие к оде на смерть господина Ломоносова. http://feb-web.ru/feb/lomonos/serial/sb2/sb2–048-.htm

75. Энциклопедия Кругосвет. Славяно-греко-латинская академия https://www.krugosvet.ru/enc/istoriya/SLAVYANO-GREKO-LATINSKAYA_AKADEMIYA.html

Примечания

1

Имеется в виду стихотворная стопа.

2

Атлант – в древнегреческой мифологии могучий титан, держащий на плечах небесный свод.

3

Этногенез – формирование и развитие этнической группы, ее самоидентификация.

4

19 ноября по новому стилю

5

М.И. Сухомлинов. К биографии Ломоносова. СПб., 1896. С. 6.

6

Гукор – парусное судно.

7

Реформа патриарха Никона по исправлению церковных книг, проведенная им в 1653–1655 гг. Вызвала в церкви раскол, так как не все ее приняли.

8

Цит. по: Лебедев Е. Ломоносов.

9

Ломоносов М.В. ПСС в 11 т. Т 6. С. 478.

10

Там же. Т. 3. С. 123.

11

Там же. Т. 10. С. 412.

12

Там же. Т. 6. С. 464.

13

Саамы (лопари) – небольшой народ Севера Европы численностью около 31 тыс. человек.

14

Информация взята из мемуаров К.-Г. Манштейна о России.

15

Человека не из низшего сословия, из уважаемого рода.

16

Впоследствии его потомки приняли иное написание фамилии – Шубины.

17

На этом месте теперь здание РГГУ, причем подвалы его сохранились с XVII века.

18

Основ православия.

19

Здесь и далее письма и стихи Ломоносова цитируются по сайту http://lomonosov.niv.ru/

20

Лично свободного, не крепостного.

21

За́пах.

22

Сейчас на ее месте Клинический повивальный институт.

23

«…И я с напудренною косою шел представляться императрикс…»

24

Церковное движение, направленное на объединение католической церкви с восточными православными церквями при условии признания последними главенства главы Римской католической церкви, вероисповедания и вероучения униатов.

25

На самом деле Ломоносову исполнилось уже 24 года, но он сбавил себе пару лет, по всей видимости, чтобы соответствовать критериям отбора.

26

Цит. по: Холодюк А. Марбургские страницы жизни Ломоносова.

27

Там же.

28

Доказанное утверждение, полезное не само по себе, а для доказательства других утверждений.

29

Согласно современным представлениям огонь – это выделение тепловой энергии в результате интенсивного процесса окисления.

30

Цит. по: Холодюк А. Указ. соч.

31

Цит. по: Холодюк А. Указ. соч.

32

Советник в горном правлении: от Berg – гора, и rath – советник. Чин, соответствовавший V классу, назначавшийся на заводы, находящиеся в ведомстве Кабинета Его Императорского Величества.

33

Российский генерал-фельдмаршал немецкого происхождения, сподвижник Петра Первого, прекрасный военный инженер. В правление императрицы Анны Иоанновны был одним из ведущих российских политиков.

34

Цит. по: Морозов А.А. Михаил Васильевич Ломоносов.

35

Ломоносов М.В. «Письмо о правилах российского стихотворчества».

36

В мужской рифме ударение падает на последний слог, в женской – на предпоследний.

37

Восток и восточный ветер (устар.).

38

Цит. по: Морозов А.А.  Указ. соч.

39

Имеется в виду один из титулованных учеников Генкеля.

40

Цит. по: Морозов А.А. Указ. соч.

41

Там же

42

Цит. по: Холодюк А. Указ. соч.

43

Искусственно срезанный под большим углом край склона.

44

Пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

45

Единокровный брат Петра Великого.

46

Цит. по: Алиев А. Здесь жил Ломоносов.

47

Род нежити, привидения.

48

Фарфоровую.

49

Цит. по: «Пешком по Петербургу».

50

До наших дней оба этих жутких экспоната не дошли.

51

Франсуа Виллет, французский механик и оптик.

52

Эренфрид Вальтер фон Чирнгаузен, немецкий математик, физик и философ, много занимавшийся конструированием и изготовлением зажигательных зеркал и стекол.

53

«О металлическом блеске».

54

Елизавета Петровна отличалась прекрасным вкусом, писала неплохие стихи и хорошо пела.

55

Младшая ученая должность в некоторых научных учреждениях.

56

Георг Вольфганг Крафт (1701–1754) – физик, математик, академик Санкт-Петербургской академии наук. Проектировщик знаменитого «Ледяного дома». Крафт был профессором физики, когда Ломоносов стал адъюнктом по физике. Ломоносовым были переведены на русский язык ряд сочинений Крафта, в частности «О сохранении здравия», «Продолжение описания разных машин», «О варении селитры» и «Продолжение о твердости разных тел».

57

Степан Петрович Крашенинников (1711–1755) – ботаник, этнограф, географ, путешественник, исследователь Сибири и Камчатки, автор знаменитой книги «Описание земли Камчатки».

58

Протасов Алексей Протасьевич (1724–1796) – анатом и физиолог, академик; один из основоположников русской анатомической терминологии.

59

Цит. по: Морозов А.А. Указ соч.

60

Морской устав – это изложение обязанностей всех чинов на судах военного флота. Он был лично составлен Петром Первым и служил чем-то вроде свода законов.

61

Более плотные, с большей массой.

62

Или же законом Ломоносова-Лавуазье. Лавуазье спустя сорок лет его дополнил.

63

Магистр философии, экстраординарный академик по кафедре астрономии Императорской Санкт-Петербургской академии наук.

64

Высший сорт бумаги, использовавшийся в книгопечатании. Эта бумага отличалась большой плотностью.

65

Цит. по: Минаева О.Д. Михаил Ломоносов.

66

Фомин понедельник – эвфемизм петровских времен, обозначающий пьянку.

67

Игрений – масть лошади: рыжая, с белесоватыми гривой и хвостом.

68

Иготь – ручная ступка.

69

Болваны.

70

Цит. по: http://feb-web.ru. Есть и иное мнение по поводу адресата этой эпиграммы: некий офицер Жуков, снискавший позорную известность бесчисленными служебными преступлениями, был взят под стражу, но затем по протекции «сверху» неожиданно освобожден и стал появляться в высших госучреждениях, хлопоча о возвращении наследства покойной жены. Мол, это событие вызвало гнев Ломоносова.

71

Цит. по: Морозов А.А… Указ. соч.

72

Имеется в виду старый, не дошедший до нас Зимний дворец на Невском проспекте. Здание, известное теперь как Зимний, еще не было выстроено.

73

Деревянный летний дворец не сохранился.

74

Кирпичи.

75

В греческой мифологии это горы, на которых находилось жилище северного ветра Борея. Скорее всего, Ломоносов имел в виду Уральские горы, их недра.

76

Пересказано А.С. Пушкиным.

77

Сковородой называли металлическую опору, на которой собирали мозаику, пользуясь особым раствором – мастикой.

78

Часть нынешней Ленинградской области.

79

Супруга Петра Ивановича Шувалова, свояченица Ивана Шувалова и близкая подруга императрицы.

80

«Новый способ наблюдения преломления лучей во всякого рода прозрачных телах».

81

Ныне подобный «пендул» демонстрируется в музее Ломоносова в Архангельске.

82

Один золотник равнялся 4,2657 грамма.

83

То же, что лейденская банка. Конденсатор электрического заряда.

84

Академия наук.

85

Будет напечатана только в 1768 году.

86

На титульном листе был указан 1755 год.

87

Сына наследника престола Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны.

88

Сокращение от «на пример» – во времена Ломоносова писалось раздельно.

89

Сходно звучащих звуков.

90

То есть различаются.

91

Преголя – река в Восточной Пруссии.

92

Великолепные русские мозаичисты. Они занимались украшением собора Спаса на Крови в Санкт-Петербурге. Последний из Фроловых умер от голода во время блокады Ленинграда, но успел выполнить мозаики для московского метро.

93

Первое учебное заведение для девочек возникнет лишь в царствование Екатерины Второй.

94

Младшая сестра Ломоносова была известной в Холмогорах костоправкой, то есть мануальным терапевтом. Ее ремесло было очень востребовано людьми, жившими в холоде и занимавшимися тяжелым трудом.

95

Цит по: Минаева О.Д. Михаил Ломоносов. Характер и бытовые привычки Ломоносова.

96

Нужно помнить, что сроки жизни в середине XVIII века были совершенно иными. Человек, перешагнувший сорокалетие, считался уже пожилым.

97

Песок в то время употребляли вместо промокашки.

98

В Санкт-Петербурге общедоступной была библиотека Академии наук.

99

То есть выгравирован. Ломоносова смущала чрезмерная пышность издания и то, что в нем поместили его портрет.

100

Ячменный.

101

Треска.

102

Сентябрь, 1758 год. Определение канцелярии АН о пищевом довольствии гимназистов.

103

Ингрия, или Ингерманландия, – область на северо-западе России, в границах нынешней Ленинградской области.

104

Древнеримская мера измерения, составлявшая площадь поля, которую можно вспахать в день парой волов, впряженных в ярмо.

105

Сажень в то время – 2,13 метра.

106

Верста – чуть больше километра.

107

Иван Иванович Тауберт, зять Шумахера; историк, библиотекарь, типограф.

108

1,28 метра.

109

По его инициативе был создан Казанский университет.

110

Петр Федорович был сыном дочери Петра Анны, отданной «в замужество» в Голштинию.

111

Цит. по: Морозов А.А. Указ. соч.

112

Цит. по: Морозов А.А. Указ соч.

Content

Иона Ризнич
Ломоносов

Высказывания Михаила Ломоносова

Интересные факты из жизни Михаила Ломоносова

Главные люди в жизни Михаила Ломоносова

Предисловие

Глава первая Детство и юность

Холмогоры

Ломоносовы

Начальное образование

Отношения с отцом

После Петра

Побег

Глава вторая Москва

Какой была Москва?

Славяно-греко-латинская академия

Обучение

Между Холмогорами и Москвой

Конечно, соблазнов в Москве было много!

Обман раскрыт

Легенда

Глава третья В поисках знаний

Переезд в Киев

Переезд в Санкт-Петербург

Петербург

Академия наук

Тредиаковский

Покровительство Феофана Прокопо́вича

Глава четвертая В Германии

Поездка в Германию

Марбург

Христиан Вольф

Женитьба

Фрейберг и ода «На взятие Хотина»

Ссора с Генкелем

Стипендия

Уход из Фрейберга

Путь на родину

Вещий сон

Глава пятая Возвращение в Россию

В Петербурге

Возвращение на родину

Васильевский остров

Судьбы друзей

Глава шестая Академия наук

Первое задание. Кунсткамера

Кем был Брюс?

Катоптрико-диоптрический зажигательный инструмент

Флогистон

Переворот

Шумахер

Глава седьмая Молодой ученый

Престолонаследие

Работа в академии

Скандалы

Елизавета-Христина

Вечернее и утреннее размышления

«О причинах теплоты и холода»

Комета

Глава восьмая Поэт

Поэтический поединок

Ссора с Сумароковым

Барков

Га и глаголь

Новый жанр – экспромты

Глава девятая Карьера

Профессор химии

А между тем в стране…

Новый президент Академии наук

Химия и жизнь

Лаборатория

Конфликт в химической лаборатории

Квартирный вопрос

Пожар!

Глава десятая Вершина успеха

Елизавета Петровна

Рождение дочери

Шувалов

Чем же занималась лаборатория?

Химия

Педагогика

Краски

Стекольная фабрика

Мозаики

Наука о стекле

Ртуть

Приборы

Картина мироздания

Портрет Ломоносова

Глава одиннадцатая Зрелые годы

Географический департамент

Наука легких метеоров

Смерть Степана Крашенинникова

Изучение природного электричества. Молниеотвод

Древнейшая история российская

Драматургия

Теоретические работы по русскому языку

Риторика

О трех штилях

Глава двенадцатая Известность и слава

Семилетняя война

Собственная усадьба

«Полтава»

Родня

Университет

Конфликт с церковью

Утрата лаборатории

Академическая гимназия и университет

Всемирная слава и ее изнанка

Атмосфера Венеры

Поэма «Петр Великий»

Смерть Шумахера

Глава тринадцатая 1760-е и позднее

Смерть Елизаветы Петровны

Рецидив норманнской теории

Отставка?

Смерть

Похороны

Семья и потомки

Общественный резонанс и память

Посмертные изображения Ломоносова

В наши дни

Хронология жизни Михаила Ломоносова

Список литературы и источников

Примечания