Михаил Финкель

Мститель

Об авторе

Михаил Финкель (род. 1978) – израильской русскоязычный ортодоксальный раввин, юрист, специалист по международному праву и международной политике. Комментатор по политическим и религиозным вопросам для ряда крупных израильских («9 канал», «Голос Израиля», Итон-ТВ), российских («Аргументы и факты», «Комсомольская правда», Первый канал, «Завтра») и других русскоязычных СМИ (ИА Тренд, «Азербайджанский Взгляд» (Азербайджан), SBS (Австралия).

Михаил Финкель родился в 1978 году в Москве. В 1994–1997 года проходил обучение в раввинистических семинариях США, где в 2001 году был рукоположен в сан раввина в Центральной Любавической иешиве в Нью-Йорке. Получил высшее образование в области политологии и философии в Университете Рочестера, США в 2000 году. Степень доктора юриспруденции Михаил Финкель получил в Юридической школе Питтсбургского университета в 2003 году (специализировался в области международного права).

Постоянный комментатор информационно-аналитической программы «День» на 9 канале (Израиль), программы «Черным по белому» на телеканале Итон-ТВ (Израиль), а также активно сотрудничает с различными русскоязычными СМИ СНГ. Религиозная публицистика Михаила Финкеля посвящена не только различным вопросам иудаизма, но межконфессиональному иудео-исламскому и иудео-христианскому диалогу.

Автор пяти книг.

© Михаил Финкель, 2021

© Книжный мир, 2021

© ИП Лобанова О.В., 2021

Предисловие

Гасконский дворянин Д’Артаньян – реально существовавший человек. Но почти все мы лучше знаем вымышленные приключения героя Александра Дюма, нежели биографию его прототипа. И о знаменитых кардиналах Ришелье и Мазарини большинство людей по всему миру тоже судят по романам Дюма, а не по документальным историческим хроникам.

О русской революции 1917 года написано не меньше, если не больше книг, чем о событиях XVII года во Франции, но можем ли мы сказать, что в массовом сознании есть какой-то единый образ? К сожалению, нет, не можем. Несмотря на то, что Гражданская война закончилась почти 100 лет назад, страна остаётся расколотой. Кто-то до сих пор, как учили в советской школе, считает, что Октябрьская революция величайшее прогрессивное событие мировой истории. Кто-то полагает, что это была национальная катастрофа без малейших позитивных последствий.

Автор этой книги не претендует на всеохватность. Революция, Гражданская война и последующие события показаны в романе с точки зрения главных героев – выходцев из еврейских местечек Российской империи.

Один из них – иудей, сумевший сделать военную карьеру в Российской империи Виктор Слуцкий. Сразу отметим, что однозначных прототипов у него нет. В реальной российской истории число офицеров-иудеев можно пересчитать по пальцам, а до капитана (и, конечно, не гвардии) дослужился лишь один человек – Герцель Цам. При этом т. н. выкресты, принявшие православие евреи, разумеется, достигали куда более заметных высот, среди них были и генералы, и адмиралы.

При этом другой персонаж, Шолом Шварцбурд (он же Самуил Шварцборд, он же Шyлэм Шварцбард) – это реально существовавший исторический деятель. Автор подходит к деталям его биографии с бо́льшим вниманием и пиететом, чем Александр Дюма – к жизни исторического Д’Артаньяна, хоть тоже не без реконструкции деталей, пробелов в историографии. Для тех, кто пока не знает или забыл, благодаря чему прославился Шварцбурд, мы не будем забегать вперёд. Просто знайте, что сюжетная линия этого героя практически соответствует исторической правде. Почти, но не совсем. В 60-х гг. ХХ века могила Шварцбурда была перенесена из Южной Африки в пригород израильской Нетании, а сам он посмертно признан героем Израиля. Его имя носят улицы, больницы и школы в еврейском государстве.

Евреи на протяжении столетий жили в Российской империи бок о бок с великороссами, поляками и малороссами, представить себе нашу историю без «иудейского компонента» невозможно. По последней переписи населения в Российской империи (1897 г.) проживало более 5 млн. евреев, добрая половина всех евреев мира. Россия на много столетий стала для евреев родиной.

В послевоенном СССР из-за сложных отношений с государством Израиль (созданного, напомним, во многом по настоянию Советского Союза), а также официального государственного интернационализма, этот компонент не отрицали, но и не педалировали.

В свое время работа Александра Исаевича Солженицына «200 лет вместе» вызвала противоречивую реакцию и в России, и в Израиле. Его обвиняли и в антисемитизме, и, наоборот, в умалении роли русских. Но главная претензия к книге заключалась в однобокости – встать на место евреев Солженицын не захотел, да и вряд ли смог бы.

Роман «Мститель» написан патриотом, раввином, юристом и политологом Михаилом Финкелем. Обвинить его в антисемитизме точно ни у кого не получится. В русофобии – тоже, процитирую отрывок из книги:

«Надо быть законопослушными подданными и отдавать свой долг стране, в которой мы живём и которая стала для нас прибежищем…»

Этой полученной от деда заповедью главный герой руководствовался на протяжении всей своей жизни. И пусть некоторые пассажи со стороны революционеров в адрес российских властей и императора Николая II могут показаться кому-то оскорбительными, нужно понимать, что революционеры тех лет, независимо от их национальности и вероисповедания (чаще всего атеистического), действительно так думали и так говорили.

Герои книги часто вспоминают Бога, напомним, что в иудаизме не приветствуется полностью писать имя Божье, в том числе – на иностранных языках. Поэтому, когда о Боге говорят иудеи, мы пишем это так, как написал бы иудей – Б-г, Г-дь, Все-шний. Если православные или атеисты – так, как это положено в русском языке – Бог, Господь, Всевышний.

Автор проделал большую работу, чтобы погрузить нас в атмосферу еврейских местечек начала ХХ века, собрал большой исторический материал. Но ещё раз напоминаем, что это художественное произведение, а не хроника. Не все события происходили, но все они могли произойти. В путь, читатель, по следам жизни легендарного Самуила Шварцбарда, казнившего в Париже людоеда Симона Петлюру!

Вступительная статья автора

«Память о Петлюре да сгинет!»

Михаил Афанасьевич Булгаков, рассказ «Киев-город».

Шло лето 2010 года. Я проводил свой отпуск на подмосковной даче родителей, где жил мой дед, отец моего папы. Я был очень близок с ним. Деда звали Виктор Петрович Финкель. Он прошел тяжелейшие битвы Второй мировой войны, сталинский лагерь, но выжил и не сломался. Всю жизнь работал санитарным врачом, а затем провизором. Он всегда был балагуром и шутником, несмотря на потерянную в битве за Харьков правую ногу, и другие ранения.

Солнце садилось. Мы сидели за столом на отрытой веранде, отложив шахматы, и пили чай.

– А ты знаешь, что наш родственник застрелил Петлюру? – спросил меня дед, и посмотрел на меня сквозь очки.

О Петлюре и его преступлениях я тогда знал совсем немного, преимущественно из рассказов М.А. Булгакова «Я убил» и «Киев-город».

– Нашего родственника звали Шолом Шварцбyрд. Он был троюродным братом моей мамы, Сары. А мамин папа, мой дедушка, Цви Гирш Модык, был двоюродным братом мамы Шолома, Хаи Вайсбергер. Родился он в Балте, был часовщиком и поэтом. И он застрелил Петлюру в Париже, за кровавые еврейские погромы на Украине, и за убийство 15 человек в нашей семье во время проскуровского погрома 1919 года… – произнес дед.

Меня поразили его слова. Я этого не знал.

– Найди информацию о Шоломе и напиши о нём книгу – попросил меня он.

Я пообещал ему это сделать, и тем же летом начал собирать необходимые факты. Мне пришлось собрать колоссальное количество данных. Статьи, воспоминания, мемуары, стенограммы суда…

Мой дед покинул нас в мае 2012 года, не увидев выхода этой книги, но я верю, что он уже прочел ее в высшем мире.

Эта книга – художественное произведение, основанное на исторических фактах.

Вторым героем книги стал белогвардейский офицер Виктор Слуцкий, ставший впоследствии помощником атамана Семёнова. Он тоже мстит кровавому убийце и погромщику, барону Унгерну…

Зло никогда не останется безнаказанным… Об этом написал более трех тысяч лет назад царь Давид: «ибо делающие зло истребятся», Книга Псалмов 36:9, Теилим 37:9.

Я хочу поблагодарить Создателя за то, что Он помог мне написать эту книгу. Все эти годы я чувствовал, что мне помогает писать душа Шолома Шварцбyрда, нашего праведного мстителя…

Многие мои родственники с нетерпением ждали появления этой книги, и среди них, безвременно покинувший нас недавно, мой дорогой дядя Гриша, Григорий Викторович Финкель, старший брат моего отца, который тоже был человеком сильным, прошедшим в жизни много испытаний, и обладавшим духом героизма, как Шолом Шварцбyрд…

Добро пожаловать за мной, дорогой читатель… Кто-то из классиков сказал, что писатели обычно пишут свои книги либо о тех героях, которых они горячо любят, либо о тех, кого они безмерно ненавидят. Я очень люблю моего героя и горжусь им.

Эта книга о Холокосте до Холокоста. О забытом Холокосте, произошедшем на осколках Российской империи сто лет назад… Об этих страшных бедах мы забыли, потому, что на смену им пришли беды куда более масштабные и жуткие, но наш долг помнить обо всем, и ничего не забывать…

Михаил Финкель.

Сцена 1

Капитан лейб-гвардии Семёновского полка Виктор Семенович Слуцкий сидел напротив распахнутого настежь окна. Свежий осенний ветер врывался в дом. На улице стало темно от приближающейся грозы, крайне редкой для этого времени года. Темные грозовые тучи заволокли небо, и, наконец, пространство прорезала светло-голубая молния, после которой округу потряс страшный раскатистый удар грома.

Тридцатипятилетний капитан был хорош собой, с благородными черными усами, чуть закрученными кверху на концах, с черной, жесткой шевелюрой и зелеными, глубокими глазами, сразившими наповал не одну красавицу. Он был высок и статен. Лишь над его правой бровью виднелся маленький глубокий шрам – трофей с германского фронта. Слуцкому очень шла офицерская форма. A когда он надевал свой парадный китель, с золотыми погонами и аксельбантом, орденами и георгиевской медалью «За храбрость» третьей степени, то дамы просто не могли от него оторвать глаз. Начитанный и умный собеседник, с печальными шутками, он сразу обращал на себя внимание… Те же из красавиц, кто хоть раз видел Слуцкого на его черном коне, уверенно скакавшего, устремив свой взор в никому неведомые дали, думали, что это не пехотный капитан, а какой-то волшебный рыцарь, сошедший со страниц средневековой баллады.

Никто и не догадывался, что герой Японской и Германской войн на самом деле никакой не аристократ и не дворянин, а простой еврей, к тому же внук раввина. Виктор, а точнее – Авигдор, родился в уездном городе Измаилe Одесской области в 1882 году. А после указа 1888 года о выселении евреев из приграничной зоны его семья переехала в Белоруссию, где его папа сменил еврейскую фамилию Шварцбурд на более благозвучную для русского уха. Долго отец не думал, и взял фамилию в честь города, куда переехала семья. И все было бы у Слуцкого намного легче в жизни, если бы он последовал примеру многих других евреев, принявших православие и добившихся серьёзных карьерных высот в русской армии. Но Слуцкий, верно служа России уже много лет и воюя за неё, так и остался иудеем, испытывая из-за этого немалые сложности.

Виктор сидел перед окном и смотрел на то, как ливень бьет по облупившейся местами белой краске деревянного подоконника. В близстоящей церкви шла служба, на которой присутствовали все православные офицеры. А он, как обычно, ждал её окончания…

Дождь лил и лил. Свежий, влажный воздух врывался в комнату, а ветер то и дело поднимал желтые в цветочек занавески. Монотонный звук падающих капель успокаивал офицера. Он закрыл глаза и впал в забытье.

В сладкой дремоте он увидел себя двенадцатилетним пареньком, сидевшим рядом со своим дедом. Дед, как это часто бывало, сидел за столом на крыльце в большой, во всю голову черной бархатной ермолке и читал старую потрепанную Тору. Затем он прервался и сказал внуку:

– А знаешь, есть такой закон у нас, и звучит он так: «Дина ди малхуса – дина»[1]. Закон страны, в которой ты живешь, – это закон, который надо исполнять.

Внук подошел поближе и заглянул в голубые глаза деда.

– Неужели все законы, какими бы жестокими они ни были, деда?

Дед рассмеялся и ответил:

– Нет, конечно, не все. А только те, которые не противоречат закону Моисея… Надо налоги платить, надо вежливым и порядочным быть, надо свой долг исполнять, потому как, пока Б-г не вернул нас на нашу землю, мы рассеяны по чужим землям и должны быть верноподданными…

– Русского царя, дедушка?

– Да, раз мы тут живем, значит, русского царя…

– А я слышал, что царь большой враг евреев и делает нам много бед, и что все цари были нашими врагами!

Дед усмехнулся, обнажив из-под седых усов крепкие, несмотря на возраст, зубы.

– Ну, скажешь тоже… Не все цари одинаковые. Были разные цари… Но, конечно, многие очень не любили нас… Но мы все равно должны делать, что от нас зависит, и то, к чему призывают нас наши учителя… Надо быть законопослушными подданными и отдавать свой долг стране, в которой мы живём и которая стала для нас прибежищем…

Лицо деда было очень добрым. Он улыбался.

– А если мы этого не будем делать, то может так случиться, что наше положение станет ещё хуже, чем оно есть. И начнут нас обвинять во всех грехах, и получится, что мы сами навлечём на себя многие беды. Ну, а то, что, якобы, нас не любят, что бы мы не делали, так это тоже не всегда так… Вот мой отец воевал в русской армии в Отечественную войну с Наполеоном. Был ранен. Был награжден. И отношение к нему было намного лучше, чем к тем, кто отсиживался дома. Я ж тебе добра хочу… Если ты будешь вести себя в соответствии с заветами наших мудрецов, и будешь приветливым, честным, и преданным стране, то к тебе, как ни крути, будут лучше относится, чем к тем, кто еле скрывает ненависть к окружающим. Обид много, конечно… Много было слез. Много боли и крови много. Но чему учит наша Тора, Авигдор?

– Подойди сюда… Вот, читай… «Взглянул Иаков и увидел, и вот идет Исав, и с ним четыреста человек…. А сам пошел пред ними и поклонился до земли семь раз, подходя к брату своему[2]». Видишь, как поступил праотец наш? Он поступил мудро. Он не дал своей гордости затмить ему разум. Он дал подарки большие брату своему и поклонился ему семь раз. А далее Иаков назвал Исава словами «господин мой[3]». И это вечный урок всем нам, евреям, потомкам Иакова. Мы должны быть гибче и умнее. Мы должны принимать власть нашего брата Исава и поклониться ему семь раз, и признать его господином над нами.

Внук внимательно посмотрел на деда и спросил:

– Навсегда, деда, его надо признать господином?

Дед тяжело вздохнул, погладил свою большую седую бороду и сказал:

– Нет, внук мой. Нет! Слава Б-гу, что не навсегда… Лишь до тех пор, пока не вспомнит о нас Г-дь Б-г Израилев, и не освободит нас из этого изгнания. Тогда не будет над нами царей из других народов, а лишь Г-дь будет царем нашим… А пока мы должны следовать тому, что написано…

Вдруг резкий удар грома разбудил Виктора. Он вздрогнул, открыл глаза, встал, потянулся и посмотрел на зеленую мокрую траву.

– Да, это точно, дедушка, ты прав, я всегда так и жил, чтобы тебе не было за меня стыдно. Всегда был законопослушным и отдавал свой долг стране, в которой живу… России…

Он медленно подошел к стоявшей у кровати тумбочки, выдвинул ящик и достал полученное утром письмо. Виктор еще не успел его прочесть, так как ждал спокойного момента, когда ничто не будет отвлекать от чтения. Большой конверт из дорогой бумаги пришел из далекого Парижа. Красивая заграничная марка и почтовые штемпели Франции и России. Письмо это было от двоюродного брата Виктора, Шоломa. Неевреи жe называли eгo Самуилом.

На конверте так и было написано: от Самуила Шварц-бурда[4]. Виктор достал нож, аккуратно вскрыл конверт и, сев у окна, принялся читать:

«Здравствуй, дорогой мой Авигдор!

Надеюсь, что мое письмо застанет тебя живым и здоровым, бодрым и оптимистичным, несмотря на все ужасы этой проклятой войны, которой пока что еще нет ни конца, ни края… Как ты там? Тысячу лет от тебя ничего не слышал, а твое последнее письмо пришло лишь в марте, хотя ты всегда писал мне исправно. Проклятые времена! Даже почта работает кое-как!

Мы с тобой, как никто другой, знаем, что это такое, и хлебнули этой войны с лихвой… Как ты помнишь, я, как и ты, с самого начала воевал на этой войне. Несмотря на то, что тебя война застала в России, а меня во Франции, куда я переехал жить, мечтая лишь о том, чтобы подальше убежать от столь ненавистного мне царского режима. Я оказался в Париже, и думал, что здесь я обрету покой. Так и было вначале. Париж! Я всегда мечтал об этом великом и свободном городе романтиков! Город Дюма, Золя, Мопассана, импрессионистов!

И тут, как гром среди ясного неба, началась эта война! И я не мог больше работать часовщиком, и пошел добровольцем во французскую армию, как ты знаешь, для борьбы с германским империализмом. Как только война началась, в 1914 году я вместе с братом вступил во Французский Иностранный Легион (Légion étrangère), где и воевал в составе 363-го пехотного полка (363e régiment ́dinfanterie), о чем ты прекрасно знаешь. Участвовал со своим полком во всех боевых действиях на протяжении долгих трёх лет. Я многократно писал тебе об этом, но что-то вновь нахлынули воспоминания… Я не прятался и не хитрил.

Кстати, похвастаюсь! Ты еще этого не знаешь! Я стал кавалером ордена Боевого креста (Croix de guerre), а это высшая награда легиона! Поэтому с тебя поздравление! После тяжёлого ранения в ходе битвы на Сомме и лечения – я был демобилизован и вернулся в Париж, к жене.

Сейчас я думаю о возвращении на Родину, в новую, революционную Россию! Как давно я уже не был дома, в Малороссии… Сколько лет не видел отца и мамы, сестер и братьев! Все-таки Франция – это не моя земля, не мое место… А сейчас смотри, какие великие события потрясли Российскую империю! Февральская революция! Свободы! Какие великие перспективы открываются для всех людей, и в особенности для нас, евреев! Мы наконец-то можем вырваться из клетки притеснений, пересечь черту оседлости, дискриминации и погромов!

Ярмо царизма сброшено навсегда, и я чувствую, что возврата назад уже не будет никогда! Народ, вкусивший свободу, никогда не вернется добровольно в клетку! Надеюсь и хочу верить, что ты тоже изменил свои устаревшие взгляды и осознал, что стране нужен другой вектор развития!

И хотя у нас с тобой всегда были разные, а зачастую и противоположные взгляды на политику, я думаю, ты не сможешь не признать всех плюсов, которые с собой принесла революция!

Я планирую ехать к отцу, в Балту. Думаю, что я приеду туда не раньше конца осени. Приезжай и ты туда. Надеюсь, что скоро мы уже увидимся, дорогой мой кузен! Напиши мне, пожалуйста, как тебя найти и куда тебе писать письма. Обнимаю тебя дорогой мой!

Твой брат Шолом».

Виктор сложил письмо и вложил его в конверт. Он печально улыбнулся и сказал:

– Мой дорогой брат, ты так и остался революционным мечтателем, требующим от меня нарушения присяги…

Виктор подошел к тумбочке, открыл ящик и положил письмо назад.

– Кукуешь, Витька? – раздался звонкий голос капитана Блинова.

Виктор поднял глаза и увидел веселое круглое лицо своего друга. Крепкий, коренастый сибиряк вошел в комнату и, сняв фуражку, сел на кровать.

– На улице льет, как из ведра! А ты тут один, скучаешь? Эх, выпить бы! У тебя есть что-нибудь?

– Коньяку хочешь, Паш?

– Спрашиваешь!

И Блинов присвистнул, увидев дорогую бутылку французского коньяка.

– Живут же некоторые! Умеешь жить, Витя! И мадам у тебя что надо, и коньяк всегда водится! Где бокалы?

– Бокалы я принесу, Паша, а вот мадам её всё-таки не надо называть. Я же тебя не раз просил об этом.

– Ладно, ладно! Не буду! Неси уже, романтик! А то муторно на душе как-то… День ото дня ситуация все хуже. Уже тошнит от всего этого бардака! Все хуже и хуже дела наши! Развал на фронте, Витя! Развал в душах! Развал во всем! Что же со страной происходит, что? Все гибнет, Витя! Все! Нужна сильная рука! Не может народ наш без сильного хозяина! Давай, родной, не мешкай! Наливай!

Виктор откупорил бутылку и разлил коньяк по пузатым бокалам.

– Дай тебе Бог, Витя! Да и мне с тобой вместе! Куда катимся, не знаю! Но, чувствую, что ненадолго меня здесь хватит. Не могу я больше терпеть этот революционный бред! Ну, будем здоровы!

Виктор кивнул. Они чокнулись и выпили. Коньяк был выдержанным и показался удивительно вкусным, как отголосок той, довоенной, безмятежной жизни.

– А я ж про закуску и забыл совсем! У меня есть колбаса и свежая булка!

– Неси, неси! Чего ж, зажал-то? Конечно!

Виктор принес тарелки и нарезал колбасы на свежий белый хлеб. А Блинов тем временем снова откупорил бутылку и разлил коньяк по бокалам. Повисла неловкая пауза.

– Что молчишь то? Чего-то ждешь, Витя? – внезапно с горячностью спросил Блинов. – А чего ты ждешь? Скажи мне? Чуда? Его не будет. Бог отвернулся от России и от нас от всех. Моли не моли. Был сейчас в церкви. Стоял. Пытался молиться. Не шло. Больно мне! Зажег свечи… Смотрел на икону Божьей матери, и понимаю, что закрыты небеса… Cтучи, не стучи… А, ладно! Менять надо все, Витя! Менять! Это наша Родина, Витя. И не важно, что ты иудей, а я христианин. Другой-то Родины у нас все равно нет! Да и не будет! Париж не для нас. Уж не для меня точно. Будем!

И, высоко запрокинув голову, Павел выпил коньяк до дна.

– А чем тебе не угодил Париж, Паш? Говорят, там красота!

Блинов едко усмехнулся и, проведя пальцами по лицу, сказал:

– Может, и так. Но, язык я знаю плохо. Родом не вышел. Сам знаешь, происхождения я простого, не дворянского. Дома своего у меня в Париже нет, в отличие от многих других. Дела своего у меня там тоже нет и не будет. Но это все мелочи, Витя. Основное в другом. Здесь моя Родина! А там что? Милость у месье просить? Идти в портье? В извозчики? Увольте!

Он замолк и начал молча жевать бутерброд. А затем выпалил:

– Был патриот России, генерал Корнилов, но провалилось его дело! Я уж думал, что наведет он порядок… Да где там! Все рухнуло, а он теперь с верными генералами в быховской тюрьме…

– В Быхове, который в Могилёвской губернии?

– Он самый! В нём! И не бегут оттуда они пока… Сидят… Чего сидят? Не понимаю… Тошно как, Витя… А, кстати, чуть не забыл. У меня ведь для тебя послание! От неё!

И с этими словами Павел достал из кармана кителя конверт. Виктор нежно взял в руки её письмо. Инстинктивно он поднес его к носу и ощутил еле заметный аромат знакомых духов.

– Паш, а как она выглядела?

– Прекрасно. Как всегда. Впрочем, я не засматриваюсь. Знаю свое место, – усмехнулся Блинов.

Виктор скромно улыбнулся и перевел разговор на другую тему:

– Я во многом согласен с тобой, Паш. Но, с другой стороны, мы же присягу дали Временному правительству! Мы должны стараться исполнять свой долг… Хотя, ты прав, конечно, во многом…

Павел снова налил коньяк себе и Виктору и, откусив бутерброд, промолвил:

– Это была ошибочная присяга. Настоящая лишь одна. Та, что была дана нами Государю Императору.

– И кто же тебе сейчас более всех по душе?

– А ты не догадываешься?

– Я тебя первый спросил.

– Генерал Корнилов. И чувствую, что без военного захвата власти здоровыми силами не обойдется.

– Ты решил уехать из Петрограда?

– Видимо, скоро мне придется это сделать.

Блинов расстегнул верхнюю пуговицу кителя и с большим удовольствием доел еще один бутерброд.

– Ладно, Витя. Пора мне. Вестовой может уходить. Дело я сделал. За хлеб-соль благодарствую. И если вдруг я надумаю покинуть столицу, то и тебе предложу присоединиться ко мне, если захочешь, конечно.

– Спасибо, Паша.

Павел надел фуражку и ушел.

Сцена 2

Вечерело. Виктор посмотрел на часы. Они показывали четверть седьмого. Он надел фуражку, застегнул верхнюю, вечно душившую его пуговицу мундира, и спустился на улицу. У дома его уже ожидал знакомый ямщик Лёшка, бородатый хитрый мужик с серьгой в ухе.

– Вечер добрый, Ваш бродь! – сказал, стягивая шапку, Лёшка и улыбнулся во весь рот, обнажив большие крепкие зубы.

– Здравствуй, Лёша! Как ты?

– Слава те Господи, барин! Наше дело малое. Живем, хлеб жуем! Водочкой в трактире балуемся, утаив от жены! А Вы как, Ваш бродь?

– Все в порядке, Леша. Служим.

Извозчик выплюнул на мостовую шелуху семечек и едко сказал:

– Служить это хорошо, Ваш бродь! Да вот кому только нынче служить-то? Царю уж не служат. А Керенскому служить…

Тут извозчик запнулся. Виктор сел в карету и сказал:

– Ты, Лёш, не очень-то болтай языком. А то время сам знаешь какое. Язык могут и укоротить. Трогай! К Александринскому!

Вскоре Лёша подъехал к театру, невдалеке от входа в который столпились многочисленные такси и извозчики. Давали «Грозу» Островского. Разодетые дамы и кавалеры выходили из машин, устремившись к входу. Он прошел в гардероб, сдал фуражку и перчатки, взял бинокль и проследовал в партер. Зал уже был наполовину полным, ну или наполовину пустым – как посмотреть.

Но спектакль и зрители мало интересовали Слуцкого. Он ждал и искал глазами только её. Наконец, он увидел свою даму сердца в шикарном французском платье, с китайским веером в руках, скрытых длинными перчатками цвета беж. Она шла в сопровождении мужа, полковника Михаила Петровича Милентина.

Лысый, с бритым лицом, пятидесятилетний полковник считался в офицерском обществе истеричным и себялюбивым типом, психопатичным тираном и брюзгой.

Его жена была на пятнадцать лет младше мужа. Красивая, моложавая брюнетка, с выразительными голубыми глазами и c шикарными волосами, ниспадающими на спину. Прекрасная фигура, тонкая талия и высокая пышная грудь… Многие мечтали приблизиться к Виктории Александровне Милентиной, но пока что это не удалось сделать никому. Никому, кроме Виктора Слуцкого.

За считаные минуты до начала спектакля Виктор урывал мгновения, чтобы смотреть на неё. Виктория тоже изредка бросала небрежные и быстрые взгляды в сторону Слуцкого. Казалось, время остановилось. Он чувствовал, как учащенно билось сердце и как прилив внутреннего жара обдал лицо. Как назло, рядом сел подвыпивший поручик, который начал приставать с глупыми вопросами. Раздался звонок, свет потух, и начался спектакль.

Сперва Виктор дожидался антракта. Затем заказал себе что-то в буфете, и все искал её взглядом. Их глаза встретились, и в её взгляде он уловил тревогу. Затем он высиживал вторую часть спектакля и вновь, как мальчишка, провожал уходящую с мужем Викторию. До следующей их встречи оставалось пять долгих дней – полковник должен был куда-то уехать по службе на двое суток…

Зрители медленно выходили из театра, оживленно обсуждая игру актеров и постановку спектакля. Один лишь Слуцкий медленно и печально шел вниз, ровным шагом меряя мраморные ступени театра. На улице было уже совсем темно. Свежий ветер дул в лицо капитану, вселяя в него то ли непонятную надежду, то ли сомнение.

– Пять дней… Пять долгих дней до долгожданного мига счастья…

Мимо пробежал мальчишка, торговец газетами. Виктор остановил его, и, купив газету, сел в стоявший рядом новомодный автомобиль такси.

– А покатай-ка меня, дружище, по городу немного. Вид ночных улиц успокаивает…

– Переживать изволите, Ваше благородие?

– Наверное.

– Развеяться дело нужное. Прокачу с ветерком! Меня Иваном величают, – представился водитель.

Виктор молча улыбнулся. Хрипловато взвыл мотор, и машина медленно тронулась с места. Автомобиль неспешно ехал по петроградским улицам, и Виктору стало веселее и теплее на душе. Желтый, теплый свет струился из окон домов, где многие люди уже сели пить чай. Подобно маякам, горели уличные фонари.

– Давай-ка проедем по Невскому, Ваня!

– Слушаюсь, Ваше благородие!

И машина свернула на Невский. Мимо поплыли фасады красивых зданий. Когда машина поравнялась с торговым домом Мертенса, душу Викторy согрел уютный звон трамвая, a водитель не удержался и сказал:

– Ишь как живут! Тут все богачи себе меха покупают! Милльoнщики! Деньжищ-то у них!

И присвистнул.

Вдоволь накатавшись, Виктор распорядился отвезти его домой. Когда капитан Слуцкий отпустил водителя и уже было хотел подняться к себе, то заметил, что у подъезда его дожидается eгo близкий друг, капитан Роман Козярский.

– Ба! Какие люди! Ромка! Ты ли это?

– Я, дружище! Я!

Роман был великаном, крупного телосложения, статный и здоровый богатырь, которому всегда немного жала форма.

Друзья обнялись.

– Чего тут делаешь? Признавайся? Занять хочешь?

– Нет, дружище! Чувствую, скучаешь ты! И тебя надобно срочно развеселить. Мне тут сорока на хвосте донесла, что твоя краля, увы, занята домашними делами, и добрые люди подослали меня к тебе, дабы, так сказать, развеять твое лермонтовское черное настроение.

– Развеять? Хорошо бы! А как?

– На то есть тысяча способов!

– Кто же донёс? Дай, угадаю! Блинов! Кoнечно же! Ах, болтун!

Роман улыбнулся во весь рот и предложил:

– Скажи мне: а как ты смотришь на то, чтобы зайти сейчас к цыганам, a главное – к цыганкам?

От такого неожиданного и интересного предложения у Виктора даже сперло дыхание.

– Ах ты, проказник! А почему бы и нет?! К цыганкам это прекрасно!

– Ну тогда пойдем! Я уже все заказал. Нас ждут, дорогой!

И друзья пошли в расположенный не так далеко ресторан «Тулон» на Итальянской улице, где выступал известный цыганский хор Шишкова.

Не успели они войти в ресторан, как к ним подошли цыгане и начали петь: «К нам приехал наш любимый Виктор Семеныч дорогой!»

Три гитариста в ярких алых рубашках и красавицы цыганки в цветастых платьях виртуозно пели и плясали. Самая молоденькая и самая красивая цыганка улыбнулась Виктору и подошла вплотную с подносом, на котором стояла рюмка водки.

– Пей до дна! – скомандовали цыгане.

И Виктор охотно подчинился…

– Какой же ты, барин, красивый… А меня Розой зовут… – прошептала ему в ухо молодая цыганка.

Виктор смущенно улыбнулся и бросил цыганам деньги.

– Эх, брат! Вот тут жизнь, а не в казармах с сопливыми юнкерами да дурно пахнущими солдатами! – не удержался Рома и, обняв друга, прошел к заказанному столу. За ним уже сидели их друзья: Павел Блинов, поручик Александр Савельев и купец Терентий Александров. По раскрасневшимся и веселым лицам было видно, что веселая троица все же не дождалась своих друзей и приняла уже по рюмке-другой, для разогрева.

– O! Какие люди к нам пожаловали! Какое люди! Господи! – крикнул купец Александров и скомандовал официантам: – Несите скорее закуски, да самое лучшее! С меня золотой каждому, если, стервецы, будете обходительными и порадуете меня и моих друзей!

И началось великое, безграничное и хмельное русское веселье. Пили много, а ели и того больше. Официанты сбивались с ног, еле поспевая приносить все новые и новые блюда русской и французской кухонь. Весь зал снял Терентий Александров для своих друзей. А затем танцевали до упаду, не ведая ни границ, ни стыда. От танца болели ноги и руки, а официанты только и успевали подносить фирменные наливки да коньяки. Музыка сводила Виктора с ума, но еще больше – жаркая фигура молодой цыганки Розы, которая подмигивала молодому капитану и предлагала погадать на руке.

– Вот как гуляем, ребята! Как в последний раз! Вспоминать еще будете, как вас Терентий Александров-то угощал! Играйте, касатики!

И купец бросил в воздух ассигнации.

Виктор сидел и, блаженно улыбаясь, ковырял стерлядь. В этот момент к нему подошла Роза и сказала:

– Пойдем со мной, барин, пойдем! Я тебе все о твоей судьбе и жизни расскажу… Не жалей денег! Что деньги, барин, пыль! А слова мои верные!

И посмотрела своими завораживающими глазами. Виктор улыбнулся и, шатаясь, пошел за красавицей следом. Они пришли в какую-то подсобную комнату.

– Садись!

Виктор послушно сел на табурет у стола. Она же села рядом на стуле и сказала:

– Дай руку. Нет, не эту. Ту.

Взяла ладонь и внимательно посмотрела на нее.

– Эх, барин… Жизнь твоя не простая… Дороги многие впереди ожидают тебя, и страны разные… Вижу войну, вижу боль, но пуля мимо тебя пройдет, и сабля тебя не ранит, и штык тебя минует, и взрывы не заденут…

Цыганка резко повернула стоявшую на столе керосинку и стало заметно светлее.

– Любовь есть у тебя в сердце, да не твоя она, барин… Ох, не твоя… Чужая она… Любит тебя вроде, а мужа нет… Или нет… Не четко видно…

– А ты, барин, вижу я, веры другой будешь, не христианской… Признавайся!

Виктор снова улыбнулся и по-доброму ей кивнул.

– Вижу все сама. Мусульманин ты! Звезда над головой твоей горит. Звезда. А у христиан крест…

Виктор не стал спорить.

– Все молчишь ты, барин, молчишь… Вижу женщинy ты любишь… Но не твоя она. А женишься ты потом на другой. И дети у тебя от той, другой будут… Мальчик и девочка… А сейчас ты мало в Бога веришь, лишь немного в сердце веры есть, но потом вернешься к Нему, увидишь Его, и узнаешь… Ангел твой сильный, просит за тебя… Из мира того…

Виктор впервые поднял тяжелую голову и посмотрел на цыганку:

– Старый ангел? С большой седой бородой?

– Старый… Старец, на святого похож… Как с иконы сошедший…

– Это дед… Я знаю… Он за меня, дурака, просит там… И снится мне, часто…

Роза вгляделась в руку Виктора и сказала:

– Вижу я, уедешь ты скоро из столицы… И поведет тебя дорога на Юг, в армию… Но послушай меня, не оставайся с ними до конца… Погибнут они, а как заканчиваться будет месяц уезжай от них… Уезжай далеко, где холод и морозы, там ждет тебя твой человек, сильный и влиятельный, и с ним поднимешься ты… И будет он тебе как фараон, а ты будешь ему, как Иосиф, помощником во всем… Но потом и он падет… И ты с ним… И он тебя предаст, и станет как новый фараон, и забудет о заслугах твоих прошлых… И на чужбине закончишь ты путь свой земной…

Вдруг в комнату вломились Рома и Павел.

– Ах, вот где наш романтичный трубадур, прижимает миловидную цыганочку, пока друзья отвернулись?

– Да нет, ребят, мне тут гадают…

– Хватит гадать! Мне выпить не с кем! – обиженно сказал Блинов.

– Пойдем, пойдем, Витюша! Друзей бросать нельзя!

Виктор расплатился с Розой за гадание и виновато ушел к друзьям, с которыми гулял всю ночь до утра.

Сцена 3

25 октября 1917 года в Петрограде началось вооружённое восстание, в результате которого было свергнуто Временное правительство. Его главными организаторами были Парвус, Ленин, Троцкий, Свердлов и другие большевики. Было плохо и нестабильно, а стало еще хуже… Мрак сгустился над многострадальной Россией.

Эти дни Виктор и его сослуживцы прожили, как в ужасном сне. Уличные бои, шальная стрельба, грабеж и мародерство царили на улицах города. Ненависть к офицерам росла день ото дня. 19 ноября исполняющий обязанности верховного главнокомандующего Русской армией Николай Николаевич Духонин отдал распоряжение об освобождении генералов, арестованных в связи с Корниловским выступлением. За этот шаг Духонин заплатил жизнью. На следующий день быховские узники бежали на Дон, а Духонина убили озверевшие матросы на станции Могилёв.

Павел, как обычно, пришел к Виктору к семи вечера. Усталый и небритый, с тусклым, мертвым выражением лица. Он снял фуражку и шинель и небрежно бросил их на стул.

– Выпить есть? – спросил Блинов вместо приветствия.

Слуцкий быстро принес водку и разлил её в рюмки.

– Коньяка нет. Да и водки мало. И закусь не ахти… Лишь галеты…

– Плевать!

Павел выпил не чокаясь. Вытер губы ладонью и сказал:

– Значит так. Мы уходим на Дон. Сегодня ночью. По слухам, там формируется Добровольческая армия, которая будет бороться с революционной нечистью.

Виктор поднял глаза и спросил:

– Кто едет?

– Я, Ромка, Сашка Савельев. Предлагаем тебе с нами ехать.

– Ясно. А кто формирует эту армию?

– Генерал Алексеев. Туда же устремился и Корнилов. Самые верные и надежные сыны России.

Виктор встал и прошелся по комнате. Был слышен лишь мягкий хруст его сапог. Он подошел к входной двери и внимательно посмотрел на прикрепленную к правому косяку мезузу – футлярчик, в котором висела древняя иудейская молитва. Инстинктивно он дотронулся до футляра и поцеловал свои пальцы. Павел сидел к нему спиной и ел галету.

– Добровольческая армия, говоришь… Царя нет… Керенского нет… Третья присяга, выходит… Все разрушено…

Павел вскочил на ноги и выпалил:

– Да как же ты не понимаешь? Россия же есть! Россия! Ей мы и должны быть верны!

– Что ты, я все понимаю… Все понимаю… А мои в Слуцке где-то… Давно уже писем нет от них… Мать болела в последнее время… Да и отец сдал… Как там старшая сестра с мужем? Младшие сестры на выданье… А я все служу и служу… Может, мне к ним, а Паш?

Павел не ответил. Он налил себе водки и выпил.

– Витька… Я понимаю… Ты не думай. Не каменное же сердце. Семья это святое… Я своих тоже давно не видел. Знаешь что? Может тебе домой надо заехать? Так поезжай, друг мой дорогой… Отдохни… Развейся, а там решишь сам, что лучше для тебя… А кстати, полковник-то Милентин с женой уехали уже в Екатеринодар. Вот, она тебе передала.

Павел протянул ему конверт с письмом. Виктор перевел взгляд на Павла и проронил:

– Я не знал. Не предупредила.

– Там не всё просто было… Видишь ли, он, оказывается, с Деникиным[5] дружен. Ну, и понял, что к чему… А она, думаю, узнала в последний момент.

– Ты, Паш, верный друг и хороший адъютант его высокоблагородия…

– Так что решил, капитан Слуцкий?

– Сколько времени в моем распоряжении?

– На сборы у тебя есть часа три точно. Так что времени полно. А галеты дрянь! Сыростью отдают. На посошок?

Виктор кивнул. Разлили и выпили молча. Павел встал. Он был очень доволен результатом своей миссии.

– Ну, не переживай. Мы еще вернемся в Петроград победителями, в парадной форме и при орденах, когда оркестр будет играть в нашу честь марш! А родителям напиши… И скажи, чтобы не волновались. Я тебя устрою. Будешь жить, как у Христа за пазухой! Или нет, лучше напиши, как у Моисея за пазухой… Им будет понятнее!

И Павел расхохотался.

– Честь имею. Будь готов!

Блинов надел фуражку, застегнул шинель и вышел.

Виктор рассеяно посмотрел на свою комнату и, не будучи уверенным с чего начать, решил нагреть воды и помыться. В чистоте ему всегда думалось лучше. И хотя уже вторую неделю горячей воды не было, привычка не оставляла его. Он поставил ведро на огонь, но тут в дверь постучали. Виктор открыл дверь. Перед ним стояла его соседка, добрая старушка Агафья Ивановна.

– Виктор Семенович, извините тысячу раз, что я Вас отвлекаю. Но тут такое дело. Вам письмо. Утром приходил почтальон. Звонил, звонил, стучал… Но Вас не было. Я и расписалась за Вас. Так что не серчайте на меня. Подумала, а вдруг что-то важное.

Слуцкий поблагодарил старушку и взял письмо из её рук. Закрыв дверь, он посмотрел на адрес отправителя. Письмо было от матери. Виктор сел на табурет в кухне и принялся читать долгожданное письмо. Аккуратный материнский почерк грел душу. Мать всегда писала Виктору на идишe. По-русски она умела только говорить, но не писать.

«Дорогой мой сыночек!

Как ты там? Совсем я истосковалась по тебе. Уже скоро год, как мы не виделись. Время летит так быстро, как пролетающие мимо нас поезда. Как твоя служба? Хватает ли тебе денег? Как ты кушаешь? Следишь ли за собой? Одевайся тепло, прошу тебя. Какие наступают сейчас холода!

У нас все вроде ничего, слава Б-гу. Отец работает. Сестры твои мне помогают во всем. А я вот разболелась совсем. Был доктор из Минска, профессор, и сказал, что плохи мои дела… Говорит он, что вряд ли доживу я до Пейсаха[6]…

Нелегко осознавать, что я покидаю вас, но на все, видимо, воля Б-га… Решила я тебе написать перед смертью и раскрыть одну тайну, которую никогда не раскрывала ни тебе, ни кому-либо еще на целом свете.

Витенька, ты не сын своего папы…

Мне тяжело об этом писать, но дело было так. Нас женили с папой, когда ему было 13 лет, а мне 12. Я его не знала, а он меня. Мы увиделись за час до свадьбы, и всё. Обо всём договорились наши родители и раввин. Я была хорошей женой, но что такое любовь я не знала…

В общем, как-то гостила я у тети своей в Малороссии, в Староконстантинове, и там познакомилась с одним русским семинаристом. Мы были молоды и полны жизненных сил, и, несмотря на то, что мы с трудом

понимали друг друга, между нами вспыхнула любовь… Он твой папа, Витенька…

Зовут его отец Михаил Крылов. Он стал православным священником, а живёт он в селе Стуфчинцы, под Проскуровым. Там его знают. Его адрес: улица Николаевская, дом 34.

Мало ли как жизнь сложится. Я подумала, что не имею права от тебя это скрывать.

Знай, что по закону Моисееву ты рожден иудеем, и это вера моя, и всех предков твоих. Но настоящий отец твой не из сыновей Израиля, хоть он порядочный, прекрасный человек, который все эти годы любил меня.

Конечно, воля твоя сынок, как поступить, но я бы все-таки посоветовала тебе встретиться с твоим настоящим отцом и познакомиться с ним. Насколько я знаю, он будет очень рад этой встрече.

Прости меня за все грехи мои, если что было не так в жизни. Не знаю, будет ли еще возможность написать тебе, и молю Г-да, чтобы ты получил это мое, видимо, последнее письмо. Да хранит тебя Г-дь, помни, что я всегда тебя любила и люблю, и там, в мире истинном, у престола Г-да, буду вечно молить Его о тебе, и о твоем благополучии.

А ты береги себя, не рискуй напрасно и не полагайся на чудо. Время сейчас опасное, люди злобные и совсем потеряли страх Б-жий. Я знаю, что ты захочешь бросить все и сразу приехать ко мне, но я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты видел меня больной и переживал. Прошу тебя, приезжай потом. Не сейчас.

И женись, сыночек мой, прошу тебя, не откладывай… Не стоят все девки мира хорошей жены и хороших детей. Найди жену хорошую, такую же, как твоя бабушка Сара. Верную, добрую и любящую…

Целую тебя крепко, крепко.

Твоя мама.»

Виктор прижал письмо к губам и поцеловал его. Он медленно сел на корточки и разрыдался, как маленький ребенок. Перед глазами пролетела вся жизнь. От первых младенческих воспоминаний молодой и красивой мамы до последних кадров прошлого лета, когда он отпросился в отпуск домой.

– Г-ди, Б-же мой, что же Ты делаешь… Что Ты делаешь и зачем тебе это надо? Зачем? Забираешь самых лучших людей… Мамочка, мамочка… – шептал он как безумный и плакал.

Вдруг на кухне зашипела вода, переливающаяся на огонь. Виктор медленно встал и снял ведро с огня. Затем, как в тумане, он помылся, переоделся и машинально собрал все свои вещи. Ненужное выкинул. Вроде все было сделано. Затем достал из планшета чистые листы бумаги и сел писать родителям письмо. Написал все, как было. О том, что жив и здоров, о том, что друг его Павел Блинов помогает ему во всем, о том, что с едой перебоев нет, несмотря на тяжелое положение в городе. Написал, что работает на неопасной штабной работе. Перекладывает, мол, бумажки из стола в ящик и наоборот, да рапорты строчит. О планируемом переезде на Юг России не написал ни слова.

– К чему родителям нервы портить? Перееду на новое место и напишу.

И тут шальная мысль пронеслась в его голове:

– А может, к родителям? Бросить все и к ним? Мать больна! А ты едешь чёрти куда чёрти зачем?

Но тут же он вспомнил мамины слова из письма: «Я знаю, что ты захочешь бросить все и сразу приехать ко мне, но я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты видел меня больной и переживал. Прошу тебя, приезжай потом. Не сейчас». Мать была очень упряма, и он знал, что она бы очень хотела, чтобы он послушал её совета и не приехал. Скрепя сердце он решил подчиниться.

Закончив писать, он вложил письмо в конверт, написал адрес и отнёс его к соседке, чтобы та отправила, щедро заплатив ей при этом. Виктор вернулся к себе и распечатал второй конверт. Милый почерк и буквы с завитушками.

«Дорогой Витенька!

Мы с мужем спешно уехали в Екатеринодар. Он будет теперь служить в новой, формирующейся на Юге России армии. Я буду тебя ждать дорогой мой! Жизнь моя потеряет всяческий смысл без тебя. Только ты вносишь в нее смысл. Я думаю о тебе постоянно и живу лишь ожиданием нашей встречи. Не медли, дорогой мой. Пашенька во всем поможет тебе! Он хороший, добрый, глубоко порядочный и верный тебе человек! Да ты и без меня это все знаешь. В голове такой сумбур от всего происходящего.

Удачи тебе, родной мой! Жду тебя! Приезжай скорее!

Твоя В.»

Виктор печально улыбнулся и вдруг в дверь постучали. Это был Паша.

– Ну-с, господин капитан, готовы ли Вы навестить Вашу больную тётушку, проживающую на Юге?

– Готов, Паша.

– Ну, и прекрасно. Вот тебе сопроводительное письмо, разрешающее тебе покинуть расположение полка сроком на две недели. Все сделано как надо. На всякий случай. Без этого сейчас нельзя. Так-с. Где твой чемодан? Одевайся.

Виктор надел фуражку и шинель. Перекинул портупею и застегнул ремень с кобурой. Положил перчатки в карманы.

– Не спеши, Витя. Присядем на дорожку.

Сели на кухне молча.

Павел встал, перекрестился, и, обведя стены взглядом, сказал:

– Пора! Таксомотор ждёт.

Сцена 4

Волны сильно били и качали старый пассажирский корабль «Мельбурн». Люди стояли на палубе, из последних сил держались за холодные железные перекладины, многих тошнило. Шолом стоял спокойно и не отрываясь смотрел на серую бушующую воду. Серая пена гуляла по волнам, то поднимаясь, то исчезая. Вокруг в основном были солдаты. Сотни французских шинелей, так осточертевших Шоломy за годы войны. Да и сам он был одет в эту же французскую форму. Все эти люди, так же как и он сам, были гражданами России, волею судьбы оказавшиеся во Франции в 1914 году и изъявившие желание воевать с немцами. Все они вступили добровольцами в армию Франции и прошли ад мировой войны, а теперь, узнав о революции на родине, решили вернуться в Россию. Кого тут только не было! Русские, поляки, литовцы, латыши, евреи.

Корабль сильно тряхануло, и Шолом вздрогнул от неприятного чувства.

– Страх… Я всю жизнь боролся с этим страхом. Со страхом потерять жизнь, – подумал он и усмехнулся. – Наверное, для того, чтобы победить его, я ушел добровольцем на фронт, на следующий день после того, как женился на Хане! Хотя не только из-за этого, наверное… Не хотелось, чтобы говорили, что евреи отсиживаются дома, пока христиане льют кровь. И, оставив молодую жену, я ушел на войну… Бедная Ханале[7], досталось ей со мной! А теперь я тащу её в Россию! Ну да ладно, пусть отдохнет в каюте пока. А я тут постою.

Шолому вспомнились вдруг его служба во французской армии и его отряд из одних евреев, где все говорили на идишe… Вода залилась на палубу и отвесила Шолому пощечину, намочив воротник.

Он лишь усмехнулся в усы.

Когда-то очень давно, еще ребенком, мачеха его облила водой, и он заплакал от обиды. А теперь вода была благословением по сравнению с артиллерийскими обстрелами, кровавыми боями, рукопашными сражениями или той проклятой немецкой пулей, которая прострелила ему легкое 1 марта 1916 года и чуть было не отправила eгo на тот свет.

Шолом смотрел на морскую воду, и вся его жизнь проносилась перед глазами. А сколько всего было за этот тридцать один год!

– Ах ты, сука монархическая! Контра! Братишки, хватай его! – хрипло заорал кто-то сзади.

Шолом обернулся. Кого-то безжалостно избивали. Драка быстро подошла к концу, когда озверелые солдаты сбросили за борт своего политического оппонента. Несчастный с криком полетел вниз. Раздался всплеск. Хохот солдат прорезал воздух на палубе.

Шолом поежился от ужаса. Он часто видел смерть, но смерть врагов, одетых в ненавистные зеленые немецкие мундиры, с рогатыми касками, штальхельмами, на головах. А тут убивали свои своих же! Ему было очень неприятно от ощущения собственного бессилия и невозможности что-то изменить, поэтому Шолом устало пошел в свою каюту, где спала его жена. Снял шинель и фуражку, лёг. Грудь ныла в месте ранения. Oн выбрал более-менее удобную позицию и заснул. Тяжелый сон, переполненный какими-то разрозненными, не связанными между собой обрывками сновидений, навалился на него. Он видел во сне отца, маму, а затем почему-то лицо своей первой возлюбленной, улицы Вены и Львова, пивные Будапешта и французские окопы, грязные и страшные.

Интермедия. Детство

Балта[8]… Несколько поколений его предков родились и выросли в этом маленьком южнорусском, подольском городке. Там жили разные народы: евреи, малороссы, русские, немцы, поляки, румыны… Каждый народ жил своей жизнью, сохраняя свои обычаи и свой язык. Евреев было в Балте больше всего. К концу XIX века их было около 27000 человек, т. е. половина всех жителей города. Всё было рядом. И Киев, и Одесса, и Львов на севере, и Кишинев на западе, и Елизаветград на востоке. Железная дорога проходила близко от Балты. И именно поэтому Балта стала центром торговли пшеницей. Но, помимо пшеницы, здесь торговали и табаком, и мылом, и мукой, и алкоголем. Дед Шолома, Мойше[9] Гральник, был богатым и успешным торговцем пшеницей и спиртом. И все евреи в округе сравнивали его с праотцом Иаковом, богатым и благословенным. Даже поговаривали, что на каждого ребенка, Б-г посылает Мойше рублик… Третьим ребенком деда и стал будущий отец Шолома – Иче[10].

И если дед был удачливым, как библейский патриарх Иаков, то отец Шолома родился с трагической и лишенной везения судьбой многострадального Иова… Он жил во времена Александра III, не испытывавшего особой любви к евреям… Беды повсюду следовали за Иче. Началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, и Иче забрали в солдаты. Несмотря на тяжелые годы, проведённые им на войне и в армии, Иче остался богобоязненным хасидом[11].

А после войны отец женился на молоденькой девушке Хае Вайсбергер, будущей маме Шолома. Иче и Хая постарались осесть в Балте, но после кровавого и страшного погрома[12], потрясшего город в 1882 году, они покинули город и поселились в деревне. Однако и там им было не суждено долго прожить. Последовал царский указ о выселении евреев из сельской местности. Молодая пара переехала в Измаил. Там родился их четвертый ребенок Шолом. Произошло это в субботу, 18 августа 1886 года. Эту субботу иудеи по всему миру уже две тысячи лет как называют субботой утешения[13], в память о том, что разрушенный римлянами иерусалимский храм будет в конце времен отстроен мессией. В это страшное время преследований и погромов пара потеряла троих старших детей. Мама часто потом говорила Шолому: «Сыночек, мой родной, ты родился в субботу утешения, и утешил нас с папой, после того как Б-г забрал у нас трех детей… Я верю и чувствую, что ты станешь надеждой и утешением всего нашего народа Израиля!»

Как и положено согласно завету Авраама, на восьмой день после рождения, Шолому cделали обрезание в маленькой деревянной синагоге, куда собрались все друзья и соседи семьи Шварцбурдов. Отец накрыл столы и поставил много вина. Старый седобородый раввин встал, и, подняв сухонькой рукой серебряный бокал с вином, сказал:

– Особенный сегодня день! Что же это за день? Это суббота утешения, Шабос Нахаму, когда Б-г утешает наc после траурного дня разрушения двух иерусалимских храмов, 9 Ава… И месяц этот особенный! Каждый месяц расположен под своим знаком Зодиака, коих, как известно, двенадцать, по числу колен Израиля… Сейчас на дворе месяц Aв… Это месяц, на который влияет знак Льва… И вот, присоединился к нашей общине и вошел в завет Авраама[14] еще один сын Израиля… Шолом бен[15] Ицхок… Дай Б-г, чтобы он вырос настоящим львом! Таким львом, каким был царь Давид! Лев – это ведь древний символ царей из династии Давида… Лев – это символ Иудеи… Лев – это гордый знак. Знак воина и защитника своего народа… Пусть именно таким станет твой сын, Иче… Не овцой… Овец у нас и так достаточно… «Израиль – рассеянное стадо»[16]… И все, кому не лень, нас обижают… И год у нас на дворе стоит особенный… Сейчас ведь идет 5664 год по нашему календарю… А на иврите каждая буква имеет и численное значение. Какое же слово получается из этого года? Слово «жертвуйте»[17]. Это призыв свыше к этому мальчику. Призыв, чтобы он был готов жертвовать собой ради нашего народа… Но будем надеяться, что это будет не буквально, а только деньгами и добрыми делами… За него! Лехаим[18]!

И все выпили за маленького льва. Во время трапезы старый раввин снова встал и подошел к маленькому Шолому, спящему на руках у мамы. Он улыбнулся малышу и сказал:

– Особенная душа пришла в этот мир! И озарила его великой святостью! Необычайным, божественным светом! Не знаю, почему, но чувствую я, что этот мальчик обладает очень высокой душой, ради великих и святых дел спустившейся в наш низкий, материальный мир. Написано, что внук первосвященника Аарона, брата Моисея, Пинхас[19] обладал душой пророка Илии[20]… Это не просто так… Пинхас был мстителем. Он отомстил за грехи народа нашего и казнил грешников. И пророк Илия мстил грешникам и очищал мир от зла. И этот мальчик вырастет и станет мстителем великим! Он станет ревнителем Б-га! И о нем, как в свое время о Пинхасе, внуке Аарона, скажет Б-г: «Вот, Я даю ему Мой завет мира… за то, что он показал ревность по Б-ге своем и заступил сынов Израилевых»[21].

И никто тогда не мог предположить, что слова старого ребе окажутся пророческими.

Однако беды и скитания семьи Шварцбурдов не закончились. Последовал еще один царский указ, на сей раз запретивший евреям жить в пятидесятикилометровой зоне от границы. И семья вернулась в Балту, где Шолом и вырос. Мальчику было всего два года, но он четко запомнил запуганный и еще не успевший прийти в себя после погрома город, в котором соседи-украинцы говорили: «Погодите, жиды! Мы еще вам покажем!»

Шолом ясно запомнил Балту, когда они приехали в нее с родителями, несмотря на то что ему было лишь два годика. Родной город Шварцбурдов показался ребенку окруженным со всех сторон голыми холмами, без травы и растительности, пустынными, как будто они только что были созданы Творцом, и почему-то страшными и пугающими. Тем не менее, Балта принесла некоторое спокойствие в жизнь молодой семьи, и там же в апреле 1888 года родился и младший брат Шолома, Шмулик[22].

Именно в Балте молодая семья родителей Шолома стала ближе к остальным родственникам. Вначале они стали жить в нееврейской части города, остановившись у дяди Шмуэля, брата Иче. Однако вскоре столь разные братья начали ссориться. К ссорам присоединились и их жены, обе носившие имя Хая. И семья Шолома переехала от его дяди. Отец начал арендовать место под магазин и занялся торговлей. Семья жила за счет мелкой розничной торговли Иче и маленькой бакалейной лавки Хаи, которая продавала сельтерскую минеральную воду. Увы, к тому времени от сказочного богатства деда ничего не осталось… Все куда-то исчезло, как будто и не было этого богатства.

Родители всегда были добры к Шолому и Шмуликy и многое им позволяли. Как-то два брата решили начать игру в спички. В результате начался пожар, быстро охвативший родительский дом. Самих братьев чудом спасли, а у семьи Шварцбурдов сгорело все, что было.

Отец тогда постоянно утешал маму и все время повторял ей:

– Вот увидишь, дорогая моя, после пожара мы обязательно разбогатеем! Нам поможет Г-дь! Теперь обязательно поможет!

Однако, к сожалению, помощь небес не последовала. А последовал еще один тяжелый удар. В августе 1891 года Хая родила мальчика, которого назвали Меером, но и он вскоре умер. Горю родителей не было предела.

Казалось, что несчастья идут за ними следом. Вскоре, в то время как Шварцбурды были в синагоге, во время вечерней молитвы в пятницу, их дом ограбили и вынесли все немногочисленные ценности, которые у них были. Но вместо слез они лишь повторяли:

– Слава Б-гу, что так! Откупились от большей беды! Зато наши детки здоровы! Зато мы живы! «Деньги потерял – ничего не потерял. А если настроение потерял, то все потерял…»[23]

Вскоре после этой кражи мама Шолома тяжело заболела и умерла… Он помнил её всегда. И часто, где бы он ни был, ему чудилось, что она рядом с ним. Он ощущал её незримое присутствие, видел её доброе лицо и печальную улыбку. Следующий эпизод он постоянно вспоминал:

– Шоломке[24], мой сыночек! Ты хочешь исполнить заповедь и сделать доброе дело?

– Да, мама!

– Тогда отнеси этот узелок твоему дяде. Я собрала им подарки к Пуриму[25]. Здесь и лейках[26], который я испекла, и мое домашнее вино из изюма, и фрукты. И пожелай им от нас веселого Пурима!

– Хорошо, мама!

– Смотри, иди аккуратно, а пока ты не вернешься, я не буду убирать дом!

Шолом улыбнулся, взял узелок и спросил:

– Мамочка! А почему ты не будешь убираться, пока я не вернусь домой?

Мама широко улыбнулась и поправила платок на голове.

– Потому что это такой старый еврейский обычай, Шоломке.

– А зачем мы ему следуем, мамочка?

– Так делала моя прабабушка, и бабушка, и мама. И я так делаю. Наверное, смысл в этом обычае такой. В мире есть много злых сил, мой Шоломке. Б-г создал сатану, ангела темных сил, и множество духов и чертей, которые ему подчиняются. Все они слуги Б-га и сделаны Им для того, чтобы соблазнять человека делать плохое, а затем наказывать его за это. Так вот, Г-дь наш знает все и видит все, но сатана и силы зла ограничены, и знают далеко не все. И мы часто пытаемся обмануть сатану, чтобы он не смог нам навредить и причинить боль.

– А причем тут мой поход к дяде и то, что ты не будешь убираться?

– Как же? Я не буду убирать твою комнату и не буду трогать твои вещи, и нечистый подумает, что ты никуда не ушел и что ты дома. И не навредит тебе в дороге! А он, мальчик мой, всегда старается напакостить в момент опасности! А любое путешествие всегда опасно. Поэтому мы его и обманываем! Обмануть врага это умно и правильно, Шоломке! А теперь беги! Храни тебя Всевышний!

И мама обняла Шолома и поцеловала. Он взял узелок и поспешил к брату отца. Вокруг зеленела сочная трава, пели птицы, небо было голубым, и запах разнотравья пьянил Шолома. У дяди он получил много конфет в подарок и счастливый вернулся домой с гостинцами от тети.

Каждую пятницу, перед наступлением шабоса[27], мама убирала весь дом, мыла детей, накрывала на стол белую скатерть и зажигала свечи в больших серебряных подсвечниках. Шолом стоял в углу, чистый, в белой праздничной сорочке и в черных наглаженных брючках, и смотрел, как мама зажигает свечи. Она несколько раз водила руками над ярким пламенем свечей, а затем долго молилась. И Шолом замечал, что почему-то мама всегда плакала в этот момент.

– Мамочка! Почему ты плачешь? Ведь шабос это веселый день?

– Ах, сыночка мой! Я прошу у Б-га за всех нас! За меня, за папу, за тебя, за твоего братика! И переживаю!

– Мамочка, но ведь Б-г хороший! Он же нам поможет во всем, мамочка! Не плачь, пожалуйста, не плачь!

И мама улыбалась. И отвечала:

– Перед Б-гом можно плакать, Шоломке. Б-г – наш Папа. Перед ним можно быть настоящим и не скрывать того, что на сердце! А перед людьми необязательно изливать душу! Не поймут! Лишь обрадуются твоим неприятностям! Даже если тебе плохо, а щеки твои бледны, ущипни себя до боли, чтобы они стали красными и румяными, и покажи всем фиги! Всем врагам назло!

И мама погладила его пейсы.

А как мама готовила! Никогда и нигде больше Шолом не ел так вкусно! На шабос она делала золотой куриный бульон с кнейдлах[28]! Форшмак из селедки! Цимес[29]! Фаршированную рыбу, непременно сделанную из трех сортов рыб: щуки, карпа и судака. И Шолом всегда помогал маме крутить ручку мясорубки, через которую она пропускала мясо рыбы. Он всегда помнил ее «Бабку», пирог из мацы с яйцами! Шейку[30] и запеченного гуся! И яблочный штрудель! А папа всегда восторгался её домашними наливками и вином.

Отец брал сыновей на вечернюю молитву в синагогу встречать субботу. Он шел, как король, в черном шелковом лапсердаке, в белоснежной рубашке и в темной меховой хасидской шапке – штраймле. Шолом еле успевал за отцом и, чтобы не отстать от него, крепко держался за его длинный, черный хасидский молитвенный пояс – гартл.

Пока мама была жива, для маленького Шолома, великий и милосердный Бог, в своей безграничной к нему любви, создал рай на земле. Но вдруг его мир рухнул в один день, когда мамы не стало. В этот день ему было всего семь лет!

И мир померк в одночасье! Страшный день! Жуткий! Мама лежала, не шевелясь, бледная и немая.

– Папа! Она спит! Папа! Я знаю, папа! Я знаю! – кричал он диким, срывающимся от хрипоты, лающим голосом.

Он упал на выкрашенный в коричневый цвет дощатый пол, уже который день не метенный, грязный и пыльный, и рухнул к ногам отца. Обнял их изо всех сил и, заливаясь горючими слезами, заорал:

– Не забирайте её! Она проснется, папа! Не за-би-ра-йте!!!

Он вцепился в башмаки отца, черные, кожаные, мятые и грязные, и начал их целовать… Вкус кожи и грязи, перемешанный со слезами, навсегда остался в его памяти… Отец поднял его с пола и, обняв, плакал вместе с ним… И слезы потоками текли по его большой, родной, мягкой бороде, длинной и распущенной, никогда не знавшей, что такое ножницы…

– Сыночка мой! Шоломке мой! Послушай майсу[31] папы!

И он тогда поднял свои воспаленные, красные глаза на отца и внял ему.

Иче смахнул слезы, размазав их по распухшему лицу и сказал:

– Б-г создал все! И как-то он создал самый прекрасный бриллиант на свете! Твою маму! Она была сокровищем и светом нашей семьи! Но Он так её любил, что решил забрать назад свое творение. Она его дочь, Шоломке! Лежит там не мама, а её земная одежда. Душа мамы уже в раю! А эту оболочку надо похоронить. Так надо, Шолом. Так заповедано нам Богом! И нельзя так страдать, ведь мы знаем, что земная жизнь – это лишь миг, а настоящая жизнь там… А мама жива, в раю… У Б-га!

Иче навзрыд зарыдал и разорвал на себе рубашку[32]. И так они плакали вместе.

Полусон траурной недели… Зеркала завешены. На столе горит поминальная свеча. Дома не едят мяса и не пьют вина. Горечь траура во всем. Двери дома то и дело открывались, и приходили соседи и родственники, произнося на иврите древнюю сакральную фразу:

– Да утешит вас Вс-шний среди скорбящих Сиона и Иерусалима!

Они все, эти приходившие и уходившие люди, черные хасиды и старухи в париках, все как на одно лицо в глазах забившегося в угол Шолома, садились за стол и утешали отца… Все как один цитировали места из Торы и пророков и что-то нудно объясняли, как раввин на проповеди, но маму этим было не вернуть… И Шолом горько плакал, и потоки слез текли из его глаз.

Тогда, в эти страшные дни, он впервые затаил обиду на Бога.

– Почему Ты забрал у меня маму? Зачем ты сделал меня сиротой? Меня и моих близких? Ты злой Б-г! Ты нехороший! – шептал он себе и смотрел в небо.

Но время шло. Шолом ходил учиться в хедер – еврейскую религиозную школу, где меламед[33] обучал его основам Торы и Талмуда. Однажды придя домой из школы, Шолом увидел, что отец как-то волнуется и вроде что-то хочет ему сказать и не решается.

– Пап, ты хочешь мне что-то сказать?

– Да, Шоломке! Ты такой догадливый!

– Что папа?

– Написано у нас в Торе: «Нехорошо человеку быть одному»[34]. Есть заповедь жениться…

Отец запнулся. А Шолом вскочил на ноги и крикнул:

– Ты женишься снова? И забудешь маму?! Папа! Папочка! А как же мама? Неужели ты её совсем забыл?

– Я не забыл её! Что ты! Но мама в раю, а я тут…

– Папа! А через 120 лет ты приедешь к маме в рай с этой новой женой? Так? И что ты думаешь она на это скажет?

Шолом выбежал из комнаты, с гневом хлопнув дверью. Он убежал на старое заднее крыльцо дома, сидел там и плакал. И ему казалось, что невидимая никем, прозрачная и тихая, подобная дуновению ветерка, к нему приходит из рая его мама и обнимает его и целует его в макушку, так, как это могла делать только одна она.

– Б-г! – говорил Ему на идишe Шолом, – Б-г Авраама, Исаака и Иакова, Б-г моего деда и отца, услышь мою молитву сироты! Преклони к ней свое ухо! Ты знаешь, почему я в тебя еще верю? Потому, что я верю, что моя мама жива в раю! А если есть мама и рай, то есть и Ты. Но я очень обижен на Тебя! И Ты еще ответишь мне за мою боль! Ты привык всех судить! Но я буду судить Тебя!

Он говорил и рыдал. Тихо к нему подходил отец и обнимал его. И вместе они сидели на старом крыльце. Смотрели на голубое, в серых облаках небо, на паутину паука и на потрескавшуюся, местами облезшую краску потолка навеса над крыльцом.

В ту ночь мама впервые пришла к Шолому во сне. Молодая и красивая. Обняла его, поцеловала и спросила:

– Шоломке, ну, что ты так убиваешься, маленький мой! Мне здесь очень хорошо!

– Правда, мама? Правда?

– Правда, мой малыш! Рай – это самое прекрасное место!

– А что там хорошего, мамочка?

– Представь себе, захотел ты попасть в Париж! Миг, и ты в Париже! Или в Риме! Все для тебя! Хочешь, и ты летаешь, как птица, а хочешь, и ты плывешь под водой, как рыба… Тут все возможно. Тут нет болезней, старости, смерти, страха…

– Мамочка, мамочка! Можно я приду к тебе! Возьми меня в рай!

– Нет, Шоломке! Тебе пока нельзя ко мне, мой сыночек! Но ты утешишься.

И мама положила ему две руки на голову и благословила его. Теплые руки, мамины… И он проснулся. И принял судьбу. После этого сна ему стало легче, и боль утраты затихла.

Шок случился потом, когда отец пригласил Шолома на свою помолвку. В большой деревянной синагоге было полно людей. Мужчины были справа, а женщины слева. Между ними перегородка. Раввин, пейсатые хасиды, все громко говорят, перебивая друг друга. И затерянный между ними Шолом. Он пробрался к перегородке, обошел её и увидел избранницу отца. Она ощутила его строгий взгляд и обернулась. Страшная женщина! Глаза её пылали ненавистью к нему с первого взгляда, как ему показалось. Она, конечно, улыбнулась, но лишь губами. Протянула было ему конфету, но Шолом побрезговал.

– Ненавижу! – прошептал он сквозь зубы.

Черноволосая, худая женщина с бледным взволнованным лицом осталась позади, в кругу своих подруг и соседок, а Шолом вновь очутился в мужской половине, где пил водку его отец с раввином. Пили они, как обычно, мало, из крохотных рюмочек, и закусывали селедкой с картошкой. И все говорили о Моисее и Давиде, о Соломоне и Данииле, о Иеремии и Захарии. Цитаты из Торы и Талмуда и пожелания вечного, неземного счастья лились отовсюду. И, как всегда, разбили на счастье тарелку, в память о давно разрушенном римлянами иерусалимском храме…

Через месяц сыграли свадьбу, и в дом вошла мачеха Фрида. Дом мамы сразу стал другим, как только его порог переступила эта чужая женщина. Она не любила детей, а Шолома просто ненавидела, пусть и тайно.

Он же прибегал к отцу и, плача, в деталях, жаловался ему на нее. Папу он не винил! Более того, он чувствовал, что папа, наверное, как и он сам, мучается с этой гадиной. Как бы она себя ни вела, как бы ни унижала его и ни заставляла работать, он никогда не обвинил в своих мучениях отца. Иче все понимал и разрывался между любовью к горделивому сыну и привязанностью к новой жене. Фигура мачехи даже сблизила отца с сыном: и вечерами, после работы, и по субботам Иче учил с сыном Тору и рассказывал ему древние еврейские истории.

Как-то вечером, вернувшись домой из своей лавки и поужинав, отец позвал десятилетнего Шолома к столу.

– Садись, сынок, садись… Давай поговорим.

Шолом посмотрел на отца обиженными глазами. Он так хотел ему рассказать про козни мачехи, но она была рядом, и мальчик сдержался. Отец погладил свою длинную бороду, кашлянул и сказал:

– Ты уже вырос, Шоломке… Повзрослел, возмужал. И я подумал вот о чем. Хватит тебе пока учится в школе. Надо тебе изучить какое-нибудь ремесло, которое сможет тебя кормить в будущем. Как написано у нас в Талмуде: «Если нет муки, то нет и Торы»[35]. Поэтому надо работать и зарабатывать, дорогой мой сыночек…

Шолом испуганно и пораженно молчал.

«Неужели я больше никогда не увижу моих друзей из класса? Нашего учителя? И старого и смешного ребе, который рассказывает нам о пророках?» – подумал он.

Отец тепло улыбнулся и взял сына за руку.

– Завтра я отвезу тебя, и ты станешь учиться часовому делу! Шутка ли сказать? Станешь учеником часовых дел мастера! А жизнь знаешь сейчас какая? Все люди носят часы! Все, Шоломке… Даже, смешно сказать, женщины и молодые парни… И те все с часами! А часы ломаются, как любые вещи! А ведь под солнцем все временно… Ничто не вечно! Не ломается только Вс-вышний, да будет благословенно Его имя… И все будут к тебе идти и ремонтировать у тебя часы… Разные, всякие… Простые и дорогие. Железные, серебряные, золотые, и даже с драгоценными камнями! И все будут идти к тебе! К часовых дел мастеру Шварцбурду! А у тебя будет свой салон! Целый салон!

Сын встрял и сказал:

– Папа, но ведь ты мне желал, чтобы я стал раввином!

Отец запнулся и прикусил губу.

– Да, сыночка мой… Желал. Да. Но, видишь ли, какое дело, сейчас пока что надо стать часовщиком. А знаешь, многие великие раввины имели профессию! Да! Раби Йоханан чинил обувь[36]…

Из кухни раздался окрик Фриды:

– Иче, хватит! Уже кажется все решено. Чего болтать попусту? Завтра с рассветом отвезешь его.

Шолома ударил этот противный и чужой голос. Он встал на ноги и сказал:

– Папочка! Папочка! А как же, мы с тобой больше не будем Тору учить? Ты же мой учитель еще, папочка! Мой добрый и самый мудрый учитель! Кто же мне теперь будет рассказывать о царе Давиде и Соломоне, о пророке Данииле, о Моисее? Кто, папочка?

У Иче кольнуло сердце. Он отвернулся в сторону и увидел злобное лицо Фриды.

– Мы будем учиться, сыночка. У тебя будут каникулы. Мы будем часто видеться, родной мой!

Шолом подбежал к отцу и обнял его изо всех сил. Вцепился в него… Пальцами он ощутил его лапсердак и пахнущую табаком жилетку. Он не хотел отпускать отца. Он не хотел ничего менять!

Иче обнял сына. Он положил свои руки на его родную голову, поверх черной, бархатной ермолки, и благословил его. А затем сказал ему:

– Сыночка, родной мой, поверь мне! Поверь папе, Б-г свидетель, я не хотел, чтобы ты стал рабочим. Я мечтал, чтобы ты у меня стал Ребе[37]! Настоящим мудрецом Торы! Но время сейчас такое плохое, такое тяжелое время, как семь худых коров… Помнишь, которые были во сне у фараона? И я поэтому договорился с нашим, местным евреем из Балты, Исроэлем, чтобы ты поступил к нему в ученики. А жить будешь у него. Так надо. Он так хочет. Но по субботам и по праздникам ты будешь у нас! Это же не страшно, сыночка! Мне на войне страшнее было! Поверь папе!

И Шолом поверил. Как можно было не поверить папе-герою?

Так началась судьба Шолома как часовщика. Именно в Балте, будучи в начале подмастерьем мастера, он и научился ремеслу, которое потом будет его кормить всю жизнь.

Интермедия. Отрочество и юность

Шолом начал учебу. На самом деле он жил у часовщика, потому что у его отца не было даже денег, чтобы его кормить. И Иче договорился о том, чтобы мальчик жил на содержании у мастера всю неделю и приходил домой лишь на субботу и праздники. Так, впервые в жизни, Шолом оказался один в чужом доме. Отец договорился о пятилетнем сроке обучения. Единственным упущением в этой сделке было то, что никакой стипендии Шолому не полагалось, a собственных денег он не имел.

Во второй половине дня в пятницу Шолом приходил домой, мылся и переодевался в чистые праздничные одежды, как того и требует закон Моисея, и вместе с отцом шли они в синагогу, где уже и яблоку негде было упасть от количества пришедших на молитву мужчин.

– Ну, Шоломке, почитай нам что-то из Талмуда… – бывало, просили его белобородые старики.

И с трепетом и еле скрываемой радостью Шолом брал с полки толстенный том Талмуда, и, сев за стол с важным видом, начинал читать нараспев древний арамейский текст[38], а затем читал на древнееврейском классические комментарии к нему…

И светился от радости Иче, глядя на сына, который перед всей общиной читает Талмуд вслух, а затем переводит его на идиш и объясняет простым и далеким от учености евреям смысл трактата.

– О, какой у тебя сын, Иче! Какой сын! Талмид хохом[39]! – раздавались доброжелательные возгласы со всех сторон.

Так шло время, пока как-то, совершенно случайно, Шолом не попал на одно революционное собрание молодых людей, проходившее невдалеке от Балты, но в корне изменившего его жизнь. Шолому было всего шестнадцать лет в это время. Он был глубоко верующим хасидским молодым человеком, уже с пробивающейся светлой бородкой и длинными, доходящими до скул, завитыми в жгут русыми пейсами. И вместе с тем он пришел на собрание революционно настроенной молодежи. В своем черном, длинном лапсердаке и шляпе.

Собрание проходило на идишe и сразу захватило его сознание. Впервые он услышал такие фамилии, как Маркс, Энгельс, Либкнехт, Плеханов. Впервые кто-то сказал о том, что счастье не надо ждать, а за него нужно бороться самим. До прихода мессии можно и не дожить, a нужно вырвать свободу для себя и своих близких. И самое главное, помимо идей о всеобщей справедливости и равенстве, Шолом услышал о вооруженном сопротивлении погромам и творимому царским правительством антисемитскому беспределу.

Вскоре Шолом стал активным членом подпольной группы революционеров, назвавшей себя «Искра». И прошло совсем не так много времени перед тем, как он сам стал успешным оратором, начавшим часто выступать перед молодежью и вербовать её в свои ряды. Так, постепенно, Шолом отрезал свои вьющиеся пейсы, сбрил бородку и сменил еврейскую одежду на европейский костюм. И в последнюю очередь с его головы исчезла его большая черная бархатная ермолка.

Но атеистом Шолом не стал. Наоборот, он всегда говорил своим товарищам-революционерам и социалистам о своей глубокой и пламенной вере в Бога, напрочь отвергая кaк воинствующий атеизм, тaк и религиозный фанатизм. Любовь к отцу не позволила Шолому отказаться от веры отцов. И каждый раз, уже став социалистом и приходя домой к папе, он надевал ермолку и учил с ним Тору. И всегда сопровождал отца в синагогу на молитвы.

Как-то поздно вечером в одном из домов на окраине Балты шло собрание социалистов «Искры». Вдруг зашел разговор о Боге. Шолом был там, и он взял слово и попытался совместить веру в Бога с идеей социализма. Его, конечно же, освистали и высмеяли. К нему подошел грубого вида молодой парень, Идель-плотник, и крикнул:

– Что?! Ты веришь в Бога, Шварцбурд?

– Да, я верю в Б-га! – громко сказал Шолом.

– Да пошел ты к чёрту! – Идель плюнул ему в лицо.

Раздался хохот окружающих.

– Социалист не может верить в Бога! – закричали все.

– Может! Может верить в Б-га! – не останавливался Шолом. – Более того, все пророки верили в Б-га и были социалистами! Они жаждали справедливости для угнетенных!

Переубедить Шолома не мог никто, ни тогда, ни сейчас. Он верил в Б-га, трактовал Тору по-своему, и был уверен, что Б-г помогает именно социалистам, и именно поэтому они победят, так как их идеи самые справедливые.

Шолома не устраивало, что он не занимает лидирующего поста в революционной ячейке Балты. Вскоре, однако, Шолом нашел работу часовым мастером в селе Круты, которое находилось в тридцати километрах от Балты, куда он и переехал и где он стал главным агитатором среди местных социалистов. И хотя он еще ремонтировал часы казакам, он уже планировал воевать с погромщиками. Его сердце жаждало мщения. Шолом еще боялся выступать на больших собраниях, но по субботам он созывал своих соратников на тайные встречи, где говорил без конца о том светлом времени, когда люди всей земли освободятся и помогут Б-гу сделать справедливый мир. В Крутах он стал главой социалистической ячейки.

В начале 1905 года Шолом поехал в Одессу, откуда он должен был привезти революционные газеты и листовки. Проходя мимо усадьбы Трубецких, Шолом не удержался и решил прибить к их двери революционную листовку. Он так захотел дать щелчок этим зажравшимся аристократам! Но ему не повезло, и полиция накрыла всю его ячейку. Всех арестовали, но Шолому удалось лечь на дно и избежать ареста.

Прошло немного времени, и Шолом вновь услышал призывы к погромам по всей Новороссии.

Крики «Бей жидов!» заполнили собой воздух. Атмосфера неминуемого погрома царила повсюду. Такая же ситуация была и в Крутах.

Вечерело. Шолом возвращался домой, как вдруг его окрикнули пьяные мужские голоса.

– Эй ты, жид пархатый! А ну, подошел сюда! Тыловая сука!

Шолом резко обернулся. На углу улицы и трактира стояли трое подвыпивших солдат. Они были в форме, и Шолом сразу понял, что это были вернувшиеся с русско-японской войны солдафоны.

Один из них, высокий, с русыми волосами украинец, сплюнул на землю и крикнул:

– Сюда иди, жидовская твоя морда! Сейчас посмотрим, какие у тебя кишки!

Шолом мгновенно собрался и оглянулся по сторонам. Его взгляд упал на стоявшую у чьего-то крыльца палку. Подобно пантере, Шолом прыгнул на это крыльцо, схватил палку, резко развернулся и стремглав побежал на солдат.

– Бей антисемитов! – заорал Шолом изо всех сил, и, подбежав к солдатне, начал бить их так сильно, как только мог. Он разбил лицо конопатому дылде, и тот рухнул на пол. Затем он зверски начал избивать двух других.

Мгновенно вокруг дерущихся образовалась толпа. Маленький, кучерявый еврей, с модными усиками, избивал солдат с неимоверной силой, умением и жестокостью. То и дело он орал во все горло: «Бей антисемитов!»

– Братушки, наших бьют! Жиды бьют!!! Спасите! – кричали солдаты.

Откуда ни возьмись, появились еще двое солдат. Первого из них Шолом успел отправить в глубокий нокдаун, с размаху ударив его в челюсть. Но второй подкрался сзади и ударил Шолома по голове железной трубой. Геройский часовщик дернулся и упал на землю. Ударивший его солдат довольно хмыкнул и нагнулся над Шоломом. И в ту же секунду он получил неожиданный и страшный удар в нос. Молодой часовщик собрал последние силы, поднялся и набросился на мордатого солдата. Он оседлал его, усевшись на его грудь, и начал дубасить своими увесистыми кулаками по крепко скроенной морде.

– Это тебе за Балту, сволочь! – хрипел Шолом, нанося тяжелые удары. – А это тебе за Круты! А это за Одессу! И за Киев! И за Кишинев! И за Гомель! И за Проскуров! И за Сатанов! И за Лемберг! И за Гродно! За все тебе, зверюга поганая, за все! Получи!!!

И он бил его так, как бьют злейшего врага. Насмерть!

Его еле оттащили. Солдат потерял сознание и лежал весь в крови, с до неузнаваемости разбитым лицом. Остальные убежали.

Шолом еле встал на ноги. Голова его страшно болела, кулаки были разбиты, он был весь в пыли и грязи. На голове дыбом стояла копна непослушных грязных волос.

– Йидн[40]! Йидн! Не бойтесь этих свиней! Бейте их везде, где найдете, и они будут убегать от вас! – хрипло крикнул Шолом в воздух.

Ошарашенные и пораженные евреи обступили своего героя. Они еще никогда такого не видели. Шолому помогли и бережно отвели его домой.

Неделю Шолом валялся с ужасной головной болью в постели, а товарищи по ячейке и свидетели его героической схватки с солдатами приносили ему подарки. Его маленькая комнатка, которую он снимал у хозяина, была вся заставлена едой, фруктами и напитками. В тот же день все узнали о его поступке. И реб Мотл, мясник, прислал ему лучшие виды колбас и мяса. Реб Морхе, хозяин молочной лавки, завалил его своими товарами. Участливые еврейские мамы и девушки приходили и приносили ему гостинцы. Бабушки отпаивали его домашним бульоном, и каждая, будто его родная бабушка Песя, приговаривала её же словами:

– Майн кинд! Вус хубн зей мит дир гетун? А йингале майне! А йидишн кинд! А гибойр! Золн фарбренен верн алэ сойним! Ди дарфст ойсхейлен… Дус из голдене юх! Эс йингале! С вет дир койхес гебн! Зол Гот дир бенчн! Хости унз алэмен фартайдикт кегн ди шкоцим![41]

И они охали и ахали и причитали…

А Шолом пил золотой, наваристый куриный бульон и вздыхал от удовольствия. В перерывах, когда заботливые девушки, товарищи по ячейке и гости уходили, Шолом брал лежавший рядом с кроватью на тумбочке блокнот и записывал карандашом стихи. Писать он начал с раннего детства. Он писал о справедливости и добре, перемешивая идеи социализма и всеобщего равенства и братства с библейской тематикой. Библию он знал практически наизусть, всегда и везде, на все случаи жизни, находя в ней и утешение, и поддержку, и параллели с современными событиями.

Так прошла неделя, и наш герой пришел в себя. Шолом решил прийти в пятницу вечером на вечернюю молитву в синагогу, где собирались почти все местные евреи. Он даже надел свой лучший костюм, сшитый по австрийскому образцу, а на свои непослушные пышные волосы надел почти забытую черную бархатную ермолку. Взглянул на себя в зеркало и улыбнулся.

– Нет! Ермолка не чужая мне! Перестав соблюдать, я не отказался от Б-га! Я такой же хасид, как мой отец, хасид веры в справедливость, и такой же, как он, патриот своего народа!

Шолом дождался перерыва в молитве, воспользовавшись своей известностью, подошел к столу, с которого читают свиток Торы, и обратился к общине громким голосом:

– Хорошей вам всем субботы! Большое спасибо всем, кто приходил ко мне и помогал мне, когда я выздоравливал! Мы все в ответе друг за друга! И ни один подлец не должен уйти безнаказанным, если он поднял руку на еврея! И если правительству нет до нас дела, то мы сами должны постоять за свою жизнь, здоровье, свободу и честь!

По залу прокатился рокот. Евреи не ожидали таких резких слов в адрес царя и правительства и испугались. Но Шолом не остановился на этом, а продолжил.

– Наши пророки всегда критиковали подлую и продажную власть! Они не пресмыкались перед фараонами и царями всех времен! Нет! Они честно и смело критиковали власть, защищая простой народ! Вдов, сирот, пришельцев, бедняков! Тех, кого некому защищать! Правительство диктатора Николая – антисемитское! Он враг нашего народа! Мы живем в ужасных условиях черты оседлости! Повсюду дискриминация и лишения! Нас не берут в большие города! Нам не дают учиться! Нас везде прижимают! Но это еще полбеды! Постоянно этот кровавый царь, член погромного общества, устраивает еврейские погромы или подстрекает к ним[42]!

Шолом говорил, распаляясь все больше, цитируя пророков Амоса и Исаию и трактуя их слова в революционном, бунтарском стиле, бил кулаком по столу и сотрясал зал своим громким, взвинченным голосом. Наконец, он закончил свою речь, дочитал вечернюю молитву вместе со всеми и, накинув свое худенькое пальтишко, вышел на улицу. На улице стоял холодный октябрьский вечер. К нему подошел его знакомый, сапожник Ноах. Он похлопал его по плечу и осторожно сказал:

– Я услышал краем уха, что на тебя завтра же донесет староста синагоги. Они хотят, чтобы с властью все было ша штиль[43]… Спрячься, Шоломке, спрячься, мой мальчик. Эти шакалы всегда будут лизать сапоги Эйсава[44]…

Шолом поблагодарил Ноаха и сказал:

– «Моисей испугался и сказал: верно, узнали об этом деле».[45]

– Считай, что уже узнали! Беги!

Шолом той же ночью убежал из Крут и вернулся в родную Балту. Сапожник оказался прав. Религиозные евреи донесли на Шолома, и его объявили в розыск.

Отдохнув два дня у отца, Шолом решил проведать своих друзей, которых он уже не видел несколько месяцев, с тех пор как он уехал из Балты. Каким же был его шок, когда он узнал, что из сорока его товарищей, собранных им для борьбы с погромами, почти никого не осталось в городе. Кто-то уплыл в Америку, кто-то сгинул в сибирской каторге, кто-то сидит в тюрьме, ожидая своего сурового приговора – «за нападения на мирных демонстрантов», – а кто-то уже погиб, защищаясь от погромщиков.

Шолом узнал все это от своего старого друга детства, Йоны. Ему он верил, как себе.

– Неприятная картина, Йона! Бойцов нет! И это перед самыми погромами! Что-то надо делать!

Рыжий Йона, с немного выпученными глазами, конопатым, изрядно покрытым веснушками лицом и огромными кривоватыми зубами, кивнул и сказал:

– Шолом, дело швах[46]! Но ты руководи, а я людей подтяну. Молодняк и стариков.

Шолом злобно закусил губу и произнес:

– Собирай всех, кого можешь! Нужны деньги, чтобы купить оружие! Собери ножи, топоры, цепи! Нужно успеть построить баррикады!

Йона не подвел. На него всегда можно положиться. Он собрал деньги, принес холодное оружие и привел людей. Шолом успел купить пять пистолетов и одну винтовку. Вечером того же дня при свете нескольких керосинок отец Шолома Иче инструктировал собравшихся у него дома добровольцев. Он передавал им свой военный опыт.

Пятидесятилетний еврей, с седеющей бородой и пейсами, в большой черной бархатной ермолке, рассказывал о том, как стрелять и пользоваться холодным оружием. Под конец Иче сказал:

– Завтра, в пятницу, 20 октября, около полудня будет погром. Сперва они пойдут процессией. Там много будет всякого вооруженного сброда. Одному еврею сообщил об этом знакомый полицейский. Так что мы должны быть готовы уже в восемь утра! Погромщики подойдут к нашей синагоге к двенадцати часам дня.

– А что наши лидеры общины себе думают? Раввин и богачи? Неужели они не в курсе? – спросил портной Нохем.

Шолом злобно скривил рот, нервно провел пальцами по своей непослушной копне волос и ответил:

– Они в курсе ситуации больше нашего! Они всегда знают о планирующихся погромах! Как будто это новость! Можно подумать, это совпадение, что всегда, когда у нас погромы, богачи Зиссер, Берг, Штейн, Курцер и Кальтман уезжают с семьями из города! Или будто мы не знаем, что о погромах им известно всегда заранее! За несколько дней! Раввин, как всегда, будет пытаться откупиться! Но ему далеко не всегда это удается! Старый ребе Лейвик не понимает, что щедрые подношения бандюгам только все больше провоцируют их на погромы! Нужно защищаться с оружием в руках! И не иметь милосердия к этим ворам, насильникам и убийцам! Не зря написано в святых книгах: «Убей его первым!»

Иче смотрел с нескрываемой гордостью и волнением на своего сына, который уже стал лидером и защитником евреев Балты.

Интермедия. Погром

Всю ночь Шолом не спал. Как можно спать в ночь перед погромом? Он смазывал свой револьвер, проверял своих бойцов. Все они остались в доме Иче, а с рассветом, перекусив, отправились на свои позиции. Последним присоединился к ним отец Шолома. Он закончил утреннюю молитву, надел поверх ермолки картуз и, взяв винтовку в руки, пошел вслед за молодежью.

– Тряхнем стариной… Повоюем еще, Рибойной шел ойлом[47]!

Всего бойцов было сорок пять человек. Погромщиков могло быть вчетверо больше. Времени никто не терял, и на пути шествия процессии отряд Шварцбурда соорудил плотные баррикады, с удобными прорезями для ведения стрельбы.

– Не высовывай голову из-за бревен, сынок! – учил Шолома отец. – Правда, среди погромщиков мало тех, кто умеет метко стрелять, но все бывает! В тот раз среди них был один солдат! Метко стрелял, зараза! Зацепил нескольких наших ребят. Но потом я его достал… Аккурат в сердце… – спокойно, с расстановкой говорил отец Шолома. Он, прищурившись, посмотрел вдаль, на дорогу и, никого там не увидев, достал из пачки папиросу и закурил.

– Я и ребятам говорю: цельтесь в туловище! Голова маленькая! Промажете! В грудь и в живот бейте! И минимум две пули засаживайте. И все! Сдохнет гадина!

К Иче подошел сапожник Шая и завистливо спросил:

– Какие куришь, Реб Иче?

– «Пушкy».

– Ух, ты! Петербургские! Фабрики Миллера! Не то, что наша дрянь!

– Да. Сын мне привез из Одессы! Балует меня! На, угощайся. Какая разница, откуда они…

И Иче поделился папиросами с Шаей и еще несколькими ребятами. Бойцы обороны довольно задымили.

Шолом снял с головы картуз и провел пальцами по своей гриве волос. Он окинул взглядом своих бесстрашных бойцов и заметил, что среди всего отряда единственным религиозным человеком был его папа. Остальные не пришли. Они истово молились дома и в синагоге, ожидая чудесного спасения от Бога…

– Пап, как же так? – спросил он отца. – Почему верующие люди не пришли к нам? На что они надеются? Разве Моисей не воевал? Разве Давид не воевал? Разве все наши цари и пророки не воевали с врагами?

Иче печально опустил лицо. Ему было очень стыдно. Он вздохнул и ответил сыну:

– Ты знаешь что, Шолом? Ты не суди людей строго… Смотри на них, как на твоего брата, Шмулика… Он ведь тоже, даже если бы и был сейчас в Балте, а не в Одессе, не смог бы, скорее всего, быть здесь с нами, на баррикадах… Не все рождены воинами. Это раз. А два – это то, что не все имеют такую светлую голову, как ты. И не всем дано такое львиное бесстрашие, как у тебя. И не все люди одинаково созданы Б-гом. Не суди их. Но мы обязаны их защищать, потому что они наши… Хоть и дураки, но наши. Свои… Понимаешь? Их некому больше защитить! Ну, а мы должны. Мы воины. А они, как женщины… Они не трусы, нет! Если будет надо, они с радостью умрут за веру! Но они отвыкли воевать…

Шолом кивнул и внимательно посмотрел на отца. На его свежее лицо, изредка прорезанное то тут, то там редкими морщинами, на его седеющие волосы и почти седую бороду, и ему стало больно от быстротечности времени, проклятого времени, как песок убегающего в пропасть небытия и уносящего с собой любимых людей, любимые места, любимые события… Но углубиться в эти печальные мысли он уже не смог. Двери синагоги раскрылись нараспашку, и оттуда вышел старый седобородый Ребе, в черном лапсердаке и шляпе, несший на руках большой свиток Торы. Вслед за ним с другими свитками Торы брели его помощники: кантор[48] и служки. А за ними брели остальные молящиеся. Они шли медленно и нараспев исполняли псалмы Давида, в которых псалмопевец умолял Бога даровать ему спасение.

Увидев такое дело, Иче подбежал к Ребе и сказал:

– Мир Вам, Ребе! Что Вы делаете?! Они же вас всех не пощадят. Будет погром! Он утвержден на самом верху! Умоляю Вас, вернитесь и верните людей назад! Пусть немедленно спрячутся! Мы знаем от нашего человека в полиции, что прольется кровь. Не ведите на смерть людей!

Ребе печально посмотрел на Иче и ответил ему:

– Я знаю, Иче… Они хотят нашей крови. Но у твоих героев нет сил, чтобы их остановить. Их будет слишком много. Поэтому, я хочу поступить, как Иаков, прийти и поклониться Исаву, и дать им дары… Может быть, Б-г нам поможет?

Иче лишь развел руками. А затем сказал:

– Ребе, богачи Вам оставили для этого деньги?

Ребе кивнул и ответил:

– 1000 рублей. Это большая сумма! Я хочу попробовать их подкупить. В конце концов, этим бандитам важнее всего водка и деньги… Я никогда еще не видел среди них идейных погромщиков… Пограбить – да… Насилие их прельщает… Но, Иче, кто знает? Вас же тоже сметут!

Иче сжал свою бороду в кулак и сказал:

– Лучше умереть с оружием в руках!

– В тебе живет дух маккавеев[49], Иче! Пусть Б-г хранит тебя! Я же мечтаю умереть со свитком Торы в руках! Но твой меч и моя Тора одинаково святы… Я бы очень хотел увидеть тебя сегодня вечером в синагоге, на вечерней молитве, но если этому не суждено будет произойти, то мы свидимся на небесах! Зай гезунд[50], Иче…

И Ребе запел псалом дальше. Шедшие за ним тридцать религиозных евреев подхватили его напев…

– Безумцы! Какие же они безумцы, пап! – крикнул Шолом и от злости бросил свою кепку на землю.

Иче кивнул обреченно.

А тем временем процессия во главе с Ребе ушла уже далеко вперед. Шолом крепко держал в руках винтовку и внимательно следил за удаляющейся фигурой Ребе.

Вдруг из-за поворота показались первые конные казаки, за которыми следом с хоругвями в руках шли пешие демонстранты. Как только передние казаки увидели Ребе и евреев, они взмахнули руками, и процессия черносотенцев[51] грянула «Боже, Царя храни!». Сотни голосов подхватили гимн Российской империи и дружно и раскатисто запели его:

«Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!»

Ребе остановился, обернулся с Торой на руках на своих людей и запел вместе с ними «Боже, Царя храни!». Прямо за раввином стоял с важным лицом пожилой моэль[52], реб Шимале, обрезавший не одно поколение местных мужчин. В руках он держал большой и к этому случаю очищенный от пыли портрет государя императора. В какую-то минуту и казаки, и погромщики, и раввин, и евреи из синагоги – все вместе в одном порыве пели гимн своему государю. Но затем случилось непоправимое. Один из казаков вытащил свою саблю из ножен и дико закричал:

– Бей жидов, спасай Россию! Смерть врагам Христовым!

Казак направил коня галопом прямо на Ребе. Старый раввин крепко держал Тору и попытался было о чем-то заговорить с казаком, но не успел, так как тот снес его голову с плеч.

Страшно было видеть, как отвалилась голoва старого раввина и упала на грязную землю. Из его шеи фонтаном брызнули потоки крови. Тело раввина, уже без головы, сделало еще несколько шагов вперед, не выпуская Тору, а затем медленно упало на землю. К нему подбежал кантор, Эли. Он склонился над раввином и захотел было взять Тору из его рук, но к нему уже подъехали казаки. Казалось, время остановилось и все застыли в шоке.

– Огонь! – скомандовал изо всей мочи Иче Шварцбурд и сделал свой первый точный выстрел в грудь убийцы раввина.

Пуля вышибла казака из седла, и он повис на лошади вниз головой.

Вслед за этим первым выстрелом последовали другие. Еврейские защитники открыли беспорядочный винтовочный огонь по запорожским казакам и погромщикам. Эли схватил Тору и голову Ребе и побежал что было сил к баррикадам.

– Бегите назад! – заорал еврейской процессии Шолом.

– Назад, к нам! Скорее!

Религиозные прихожане врассыпную побежали на голос Шолома. Но было поздно. Конные погромщики уже нагнали их и начали рубить шашками. Сквозь жуткие, нечеловеческие крики боли и обрывки молитв слышалось одно и то же – страшное хриплое рычание: «Бей жидов!»

Вся процессия была изрублена, несмотря на то, что огнем защитников были убиты и несколько конных казаков. Каким-то чудом Эли прибежал невредимым к баррикадам и передал Шолому в руки Тору, a голову раввина аккуратно положил на свой пиджак.

– Перезаряжайте быстрее! Они сейчас пойдут на нас! – кричал Иче изо всех сил.

И действительно, армия погромщиков опомнилась, a из-за угла улицы подошлаa толпa новых бандитов.

– Вперед, хлопцы! Бей жидов! Урааа! – скомандовал им важный усатый конник.

И погромщики побежали вперед на баррикады.

Шолом передернул затвор своей винтовки, нашел цель – мордатого, с брюхом, украинского бандюгана, несшегося вперед с топором, – и сделал выстрел в область сердца, как и учил его отец.

Бандит, отброшенный пулей, упал навзничь и больше не двигался.

– Бегите по домам! Бейте и жгите! Вперед, вперед! – орали казаки.

Огонь остановил погромщиков, и они, прячась за домами и деревьями, начали отстреливаться. Началась перестрелка.

Шолом ради отца старался сильно не высовываться из-за уродливых бревен баррикад. Ему это давалось нелегко. Он нашел довольно большой зазор между бревнами и прочим мусором и начал целиться в здоровенного запорожского казака. Тот стоял в сорока метрах, у тополя, и медленно заряжал свою винтовку. Шолом четко увидел своими зоркими глазами его потное бритое лицо, черные жесткие усы и дымящуюся папироску во рту. Казаку было под сорок лет.

– Опытная свинья… – пробормотал про себя Шолом под грохот выстрелов.

Oн начал медленно целиться в периодически вылезающего из-за дерева казака. То и дело виднелась его гимнастерка, человек вылезал на мгновенье и сразу прятался за толстым стволом дерева.

– Сейчас вылезешь, холера… – бормотал Шолом.

В этот миг исчезло все. Мир замер. Он ждал свою жертву, как лев, ожидающий антилопу. Казак же зарядил винтовку и выстрелил в направлении баррикад. И снова спрятался за дерево.

А Шолом, в напряжении уставившись на мушку своей винтовки, бормотал про себя библейскую цитату:

– «А Ииуй натянул лук рукою своею, и поразил Иорама между плечами его, и прошла стрела чрез сердце его, и пал он…»[53]

Усатый казак снова высунулся из-за дерева и начал целиться в кого-то. В этот момент Шолом выстрелил. Казак рухнул на землю, как подкошенный. Шолом обрадовано закивал головой и крикнул:

– Готов! Продолжаем разговор.

И снова он начал выискивать себе цель. Перестрелка длилась час. Отряд Шолома потерял семерых человек убитыми и пятерых ранеными. Это было очень много для такого маленького отряда. Но и наступавшие получили тяжелый удар.

К Шолому подошел его отец Иче и сказал:

– Скоро они могут подвести подкрепление. Если это будет конница, то нас сметут в пух и прах.

– Что делать, папа?!

– Что делать, сыночка? Надо думать. Еврей всегда должен думать… Слушай папу… Беги к Берке Кофману!

– К этому поганому бандиту?

– Шоломке, если нужен вор, его достают из петли!

– Хорошо, папа.

– Иди к нему. И скажи так: Иче Шварцбурд в ноги кланяется, просит пулемет «максим».

– Папа, ты гений! Но в ноги зачем?! Этой скотине, главному бандиту окрестностей и держателю воров и притонов?

Иче докурил папиросу и выкинул её.

– Шолом, не будь правым, будь умным. Есть время гордости, а есть время встать на колени… Иди, и возвращайся с пулеметом. Возьми кого-нибудь из ребят. А мы тут будем вас ждать.

Шолом закивал, и, взяв с собой своего приятеля детства Велвела, побежал что было мочи к Берке Кофману. Берке жил в пятнадцати минутах ходьбы от места боя, в богатом двухэтажном доме. К счастью, главный бандит города никуда не уехал. Шолом, поборов гордость, в точности повторил слова отца, сказав, что Иче Шварцбурд, в ноги кланяется, и просит пулемет «максим».

Толстый, омерзительного вида Берке, похожий внешне на кабана, подошел к Шолому вплотную и спросил его:

– Меня не тронут. Я не при делах. Погром касается обычных людей. А я что? Я был до него, и буду после. Дай мне резон, мальчик, давать тебе пулемет! Один резон. И я его тебе дам. Жду.

Шолом так хотел разбить морду этого подонка, но он не мог этого сделать. Берке охраняли его бандиты. И Шолом, наступив на горло своей природной гордости, бесстрашию, сказал:

– Я не религиозен, но я верю в Б-га. А вдруг Он есть! А вдруг потом с нас спросят. Зададут там один вопрос: «А за всю твою жизнь что ты сделал, чем можешь гордиться?» Один поступок! Всего один. Дай его, и будешь прощен за все! И если Вы, Берке, дадите нам пулемет, для защиты нашего народа, моего и Вашего, для защиты наших людей от убийц и насильников, то Б-г, если Он есть, Он простит Вам все. Он отблагодарит Вас. Да, это игра. Может, Его и нет для Вас. Но Вы же игрок. А ставка, где есть пятидесятипроцентная вероятность сорвать куш, того стоит! Тем более при таком мизерном вкладе!

Берке пристально смотрел на Шолома своими маленькими хитрыми глазами.

– Говоришь как Ребе, Шоломке. И как маклер. Маклер Господа Бога, в которого я не особо верю… Но знаешь что… Ты убедил меня.

Берке повернулся к своему долговязому бандиту и крикнул:

– Эй ты, быстро в подвал. Принеси «максим». И дай ленты с патронами под завязку. Шнырь, помоги отнесли.

Затем Берке повернулся к Шолому и сказал:

– Я много делал в своей жизни разных дел. Оставь Бога. У меня с Ним дел нет. Но ты прав в одном. Сегодня убьют вас. А завтра меня. За сегодня мне стыдно не будет. Папе привет. Он там, наверное, воюет, солдат всегда солдат. И еще. Я дам тебе тридцать человек, моих ребят. Они вооружены и любят пострелять… Возьми их и командуй так, как будто это твои солдаты. А я еще потом вам харчи притащу. Бейте гадов! Посмотрим, получится ли у них погром в Балте… Что-то я в этом сомневаюсь!

Вскоре Шолом уже вернулся с Беркиным отрядом головорезов. К своей боли, он узнал, что за короткое время его отсутствия погибли еще три парня. Их истекающие кровью тела лежали на земле у баррикад. Шолом вгляделся в лежащего рядом портного и увидел улыбку счастья на его бледном, бородатом лице.

– Он счастлив, что погиб как солдат, а не как жертва погрома! – прошептал про себя Шолом.

Иче подошел, пригибаясь к сыну, и сказал:

– Молодец. Видишь, папа знает, что говорит. Тебе было нелегко меня послушать, Шоломке. Я это знаю. Я это чувствую. Но мудрость в том, чтобы иногда закрыть свой язык. И Г-дь, в Своей бесконечной мудрости, дал нам для этого два замка: зубы и губы.

И Иче засмеялся.

– Как вы тут, пап?

– Мы воюем. А это уже важно. Овец, идущих на бойню, нет. А если мы и погибаем, то уходим вместе с падалью, которая напротив.

Иче подмигнул сыну, и пошел показывать вору Семке, куда поставить пулемет.

Шолом вовремя вернулся с «максимом». Погромщики подвели подкрепление, а также несколько десятков конных казаков, и решили смести эти проклятые стреляющие жидовские баррикады, к которым они совершенно не были готовы.

Иче спокойно давал указания бандитам, где встать и куда стрелять. Пулемет установили так, что его совершенно не было видно.

– Его длинный нос такой же, как и мой. А нос не надо высовывать. Преподнесем свиньям подарок… – говорил Иче своим бойцам.

Шолом взял винтовку одного из погибших бойцов и, зарядив её, расположился поудобнее в ожидании волны наступающих.

На другой стороне толстый усач скомандовал:

– Хлопцы! Смерть врагам! Смерть Иудам проклятым! Смерть врагам веры Христовой! Бей жидов!

Толпа воодушевленно захрипела, заорала, подхватила призыв и понеслась вперед. В основном пешие, бедно одетые, с опухшими от водки мордами, кто с топором, кто с молотком, кто с ножом, они шли на баррикады. Хорошо вооружены были лишь казаки, одетые в черные кафтаны с галунами.

Иче приказал не стрелять и подпустить толпу как можно ближе. Это было сложно, но баррикады замолчали. Это воодушевило полупьяных погромщиков, и они, решив, что «жиды побегли ховаться», ускорили шаг.

За «максимом» сидел конопатый Витёк, которого папа с мамой назвали Авигдором, но у бандитов пошла мода на более короткие имена. Витёк был грабителем, и даже среди защитников города были его жертвы. Он отнимал кошельки и ценности.

– Стреляй хорошо, газлан[54]! А то мы тебя тут кончим, звереныш! Год назад обобрал меня до нитки! Ну, да ладно. Сегодня ты с нами, – комментировал, стоявший рядом столяр Менахем Мендл.

Иче наклонился к Витьку и спросил:

– Авигдор, пулемет американский или английский?

Витёк недовольно сморщил лицо и ответил:

– Какой там! Наш! Тульского завода! С мая уже их там делают. 1000 рублей все удовольствие, если официально. А так, хорошим людям совершенно бесплатно отдают, с улыбкой и пожеланием: цу зан гезынд, штарк ин мацлиях[55]!

Когда защитников Балты разделяли от погромщиков уже каких-то тридцать шагов, Иче резко скомандовал:

– Огонь! Из всех стволов! Огонь!!!

Витёк аккуратно потянул за ручку, и пулемет забил, выбрасывая в левую сторону 7,62-миллиметровые винтовочные патроны Мосина.

Погромщики начала падать как подкошенные. А Ви-тёк грамотно и плавно водил стволом пулемета вправо и влево, выкашивая их ряды. Первыми он снял приблизившихся конных казаков вместе с лошадьми. Десятки человек остались лежать там, где их настигли пулеметные пули. Остальные разбежались врассыпную.

Ликование и радостные крики потрясли воздух. Впервые за всею историю Балты местные жители смогли достойно отбить погром. Раньше всё кончалось иначе…

Однако Иче не спешил радоваться.

– Не думайте, что они ушли навсегда. Они скоро вернутся.

Но его пророческий голос никто не услышал среди опьяненных победой молодых бойцов.

– Как же ты их косил, Витёк! Браво!

А Витёк хохмил и говорил:

– Вырос я евреем, не имел возможности косить траву… Приходится косить погромщиков из «максима»!

Все счастливо смеялись и обнимались.

– Иче! Тебя зовет жена. Говорит, ей плохо. Сходи к ней. А мы тут постоим. Уходить пока некуда… – сказал сосед Гирш.

Иче недовольно скривил рот и ответил:

– Ладно. Отойду ненадолго. Шолом, ты за главного. Скоро буду.

Пока Иче быстро навестил свою перепуганную жену, на баррикадах случилась беда. Погромщики, во главе которых ехали конные казаки, ударили в спину оборонявшимся и смели их. Погиб на месте пулеметчик Ви-тёк. Замолчал краса и гордость защитников – пулемет «максим». Началась жуткая бойня. Сквозь мат и крики, стрельбу и остервенелое сопротивление сторон, казалось, что время остановилось. Шолом стащил с седла здоровенного казака и вцепился в него на земле.

– Ах ты жидовское отродье! – хрипел тот.

– Убью! Мерзость! – орал в ответ Шолом на идишe, пока они оба катались по пыльной земле, душа друг друга.

Но казак оказался сильнее и мощнее маленького Шолома. Он навалился на тщедушного часовщика и начал медленно сжимать его горло. Поганые лапы погромщика. Его мундир, блестящие пуговицы, погоны. Потная морда. Усы. Чуб. Шолом осознал, что он погибает, хоть и за правое дело. Вдруг казак дернулся и отпустил руки. А мигом позже он повалился мертвый на землю. За ним стоял с окровавленным ножом в руке отец Шоломa.

– Папа… – прошептал Шолом.

Отец подбежал к сыну и помог ему встать на ноги. Они обнялись. Рядом с ними остановился знакомый украинец, Иван, с радостью громивший своих соседей:

– Проклятi жиди! Koзачого отамана вбили! Ну, Шолом, не зносити тобі голови!

Однако Иван решил не задерживаться и быстро убежал, дабы не последовать вслед за атаманом.

Вокруг шел яростный бой, причем на этот раз погромщики нападали и спереди, и сзади. Иче снова послал людей к главному бандиту. На этот раз глава воров явился собственной персоной со всеми своими людьми. Уголовники и воры навалились на погромщиков, паля из пистолетов и не жалея никого. Первым делом перестреляли всех лошадей, добив с особой жестокостью всех казаков. Затем принялись за пьяниц и голытьбу. Волна громил отступила и разбежалась, отойдя в дальние улочки и начав громить мирных жителей.

– Иче! Тебе мой шолом алейхем! У нас как в одесском теантере! Представление из двух актов с антрактом! Ты начал и ушел, а мне играть второй акт. Я прав или нет? – спросил обер-бандит.

В окровавленной рубахе Иче подошел к ворам и тепло пожал руку каждому из них, особо отблагодарив главаря.

Толстый хозяин банды обратился к отцу Шолома:

– Послушай меня, Иче! Я имею шо сказать за это дело. Вы, конечно, все тут бравые аиды[56], но не тешьте себя иллюзиями. Вы и мы не победили. И не можем победить. Тем более шо от моего тульского пулемета остался только аш ин порох[57]. Скоро они вернутся и разнесут Балту к чертовой матери. Мой план такой. Ставим у входа в город ребят с винтовками. И уводим всех, кто может идти. Уводим семьи и киндерлах[58]. Они тоже не фраера. Погромят, пожгут и уйдут. Много трупов и им не надо. Тут и так цурес[59]…

Иче согласился. И, пока погромщики готовили новый приступ, ополченцы и воры эвакуировали всех, кого смогли, в ближайшие села. Погромщики вернулись в город и начали грабить и жечь. Балта горела, утопая в черных клубах дыма…

Шолом смотрел на свой горевший город издалека. Рядом с ним стоял его отец. А позади них стояли многие другие мужчины и женщины и с печалью смотрели на это ужасающее пожарище, из которого то и дело доносились крики боли и стоны.

– Папа! Что же это? Так мы встречаем святую субботу?! Ты видел, как сильно наши евреи верили в Б-га?! Они так ждали Его помощи! Они до конца, как наш покойный Ребе, верили в чудесное спасение! Их вера в божественное спасение не имела границ! Они готовились к встрече субботы! Женщины накрывали столы белыми скатертями! Девочки ставили на стол серебряные подсвечники и праздничную посуду! Мужчины сидели над недельной главой Торы! Б-г поможет! Б-г не оставит! Но где же Он, папа?!

– Б-г послал нас, Шолом! Б-г сказал нам, что нельзя полагаться на чудо[60]. И мы не полагались на чудо свыше! Мы сами это чудо совершили! Понимаешь?

– А как же открытые чудеса, папа?! Раньше Он рассекал море перед нашими предками! Воевал за них! И посылал им чудеса день и ночь!

– Сын мой, хорошие вопросы ты задаешь! Написано же у нас в Талмуде: «Не скромный учится!»[61] Ответ на твой вопрос также дали нам наши великие пророки и сказали: «С того дня, как разрушили римляне иерусалимский Храм, закончилась эра открытых чудес в Израиле»[62].

Шолом тяжело вздохнул и сказал:

– Я верю в Бога, папа! Верю! Но я обижен на Него! Он недостаточно помогает нам!

Иче тяжело вздохнул.

– Ты обижен на Б-га, а Б-г обижен на нас… Наши беды, сыночка, не сегодня начались. Наши предки тоже вели себя нехорошо…

– Так то ж предки, пап! Не мы!

– Шолом, если предки омерзительно себя вели, то и с их детьми не шибко потом хочется общаться! Ладно, пойдем…

Балта долго еще пылала. Погромщики вышли из города, окончательно разграбив еврейские дома и лавки, только с наступлением темноты…

Погромщики ушли так же внезапно, как и пришли… Все понимали, что при всей видимости спонтанности этого ужасного погрома, как и прочих погромов по всей империи, за всеми ними стояла хорошо скрываемая рука того, кто их тщательно спланировал и организовал. Механизм работал четко, и директивы о воплощении этих кровавых замыслов медленно спускались вниз, приходя в дорогих конвертах с особой, секретной почтой, в маленькие и средние городки черты оседлости, где жил этот упрямый народ, так и не желавший отказаться от своей ветхозаветной веры, принять христианство и раствориться в других народах…

Дом Иче Шварцбурда разбили, но не подожгли. Уже вскоре все было почти как прежде. Разбитые стекла шкафов и зеркала не в счет… Правда, и их уже успели заказать в Одессе. После погрома прошло несколько дней.

Все домочадцы мирно спали, когда вдруг в три часа ночи кто-то резко постучал в дверь дома Иче. Стук был напористый и упрямый.

– Отворяй ворота, хозяин! – крикнули по-русски снизу.

Хозяин медленно спускался со свечой в руке, скрипя деревянными ступеньками.

– Кто там? – спросил Иче.

– Полицейский сыск!

Иче открыл дверь, гремя засовом. Перед ним стояли незнакомый полицейский офицер и Иван Терентьич Романов, местный глава полиции. Позади них маячили вооруженные полицейские из местного околотка.

– Я не понимаю, почему Вы разбудили меня и на каком основании пришли ко мне? Я человек законопослушный. Меня все знают. Что все это означает? – спросил Иче.

Иван Терентьич, полноватый усатый добряк, виновато пожал плечами и сказал:

– Иче! Ты не серчай! К тебе у господина следователя из Киева претензий нет… Пока, по крайней мере. А пришли мы арестовать твоего сына… Может, оно и обойдется…

Следователь резко прервал Романова и сказал:

– Мы ищем Шварцбyрда Шоломa. Он сейчас дома?

Иче зло кивнул.

– Тогда в сторону! У нас приказ его арестовать и препроводить до тюрьмы предварительного заключения.

Иче закрыл своим сильным и грузным телом проход в дверь. Огромная полуседая борода спадала на его белую ночную рубашку. Он выглядел, как разгневанный библейский пророк.

– Ваше благородие! Попрошу Вас уважительно общаться с ветераном русско-турецкой войны, имеющим заслуги перед Отечеством и отмеченным орденами и медалями за храбрость в боях.

Следователь опешил и застыл на месте. А Иче продолжил:

– Спеха нет. Шолом спит. Успеете его забрать. А мне как отцу можно и сказать, хотя б за былые заслуги, в чем его обвиняют и за что сажают в тюрьму?!

Иван Терентьич присел на деревянную перекладину перил и закурил папиросу.

А киевский следователь сказал:

– Имеете право, господин Шварцбaрд, знать! Конечно!

Иче поднес свечу к бритому лицу полицейского чина и процедил:

– Моя фамилия Шварцбурд. A не Шварцбард. Мы не немцы.

– И тем не менее! Ваш сын обвиняется в убийстве казачьего атамана Тараса Коваленко. А также в организации печати в Волочинске революционной литературы. Он призывает к стачкам и борьбе с властями. Нам даже известна его подпольная кличка – Набат! Также он обвиняется в нелегальном хранении и распространении оружия! И многие свидетельствуют против него!

Иче одолжил папироску у Романова и, закурив, ответил:

– На десять лет сибирской каторги накопали ложных обвинений… А погром как же? А погром? Атаман ваш убийца и вор был! Предводитель погрома! Это Вы будете расследовать?!

Следователь потупил лицо и ответил:

– Причины и детали той страшной трагедии, которую Вы называете погромом, расследует другой следователь, в которой жертвы кстати были, с обеих сторон. И евреи, между прочим, тоже убивали казаков. И следствию еще предстоит выяснить кто на самом деле зачинщик, и кто на кого напал.

Иче лишь рассмеялся в ответ.

Через полчаса Шолома уже вывели на улицу и, завязав ему руки, посадили в карету арестантов.

Так Шолом был брошен за решетку. Он был обвинен в преступном нападении на казачьего атамана при исполнении, который якобы пытался прекратить беспорядки. Шолом впервые узнал, что такое холодная, грязная камера, кишащая крысами, тараканами и клопами. Днем в камере было ужасно душно и жарко, а ночью невозможно было спать от страшного холода. Дьявольское изобретение! Шолом изнывал от скуки, и так проходили долгие дни, недели и месяцы.

В один из холодных осенних дней он лежал на сделанной из нескольких сколоченных вместе досок кровати и засыпал под тонким, штопанным пледом, переданным отцом за взятку. В эту холодную, промозглую ночь Шолому приснился дивный сон. Во сне он увидел своего любимого пророка Исаию.

Пророк Исаия шел знойным днем по мощеной улице Иерусалима, и лицо его светилось добротой и святостью. В этот день Исаии исполнилось ровно сто двадцать лет, как в свое время Моисею. Однако ни старым, ни немощным он не был, и на вид ему невозможно было дать больше шестидесяти лет.

Полуденная жара была невыносимой. Небо – безоблачным и голубым. Пророк шел безмятежно, улыбаясь прохожим. Он вышел к рыночной площади, прошел к центру и встал на большом камне. Обведя глазами снующую и торгующуюся толпу, он зычно произнес:

– Так сказал Г-дь мне! Скажи сыновьям Моим, доколе будете вести вы себя не как сыны Г-да, а как сыны истуканов?! Почему вы не помогаете вдове, сироте, бедняку и пришельцу?! Делаете вид, что не слышите стоны голодного и униженного! Только самообогащение у вас на уме! Несправедливо, что у богача слишком много, а у бедняка и самого необходимого нет! Почему не делитесь с бедными? На каком основании вы не создаете справедливое общество?!

Люди встали вокруг него плотным кольцом и с жаждой начали внимать его словам. Исаия же продолжал:

– Не хотел Г-дь давать вам царя, но вы хотели быть как все остальные народы, и согласился Г-дь. И было большинство царей наших злодеями! Не хотели вы жить в обществе справедливом, в котором лишь Г-дь царь, а не смертный человек!

Вдруг пророка окружили солдаты.

– Пророк Исаия! Ты арестован! Тебя велено доставить в царский дворец незамедлительно! Царь Менассия лично приказал взять тебя под стражу!

– Мой внук?! Мой внук Менассия приказал меня арестовать?

Пророк печально улыбнулся и последовал за вооруженными конвоем. Его вели бодрые и абсолютно безразличные к его судьбе солдаты. Они шли, позвякивая своими мечами и щитами, изнывая от жары в тяжелых доспехах. Пораженные иерусалимцы не могли поверить своим глазам! Царская стража арестовала самого пророка Исаию! Но святой провидец успокаивал людей своей доброй улыбкой, спокойной уверенностью искрящихся глаз и периодическими кивками толпе.

– Не давать знаков черни! – хрипло прорычал командир отряда.

– Это не чернь! Это народ мой! – резко ответил пророк, и тут же получил удар древком копья в спину.

Исаия упал на дорогу. На бежевые, теплые камни, которыми был выложен весь святой город.

– Встать! – гаркнул офицер.

Исаия поднялся на ноги и поплелся, окруженный солдатами дальше. Через полчаса они подошли к дворцу царя. Многочисленные ряды охраны остались позади, и пророка ввели в большой зал, освещенный зажженными светильниками.

На поражающем великолепием троне, выполненнoм из слоновой кости и принадлежавшем еще самому царю Соломону, восседал внук пророка Исаии, тридцатилетний царь Менассия. К трону вели многочисленные ступени, а внизу, справа и слева от него, стояли, раскрыв пасти, страшные львы. Под правым подлокотником трона была скрыта тайная кнопка, одно нажатие которой приводило львов в действие, и люди падали в обморок, видя, как статуи оживают, а затем говорили правду и во всем сознавались. Гениальная египетская работа. Подарок фараона Соломону в день свадьбы с его дочерью, египетской принцессой… Справа и слева от трона сидели судьи, первосвященник иерусалимского храма Иосиф бен Кисма и многочисленные знатоки священного писания.

– Внук мой! Что это значит? На каком основании твои люди арестовали меня?! – возмущенно спросил пророк, поднимая свои не по годам зоркие глаза наверх, к сидящему на троне внуку.

Царь Менассия стиснул зубы, недовольно и зло поджал губы и, медленно проведя рукой по своей черной, вьющейся бороде, слегка подстриженной только по краям, произнес:

– Обращение к царю, помазаннику Божьему, потомку царя Давида, по праву сидящему на престоле своем, должно начинаться всегда со слов: «Да здравствует царь!» Так того требует древний и святой обычай! Исключения из этого обычая мне неведомы. Сознательное же пренебрежение им подрывает уважение к самой царской власти в Иудее!

Исаия горько усмехнулся и сел на пол, положив свой посох рядом с ногами. К пророку подбежал первосвященник и злобно-заискивающим тоном пискнул:

– Встать, когда разговариваешь с царем Иудеи! Как ты смеешь сидеть на полу перед нашим владыкой, не получив на то разрешение?! Какое преступное неуважение к трону!

Исаия даже не глянул в его сторону. А царь Менассия вдруг вспомнил, как когда-то, давным-давно, в детстве, дед гулял с ним по лесу и учил его священному писанию, а когда они уставали, то он, так же как сейчас, садился на траву и клал рядом со своими вечно истоптанными сандалиями старый посох. И в эту секунду его сердце переполнилось жалостью к деду, и он так сильно захотел его отпустить и дать охрану из солдат, и отослать его далеко-далеко отсюда, из этого жестокого, буквоедского города, где столько многие влиятельные люди желали его казнить.

– Иерусалим, казнящий своих пророков, скоро и ты будешь казнен вавилонским мечом за все преступления твои! – выкрикнул пророк.

Менассия взял себя в руки и удалил жалость к деду из своего сердца.

– Мои стражники и люди первосвященника докладывают, что ты, дед, критиковал власть и хулил священный закон Моисеев, тем самым подняв руку на самое святое, что у нас есть! А справедливость не знает милосердия и родства!

Царь кашлянул и спросил Исаию:

– Скажи мне, признаёшь ли ты закон Моисеев, который мы называем Торой?

Исаия кивнул.

– А признаёшь ли ты Моисея величайшим пророком, который когда-либо жил на земле?

Исаия опять кивнул.

– Но вот сказал Г-дь Б-г наш, устами Моисея, учителя нашего: «Ибо не может человек увидеть Меня и остаться в живых». Это записано в книге Исхода. В главе 33, в 20-м стихе. А ты противоречишь ему! Ты сказал: «Я видел Г-да, сидящего на троне, высоко». Это записано в книге твоих пророчеств, в 6-й главе. Как же ты это объяснишь? Ведь здесь противоречие и оскорбление веры! А оскорбление веры карается смертью!!!

Менассия безумно огляделся по сторонам и продолжил:

– И власть царскую ты в толпе хулил! И к переменам взывал! Как смел ты это делать?!

– Не хочу тебе отвечать! Ты глуп, внук мой. Тебе суждено меня убить в любом случае. Так убей уже меня по неведению! Хотя бы это будет убийство по ошибке, а не преднамеренное!

Менассия вскочил с трона и сбежал вниз. Он выхватил копье у стоявшего рядом солдата и воткнул его в рот своему деду.

– Умри же, проклятый злодей, возомнивший себя более святым, чем Моисей! Умри за твой поганый и лживый язык, столько раз напрасно очернявший народ наш!

Пророк упал на пол, и его кровь залила подножие царского трона[63]…

Шолом закричал и проснулся. Его сердце бешено колотилось, а в голове застряла одна мысль:

– Все пророки умирали в борьбе за справедливость и благополучие бедняков!

Он открыл глаза и увидел большого паука висевшего высоко над ним. Он тяжело вздохнул и, повернувшись на другой бок, снова заснул.

Сцена 5

С большими сложностями, переодетые в гражданскую одежду, Виктор Слуцкий, Павел Блинов и Роман Козярский наконец-то прибыли в Екатеринодар. Город выглядел, как и положено прифронтовому городу. Везде, куда ни падал их взгляд, виднелись только люди в военной форме. Солдатами и офицерами были заполнены все улицы, рестораны и гостиницы. Троица через комендатуру города с большим трудом получила комнату, где они и заночевали на неудобных и скрипящих койках.

На следующее утро Блинов пошел узнавать о том, как и где можно начать службу, а Виктор остался с Ромой. Они вышли в город. Перекусили и вернулись к двум часам назад.

Блинов пришел усталый и помятый.

– Все будет путем! – выпалил Блинов. – Встречался с офицерами. Был в комендатуре. Нашего чёрта видел. Записаны мы все к генералу-майору Врангелю[64]. В его формирующиеся войска…Такие дела…

Тут Блинов замялся и, прикусив губу, сказал Роме:

– Ром, будь добр, на пару минут, оставь меня с Витей. Надо кое-что обговорить с глазу на глаз.

Рома встал с табуретки, на которой сидел всем своим полным, мощным телом, и, пожав плечами, добродушно вышел в коридор. Блинов снял фуражку, обнаружив, свежепостриженную русую голову. Из кармана кителя он вытащил носовой платок и вытер вспотевший лоб и красную влажную шею. Расстегнул душивший его ворот, обнаружив уже успевший испачкаться воротничок.

– Тут это, вот что, Витя. Да ты сядь… Дело такое. Проблема одна есть. Но мы её уладим. Но она есть, и нужно твое согласие.

Виктор сел напротив Паши и внимательно посмотрел на него. Он покрутил свой черный, закрученный кверху ус и прошелся пальцами по отрастающей эспаньолке.

– Слушаю тебя, Паша, – промолвил он.

Блинов посмотрел на него своими добрыми голубыми водянистыми глазами и сказал:

– Водки бы… А то такое дело всухую… Ну, да хрен с ним. Проблема, Витя, в том, что ты еврей…

И Блинов встал и нервно заходил по комнате.

Слуцкий усмехнулся и нервно провел рукой по вороту своей рубашки. Блинов же прошелся, как тигр, взад и вперед и продолжил:

– Беда в том, что многие лидеры большевиков евреи. Да и не лидеры тоже. Среди революционеров их полно. Сам знаешь! Ну и озлоблен народ в наших рядах против евреев неимоверно! Это плохо! Это ужасно! Но это так, Витя! Пойми, дорогой ты мой человек!

Слуцкий встал и прошелся по комнате… Блинов нервно вытащил из пачки папиросу и закурил.

– Паш, я не понимаю. Среди большевиков же куда больше русских, чем евреев. Причем тут евреи?

Блинов безнадежно махнул рукой и выпустил дым.

– Да знаю я! И Господь наш явился в этот мир евреем, и Богородица еврейкой была, и апостолы! Но, что я могу сделать с этим всем? Все культурные люди понимают это… Но сколько их культурных? Разобьем врага, все успокоится, Витя! Забудется! Будет хорошо!

Слуцкий замер и тихо спросил:

– Твое предложение?

Блинов затянулся и, прищурив глаза, выпалил:

– Давай тебя мусульманином запишем?

Виктор провел рукой по своим черным, красивым волосам и на минуту замолчал.

«Меня мусульманином? Не предательство ли это своего народа и веры?» – подумал он. Но тут же вспомнил рассказы деда о евреяx-марранах[65], живших в Испании после изгнания и притворявшихся католиками, и определился: «Для дела – можно. Для важного дела».

Слуцкий резко повернулся к Блинову и сказал:

– Паш, от меня не убудет. Записывайте мусульманином, коль так надо. Для дела можно.

Блинов аж расцвел, услышав его ответ. Открыл удивленно рот, а потом бросился и обнял Виктора изо всех сил.

– Молодец, Витюша! Умный парень! – выпалил Блинов.

– Безбожных большевиков надо бить! Это однозначно! Они попрали веру, честь, право на частную собственность! Грабители и убийцы! Их надо остановить, и я с тем, кто против них, даже если эти силы пока не отдают себе отчет в том, что делают, и ненавидят евреев! Это безумие! Но верю, что это пройдет! Не так ли, Паша?

– Так, так, родной мой! Так, Витюша! Пойдем же, пойдем! Зарегистрируем вас с Ромой. А по дороге надо будет придумать тебе легенду… Почему ты не знаешь арабского, почему не знаешь обычаев магометанских… Ну да, давай так… Мать твоя была, скажем, по внешности твоей, ассимилированная гречанка… А отец из татар. По вере он тебя воспитывал мусульманином. Но говорили дома только по-русски, и, мол, он был против религии, поэтому не соблюдали намaзы их всякие… И в мечеть не ходил. Был отец учителем или типа того, из просвещенных и светских мусульман. Скажем, из Казани? Как тебе?

Виктор кивнул.

– Пойдет! Зови Ромкy, и пошли.

Виктор вышел в сопровождении друзей на улицу. Те о чем-то оживленно беседовали, а сам он хотел только одного: увидеть уже, наконец-то, свою любимую.

Они прошли минут пятнадцать по кишащей пешеходами улице, пока не подошли к особняку кремового цвета. У входа в здание курили какие-то офицеры. Пахло папиросным дымом и лошадиным навозом. Блинов вошел первым, за ним Рома и, наконец, Виктор. Они поднялись на третий этаж, где ходили из одного кабинета в другой, подписывая то одни бумаги, то другие.

– Капитан Блинов! – услышал Павел сильный голос за своей спиной. Он обернулся и увидел высокую, худощавую фигуру генерала Врангеля за своей спиной.

Генерал, с черными, коротко постриженными усами и глубокими холодными глазами умного человека, внимательно посмотрел на Пашу и еле заметно улыбнулся краешками рта.

– Ваше высокоблагородие! – только и успел пробормотать Блинов.

Врангель пожал ему руку и сказал:

– А ты все такой же! Молодец! И не смей мне меняться! А это кто?

Блинов улыбался широкой улыбкой простака. Он повернулся и начал представлять своих друзей:

– Так вот же, друзья мои, Петр Николаевич! Вот капитан инфантерии лейб-гвардии Семёновского полка Роман Козярский и капитан от инфантерии лейб-гвардии Семёновского полка Виктор Рамильевич Магомедов.

Слуцкий еле заметно дернулся, как будто его ударили. Врангель подошел к Роману и пожал ему руку.

– Из поляков будете. Вижу. Отец поляк, мать русская? Так? Породистый.

Рома добродушно улыбнулся. Врангель подошел к Слуцкому и внимательно посмотрел на него. Молча изучил глазами лицо и сказал:

– Петр Николаевич Врангель. Барон. Генерал-майор. Спасибо за службу в этот непростой час. Над легендой поработайте. Какой из Вас к черту татарин? У Вас же типичный библейский архетип. Запишитесь лучше греком. А в баню будете отдельно ходить. Что ж поделаешь, коль времена такие! Как Вас зовут на самом деле?

– Слуцкий, Виктор Семенович. Капитан от инфантерии лейб-гвардии Семёновского полка. Участник японской и германской войн.

Врангель почесал усы и ответил:

– Я все понимаю. Сейчас такие обстоятельства, что лучше больше молчать, чем говорить. Зайдите ко мне, Виктор Семенович. Я помогу Вам с документами. Придумаем что-нибудь вместе.

Барон пригладил свои коротко остриженные, с залысинами волосы и сказал:

– Будем из Вас делать грека. Так правдоподобнее. Будете Виктором Семеновичем Адамиди. Легко запомните, как Адам. А имя отчество те же будут. Запомнили?

Слуцкий кивнул.

– Хорошо. Значит так. Документы Ваши все сгорели. А я Вам напишу рекомендацию для выдачи новых. Блинову верю, как себе. Он был моей правой рукой на фронте. И если Вы его друг, то вопросов у меня нет.

Врангель вытащил лист бумаги из своего планшета, и стоя в коридоре, написал аккуратным почерком рекомендацию для выдачи новых документов, белья, пайка и денежного довольствия.

Затем расписался и отдал бумагу Слуцкому.

– Удачи Вам, Виктор Семенович! Будете служить со мной!

Слуцкий отдал честь, поклонился и развернулся для выхода. Но Врангель снова заговорил:

– А знаете что? Мне на фронте один еврей жизнь спас… Из белорусских он был. Накрыл меня собой. Его убило, а я вот, живой… Моисей Гершкович Вольпо. Рядовой. Это я потом узнал уже… Так что в долгу я у Вашего народа. Идите!

Виктор улыбнулся и вышел.

Вскоре он получил новые документы на имя Виктора Семеновича Адамиди, грека по национальности.

– Что теперь с христианством только делать? Я же не знаю ни молитв, ни обрядов, ни обычаев православных… Скажу, что отец был атеистом и меня так же воспитал… – сказал Виктор друзьям.

Павел и Роман одобряюще кивнули. Все они получили уже оружие и кое-какие деньги на расходы.

Павел улыбнулся и сказал:

– Кстати, Врангель принял на себя командование 1-й конной дивизией. Завтра мы выезжаем отсюда по Владикавказской железной дороге для того, чтобы присоединиться к дивизии. Она сейчас расположена в Майкопском отделе. Так что вечер у нас свободный. Какие будут предложения?

Роман предложил пойти в кабак и хорошенько выпить. Павел его поддержал, а Виктору было не до этого. И он пошел искать встречи со своей возлюбленной, благо её временный местный адрес и телефон у него уже были. Он вышел на суетную улицу. Издалека приближались звуки «Прощания славянки»… Шел маршем какой-то полк.

Медленно ехали автомобили, цокали копытами лошади извозчиков, спешили куда-то сотни офицеров, служащих и простых обывателей. Он свернул в боковую улочку и подошел к её дому. Она уже ждала. В элегантном темно-синем платье, элегантной французской шляпе и на каблуках. Казалось, что для нее нет этой войны, этого страшного урагана времени и этой терзающей душу неопределенности…

– Витя! Витенька! Вот и ты, голубчик! А я уже стою и скучаю…

Виктор подошел к ней и нежно поцеловал её руку.

– Витя! Как же я рада тебя видеть! Господи! Это важно, чтобы мы поговорили. Ты мне очень нужен. Знай это. Очень, очень, очень… Я не могу без тебя… Молчи, молчи… Не говори ничего. Его нет. Он уехал куда-то, впрочем, он всегда куда-то уезжает… Пойдем со мной. Моя знакомая живет неподалеку. В квартире её тетки. И сегодня квартира в нашем распоряжении!

И она показала ему ключи жестом ребенка, который тайком от родителей стащил конфету.

Он не мог поверить своему счастью… Она здесь рядом и любит его по-прежнему. Минутой позже они уже вошли в тёткину квартиру, и он наконец-то обнял её…

Уже на следующий день, трое друзей сели на поезд и выехали на фронт. Они доехали до Кавказской станции и, переночевав в расположенном в станице обозе офицерского полка, входившего в состав дивизии полковника Михаила Гордеевича Дроздовского[66], утром выехали в станицу Темиргоевскую, где и находился штаб 1-й конной армии.

О безмятежном рае вчерашнего дня Виктору напоминало только её письмо, аккуратно сложенное пополам и лежавшее во внутреннем кармане его кителя.

Сцена 6

Под вечер Блинов, Слуцкий и Козярский приехали в станицу Темиргоевскую. Не мешкая, они сразу направились в штаб 1-й конной армии, чтобы доложить о своем прибытии и получить дальнейшие распоряжения. Штаб располагался в добротной казачьей избе. Доложили, как и положено, адъютанту. Вскоре на крыльцо вышел покурить усталый, с молодецкими усиками, седоватый полковник лет сорока. Он вежливо и безразлично поздоровался и, закурив, попросил документы прибывших офицеров. Среди них было и специально написанное Врангелем рекомендательное письмо. Он внимательно изучил все бумаги и, одобрительно кивнув, сказал:

– Здравия желаю, господа офицеры! Полковник Нарышкин. Капитан Адамиди. Капитан Блинов. Капитан Козярский. Добро пожаловать. Дела у нас плохие. Радоваться особо нечему. Денег нет. Оружия почти нет. Боеприпасов также практически нет. Имеем только обещания наших союзников из Антанты[67]. Более ничего. Верим в их слово и ожидаем поддержки.

Полковник спокойно курил, щуря глаза от дыма, и молчал. А затем сказал:

– Господа, здесь не германский фронт. Все куда проще и куда беднее… Это там офицеры командовали большими количествами солдат. А тут у нас армия добровольческая, и многие офицеры рядовыми служат. Такая уж ситуация. Мне барон Врангель сообщил в этом письме о вашем приезде и дал свои рекомендации. Думаю, сделаем так…

Полковник выкинул окурок и посмотрел на Слуцкого.

– Капитан Адамиди?

– Так точно, Ваше высокоблагородие!

Слуцкий внимательно посмотрел на полковника Нарышкина. Тот безразлично окинул взглядом Виктора и сказал:

– Вам дам казачью сотню в командование. С учетом вашего богатого боевого опыта.

Затем он повернул голову к Блинову и Козярскому и сказал:

– А вы, господа, ко мне в штаб. Настоящих хороших штабистов ох как не хватает! Приступайте к службе! Удачи вам! А Вы, Адамиди, после ужина пойдете с моим адъютантом Гороховым. Он и познакомит Вас с вверенной Вам казачьей сотней.

После нехитрого деревенского ужина адъютант Нарышкина показал Слуцкому построенную в его честь сотню казаков.

Казаками Слуцкий еще никогда не командовал. В глубине души он был к ним предвзят, недолюбливал их за традиционный антисемитизм и частое участие в погромах. Внутренне Виктор сжался и окинул взором лихих казаков. Здоровые, сильные, с хитроватым прищуром в глазах стояли они в ряду и смотрели на своего нового командира. Адъютант остановился и зычным голосом обратился к сотне:

– Бойцы! Сегодня командованием вам назначен новый командир вместо убитого вчера в бою подполковника Рябочкина. Капитан Виктор Семенович Адамиди. Он рекомендовал лично бароном Врангелем. Капитан геройски сражался в Японскую войну, проливал кровь на германском фронте. Прошу любить и жаловать.

Слуцкий еле заметно дернулся и подумал: «Подполковник у них тут сотней командовал! Ну и дела! Не примут они меня…»

Адъютант тем времен кивнул Виктору, тот вышел вперед, поближе к строю, и сказал:

– Солдаты! Для меня честь принять командование вами. Надеюсь, что мы сработаемся и будем вместе делать одно дело. Вместе будем бить врага и спасать страну.

Он запнулся. Больше никакие мысли в голову не шли. Он еще раз обвел строй взглядом и скомандовал: разойтись.

Казаки расходились, и Виктор услышал, как кто-то из них сказал:

– Не нравится мне этот чернявый капитан. Больно на жида похож. И глазки так и бегают. Не чета нашему старому командиру…

Адъютант ничего этого, казалось, не слышал и спокойно обратился к Виктору:

– Виктор Семенович! Тогда пожалуйте со мной в штаб, я Вам на картах покажу, что и как. А завтра с рассветом мы планируем пойти в наступление.

Виктор кивнул, и они вместе пошли в штабную избу. Пока они шли, Виктор снова вспомнил её и ощутил жуткое, страшное одиночество. Затем мысли о Вике сменились мыслями о матери, об отце, о семье и почему-то о Шоломе. Чего вдруг он его вспомнил… Как он и где он сейчас?

В избе было накурено. У большой карты, разложенной на столе, уже сидели полковник Нарышкин, подполковник Князев, знакомый Виктору еще с японской компании, и еще несколько незнакомых офицеров. Рядом сидели Паша и Рома.

План завтрашнего удара по большевикам был довольно простым. С рассветом конница белых, разделившись на два кулака, правый и левый, охватывала занятые красными позиции. Более слабый пехотный удар шел в лобовую атаку, отвлекая основное внимание на себя и тем самым не давая заметить приближающиеся с правого и левого флангов кавалерийские клинья. Слуцкому предстояло вести свою сотню в числе других сотен с правой стороны.

После окончания совещания Блинов, уже вошедший в курс дела, вышел с Виктором на крыльцо и, закурив, сказал:

– Ну, вот, начнем завтра работать. Мужская работа у нас… Кстати, пойдем-ка.

Они прошли вниз по улочке и остановились у хорошенького добротного дома. Вот здесь твои апартаменты будут. Временные. Денщик внутри. Зовут его Фёдор. И конь твой уже покормлен и отдыхает. Вон, какой красавец, посмотри… Зовут его Отличник.

Виктор грустно улыбнулся.

– Не грусти, Витя. Скоро жизнь наладится. Разобьем красных. Наведем порядок в стране! Не хуже других уж, думаю! Не верю я, что француз, немец или американец умнее нашего брата. Ну, не верю – и все! Хоть режь…

Виктор рассеяно кивнул.

– Аполитичный ты тип, капитан Адамиди. Кстати, завтра приезжает наш гнусный друг, полковник, и Вика. Так что не грусти. Подслушал в штабе. Жизнь наладится, брат! А теперь водки надо выпить. Очень хочется. Не знаю, как тебе… А мне хочется. Евреи ведь больше по вину специалисты. Знаю, знаю… Пивал я ваше вино в Бессарабии. Отменное. Но у нас тут с вином сейчас не знаю как пока. А водку я раздобыл. Вот…

И Блинов вытащил из портфеля бутылку.

– Пойдем уже… И проверим как готовит твой Федька.

– Спасибо, Паш. Утешил. И обрадовал. Ну, чертяка всезнающий, сибирский, пойдем выпьем, только немного. Перед боем нельзя много.

И друзья вошли в чистую прибранную избу. На пороге их встретил толстый, безусый, с хитрыми глазами денщик. Он отдал честь и поприветствовал офицеров, как полагается.

– Федька, мать твою, встречай хозяина! Это твой командир, капитан Виктор Семенович. Чтобы слушался, стервец! Он добрый и тебе, сукиному сыну, мордy бить не будет, хоть и надо! А я бы всю твою отожравшуюся морду тебе так бы разбил, чтобы ты у меня кровью умылся!

– Так за что ж? Ваше благородие? Я ж службу свою знаю.

– А не за что-то конкретное, а для острастки! На стол ужин, сукин ты сын! Ишь, нажрал себе пузо! Если у капитана Адамиди будут жалобы, пойдешь на передовую!

Денщик рявкул «есть» и побежал разводить самовар. Паша же подмигнул Вите и, сняв фуражку, сел за большой, дубовый стол.

– Паш, а где же хозяева, дома?

– Кто ж знает-то теперь – печально произнес Павел.

Виктор вздохнул и посмотрел на висящую на стене карточку большой семьи. Мысль о скорейшем приезде Вики согрела его, и он хорошо поужинал с Пашей. Выпил две рюмки, попрощался с другом и завалился спать. Сон навалился на капитана, и он начал было засыпать, но услышал быстрый и настойчивый стук в дверь. Он вскочил к столу, зажег свечу и подбежал босыми ногами к двери. За эти считанные секунды он ощутил теплую шероховатость дощатого деревенского пола.

– Кто там? – спросил он.

– Это я. Вика! – услышал он знакомый до боли голос.

Виктор радостно распахнул дверь и увидел её. Это была Вика. Усталая, вымотанная, но каким-то чудом пробравшаяся к нему.

Он бросился к ней, обнял и покрыл поцелуями её лицо.

– Боже! Откуда ты здесь? Какими судьбами?

– Ничего не спрашивай. Все потом… Пойдем в дом…

Пьяный от ласк Вики, Виктор так и не заснул этой ночью. Он встал, зажег коптившую и тускло светившую керосиновую лампу с черным налетом копоти на стеклянном плафоне, и умылся холодной водой из рукомойника. Затем надел форму и немного перекусил. Вика тоже уже встала и, наскоро одевшись, страстно поцеловала его, и прошептала ему на ухо:

– Обожаю тебя! Мне пора! У нас тут уже дом определен. А утром может приехать мой… Я вырвалась, чтобы подготовить дом. Все! Мне пора! Храни тебя Бог!

И она перекрестила Виктора. Он инстинктивно отпрянул и сделал шаг назад.

– Вот басурманин! Ну да ладно! Храни тебя Бог! – едко сказала она.

Любовница вышла из дома тихо, как кошка, тихонечко закрыв за собой входную дверь, и растворилась в ночной тьме, так как будто и не приходила. Виктор сел на табурет и подумал:

– Ненавижу, когда меня крестят! Я же не делаю над ними иудейские ритуалы! Ладно, пустое это все… Г-ди, сохрани меня в этом бою!

И Виктор надел на голову фуражку, и, повернувшись лицом к стене, начал молиться, как его учила мама, на идишe:

– Б-г Авраама, Б-г Исаака, Б-г Иакова! Спаси меня и помоги мне! Сохрани меня и поддержи меня!

Он долго молился, а затем разбудил дрыхнущего в сенях денщика и приказал ему седлать коня. Еще было темно, а Виктор уже выехал на Отличнике к своей сотне. Все уже были в сборе.

– Здравия желаю, ваше благородие! – рявкнул молодой есаул, вытягиваюсь во весь рост и отдавая ему честь.

– По коням! – скомандовал Виктор.

К нему подошел молодой адъютант из штаба и передал донесение о начале выдвижения. Другие сотни уже тоже начали выдвижение вперед. Капитан кивнул и повернулся к своим бойцам.

– Сотня! За мной, галопом, переходящим в марш, затем атакуем противника! Приказ командования: пленных не брать!

Одобрительный шепот прошел между его подчиненными. Виктор привычно сидел в удобном, хорошо подогнанном руками денщика кожаном седле и сжимал в руках уздечку. Ногами он чувствовал теплые бока коня. Похоже, они подружились. Виктор уже успел перед выездом из дома сунуть ему кусочек сахара, и конь это оценил.

– Вперед! – скомандовал Виктор и поскакал. Сотня выдвинулась, набирая скорость вслед за ним. Кони скакали все быстрее, и казаки, следуя примеру своего нового командира, обнажили сабли. Правый кавалерийский кулак летел вперед на ничего не ожидавших красных. Слабые пехотные звенья взяли на себя основной удар где-то посередине этого наступления, в двух верстах отсюда. Слуцкий летел вперед, прижимаясь к Отличнику. Правая рука его вспотела, сжимая шершавую рукоятку сабли.

Как горячий нож в сливочное масло, влетели разгоряченные белые сотни в ничего не ожидавших красноармейцев. С первыми лучами восхода, ослеплявшими большевиков, белые настигли позиции врагов и началась безжалостная бойня.

То и дело раздавались хриплые крики:

– Пленных не брать!

Давно Слуцкий не был в такой ожесточенной и страшной мясорубке. Впервые в жизни ему пришлось убивать своих. До этого враг всегда был чужим. Гадливое, тошнотворное чувство не покидало его. Перед ним вырос какой-то молодой, восемнадцатилетний парнишка-красноармеец, сразу видно, что из крестьян, и нацелил на него винтовку, но та заклинила. Слуцкий пришпорил коня и, стиснув зубы, снес пацану голову с плеч саблей. Та покатилась, как мяч, по пыльной, едва освещенной солнцем земле…

«Проклятье… Он же еще не жил…» – пронеслась мысль у Виктора в мозгу.

Но думать было некогда. Снова началась схватка. Лавина белых конников задавила уступавшее в количестве войско красных и уничтожила его. Через полтора часа все было кончено.

Сотни три убитых красноармейцев, в неуклюжих, распластанных позах, залитые кровью, лежали на земле. Виктор убрал саблю в ножны. Правая рука ныла и затекла от кровавой работы.

– Сотня! Стройся! – скомандовал он.

Сделали пересчет, и выяснилось, что в этом утреннем бою он потерял десять человек.

«Немного совсем для атакующей стороны, – подумал Виктор, и сам ужаснулся своему спокойствию. – Почему я не считаю этих казаков своими?»

Виктор вытащил из кармана кителя носовой платок с её инициалами и вытер струившийся по шее и лбу пот.

«А какие же мне они свои… А как же погромы… Ведь там казаки громили нас…»

И он вспомнил страшные дни погрома в Балте.

Подъехал офицер Ромашов, который вел соседнюю сотню. Рядом с ним верхом на лошади сидел православный священник.

Полный, доброго вида батюшка слез с лошади и сказал:

– Восхвалим Господа, за победу, воины Христовы!

Казаки начали один за другим снимать с себя головные уборы. Слуцкий замешкался и не снял фуражку. Батюшка внимательно посмотрел на него и заметил:

– А Вы, Ваше благородие, разве не веры православной? Почему Вы в фуражке?

Слуцкий нервно снял пропотевшую фуражку.

Молитва прошла спокойно. Батюшка напевал в голос, а солдаты крестились и шептали её слова про себя. Слуцкий же отстраненно смотрел на валявшиеся повсюду трупы.

Виктор думал, что батюшка уже закончил молитву, но он ошибся. Священник достал икону Иоанна Воина и зычно сказал:

– Славим Господа нашего, Иисуса Христа, сына Божия, за победу оружию нашему! Славим спасение наше! Великий святой Иоанн Воин покровительствовал нам на небесах во время битвы сей, и ему мы возносим благодарность и молим его и впредь молиться за успех наш и ратные победы наши!

Он передохнул и продолжил:

– Всеблагаго Бога и Царя, благоверный раб и воин явился еси, Иоанне чудодетелю, пострадав бо ради веры мужески, блаженно же скончав течение, зриши Всетворца Господа в Небесех светлейше. От Него же прием дарование чудес, страждущим человеком во всяких напастех помогаеши, укрепляеши воины в ратех, от врагов пленения, ран же и внезапных смертей и от бед лютых изымаеши. Тем же моли Владыку Христа, приснопамятне, да во всяком обстоянии сотворит нам милость и не введет нас во искушения, но спасет души наша, яко Человеколюбец.

Офицеры и солдаты начали выстраиваться в очередь, чтобы поцеловать святой лик. Виктор почувствовал, что не сможет этого сделать. Мысли вихрем пронеслись в его голове. Он понял, что сейчас все поймут, что он что-то скрывает о себе и что он на самом деле не тот, за кого себя выдает. Он поднял взгляд и увидел глаза того самого казака, который сразу ему не понравился. Виктор посмотрел на него и увидел его усмешку. Казак стоял рядом с ним. В метре от лошади Виктора. Он стоял на земле, держа своего коня под уздцы. Виктор скривил рот и перевел свой взгляд с лица казака на его потные, черные кучерявые волосы, непослушно вьющиеся по всей голове, и отчетливо услышал, как казак произнес эту страшную фразу, брошенную Виктору:

– Жид пархатый…

Виктор сжал из всех сил рукоятку сабли и начал было её вытаскивать, как вдруг его кто-то схватил его сзади. Он обернулся и увидел доброе и родное лицо Паши Блинова, сидящего на лошади. Видимо, тот уже несколько минут как подъехал и незаметно приблизился к нему.

– Вить… Поедем. Ты был молодцом!

Блинов похлопал его по плечу и поманил ехать за собой. Слуцкий провел рукой по потному, грязному лицу и, напрочь забыв о проклятом казаке, пришпорил коня. Вскоре он уже сидел с Пашей и Ромой за столом и пил самогон.

– Впервые, ребята, впервые мне пришлось убивать своих. И это шок, скажу я вам! Ну, дураки, ну, ошибаются, ну, обмануты! Но это же не повод их убивать! Надо, может, больше брать их в плен и к нам на пополнение? – рассуждал Виктор.

Блинов пил молча и как-то горько улыбался.

А Роман, наоборот, хотел выговориться:

– Вить, ты пойми, милосердие – это хорошо, но не во время войны! Ты знаешь, что красные с нашими делают? Ты видел, во что они превратили нашу страну?

Давить их надо! До последнего! Такая доброта как раз очень опасна на войне!

Блинов продул папиросу и, чиркнув спичкой, выпустил едкий дым. Он провел рукой по своей голове, по русым, коротко остриженным волосам, и заметил:

– Витя верно говорит. Своих убивать самое поганое дело. И поэтому именно гражданские войны самые жестокие. Это как ссоры в семье. Своим не прощаешь… Со своими все наиболее обострено! Но выбора нет! Да, больно! Ужасно, Витя! Это фабрика смерти… И каждый день так придется сносить им головы, стрелять в живот, косить их ряды пулеметами или взрывать гранатами. А ведь это все люди! Наши люди! Русские, православные! У них дети, семьи! А многие сами еще безусые дети… Но нет выбора. Многие наши офицеры вынуждены на них служить, а их семьи Ленин взял в заложники. Вот кому я не завидую больше всего!

Слуцкий ощутил, как слезы выступили у него на глазах.

– Паш! Это реки крови…

Рома подошел к Виктору и обнял его со всей мощью своей богатырской фигуры.

– Ну, будет тебе… Не раскисай. А то словно барышня… Ну, хватит. Споем что ли?

И Рома запел своим глубоким, красивым баритоном. Он запел какой-то старый, до боли знакомый романс. О старинном саде, о заброшенном пруде, о прекрасном танце и былой любви.

Друзья просидели до поздней ночи, несмотря на то, что с восходом нужно было снова идти в бой и продолжать уже начатое наступление на позиции красных. Лишь в третьем часу все разошлись. А через два часа конница Виктора уже снова неслась в бой, а над головой Виктора уже свистели пулеметные очереди. И снова конь его летел вперед, перепрыгивал через вырытые на скорую руку, неглубокие окопы красных, и снова ему приходилось стрелять и рубить людей. Кровь то и дело забрызгивала его мундир, но пули и штыки врагов не причиняли ему вреда. Бог хранил Виктора, а его сотня геройствовала, отбрасывая красных все дальше и дальше. Пленных не брали. Да и некуда было их брать. Озверение и жестокость в братоубийственной войне достигли своего апогея. Изо дня в день он рубил человеческую плоть, расстреливал и взрывал таких же, как он, людей, только за то, что они верили во что-то другое, и за то, что на них были красные ленты. Сердце отупело и смирилось, и если бы не редкие любовные ласки по ночам и не попойки с друзьями, то Виктор бы не выдержал этого страшного ритма. Но белые шли вперед, отбрасывая большевиков все дальше и дальше, и казалось, что Бог покровительствует им, несмотря на недостаток солдат, конницы, оружия и провианта.

– Мы побеждаем, потому что правда за нами! – любил говорить Блинов.

Виктор верил в это. Он знал, что сражается за свою страну, за своих друзей и что он верен данной присяге.

Сцена 7

Солнце садилось. Виктор вышел из дома и подошел к своему коню. Он погладил его и обнял за шею.

– Родной мой!

И Виктор прислонил свою голову к голове лошади, ощущая её теплоту. Конь доброжелательно переминался. Отличник потерся мордой о карман кителя Виктора, где он обычно хранил сахар.

– Ах, ты! Сахар хочешь! А я со свои ласками! И забыл о нем! На, дорогой мой! Кушай!

И Виктор положил на ладошку кусочек белого сахара. Лошадь взяла сахар своими большими крепкими зубами и начала с удовольствием хрустеть.

– Кушай, Отличник! Скоро опять нам с тобой скакать под пулями и снарядами! Будем воевать! Но ты привыкший уже! А вначале боялся всего! Даже на дождь реагировал боязливо! А теперь попривык!

Виктор присел рядом с конем на деревянную скамеечку и сказал:

– Вот хорошо тебе, Отличник! Ты конь! Конь всем нужен! И красным, и белым! Все тебя уважают! А человеку хуже… Он может быть человеком, а может и жидовской мордой, навроде меня… И вот я вынужден скрывать свой народ, как будто я прокаженный какой… Скрывать, как это делала царица Есфирь[68]… Но меня уже подозревают в еврействе… У казаков нюх на жида… И чего мы им сделали?! Почему мне достались именно казаки?!

Виктор встал. Застегнул китель на все пуговицы, захватил из дома фуражку и, надев её, вышел на улицу. Он шел мимо добротных казачьих домов, перед которыми шныряли куры и гуси. Все здесь дышало достатком и любовью к своей земле. Он остановился у сидевшего на скамейке седобородого казака-старика, с тремя Георгиями на груди.

– Присаживайся, Ваш благородие!

Виктор пригладил свои черные усы-щетки и сел на скамью рядом с ним.

– Скоро ль землю нашу очистим от жидов да краснопузых, не слыхать ли че, а, Ваш благородь?

Виктор вздрогнул. Медленно достал из кармана кителя пачку папирос и отдал деду.

– На, дед! Кури! Погоним красных! Не боись! Срока не скажу!

Дед благодарственно взял папиросы и спросил:

– Наши аль иностранные?

– Наши, дед. Наши… Столичные еще. Ты мне вот что расскажи. За что вы, казаки, так жидов не любите?

Старик аж подпрыгнул от неожиданности.

– А за что ж их любить-то?! Они ж Господа нашего распяли! Все беды от них!

– Не темни, дед! У вас, казаков, свой же счет! Ты не поп же! Ты мне церковные речи не толкай! Ишь, религиозный нашелся!

Дед внимательно, с опаской посмотрел на Виктора и спросил:

– А Вам интерес какой, Ваше благородие? Так, али не просто так, спрашиваете?

– Расскажи, дед. А я тебе рубль дам на выпивку. Интересно мне. Не томи!

И Виктор протянул старику рубль, а тот проворно спрятал его в кармане штанов.

– От старухи моей, Ваш бродь… Она все под себя гребет, старая ведьма! А так надежнее будет! Куплю себе покурить! Вы вопрос задали… Я ответ имею, но что ж мы, его тут на лавке, всухую будем обсуждать?

– А ты бы как хотел бы, дед? Как зовут хоть тебя?

– Макар Кузьмич я. Васильев. Дед мой атаманом был! Меня все в станице знают! А сам я тоже, как видишь, служивый человек… С турками воевал, за царя-батюшку… В 1877 году! Ох, и вмазали тогда мы туркам!

– Ну, и прекрасно, Макар Кузьмич. А я капитан Виктор Семенович Адамиди. Грек по происхождению. Отсюда и чернявость моя.

– Да по мне хоть кто, абы только не жид. Пойдем, Ваше благородие, ко мне в хату. Есть у меня первач, такой, что сразу с ног рубит!

Слуцкому хотелось прикончить старика на месте, но он сдержался. А дед пригласил его в дом, где они выпили и закусили. Жена старика была явно недовольна нежданным гостем, но, увидя золотые погоны офицера и его подтянутый вид, и не пропитое, умное лицо, нехотя поставила на стол бутыль самогона и нехитрую закусь. Макар Кузьмич все интересовался делами на фронте и жаловался, что белые не понимают казачьих интересов и стремления к созданию независимого казачьего государства.

Виктор слушал, кивал, а потом прервал деда и спросил:

– Ладно, Кузьмич. Ты мне о казаках и жидах рассказать обещался. Слушаю!

Старик выпил еще полстакана, расправил усы и начал свой рассказ:

– Дело это давнее, Ваш бродь… Мне это еще мой отец рассказывал, а ему дед мой, а тому прадед, и уходит история эта корнями своими в давние века, когда стояла еще на Волге огромная и мощная жидовская держава царя Козарина! И все тогда тут жили под козарами, подчинялись им и платили им дань. Такие времена были… А страна козар была богатой и сильной, и была у них огромная армия, и крепости каменные, высокие, с башнями! И корабли деревянные, они их по Волге пускали и нападали на всех… А Волга тогда и не была Волгой, а называли они её по-козарски[69] Итиль…

Сцена 8

Степь утопала в предрассветном тумане. Еще было темно, и лишь вдали черная полоса неба начала раскрываться и розоветь. Пьянящий своей свежестью воздух, переполненный горьковатыми запахами разнотравья, доносил стрекотание кузнечиков и редкие оклики птиц. Вдали виднелся черный силуэт хазарской крепости, возведенной заморскими византийскими архитекторами.

Пеший и конный гарнизоны попеременно охраняли границы империи. В эту ночь в крепость прибыл сам каган Аарон, готовясь к неожиданному удару по арабам.

В палате кагана горели факелы и лучины, сильно коптя. Он созвал своих советников, нескольких министров и самых важных раввинов.

Каган был еще очень молод. Ему только исполнилось восемнадцать лет, и он был полон сил, энергии и бесконечного желания изменить в государстве все и сразу, не считаясь ни с какими сложностями. Он был высок, худощав, его редкая черная бородка только начала пробиваться, а черные толстые пейсы, скрученные в аккуратные жгуты, доходили до его скул. Каган был черноок и кучеряв. Его мать была еврейкой, а отец был тюркским хазарином-иудеем. Длинные руки выдавали в нем кочевника. Если его фигура принадлежала воину, то глаза говорили о том, что он – вечно терзающий себя поиском истины и правды еврей.

– Я собрал вас для того, чтобы мы приняли до начала боя еще одно важнейшее решение. Со смешанными браками и детьми от язычниц надо покончить! Это мерзость в нашей среде, которую надо искоренить!

Все замерли в ужасе.

– Не пугайтесь! С нами Б-г! Во времена пророка Ездры этот вопрос уже стоял! И он не побоялся изгнать язычниц, жен иудеев, и их детей из земли обетованной![70] Хазария сегодня новый Израиль! И дабы иметь благословение Б-га, мы обязаны исполнять весь Закон, каким бы неудобным он ни был!

Перед тем как начать насильственное изгнание смешанных семей, Аарон решил обратиться к народу на большой дворцовой площади Итиля. Он долго говорил перед многотысячной толпой, срывая голос, вспоминая заповеди и наставления пророков. Говорил по пять минут, а затем сотни служащих передавали его слова дальше в толпу. Каган пил, переводил дыхание, а затем продолжал свою речь.

– Наше решение выглядит суровым и жестоким! Верно! И я никогда бы не решился на него, если бы не две важные причины! Первая причина – это моя ответственность и забота о стране! Я как каган обязан заботиться о материальных и духовных нуждах народа! Материальное – это защита от врагов внешних и внутренних, это своевременный сбор дани и налогов, это строительство мостов, городов, это защита торговых путей и установление хорошие отношений с нашими соседями. А духовное это жизнь в соответствии со священными законами Б-га, переданными нам пророком Моисеем! Духовные нужды включают в себя строительство новых синагог, иешив[71], домов изучения Торы и Талмуда, прием евреев из Византии и других стран, где притесняют наших единоверцев. Среди важнейших духовных нужд это моя забота о том, чтобы все иудеи нашей страны не гневили Б-га своим открытым нарушением святых заповедей!

Грех наводит проклятие на самих грешников и на тех, кто позволил ему грешить, на нас всех! Я не хочу наказания Хазарии из-за греха тех, кто не хочет раскаяться! В последний раз я увещеваю тех иудеев, чьи жены язычницы, либо расстаться с ними, либо заставить их принять иудаизм! Если это не будет сделано к первому числа летнего месяца Ава, то мы насильно выгоним всех язычниц с их отпрысками вон из нашей страны! Их мужья могут либо остаться здесь, либо уйти вон с ними, и навсегда потерять право на возвращение в благословенные земли Хазарии. Клеймо «злодей» будет выжжено на спине каждого иудея, кто уйдет со своей язычницей.

Каган перевел дыхание и продолжил:

– Так же поступили в древности великие пророки Ездра и Неемия, очистив Израиль от идолопоклонников! Мы не потерпим идолопоклонства!

Каган Аарон дал знак, и глашатаи начали пересказывать его слова народу. Молодой правитель стоял с каменным лицом, то и дело сжимая кулаки. Когда они закончили, он продолжил:

– Меня спрашивают, а почему же мы терпим на своей земле языческие храмы, мечети и церкви? Почему мы не снесём их все и не очистим наш воздух от присутствия других религий?! Почему мы собираемся очистить лишь иудеев? Отвечу вам, великий народ Хазарии! Я бы давно это сделал! И Б-г знает, насколько я мечтаю о полном очищении Хазарии от инородного присутствия! Но если я так поступлю, то сразу поставлю под удар все еврейские общины мира! Сразу начнут сносить синагоги в Византии, в Халифате, среди христианских городов, и в землях язычников. Поэтому не надо действовать глупо. А вот своих людей мы должны очистить от грязи язычества. Храни нас Б-г!

Когда глашатаи закончили пересказывать слова кагана, народ глухо произнес трижды:

– Да здравствует каган…

Аарон кивнул и в сопровождении охраны вышел с возвышения.

Наступило утро первого Ава. День предстоял жаркий и душный. Каган разослал приказы выгнать вон из страны всех язычниц, жен иудеев с детьми, а также их мужей, не пожелавших оставить свои семьи.

С раннего утра по всей Хазарии слышались стоны и плач. А иудеям, решившим не оставлять язычниц, ставили клейма на спинах раскаленным железом. Три страшных буквы из древнееврейского языка: «Рейш», «Шин», «Айин»[72]. Тысячи женщин были изгнаны со своими детьми в соседнюю Аланию, правитель которой разрешил изгнанникам поселиться у себя. Большинство иудеев не пошли со своими женами. Они остались в Хазарии…

Сцена 9

Виктор очнулся от своего видения. Старик-казак сидел перед ним и, шамкая, рассказывал:

– Вот такая история, Ваш бродь… И из этих детей, изгнанных козарами и преданных жидами, и возник постепенно народ наш, казаков, вольных степных воинов и наездников![73] И была среди отвергнутых жен одна женщина, которую звали Хельга. Была она мудрая и сильная, и стала она повелительницей предков наших. И повелела она нам всегда и везде мстить козарам и жидам, за все зло, что они нам причинили! И вовек мы и жиды враги! Козар уж нет, их Святослав прикончил! А жидов надо туда же отправить!

Виктор налил себе мутного самогона и выпил его. А затем спросил старика:

– А ты, дед, брехать горазд! Как пес, сиплый, но беззубый! Сам-то только говоришь про жидов, а громил ли ты их лично?! Вот шашка твоя висит! А молодым бил ли ты жидов?!

Дед довольно засмеялся в свои разросшиеся седые усы и ответил:

– Ваш бродь! Иди, я те покажу кое-что!

Старый встал и поковылял к комоду. Виктор вышел из-за стола и пошел за ним. Дед выдвинул средний ящик и вытащил оттуда деревянную шкатулку.

– Гляди, Ваш бродь!

Виктор посмотрел на украшения и ахнул. Это были золотые украшения еврейских женщин, выполненные ювелирами старой школы. Здесь были и броши с видом Иерусалима, и кулоны в виде меноры, и чего тут только не было. Одна брошь, сделанная в виде двух соединенных скрижалей Моисея, была точно такая же, как у его мамы!

– Откуда это у тебя?! – хрипло спросил Виктор.

– Так я ж громил жидов. Семью целую порешил. А это трофеи. Молодым еще был я! Мы шли тогда мимо ихних мест…

Виктор больше ничего не слышал. Он выхватил шашку и проткнул старика насквозь.

– За что?! – хрипло заорал тот.

– За евреев, старая свинья! Я еврей!

Старик задергался. А Виктор еще несколько раз пырнул его шашкой, пока тот не затих. Затем он забрал все украшения и вышел на двор. Свежий ветер дул в лицо Слуцкому. Он сплюнул и, открыв калитку, вышел на улочку.

– И никаких угрызений совести. Как будто убил таракана, – подумал он.

Виктор понимал, что ему надо убегать, но его ноги как будто окаменели. Он присел на ту самую скамейку, на которой совсем недавно сидел со стариком. Опустил глаза и увидел окурок, брошенный на землю Макаром Кузьмичом. Рядом, то тут, то там, валялась наплеванная стариком шелуха семечек.

– Я казнил погромщика и убийцу! – сказал он себе и машинально провел рукой по волосам.

– Фуражку забыл в доме! – пронеслось у него в голове.

И вдруг страшный женский вопль разорвал воздух.

– Убили!!! Люди добрые! Убили мужа моего! Макарушкааа! Помогите!

Слуцкий встал на ноги и быстро ушел к себе. Уже через час его арестовали и бросили в подвал одного из домов, оборудованных под маленькую тюрьму.

Весть о том, что врангелевский офицер Виктор Семенович Адамиди шашкой зарубил старика, мгновенно облетела всю станицу. А вскоре все уже говорили о том, что он не только с особой жестокостью убил хлебосольного хозяина дома, но вдобавок еще и обворовал его, забрав много ценных золотых украшений.

Ночью же к Виктору явился Павел Блинов.

– Откройте замок! Мне надо допросить арестованного, – резко приказал он часовым.

Те открыли замок, подняли люк, и Павел оказался лицом к лицу с Виктором.

– Что это значит?! Ты совсем голову потерял?! Тебя завтра же расстреляют перед строем! Отвечай!!!

Виктор встал с табурета и бросился Паше на шею.

– Дай мне сказать! Прошу! Ты же понимаешь, что я не убийца и не вор!

Павел положил на пол свой черный кожаный портфель, а затем снял фуражку с головы и повесил её на торчавший из деревянной стены гвоздь.

– Часовой! – гаркнул он, – часовой!!! Принести сюда второй табурет и керосиновую лампу.

Как только солдат принес табурет и лампу, Блинов сел на табурет и, играя желваками, сурово сказал:

– Ну, говори. А я послушаю.

Блинов достал серебряный портсигар и вытащил папиросу. Сжал её и, сняв стеклянный плафон коптившей на полу керосинки, прикурил.

– Говори, мать твою!!! И убери эти твои жалостливые еврейские глаза! Казаки не ровен час восстание поднимут!!! Говори, сукин сын!

Виктор рассказал все, что произошло. Паша слушал внимательно и не перебивал. Затем встал и обнял Виктора.

– Правильно сделал. Всё. А то я уж было подумал, что друга потерял. Теперь вот что…

Паша взял свой портфель и вытащил из него кошелек с золотыми царскими десятками.

– На! Спрячь. И вот это тебе. Я на всякий случай написал. Это рекомендательное письмо о тебе. С ним тебя примут в любой другой нашей армии. Я его лично подделал. За подписью Врангеля. Бежать тебе надо! Иначе расстреляют тебя!

Виктор кивал головой. Затем убрал письмо и деньги.

– А как бежать-то?

Блинов усмехнулся.

– Слушай сюда, мститель! Охраняют тебя два юнца. Я их зову сейчас внутрь, и мы их с тобой вырубаем. Затем ты дашь мне пару раз, для вида, по морде и уйдешь. Денег хватит. Там 100 рублей золотом! По нашим временам сумма огромная!

– Паш, откуда ж такие деньги?

– Казенные. А ты их забрал у меня, когда я был без сознания. Плевать. Снаружи Ромка сидит в бричке. Он тебе дальше поможет. Все понял?

– Понял… А как же Вика?

Павел выругался.

– Ну при чем здесь она?! При чем? Тебе расстрел светит! А ты о ней печешься! Не думай о ней… Не надо. Себя спасай! Не достойна она тебя, Витька! Ты себе… Ты себе другую найдешь! Хорошую! Настоящую! Половинку! И детки будут у тебя! Я знаю! Верю! И может одного в честь меня, дурака грешного, назовешь!

– Как не достойна? Что ты такое говоришь, а?!

– Новый любовник у неё. И не смотри на меня такими глазами. Точно. Проверено.

Виктор, было вскочивший на ноги, как подкошенный сел на свой колченогий табурет.

Павел встал, надел фуражку и позвал часовых. Те послушно спустились в подвал. В считанные мгновения он их отключил и положил на пол.

– Очнутся, будут как огурцы. Теперь, вот тебе мой револьвер. И бей по морде. Только сильно. Под трибунал не хочу идти из-за тебя.

– Храни тебя Б-г, Пашенька, век не забуду!

– Бей уже, балабол!

И Виктор изо всех сил врезал Павлу два раза прямо по лицу.

– Сучий пес! Приложил от души… Беги! С Богом!

Павел лег на пол и притворился, что потерял сознание. А Слуцкий выскочил на улицу, сел в бричку, где его дожидался переодетый в извозчика Рома, и они погнали что было сил.

Пока сидевший на козлах друг гнал двух темных коней, Слуцкий на скорую руку рассказывал приятелю о произошедшем.

– Куда едем? – спросил Рома, не оборачиваясь.

– Надо прорваться на станцию. Сяду на поезд… Мне в Проскуров нужно… Точнее в село одно, под ним…

– Ого! В Проскуров! Там сейчас наших вроде нет! Там банды украинские бродят… А тебе туда зачем?!

– Надо. Отец у меня там.

– Отец?! Ты что?! Как это?

– Долгая история. Мать написала, что он там. Настоящий мой отец. Он поп.

– Кто?! Поп?!

– Да. У мамы с ним была любовь. А мой папа, выходит, отчим мне. Жизнь сложная штука!

– Витька, так ты ж, получается, наполовину наш русский человек! Тебя, если ещё копнуть, родная мать не узнает. Может, ты русский с обеих сторон! А я смотрю и думаю, чего он так за Россию воюет! А теперь понятно все! Так что за село-то?

– Да мать пишет, что село это называется Стуфчинцы под Проскуровым, – ответил Виктор и пощупал сквозь добротную английскую ткань своего кителя мамино письмо.

– Не слыхал. Но явно не столица!

И Ромка расхохотался. Мысль о том, что Виктор полу-еврей, да еще и незаконный сын православного священника от замужней религиозной еврейки, развеселила его.

– Кстати! Чуть не забыл! Возьми-ка адрес моего дяди в Париже. Туда же уехали и мои родители. Мало ли что! Я туда и письмо вложил о тебе, рекомендательное. Если разобьют нас, то и я туда рвану…

– Да победим! Вон как прем! Но спасибо за заботу, Ром!

И Виктор похлопал друга по спине.

Друзья ехали долго, останавливаясь, только напоить лошадей, пока не приехали к отдаленной железнодорожной станции.

– Вот и все, Ромка. Спасибо, друг! Бывай! Век не забуду! Может, свидимся еще!

– Ты потом куда?

– После отца-то? Не знаю еще… Ничего не знаю. Посмотрим. Паша выправил мне документы.

Друзья тепло обнялись, и Виктор исчез в зелени аллеи, ведущей к станции.

Сцена 10

Генерал Врангель спустился в подвал в сопровождении двух офицеров штаба. Он криво усмехнулся, глядя на сидящего на полу Блинова, которому сестра милосердия смазывала лицо какой-то мазью.

– Что у вас здесь произошло, Павел Иванович? – спросил холодно Врангель.

– Ваше высокоблагородие, Петр Николаевич, на меня и рядовых было совершено дерзкое нападение арестованным капитаном, после чего мы все потеряли сознание, а он, ограбив меня и украв 100 казенных золотых царских червонцев и личное оружие, скрылся.

Врангель стоял молча. Он выглядел, как монумент.

– Ваш же человек был. Вы за него просили. А выходит, не знали его до конца. Он, видимо, был засланным агентом красных, как и многие его сородичи…

Блинов встал на ноги и вытянувшись сказал:

– Петр Николаевич, можно с Вами переговорить с глазу на глаз?

Врангель внимательно посмотрел на капитана своими строгими, голубыми глазами, и ответил:

– Можно. Господа офицеры и Вы, сестра, покиньте нас.

Лишние свидетели вышли. Генерал сел на табурет и снял со своей лысеющей головы папаху.

– Курите, капитан. Полегчает. Говорите.

Блинов торопливо закурил и обратился к своему начальнику:

– Петр Николаевич, капитан Слуцкий не предатель и нe агент красных. Он убил старого казака за то, что тот начал перед ним хвастаться своим участием в еврейских погромах.

Врангель смахнул рукой грязь с галунов и сказал:

– Самосуд в армии во время войны является тяжелым преступлением. Преступников-погромщиков надо судить и казнить. Я решительно презираю антисемитизм и погромы. Всегда за них вешаю. Надо было довести дело до суда. Его обиженные национальные чувства я понимаю.

– Ваше высокоблагородие, но Вы же понимаете, что многие казаки грешили погромами, и сегодня мы их гости, зависим от них, и не можем в этом вопросе быть объективными. Даже Вы всё время ходите не в форме, а в этой чёрной казачьей черкеске с газырями…

Врангель опустил голову и ответил:

– Понимаю. У нас сегодня основа армии – это казаки… Ты присядь, Павел Иванович, в ногах правды нет.

Черный барон вздохнул и сказал:

– Я, Павел Иванович, тоже ведь пo происхождению нерусский. По духу, конечно, я русский офицер. Но по крови я немец, из старинного дворянского рода Тольсбург-Эллистфер. И если бы где-то начали бы громить и убивать немцев, я бы этого не потерпел. Страшно все это… И нелегко мне было воевать на фронте, фактически против своего народа… Но я всегда был верен России, а солдат кайзера не считал Германией… А считал солдатами обезумевшего Вильгельма. Слуцкого нельзя просто так приписать к бандитам. Он мститель. А тут что случилось у вас?

Блинов набрался храбрости и сказал:

– Я помог ему бежать от расстрела. И деньги я ему дал, и оружие.

Врангель молчал. И вдруг крикнул:

– Вы соучастник нападения на часовых, побега, кражи казенных средств и оружия… Вы в своем уме, капитан Блинов?!

Павел молчал. Врать он не умел.

– Разжалую Вас в рядовые и пошлю на фронт. Деньги постепенно вернете из жалованья. Если не погибнете.

Врангель встал, надел папаху и добавил:

– Я бы поступил так же, как и Вы. Есть присяга военная. А есть присяга сердца. Она выше. О нашем разговоре никому. Возвращайтесь к исполнению Ваших прямых обязанностей.

Сцена 11

Виктор приехал в село Стуфчинцы под вечер, когда солнце уже садилось и окрасило белые украинские хаты с соломенными крышами в розовый цвет. Он остановил бегущего мальчика и спросил его:

– Эй, паренек! Где у Вас тут церква?

– Та вiн! – бросил пацан и указал грязным пальцем на еле заметный крест, видневшийся из-за крыш.

Виктор кивнул и подошел к церкви. Маленькая бедная деревянная церквушка располагалась прямо между домами. Дверь в нее была открыта, и Виктор, замешкавшись на минуту, вошел. Внутри было темно и сыро. В нос ему резко ударил запах ладана и свечей. В просторном зале, с маленькими узкими окнами, сплошь украшенном десятками икон разного вида, никого не было. Шаги были еле слышны. Он прошел вперед, и вдруг увидел в правом углу зала седовласого священника, горячо молившегося с закрытыми глазами. Виктор сразу понял, что это отец.

Ждать пришлось недолго. Перекрестившись, настоятель повернулся и, улыбнувшись, подошел к Виктору.

– Чем могу быть Вам полезен, сын мой?

Виктор улыбнулся в ответ и сказал, что хотел бы где-то переговорить со священником о личном деле. Тот странно посмотрел на не снявшего фуражку без кокарды офицера, в пыльном кителе без погон и знаков отличия.

– Я понимаю, что сейчас непростые времена, но Вы в храме Божьем, сын мой, поэтому, пожалуйста, снимите головной убор.

Виктор с обидой хлопнул себя по лбу и снял фуражку.

– Проклятая война… Простите меня, пожалуйста. Я не со зла.

Священник пригласил странного гостя в свой маленький кабинет, находившийся рядом с залом.

– Слушаю Вас, господин офицер…

Виктор открыл нагрудный карман кителя и вытащил письмо мамы.

– Скажите пожалуйста, Вы отец Михаил? Михаил Крылов?

Священник улыбнулся и ответил утвердительно.

– Я собственно, вот из-за чего приехал. Будьте любезны, прочтите это… Моя мама написала это письмо… Оно о Вас…

Священник заметно напрягся, надел очки и, взяв письмо, начал было его читать, но прервался.

– Странное письмо. Оно же не на русском языке написано. Это, сдается мне, еврейский язык.

– Ах, да! Конечно. Вот отсюда и ниже все по-русски, – и Виктор указал на обратную сторону листа.

Священник вгляделся в почерк и ахнул. Он снял очки и вышел из-за стола.

– А я как чувствовал! Сыночек!!! Дай я обниму тебя!

Виктор неуклюже подошел к этому красивому, с мудрыми и добрыми глазами человеку. Тот прижал его к груди и заплакал. Стоны и рыдания сотрясли деревянную церквушку.

Отец обнял руками лицо сына и произнес:

– А глаза твои – мамины! Её глаза! Самые прекрасные на свете глаза!!! Как же зовут тебя, сын мой?

– Виктор.

– Виктор! Победитель на латыни!

И он внимательно посмотрел в глаза сына, так глубоко, что ему показалось, что тот увидел всю его душу, прочел все мысли, узнал все прошлое.

– Витенька! Сыночек! А я всю жизнь мечтал о сыне! У меня три доченьки только… Мария, Фекла и Ольга… А ты, я вижу, иудейской закваски! В церковь-то, небось, впервые в жизни зашел! И то, как в синагогу, с покрытой головой!

И отец добродушно улыбнулся.

– Ты не серчай на меня! Я это любя! Господь наш тоже ведь иудеем пришел в этот мир! И молиться ходил в синагогу! Церквей-то не было еще тогда и в помине! Только люди темные, не знают этого…

Виктор создал на лице подобие неуверенной улыбки.

– Как мама? Как она? Рассказывай!

– Мама очень больна. Была. Думаю, что уж нет её среди живых…

– Господи Иисусе!

И священник перекрестился. Лицо его исказили боль и страдание.

– Как же так?! Я и не знал… Но мы расстались, когда… Впрочем… Ты ведь, верно, и не знаешь, как это было все…

Отец Виктора сел на свое кресло и провел рукой по бороде.

– Я тогда только закончил духовную семинарию в Киеве, владыка Сергий порекомендовал своему дальнему родственнику, покойному отцу Александру, бывшему настоятелю этой церкви, меня в помощники на лето… Я приехал сюда из стольного града. Глушь, село… Но долг был превыше всего для меня. Люд здесь темный был, не то что предприимчивые и образованные киевляне…

Виктор внимательно слушал отца и кивал.

– А тут видишь как. Большинство села евреи. Треть украинцы и русские. И начал я тут помогать отцу Александру. Май стоял на дворе. Цвела сирень и пьянила молодое сердце. Как-то решил я заказать себе новые штаны. Купил хороший отрез добротной австрийской шерстяной ткани и пошел к местному портному. А это был твой дед с маминой стороны. Звали его все тут реб Мотл. Именно так. На еврейский лад. «Реб» – это ведь господин по-еврейски. А «Ребе» – это раввин! Разницу знаю! Прихожу, заказываю, меряет он меня. И тут вышла твоя мама! Красавица восемнадцати лет! Хотя она тогда уже давно как была замужем. И пропал я в её глазах! Весь пропал! Вмиг!

Отец улыбнулся и, помолчав, продолжил:

– Она поначалу чуралась меня, конечно! Дочь религиозного иудея! И тут я, поп… Гой[74]! Необрезанный свиноед!

Он сказал это без злобы. Понимая и не осуждая. Тепло сказал, так, как если бы сам был религиозным евреем и ощущал бы такую же неприязнь к отсутствию обрезания, свинине и поклонению образам.

– Но любовь творит чудеса и плавит лед отчуждения. Мы начали встречаться. Вначале тайно. Сидели, бывало, у пруда, смотрели на мутную воду, и держались за руки, как Адам и Ева, и не было ничего прекраснее для нас! Птицы пели, словно в раю. И мир исчезал. Я думал только о ней. Убегал со службы поскорее, оставляя назойливых старушек позади, и несся к ней! И мама твоя тоже убегала ко мне, придумывая разные предлоги… А затем мы полюбили друг друга и тайно начали жить как муж с женой – около года прожили. Я снял домик на окраине села, и там мы встречались! Деревянная хата, пахнущая древесиной и молоком… Стены с паклей и капельки смолы, вылезавшие из досок… Попадет, бывало, эта смола на пальцы, и станут они липкими и пахучими. Люди сплетничали о нас, но влюбленных не волнуют злые языки молвы!

– А как Вы расстались?

Отец сник.

– Твоя мама забеременела. О нас узнала её семья. Реб Мотл был ужасен в гневе. До сих пор я вздрагиваю, вспоминая наш с ним разговор. Он был, конечно, прав. Я не виню его. Я понял его, только вырастив своих дочерей. Он был прав… Твой дед дал мне выбор. Сказал: примешь веру нашу, сделаешь обрезание, имя еврейское возьмешь, тогда поженим вас, после того как она разведется со своим мужем. А если нет, то уходи. Я отказался перейти в веру иудейскую. А он отправил маму к своему троюродному брату. Об этом мне твоя мама написала. А потом она попросила меня больше ей не писать… Я и не знал, родила ли она, и выжил ли младенец…

Отец замолчал. Виктор подошел к нему и обнял его. И плакали они.

– Так плакал Иаков, когда к нему вернулся Иосиф! Ты не бойся, Витенька! Я не буду тебя к христианству приводить. Ты и так с Богом живешь. Вижу я. Нет хитрости, зла и порока в глазах твоих, а они не врут. И чело твое чисто. Ежели и есть какой грех, так и то непреднамеренный! А кто чист от него?

Отец гладил Виктора по голове, смотрел в даль и говорил:

– Я скажу тебе то, что я никому сказать не могу. Я ведь человек церкви… Вся жизнь моя связана с церковью. Нет меня без неё. Ради нее я страдал. Ради нее расстался с твоей мамой, и более не знал ни счастья, ни любви, хоть и женился перед тем, как принять сан. Но думающий человек ищет истину, а истина, она всегда скрыта. Даже в церкви. Так вот, Витенька, церковь учит, что нет спасения без веры в Христа. Нет пути к Богу без Христа. Нет рая без Христа. Но, думается мне, что все это сказано о язычниках, не ведающих одного Бога. А иудеи есть народ Божий, с коим Господь заключил свой завет и дал им заповеди свои. Поэтому, видимо, и сказал апостол: «Обрезающимся нет пользы от Христа»[75]. Сам Христос молился Богу Израиля, Отцу всего сущего, и молился в иудейском храме Иерусалима. И пасху соблюдал иудейскую. И праздники иудейские. И свинину презирал за нечистоту её. И в свиней запускал злых духов. Поэтому живи, Витенька, по совести, люби Господа и людей, и верши добро, а там, на небесах, Господь один… Все ответ держать будут, и эллины, и иудеи…

Виктор молчал и кивал.

– Пойдем ко мне домой, откушаешь у меня. Ты ж голодный небось? А я-то все разговорами тебя кормлю. Только матушке моей давай не скажем кто ты. На ней вины нет. Зачем ей больно делать?

– Хорошо, отец…

– Ну, расскажи мне, где ты служил? Расскажи о себе! Все хочу знать!

И Виктор рассказал о своей жизни, о службе, о войнах, о том, что он белый офицер, служивший у Врангеля. Не забыл он упомянуть и убийство старого погромщика, из-за которого он, чудом избежав расстрела, бежал, и теперь думает поехать в Читу, к атаману Семенову, чтобы и дальше бить красных.

А отец Михаил слушал, и не переставал удивляться.

Сцена 12

Шолом дремал в тюремной камере, накрывшись пальто. Ему вспомнилась их с отцом давняя поездке в Одессу. Шолому тогда только исполнилось тринадцать лет, и они ехали покупать ему подарок на совершеннолетие. Воспоминание было настолько реальным, что ему казалось, что он вернулся назад во времени. Он видел ярмарку, купцов, ряды с товарами, ощущал сотни запахов и ароматов, слышал крики торговцев и покупателей. Отец купил ему тогда у старого еврея из Турции красивые лаковые ботинки на субботу и праздники и картуз с черным козырьком. Старик с седой бородой и в цветастой, во всю голову, красной, расшитой золотыми узорами ермолке усадил его рядом с собой и угостил выпечкой.

– На! Кушай! – сказал он на ломаном русском.

У Шолома вытянулось лицо от удивления! Еврей, не говорящий на идишe! Бывает ли такое?!

– Не знаю я ваш язык. Я не европейский еврей. Я родом из Ливии. А потом моя семья переехала в Турцию. Мы говорим на арабском между собой.

Старик пододвинул Иче стул и указал ему, чтобы он присел.

– Сядь. Я хочу его благословить. Вижу, у него Бар-мицва[76]! А мой единственный внук умер… И не знаю, будут ли еще у меня внуки! На… Возьми… Это особенная вещь! Наша семейная реликвия… Я думал, что передам её своему внуку, но его забрал Бог. А сын мой пропал без вести… А мне сколько еще жить осталось? Возьми, мальчик… И послушайте мою историю про эту вещицу.

И старик положил в руку Шолома золотой медальон, на котором древними еврейскими буквами было написано: «Пусть заслуги святой женщины Бушаяф, да будет память о ней благословенна, охраняют тебя везде, где бы ты ни был. И если тяжело тебе и плохо, вспомни о святой Бушаяф, и она придет к тебе на помощь!»

Иче аж подпрыгнул.

– Ну что Вы! Такой дорогой подарок! Зачем?

Но старик упорствовал и стоял на своем.

– Возьмите. И слушайте. Кто такая эта великая Бушаяф, покровительница всех евреев Ливии? Вы же не знаете о ней ничего! У вас свои святые… Так послушайте меня…

И старик налил севшим у его прилавка гостям белый мутный напиток из фляги.

– За его здоровье! Это арак! Наш напиток из фиников.

Иче выпил с удивлением, а Шолом лишь пригубил, поморщившись. Старик раздал им медовый пирог и продолжил свой рассказ:

– Старики рассказывали, что во времена второго иерусалимского Храма служил в нем первосвященником великий праведник, раби Ишмаэль, да будет благословенна память о нем! После разрушения римлянами храма он переехал жить в Ливию. И было у него три дочери, одна красивее другой, и все три были праведными и святыми. Самая младшая же была самой красивой и самой святой из них. И звали её Бушаяф. Она прожила долгую жизнь, помогала очень многим людям, но умерла без детей. Всю жизнь она молила Бога о детях, но он не дал ей детей. Он сказал ей: «Тебя будет помнить целая община, а не дети, которых тебе не суждено иметь!»

Старик отрезал еще несколько кусков пирогa, подлил себе и Иче арака, а Шолому налил кваса.

– Интересно тебе, мальчик? Вот так! Слушай же истории купца Элияy и запоминай их! После смерти Бушаяф, да будет она благословенна, начались настоящие чудеса! Она стала приходить к людям во снах, помогать, лечить, спасать, советовать! Всегда приходила её душа к людям в виде женщины, но разной внешности! Если плохо очень человеку, то приходила она в виде старой, плохо одетой, даже слепой старушки и благословляла. И спасался или излечивался человек! А если средним было его положение, то приходила в образе женщины средних лет. А к детям приходила она в виде молодой и красивой девушки. Но всегда во снах этих был красный цвет. Либо её волосы были красными, либо платье, либо фон. Пусть хранит тебя святая Бушаяф! Вижу я, что великая миссия ждет тебя и особое предназначение! Просто так никогда бы я тебе не отдал этот медальон! И еще раскрою тайну. Сегодня ночью пришла она ко мне во сне и рассказала о тебе. Придет, мол, отец к тебе с сыном, так, мол, и так. Отдай им мой медальон…

Шолом нервно заворочался в постели и снова погрузился в сон. На этот раз он увидел, что стоит перед стариком Элияу, а рядом с ним стоит средних лет женщина в красном длинном платье. На её голове, с короткими кучерявыми волосами, была надета маленькая модная шляпа красного цвета, а на носу были надеты большие круглые очки.

– Сколько мне еще сидеть в тюрьме? – спросил Шолом старика.

И тот ответил ему на идиш:

– Еще совсем немного!

Затем Шолом спросил женщину о том же. И та сказал ему добрым, приятным голосом:

– Не волнуйся! Еще совсем немного! Не переживай! Б-г уже послал тебе спасение!

И Шолому подумалось, что, наверное, эта добрая женщина Бушаяф.

– Заключенный Шварцбурд! Заключенный Шварцбурд! – гаркнул охранник, открыв дверь в камеру, где спал Шолом.

– Встать, я сказал, мать твою!

Шолом открыл глаза, с трудом понял, что от него хотят, и медленно встал.

– К тебе посетительница!

Шолом удивленно посмотрел на усатого урядника и кивнул.

– Проходите, дамочка. Пожалуйте! Вонь тут, конечно, и сырость, ну да что поделать, тюрьма все-таки!

В камеру вошла богато одетая красавица в дорогой белой шляпе с перьями, её точеную фигуру облегало красное французское платье. На шее у нее висело длинное жемчужное ожерелье, а руки скрывали белоснежные перчатки.

– Спасибо Вам, господин урядник. Не смею более Вас задерживать.

– У Вас есть целый час, мадам! Всё в соответствии с нашим договором.

Дверь закрылась, и щелкнул замок.

«Какая она вся красивая, словно Бушаяф!» – подумал Шолом и провел рукой по своим небритым щекам.

– Ну здравствуйте, дорогой Шолом! Шолом алейхем Вам! – произнесла она на чистейшем литовском идишe.

Шолом расплылся в улыбке и ощутил себя так, как будто в него влили живительный нектар! Так давно он не слышал родного языка, пусть даже с немного режущим литовским произношением!

– Алейхем шолом! С кем имею счастье беседовать?

И Шолом с радостью пожал её протянутую руку.

– Меня зовут Соня. Товарищ Соня. Называйте меня так. Я пришла, чтобы Вам помочь! Присядем?

Шолом сел и начал слушать свою таинственную посетительницу.

– Вам грозит смертная казнь. А в лучшем случае ссылка в Сибирь, где Вас искалечат каторга, климат и болезни. Вам нужно уехать из этой дикой, антисемитской страны погромщиков! Я хочу выкупить Вас и организовать Вам побег. Вы уедите в Америку и спасете свою жизнь!

– В Америку?! – воскликнул Шолом и на секунду закрыл глаза. – В страну, которую называют золотой? Туда, где огромные небоскребы, все сияет и где буржуи танцуют днем и ночью? Нет!!! Как я могу удрать с поля боя?! Здесь моя война! Здесь я больше всего нужен моему народу, задыхающемуся в черте оседлости и гибнущему в погромах! Здесь, в конце концов, наша борьба с самодержавием и за всеобщее равенство рабочих!

Соня усмехнулась и ответила:

– Ну, положим, Ваша борьба уже окончена. В тюрьме много Вы не навоюете. На каторге тоже. И уж тем более трупом. Оттуда мало кто возвращается. Да и потом, нельзя исключить, что Вам дадут и высшую меру… Одумайтесь, Шолом!

Шолом не ожидал от девушки такого ответа.

– Но, побег это омерзительно… И я…

– «Живая собака лучше мертвого льва»[77]! Так сказал наш царь Соломон, и он был прав.

– Но мои родные тут! А Америка так далеко!

Соня улыбнулась и сказала:

– Пусть не Америка. Пусть это будет Европа. Вот, посмотрите! Это фото нашего человека. Запомните его лицо. Его зовут Мендел. Он Вам поможет. У нас есть окно на границе. Через три дня здесь будет проверка. Вечером будут принимать в ресторане ревизора. Охрана будет минимальной. Мы уже подкупили дежурных: Фоменко и Сало. Вам откроют дверь в 21:00 и выведут во двор. Там Вас будет ждать Мендел. Остальное дело техники.

Шолом был в шоке.

– Зачем Вы мне помогаете? Почему именно мне? Ведь столько ребят сейчас сидят…

– Потому что Вы спасли мою сестру во время погрома. Это существенный повод?

– Сестру?! Какую сестру? Я не помню…

Соня резко встала и сказала:

– Надеюсь, Вы все запомнили. Вас ждет новая жизнь. Новая судьба. Но Ваша борьба останется с вами. Удачи, Шолом!

Он кивнул и улыбнулся.

Соня постучала в дверь, вызывая урядника, и вдруг резко развернулась к Шолому, и достала из своей сумки мешок с едой:

– Чуть не забыла! Это вам! Гостинцы!

Она подбежала к Шолому и нежно поцеловала его в щеку, обдав его ароматом каких-то, как показалось ему, сказочных духов.

Дверь открылась. И она исчезла за ней. Лязгнул замок. Лишь пакет с едой и запах её духов доказывали, что это не был сон.

Соня всунула уряднику червонец в руку и сказала:

– Я очень на вас надеюсь. Остальное после дела.

Усач довольно спрятал деньги в кармане брюк и ответил:

– Сделаем в лучшем виде, Софья Самуиловна! Не извольте беспокоиться!

Сон оказался вещим…

После побега Шолома переодели, дали денег на дорогу и хотели было переправить через границу, но Шолом отказался покинуть поле битвы. Он осел в городке Волочиске близ границы с Австро-Венгрией.

Шолом был не из пугливых и под старым псевдонимом Набат начал в городе нелегальную революционную работу. Он начал координировать распространение газет и листовок, оружия и денег между Волочиском, расположенном в Российской империи, и Подволочиском, находящимся в Австро-Венгрии.

У местного еврея Йоселя Винокура Шолом устроился на работу часовщиком. Йосел многократно пытался отговорить молодого и горячего парня от революционной деятельности, но все без толку. Вскоре Шолом организовал забастовку местных рабочих магазина тканей. И как это было в его родной Балте, в Волочиске Шолома снова сдали жандармам свои же евреи!

Шолом был снова брошен за решетку и просидел несколько месяцев в Волочиске. Затем его перевели в тюрьму Проскурова, а оттуда назад – в тюрьму его родной Балты. На этот раз ему грозила многолетняя ссылка в Сибирь. В ожидании приговора Шолом лежал на нарах и смотрел на бьющуюся в решетчатое стекло камеры муху. Неожиданно дверь отворилась, и охранявший его Микола гаркнул:

– Шварцбурд! Встать! К тебе посетительница!

Шолом вскочил на ноги. К нему снова вошла Соня!

Она еле улыбнулась и едко произнесла вместо приветствия:

– Какой же Вы все-таки непослушный и упрямый человек!

Шолом виновато усмехнулся.

– Я помогу Вам в последний раз! Запомните это! Еще раз не уедите за границу, и Вы сядете! И получите лет десять каторги! И погибните там от чахотки, тифа, проказы или Б-г весть еще чего!

Соня нахмурила свое лицо.

– Не хмурьтесь, Соня!!! Пожалуйста! Вы так прекрасны! Вы настоящая еврейская воительница! Как Двора, Эстер и Юдифь[78]!

Соня рассмеялась и взяла Шолома за руку. Он ощутил её теплые, нежные, ухоженные ладони в своих грубых и грязных руках.

– Вы очень… Очень дороги мне, Шолом! Это Вы герой!!! Я так… Так хочу Вам добра! Прошу Вас, спасите себя на этот раз! Ради меня! И ради Вашего папы!!! Я снова передала охранникам деньги. После нового года Вам снова откроют дверь! И Мендел снова Вам поможет! Поклянитесь мне!!!

Шолом поклялся.

Вскоре его выпустили и переправили через границу. В январе 1906 года Шолом впервые в жизни оказался в Австро-Венгрии, в Черновцах, сердце Буковины.

Сцена 13

«Что это за Австро-Венгрия такая?! Так испоганили наш идиш, что вроде бы и похоже отдаленно на идиш, но ведь совершенно же не идиш[79]! Все перевернуто, перекручено… А произношение? Гавкающее, лающее, жесткое!» – думал Шолом, слыша режущую речь австрийских полицейских, чиновников, служащих.

Шолом шел оформлять австрийские документы. Ему помогал в этом студент Шая, с которым он недавно познакомился.

Когда подошла его очередь, он вошел вместе с Шаей в маленький, но уютный кабинет. С портрета на него угрюмо глядел император. Лысоватый, с темными, жесткими усами, одетый в мундир, застегнутый на все пуговицы, перед ним за большим столом сидел чиновник.

– Ваше имя? – холодно спросил усатый представитель закона, листая папку с документами Шолома.

– Шолом, – ответил Шолом.

– Что это за имя такое?!

Чиновник покраснел от злобы. Но вмешался робкий и интеллигентный Шая.

– Господин чиновник, его зовут Самуил. Он просто еще плохо знает немецкий язык. Но прилежно учит. И поэтому его произношение хромает.

– Это уже лучше, – процедил чиновник, не поднимая голову от бумаг. А затем спросил Шолома:

– Ваша фамилия?

– Шварцбурд, – ответил Шолом.

Австриец поднял голову и встал из-за стола.

– Что? Шварцбурд? Такой фамилии не существует! Быть может, Вы хотели сказать, что Ваша фамилия Шварцбард?

– Пусть будет Шварцбард, – обреченно произнес Шолом и опустил голову.

Вскоре он получил австрийское удостоверение личности на имя Самуила Шварцбарда. Всю жизнь он был Шоломом Шварцбурдом, а стал Самуилом Шварцбардом… Типичная еврейская история…

Знакомые привели Шолома на интервью. Часовщики были в цене. Хитрый, бритый немец, сидевший в мягком кожаном кресле, хозяин фирмы часов, прищурился и спросил Шолома:

– Кто Вы?

– Я родился и вырос в России…

– Почему же Вы уехали из России?

– Я политический эмигрант.

Немец вскочил на ноги и заорал:

– Что? Что?! Политический? Вы революционер?! Нет! Нет, я не нуждаюсь в таких работниках!

Шолом прожил год в Черновцах. Он то работал часовщиком, то чернорабочим, а то и просто нанимался на самые простые и даже нелепые работы. Причиной столь частых перемен в рабочих местах была в его излишне открытом характере и в попытках мобилизовать местных рабочих на забастовки.

Затем Шолом переехал в столицу Галиции, в Лемберг. Там он так и не нашел работы по своей профессии и совмещал активную революционную деятельность с мелкими и случайными заработками.

Зимой он даже чистил снег состоятельным домовладельцам, чтобы как-то выжить. Лемберг не очень понравился Шолому, и он решил переехать в венгерскую часть империи. Он перебрался в хасидский город Кашау, а оттуда летом 1907 года уехал в Будапешт.

Именно в Будапеште судьба свела Шолома с человеком, который радикально поменял его взгляды. Человека этого звали Дaвид Хаскин, и благодаря ему Шолом перешел из своей веры эсера[80] в анархистскую. После долгих и жарких споров об истине Шолом объявил Кропоткина своим новым духовным Ребе.

– Теперь он мой Баал-Шем-Тов![81] – воскликнул он.

Шолом отложил в сторону учение Маркса и принялся штудировать Бакунина, Стирнера, Тукера, Толстого и Кропоткина.

Там же, в Будапеште, Хаскин ввел Шолома в круг анархистов, и он сразу стал пылким членом анархического движения. Шолом начал добровольно раздавать запрещенную газету «Процветание для всех», отказываясь брать за это партийные деньги. Его всегда отличала кристальная честность и неподкупность. Идея для него была превыше всего на свете.

А зарабатывал Шолом на жизнь себе сам. При нем всегда был чемоданчик с инструментами для починки часов и пачка анархической литературы. Так он путешествовал по Австро-Венгрии, меняя города и пейзажи.

– Многие люди любят путешествовать на поезде! Как пишет Шолом-Алейхем, путешествовать поездом одно удовольствие! Богачи едут, известно дело, первым классом! Средние люди – вторым классом! А простой люд, рабочие, крестьяне, обычные евреи – третьим классом! Зато можно поговорить! Сколько собеседников вокруг!

А некоторые любят верхом! На лошади или в карете! А кто и на автомобиле! Иные уже начали летать на аэроплане! А я, как простой хазарский кочевник, топаю ногами… У хазар тоже ведь были богатые конные всадники и бедные, безлошадные, типа меня…

Так Шолом веселил своих друзей и ходил из города в город. Он наслаждался прекрасными видами лугов и полей и заглядывался на чарующую красотой архитектуру городов. Стоило ему куда-то прийти и объявить о том, что он часовой мастер, как сразу появлялись клиенты. Он зарабатывал деньги и передавал молодым людям газеты. А вечером он сидел в местном кабачке и ужинал жареной рыбой с пивом. И хотя кошерность для него уже была не так важна, он все равно старался есть рыбу, а не «их трефное мясо»[82]. Привычка брала свое.

Но в городах Венгрии Шолому стало скучно без хорошей еврейской компании, и он перебрался в Вену. В столице он нашел компанию, но не нашел работу. Часовщиков здесь было полно и своих. И уже в феврале 1908 года он переехал в Моравию, где устроился на работу на фабрику часов Gollerstopper. Там он работал вплоть до июня 1908 года, а затем решил снова попытать счастья в Вене.

На улице Augarten Strasse 40/26 он снимал койку. Шолом часто заходил в Библиотеку иммигрантов, расположенную на Hannover Strasse. Там он мог дискутировать и говорить с другими выходцами из России. Кого тут только не было! Сюда приходили и русские моряки, как их называли тогда, потемкинцы. Бывали здесь и бундовцы, и коммунисты, и эсеры, и анархисты. Здесь он находил пищу для души. И спорил, доказывал, парировал и сыпал цитатами.

Летом работы у Шолома почти не было, и он начал искать работу через местную еврейскую организацию, которая помогала ему найти хоть какие-то заработки.

В июне 1908 года Шолом решил покинуть Вену, и, продав все свои скромные пожитки, с двумя своими приятелями-анархистами ушел из столицы империи пешком. Ребята брели в сторону Тироля. Так они прошли почти сорок километров, пока не вошли в городок Неленгбах. Голодные и измученные долгим пешим броском (а денег у них не было никаких), они заметили вывеску «Королевское имперское ночное убежище для туристов». Еле державшиеся на ногах путники подумали, что это бесплатная ночлежка для бедных. Они вошли в гостиницу и переночевали там. Утром, однако, с них потребовали плату, и девятнадцатилетние революционеры были арестованы, как не заплатившие за постой малолетние путешественники. В Австро-Венгрии совершеннолетие наступало в 20 лет.

Шесть недель горемыки провели в местной тюрьме. Условия в тюрьме были жуткие. Вши, голод и болезни. Они чуть не умерли в этом аду, пока какой-то арестант не надоумил их связаться с кем-то, кто их знает, чтобы внести залог. Шолому удалось передать весточку друзьям-анархистам в Будапешт, и те, послушав главу будапештской ячейки, Рудольфа Гроссмана, выкупили бедолаг.

В августе Шолом вышел из тюрьмы и решил опять вернуться в Вену, чтобы вернуть партии деньги, отданные за его освобождение. Он пытался найти работу, но заработка не было, а долго быть перед кем-то в долгу он не любил.

17 августа 1908 года Шолом одиноко сидел в пивной, когда к нему подошел его знакомый товарищ, сорокалетний латыш Янис Жаклис, известный также под псевдонимами Петр Пятаков и Петя-маляр.

– Ну что, Шолом, грустишь? – спросил его Янис по-русски, пыхтя папиросой.

– Так как же не грустить? Я должен денег ребятам из нашей ячейки за освобождение из тюрьмы…

– Гроссману?

– Ему самому.

– Ну, и в чем проблема-то? Нет денег? Если их нет, то их надо забрать у буржуев. Экспроприировать! На такое дело можно!

– Я таким ещё не занимался.

– Боишься?!

И Янис, революционер со стажем, за плечами которого были многочисленные ограбления и убийства, мерзко усмехнулся.

Шолом вскипел и согласился пойти на дело.

В девять часов вечера Шолом и Янис вошли в винный бар Passecker, расположенный на Зибенштернштрассе. Они заказали себе выпить, а пока Янис расплачивался, Шолом спрятался в глубине бара, для того чтобы остаться в нем на ночь и ограбить кассу. Когда, наконец, бар закрыли, Шолом с помощью фонаря и инструментов, которые ему дал Янис, сломал кассу и вытащил оттуда 143 кроны. Янис ждал его снаружи. Через маленькое отверстие в стене Шолом передал Янису деньги, и тот ушел с ними. А Шолом уйти уже не смог. Двери были железные, а на всех окнах, включая туалетные, стояли прочные решетки. Выхода не было. Шолом решил остаться в баре до утра, а затем выйти вместе с другими посетителями. Но утром его арестовала полиция. Так, ровно через две недели после освобождения из тюрьмы, горе-экспроприатор снова в ней оказался.

Усатый австрийский полицейский жестко допрашивал Шолома.

– Фамилия!

– Вайсбергер! – Шолом назвал девичью фамилию своей покойной мамы.

– Откуда ты родом?

– Из Коломыи, Галиции. Живу там с родителями.

После проверки выяснилось, что Шолом наврал полицейским. Его поколотили и продолжили допрос заново. На этот раз ему пришлось рассказать больше правды, хотя Яниса он так и не выдал до конца.

– Фамилия?! – грозно спросил его капитан венской полиции Отто Шмидт.

– Шварцбард.

– Имя?

И тут Шолома осенила мысль. И он решил дать не свое имя, а имя своего невинного, никогда не имевшего проблем с полицией брата, Самуила.

– Самуил.

– Год рождения?

Шолом решил играть роль своего никогда не имевшего проблем с полицией младшего брата до конца, и уверенно назвал год рождения брата.

– 1888-й.

– Подданство?

– Российская империя.

– Город рождения?

– Балта.

– Фамилия и имена родителей?

– Отец Ицхок Шварцбард. Мать умерла. Eё звали Хая Шварцбард. Девичья фамилия мамы Вайсбергер.

– Ага. Приписали себе в начале мамину девичью фамилию, господин Шварцбард? Думали провести венскую полицию? Наивный человек! Мы о вас все узнаем. Я направляю рапорт о подтверждении этих данных в российскую полицию. Получим о вас все данные. Если выяснится, что у вас ранее не было проблем с законом, то вы будете иметь снисхождение в суде. А если же станет известно, что вы преступник со стажем, то будете строго наказаны.

Полицейский закончил писать, аккуратно закрыл бронзовые, сделанные в виде морских ракушек чернильницы, убрал в сторону ручку и, смахнув какие-то видимые лишь ему одному мельчайшие крошки с его идеально чистого стола, сказал:

– Арестованный Самуил Шварцбард, Ваше дело будет рассмотрено со всей тщательностью. Пока же Вы будете препровождены назад, в тюремную камеру предварительного заключения, где вы пребывали до сего времени. Если выяснится, что вы и сейчас нам наврали, то вам несдобровать.

Отто Шмидт встал из-за стола, поправил мундир, снял с носа пенсне и аккуратно убрал его в кожаный футляр, лежавший на столе. Он печально посмотрел на бородатого и неопрятного Шолома, неодобрительно покачал головой и зычно крикнул:

– Шульц! Уведите арестованного Шварцбарда.

Долгие недели Шолом сидел в венской тюрьме, ожидая своей участи. Из развлечений была только ежедневная прогулка и прошлогодние газеты, которые иногда давали заключенным.

Как-то под вечер Шолома снова привели к следователю Шмидту.

– О, господин Шварцбард! Как поживаете? Вы уже стали похожи на еврейского раввина! Заросли такой же огромной бородой! Садитесь! У меня для Вас хорошие вести! Наконец-то пришел ответ от российской полиции. Русские, как всегда, медлительны, как медведи. Однако их полиция сообщает, что в России Вы имели безупречную репутацию! Какие строки. Послушайте. Мне только перевели их рапорт: «Законопослушный, порядочный, тихий, скромный гражданин. Хороший сын. Лучшие рекомендации от отца. Хорошие отзывы от соседей, и с работы». Так что Вы оступились в первый раз, уважаемый Самуил. Такое бывает. Вы молоды… В молодости многие совершают ошибки…

И Отто создал подобие улыбки на своем усатом лице.

Шолом улыбнулся, осознав, что ему все-таки удалось обмануть венскую полицию.

Шмидт кашлянул и сказал:

– Ваша безупречная репутация законопослушного гражданина в России, безусловно, является смягчающим обстоятельством, и я присовокуплю к Вашему делу этот важный факт, наряду с Вашим идеальным поведением в тюрьме.

– Как Вы думаете, господин следователь, какое наказание мне вынесет суд?

Отто пожал плечами. Но ответил:

– Принимая во внимание все вышеизложенное и мой богатый опыт, не думаю, что Вам дадут не больше чем полгода исправительных работ.

В кабинет вошел младший чин с подносом, на котором стояли фарфоровый кофейник, сахарница и чашка на блюдце.

– Ваш кофе, господин капитан.

Шмидт налил себе ароматный кофе, добавил ложку сахара и расплылся в улыбке.

– Итак, Шварцбард, через неделю-другую у Вас будет суд. Открою вам секрет, вердикт судьи зависит не от закона и не от тяжести преступления, а от его настроения. Не более того! Как и многое в жизни!

У судьи было хорошее настроение, и Шолом получил благодаря безупречной репутации брата только четыре месяца тяжелых работ. С сентября 1908-го по январь 1909-го он отбывал срок за ограбление бара.

Сцена 14

В середине зимы Шолом вышел на свободу. Возвращаться в Вену он не хотел и, избегая столицы, проделал 400-километровый путь в Будапешт. Там он был снова арестован: на этот раз за то, что владел революционной литературой. Три недели его держали в будапештской тюрьме, после чего выслали из города за приверженность анархизму. Шолом вернулся в Лемберг, где присоединился к российским евреям-анархистам. Но и там он не задержался и переехал в горный карпатский городке Сколе. Там он разгружал вагоны с лесом и помогал по хозяйству местным крестьянам, для того чтобы как-то выжить.

– Хорош! На сегодня все! Последние бревна разгрузили! – крикнул рыжий Менахем-Мендл, почесывая свои жесткие волосы через черную, потную ермолку.

Рабочие, среди которых был и Шолом, с облегчением вздохнули и начали расходиться. Позади остался еще один тяжелый рабочий день.

– Пошли, Шолом! – сказал Менахем-Мендл.

– Куда? – устало спросил тот, облизывая сухие, потрескавшиеся губы.

– К нам домой. Покушаешь хоть горячей домашней еды.

– Не буду отказываться, Мендл! От такого не отказываются! Это сокровище для меня сейчас! На сухомятке сидеть – удовольствие небольшое!

– Ну и славно! Мои родители будут рады тебе!

– Они не побрезгуют таким еретиком и грешником, как я?!

– Какой из тебя еретик?! Не смеши людей! Чтобы быть еретиком, надо знать весь Талмуд!

– Ну, весь Талмуд я не знаю… Но трактатов семь я знаю более-менее…

– С комментариями Раши и Тойсфос[83]?

– С Раши точно!

Мендл уважительно закивал.

Друзья быстро шли по маленькой улочке.

Менахем-Мендл Киршенбойм был сыном местного резника-хасида. Ему было двадцать два года. Он был студентом местного фельдшера, а в свободное время подрабатывал разгрузкой леса. Мендл давно уже присматривался к Шолому, которой сразу понравился ему своей честностью, искрометным юмором и добрым нравом. Одно огорчало Мендла: что Шолом бросил соблюдение заповедей. Но, несмотря на это, он решил пригласить его на ужин в дом к своим родителям, мечтая о том, чтобы познакомить Шолома со своей младшей сестрой, Мирьям.

– А твой папа, выходит, как и мой, из хасидов? – уточнил Мендл.

– А как же! Литваков у нас нет никого! Б-г миловал! Только хасиды Баал-Шем-Това[84]!

– Не любишь литваков?

– А кто их любит?! Знаешь, как говорил мой дед? Если раскрыть сердце литвака, то найдешь внутри него крест! Холодные люди! Противные! Для них Талмуд важнее жизней людей. Все определяется лишь тем, знаток человек Талмуда или нет! А неуч для них хуже скотины!

А может, он не виноват, что не мог учиться?! Может, он переполнен добром?! Для них все это пустое!

Мендл одобрительно кивнул.

– А что вы с отцом учили?

– «Книгу Баал-Шем-Това», «Ноам Элимейлех», «Танию»[85], много чего!

– Хорошие книги! Ну, вот мы и пришли.

Шолом вошел вслед за Мендлом через калитку во двор, где стоял большой, добротный деревянный дом, покрашенный в темно-коричневый цвет. Мендл позвонил в медный колокольчик, и дверь открылась. На пороге стояла очаровательная девушка, в красивом, изумрудного цвета платье, с длинными темно-рыжими, почти каштановыми волосами, и улыбалась. Шолом потерял дар речи при виде такой красавицы, и даже забыл о голоде.

– А вот и моя сестра, Мирьям.

Шолом неуверенно кивнул.

– Мирьям, а это тот самый Шолом, мой друг.

Шолом растворился в зеленых, лучистых глазах Мирьям. Он медленно перевел взгляд на её розовые губы. Она широко улыбнулась, обнажив белые, ровные зубы. Её кожа была белой и чистой, а нос был по-гречески прямым, как у древних статуй.

– Очень приятно, Шолом. Добро пожаловать к нам! – сказала она ласковым, добрым и чуточку низким голосом, от которого Шолом окончательно утратил способность мыслить.

Он кивнул и посмотрел на её скрываемую платьем высокую, полную грудь и прекрасную, точеную фигуру.

– Шолом устал! Его надо хорошенько накормить! Пойдем! – объяснил Мендл, и троица вошла в скрипящую половицами прихожую дома.

Шолом снял свою старую кепку и повесил её на крючок, и ему сразу стало стыдно своей неприкрытой головы…

– Мендл! Ты не мог бы принести мне ермолку? А то в вашем доме даже мне стыдно сидеть без ермолки…

Шолом неловко вздохнул и украдкой бросил взор на стоявшую у коридора Мирьям.

Он сразу понял, что влюбился в молоденькую красавицу, и густо покраснел, ощутив, как становятся горячими, точно ошпаренные, его щеки и уши.

– О! А Вы, наверное, и есть тот самый Шолом, о достоинствах которого нам все уши прожужжал наш Мендл. Очень приятно! Шолом алейхем! – сказал Шолому выросший как будто из-под земли отец Мирьям и Мендла, Соломон. Это был ещё нестарый мужчина в огромной черной шелковой ермолке во всю голову и в долгополом лапсердаке. Его интеллигентное лицо украшала седоватая нестриженая борода, а белую рубашку подчеркивал темно-синий галстук.

Шолом пожал его теплую руку и улыбнулся. Вскоре появилась и мама Мендла и Мирьям, полная, красивая женщина, Хава, не замолкавшая ни на минуту. А потом знакомиться с гостем вышли еще семь братьев и сестер.

Так Шолом вошел в семью Киршенбоймов. Он стал частым гостем этой доброй, гостеприимной семьи, свято чтившей законы Моисея. В перерывах между тяжелой работой молодой революционер писал стихи, посвященные своей первой любви. Так летели месяцы.

Шолом набрался храбрости и как-то пригласил Мирьям погулять вместе по городу. Она была счастлива этому приглашению, но отказала, сославшись на то, что это нескромно. И что лучше об этом поговорить с папой.

Разговор с папой Мирьям, Соломонoм, был не легким. Соломон предложил Шолому жениться на Мирьям, чем крайне удивил последнего.

– А что? Мне Вы симпатичны, Шолом. И моей жене тоже! И Мендлу нравитесь! И детям! И главное, моей девочке, Мирьям! А то, что она Вам нравится, я вижу и без Ваших слов! Поэтому, конечно, мы все будем рады, если Вы поженитесь, но есть одно условие…

Шолом вздрогнул и спросил:

– Какое условие?

Отец Мирьям мягко улыбнулся, опустил глаза в пол и ответил:

– Видишь ли, Шолом. Ты хороший парень, но, увы, больше не соблюдаешь наши традиции и заветы веры, а это проблематично. Мы, конечно, все понимаем, как это сложно для тебя снова начать все соблюдать, но не мог бы ты хотя бы на виду у людей выглядеть как соблюдающий иудей? Носить ермолку, цицит, по субботам лапсердак. Ходить в синагогу.

Шолом был в шоке от такого ханжества, и встал, еле сдерживая свой гнев:

– Вы знаете, что я сын хасида! Более того, я потомок святого Баал-Шем-Това! Я хасид в душе! И я не атеист! Я верю в Бога, несмотря на мой социализм и революционные настроения! Но я никогда не пойду на обман! И не буду кривить душой! Даже ради Мирьям, которую я очень люблю! Я не могу играть роль религиозного хасида, не являясь таковым! Я перестал соблюдать! Так сложилось! И перестал честно! Но если я вернусь к соблюдению, то буду соблюдать всей душой! А играть роль я не буду никогда!

И Шолом в гневе покинул дом Киршенбоймов. Ему не суждено было жениться на Мирьям. Он не мог, не умел и не хотел врать.

Сцена 15

Шолом в бешенстве вернулся к себе домой, в маленькую, снимаемую им комнатушку, и под светом коптящей керосиновой лампы написал очередное письмо отцу. Своему папе Шолом писал постоянно и отовсюду. Иче только и успевал получать от него письма с вечно меняющиеся адресами. Отец для него был и Авраам, и Исаак, и Иаков, и Моисей, и Баал-Шем-Тов одновременно. Слово «любовь» неизменно ассоциировалась у него только с любовью к отцу. Любовь была слишком высоким и святым чувством, чтобы применять его по отношению к женщине, какой бы красивой и духовно возвышенной она ни была.

«Дорогой папочка! Ты не поверишь, что от меня потребовали Киршенбоймы! Они хотели, чтобы я ради их дочери начал вести лживый и ханжеский образ жизни, на людях разыгрывая из себя богобоязненного еврея! Нашли причину! Соблюдать надо из-за горячей и чистой веры и связи с Б-гом, а не ради какой-то девушки! В пост Йом-Кипур они объявили мне анафему за то, что я не постился! Они совершенно ничего не понимают! У них голова забита глупейшим миропониманием! Весь день поста я пребывал на небесных вершинах раздумий и не мог прийти в себя от их примитивности и душевной грубости! Они не понимают, что я связан с Б-гом Израиля и с Его Торой, но не так просто и примитивно, как они, через механическое соблюдение законов, а на куда более высоком, духовном уровне! Я сам как пророк, но, находясь в пустыне борьбы за справедливость в этом мире, я ем не всегда то, что можно и когда можно, так как основное – это моя борьба со злом… Быть может, день настанет, когда и я, окончив свой поход, вернусь и к самому обычному, простому, физическому соблюдению, завершив до того свой нелегкий путь борца».

Шолом вскоре покинул Сколe и переехал в Борислав[86]. Там он работал на нефтяном предприятии. После этого он переехал в Дрогобыч. А затем ненадолго останавливался в Цюрихе, Вене и Граце. Работы часовщиком нигде в этих городах он не нашел, но везде налаживал связи с еврейскими анархистами и сионистами. Он заводил новые знакомства, спорил, слушал лекции, пытался понять чью-то правду и донести до людей свою.

Пока Шолом отбывал срок за венскую экспроприацию, его родной брат Самуил эмигрировал из России в Париж. Вскоре Самуил выслал своему старшему брату приглашение переехать к нему в столицу Франции, что Шолом и сделал уже в январе 1910 года. Выехав из швейцарского Гренхена поездом, Шолом вскоре уже оказался в великом городе революции и огней и наконец-то обнял своего любимого брата, которого так долго не видел.

Шолом начал жить вместе с братом. Тот тоже был, как и Шолом, часовщиком. В Париже Шолом умудрился ни разу не попасть в тюрьму, что было для него, несомненно, великим достижением! Первый месяц он только и делал, что ходил по музеям и писал стихи. А потом начал искать работу. Вначале было нелегко, но он нашел работу по профессии и устроился в фирму, специализировавшуюся на производстве и ремонте больших напольных и настенных часов. Шолом сразу влюбился в Париж, покоривший его непростую свободолюбивую и мечтательную натуру революционера.

14 июля 1910 года он впервые увидел народные гуляния парижан, отмечавших День взятия Бастилии. Двадцатитрехлетний Шолом радовался как ребенок на этом французском празднике свободы и равенства, впервые в жизни ощутив себя на нем частью этих новых для себя общества и страны. Великий Париж был безупречно украшен к торжеству. Везде слышались песни и тосты, но пьяных и буйных здесь не было. Шолом то и дело обнимал своего спокойного, скромного и тихого брата.

На одном из бульваров местные бакалейщики и торговцы накрыли столы и бесплатно угощали прохожих сырами и вином. Здесь Шолом с братом впервые попробовали знаменитые французские сыры: рокфор, камамбер и бри.

– Вонь жуткая! Плесень! Запах мочи, тухлятины и семени! Но мне так кажется, потому как, наверное, я еще просто не дорос до понимая изысканной кухни этой великой страны! – кричал Шолом на идишe.

Самуил тихо улыбался и кивал.

– За нас, дорогой мой братишка!

Усатый торговец вином, с круглым, красноватым лицом, доброжелательно предложил ребятам выпить.

– Настоящее бордо в честь великого праздника! – гостеприимно объявил он.

Но пока не знавшие толком французского братья Шварцбурды не поняли его. Однако они радостно закивали и замахали ему головами. На покрытом белой скатертью столе, вынесенном прямо на улицу перед винной лавкой, стояли горшки с красными, белыми и синими цветами, бутылки с вином и многочисленные бокалы.

Хозяин лавки наполнил бокалы ребят вином и выпил с ними за великую и свободную Францию.

– Водянистый вкус! И слабый запах! Совсем не как пасхальное вино, которое делала бабушка Сара! А? Что скажешь, Шмyлик[87]?

– Куда им до вина нашей бабушки Сары, да пребудет её душа в раю! Но пить можно! Тем более бесплатно!

А радушный владелец лавки уже забрал у них опустошенные бокалы и, выдав им новые, налил в них каберне. Он все время что-то доброжелательно говорил, то и дело бросая пылкие взгляды на проходивших мимо женщин.

– Лехаим! – провозгласил Шолом.

– Êtes-vous juif[88]? Sprichst du Deutsch[89]? Gut[90]! – только и мог сказать торговец вином, вспоминая свой почти забытый немецкий.

– Jude! Jude! Wie Jesus![91] – подтвердил Шолом.

– Jesus ist gut! Frankreich ist gut! Für uns![92]

И веселая троица осушила бокалы. Под вечер братья наелись и напились допьяна и веселые и счастливые рухнули спать.

Шолом был поражен увиденным и написал об этом следующие строки: «Я видел радость всего народа! Это великий праздник равенства, объединивший всех людей, не разделяя их по признакам вероисповедания или национальности. Я танцевал на улицах города вместе со всеми. Никогда ранее я не испытывал такой радости и такого чувства полета от ощущения, что передо мной открылся совершенно новый мир!»[93]

Сцена 16

Когда Шолом устроился на работу по профессии, у него появились деньги и статус. И его жизнь в Париже вошла в стабильное, идущее по расписанию русло. Утром шел на работу, в обед выбегал в маленькое кафе напротив, чтобы перекусить, а после работы, купив необходимое в бакалейной лавке, шел домой. Однако в свободное время он все равно приходил на собрания анархистов, обсуждая с ними международные вопросы и ситуацию в России.

Как-то его пригласили на одно такое мероприятие, и там представили очаровательной девушке из Одессы, Хане Реднер. И снова Шолом ощутил в груди бушующий ураган просыпающейся любви. Хана поразила Шолома своей бойкой эрудицией и бесподобным одесским юмором. Они начали встречаться. Кафе, выставки, музеи, бульвары и улочки Парижа стали прекрасной декорацией любви Ханы и Шолома.

Шолом написал о своей возлюбленной Иче, при этом неуклюже извиняясь за эту любовь к кому-то еще, кроме отца. Он совсем недавно еще считал, что беззаветно любить можно лишь самых близких, но никак не женщину, которая является существом материалистическим и чрезмерно эгоистическим. Но, видимо, как писал он отцу, Хана – это другое…

С одной стороны, он полюбил её, а с другой, считал себя человеком, предавшим и отца, и товарищей-революционеров. Тем не менее, спустя почти четыре года ухаживаний и сомнений, Шолом решился сделать Хане предложение руки и сердца. Папа с радостью благословил Шолома на свадьбу в письме. Казалось бы, все было хорошо, но не совсем. Шолому еще предстояло объяснить эту двойную лояльность друзьям-революционерам. А они крайне негативно относились к бракам.

Один из них, старый анархист, прямо сказал Шолому на улице:

– Похоже твоя дамочка, Шварцбурд, совсем тебя с ума свела! Пропадешь, как Самсон из-за Далилы! Знай! Тот, кто полюбил женщину, пропал для дела революции! Он уже стал подкаблучником! А двум богам служить нельзя! Борцы за революцию не могут себе позволить семью!

Шолому было больно и даже стыдно за себя, но на этот раз любовь победила.

И вот, на одном из собраний Шолом взял слово и начал громко рассказывать следующую притчу:

– Товарищи! Дорогие мои друзья! Прошу внимания! Так как я сын хасида, то и начну свой рассказ с хасидской истории. Не так давно душа моя поднялась в небесные чертоги! И встретил меня там седобородый старец в древних белоснежных одеждах! И понял я, что это либо Илия пророк или Раби Ишмоэл, первосвященник иерусалимский! И поприветствовал он меня и повел меня показать мне вход в рай! И увидел я, что у входа в рай стоит очередь! Но не такая большая, ведь праведников не так много в мире! И все там, как при входе в Ноев ковчег, стоят по двое! У каждого мужчины женщина, и наоборот! А я один! И сказал мне старец: «Не видать тебе рая, Шолом, если ты будешь один!» И стало мне очень горько и плохо! Ведь все мы, революционеры, стремимся построить рай на земле! Но не стал я горевать и, спустившись на землю, стал искать ту, жизнь с которой станет моим раем! И увидел её! И нашел! И вот она тут! Моя любовь, душа и радость! Моя родная Ханале!

И Шолом подошел к сидевшей на стуле, маленького роста, худенькой и черноглазой Хане, встал перед ней на колено и попросил её стать своей женой. Последовал грохот аплодисментов и поздравления со всех сторон. Большинство одобрило выбор Шолома.

Шолом смотрел на светящуюся от счастья Хану и любовался своим выбором.

«Конечно, она не Руфь[94], – думал он, – Ханa гордая, свободолюбивая, эмансипированная девушка! Но именно за это я её и полюбил. Не только подруга и жена, но и верный товарищ и партнер в моем деле борьбы, мой дорогой друг, который никогда меня не предаст!»

Сцена 17

Тем временем из России приходили плохие вести. Погромы захлестывали юг страны. Убийства, изнасилования, грабежи, поджоги, сфальсифицированные обвинения при равнодушном безучастии полиции. Все выше поднимали голову антисемиты. И все чаще в городах и местечках черты оседлости слышался их страшный клич: «Бей жидов! Спасай Россию!»

Шолом собрал экстренное совещание, посвященное ситуации в России. Пришло много товарищей. Среди собравшихся были и те, кто только что приехал из России с самыми свежими известиями. Вначале дали слово им. Ситуация была ужасающей. На евреев вешали всех собак, а власти бездействовали и, казалось, даже одобряли погромщиков.

Все слушали приехавших из России товарищей с тяжелым сердцем. И тогда речь взял Шолом. Он потрогал свои модные короткие усики и сказал:

– Братья евреи! Революция глобальная подождет! Для нас самым важным должно быть улучшение жизни нашего народа! Мы не большевики с их сказками об интернационализме! Мы прежде всего евреи! Погромную сволочь остановить можно только одним способом: её же собственным – пулей! Предлагаю: создать еврейские отряды самообороны и мщения! Я уже давно думал об этом. И название подобрал тоже. Назовем наш союз «Сыновья Якова»!

– Идея хорошая! – раздались выкрики с мест.

– А почему такое название? – выкрикнул кто-то.

Поднялся ор и возбужденный гомон. Десятки голосов кричали до хрипоты сквозь табачный дым, перекрикивая друг друга.

Но Шолом перекричал их всех.

– Шаа! Я прошу тишины! Кончайте кричать и дайте сказать слово. Название это из Торы. Сыновья Якова это Шимон и Лейви[95], которые, взяв оружие, убили насильника их сестры и всех, кто покрывал его. И мы должны последовать их примеру! Хватит разговоров! Нужны громкие убийства!

– Кого предлагаешь убить, Шолом?

– Пуришкевича, его приближённых, полицейских чинов, замешанных в погромах, губернаторов, парламентариев, попов, призывающих к погромам! Всех лживых подлецов, участвовавших в деле Бейлиса[96]! А также всех европейских антисемитов! Их головы должны лететь! Нас должны бояться! Мы отомстим жестоко и беспощадно за кровь наших родных!

Раздались громкие аплодисменты и возгласы поддержки. Так благодаря Шолому в Париже родилось еврейское боевое братство «Сыновья Якова». Деньги собирали в еврейских общинах Европы и России. На них и начали незамедлительно тренировать добровольцев в предместьях Парижа, где их учили отставные военные. Вскоре из теоретиков анархистов, рабочих и студентов Шолом создал ударный отряд еврейских бойцов-мстителей, прекрасно умеющих пользоваться всеми видами оружия.

В феврале 1914 года было решено отправить первую группу мстителей для ликвидации самых рьяных погромщиков в России. Шолом предложил ликвидировать Пуришкевича, всех видных членов «Черной сотни» и «Союза русского народа», а также любых других видных погромщиков и любых российских чиновников, поддерживающих погромы.

Сцена 18

Шолом вызвался возглавить первую группу боевиков, направляемую в Россию, но совет глав «Сыновей Якова», состоявший из пяти старших революционеров, не пустил его, несмотря на то, что именно он основал союз. Их аргумент был убийственным.

– Ты нужнее здесь. У тебя бесценный опыт противодействия погромщикам. Ты знаешь их тактику. Ты знаешь их манеры и одежду. Ты хорошо владеешь оружием. Именно поэтому мы приняли решение сделать тебя старшим инструктором для пополнения. А подготовленные нами ребята и сами хорошо справятся с заданием.

Шолом скрепя сердце согласился. Без дисциплины не могло быть и победы.

В Россию из Франции были отправлены 12 бойцов «Сыновей Якова». Им было приказано совершать удары по погромщикам по трое. В каждой тройке был командир, его заместитель и боец. Неповиновение приказу старшего командира грозило смертью и приравнивалось к предательству движения. Бойцы были снабжены хорошей, не вызывающей подозрений у полиции одеждой и деньгами. Оружие было решено приобрести уже в России, благо оно свободно продавалось в оружейных магазинах, а гранаты, пулеметы и бомбы можно было купить на черном рынке, куда они попадали с армейских складов.

Первую группу возглавлял Мойше Бронштейн. Худой, кучерявый студент-недоучка. Его заместителем был назначен Цви Хирш Модык, плотный, коренастый скорняк, тайно старавшийся не нарушать заветы Моисея.

А рядовым бойцом в этой тройке был Шлойме Финкель, девятнадцатилетний паренек, прослуживший год охранником в марсельском порту и имевший опыт портовых драк и потасовок с ворами.

Французский корабль «Нормандия» прибыл в Одессу. Ребята нервно курили и плевали в море. Они жаждали мести. Еще немного, и, пройдя таможню, они взяли извозчика на Молдаванку. Там, у знакомых воров, предъявив «маляву»[97] от Сёмы Булочника, знаменитого бандитского авторитета, симпатизировавшего целям группы, ребята получили улучшенную умельцами ручную версию пулемета «максим», облегченную и без колес, револьверы, множество патронов и гранаты. Сёма Булочник велел не брать с братьев деньги.

«Расходы на приобретение всего затребуемого ими оружия, какими бы они ни были, я, Сёма Булочник, беру на себя», – написал он в маляве.

Малява от Сёмы имела вес. И вопросов никто не задавал. Оружия взяли столько, сколько могли унести.

Толстый медвежатник Мусик угостил ребят шикарным обедом в ресторане «Астория». Пили холодную клюквенную настойку, а для богобоязненного Цви Хирша привезли горячий обед из трех блюд от раввина.

– Я вообще в Бога не верю, – начал Мусик, – но если Oн есть, то я молю его о вашей удаче! Лехаим[98], ребята!

Выпили до дна.

Затем Мусик сказал:

– Сёма известный и уважаемый вор. Он в Одессе царь, и нельзя его не уважить визитом. Тем более что он очень симпатизирует анархистам. Предлагаю поехать к нему. Он вам расскажет, как и что, где и кто, когда и как, поможет всем, чем надо, и провернете дельце так, что всем черносотенцам станeт ништ гит[99]…

И Мусик громогласно заржал, после чего он заказал оркестру песню «Бублички».

После детального инструктажа с бандитами вооруженная информацией и оружием группа Мойше Бронштейна прибыла в Киев, где он и решил совершить резонансную казнь. Убийство погромщика, или, если повезет, нескольких погромщиков в таком крупном городе, как Киев не удастся легко замять. История всенепременно всплывет и будет предана широкой огласке. Именно на это и был расчет. Финальная цель была в резонансе и в подключении мировой общественности к проблеме антисемитизма и погромов в царской России.

Выйдя из здания вокзала, группа взяла пролетку, которой управлял свой человек, и направилась в специальную квартиру, которую обычно использовали люди Сёмы Булочника. Хозяйка, предупрежденная заранее, уже ждала гостей из Одессы. Квартира блестела чистотой, а из кухни доносился щекотавший ноздри запах вкусного обеда. Отобедав и переодевшись в полувоенную форму с эмблемой погромного движения, в которой обычно ходили черносотенцы, мстители поехали на бричке к пересечению Бибиковского бульвара и Пушкинской улицы, где уже два года как располагалась роскошная гостиница «Палас-Отель». Именно в одном из её залов в этот вечер и должно было пройти собрание важных черносотенцев Киева, Одессы, Варшавы, Гродно и других крупных городов Малороссии и Польши. Большой плакат, отпечатанный хорошей краской на дорогой плотной бумаге, возвещал о начале заседания в 19:00. Среди присутствующих будут представлены такие организации, как: «Союз русского народа», Русская монархическая партия, «Черные сотни имени Кузьмы Минина» и «Союз Михаила Архангела».

– Мойше, глянь, какие гастролеры приехали! Чует мое сердце, концерт будет красивый! Не то что у нас в Сатанове, когда изредка приезжал заезжий цирк-шапито! – с ухмылкой произнес Шлойме Финкель.

Мойше кивнул ему в ответ.

Толстый усатый швейцар стоял у входа в отель и проверял пригласительные билеты гостей, уже начинавших подъезжать.

– Что будем делать с этим жлобом? У нас же приглашения нема, – огорченно сказал Цви Гирш, державший в руках большой саквояж с пулеметом.

– Гелт[100] – лучшее приглашение. За мной! – уверенно приказал Бронштейн.

Вальяжно подойдя к швейцару, он вручил ему в руки три красненьких бумажных червонца, приятно хрустнувших в могучей лапе швейцара.

– Одесские журналисты. Эти двое со мной. А в саквояже наши принадлежности и фотоаппарат.

Тот довольно и понимающе кивнул и пропустил троицу внутрь.

– Как не понять! Милости просим! – мяукнул швейцар.

Когда троица оказалась в роскошном зале с расставленными буквой «П» столами, то Шлойме не выдержал и спросил командира:

– Мойше! Три червонца такому гаду?! За что?

– Не волнуйся, Шлойме. Приедем в Одессу, тебе Мусик еще таких напечатает.

Волшебные купюры заставили халдеев принести еще один стол, а учтивый администратор распорядился немедленно принести закуски и сельтерской со льдом.

– Жарко-с тут. Паровое отопление-с… Несмотря на мартовский холодок-с… Если чего затребуется, будем рады исполнить-с…

– Голубчик! Вот тебе 100 рублей в подарок. Забирай сейчас всех своих официантов отсюда, а когда все места будут заполнены собравшимися, то закрой двери в зал снаружи. Сделаешь? А я тебе потом еще 100 дам сверху, – убедительно сказал Мойше.

Администратор быстро спрятал деньги и в точности исполнил слова важного черносотенца.

Постепенно в зал начали заходить депутаты. Кого тут только не было. И военные, и казачьи чины, и кавалеры в дорогих костюмах и смокингах. Были и простые мещане. Женщин не было. Мойше Бронштейн получил достоверную информацию о том, что здесь должен присутствовать и Пуришкевич.

В 19:00 все семьдесят человек уже сидели на своих местах. В это самое время администратор запер двери в зал, а председательствующий взял слово. Он тепло поприветствовал собравшихся и сообщил печальную новость о том, что сам Пуришкевич, собиравшийся приехать лично, к сожалению, не может этого сделать.

– Вот не везет, так не везет! – злобно прошептал Шлойме Финкель и нервно провел ладонью по своему юношескому лицу, на котором еще даже не начала расти борода.

– Спокойно! Ша! – процедил Бронштейн.

А потеющий от волнения Гирш прижал к своим ногам саквояж и напрягся в ожидании приказа.

Первому дали слово почетному члену киевского отделения Союза, заместителю губернатора, Ивану Васильевичу Нечаеву. Из зала поднялся полный благообразный мужчина с аккуратной бородкой на добродушном лице. Он жадно попил воды и, поприветствовав собравшихся, начал говорить о том, что все невзгоды и беды России происходят от жидов.

– И лишь смерть жидовского отродья очистит Святую Русь от страшных ран, нанесенных ей этими отпрысками сатаны!

Мойше шепнул Гиршу чтобы тот отрыл свой саквояж и приготовился стрелять.

Нечаев еще говорил какое-то время, а потом, промокнув свой красный, потный лоб платком, спросил:

– Есть ли у вас вопросы, господа?

Мойше Бронштейн поднял руку и громко произнес:

– У меня вопрос. Вы тут складно очень говорили. Но, как же понять сказанное в Евангелии самим Иисусом Христом, что всего человечества «спасение от иудеев»[101]? А вы их убивать призываете! А ведь ваш Бог, его мама Мария и почти все апостолы были евреями! Или ты бы их тоже громить призывал, антисемитская свинья?!

Нечаев вытаращил глаза на Бронштейна так, как будто ему вонзили нож в сердце.

– Бей антисемитов! Спасай Россию! – крикнул что есть мочи Мойше и, выхватив из карманов два револьвера, выстрелил в толстый живот Нечаева. Тот с жутким грохотом, опрокидывая стоявшую на столе посуду, рухнул на спину, заливаю кровью свою белоснежную манишку.

Гирш тем временем вытащил пулемет и начал, медленно водя им, расстреливать всех сидевших рядом с Нечаевым. А Шлойме Финкель начал палить в упор в сидевших рядом и напротив. Крики боли, ужаса и смертельного шока наполнили зал. Погромщики начали было пытаться открыть двери зала, но они были закрыты снаружи. Ловушка захлопнулась.

– Это вам, тварям вонючим, еврейский ответ на погромы! За еврейские жизни! За еврейскую кровь! За честь еврейских девушек! За еврейские слезы и боль! За еврейское имущество! И за моих родителей! – хрипел Мойше Бронштейн, расстреливая в упор своих врагов. Когда он разрядил первые два револьвера, сразу же достал два новых и продолжал стрелять. Через десять минут все было кончено. Зал утопал в крови, а в воздухе было серо от порохового дыма.

– Пора, ребята. А то нас Йося уже заждался в пролетке! – сказал Мойше.

Выбив окна зала, троица выскочила на улицу, по которой уже в ужасе бежали прохожие. Все сильнее слышался приближающийся полицейский свист. К входу подъехала их бричка, запряженная парой лошадей.

– Текаем! – крикнул довольно кучер. – Наделали вы тут делов!

Взвился кнут и так стеганул лошадей, что они просто полетели. Погони не было. На конспиративной квартире ребята переоделись в дорогие костюмы и поехали с тем же извозчиком, но на другой бричке прочь из города. А тем временем весь Киев только и говорил о страшной казни черносотенцев, устроенной неизвестными убийцами. Через два дня троица благополучно вернулась в Одессу и залегла на дно. Атаки «Сыновей Якова» продолжались по всем городам черты оседлости. Взрывы, расстрелы, удары ножами и даже падения с моста лишали погромное движение организаторов и руководителей. Атаке подверглись и отделения «Союза русского народа» Дубровина, основателя погромного монархического движения, от которого впоследствии отделился заместитель Дубровина, Пуришкевич. Полиция сбилась с ног, но найти следы мстителей не могла. Высшие чины полиции были в бешенстве.

Сцена 19

Успешные операция против черносотенцев в России и Европе создали Шолому славу еврейского мстителя и придали его фигуре ореол героя. И по праву, ведь это он вдохновлял и руководил союзом, наполняя вчерашних хлюпиков гордостью и мощью духа за свой народ. Слабенькие студенты-недоучки превращались в его руках в бесстрашных героев, презрительно относившихся к смерти, к страху перед болями и страданиями.

Когда началась Первая мировая война, Шолому уже было двадцать восемь лет. Но он, не задумываясь ни на минуту, решил, как и многие другие евреи-иммигранты, добровольно записаться во французскую армию и пойти на защиту своей недавно приобретенной страны. Но Хане он пока решил не говорить об этом своем решении.

Он улыбнулся этому своему закономерному решению и вспомнил, как не раз обсуждал эту тему со своим отцом. Перед глазами Шолома возник старый деревянный штибл[102] в Балте, где он часто изучал с отцом Талмуд. Просторный зал синагоги, широкие лакированные деревянные скамьи, соединенные с узкими шкафчиками для молитвенников, одновременно служившими столиками-подставками для молящихся. Огромная люстра с десятками свечей на потолке, а вокруг нее красивейшее изображение символов двенадцати колен Израиля.

И он мгновенно ощутил этот непередаваемый аромат старой балтской синагоги: смесь запаха горящих восковых свечей, сотен томов старых, зачитанных до дыр священных книг и едва уловимый, доносящийся аромат свежайшего медовика, лейкаха, который заботливые и сердобольные женщины приносили в синагогу для того, чтобы их изучающие Тору и молящиеся мужья и сыновья всегда могли перекусить…

Шолом увидел лицо своего отца, склонившееся над толстенным томом Талмуда.

Иче аккуратно, нараспев, с характерной мелодией, прочитал фразу из священной книги на арамейском языке, а затем с наслаждением, так как будто бы он пробовал вкуснейшее субботнее блюдо, перевел эту фразу, слово за словом, на идишe.

– Сказал Рав: муж-подкаблучник, который во всем и всегда слушает свою жену, пойдет в ад[103]!

– Неужели в ад, папа?! – вскрикнул Шолом.

– Конечно, в ад, сыночка! Рав был великий вавилонский мудрец! И если он так сказал, значит так и есть. Более того, я уверен, что это не только его мнение, а предание, дошедшее до нас еще от самого Моисея! А тому это наверняка сказал Сам Всевышний!

– Но за что?! Только за то, что он слушает свою жену?! – не унимался Шолом.

Отец нетерпеливо покраснел от этих вопросов, но сдержал свой гнев и ответил спокойно:

– Вспомни, до чего довела Ева Адама? До грехопадения! И что тогда Г-дь сказал Еве и всем женщинам мира после нее? А вот что: «И к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою![104]! Муж будет господствовать, а не жена! Вспомни, до чего довела Далила нашего Самсона?! До гибели! А он все ей верил! Вспомни, до чего довели жены Соломона? До идолопоклонства и грехов! И таких примеров много! Муж должен жену любить, уважать и не обижать, но он не должен никогда жить её головой! Все решения в семье обязан принимать именно муж! Так принято у нас, у евреев! И так говорит Б-г в Торе!

– А как же написано: «Во всем, что скажет тебе Сара, слушайся голоса её!»[105] Б-г Сам сказал Аврааму слушать его жену Сару и изгнать Агарь и Измаила.

Иче рассмеялся так, как смеется охотник, в ловушку которого попался зверь.

– Твои слова, сыночка, да мне на пользу! Изначально, как ты помнишь, в той истории Авраам и слушать не хотел, то, что ему сказала Сара. Слыханное ли дело, выгнать вторую жену с ребенком из дома? И он бы её никогда не послушал, если бы не прямое вмешательство Бога и Его приказ послушать её только в этом случае! Это исключение, сын мой!

Шолому понравился ответ отца, а Иче продолжил мысль.

– Я тебе больше скажу! Иногда мама твоя, да пребудет её душа в раю, говорила мне что-то правильное, а я ни в какую! Не соглашаться с ней, и все. А потом сам уже принимаю решение. Такое же, как она сказала, но сам. А все почему? Чтобы не подумала она, что так понемногу я стану уже ручным… И ты помни эти слова Талмуда. Делай, что правильно! Живи своей головой! Советуйся с женой, но решения принимай сам! Всегда! Для женщин же, самое важное это что? Деньги, спокойствие и хорошая жизнь! А нам, мужчинам, самое важное – это правда!

Шолом очнулся от воспоминаний и решил, что Хана заслуживает того, чтобы стать его законной женой, ведь, несмотря на то, что он уже давно сделал Хане предложение, они так еще не поженились.

24 августа 1914 года Шолом официально зарегистрировал свой брак с Ханой.

Сразу после того, как они получили свидетельство о браке и вышли на улицу, oн сообщил Хане о своем окончательном решении уйти на фронт добровольцем. Она потеряла дар речи от шока.

– Поэтому ты поспешил пожениться? Для того чтобы сразу же сделать меня вдовой?

Она зарыдала. Но все её крики, укоры, стоны и слезы прошли мимо ушей Шолома, одержимого делать только то, что он считал верным и правильным.

Он довез жену домой и ушел в кафе, поговорить с друзьями-анархистами о своем решении. До поздней ночи он доказывал им правоту Кропоткина, призвавшего защищать Францию от германской империалистической агрессии.

– Как же вы не понимаете, – кричал разъяренный и покрасневший Шолом, – что именно сейчас наступил тот самый роковой час, когда Франция в опасности! Эта страна дала нам всем убежище и равноправие! Тут мы не жидки из черты оседлости, живущие от погрома и до погрома, а равные из равных! Нас не притесняют, не обвиняют в том, что мы пьем христианскую кровь, здесь нет квот для поступления в университеты и для получения права на работу! Франция дала нам, евреям, то, что нам никогда не дала Россия! Мачеха стала для нас лучше матери! Мы обязаны защитить Францию от немцев!

Не все товарищи были согласны с его доводами. Многие придерживались противоположных мнений внутри движения и считали, что анархистам вообще нельзя вмешиваться в эту империалистическую войну.

Отодвинув в сторону чашки с кофе, Шолому решила возразить рыжеволосая Ентале, приехавшая в Париж чуть менее года назад из Киева.

– Шолом! Ты красиво говоришь о Франции! В твоих речах чувствуется, что ты уже давно здесь живешь, осел, проникся местным духом свободы, и вообще уже практически считаешь себя французским евреем и рабочим. Но мы, недавно приехавшие из России, прекрасно понимаем, что вся Антанта это одна банда. И твоя служба во французской армии будет службой в одном военном блоке с русскими! Ты, воюя на этом фронте, будешь всё равно помогать кровавому Николашке! Твои выстрелы в немцев будут укреплять его империю и тюрьму черты оседлости, в которой томятся миллионы евреев!

Шолом опешил от этого аргумента и не нашел сразу, что возразить, а Ентале продолжила наступление:

– Реформировать и изменить Россию естественным путем нельзя. Царь, аристократия и духовенствo там, или черносотенцы, или сочувствующие им. Нам нужно развалить царскую Россию, разломать её именно немецким тараном и не вмешиваться в эту бойню!

Шолом встал из-за стола, подкрутил свои недавно отпущенные, лихо закрученные кверху модные усы и парировал киевлянке:

– Если мы, живущие во Франции евреи, не пойдем на фронт, когда страна в беде, то мы сами спровоцируем здесь погромы! Своей подлостью, трусостью и безразличием!

Мнения опять разделились. В спор вмешался полноватый Файвиш Шварцман, выходец из Гродно.

– Хочу отчасти поддержать Ентале! Вот вчера я получил письмо от моего кузена, Беньямина, уехавшего несколько лет назад из Гродно в Австро-Венгрию, а потом перебравшегося в Германию. Вот что он пишет! Цитирую!

И Файвиш аккуратно достал письмо, размашисто написанное на идишe, и начал его громко читать вслух:

– «Среди евреев Германии и Австро-Венгрии я наблюдаю небывалый всплеск патриотизма. Тысячами они бегут записываться в армию, бросая все! Причем мотивируют они это своим священным еврейским долгом. Война с антисемитской Россией, страной, породившей «Протоколы сионских мудрецов», дело Бейлиса и кровавые наветы XX века, погромы, черту оседлости, жуткое бесправие и дискриминацию, есть священная обязанность каждого еврея в мире!»

Файфиш убрал письмо во внутренний карман своего подтрёпанного пиджака и резюмировал:

– Поэтому служба во французской армии это поддержка царя, управляющего Россией!

Шолом яростно отбивался от этих обвинений и контратаковал. Но его пылкую речь прервала товарищ Рейзале, девятнадцатилетняя красавица из Проскурова:

– Вы, Шолом, говорите, что если мы, российские евреи, не пойдем воевать с Германией, бок о бок с нашими французскими братьями, которых сейчас правительство отрывает от своих семей и швыряет в смертельное пекло войны, то здесь, дескать, начнутся погромы!

Рейзале усмехнулась и, тряхнув шикарной копной вьющихся длинных волос, обвела глазами собравшихся.

– И это говорит человек, проживший во Франции, пожалуй, куда больше, чем каждый из присутствующих тут! Как же Вы можете так оговаривать родину великой французской революции?!

Шепот восхищения пробежал между сидевшими.

– Сравнивать великую, цивилизованную Францию с отсталой и черносотенной Россией неправомочно! Погром в России всегда жуток и кровав! Это всенепременно изуродованные трупы и реки крови, изнасилованные женщины и дети-сироты, разграбленные лавки и сожженные дома местечка! А Вы знаете, как будет выглядеть классический французский погром?! Да или нет?!

Все замерли от удивления, и лишь всегда немного поддатый Сэндер, обронил:

– Во дает!

Шолом встал со стула и, облокотившись на него обеими руками, ответил:

– Я не знаю этого! Но услышать это от Вас для меня будет очень приятно. Большинство моей родни как раз проживает в Проскурове, и я этот город считаю своим родным городом, как и Балту. Поэтому говорите, товарищ Рейзале, у Вас язык, как обоюдоострая бритва, а ум и того острее!

Красавица благодарно улыбнулась, обнажив свои белоснежные зубы. Она ожидала схватки, но Шолом обезоружил её, и она не осталась перед ним в долгу.

– Я Вам скажу, товарищ Шолом! Мой старший товарищ и наш общий учитель! Вы правильно все сказали! Наша трусость неизбежно вызовет французский погром! Но каким он будет?! Я Вам скажу! Это будет массовое шествие француженок. Матерей, жен, сестер и невест ушедших на фронт французских мужчин! И каждая их них плюнет в нас, оставшихся дома во время войны! А это пережить будет куда тяжелее, чем кровавый погром в России!

Грохот аплодисментов взорвал переполненное кафе. Анархисты аплодировали Рейзале.

Охрипший от споров, но довольный тем, что максимально четко высказал свое мнение, Шолом пришел домой только в полночь.

Сцена 20

Жена лежала, повернувшись лицом к стене, и нервно дышала, так, как дышат люди, только что закончившие рыдать. Шолом обнял её и поцеловал в соленую от слез щеку.

– Не плачь, моя дорогая Ханале, я знаю, что тебе очень нелегко. Но ты выходила замуж не за богатенького пустобреха, а за идейного борца за справедливость! Прими свою долю с честью! Будь сильной!

Хана обняла Шолома сильно-сильно, прижалась своей влажной щекой к его колючей щеке, а затем, как сумасшедшая, стала покрывать поцелуями его усы, голову и шею.

Она накормила мужа, собрала его вещи и проводила до выхода из подъезда. Было только четыре утра. На улице было еще темно. Шолом ненавидел прощания и расставания. Пряча слезы, он скомкано попрощался с хрупкой, молоденькой девушкой, лишь вчера ставшей его законной женой. Такси подъехало вовремя, ровно в четверть пятого. Шолом облегченно вздохнул, увидев приехавшую за ним машину, оторвал от себя рыдающую жену и громким уверенным голосом сказал пожилому усатому таксисту через открытое окно:

– Доброе утро, месье! Спасибо, что не опоздали! К Лионскому вокзалу, пожалуйста! Вы везете добровольца, отбывающего в действующую армию, которая вскорости будет направлена на фронт!

Хана вскрикнула от боли, а таксист уважительно снял кепку и благоговейно произнес:

– Я отвезу Вас бесплатно, месье. Война наше общее горе! Мой сын тоже сейчас там! Сбор рекрутов, наверное, в пять утра у вокзальной башни с часами?

Шолом кивнул и сел рядом с водителем. Машина тронулась. А Хана, похожая на тростинку, все стояла и махала машине рукой. Шолом видел её тающий в дали силуэт.

26 августа 1914 года в шесть часов утра он отбыл с Лионского вокзала в вагоне, переполненном рекрутами. Из-за того, что Шолом еще не имел французского гражданства на момент регистрации в армии, его приписали к 1-му иностранному легиону, подготовка которого началась невдалеке от Лиона.

Рота, в которую записали Шолома, состояла из тридцати пяти солдат. В основном это были российские евреи, родным языком которых был идиш. Они учились воевать наряду с другими разношерстными солдатами иностранного легиона. Кого тут только не было! Китайцы и арабы, индусы и африканцы! И если сначала этнические и культурные различия давали о себе знать, то уже вскоре тяжелейшие тренировки уравняли и сплотили всех добровольцев воедино.

– Мы здесь проходим семь кругов ада! Но зато теперь мы делом доказываем свою силу и умение воевать! – любил говорить на отдыхе Шолом.

Тренировки были изнуряющими, на пределе человеческих возможностей. Иногда они велись даже ночами. Шолому, с его ненавистью ко всему авторитарному, претила строгая военная дисциплина, но вместе с тем он хотел стать идеальным солдатом.

Когда они с полным боекомплектом ползли к условным вражеским окопам, касаясь лицами размокшей от дождя осенней земли, к Шолому обратился его приятель Мотя Гольдштейн, рыжеватый паренек из Проскурова:

– Ну, что, Шолом? Нелегко?! Не жалеешь еще, что мы сюда сами записались?

Шолом зло полз вперед, не поднимая головы. Он ответил не задумываясь:

– Не жалею ни на минуту! Мы здесь отдаем наши долги Франции, приютившей нас от погромов и унижений! Мы здесь ради чести нашего еврейского народа! Мы здесь создаем основу для будущей еврейской армии!

Мотя полз за ним изо всех сил. Он не мог поверить в то, что он доживет до создания независимой еврейской армии, но мысль об этом придавала ему сил. Ради воплощения этой мечты стоило жить и умирать.

Ночами Шолом, вымотанный от тяжелейших тренировок, выкраивал время, чтобы писать стихи. Он писал всегда на идишe. На языке его папы, мамы, всех тех, кто был дорог ему. Он писал о том, как тяжело ему, свободолюбивому борцу, быть безвольным солдатом. Тяжелые мысли поэта превращались в стихотворения, в которых он описывал тяжелые будни зеленых солдат, их неопределенный трепет перед скорой отправкой на фронт и боязнь оказаться в штрафном батальоне. Эти штрафбаты назывались среди солдат африканскими. Для французов Африка символизировала самое страшное место. А Шолом называл их африканской Сибирью.

Бараки и муштра душили порывистую и жаждущую воли душу Шолома, но, несмотря на это, он стал идеальным солдатом, заслужившим похвалы от офицеров и уважение от сослуживцев. Шолом особо отличился как меткий стрелок. Ему даже дали прозвище Вильгельм Телль, в честь искусного стрелка и национального героя Швейцарии. Вскоре командование заметило его выдающиеся достижения в стрельбе и направило Шолома из Лиона в Авиньон, для обучения пулеметной стрельбе. Изучение пулемета заняло две недели, после чего Шолом вместе со своей ротой был отправлен на фронт, в район города Реймса.

Когда солдаты достигли фронта, температура резко понизилась. Холод сковал теплую землю Шампани, родину лучших вин Франции. Солдаты ежились от неприятно пощипывающего лицо морозца. Серое небо давило, а солнце исчезло и не появлялось вообще. Шолом жаждал броситься в бой. Он хотел стать частью великого прорыва, атаки, импульсивного и стремительного боя. Но он увидел бесконечную, вьющуюся и петляющую, подобно жуткой змее, линию траншей, которая поглотила целую армию. Все исчезало в этих страшных холодных туннелях. Перед вьющимися зигзагами траншей, куда только падал его взор, на ржавеющих железных балках висела колючая проволока.

Вновь прибывших на фронт солдат хорошо накормили и выдали им черный шоколад и сигареты. Новый четырехтысячный полк, частью которого был Шолом, готовился уже завтра начать воевать с ненавистными немцами. На следующий день ранним утром завязался первый бой. Немецкая артиллерия начала превращать в прах французские позиции. Это было жуткое зрелище. Куски траншей вместе с людьми накрывал взрыв, вскидывающий смесь тел, земли и амуниции высоко в воздух, а затем обрушивающий это на головы выживших. Офицеры орали так, что лопались перепонки. Многие молодые солдаты паниковали, почти все наделали в штаны, но уже вскоре заработала артиллерия Франции, и немецкие пушки поумолкли. Новобранцы встали во весь рост в траншеях и начали стрелять почти вслепую в сторону, где располагались извергающие смертельный огонь немецкие траншеи.

Шолом со своим напарником Мотей получили пулемет и провели весь этот безумный день, поливая противника свинцовыми струями. Повсюду сквозь грохот стрельбы и сизый, пропитанный пороховым дымом воздух, слышались жуткие крики раненых и умирающих. Изредка, пока Мотя заряжал или охлаждал пулемет, Шолом успевал повернуть голову к траншеям. Куда только дотягивался его взгляд, повсюду лежали раненые и убитые. Стоны, крики, ор, проклятия и молитвы были слышны повсюду. Над ранеными и умирающими колдовали медики с яркими красными крестами на форме. Стоявшего рядом с Шоломом одессита Берчика Вайсмана, прошедшего весь путь солдатской тренировки бок о бок с Шоломом, немецкая пулеметная очередь разорвала пополам. И он умирал на руках у Шолома, отчаянно пытаясь ему что-то сказать, хрипя вместо слов кровавыми потоками.

Немцев Шолом так и не увидел. Лишь очертания силуэтов… Лишь темные каски вдали…

Во время ужина к солдатам пришел командир, молодой офицер, с лихо закрученными усами, щеголеватый, но добродушный. Он присел на ящик, печально улыбнулся, глядя на уплетающих мясное рагу новобранцев, а затем тихо сказал:

– Солдаты! Сегодня был ваш первый бой. Вы геройски сражались за Францию! Молодцы… Сегодня вся наша 41-я пехотная дивизия и мы сами, наш 363-й пехотный полк, получили страшные удары от врага. Наш полк практически уничтожен…

Офицер запнулся. Он не мог говорить. Командир налил себе коньяку и выпил. А затем продолжил мысль:

– Вы это все, что осталось от 4000 человек нашего полка… Сколько тут вас? Восемнадцать человек. Все… Ждем теперь новеньких.

Шолом понял, что Бoг спас его в этот день. И после еды пришел к раби Соломону, их иудейскому капеллану. Они долго говорили о Боге и смысле жизни. Фронт молчал. И Шолому казалось, что прошел год, а не день. Вернувшись в блиндаж, он написал свое первое фронтовое стихотворение «Штил из ди нахт» – «Ночь тиха».

Сцена 21

Уже в январе 1915 года Шолом ощутил, что все его наивные патриотические идеи о защите Франции от немецкого империализма начали плавиться в адской печке этой жуткой окопной войны. Он понял, что война абсолютно бессмысленна и глупа. И каждый последующий день, залитый кровью его товарищей, все сильнее приближал его к вере отцов. Он еще не был готов соблюдать заповеди Торы, но уже всем сердцем ощущал, что они являются самым святым и самым важным в этом мире. Не один только Шолом почувствовал это. Разговоры о никчемности этой бойни поползли по всему легиону. Российские эмигранты, воюющие за Францию, больше не хотели погибать и становиться калеками не пойми зачем. Недовольство росло как среди еврейских, так и среди нееврейских солдат.

А уже 23 февраля 1915 года российский военный атташе в Париже полковник Игнатьев начал открыто говорить о неподобающих настроениях среди его сограждан, служащих во французском иностранном легионе. Игнатьев в своих интервью и письмах четко разделял российских добровольцев на две категории: «русских православных бойцов, не склонных к саботажу и недовольствам, и евреев, которых куда больше, но которые паникеры и трусы по сути, и поэтому не хотят больше воевать, позоря Россию». Игнатьев не останавливался на банальном антисемитизме и заканчивал свои обличительные тирады еще одним, уже расистским доводом. Он объяснял нежелание российских подданных воевать тем, «что они расположены рядом с африканскими солдатами, соседство на фронте с которыми способствуют деградации российских граждан».

Как-то холодной февральской ночью, после плотного и сытного ужина из усиленного фронтового пайка, Шолом вышел из своего барака на воздух. Рядом с бараком невыносимо воняло мочой. Он шел по длинной, вырытой в полный профиль траншее, обходя ящики с амуницией. По мере отдаления от бараков удушливая аммиачная вонь исчезла, и на смену ей пришел свежий ночной воздух.

Звезды блестели ярко на небе, и печальный лик луны смотрел на него, так же как праматерь Рахиль смотрела на своих уходящих в изгнание сыновей[106]. Шолом глубоко дышал. Впереди в кромешной тьме курились дымки немецких кухонь. И еле доносились чужие и грубые звуки музыки. Шолом так и не разобрал, что это было: патефон или немцы играли вживую.

Вдруг Шолом услышал мужской голос, обращенный к нему с небес и говорящий с ним на идишe. Голос позвал его два раза по имени:

– Шолом! Шолом! Это Я, твой Бог! Бог Авраама, Исаака и Якова! Бог Иосифа и Моисея! Бог Даниила, Ханании, Мишуэла и Азарии[107]!

Шолом замер и опустил свою голову в каске вниз. Про себя же он лишь прошептал:

– Я тут, Б-г мой.

А голос продолжил говорить с ним и сказал:

– Пойди в долину Изреельскую и собери там вместе тридцать тысяч героев из колена Ефремова[108]. Тех, кто не дождался освобождения, но вырвал его сам. Тех, кто предпочел смерть от голода и от пустынной жары горячей египетской похлебке! Раздели их на три группы. И дай каждой группе глиняный кувшин с огнем пылающим, и пусть они разобьют их о головы твоих врагов! Возьми с собой первосвященника Аарона и Гeдеона и храбрую женщину Девору, и Юдифь, и принца Ионатана[109] с его оруженосцами. И иди с ними к воротам Иерусалима, и собери там всех храбрых воинов былых времен, тех, кто защищал ворота города… И вспомни о студенте из Кишинева, который отдал свою жизнь, защищаясь без оружия против погромщиков. О, лучше бы он научился владеть оружием! Я с вами, народ мой! Но вы должны снова научиться воевать, как делали это ваши предки! И благословляю Я вас убивать врагов ваших, жаждущих вашей крови… Не ваша эта война, Шолом. Но на ней вы научитесь воевать и защищать себя… Не бойся, Шолом! Страх навсегда покидает тебя! Теперь ты станешь героем! Знай, я твой Бог! Я Бог пророков и воинов! Я Бог погибших героев! Я не Бог слабых духом и трусливых… Мне не нужны молитвы боящихся. Мне не нужны жертвоприношения баранов и быков! Мне не нужны человеческие взятки! Время всего этого прошло… Не ханжеской молитвы из книги желаю Я, а истинных дел, храбрости и героизма тех, кто готов принести в жертву самих себя за великую идею! Я принес тебе свиток Торы и меч! Отныне только это будет путем истинным!

Шолом очнулся. Видение исчезло. Ярко горели звезды на фоне морозного неба. Он медленно опустил голову и ощутил теплоту на душе. Ликование пробуждалось в нем все больше и сильнее. Какое же это было счастье – удостоиться откровения свыше и услышать голос Самого Б-га, точно так же, как Его слышал Моисей и все самые великие пророки древности! Ни на секунду Шолом не усомнился в истинности видения, ни на миг не подумал, что все это не более чем игра его помутившегося на фронте сознания… Он затанцевал в окопе, так как он танцевал в детстве вместе с отцом, держась за его большие грубые руки. Он танцевал, прыгая вверх и вниз и кружась из стороны в сторону.

– Шварцбaрд?! Совсем уже мозги отказали, мать твою? – крикнул кто-то на него из темноты.

Шолом остановился и обернулся. Это был Волков. Русский доброволец из Петербурга.

– Ты че тут прыгаешь, как козел?! Тренируешься, чтобы откосить от дальнейшей службы?! Типа ты с ума сошел? А, жидок?!

Шолом подошел к Волкову поближе и со всей силы ударил его в нос.

– Закрой свою грязную дырку, черносотенец! – хрипло сказал он при этом.

Волков удара не ожидал и завалившись на спину, рухнул на ящик со снарядами. Шолом поставил свою правую ногу ему на шею и сказал:

– Еще раз произнесешь слово «жид» – сдохнешь. Понял?! – процедил Шолом с ужасным еврейским акцентом.

Волков заорал:

– Да! Понял! Больно же! Убери ногу, Шолом! Я пошутил же! Мы ж свои! Ты что?! Мы ж русские! Убери ногу!

– Вы – русские. Мы – еврейские. А своими мы станем, когда вы нас громить прекратите, Черту оседлости отмените и жидами называть перестанете! А пока мы чужие! Мы такие же свои, как негры в Америке с белыми! Мразь!

Шолом плюнул Волкову в лицо, перешагнул через него и медленно зашагал к себе в барак, чтобы написать папе письмо о явлении Все-него.

Война продолжалась. Она вроде бы шла, но солдаты оставались в тех же самых траншеях. Время текло так медленно, что люди сходили с ума. Все чаще французские и русские солдаты из христиан поговаривали о том, что немцы свои, такие же, как они, христиане и чуть ли не родственники, и что это чья-то коварная, сатанинская воля стравила на этой войне братьев во Христе. По обе стороны фронта еврейские солдаты стали ощущать свое одиночество и обособленность. Их никто своими не считал. Наоборот, их считали более чужими, чем стрелявших смертоносным огнем немцев.

Шесть долгих месяцев Шолом сидел в этих проклятых траншеях в Шампани, ведя чуть ли не ежедневно тяжелые бои с немецкими траншеями. Наконец-то в апреле 1915 года поступил приказ о переброске на север, в Аррас, откуда, согласно слухам, командование планировало начать массивное наступление на немцев, которое и окончит эту войну. Шолом и все его друзья ликовали! Они отметили это событие хорошим коньяком с домашней говяжьей колбасой. Шолом даже написал стихотворение об этом ожидании; в нем он сравнил себя с запертой в конюшне лошадью, которую вот-вот выпустят на простор.

Сцена 22

Наконец-то вымотанных позиционной войной солдат перебросили из Шампани в Аррас. После подготовки и передышки им объявили, что наступление начнется 9 мая утром. Перед самой битвой Шолом вдруг вспомнил нежные руки Ханы и написал посвященное ей стихотворение. Когда он его закончил, крики офицеров уже поднимали пехоту в атаку.

Новый командир Шолома, черноволосый лейтенант Луи, начал объяснять боевую задачу:

– Наша цель, солдаты, в том, чтобы захватить стратегическую высоту номер 140. Так мы её называем. Вон она, перед вами! Немцев оттуда надо выбить во что бы то ни стало! И удержаться там!

В великом воодушевлении французская армия поднялась и побежала на немецкие пулеметы. Немцы были отлично подготовлены к любой возможной атаке и пристреляли каждый сантиметр низины. Не успев подняться, французы стали падать, выкашиваемые жутким пулеметным огнем, направленным на них с этой проклятой высоты. В первые минуты наступления были убиты сотни солдат. Но армия не залегла, а побежала вперед и вверх, теряя на каждом шагу своих бойцов. Тяжело было придумать что-то более ужасное, чем эта безумная атака на стоящие на высоте пулеметы.

– Мать их так! Почему не ударили в начале артиллерией? Почему не послали аэропланы?! – орали рядом с Шоломом русские.

А он просто стрелял туда, откуда вели огонь немцы. Этот день стал для французской армии одним из самых жутких за всю войну. Когда Шолом с приятелями уже оказался на этой высоте и увидел горы из тысяч трупов, оставленных позади, ему стало дурно. Убитых немецких пулеметчиков было во много раз меньше, чем французов. Высота была взята! Помощник Шолома, Нафтоли Вайнберг, рассказал, что опять почти весь их пятитысячный полк был убит. Все ребята, с кем Шолом начинал служить, сложили свои головы здесь. Через час пришел приказ отступать и оставить высоту. Немцы возвращались с большими силами. Так французы оставили высоту, за безумно храброе взятие которой, они заплатили многими тысячами жизней.

В этот день, как никогда ранее, Шолом ощутил всю бессмысленность этой страшной бойни, о чем он начал писать в своем дневнике, иногда стихами, а иногда прозой. Следующее наступление готовилось на 16 мая. Полк Шолома пополнили новичками и снова укомплектовали до пяти тысяч. Это уже был полностью новый полк. Знакомых лиц почти не было.

Нафтоли печально сказал Шолому:

– Да не грусти ты так. Этот полк тоже исчезнет уже 16-го числа. Такими темпами мало кто останется!

Ранним утром 16 мая офицеры снова подняли солдат в атаку. В жутком бою, длившемся до заката, пятитысячный полк Шолома потерял 4070 человек убитыми и тяжелоранеными. В этот же бою на руках у Шолома умер простреленный насквозь Нафтоли Вайнберг, последний однополчанин из первого полка… Самого Шолома чудом даже не задело.

После этого наступления в иностранном легионе началось открытое восстание среди российских подданных. Восстали как русские, так и евреи. Командование жестко подавило мятеж, казнив зачинщиков и сослав на каторжные работы сочувствующих им. Шолому тоже досталось, но, правда, легко. Он отсидел две недели под арестом, а потом был переведен из своего иностранного легиона в обычный пехотный полк, номер 363.

Сцена 23

Шолому повезло. В августе 1915 года он оказался в 363-м пехотном полку не один среди множества чужих ему по языку и духу французов. С ним вместе туда были переведены еще двенадцать евреев, с кем он мог поговорить о наболевшем. Французский язык Шолома по-прежнему был не очень хорошим, и над ним постоянно из-за этого подсмеивались.

Этот полк располагался в 500 километрах от Арраса на юго-восток, в гористом регионе Вогезы. Но, несмотря на то, что здесь ситуация была намного спокойнее, чем в районе Арраса, Шолом чувствовал себя вырванным из среды своего еврейского окружения. Французы неплохо к нему относились, и видели в нем скорее друга, чем изгоя, и называли его не иначе как le petit horologer – маленьким часовщиком. Невысокий рост Шолома тоже был постоянным поводом для насмешек. Но Шолом все равно не ощущал с ними той духовной близости, какая была у него с евреями России в предыдущем полку. Ночами он изливал душу в письмах папе и в стихах.

– Шварцбард! Иди сюда! – крикнул ему капитан.

Шолом подбежал и отдал честь командиру.

– Возьми десять человек и пройдите вверх по горной дороге, до спуска с горы. Мы подозреваем, что там могут быть немцы. Нам нужна информация о расположении противника. Они строят свои укрепления невдалеке отсюда. В общем, дорога должна быть нашей.

– Слушать, господин капитан. Такая честь и вся мне! За что?

Капитан улыбнулся странному акценту Шолома и его ошибкам.

– Потому что ты очень хороший, образцовый солдат, Шварцбард. Бесстрашный и ответственный! Идите. Вернитесь до вечера!

– Есть!

Шолом отдал честь и ушел выполнять приказ. Он взял с собой восемь евреев и двух французов.

Его отряд шел по горной дороге уже минут тридцать. Солдаты шли с винтовками наперевес, поднимая с земли небольшие облачка пыли. Шолом послал вперед двух самых внимательных солдат – Берке Муттера и Йоську Гольдштейна. Солнце уже припекало. Шолом внимательно и цепко вглядывался в даль, разглядывая зеленые заросли на обочине дороги. Вдруг Берке резко остановился и поднял правую руку вверх. Это был сигнал тревоги. Отряд рассредоточился по сторонам дороги. Йоська подбежал назад к Шолому и сказал:

– Немцы! Три человека! Минируют дорогу.

Йося показал направление. Шолом посмотрел в бинокль и увидел ненавистные ему рогатые каски и зеленоватую форму. Солдаты противника были в двадцати метрах. Они рыли ямки для мин саперными лопатками и были на более низком уровне дороги, прямо под отрядом Шварцбурда.

– Что же делать? – пронеслось в голове Шолома.

– Уйти? Убить их? Взять в плен? А если они не одни?

Шолом решить испытать судьбу.

– Жерар! Сможешь одним выстрелoм убить кого-тo из них? – спросил Шолом молчаливого солдата, известного своей меткостью.

Тот кивнул и, вскинув винтовку, выстрелил в усатого немца. Удар выстрела опрокинул горе-бюргера на спину. Немцы вскочили с земли и начали смотреть по сторонам. К ним сразу подбежали еще десять человек. Секунду покричав, они начали палить из винтовок в направлении выстрела.

Шолом довольный улыбнулся: «Вот вы и повылезали все, как черви из трупа… А теперь вас надо кончать».

– Огонь! – тихо скомандовал Шолом своим прицелившимся солдатам. Семь немцев повалились на землю. Оставшиеся перезаряжали винтовки.

– Гранаты в бой! – скомандовал Шолом, и его люди закидали немцев гранатами. Серия взрывов добила немцев, а потом раздался еще один страшный взрыв. Это сдетонировала взрывчатка, которую ставили немецкие саперы.

– Мотя Друкман! Быстро назад. Сообщи о том, что тут произошло, и приведи подкрепление немедленно! – приказал Шолом.

Друкман убежал, а отряд Шолома остался ждать немцев, которые не могли не прийти на грохот взрыва. Интуиция не подвела Шолома. Через пятнадцать минут появился немецкий взвод из пятидесяти человек. Подпустив их поближе, Шолом приказал открыть прицельный огонь сверху. Немцы не могли попасть в стреляющих сверху французов, защищенных густой зеленью и солнцем, слепившим немцам глаза. Отряд Шолома расстрелял большинство немецкого взвода и взял в плен десять человек. С богатой добычей и без потерь Шолом повел отряд назад. Вскоре они столкнулись с большим подкреплением, которое вел его капитан. Узнав детали боя, капитан направил свою сотню на место боя.

– Молодец, Шварцбард! Образцовый солдат! Уйти было нельзя! Мины надо было обезвредить! Возвращайтесь назад! Теперь мы контролируем дорогу, и сможем помешать им возводить укрепления.

Пленные немцы шли медленно и понуро. Их то и дело подталкивали прикладами в спину и окриками солдаты.

Вдруг Шолом заметил, что у одного из немцев из-под гимнастерки вылезают белые нити талеса[110].

Шолом подошел к пленному и спросил его:

– Бизст а йид[111]?

Тот улыбнулся, как ребенок, и радостно ответил:

– Аваде! А руссишер йид. Мендел Френкель. Фин Екатеринослав[112].

У Шолома загорелись глаза. И он по-отечески сказал ему:

– Меня зовут Шолом Шварцбурд. Я тоже из России. Из Балты. Не бойся ничего. Я тебе всем, чем смогу, помогу. Считай, что ты попал к брату. Может, для того, чтобы тебе помочь, Б-г меня и послал сюда…

Через несколько дней Шолом отправил двух своих друзей-евреев для того, чтобы сопроводить пленного Френкеля в лазарет на обследование. «Во время похода в лазарет пленный, – как потом написали в рапорте о происшедшем, – проявив неожиданную ловкость и скорость, сбежал. Любые попытки его поймать не увенчались успехом». Шолом даже не получил выговора за эту историю. Пленные часто сбегали.

Сцена 24

Командир написал рапорт о Шоломе, рекомендуя командованию наградить его. Вот что он написал:

«Легионер 363-го регулярного пехотного полка, подданный России, обладающий постоянным видом на жительство во Франции, Самуил Шварцбард является образцовым солдатом. Солдаты оценивают его как прекрасного товарища. Он всегда идет на помощь товарищам по оружию. Все любят его. Он прекрасно выполняет в одиночку наиболее опасные задания, стараясь ни на кого их не перекладывать. Более того, он всегда берет основную опасность на себя, защищая товарищей. Шварцбард, командовавший отрядом, блестяще выполнил задание по разведке и разминированию горной дороги. Отряд потерь не понес. Рекомендую наградить Шварцбарда орденом за храбрость».

Однако служить в нееврейском полку Шолому становилось все тяжелее, и мрачные, черные мысли, связанные с этой затяжной и, как казалось ему тогда, бесконечной войной, начали его одолевать. Он записывал их в стихотворной форме, изливая в них ночами свою печаль.

«Что я защищаю? С кем и за что воюю? Зачем эта война? Похоже, этого не знают даже офицеры. Что они делят с немцами и австрийцами? И где здесь я, еврей, стоящий между ними, в схватке двух Эйсавов?»[113] – горестно думал он.

Долгие месяцы боев не прошли просто так. Постепенно Шолом начал погружаться в страшную депрессию.

Старые солдаты называли её тараканом. И этот жуткий таракан, нашептывавший солдатам мысли о самоубийстве, заполз и в голову к Шолому.

Настроение пропало. Один день исчезал в мареве заката, в точности похожий на предыдущий и на тот, что последует за ним. Проклятая, страшная, монотонная война! Тем временем французская армия изо всех сил старалась сдерживать немцев в затянувшейся на месяцы Верденской битве. Конца и края этой мясорубке не было. Новая родина не спешила отправлять Шолома домой, к истосковавшейся жене, под музыку военного оркестра и звон орденов и медалей. Медленно истекая кровью, французские солдаты сходили с ума.

В ночь на 1 марта 1916 года Шолом воевал в Ла-Шаплоте, что возле Буржа. Когда он доедал ужин, открылась дверь, и внутрь вошел вернувшийся с дежурства однополчанин Саша Третьяк, усталый и замерзший.

Саша выпил вина и сказал:

– Дубняк в траншеях. Холод бьет до костей!

Затем он перекусил и сказал Шолому:

– Газелу унесли медики. Совсем ему плохо стало. Слег наш друг из Монако.

Шолом застегнул шинель, взял винтовку в руки и сказал:

– Пошли. Я подежурю эту ночь вместо него.

Всю ночь Саша и Шолом следили за передвижениями в немецкой траншее напротив. Особых происшествий не было. Наступило утро. Шолом решил размять ноги и выпрямился во весь рост в своем переднем полно-профильном окопе. Холодный, порывистый ветер хлестал его по щекам. Небо было в рваных, серых облаках, сквозь которые то тут, то там выскакивало ледяное белесое солнце первого дня весны. Немцы начали стрелять с первых лучей. Шолом тоже не оставался в долгу и метко бил по то и дело высовывавшимся с той стороны каскам и усатым мордам.

К 10 утра у Шолома кончились патроны – в самый разгар ожесточенной перестрелки. Бежать за амуницией он не захотел, благо рядом стояли ящики с гранатами. Он схватил гранаты и начал, проклиная немцев всеми известными ему ругательствами, закидывать их траншею гранатами. Череда мощных взрывов подбросила десяток солдат неприятеля к небу, разрывая их на куски. Крики и вопли доносились из противоположной траншеи. В это же миг какой-то высокий немец прицелился и выстрелил Шолому в грудь. Удар отбросил eгo к стенке траншее, и горячая кровь начала заливать его холодную шинель. Третьяк подбежал к нему в ужасе и закричал:

– Шолом! Что с тобой?! Проклятие! Проклятые немцы! Санитаров сюда! Ранен Шварцбурд! Срочно медиков!

Вскоре истекающего кровью Шолома вынесли с поля боя. Он держал руку Третьяка и повторял по-французски:

– Ничего не случилось! Ничего страшного! Это ранение – мелочь!

Сцена 25

Шолом был тяжело ранен. Немецкая пуля пробила его левое легкое, разбила левую лопатку и разорвала плечевое нервное сплетение. Помимо этого он потерял много крови, и хирург не дал ему серьёзных шансов выжить. Пока его оперировали, один из врачей, доктор Вайс, нашел в кармане Шолома, написанное им в ночь перед ранением стихотворение. Оно оказалось пророческим. Вот что Шолом написал в нем за несколько часов до своего тяжелого ранения:

«В далекой тихой, темной ночи,

Раздался выстрел одиночный,

На землю пал солдат, теряя много крови,

Смерть улыбнулась ему, взглянув в лицо герою»

Но Бог решил иначе, чем думали врачи, и, вопреки всем прогнозам, Шолом выжил. Уже через пять дней он написал своей жене записку:

«Я чувствую себя лучше. Ты мое парижское солнце. Шварцбурд».

Для него Первая мировая война окончилась. Позади остался ад траншей и жуткие горы трупов в бессмысленных боях. Он шел на поправку, хотя дышать было тяжело, а левая рука совсем его не слушалась.

На перроне вокзала его встретила маленькая, осунувшаяся и похудевшая жена. Шолом обнял её, прижал к себе и поклялся больше никогда не оставлять её одну.

Следующие полтора года он жил в Париже, медленно идя на поправку после ранения. Уже в августе 1916 года Шолом начал работать дома на знакомого часовщика и уделял работе по пятнадцать часов в неделю. Левая рука почти не слушалась.

Шолом внимательно следил за событиями в России. В феврале 1917 года там произошла революция. В иммигрантских кругах, однако, бродили слухи о том, что это ещё не конец. К середине августа 1917-го Шолом окончательно решил вернуться в Россию.

Он отбросил в сторону газету и воскликнул:

– Ханале! Это уникальный шанс! Наша тюрьма рухнула! И только теперь у нас появляется шанс cделать из России цивилизованную, похожую на Францию, свободную страну, в которой все её народы, независимо от происхождения и веры, будут иметь равные права! А все бедные будут иметь помощь государства!

Сцена 26

Шолом стоял у борта корабля и вспоминал все это. Вся жизнь пронеслась у него перед глазами. От ветра вдруг заныло плечо.

– Ах, вот где ты спрятался, проказник! – мягко сказала Хана и положила ему ладошки на щеки.

Шолом улыбнулся и поцеловал мягкую руку жены.

– А ты уже зарос!

– Щетина отросла! Но разве это плохо?

– Это совсем не плохо. Не любят еврейскую бороду только антисемиты! Иногда я даже представляю тебя с бородой и пейсами! Ты был бы очень похож на твоего папу! Настоящий хасид, с мечущими молнии глазами пророка и проповедника!

Шолом рассмеялся.

– Наверное! Внутренне я часто ощущаю себя Давидом, Самсоном, Исаией, Иеремией, Иезекилеем и Баал-Шем-Товом!

– Ты такой же, как они! Суровый иудейский лев с добрым и мягким сердцем ребенка!

У Шолома выступили слезы на глазах. Он давно уже хотел ребенка. Но помешала война, а затем – ранение. А сейчас революция в России и назревающая там гражданская война. Перед отплытием из Парижа они с женой были у врача. Шолом спрашивал у него, почему Хана никак не может забеременеть. Тот уклончиво сказал, что нужны дополнительные анализы, но, судя по всему, проблема в нем, а не в Хане.

– Месье Шварцбард, дорогой мой! – мягко сказал полуседой, с пышными усами, доктор Жерар Клавье. – Вы же умный человек, и понимаете, что это проклятая война с холодными траншеями не могла не отразиться на Вашем организме. Вы, видимо, застудили себе эту систему, и репродуктивная функция страдает. Поверьте мне! Эта проблема у многих ветеранов!

Шолом опустил глаза в пол и подумал:

– Б-г мой! Ты не дашь мне детей… Но для меня уже давно мой народ стал моим ребенком!

Хана что-то говорила, а Шолом не слышал её. Он вспоминал визит к доктору.

– Ты опять задумался! Мой мечтатель! Мой сновидец! А мы скоро уже приплываем в порт! Впереди Россия! Какая она стала сейчас? Мне даже немного страшно! Я так привыкла к Франции, что Россия уже мне кажется какой-то далекой и диковатой страной.

– Вот поэтому мы и едем туда. Когда тяжелое время, виноваты будут евреи. А значит, мне придется их снова защищать.

Поздним вечером пароход вошел в порт, и супруги Шварцбурды увидели почти забытый за все эти годы эмиграции российский триколор.

Интермедия. Возвращение

4 сентября 1917 года старый пассажирский корабль «Мельбурн» вошел в архангельский порт. На переполненном грубыми солдатами и матросами судне приплыли супруги Шварцбурды: Шолом и Хана. Опьяненный духом революции Шолом не захотел остаться во Франции, вдали от судьбоносных событий, раздиравших старую Россию. Он хотел принять наиактивнейшее участие в войне за свободу. Его жена не захотела оставить мужа и присоединилась к нему, несмотря на то, что море кишело немецкими подводными лодками, а в России назревала гражданская война.

Шолому шел тридцать второй год. Он был крепкого телосложения. Красивый, сильный, с целеустремленными глазами мечтателя и поэта и жесткой золотистой шевелюрой, непослушно нарушающей модную французскую прическу. Пшеничные усы были аккуратно подстрижены. А его гладко выбритые щеки темнели из-за упорно лезущей из-под кожи бороды. Поэт и мечтатель, верующий иудей и революционер, анархист и страстный патриот своего народа, солдат и миротворец. Он был соткан из противоречий.

Шолом, одетый во французскую военную форму, в фуражке и с орденом за отвагу на груди сошел на российский берег, поддерживая жену за руку.

– Ваши документы! – строго спросил супругов офицер пограничной службы.

Шварцбурды подали ему свои новенькие российские паспорта, полученные ими совсем недавно в посольстве Временного правительства России во Франции.

Офицер внимательно изучил документы, кивнул и проштамповал въезд в Россию.

– Вы, судя по форме, офицер французской армии, господин Шварцбард. Покажите, пожалуйста, Ваши французские документы и Ваше предписание.

Шолом показал свои французские документы, включая армейские, и предписание от французского командования. На плотной, дорогой бумаге было напечатано: «Ветеран французской армии Самуил Шварцбурд направляется переводчиком русского языка в военную миссию Франции в России для оказания услуг перевода французским офицерам, проходящим действительную службу в союзнической армии России и прибывшим туда для поддержания высокого морального духа русских солдат, сражающихся с общим врагом».

Пограничники проверили его документы и одобрительно закивали.

– Планируете присоединиться к французской военной миссии? Или, быть может, хотите перевестись в российскую армию? – спросил его лейтенант.

Шолом, не задумываясь, ответил:

– А с кем можно проконсультироваться по этому вопросу?

Его провели в близстоящее здание пограничной службы к майору Листакову. Тот изучил документы Шолома и сказал:

– Война идет с немцами. Можете либо у французов служить, либо к нам, в российскую армию.

– Но я после тяжелого ранения. Рука вот. Почти не работает. Было прострелено легкое на фронте.

И Шолом достал дополнительные документы из папки. Листаков изучил их и сверил с переводом на русский.

– Ну, тогда, Самуил Исаакович, о какой строевой службе может идти речь? С таким-то ранением! Вы своё отвоевали!

Шолом улыбнулся и спросил:

– Тогда можно прямо сейчас оформить мой перевод в российскую армию и сразу же мое освобождение от службы в связи с ранением?

Листаков раздел руками и добрым голосом ответил:

– Да тут делов-то! Вы ж три года там воевали с немцами. Хватит с Вас. Я сейчас все оформлю. Только вот форму французскую Вам надо будет здесь же снять. Вы ж теперь снова к нашей российской армии причислены.

Майор не обманул. Через час все было сделано. Шолом сдал свою французскую форму и переоделся в штатский костюм. Супруги незамедлительно решили уехать из Архангельска и прямиком направиться на Украину, к отцу Шолома и к родителям Ханы.

В стране творился страшный, неописуемый бардак. Кругом царили нищета, беспорядок, озлобленность и ненависть. Шолом то и дело сжимал в правом кармане револьвер. Но были и позитивные моменты. В больших городах пахло братством и революцией. Шолому ласкало слух это прекрасное слово «товарищ», и радовали глаз красные банты на шинелях военных и пальто гражданских.

Лишь спустя десять дней Шварцбурды приехали на Украину, поехав через всю страну на юг, в родные края. Дорога была долгой и опасной, но, преодолев все сложности, семейная пара наконец-то оказалась на родине. Позади осталась красавица Одесса, и поезд остановился у города Балты.

У Шолома защипало в глазах, когда он увидел старый деревянный колодец, расположенный недалеко от железнодорожной станции. Казалось, что время здесь навсегда замерло. Те же улочки, те же пыльные дороги, деревянные дома, и старая церковь… Он посмотрел на аллею и радостно расхохотался.

Шолом не мог себя сдерживать, он бежал впереди жены, а Xaнa пыталась изо всех сил его догнать. Десять минут они быстрым шагом летели по аллейке, а затем свернули на родную Николаевскую улицу. До боли знакомый старый забор, блеклого зеленоватого цвета. Калитка. Шолом дернул её изо всех сил на себя и вошел во двор. Раннее октябрьское солнце ярко светило в глаза. В теплой телогрейке, с топором в руках стоял отец Иче[114] и колол дрова.

Отец Шолома был крепким шестидесятитрёхлетним мужчиной. Конечно, отец заметно постарел и полысел, но он был все тем же молодцеватым борцом, каким его оставил Шолом уезжая из родных мест. Несмотря на непростое время, разгул антисемитизма и волны погромов Иче не сбрил бороду[115] и не отрезал свои пейсы[116].

– Папа! – крикнул изо всех сил Шолом и бросился на шею к отцу.

– Шолом! Сын мой! Ты вернулся!

Они крепко обнялись и не могли расстаться. Сын покрывал поцелуями седые бородатые щеки отца.

– Благословен воскрешающий мертвых[117]! Я уж все глаза просмотрел, ожидая твоего возращения!

– А откуда ты знал, что я приеду?

– Знал. Чувствовал. Отцовское сердце не обмануло. – А ты не один… Вот и Хана… Проходи, дочка. Проходи. Дай я тебя поцелую! Вижу, французская еда и вода пошли тебе на пользу. Ты похорошела! Иди сюда!

Иче обнял невестку и поцеловал её в обе щеки.

– Ну как дела, папа? – радостно спросил сын отца.

– У нас дома нормально, Шолом. А вот в Балте со дня на день опять может произойти погром. Война войной, а у некоторых, как всегда, во всем виноваты мы…

Лицо сына побагровело от злости. Глаза сузились и стали злобными и колкими.

– Погрома не будет! Я не дам ему произойти!

Отец прищурился и, одобрительно кивнув, сказал:

– Я помогу. Нужно собрать отряд для обороны. А пока пойдем в дом. Надо покушать и выпить за ваш приезд!

Отец был на седьмом небе от счастья. Он сидел во главе длинного семейного стола и буквально светился радостью. Шолом не мог поверить, что наконец-то он добрался до дома своего горячо любимого отца. Здесь мало что изменилось с того дня, когда умерла мама. Единственное, что огорчало его, это было присутствие мачехи. Шолом по-прежнему не мог её терпеть. Он вспомнил маму, её добрую улыбку, её запах. То, как он её обнимал и прижимался к её турецкой шали. Это был единственный трофей, который отец принес с собой с русско-турецкой войны. Сколько он помнил маму, она всегда была в этой шали…

Седобородый Иче налил себе и сыну вишневой настойки.

– Давай сынок, скажем лехаим[118]! Поблагодарим Б-га за то, что мы свиделись! Благословен Г-дь Б-г наш, возвращающий мертвых к жизни! Для меня ты был уже как мертвый. Далеко, на чужбине, не добраться до тебя, не увидеть, не услышать… Идет мировая война, а ты плыл на корабле… Через немцев… И тут война, но Б-г хранил тебя! Лехаим, Шолом!

Они выпили, и тепло поплыло по телу… Шолом положил себе в тарелку кусок фаршированной рыбы и закусил.

– Ну, вот, как всегда! Приехал, а со мной не здоровается! – услышал Шолом хрипловатый и неприятный голос мачехи.

Ее голос резанул его слух. Он поднял глаза и с усилием посмотрел на постаревшую, но все такую же стервозную Фриду. Подобие улыбки скользнуло по его губам.

– Здравствуй, Фрида! Как ты? Рад тебя видеть.

Фрида усмехнулась, и они обнялись. Присев к столу, Фрида начала ухаживать за гостями.

Шолом снова выпил с отцом. Перед его глазами пронеслись детские годы… Как отец смеялся с мамой, шутливо называя её Хайкой. На самом деле маму звали Хаeй… Хая, древнее, прекрасное имя, в переводе с иврита означающее Жизнь… Она была святой, праведной женщиной… Всегда ходила в длинной юбке и парике… Долго молилась и плакала, зажигала субботние свечи и всегда упоминала Бога…

– Б-г поможет, Шоломке… Б-г всегда с тобой, сыночка мой… Б-г невидим, но он рядом, родной мой… Б-г наш папа…

Шолом вспомнил голос мамы, и ему показалось, он ощутил всей свой душой, что мама в эту минуту здесь… Что её святая душа пришла сюда из рая, за этот стол, к нему…

Он зажмурил глаза, открыл их и увидел её… Мама стояла у двери… Молодая, красивая, её лицо светилось… Она была в своем любимом, небесного цвета, праздничном платье… А на плечах её, как всегда, был накинут подарок отца, та самая турецкая шаль… Мама посмотрела на Шолома и сказала ему:

– Не зря ты родился в субботу Нахаму[119], сыночек мой! Ибо утешишь ты народ наш! И сбудется в тебе сказанное пророком: «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Б-г ваш; говорите к сердцу Иерусалима и возвещайте ему, что исполнилось время борьбы его»[120].

И глаза мамы светились слезами…

Шолом обомлел и лишь шепотом произнес:

– Мама…

Мама кивнула ему. Он уже хотел было побежать за ней, но мама знаком показала ему, что ему туда нельзя.

Видение исчезло…

Застолье было долгим, и, несмотря на присутствие за столом мачехи, Шолому было легко на сердце. После еды отец растопил баню, и Шолом хорошенько помылся и переоделся. Казалось, он вернулся в прошлое. Дом встретил его любовью. Шолом прижимался к родным стенам. Трогал выпирающие деревянные стены дома и нюхал их приятный, знакомый с детства запах. Он ощупывал пальцами то тут, то там накатившие капли смолы и вдыхал её запах. Все вещи встречали Шолома, напоминая ему о давно ушедших годах…

Он поднялся на второй этаж дома, по скрипящей деревянной лестнице, распахнул дверь своей комнаты и открыл старую форточку, покрашенную старой белой краской, местами вздувшейся и полопавшейся. В комнату вошел свежайший аромат осеннего вечера. Пьянящий запах донес до Шолома запахи леса и поля, осенней прохлады и горящего у соседей костра, в котором они жгли опавшие листья… Как он любил этот запах костра! Непередаваемый запах, переплетенный со свежайшим воздухом… Шолом вдохнул воздух глубоко-глубоко.

– Да! Такого воздуха нет ни в Вене, ни в Бухаресте, ни в Париже! – сказал он. Раздевшись, он лег в свою старую кровать и уснул сладким детским сном, не дождавшись прихода жены.

Сцена 27

Шолом проснулся на удивление рано. В Париже он вставал позже и не чувствовал себя таким отдохнувшим. Xaнa ещё спала. Он подошел к окну и посмотрел в сад. Раннее солнце уже ласкало жухлую траву. Ходики показывали семь утра. Он умылся, оделся и, спустившись вниз, зачерпнул себе воды из ведра и попил. Вода была удивительно вкусной. Совсем не такой, как во Франции.

«И еда, и вода там невкусные какие-то», – подумалось ему.

Он сел за стол, достал бумагу и за какие-то полчаса написал радостное стихотворение, посвященное его возращению домой.

Затем он услышал, что в соседней комнате кто-то ходит, скрипя половицами. Шолом заглянул туда и увидел отца. Тот стоял с молитвенником[121] в руках, в большой, во всю голову черной бархатной ермолке[122], в белоснежном шерстяном молитвенном плаще – талесе[123] – и с молитвенными коробочками на голове и на левой руке[124].

– Доброе утро, папа! Не буду тебя отвлекать! Молись, молись… Я подожду.

Отец кивнул и улыбнулся, но ничего не сказал, не прервал молитвы. Через некоторое время отец закончил молитву и подозвал сына к себе. Он обнял его и сказал:

– Знаю, что в Париже тебе было не до молитвы. Но дома ты вполне можешь почувствовать себя евреем и вознести хвалу Творцу, да будет благословен Он!

И с этими словами отец надел на голову сына ермолку.

– Вот мой талес и тфилин. Помолись, Шолом! Нам есть за что поблагодарить Б-га! А я пока сделаю нам завтрак. Фрида еще спит…

Шолом с радостью кивнул и, замотавшись в молитвенный плащ отца, произнес:

– Слушай, Израиль, Г-дь – Б-г наш, Б-г – един[125]!

Как сладка была молитва поэта и мечтателя, романтика и революционера. Она была похожа по вкусу на воду, текущую высоко в горах. Как прохладная, чистейшая, живительная вода, эта молитва наполнила Шолома верой и надеждой. Все сомнения ушли и исчезли. Он снова, с еще большей силой верил в Бога своего отца и деда, в Бога пророков, бесстрашно изобличавших ханжей, богачей и злодеев.

Излив Богу душу, Шолом подошел к отцу и сказал:

– Пап, не надо ничего готовить пока. Пойдем, сходим на могилу мамы. А до прихода на кладбище есть не принято.

Отец отложил в сторону овощи и, молча кивнув, пошел к выходу. Сын поспешил за ним. Дорога не была долгой, и уже через пятнадцать минут они подошли к ограде старого кладбища. Калитка открылась, и уже мигом позже Шолом стоял напротив черного гранитного памятника мамы. На него смотрела она с прикрепленной к камню фотографии. Вечно молодая и вечно красивая.

Шолом долго стоял и мысленно общался с душой мамы. Позади него стоял отец и молча сопел. Затем Иче прочитал поминальную молитву, и они вернулись домой.

Все уже встали и принялись вместе завтракать.

Сцена 28

Виктор Слуцкий решил долго не оставаться на Украине. Последнее, что он решил сделать перед отъездом – это навесить могилу деда в Балте. Что-то подсказывало ему внутри, что он обязан это сделать и что больше он здесь никогда уже не будет.

Он тепло попрощался с приобретенным отцом, который вручил ему целую корзинку еды и сертификат о крещении в православную веру от 1903 года.

Виктор не хотел было его брать, но отец настоял.

– Это может спасти тебе жизнь… Возьми и не глупи. Бланк старый. Никто не узнает. А Бoг один, сын мой… И ложь во спасение есть не грех, а заповедь! Твоё-то старое свидетельство тоже ведь поддельным было, и ничего…

Виктор поцеловал отца в мягкую бороду и, скрывая слезы, сел в бричку. Извозчик вез его в Балту, но по дороге он не спал, несмотря на общую усталость, а жадно всматривался в одинаковый пейзаж леса, полей и типовых, ухоженных и добротных хат, белых снаружи, с соломенными крышами. Он впитывал в себя эту атмосферу, такую до боли родную и, вместе с тем, чужую и уже навсегда оторванную от него.

Бричка въехала в Балту на закате.

– На кладбище после заката идти нельзя, – подумал про себя Виктор.

Он рассчитался с бородатым извозчиком и решил навестить дядю Иче, да и переночевать у него, если получиться. Уже спустя полчаса он подошел к знакомому с детства дому отца Шолома. И каково же было его удивление, когда он увидел поседевшего Иче в компании Шолома и еще двух женщин, явно их жен, пьющими чай из медного самовара на крыльце.

– Шoлом алейхем, дядя Иче! – крикнул Виктор изо всех сил и открыл калитку.

Иче повернул голову, настороженно посмотрел на вошедшего, но не узнал в нем своего племянника. К ним приближался какой-то русский офицер, в поношенной форме без погон и в фуражке без кокарды.

– Алейхем шoлом! Но кто Вы? – спросил Иче.

Виктор расхохотался и закричал на чистейшем идишe:

– «Я – Иосиф, брат ваш!»[126]

Шолом, потянувшийся было к нагану, выскочил из-за стола, узнав брата, и побежал к нему навстречу.

– Что за чудеса?! Ты ли это? Папа! Это же твой племянник! Вояка, как и мы все!

Иче тоже выскочил из-за стола, бормоча молитву:

– Благословен Г-дь, возвращающий мертвых к жизни!

– Так какой же я мертвый, дядя Иче?!

Иче обнял племянника и прижал его к себе.

– Мальчик мой! Так говорят о всех, кого ты не видел более месяца! Каждая такая встреча – это как возвращение из мертвых…

В тот вечер они наелись и напились допьяна. Виктор рассказывал о себе, а Шолом – о себе. Два противоположных пути и взгляда на жизнь встретились.

Иче долго слушал, а потом сказал Виктору:

– То, что ты приехал на могилу деда, это очень хорошо, Авигдор. Могилы предков посещать очень важно. А вот чего я не понимаю, это следующего. Ты говорил о долге, чести, присяге. Это все хорошо. Я сам служил русскому царю и воевал с турками, хотя царь этот был антисемитом и ненавидел наш народ. В Талмуде написано: «Закон страны – твой закон»[127]. Но сегодня все рухнуло. России больше нет. Идет гражданская война. Каждый пытается откусить себе кусок земли, власти и денег побольше. И где здесь мы, евреи? Нас ненавидят и белые, и красные, и украинские националисты. Не разумнее ли нам, в кои веки, быть теперь за себя?

Авигдор внимательно слушал дядю, смотря на его большую, нестриженую бороду пророка.

Сцена 29

– Ты о декларации Бальфура не читал еще? – спросил Иче.

Виктор удивленно переспросил:

– О чем, дядя Иче?

Иче встал из-за стола и показал племяннику свежий номер газеты.

– Вот смотри, пару дней назад английское правительство пообещало еврейскому народу создать государство в Палестине. А там сейчас как раз англичане.

– Разве не турки? – неуверенно спросил отставший от международных новостей Виктор.

– Нет! Турок вышибли англичане. И теперь вся Палестина по обе стороны реки Иордан под их контролем! А скоро они отдадут власть нам! И там мы вновь построим нашу страну, на древних землях наших предков! Вот за что стоит воевать! И тебе, и Шолому! А тут ловить нечего. Тут все проклято. Здесь нет благословения.

И Иче вытащил из кармана бумагу и карандаш.

– Вот смотрите.

К нему подсел с одной стороны Шолом, а с другой Виктор. Фрида и Хана уже ушли на кухню мыть посуду.

Иче нацепил на нос очки и написал на бумаге – 1795 год. А под этим годом он написал – 1917 год.

– Итак, на данный момент у нас имеется 122 года нашего рабства в России. Все эти годы мы жили нищими в черте оседлости, между волнами погромов и унижений. А Тора нам что говорит? Что Б-г взыскивает с наших обидчиков очень строго. Поэтому, после того, как эта страна, или страны, которые возникнут на этом месте, начнут к нам хорошо относится, должно будет пройти столько же лет их мучений, сколько они мучили нас, если не больше. Поэтому, ребятки мои, в обозримом будущем моей жизни, вашей и ваших детей и внуков, здесь ничего хорошего не будет.

Виктор долго слушал рассказ Иче и узнал много интересного. Ему постелили на втором этаже, в гостевой комнате с балконом. Впервые за долгие годы он лег на мягкую, не казенную кровать и заснул блаженным сном. В девять утра его разбудил Шолом. Они позавтракали вместе с Иче, и впервые за многие годы Виктор помолился в доме дяди. Он так отвык от дома и семейных разговоров! Виктор чувствовал, что ему приятно общаться с Ханой, женой Шолома. И осознавал, что ему тоже бы хотелось иметь свою жену и свою семью.

Шолом и Виктор организовали своего рода разведку для того чтобы не быть застигнутыми врасплох погромщиками. На подступах к городу у всех основных дорог сидели иx люди и следили за подозрительными группами солдат, дезертиров и бандитов, входящих в город. И вот во вторник вечером прибежал гонец, худощавый парнишка лет пятнадцати, и сообщил о том, что в город через полчаса войдет отряд из двадцати вооруженных винтовками солдат, в шинелях без знаков различия.

– Спасибо тебе, Изя. Иди домой. И спрячься с сестрами и мамой в погребе. А этих мы достойно встретим.

«Жалко Виктор уехал к родне… Будет жалеть потом, что пропустит все самое интересное», – подумал Шолом.

Оповещены были уже все люди из отряда Шварцбурда. Он приказал ждать врага у самого въезда в город. Десять человек он спрятал с одной стороны обочины, десять – с другой. За пригнанным ранее обозом расположил еще пятерых. Встречал он их сам, переодевшись в отцовский лапсердак и его же ермолку. Под длинными полами черного шелкового лапсердака в карманах врезались в его ноги островатые барабаны заряженных и смазанных револьверов. За ним, также переодетыe в одежду религиозных евреев, стояли его ребята.

Ждать пришлось недолго. Появились опухшие, красные морды солдат.

– Стояти, жидва! – крикнул один из них Шолому.

– Стояти, жиди пархаті! Сюди йти, я сказав… Сюди, виблядок жидівський[128]!

Шолом подмигнул своим друзьям, театрально опустил голову вниз и сделал вид, что испугался… Он сутуло согнул спину и застыл на месте.

Солдатня медленно подходила. Кто-то из них лузгал семечки, кто-то что-то жевал. Ободранные, грязные, наглые морды приближались.

– А, ну сюди бігом, жідяра! Ти чо глухий? Щас я тобі твої пейси з коренем вирву[129]!

Шолом поднял глаза и вызывающе улыбнулся солдату. Гневом блеснули его глаза.

– Чего пану треба? – спросил он по-украински.

И сам же и ответил:

– До могілы не далече! И поховаємо, як собаку, не гірше[130]…

Солдат от удивления вытаращил глаза и полез за шашкой.

– Ах ти, жид пархатий, та я тебе навпіл розрубаю! Ми всіх вас порубав, жідское насіння! Я ті…[131]

Шолом громко свистнул. И вытащил из карманов два черных револьвера. Его друзья тоже достали оружие.

С двух сторон обочины дороги и из-за обоза вышли вооруженные винтовками люди.

– Пан хоче повоювати з євреями? Це можна. Цар Давид любив воювати з ворогами євреїв. Але, тільки він їх не прощав. Він їх усіх вбивав[132].

Солдаты ошарашено и испуганно смотрели на откуда ни возьмись появившихся еврейских ополченцев.

Шолом же сделал два выстрела, пробив пулями коленные чашечки своему обидчику. С криками тот упал на землю.

– Цілуй жидівський чобіт, свиня[133]! – процедил Шолом и ткнул его сапогом в губы. Солдат закашлялся и захрипел.

– Сдаем оружие, хлопцы! Скидаем все оружие на землю. На два метра влево. Живо! – скомандовал Шолом.

Банда дезертиров была разoрyжена и выгнана вон из города. Вечером весь отряд, кроме разведки, сидел в доме у отца Шолома… Пришло много людей, и все благодарили его за такого сына. Под вечер в Балту вернулся Виктор и очень жалел о том, что пропустил. Но ему было суждено наверстать упущенное.

Спокойствие было не долгим. Уже через неделю в городе снова запахло очередным погромом.

Около полудня к Иче прибежал растрепанный молодой человек и громко сказал:

– Дядя Иче! Беда! Дезертиры собрались в стаю и планируют погром!

Иче побледнел.

– Сколько их?

– Человек сто.

– Откуда знаешь?

– Иван Зозуля сказал.

– Далеко они?

– Не так далеко. Через час будут тут. По дороге идут медленно. Их пасут наши пареньки.

– Собирай ребят, Эли. С оружием ко мне. Немедленно.

Эли убежал.

Виктор подошел к дяде и сказал:

– Может, мне поговорить с ними? Как офицеру?

Иче хмыкнул в бороду.

– С этими бандитами в солдатской форме? О чем? Многие из них уже убили не одного офицера. Их можно остановить только огнем. Они голодны, злы, хотят денег и насилия. О дисциплине они давно забыли. Керенский совсем развалил порядок в армии…

Виктор печально кивнул.

Уже через полчаса двор Иче заполнили добровольцы. Тут были разные люди. И почти седые мужчины, и совсем юные. Все они были хорошо вооружены. Они держали винтовки и револьверы. Хмуро и страшно выглядели эти затравленные и смертельно уставшие от погромов люди. Они громко и нервно переговаривались между собой. Из дома вышел Иче. Все сразу замолкли и уважительно посмотрели на него. В старом солдате они видели своего лидера и командира.

Иче медленно осмотрел собравшихся и сказал:

– Спасибо за то, что пришли! Сколько вас тут?

Вперед вышел бородатый брюнет, сапожник Хацкель, и ответил:

– Нас шестьдесят человек. Это все, что мы собрали. Еще два отряда по двадцать человек мы отправили в соседние местечки. Мало ли что. Но мы с оружием. И многие с опытом. Особую благодарность мы выражаем Ребе Мойше Браверману, благодаря которому мы собрали большую сумму денег на покупку оружия и патронов! Руководи нами, Иче. Ты от многих погромов нас защитил. Люди, как ты и учил, разбиты на десятки. У каждой десятки командир и заместитель. И у каждой пятерки, командир и заместитель.

Иче одобрительно кивнул.

– С какой стороны идут дезертиры?

Хацкель быстро ответил:

– Они приближаются к Екатерининской улице. У нас есть час. Их пасут наши мальчишки. И постоянно посылают нам гонцов. Но есть плюс. У этих гадов не так много оружия. На подходе уже строятся баррикады, и там отряд Лейзера Фишмана с «максимом».

Иче снова кивнул и сказал:

– Хорошо. Перед нами слабый и деморализованный враг. Из дезертиров плохие солдаты. Они надеются на безоружные жертвы и легкую добычу. Займем прежние позиции. Как в прошлый раз. Кстати, хочу представить вам моего сына, ветерана французской армии. Он три года воевал на западном фронте против немцев. Шолом профессиональный пулеметчик и стрелок. Он хотя и рядовой запаса, но зато получил там орден за храбрость.

Иче вывел вперед Шолома, широко улыбнувшегося собравшимся. К нему подошел один из командиров, портной Янкель, и протянул ему карабин.

– Это тебе, сын Иче, от нас. Авансом. Надеемся, что ты оправдаешь наше доверие.

Шолом горячо поблагодарил добровольцев, пожал руку Янкелю и отошел в сторону.

Затем Иче представил им своего племянника Виктора Слуцкого, назвав его по-еврейски Авигдором. Однако добровольцы отказались дать какие-либо руководящие посты Шолому и Виктору, немало при этом обидев их. Но делать было нечего. И два фронтовика примкнули к местечковым добровольцам обычными рядовыми бойцами. Виктору, правда, дали наган и две гранаты. У Иче же была своя винтовка. Через двадцать минут все улицы, ведущие к еврейскому кварталу, были перекрыты добровольцами. Они подошли к уже сооруженным баррикадам, которые заканчивали делать школьники, женщины и старики. В середине баррикады гордо сидел пулеметчик с помощником.

Только уважение к Иче помогло Шолому сменить пулеметчика и самому сесть за пулемет. Виктор встал рядом, найдя удобную щель между досок. Он надвинул на глаза свою офицерскую фуражку и проверил барабан револьвера. На удивление он был смазан, и пули были аккуратно вставлены внутрь. Он взвел курок и усмехнулся:

– С японцами воевал. С немцами воевал. С красными воевал. И только впервые в жизни за свой народ воевать буду!

Шолом откинул назад свой непослушный длинный чуб и ответил:

– За свой народ самое лучшее! Самое настоящее! Самое истинное дело воевать!

Но тут кто-то крикнул:

– Идут!

В конце длиной, вымощенной булыжником улицы показались первые темные фигуры погромщиков. Они шли в длинных солдатских шинелях. У некоторых за спинами были винтовки. В отличие от довоенных погромщиков, эти ничего не пели и никакой символики не несли. Ни религиозной, ни политической. Это была просто стая голодных и озверелых шакалов, жаждавших легкой добычи.

Они подошли поближе и увидели баррикады, за которыми стояли еврейские бойцы. Один их них сложил руки рупором и крикнул:

– Жиды! Не валяйте дурака! Мы только авангард. За нами идут сотни голодных и обозленных фронтовиков. Отдайте нам деньги, ценности и баб, и мы вас не тронем!

Виктор попросил у Иче разрешения им ответить, и когда тот его дал, он крикнул:

– Вы никакие не фронтовики. Вы предатели и дезертиры, без разрешения покинувшие свои части во время войны! Я офицер русской армии, капитан от инфантерии Виктор Слуцкий. Я приказываю вам немедленно сложить оружие и сдаться. Только в таком случае я гарантирую вам жизнь.

Дезертиры были шокированы отличными русским языком и армейским тоном Виктора. Они начали совещаться, но у них не выдержали нервы, и они первыми открыли огонь по баррикадам. Шолом с наслаждением выпустил меткую и длинную очередь по бандитам. Пять человек рухнули на землю.

– Это не жиды! Мать их раз так! Это регулярная армия, xлопцы! – раздались крики.

Виктор прицелился и начал стрелять по дезертирам, изрешетив одного из них. Беспорядочные винтовочные выстрелы проредили пространство. Солдафоны попрятались по домам и начали стрелять оттуда. Часть из них убежала, но многие остались. По мере того как некоторые погибали, подходили другие. Кто-то убежал в проулки и, видимо, решил обойти баррикады для удара в спину. Но они не знали, что люди Иче перекрыли все подходы. И вскоре залпы послышались с соседних улиц.

Виктор предложил закидать гнезда с дезертирами гранатами, но Иче не разрешил.

– Там же люди! Они влезли в дома мирных людей! Надо винтовками! Пока не перебьем всех!

И он сам заряжал свою винтовку и метко стрелял, видя, как падают на землю погромщики.

Сцена 30

Попытка погрома на этот раз была отбита без потерь для защитников Балты. Солдаты-дезертиры позорно разбежались уже через час боя, оставив на улицах двадцать трупов своих товарищей. Виктор пробыл в Балте еще несколько дней. Он часами говорил с дядей и с Шоломом, больше слушая их и пропитываясь их удивительным для него мировоззрением. Он навестил могилы своего любимого деда и бабушки и, излив им свою душу и помолившись Богу за них, уехал в Читу, к генералу Семенову.

На вокзале в Одессе его провожали дядя Иче и Шолом с Ханой. Они дали ему с собой в дорогу целый чемодан еды. А дядя Иче подарил ему дорогую золотую брошь с драгоценными камнями.

– Повезет, так будет тебе память. А нет, так продашь, Авигдор… Всякое бывает, время сложное. Война, голод, беспорядок. Выбор твой. Но потом, после всего этого, подумай о переезде в Палестину! Только там наш настоящий дом.

С этими словами Иче сунул в руку племянника газету с декларацией Бальфура, и какую-то священную книгу.

– И вот. Это Тора. Возьми. С переводом на идиш. Когда тебе будет тяжело, просто почитай её. Или открой любую страницу, и Б-г ответит тебе через эту святую книгу. Да, благословит тебя Б-г Авраама, Исаака и Иакова! Пусть тебя охраняют ангелы Его!

Через четверть часа поезд увез Виктора на север. Иче вернулся в Балту, а Шолом с женой остались в Одессе. Они остановились в маленькой квартирке, принадлежавшей родственникам Ханы. Через несколько дней Шоло-ма настигло страшное известие. Его горячо любимый отец тяжело заболел и слег. Шолом мгновенно приехал назад в Балту, где успел попрощаться с отцом, умершим у него на руках.

Шолом держал руку отца в своей руке и упал на деревянный пол, заливаясь слезами.

– Папа! Папочка! Почему ты оставил меня?! Почему ты ушел?! Б-г мой! Почему ты забрал его?!

Шолом похоронил отца и провел дома семь дней траура[134]. После этого, разбитый и озлобленный на судьбу, он опять вернулся с женой в Одессу. Из Балты Шолом приехал вооруженным. За ту бесценную помощь, которую он оказал в деле защиты города от погромов, ему пожаловали французский карабин, а в такое смутное время это был бесценный подарок.

Одесса в это время жила своей революционной жизнью. В городе главенствовали различные направления социалистов, каждое из которых по-своему понимало путь к всеобщему счастью. Большевики тогда еще не управляли в городе, и не было диктатуры какой-то одной партии. Шварцбурд долго не раздумывал и сразу примкнул к анархическому отряду Красной гвардии, состоявшему в основном из анархистов-эмигрантов. Это была его стезя, и в этом обществе он чувствовал себя в своей тарелке. С большевиками Шварцбурд не ощущал философской и идеологической общности. Другое дело – общество еврейских анархистов и мечтателей. Это были его люди!

В отряде Шварцбурда все говорили на идишe, и у Шолома порой было такое ощущение, что он находится не в вооруженном отряде, а в синагоге. Тремя основными задачами красногвардейского отряда Шолома были:

поддержание порядка в городе, охрана фабрик и недопущение еврейских погромов. Шолома больше всего волновало последнее. Он считал, что построение мировой справедливости начинается с вооруженной борьбы с антисемитизмом.

28 ноября 1917 года Шолом пришел на встречу с командиром одесских красногвардейцев, двадцатитрехлетним еврейским рабочим-металлистом Мойше Кангуном. Именно ему Шолом и представил свой план защиты города от двух основных врагов: войск Румчерода и военных формирований украинских националистов, гайдамаков.

В накуренной комнате сидел кучерявый, черноволосый Мойше. Он был невыспавшийся и хмурый. Под его глазами были мешки. Длинный орлиный нос торчал, как у попугая.

– Слушаю Вас, товарищ Шварцбурд! – обратился к Шолому Мойше по-русски.

– Шoлом Алейхем, Мойше! – сказал Шолом на идишe и тепло пожал Мойше руку.

Мойше вздрогнул, протер рукой лицо и сказал:

– Действительно, на идишe говорить будет и проще, и легче. Слушаю Вас. Вы хотели меня увидеть. Я весь внимание.

Шолом сел на стул. Он снял шапку и провел рукой по волосам. Посмотрел на Мойше. Обвел взглядом комнату, в которой, помимо Мойше, сидели еще двое рабочих. Один из них был скорее всего цыганом, по виду он был больным и обозленным. Второй имел злой и не-выспавшийся вид, скорее всего, был либо русским, либо украинцем.

– Можете говорить свободно, – сказал Мойше. Это мои ближайшие помощники. Товарищ Лейб и товарищ Степан. Степан, кстати, прекрасно говорит на идишe. Так, что давайте уже перейдем к делу. Чаю хотите?

Шолом кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака сложенные вчетверо листы бумаги, аккуратно исписанные его размашистым почерком.

– Суть моего визита к вам в следующем. Я продумал детальный план захвата Одессы. Как Вы прекрасно знаете, сегодня мы не контролируем еще весь город. Более того, ситуация тяжелая. И наши противники – украинские националисты гайдамаки и Румчерод[135] – нас теснят. Я хорошо знаю город. И предложил Вам в письменном виде план наиболее бескровного захвата власти в городе.

Мойше скривил рот.

– Чаю хотите? – снова спросил он.

– Хочу чаю. Очень, – ответил Шолом и улыбнулся.

– Ах, да. Вы же говорили. Степан, будь добр, скажи там Дворе, пусть принесет нам чаю. Мне покрепче. А я пока почитаю план господина Шварцбурда.

Степан вышел. А Лейб хитро посмотрел на Шолома и заметил:

– Хорошие у Вас часы, на золотой цепочке, господин Шварцбурд. Сразу видно, что не наши! У нас так не сделают. Не умеют! Откуда они у Вас?

Шолом усмехнулся и ответил:

– Я купил их в Париже. А часы швейцарские. Фирмы «Тиссо».

Шок поразил Мойше и Лейба.

– Вы были в Париже?

– Был. Жил там. Воевал во французской армии на германском фронте. Много чего было. Но бросил все и приехал сюда сражаться за трудовой народ.

– Не марки ли «Царь» Ваши часы? А-то у нас в России, многие офицеры с такими часами ходят. С портретом Николашки внутри даже… – ехидно спросил Мойше.

Шолом засмеялся.

– Да нет. Что Вы! А вот портрет Кропоткина я бы хотел иметь на своих часах!

Вошла помощница Мойше, Двора, и принесла всем чай. Вернулся Степан и сел на свое место. Все пили чай вприкуску. А затем Мойше взбодрился и принялся читать план Шварцбурда.

Через пять минут он отложил бумаги в сторону и сказал:

– Ваш план не пройдет. Он слишком сложный. Черт ногу сломит. Надо бы что-то попроще придумать. Мы, конечно, понимаем Вас, товарищ Шварцбурд. Вы тут все упор делаете на Ваш личный трехлетний опыт профессиональной военной службы в армии Франции на германском фронте. Да, это тоже определенный опыт. Но не более того! Франция является вражеской, реакционной, капиталистической, колониальной страной, воюющей в составе Антанты против Германии и Австро-Венгрии, таких же капиталистических зверей! Подобный военный опыт не только не помогает Вам и нам всем в сражениях гражданской войны и революции, но и мешает! Посему Ваши военпредложения мы с товарищами считает ошибочными и вредными.

Далекий от профессионального понимания военного дела Мойше Кангун отверг план Шолома. Шолом в гневе вышел из совещания под хохот собравшихся.

Красногвардейцы, руководимые вчерашними студентами и рабочими, были разбиты наголову гайдамаками Симона Петлюры. Мойше Кангун был убит в бою. Город перешел в руки украинских националистов, ставивших задачу полного отделения Украины от России.

Только к 14 января 1918 года различные советы революционно настроенных рабочих и разрозненные части Красной гвардии смогли договориться об еще одной попытке освобождения города от гайдамаков. Шварцбурд наконец-то добился своего назначения командиром отряда из пятидесяти человек. Задача подразделения Шолома и других подобных отрядов была освободить одесский вокзал. Но это плохо спланированное выступление было также разбито украинскими националистами. Шолом спасал свою жизнь, убегая заснеженными и обледенелыми дворами и крышами и отстреливаясь на бегу.

Однако провал атаки на вокзал не отражал общей картины происходившего в городе. На других направлениях революционерам повезло, и, перегруппировав силы, они выдавили гайдамаков из Одессы. Так начался кратковременный период власти Первого Рабочего Совета. Власть этого Совета не была большевистской. Никакой централизации власти в руках какой-либо одной революционной партии тогда не было. Все делалось коллегиально, с участием всех фракций. И именно эта форма революционного народного правления, лишенная диктатуры и подавления кого-либо кем-либо, очень нравилась Шолому.

Сцена 31

Одесса превратилась в город-государство, власть в котором всецело принадлежала Совету рабочих и разномастных революционеров. Здесь не было ни петроградского контроля, ни московского управления, ни власти германского ставленника, управлявшего в Киеве, гетмана Скоропадского, ни украинских гайдамаков. В свободное от службы время Шолом – завсегдатай анархистского клуба «21», на улице Петра Великого, 21, в здании реквизированного борделя. Там он сидел поздними вечерами, за чашкой чая, и спорил о судьбах мира со своими друзьями. В это странное время именно этот спонтанно организованный клуб и стал сосредоточением власти в городе, ведь ни мэрии, ни судов уже не было. Каждый день перед подъездом здания стояла очередь из недовольных граждан, ждавших вердикта по своим житейским вопросам и тяжбам. А в клубе заседала верховная комиссия революционеров, вершившая свой революционный суд Соломона.

Вскоре в городе открылся еще один подобный клуб – в экспроприированном доме сбежавшего магната. В это время Шолом активно принимал участие в экспроприациях во имя Революции. Он забирал излишки у богатых и раздавал их бедным, не забирая себе ни копейки. Они с женой жили впроголодь.

У моря стоял шикарный дом богача Биренбойма, известного хозяина станкостроительных фабрик. Решением Совета этот дом тоже был национализирован. Шолом командовал передачей дома в собственность народа.

Он деликатно объяснял хозяину и его супруге, что так сейчас надо.

Злой и угрюмый Калман Биренбойм стоял у входа в свой дом и смотрел на Шолома и пришедших с ним двух красногвардейцев с винтовками за плечами.

Шолом больше понравился супругам Биренбоймам, чем его солдаты. Он приятно улыбался и был одет лучше всех революционеров. В модном, темном синем парижском пальто и в серой осенней кепке, свежевыбритый, с модными столичными усами, пахнущий терпким, пряным одеколоном. Ничто не выдавало в этом заморском франте революционера, кроме висящего за его спиной карабина.

Хозяин дома медленно опустил глаза и увидел, что Шолом обут в дорогие чёрные лакированные ботинки. Стоявшие рядом с ним красногвардейцы выглядели как обычные одесские шлеперы.

– Как Вас зовут, господин парижанин? – поинтересовался Калман Биренбойм.

– Шолом Шварцбурд, командир красногвардейского отряда.

– Для командира отряда Вы слишком шикарно одеты. Вы явно давно здесь не были. Улыбаетесь. Вежливы. И даже пахнете не потом и лошадиным навозом, а духами! Каким же ветром, Вас, приличного еврейского молодого человека, занесло в эту банду грабителей?!

Шолом ухмыльнулся и резко сказал:

– Давайте не вступать в дискуссии. А захотите поговорить, приходите вечером в наш клуб «21». А пока именем революции ваш дом становится собственностью города и объявляется бесплатной детской школой и приютом. Вот постановление.

И Шолом вручил Биренбойму приказ на бумаге.

– Детей селить некуда… – извиняясь, добавил Шолом.

Биренбойм принялся внимательно читать постановление, в то время как его жена, полная красивая женщина лет сорока, тихо плакала рядом. Закончив чтение приказа, Биренбойм спросил:

– Ценные вещи взять разрешите?

– Берите что угодно. Да и зачем брать? Мы вас не выгоняем. Две комнаты и туалет остаются вам. Живите! А остальные помещения под школу и приют будут. А я буду главой приюта!

Скоро дом Биренбоймов стал приютом для пятидесяти детей. Плотники сколотили им трехъярусные кровати, а Шолом управлял приютом и учил их вместе с другими учителями. Разозлившаяся на него вначале госпожа Биренбойм уговорила мужа пока не выезжать из дома, и даже начала помогать Шолому заботиться о детях. На этой работе Шолом был по-настоящему счастлив. Ранним утром он приходил сюда со своей женой Ханой и целый день посвящал детям-сиротам. Кого тут только не было: русские, украинцы, евреи, армяне, греки, турки… Все они стали родными для Шолома и его жены, которым Бог не дал собственных детей.

Но, к сожалению, ситуация на фронте изменилась не в лучшую сторону, и Шолому пришлось вернуться в ряды Красной Гвардии для защиты дела революции.

Сцена 32

Шолом пришел домой раньше обычного. Хана начала расспрашивать о его дне, разогревая ужин на примусе. Шолом ей как-то вяло и невпопад отвечал. Жена отложила ложку от кастрюльки и подошла к нему вплотную.

– Шолом! Что случилось? Говори!

Он печально улыбнулся и сказал:

– К сожалению, ситуация на фронте изменилась не в лучшую сторону. Румыны вышли к Днестру, и приближаются к Тирасполю. Видимо, мне придется опять начать воевать, отложив воспитание детей до лучших времен…

В глазах Шолома стояли слезы. Он так привязался к детям из приюта, и всей душой хотел им помогать и обучать. Хана обняла его и покрыла поцелуями его родное лицо.

– Я понимаю, Шоломке! Я понимаю, любимый мой!

И она тоже заплакала. Опять, в который раз ей нужно было провожать его на войну и не знать, увидит ли она его еще когда-нибудь или нет.

Они ели ужин молча. Шолом виновато смотрел в тарелку, а она смотрела на него. Когда он поел, Хана спросила:

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра к шести утра сбор. Создан новый отряд, названный Рошалем, в честь погибшего большевика Семы Рошаля.

– А чем он прославился? – спросила Хана.

– Он был героем революции в Кронштадте. А несколько дней назад его казнили румыны в Яссах.

Хана пожала плечами и уточнила:

– А почему ваш красногвардейский отряд вдруг назван в честь большевика? Вы же их не особо любите!

Шолом опустил голову и печально рассказал Хане о том, что вчерашней ночью в Одессу вошел сильный отряд большевиков под командованием Муравьева. Поэтому больше Красной гвардии в Одессе нет, а революционная власть теперь у большевиков.

Хана печально развела руками.

– Власть меняется, как погода.

Шолом печально кивнул и сказал:

– Это ужас! Впереди румыны, наступают немцы, рядом армии белых, Деникина и Каледина! Что будет, не понятно!

Хана печально опустила глаза и сказала:

– Иди спать, мой мечтатель! Скоро ты разочаруешься в этом ужасе революции, и мы уедем назад в Париж!

Шолом виновато поджал губы и ушел спать. В словах жены была правда, и он это чувствовал. Он сразу провалился в сон, и увидел во сне папу. Иче был одет в белые одежды.

– Ну как ты, Шоломке? Не навоевался еще за чужое дело? – спросил он сына.

Отец обнял сына и сказал:

– Скоро ты поймешь, что это все пустое. И революция, и освобождение всех народов. Одна тюрьма рухнула, но на её месте возникнет еще более жуткая тюрьма… Нет здесь благословения… Ты пройдешь все бои и будешь храним Б-гом. Не бойся. Мы с мамой молимся за тебя.

И Шолом увидел маму, улыбающуюся ему.

– Мама! – вскрикнул он.

Мама стояла прямо перед ним. Молодая, красивая, в золотых одеждах, с большими золотыми украшениями, и в золотой короне на голове. Она обняла и благословила Шолома. И нежно поцеловала его.

Шолом громко закричал и проснулся в слезах. Хана тоже проснулась и начала его успокаивать. Было еще темно.

Сцена 33

Судьба батальона Рошаль была трагической. Большевистский командир Муравьев принял командование и бросил батальон, в основном состоявший из неопытной молодежи, на белогвардейцев. Это было жуткое зрелище. Шолом видел, как вчерашние студенты и портные массово гибли в глупых и безжалостных атаках на пулеметы деникинских и калединских войск. Муравьеву, похоже, было абсолютно наплевать на судьбы и жизни еврейских солдат батальона. Единственный человек, кого Шолом уважал в командовании батальона, был Григорий Иванович Котовский. С ним Шолом часто общался и лишь в нем видел настоящего лидера. Не достигнув успеха во фронтальных атаках на белые пулеметы и казачьи части, большевики решили развернуться и ударить по румынам.

Котовский выступил перед бойцами и поставил задачу взять Бендеры. Батальон Рошаль выступил вперед с рассветом и, форсировав реку Днестр на конфискованных у местных крестьян и рыбаков лодках, неожиданно ворвался в город. Однако очень скоро, в течение первого же часа, красные охотники превратились в жертву. Румынская армия быстро организовалась и выбросила красных вон из города. Потеряв многих солдат убитыми и ранеными, они отступили. Шолом еле сдерживал боль и обиду.

– Такое впечатление, что над нами ставят эксперимент! Большевики бездарны и глупы! – не переставал повторять Шолом.

Остатки батальона бежали и, едва избежав окружения, успели погрузиться на поезд, идущий назад в Одессу. Но в город уже входили немецкие части. Немцы открыли пулеметный огонь и убили многих товарищей Шолома, а он, с группой из десяти друзей, решил оставить взятую кайзеровской армией Одессу. Они скитались по многим городам: Новоукраинка, Елизаветград, Знаменка, Кременчуг и Полтава.

Эти скитания были страшными. Везде царил хаос. Было не ясно, под кем находится та или иная территория. Все рушилось, и земля уходила из-под ног. Кому симпатизировали местные жители, тоже далеко не всегда было ясно. Белые, казаки, красные, гайдамаки, румыны, немцы…

Голод и холод, и все нараставшие сомнения мучили Шолома. Однако одно оставалось неизменным: страшный, жуткий, животный антисемитизм многих украинцев, который Шолом встречал везде на своем пути.

Как-то под вечер Шолом с товарищами вошли в одну деревню, где они попросили ночлега и еды. Замотанная в платок крестьянка криво улыбнулась и ушла. А через пару минут Шолома и его друзей окружили разъяренные крестьяне. Кто с вилами, кто с ножами, кто с саблями, а кто и с охотничьим ружьем.

– Попались, проклятые жиды! – крикнул самый старый из них, брюхатый старик с длинными седыми усами.

– Царствовать над нами задумали! Земли наши украсть! Баб наших портить! Проклятое отродье жидовское! Нет от вас спасу! Но сейчас вы получите свое! Братцы, а ну, хватай их, и сдадим властям!

В темноте крестьяне не разглядели, что Шолом с товарищами были хорошо вооружены.

Шолом не растерялся. Он зажег спичку и показал крестьянам свой карабин.

– А ну, назад всем!

Окружившие их мужики испуганно ахнули и попятились назад.

– Стоять, свиньи! – крикнул изо всех сил Шолом, и продолжил: – вы все скоты!

Крестьяне злобно и завороженно смотрели на него.

– Продажные предатели! Шлюхи! Под кого угодно ляжете! И под немцев, и под шведов! Враги России! Пошли вон, свинорылые!

Крестьяне опустили головы и примирительно сказали ему:

– Ты не горячись! Мы ж не знали, что вы не жиды, а евреи! Евреев мы уважаем… Это жидов мы не любим…

Шолом с ненавистью сплюнул и процедил:

– А кто для вас жиды? И как вы их от евреев отличаете?

Вперед вышел толстолицый крестьянин с длинными сивыми усами и ответил:

– Так это ж просто… Жиды хитрые, ленивые, богатые и трусливые. А евреи работящие, честные и бедные…

Шолом с омерзением приказал крестьянам расходиться. В этом селе его группа решила не ночевать. Доверять таким хозяевам было нельзя.

Отряд Шолома достиг Полтавы, где они узнали от бойцов Котовского о том, что остатки батальона Рошаль находятся сейчас в Харькове. Вскоре Шолом со своими людьми прибыл в Харьков. Немцев там еще не было. Но местный Совет уже сбежал из города, и мораль жителей была крайне низкой. Харьков пребывал в состоянии безвластия и в ожидании приближающейся армии кайзера.

Буквально за несколько дней до подписания Брест-Литовского мирного договора большевиков с Германией Шолом наконец-то соединился со своим батальоном Рошаль. В конце марта 1918 года батальон находился невдалеке от Синельникова и Екатеринослава. До того батальон отступил от своих боевых позиций, нарушив приказ держаться до конца, так как выстоять против Красной армии в районе Верхнеднепровска было просто не реально. Ночью они были атакованы Красной армией и после небольшого боя, в котором от рук большевиков нелепо погибли двадцать четыре революционера, были захвачены в плен. Так прекратил свое существование батальон Рошаль.

Сцена 34

Немцы захватили Украину, и вся революционная деятельность в ней сошла на нет. Шолом вернулся в Одессу только в начале июня 1918 года. Жена была счастлива увидеть его живым и невредимым. В городе наступил порядок. Немецкие солдаты были повсюду. Всем людям, у кого революционеры экспроприировали дома и предприятия, немецкая администрация все вернула обратно. Многих «наиболее опасных» революционеров посадили за решетку. Шолом поселился с женой на самом берегу моря, у её родных.

Жарким июльским утром Шолом шел с Ханой на пляж, купаться. И вдруг он увидел своего друга, героя революции Котовского. Тот был одет в гражданское. Он подбежал к нему и похлопал его плечу.

– Котовский! – крикнул Шолом, – Вы ли это?! Глазам своим не верю!

Григорий Иванович злобно обернулся, но, увидев добродушно улыбающегося Шолома, расслабился.

– Твою мать! Какого хрена, Шолом?! Нас же могут услышать! Как можно так по-идиотски себя вести во время оккупации?! Хочешь, чтобы меня посадили? Да и тебя вместе со мной? Где твоя голова? Где конспирация!

Но вскоре он отошел от гнева, и Шолом, попросив прощения, познакомил его со своей женой. Котовский, однако, не задержался и вскоре ушел.

На следующий день Шолом беспечно шел по улице, с газетой под мышкой, когда вдруг его окликнул властный женский голос.

– Господин Шварцбyрд! Господин Шварцбyрд!

Шолом оглянулся. Перед ним, в дорогом платье и шляпе, стояла госпожа Биренбойм, в доме которой, до ухода на фронт, была размещена школа и приют для сирот.

– А я Вас сразу узнала! Видите, нам довелось свидеться и при нормальной власти…

– Вы про немецкую оккупацию так, мадам Биренбойм? – смело парировал Шолом и усмехнулся.

– Шолом, мой дорогой мечтатель, я Вас умоляю! Можно подумать, что царь-черносотенец или ваши разбойники-революционеры чем-то лучше и не являются оккупантами! Царь и его семья были такими же немцами, как эти! А кайзер Вильгельм, между прочим, приходится Николашке дядей! Одна и та ж семейка под разными знаменами. А в перерыве были ваши революционеры, бандиты и воры!

Шолом с трудом выслушал её истеричную речь.

– Какие воры?!

– А такие! Половину моего дома украли! Под видом приюта вынесли все, что могли, месье Шварцбyрд! Вы не в счет! Вы честный мечтатель и борец за права бедняков! Но Вы ничего не смыслите в реальной жизни! Революция Ваша это миф. Вот пришли немцы. Ваших всех пересажали, а многие сами спрятались. Вернули частную собственность. Нам с мужем вернули нашу фабрику и дом. И все! Ваши идеи хороши для прихода Мессии! Послушайте меня, Шолом, уезжайте в Париж! А лучше в Иерусалим! С Вашими глазами пророка Вам там самое место! И скажите спасибо, что я Вас не выдала патрулю!

Шолом откланялся и униженно поспешил прочь от этой жестокой собственницы.

Однако радужной его жизнь в это время не была. Он где-то заразился тифом и еле выжил. Несколько месяцев он лежал обессиленный, находясь между жизнью и смертью. Героические и самоотверженные усилия Ханы спасли Шолома, превратившегося в бледный и изможденный полутруп за эти месяцы. Но благодаря стараниям и заботе жены Шолом выжил и поправился.

Сцена 35

Виктор Слуцкий вышел из поезда, прибывшего с большим опозданием в Читу. Он быстро шел в своих летних сапогах по заледеневшему перрону. Кругом толпились встречающие и приехавшие. Все в шубах, в меховых шапках. Мороз был жуткий, и его совсем не гревшая шинель мгновенно одеревенела от холода. Тоненькая летняя фуражка без кокарды выцвела и совсем не грела. Ему казалось, что её вообще на нем нет.

«Лютый холод!» – подумал он. И почему-то сразу вспомнил дядю Иче, говорившего ему за чаем перед самым отъездом:

– Авигдор, что ты будешь делать в этой жуткой сибирской зиме, на войне между одними русскими и другими? Они будут долго друг друга убивать, со страшной жестокостью, а потом все равно во всем обвинят нас, евреев…

Но он прогнал эти мысли и вышел из здания вокзала. Прямо перед ним одетые в теплые зипуны сидели на козлах своих саней извозчики. Их лошади фыркали, били копытом и гадили прямо на грязный снег.

– Куда вести, Ваше благородие? – выдыхая морозный пар, спросил первый извозчик, за которым стояли в очереди еще пятеро.

Виктор усмехнулся. Непривычно было слышать это обращение после Февральской и Октябрьской революций.

– А что, я прям похож на благородие? – усмехнулся он.

– А то ж! Вылитый! Только погон золотых не хватает, кокарды и шашки. Вас, за версту видать, Ваше благородие! Садитесь! Вы никак в бурято-монгольский казачий отряд прибыли? Угадал?

И бородатый извозчик засмеялся, обнажив желтоватые зубы в заросшем русой бородой рту. Виктор сел в сани на теплую овечью шкуру.

– Угадал! Вези туда! К главному!

Сани тронулись, а говорливый мужик все не замолкал.

– Вам тогда к атаману Семенову надо! Он сейчас у нас главный! Советы распустил! Большевиков и революционеров застращал! Власть во как держит!

И он потряс рукой в грязной варежке. Виктор спал. А ему на обросшее черной щетиной щеки падали ледяные снежинки.

Через пятнадцать минут сани остановились.

– Тпрууу! Приехали, Ваше бродье! Просыпайтесь!

Виктор мгновенно проснулся, расплатился и вышел. Улица была заснежена и плохо подметена. Сразу было видно, что дворники не работают. Перед крыльцом двухэтажного деревянного дома стояли два рослых казака в зимних шапках. Над ними медленно колыхался промерзший и обросший мелкими сосульками флаг Временного правительства.

Виктор подошел к караулу и, представившись своей греческой фамилией и показав свои документы, попросил доложить о его приезде атаману Семенову[136]. Один казак ушел доложить.

– Проходите. Его высокоблагородие ожидает Вас. Но Вас обыщут. И оружие придется сдать.

Виктор кивнул. В доме было тепло и приятно. Это был чей-то бывший частный дом. Какого-то врача, как показалось ему. Его обыскал подошедший казачий есаул. Проверил документы, забрал пистолет и провел в кабинет.

За большим письменным столом сидел усатый генерал, с молодым, немножко азиатским лицом и хитроватыми глазами. Виктор отдал честь и представился по всей форме.

Семенов встал из-за стола и, внимательно посмотрев Виктору прямо в глаза, подал ему руку.

– Приветствую Вас, Виктор Семенович… Будьте добры Ваши документы.

Виктор передал Семенову документы в руки и вытащил из нагрудного кармана, рекомендательное письмо от генерала Врангеля, заботливо сфабрикованное Пашей Блиновым.

– Как же… Врангель… Мы с ним служили вместе… Знаю… Присаживайтесь.

И Семенов указал Виктору на кресло. Сам же он сел за свой стол и внимательно изучил документы и письмо Врангеля.

Семенов поднял глаза на Виктора и спросил:

– Грек?

– Так точно…

– Нашей веры?

– По рождению… Но сам я не очень религиозный человек…

Семенов хитро покрутил ус и сказал:

– У нас тут жиды воду мутят. Большевикам помогают. Завтра мы их вырежем. Дам Вам сотню. Проверю в бою. Пойдете?

Виктор вскочил на ноги и, потеряв самообладание, сказал срывающимся голосом:

– Это преступление – невинных людей убивать, Григорий Михайлович!

Семенов тоже встал и пристально посмотрел Виктору в глаза:

– А врать вышестоящему командиру не преступление, капитан?! Какой Вы грек?! Вы – еврей. И это прекрасно.

Вас Бог сделал евреем! И Вы патриот России. И честный солдат! И не надо мне про грека заливать! Я Вас насквозь вижу! Так или нет?

Виктор густо покраснел и кивнул. Голос у него пропал. Семенов налил ему воды из графина и улыбнулся.

– Пейте. Успокойтесь. Я Вам верю. На комиссара Вы не похожи. Хотя там много Вашего брата… Какая Ваша настоящая фамилия?

– Слуцкий Виктор Семенович. Но есть свидетельство о крещении… От 1903 года еще… Вот оно…

– Рассказывайте всё о себе. А еще лучше все опишите. Вот бумага, перо и чернильница. А я пока отойду. А потом накормлю Вас. Не переживайте. Мы народ гостеприимный.

Сцена 36

Виктор долго сидел и описывал историю своей жизни. Потом как воевал у Врангеля и как зарубил старого казака-погромщика, и о своем аресте и побеге, и поездке к дяде Исааку, в Балту.

В это время Семенов с кем-то тихо говорил в коридоре, но стены дома были тонкие, и Виктор слышал, что говорили о нем. Он закончил писать, расслабленно устроился в кресле, облокотившись спиной на спинку, и закрыл глаза. Минут десять он провел, впав в глубокий сон.

Виктор открыл глаза от тяжелого и неприятного ощущения, будто кто-то пристально, изучающие на него смотрел. Виктор вскочил на ноги и обернулся. Слева от него стоял какой-то русый тридцатилетний бородатый полковник и сверлил его своими голубыми глазами.

– Имя? – ровно спросил полковник.

– Слуцкий Виктор Семенович.

– Национальность и вероисповедание? – уточнил вошедший.

Виктор шагнул на встречу к этому рыжеусому полковнику и примирительно спросил:

– Ваше благородие, господин полковник, а с кем я имею честь общаться? Вообще-то я приехал к генералу Семенову.

Полковник подошел к Виктору и внимательно посмотрел на его лицо. На лоб, глаза, нос, подбородок, уши и волосы. А затем обошел его и осмотрел со всех сторон.

– Атаман Семенов попросил меня допросить Вас. Меня зовут Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг[137]. Я полковник армии Его императорского величества и боевой офицер. Видите ли, время смутное. Много жидо-революционеров вокруг. Все они мутят воду. Все не успокоятся никак христопродавцы и слуги дьявола…

Унгерн внимательно следил за мимикой Виктора. Но тот, повинуясь какому-то внутреннему голосу, никак не выдал себя. И если Семенову он сразу почему-то поверил и раскрылся, то этому холодному и страшному полковнику не спешил раскрывать себя. Виктор решил попробовать переиграть Унгерна и увести разговор на другую тему, подальше от обсуждения своей национальности.

– Так ведь Христос в своем земном обличии был евреем и иудеем. И родился от еврейки Марии, у еврея Иосифа, в еврейской семье, в Иудее…

Унгерн отскочил от него как ошпаренный и, закрыв лицо обеими руками закричал:

– Нет! Нет! Замолчите! Вы говорите жуткую несуразицу! Это невозможно по определению, чтобы мой Бoг был пархатым, обрезанным жидом!

Виктор решил немедленно давить дальше:

– А как же наш церковный праздник Обрезания Господня?

Унгерн сжал пальцами свои виски и стал пепельного цвета. Он молчал с минуту, а потом сказал:

– Жидовское христианство… Ненавижу… Именно поэтому меня все больше тянет принять буддизм, где нет места жидовству… Так кто Вы такой по национальности и вере?

Виктор широко улыбнулся и спокойно ответил:

– Да свой я. Русский, православный. А темный потому, что бабка турчанкой была.

Унгерн благодарно, с облегчением улыбнулся и тихо вышел из кабинета.

За стеной послышались удаляющиеся шаги Унгер-на, а потом еле различимые отголоски разговора. Виктор снова задремал в кресле. Ему приснился дядя Иче. Но не такой, каким он видел его совсем недавно, в Балте, а какoй-то другoй, в белых светящихся одеждах. Он подошел к Виктору и сказал ему на идишe:

– Не послушал ты меня, Авигдор. А зря… Хочешь сам набить себе свои шишки… Хочешь повоевать за нашего брата Исава… Только для брата этого наш народ, Иаков, не брат… Не твоя это война. И не наша. Ты это потом поймешь. А пока будь сильным! Б-г сохранит тебя! И не бойся никого, кроме Б-га одного! Тебя сейчас они проверять будут, а ты не бойся… А Унгерн этот страшный человек. Он потомок Амана, амаликитянин[138] и убийца. Отомсти ему, не забудь!

Виктор проспал еще минут двадцать. И вдруг кто-то истерично гаркнул ему в ухо:

– Встать! Я сказал встать!

Виктор открыл глаза и машинально встал. Перед ним стоял Унгерн со злорадным и перекошенным лицом.

– На выход, господин Слуцкий. Ваше время пришло. Следуйте за мной!

Виктор нахлобучил на голову фуражку, надел успевшую оттаять шинель и спокойно последовал за полковником. Тот вывел Виктора на улицу, на мороз, и провел к задней стороне дома. Там уже стояли двое казаков, из охраны, с винтовками наперевес.

– К стене, жид пархатый! – скомандовал Унгерн.

Виктор удивленно ухмыльнулся.

– Чего зубоскалишь, Иуда? – захрипел полковник.

– А кто тут жид пархатый, Ваше благородие? Уж точно не я. А как по мне, так Bы больше на жида тянете. Родом из Германии, и небось на идишe говорите!

И Виктор захохотал. Казаки удивленно повернули лица на полковника. Тот был перекошен от гнева.

– К стенке, жид большевистский! К стенке, комиссарское отродье!

Виктор спокойно встал к стенке. И краем глаза увидел, что за его казнью из окна наблюдает атаман Семенов. А Унгерн орал:

– Именем Государя-императора! Данной нам Богом властью, предатель, изменник, большевистский шпион, Слуцкий Виктор Семенович, приговаривается к расстрелу! Но если ты, собака большевистская, расскажешь, кто тебя послал, то мы не расстреляем тебя!

Виктор засмеялся, вспомнив свой сон.

– Стреляйте царского офицера, евреи немецкие!

Унгерн опешил и заорал казакам:

– Огонь!

Те выстрелили.

Виктор стоял, как ни в чем не бывало. Пули прошли выше его головы.

«Не бойся никого, кроме Бога одного… Спасибо, дяде Иче…», – пробормотал про себя он.

Унгерн улыбался.

– Пойдемте в дом, Ваше благородие, капитан Слуцкий. Вы прошли тест. Теперь ясно, что Вы никакой не большевик! Давайте выпьем! Холод собачий! А у нас есть настоящий дореволюционный французский коньяк!

И он обнял еле живого Виктора.

Виктор вошел назад в дом. У порога стоял Семенов, с рюмками коньяка в руках.

– Заслужили, голубчики… Теперь надо выпить. А я уже… Но с радостью продолжу с вами! До чего мы дожили! А? Брат брату враг! Все прахом пошло!

Виктор снял заиндевевшую шинель и фуражку. И взял рюмку из руки атамана. Унгерн тоже скинул шинель и фуражку и взял рюмку. Капитан молчал. У него было ужасное ощущение на душе. Ему было больно, обидно и тошно. Он проехал пол-России на поезде, чтобы его обвиняли в большевизме и проверяли расстрелом. Зачем он сюда ехал? Чтобы выслушивать антисемитскую мерзость? За кого он тут будет воевать? За этих казаков? За бурятов? За буддистов? За кого? За что?

Атаман Семенов разгладил свои усы и поднял рюмку:

– За победу, господа! За освобождение России от революции! За свободу! За единую и неделимую Россию!

Виктор выпил. Коньяк обжег его горло и внутренности. Не полегчало.

Адъютант атамана принес еду. И троица поужинала вместе. В середине ужина Унгерн вышел, и Виктор остался с Семеновым с глазу на глаз.

– Вы ему рассказали обо мне? – спросил Виктор и посмотрел атаману в глаза.

– Нет. Не стал. Не его ума это дело. Больно не любит он вашего брата. Болезненно. А я, хоть и друг его давний, не обязан ему все рассказывать.

После ужина Унгерн ушел первым, сославшись на дела, а Семенов приказал Слуцкому остаться.

– Попьем еще чаю и поговорим.

Адъютант принес чая и вышел. Семенов хитро смотрел на Слуцкого и крутил свой ус. Затем медленно, молча пил чай и о чем-то думал. Виктор тоже пил чай, то и дело бросая быстрые взгляды на Семенова.

– Вы на идишe разговариваете? – спросил его генерал.

– В совершенстве. Это мой родной язык.

Семенов довольно кивнул и пояснил:

– Вот и хорошо. Вояк у меня много еще будет. Мы сейчас с Унгерном поедем организовывать армию. Но армия – это рты, причем многие. И рты эти надо чем-то кормить. И хорошо кормить, а то твоя же армия тебя и убьет, как генерала Духонина. А на харч и хорошее обмундирование и амуницию нужны деньги. Не так ли?

Слуцкий кивнул, явно не понимая, куда клонит Семенов. А тот продолжил:

– Деньги давать никто не хочет. Давать не брать! Но красные грабят народ и богачей… Забирают у него все подчистую. Уничтожают частную собственность. Коммуны строят… Скоро, говорят, и жены общие будут, и мужья… Тьфу ты, гадость-то какая… А мы будем защищать частную собственность, свободы и веру… Десятину нам дадут, думаю, чтобы девяносто процентов своего добра защитить! Как думаетe?

Слуцкий согласился. А генерал продолжил:

– Вояк мы найдем. Уверен. А вот евреи мне нужны. Можно я Вас буду называть на «ты», Виктор Семенович?

Виктор разрешил.

– Такие как ты люди мне нужны! Верные и умные. Будешь моим помощником. И задачей твоей будет добывать нам деньги у богатых евреев… Понял?

Слуцкий кивнул. Но возразил:

– Я же боевой офицер, Ваше благородие… Третью войну воюю… А деньги просить не приучен…

Семенов прервал его и сказал:

– Вы, евреи, умный народ. Научишься. Приказы не обсуждаются. Есаул Тихомиров проводит Вас в дом, где пока ночуют мои люди… Спокойной ночи, капитан Слуцкий!

Виктор отдал честь и вышел.

Виктор лег в кровать и уставился в темный потолок.

– Что же будет дальше? – подумал он, – кто знает… Если союзники помогут оружием, деньгами и провиантом, то за год большевиков можно будет разбить вдребезги. И создать нормальную, цивилизованную страну на месте царской России. Нормальное общество, с равными правами для всех. И для нас, евреев, в первую очередь. Отменят эту проклятую черту оседлости навсегда. Керенский, правда, её уже отменил, но не дай Бог, могут ведь и восстановить. Её надо будет еще раз запретить, и отменить любую дискриминацию иудеев. И станем со временем не хуже Америки и Европы…

Виктор вспомнил свой последний разговор с дядей Ичей.

– Вот за что и за кого я воюю! Прежде всего, за свой многомиллионный и многострадальный народ в России! За него! И если я пробьюсь наверх, то смогу ему помогать делами. И чего я тогда не додумался ему так ответить? Растерялся…

За окном шел снег. И слышался приглушенный разговор караульных казаков. Виктор заснул. Он спал тяжелым сном вымотанного человека. Во сне он увидел огромную, грязную, жирную свинью, лежавшую в жидкой грязи. И вдруг она приподнялась и перевернулась на другой бок, оставаясь на том же месте.

Виктор проснулся. Его тошнило. Противное ощущение от сна не покидало его. Он встал с кровати и подошел к окну. Казаки курили у крыльца. Луна печально светила, то и дело ныряя в облака. Виктор снова лег, и вскоре снова провалился в сон. На этот раз он увидел дядю Иче.

– Почему ты снишься мне, дядя? – спросил он его во сне.

– Потому что я умер, мальчик мой. Но хочу тебе кое-что сказать. Не строй иллюзий… Свинья остается той же самой свиньей, даже если она и перевернулась на другой бок… Режим царский будет заменен другим режимом, грязным и страшным… Еще ужаснее прежнего…

И Виктор снова проснулся. Уже светало. Багровый закат осветил морозную Читу. В комнате висели иконы, и от их суровых ликов Виктору стало как-то не по себе. Он долго ходил по комнате, а потом снова заснул.

Около десяти часов утра Виктора разбудил настырный стук в дверь. Тот вскочил и, наскоро натянув брюки, отворил дверь. Перед ним в дорогой меховой шапке и в заснеженной шубе, с раскрасневшимся от холода лицом стоял Семенов.

– Доброе утро, Виктор Семенович! Однако Вы, я вижу, любитель поспать. Одевайтесь. Вас ждет завтрак внизу. Мой адъютант расстарался. И я с Вами попью чая. А потом поговорим о делах наших. Введу Вас в курс дела. Расскажу о наших местных богачах-евреях, и пойдете к ним, собирать мзду! И только прошу Вас, упаси Господь, чтобы Вы себя нищим и убогим с сумой представляли! Вы власть! И берете с них причитающееся нам, для наведения порядка в стране и для их же собственного блага. Жду Вас внизу!

Семенов было развернулся, но что-то вспомнил и кликнул Виктора:

– Виктор! Чуть не забыл! Вот твое оружие и мой приказ о твоем назначении моим помощником и ответственным за сборы средств в казну армии. Только в приказе моем ты будешь числится под твоей настоящей фамилий, Слуцкий. И все твои документы мы изменим. Не пристало тебе родного отца фамилию скрывать.

И с этими словами Семенов вытащил из кармана шубы наган, а из кармана кителя приказ.

Слуцкий улыбнулся, вспомнив о том, что родным его отцом является православный священник совсем с другой фамилией.

– И ещё. Я вот о чём подумал. Надо бы местных евреев сподвигнуть к службе в нашей армии. А они не хотят и боятся… Да и казаки наши переполнены ненавистью к ним… Понять можно. Я вот о чём подумал. Надо бы, чтобы ты создал иудейскую сотню. И всё там, как им привычно, обустроил. С кошерной кухней, с соблюдением традиций, с раввином, с походной синагогой… Они тебе поверят. Ты ведь свой. Справишься?

– Гениальная идея, Ваше высоко благородие! С радостью постараюсь воплотить её в жизнь! – ответил Виктор.

Атаман довольно улыбнулся своей кошачьей улыбкой. И пожал Виктору руку.

Виктор отдал честь Семёнову и спустился завтракать.

A в половине двенадцатого он уже ехал с извозчиком к первому богачу, местному торговцу древесиной, Абраму Исааковичу Вайсу.

Сани остановились у роскошного заснеженного особняка…

Сцена 37

Пока атаман Семенов и Унгерн формировали армию, Виктор посещал многих местных богачей. Еврейские предприниматели, деньги, не охотно, но давали. Большой черный саквояж Слуцкого быстро наполнятся золотом, украшениями, драгоценными камнями, царскими золотыми червонцами и толстыми пачками бумажных денег. Все боялись красных и их экспроприаций и жаждали восстановления порядка и защиты своей частной собственности.

Семенов вернулся в Читу и, приняв из рук Слуцкого переполненный деньгами саквояж, очень обрадовался.

– Не ошибся я в Вас, милейший мой, Виктор Семенович! Вы молодец! Прекрасная и наиважнейшая работа! Пойдемте вечером в ресторан! Приглашаю Вас! Унгер-на не будет. Не переживайте! А вот Машеньку я возьму с нами! Я еще Вас не познакомил с ней? Нет?

Слуцкий ответил негативно.

– Познакомлю! Она мой талисман! Удача моя в теле красавицы! Присядьте, расскажу.

Они сели в кресла в кабинете атамана, и тот начал эмоционально рассказывать…

– Дело было до Вашего появления. Пошел я с Унгер-ном в ресторан. Денег не было. Голытьба! Ни о какой армии и речь идти не может. Никакого золотого запаса! Кроме ненависти к большевикам, ничего нет! Сидим, пьем горькую… И тут… Выходит она! Роскошная цыганка! Просто картинка! Я аж дышать перестал! Мистическая женщина! И поет, как богиня… И глаза горят… Подошла ко мне и нагадала большое будущее! А потом на весь зал объявила, что я стану хозяином Севера России! Сняла с себя все свои золотые украшения и дала мне как первый взнос на армию. И сказала: «Скоро придет черноволосый человек, потомок сыновей Израиля, и через него деньги потекут ко мне рекой на армию!» И так и случилось!

Семенов сдержал слово, и в тот же день Слуцкий сидел с ним в ресторане. Он познакомил Виктора с Машенькой. Она действительно очаровывала своей энергией и красотой. Цыгане пели с огненным задором. Виктор пил водку, и на душе его становилось легче. Страхи, волнения и неуверенность последних недель постепенно исчезли.

Атаман снова налил и сказал ему:

– Послушай меня, Витя… Ну, какой ты к чертам собачьим… – и тут атаман максимально сбавил голос до шепота, – еврей? Смешно же, право… Ты наш, русский. Свой… Родной… Герой и патриот России. Боевой офицер, прошел две войны за Отечество! Проливал кровь в боях с врагами, не прятался от пуль, испытал всю боль фронта и ранений… Какой ты еврей?! Еврей в местечке сидит, портняжничает, детей кормит, да Талмуд учит… А ты наш… Ты русский офицер… Только… – и Семенов снова резко снизил громкость своей речи до еле слышимого шепота, – только… иудейского вероисповедания… Но, так это нормально!

Семенов снова повысил голос и сказал:

– А я что ль русский? Да я попов, как большевики, ненавижу… Не мое все это! Мне шаманы и ламы буддийские куда ближе… Да и знают они будущее, и линии судьбы куда больше попов… Попы что могут? Кадить да заунывно молиться, да денег просить… А я ведь азиат в душе… Живет во мне дух монголов, степей, древнего великого язычества… Хотя я и христианин, как не крути… Но, приди Христос сегодня, не пошел бы он к нашим попам-то! Он бы изгнал вновь торгашей в рясах из храма! Выходит, я как он! Революционер, тоже…

Атаман замолчал на мгновение, а затем сказал:

– Сегодня все в России революционеры… Все! Только одни под красным флагом, а другие нет… Но никто уже не хочет назад в стойло… Там нет добра…

Виктор поднял рюмку и аккуратно сказал:

– Ну, почему же никто, Ваше благородие? Ваш друг, барон Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг, уверен, что хочет назад. Он монархист. Черносотенец. Ярый поборник старого режима… Вы это и без меня знаете. Да он и не один такой. Таких много. Или казаки Ваши, разве многие из них не такого же замеса?

И Виктор прямо, не моргая, посмотрел генералу в глаза.

Атаман Семенов поправил свои кошачьи усы левой рукой и обаятельно улыбнулся.

– Знаешь, что мои буддисты говорят? Я тебе скажу, Виктор Семенович. А учат они так, что безграмотность и тупая ненависть есть наипервейшие грехи. А кого из этих черносотенцев ни возьми, так глупейшие же люди, как правило. Ну, окромя Пуришкевича, Шульгина и Дубровина, может. Да и казаки мои, что они понимают? Знают ли они, кем по национальности был Иисус Христос, пресвятая Богородица и апостолы? Нет! Читали ли они хотя бы Новый Завет, о Ветхом не говорю. Тоже нет! Какой с них спрос? А Унгерн болен… Я жалею его. Но в войне он мне нужен. Солдат он хороший. И пригодится. Не раз еще… Так что, не бери близко к сердцу… Главное – Россию спасти. А в новой России никакой дискриминации твоего народа не будет. И никакого другого народа…

Виктор кивнул. И они выпили.

Певица томно запела романс.

Сцена 38

В июне 1919 года Шолом жил в Одессе. Он занимался тем, что больше всего любил – детьми. А именно попыткой создания образовательных центров для сирот. Не имея своих детей, он обожал чужих. Но скоро это прекрасная пора закончилась. В город, подобно смраду удушающих немецких газов, стали заползать слухи о жутких еврейских погромах, происходивших в селах. Шолом понял, что он снова обязан защищать свой народ с оружием в руках, и вступил в красную интернациональную дивизию, которую перебросили к Киеву.

Эта разномастная революционная дивизия состояла из многочисленных отрядов. Кого тут только не было! Еврейский отряд самообороны «Спартак», бессарабские отряды, отряд рабочих-сионистов, отряд крестьян-коммунистов, отряд анархистов, и даже маленький китайский отряд.

Шолом был назначен «старшим товарищем», фактически офицером над еврейской массой солдат-анархистов, объединенных в анархистский отряд, но слово «офицер» в отряде никто не использовал. Его избегали и презирали. Отряд Шолома говорил на идишe. Eго солдаты не знали толком ни русского, ни украинского. Командиру дали умного коня бурой масти. Шолом назвал его Ветром, и очень полюбил, несмотря на то, что управлять им его единственной здоровой правой рукой было очень нелегко.

Дивизия вышла из Киева, и после утомительного 200-километрового перехода достигла Черкасс. За полтора месяца до прихода сюда революционных войск, 15 и 16 мая 1919 года, войска гетмана Нестора Григорьева совершили здесь жуткий еврейский погром и убили тысячи местных евреев.

На самом деле никаким Григорьевым этот погромщик не был. Его настоящая фамилия была Серветнык. Просто семья будущего гетмана в начале XX века переехала из Подолья в соседнюю Херсонскую губернию в село Григорьевка. Так появилась его новая куда более благозвучная фамилия Григорьев. Именно с этой русской фамилией он призывал потом убивать русских и освобождать и от них, и от евреев Украину.

Шолом был поражен увиденным в Черкассах. Он медленно ехал на своем коне и смотрел по сторонам. За ним пешим ходом шли его солдаты. Повсюду он видел разбитые и сожженные дома города, среди которых в жутких позах лежали полуразложившиеся трупы убитых евреев.

Проехав чуть дальше, он остановился у черной, сгоревшей наполовину синагоги. Святые книги сгорели почти дотла в огромных дубовых шкафах. Шолом спешился и подошел к обугленному ковчегу, распахнул его дверцы и вытащил оттуда полусожженный свиток Торы. Он прижал к себе этот свиток, так, будто это было тело его убитого ребенка, и горько заплакал. Медленно и робко к нему подошли солдаты. Потупившись, они смотрели в покрытый головешками пол. Многие из них не верили в Бога, но увиденное здесь заставило содрогнуться и их. Куда бы ни падал их взгляд, они видели разрезанные, расстрелянные и разрубленные трупы. Прямо за синагогой на деревьях висели многочисленные остатки полу-съеденных воронами человеческих кишок. Было видно, что падальщики сыты. Ужасная и жуткая картина погрома поражала видавших многое солдат.

Неожиданно к Шолому и его людям тихо подошел какой-то еле живой старик. Его борода была грязной и взъерошенной, а пейсы были бурого цвета.

– Что Вы так удивлены, евреи? – хрипло произнес старик, и все вздрогнули.

Шолом аккуратно положил свиток Торы на полку и спросил его:

– Кто убил их?

– Атаман Григорьев, да будет стерто имя его! – воскликнул старик. – Они всех убили. Женщин насиловали, детей жгли живьем, младенцев брали за ноги и расшибали их головы о стены на глазах у их матерей… Резали на части раввинов, а куски их тел вешали на деревьях… Тут жили 15,000 евреев… Почти все они убиты. То же самое происходит по всем селам вокруг Черкасс…

Старик замолчал. Шолом вытер слезы, подошел к своему коню и вытащил вещмешок с едой. Не говоря ни слова, он отдал его старику.

– Возьми, отец, тут еда… Как мне помочь тебе? – спросил его Шолом.

Старик посмотрел на бритое лицо Шолома, на его русые усы и ответил:

– Я не знаю кто ты… Твое лицо – лицо не еврея, но твоя душа – душа еврея… Руки, руки Исава, но голос, голос Иакова… Слышал ли ты о святом Баал-Шем-Тове, который творил чудеса и знал имя Бога? – спросил старик.

– Слышал, отец… Мой отец был хасид Баал-Шем-Товa и его потомок… – вздохнул Шолом.

– Так вот, даже если бы ты был сам святой Баал-Шем-Тов, разве мог бы ты вернуть мне мою жену, моих детей и внуков, убитых здесь кровавыми амаликитянами?!

Шолом обнял старика. Они плакали на плечах друг у друга. И не могли сдерживать слез солдаты.

Сцена 39

Дни сменяли один другой. Менялись только названия украинских сел и городов, но жуткая вереница еврейских погромов не прекращалась. Шолом качался в седле, уныло ехал по пыльным дорогам и видел тысячи изуродованных еврейских трупов. Даже тяжелые бои с бандами разных атаманов не были столь страшны, как эта непрекращающаяся картина истребления евреев.

Под вечер Шолом въехал в городок Жидовская Гребля. Городок был полностью уничтожен. Все евреи были убиты, и их непогребенные трупы лежали повсюду в жутких позах. Шолом спешился и снял фуражку. Вдруг он услышал грохот упавшего железного ведра в одном из домов.

– Кто там? Есть кто живой? Выходи! – крикнул он по-русски, и вытащил маузер.

Никто не ответил. Шолом аккуратно подошел к дому. Там явно кто-то спрятался. Шолом слышал, как скрипят половицы внутри.

– Хозяин! Выходи! Я свой! Я еврей! – крикнул Шолом на идишe.

Минуту спустя дверь дома открылась. На крыльцо вышел седой старик-хасид, в длинном черном лапсердаке, босой. Он посмотрел на Шолома опухшими от слез красными глазами и сказал:

– Проходи…

Шолом вошел в дом. Внутри все было разрушено и изуродовано. Большое настенное зеркало было разбито. Диван вспорот во многих местах до пружин. Стол изрублен шашкой. Вся посуда разбита, а пол был устлан черепками. Занавески с окон были сорваны. Картины на стенах разрезаны.

Старик, качаясь, вошел назад в дом и сел на пол.

– Посмотри, что они сделали с нами! – только и сказал хозяин.

Шолом убрал маузер в кобуру, и сел на пол рядом с ним. Его душили слезы, и он начал громко плакать.

Старик обнял Шолома и тихо сказал ему на ухо:

– Вейн нит, майн кинд! Ди орейлим кенен дерхерн!..[139] Мы должны быть сильными! Им не сломить нас!

Шолом плакал все сильнее и громко кричал от душевной боли. И старик снова заплакал вместе с ним.

– За что они нас убивают? Мы так много лет жили с ними бок о бок… Они убили восемь человек моей семьи… Всех убили… Что мы им сделали плохого? Что я им сделал?

Шолом оставил старику еды, а его солдаты помогли ему, как могли. На всю жизнь он запомнит эти слова:

– Вейн нит, майн кинд! Ди орейлим кенен дерхерн!

Они ехали дальше. Очередной подозрительный дом. Шолом подходит к нему и кричит:

– Хозяин! А хозяин! А ну-ка открой дверь! Это приказ! Открой, или пристрелю!

Для того чтобы не выдать, что он не так хорошо знает русский и украинский, Шолом часто прибегал к копированию польского акцента. Вот и в этот раз он кричал, разыгрывая из себя поляка.

Дверь дома медленно приоткрылась. На крыльцо вышел полный пожилой украинец с хитрыми глазами и длинными сивыми усами.

– Чего нужно пану? – вежливо спросил хозяин.

– Ах ты, хитрая рожа! Вор поганый! Ты ограбил еврейских соседей? Признавайся, гад! – закричал Шолом и приставил пистолет к горлу крестьянина.

Тот захрипел. И прошептал:

– Панове, сжальтесь. Умоляю. Не убивайте! У меня старая жена, дети, внуки… За что Вы так?

Шолом сделал зверское лицо и прорычал:

– Где жиды?!

Крестьянин встал перед Шоломом на колени и, заплакав, сказал:

– Умоляю Вас, пан офицер, Бога ради, не убивайте их! Да, я спрятал от погрома в своем подвале двух жидков… Да не виновны они… Нищие, как крысы церковные… Не убивайте их, прошу…

Крестьянин коснулся губами сапог Шолома. А тот схватил крестьянина обеими руками и поднял его на ноги.

– Ты что, отец? Что ты… Я свой. Я не погромщик! Я сам еврей! Выводи их… Посмотрим хоть на них. Не бойся. Я и по-еврейски поговорю.

И Шолом закричал на идишe, приглашая спрятавшихся евреев выйти из подвала.

– Бридерлах! Гейт арyйс фин келер! Ништу кен сибе ци бахалтн! Их бин а йидишeр милитер кнакер, Шолом Шварцбурд! Инзере армей кемфт уф ди революцие зайт! Миp зайнен ду айх ци фартайдикн![140]

Через несколько минут из подвала вылезли два оборванных, исхудалых еврея с перепуганными лицами. Шолом обнял их и отдал приказ их хорошо накормить.

Сцена 40

Шолом расположился ночевать в соседнем украинском селе, не тронутом войной и погромами. Ему, как командиру, досталась чистая изба, хороший ужин в негостеприимной, но напуганной его солдатами семье, и удобное место для сна на печке. Он мгновенно провалился в сон, накрывшись мягким пуховым одеялом.

Ему снился какой-то белый город, стоявший на горах и холмах посредине пустыни. Над городом висела пыль, принесенная сюда ветром откуда-то из Африки. Пыль эта делала прозрачный и чистый воздух серым и сизым. Казалось, что этот древний город пребывает в тумане. Он шел по дороге один. Шел, спускаясь с пологой горы вниз, а затем вновь поднимаясь на постепенно возвышающуюся перед ним новую гору. Вдали он увидел белый каменный дом с белым купoлом, стоящий на горе. И почему-то ноги его сами повели к этомy домy. Он свернул направо и пошел вверх, карабкаясь все выше и выше. Дорога свернула влево и повела его вверх к этомy домy. Шолом поднял глаза кверху и увидел массивные бежевые камни домa.

Никогда еще он не был в этом месте. Вокруг не было ни души. Он легко поднялся на самый верх и окинул взорoм окрестности. Вдали он увидел белый город в облаке песчаной пыли. А вокруг были редкие домики и несколько пальм на фоне желтоватой, каменистой пустыни.

– Где я? – спросил он себя.

Из домa ему навстречу вышел невысокого роста старик с длинной белой бородой. На нем были белые одежды и белая вязанная шапочка. Старик был бос. А в руке его был длинный меч.

– Мир тебе, Шолом! – поприветствовал его старик.

– И Вам мир! Скажите мне, где я? – ответил он старику.

Старик по-доброму улыбнулся и сказал:

– Ты на горе пророка Шмуэла[141]. Под этим домoм, находится пещера внутри горы, и в ней похоронены и сам пророк, и его мама, пророчица Хана[142].

Шолом улыбнулся и спросил старика:

– А ты кто?

– A я и есть пророк Шмyэл.

Во всех снах Шолома всё всегда выглядело правдоподобно, поэтому появление умершего три тысячи лет назад пророка тоже не явилось для него чем-то сверхъестественным. Шолом кивнул и сказал пророку:

– Моего младшего брата тоже зовут Шмyэл. В честь прадеда назвали. А того в честь деда или прадеда, и так прямехонько до тебя, святой пророк. У нас, ашкеназов[143], всегда называют в честь умерших, чтобы те ходатайствовали на том свете за человека.

Пророк улыбался и кивал. Он все это знал. Шолом сконфузился и спросил:

– Зачем я тут?

– Тебя избрали, и поэтому ты поднялся на гору Всевышнего, – сказал пророк. – Более того, в тебе живет часть моей души.

Пророк протянул Шолому руку, и тот стал очень легким и они оба воспарили в голубое, безоблачное небо.

Вначале Шолом очень боялся, что он упадет. Ощущение от парения в воздухе было очень странным и неестественным, но приятным и волшебным, несмотря на страх упасть на землю и разбиться.

Пророк улыбнулся, глядя на него:

– Не бойся. Ты не упадешь. Те, кто учит тебя летать, не допустят, чтобы ты упал, сновидец! Полетели, и я покажу тебе Иерусалим. Ты же всегда мечтал увидеть город Давида!

И Шолом полетел вслед за пророком. Ему было страшновато, но он быстро научился летать и понял, как же прекрасно уметь это делать. В мгновение они оказались над залитым солнцем городом, целиком построенным из розоватого камня.

То тут, то там блестели, ослепляя его, золотые крыши домов. Богатство и роскошь Иерусалима поразили Шолома.

Пророк медленно опустился напротив Храмовой горы. Рядом с ним оказался и Шолом.

– Посмотри на храм Соломона. Как великолепен он! И заметь, нет никакого финикийского заимствования. Нет и влияния греков. Храм построен по слову Всевышнего… И никто сейчас не знает, как он выглядел. Но ты видишь его…

Они летали над городом в голубом бескрайнем небе, а пророк показывал Шолому дворец Соломона, его легендарный трон, дома вельмож и военачальников и горы иерусалимские, описанные царем Давидом в псалмах.

– Скажи мне, пророк Шмyэль, а в жизни я увижу Иерусалим? Я удостоюсь ступить ногой в землю обетованную, в землю моих предков?

Пророк опустил глаза и ответил вопросом на вопрос:

– А Моисей, величайший пророк, удостоился вступить в землю обетованную? У Бога свои планы… Но Он показывает тебе эту землю, как показал Он её Моисею… У тебя другая задача, Шолом, и ты её выполнишь… А теперь летим в пустыню.

Они летели на юг. Под ними желтела земля Израиля. Шолом видел её города и деревни, а справа под ним синело бескрайнее Средиземное море. Они пролетели над Филистией[144], и позади остались города Ашдод, Ашкелон, Гат, Экрон и Газа. Cразу за Газой ветер сменился, и в глаза к Шолому попали острые песчинки. Он вскрикнул от боли, и слезы выступили у него в глазах.

– Спускаемся – скомандовал пророк, – внизу бывшая земля амаликитян.

Они спустились плавно и легко, и у Шолома было такое ощущение, что какой-то гениальный авиатор управляет их передвижениями в воздухе.

Пророк подвел Шолома к еле заметному входу в какую-то пещеру.

– Здесь лежит то, что нам нужно – объяснил пророк. Они прошли внутрь, и в глубине темной пещеры увидели огромный мраморный сундук, покрытый толстым слоем пыли. Пророк с легкостью откинул крышку и, оставив нетронутыми многочисленные каменные таблички с письменами, вытащил оттуда чей-то портрет, искусно выполненный резьбой в мраморе.

– Вот. Запомни его. Это Агаг[145], царь амаликитян. Я лично казнил его. Ты же избран небом, чтобы казнить его потомка. Его лицо будет таким же, только без бороды и усов. Его имя Симон.

И тут Шолом увидел, что борода и усы исчезли на портрете. На него смотрел какой-то бритый мужчина в полувоенной форме.

– Он прольет реки еврейской крови, – с горечью сказал пророк.

С этими словами он протянул Шолому свой меч. Тот взял его и ощутил теплую шершавую рукоятку…

– Будь сильным и ничего не бойся. Б-г с тобой, Шолом. Ты Его меч. Такой же, каким был и я. Знай, твои сны – пророческие. А сновидец ты такой же, каким был Иосиф[146]. Частица моей души входит в тебя. И теперь ты навсегда связан со мной, с пророком Самуилом…

Пророк вышел с Шоломом из пещеры и, поднявшись в воздух, облетел с ним всю Святую землю, и показал ему её всю, после чего он аккуратно опустил Шолома на гору, рядом со своей гробницей.

Шолом поблагодарил пророка и проснулся. Яркие лучи солнца били в его глаза. Начинался новый день.

– Удивительный сон… – пробормотал Шолом про себя, – но кто же такой этот Симон, потомок царя амаликитянского Агага?

Сцена 41

Снег сыпал густо, большими пушистыми снежинками, быстро наметая похожие на перины сугробы и покрывая шинели и мундиры казаков и офицеров белым бесформенным покровом. Он падал бесконечным потоком с серых, местами темно-синих туч, как будто какой-то ребенок-ангел вспорол небесные подушки, и перья эти, паря в воздухе, хаотично и шаловливо падали коням под копыта. Военный оркестр играл «Прощание славянки». Гарцуя на конях, медленным шагом проходила сотня за сотней казаков под российскими триколорами.

На балконе третьего этажа купеческого дома среди свиты атамана Семенова стоял капитан Слуцкий, отдавая честь проходящим внизу войскам. Он грустно смотрел на текущие мимо него внизу потоки солдат и на ликующую, безликую толпу штатских в шубах, стоящую по обеим берегам этой медленно текущей армейской реки.

Снежинки падали, как перья… Виктор думал о погроме. Ему, единственному из всех этот снег напоминал увиденный в раннем детстве погром и парящие над городом перья из вспоротых перин, и лужи крови…

Толпа ликовала. Атаман наконец-то создал и собрал свою собственную армию-защитницу! Флаги развивались в морозном воздухе, юные девушки, расплываясь в улыбках, вручали цветы усатым казакам, а мужчины хлопали и кричали «ура!», надрывая горло.

И никто не знал, что не было бы ни этой армии, ни этого праздника, если бы не стоящий за спиной атаман скромный еврейский капитан Виктор Слуцкий, собравший на нее астрономическую сумму денег. Виктор знал, что сейчас атаман уже ведет переговоры с японцами, и те вроде как уже согласились оказать ему поддержку деньгами и оружием. Но японцы никогда не вложили бы ничего, если бы у Семенова уже не было бы многотысячной армии, которую ему помог создать именно он, Виктор Слуцкий.

Во внутреннем кармане кителя Виктора лежало последнее письмо, полученное им от сестры Ривки. Она писала, о том, что маму похоронили месяц назад, и о том, что они уплывают в Америку вместе с престарелым отцом и с младшими сестрами.

– С отцом, – подумал Виктор и криво улыбнулся, вспомнив православного священника из украинского села Стуфчинцы, – а отец, как выходит, и не его отец вовсе… Кто теперь навестит могилу мамы, после того как они все уже наверняка уплыли в Америку? Никто… Да и сам я хорош… Тоже ведь ни разу еще на её могиле не был, да и буду ли?! Воюю тут, за единую и неделимую Россию…

И Виктор снова вспомнил дядю Иче и их последний разговор.

Тем временем последняя сотня прогарцевала и исчезла в снежном занавесе. Семенов повернулся к своим помощникам и японскому полковнику, которому он демонстрировал свои войска.

– Виктор Семёнович, не соблаговолите ли отужинать с нами, голубчик? Вижу, не спокойно у Вас на душе… Пойдемте… Водочкой отогреемся, да поговорим. Есть деликатные темы. И не переживайте, Унгерна я отсажу за другой стол.

Слуцкий поклонился и вежливо ответил:

– С превеликим удовольствием, Ваше высокоблагородие, Григорий Михайлович.

Атаман Семенов любил гулять в ресторанах и обожал кутить, особенно если настроение было подходящим.

Сегодня он как раз был в ударе. Дела шли очень хорошо. Красных били по всем фронтам. Казаки шли к нему в армию отовсюду, и их ненависть к большевикам только росла. А теперь и японцы изъявили желание помогать.

После парада гуляние продолжилось в шикарном ресторане, где был званый ужин с музыкой. Виктор сидел и скучал. Рядом с ним с постными, дежурными физиономиями сидели штабные офицеры. В большом ресторанном зале прямо перед сценой, на которой обычно пели артисты, стоял длинный стол президиума и много круглых столов для гостей. На белоснежных скатертях стояла новая посуда и сверкали столовые приборы. Одетые с иголочки офицеры и чиновники, дамы в роскошных нарядах и журналисты были везде. Виктора не покидало ощущение, что он перенесся в добрый старый 1916 год, в царские времена, когда не было еще ни этих революций, ни гражданской войны, ни большевизма… Разговор с соседями по столу не клеился. И Виктор, перекусив, выпил две рюмки холодной водки. Полегчало. А тем временем уже закончили речи Семенов и его помощники, и даже успел выступить японский представитель. Начался праздничный концерт. Пестро одетые цыгане взошли на сцену и начали с любимой атаманом песни «Ах, шарабан мой»…

Пела красавица-цыганка лет двадцати. Она была шикарно одета в красное цветастое платье, а на плечах у нее былa накинутa роскошная фиолетовaя шаль. Eё голос пленил Виктора настолько, что он даже не совсем понимал, о чём именно она поет. Он всматривался в её глаза, лицо, губы, точеную фигуру, и осознавал, что есть в ней что-то совсем не цыганское.

Крича «браво!» что было сил, Виктор подошёл к сцене и поцеловал руку певицы.

– Сударыня, Вы пели божественно… Капитан Виктор Семенович Слуцкий… К Вашим услугам, мадам.

Певица искренне улыбнулась и даже немного зардела, посмотрев на красавца-усача.

– Очень приятно, Ваше благородие… Люба Козловская…

Виктор улыбнулся.

Он внимательно посмотрел на её не по-цыгански бледное лицо и в печальные глаза. Его глаза скользнули по её прекрасной шее и обожглись o золотой крест.

– Вы не похожи на цыганку… – сказал он, и сам себе удивился.

– А я и не цыганка, – застенчиво прошептала она.

Тем временем на сцене запел мужской баритон.

– Можно Вас на минутку? – вежливо спросил Виктор.

– Конечно, – согласилась она.

Виктор вышел с ней из зала в коридор и, подойдя к окну, сказал:

– Вы простите меня ради Бога, но Вы так похожи на мою двоюродную сестру…

Люба улыбнулась, обнажив белые ровные зубы…

– Удивительно… Но Вы тоже не похожи на русского офицера… В Вас есть что-то восточное… Вы грек или турок?

Виктор расстегнул душившую его верхнюю пуговицу мундира и хрипло произнес:

– Нет… Я, как он… Той же национальности…

И он указал пальцем на крестик Любы.

Она в удивлении открыла рот и мгновенно закрыла его своей почти детской ладошкой.

– Что такое? Не ждали… Удивил… Бывает и такое… И офицер при атамане Семенове… А не красный комиссар…

Люба была поражена. Она дотронулась до лица Виктора своей горячей ладонью и хаотично провела пальцами по его щеке и подбородку…

– Мы с Вами из одного народа, Виктор Семенович… Я тоже еврейка…

Виктор не поверил своим ушам и спросил её на идишe:

– Вы еще помните наш язык? Язык наших мам?

Слезы потекли ручьями из её прекрасных глаз. Она вытерла их руками и ответила ему на идишe:

– Конечно… Как я могу забыть? Когда маму с папой убили погромщики, мне было уже десять лет… Дедушки с бабушками уже умерли к тому времени. Б-г забрал их раньше, чтобы они не видели этого ужаса. Родни не осталось. Наше местечко было уничтожено. Многие бежали. А меня спасли цыгане. С тех пор я с ними. Стала певицей… Наш глава табора, Владимир Соколов, мне как папа… Он меня удочерил… И крест отсюда… Чтобы зрители относились лучше… Но я тоже каждый день читаю молитву «Шма»[147] перед сном…

Виктор прижал Любу к себе и впервые с детства разрыдался. И в этот миг ему показалось, что рядом с ним стоит его дядя Иче и говорит ему, цитируя Тору: «И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой, и заплакал»[148].

Они говорили как старые знакомые и не заметили, сколько прошло времени.

В коридор вбежала молодая цыганка и позвала Любу петь. Она печально улыбнулась и сказала Виктору:

– Я живу на Купеческой 33, второй этаж. Приходите завтра вечером. К восьми…

Виктор поцеловал её руку, и Люба убежала назад на сцену. Её маленькая теплая ладошка пахла полевыми цветами, и была до боли родной. Виктор вытащил платок, протер им свое вспотевшее, пылающее лицо и, застегнув верхнюю пуговицу мундира, спокойным шагом вернулся в зал.

Над столами висели серые облака табачного дыма. Повсюду воняло перегаром.

Виктор достойно шел к своему столу, но кто-то выставил перед ним ногу, и он споткнулся и чуть не упал. Раздался пьяный хохот.

Виктор выпрямился и посмотрел на убравшего свою ногу долговязоваго подполковника Соболева.

– Как изволите это понимать, господин подполковник? – сдерживая гнев, произнес Виктор.

Соболев посмотрел на него хмельным презрительным взглядом и ответил:

– А мне обидно, капитан… Обидно мне!!! Мою Рoдину жиды поганые уничтожают! Троцкие, Ленины, Свердловы… Христопродавцы вонючие… Повыскакивали из черты оседлости, и сразу в Кремль! Выблядки местечковых портных и сапожников… А Вам? Как это Вам, капитан?

Соболев встал во весь рост и при всех схватил Слуцкого за грудки.

– А ведь предупреждал нас об этом Пуришкевич! И Крушеван предупреждал! И Щегловитов! И Дубровин! А мы не верили им! Не слушали… Святую Русь жидам отдали на откуп, Христа предавшим! Что молчите, как в рот воды набравши, капитан? А ну-ка отвечать старшему по званию! Смирно! Руки по швам! В глаза смотреть, рожа ты басурманская…

На крик Соболева переключились все офицеры и гости банкета. Кто-то приказал, дабы не позориться перед японцами, чтобы цыгане запели. И Слуцкий услышал пронзительный и взволнованный голос Любы.

Виктор замолчал, но вдруг его кто-то схватил за руки сзади. И голос ненавидимого им Унгерна произнес:

– А говорят, что Вы, Виктор Семенович, хоть и любимец атамана, умеющий хорошо воевать на финансовом поле, но сами тоже из жидов…

Капитан Зеленников, полный, усатый силач подошел вплотную к Виктору и прошипел:

– Обрезанный, затесался к нам… Он еще ведь и красный шпион, наверное. Комиссар пархатый…

Виктор понял, что всех не одолеть, и решил действовать наверняка. Он со всей силы ударил своим мощным локтем в лицо схватившего его сзади Унгерна. Тот согнулся и брызнул фонтаном крови. После чего Виктор отпрыгнул в сторону и подбежал к атаману.

– Ваше высокоблагородие! Некоторые офицеры позорят честь и мундир, – отрапортовал он как ни в чем не бывало.

Пьяные офицеры начали орать и требовать Слуцкого к ответу. Но хитрый атаман приказал своим казакам вывести их вон.

Сцена 42

Потрепанный боями красногвардейский отряд Шолома был переброшен под Киев, к Христиновке, куда приближалась армия Петлюры. Этот человек, изгнанный из духовной семинарии недоучка, стал каким-то образом главой Украины. Его войска, осатанелые бывшие солдаты и офицеры царской армии, преимущественно украинцы по национальности, славились своей ненавистью ко всем неукраинцам, но в особенности к евреям. Жуткая волна еврейских погромов, а на самом деле страшнейшего и жесточайшего геноцида, прокатилась по всем землям, которые захватили и контролировали петлюровцы. Первым делом они уничтожали евреев, не жалея никого: ни женщин, ни детей, ни стариков.

Шолом знал о творимых петлюровцами преступлениях и перед боем вдохновенно выступил перед своими бойцами.

– Товарищи! – кричал он на идишe. – Перед нами грозный и коварный враг! Не побоюсь этого патетичного сравнения, но мне как поэту и революционеру можно к ним прибегать, да и по-другому не получается. Перед нами стоят войска амаликитян! Петлюра – это сегодняшний Аман[149]! Знайте это! Сегодня для нас Пурим[150]. И хотя на календаре совсем не Пурим, но мы, как евреи Персии, будем воевать с этой проклятой бандой погромщиков и убийц нашего народа! Не бойтесь! Мстите им! Бейте их! Двум смертям не бывать, а одной не миновать, как говорят русские. И это правда! Самое страшное не жизнь потерять, а честь потерять! Никто из неевреев не должен про нас сказать, что мы трусы! А смерти не бойтесь, товарищи! Я верю в Б-га и в жизнь после смерти, будучи революционером. И не стыдно в это верить, особенно перед боем, если эта вера дает силы мстить за наших отцов, матерей, детей и родню! За нашу кровь и слезы, за наши сожженные деревни и города, за наши уничтоженные синагоги и свитки Торы! Помни, что сделал тебе Амалек, не забудь[151]!

Бойцы переполнялись гневом и ненавистью к наступающим петлюровским войскам. Шолом умел воодушевить солдат, и они верили ему. Бойцы вырыли окопы и ждали наступления врага.

Шолом полулежал в окопе, облокотившись на сырую землю. Себе он взял пулемет «максим». Рядом с ним стоял солдат Берке, готовый помогать с лентой патронов. Над окопами висела зловещая, страшная тишина, хуже которой ничего нет. Это и есть ожидание неизвестности, боя и смерти… Еле ощутимый ветерок колыхал нежную зеленую траву у окопов.

Вдруг кто-то из командиров крикнул:

– Готовься к бою! Скачут!

Шолом приложил к глазам бинокль и увидел большую массу конных гайдамаков в характерной украинской форме. Он набрал в легкие побольше воздуха и крикнул бойцам:

– Готовься к бою! Не робеть! «Моисей сказал народу: не бойтесь, стойте – и увидите спасение Господне, которое Он соделает вам ныне, ибо Египтян, которых видите вы ныне, более не увидите вовеки!»[152]

Шолом поправил свою фуражку без кокарды и обратился к сидевшему рядом с ним солдату Берке:

– Не бойся! Они должны нас боятся, а не мы их. Хватит! Две тысячи лет евреи боялись всяких бандитов. А теперь иное время. Теперь мы не просто так пойдем на смерть, как овцы на закланье! Нет уж! Теперь мы с оружием! С пулеметами, винтовками, гранатами, саблями! Мы и этих тварей в ад отправим. А ну-ка быстро поправь ленту. Прямо чтобы заходила. Улыбочку изобрази! Вот так! Всем врагам на зло. И голову ниже держи! Поехали!

Волна петлюровских всадников приближалась, и уже издалека были слышны их крики:

– Шаблі наголо[153]!

И в тот же миг поверх голов в черных папахах засверкала, блестя на солнце, сталь сотен обнаженных клинков.

Шолом был абсолютно спокойным, он прикрыл левый глаз и наметил свои цели, первую линию приближающихся раскрасневшихся черноусых конников, среди которых ехал знаменосец петлюровской армии, с огромным, едким, желтушно-голубым знаменем их новой Украины.

– По врагам свободного народа, проклятым украинским националистам и погромщикам, из всех стволов прицельный огонь! – крикнул Шолом изо всех сил на идишe.

Шолом сверил пулеметную мушку с плотной фигурой знаменосца и спокойно потянул за ручку. Пулемет застрочил, выплевывая гильзы. Знаменосец был прошит насквозь и выбит из седла, а петлюровское знамя упало на землю под ноги несущимся сзади лошадям. Шолом спокойно и хладнокровно водил пулеметом вправо и влево, выкашивая приближающихся конников. Со всех сторон вокруг, метко целясь, палили из винтовок его солдаты, вчерашние портные, скорняки, столяры, извозчики, рабочие, и даже ученики раввинских семинарий.

Берке заряжал пулемет, как только лента кончалась, и снова Шолом выпускал по петлюровцам огненный ливень свинца. Атака петлюровцев захлебнулась после часового боя. После передышки они перегруппировались и снова пошли в атаку, но в этот раз также ударили и по флангам, и более слабые части из новобранцев, стоявшие слева, дрогнули и побежали. Нависла угроза окружения.

– Отходим! Отходим! – кричали командиры.

К вечеру ситуация прояснилась. Фронт был прорван петлюровцами во многих местах, и революционные части начали свое местами беспорядочное и хаотичное отступление.

Сдерживая обиду и боль, Шолом был вынужден отступать назад к Киеву, вместе с разбитыми частями своей разношёрстной дивизии и с тысячами бегущих евреев, знавших, что петлюровцы будут их нещадно убивать.

Горек и скорбен был путь отступающей и разбитой армии. Шолом прошел его, помогая на своём пути всем, кому мог. Сколько горя и слез, крови и лишений увидел он в этом отступлении…

Войдя в Киев, революционные солдаты получили приказ снять с себя все знаки отличий и переодеться в гражданскую одежду. Дивизия перестала существовать. Страх и неопределенность царили в городе. Бандиты и воры бесчинствовали повсеместно. Все ждали новой власти. По слухам, к городу приближались белогвардейские войска генерала Деникина с востока и петлюровская армия с запада.

На дворе стоял август 1919 года. Шолом осознал, что его армия разгромлена, и решил пробираться из Киева в Одессу, к жене, ради которой он должен был постараться выжить. Он чудом попал на поезд и пустился в путь через Полтаву, Кременчуг и Николаев. 48 часов Шолом ехал из Киева в Полтаву. Обычно в этой местности всегда было очень много евреев, но в это время Шолом не нашел ни одного еврейского попутчика в Одессу. Везде, куда бы ни бросал он взгляд, были сожженные еврейские местечки, дома и синагоги. Он ехал в старом костюме, который ему подарила какая-то женщина в Киеве. Голубоглазый, со славянскими светлыми усами, он не вызывал подозрения у погромщиков. Но сколько раз он думал, что ему конец. Он сжимал до боли рукоять своего нагана и был готов убить их и застрелиться. Но Бoг хранил его…

Он прибыл в Одессу 3 октября 1919 года. Это был самый священный для евреев день в году, Йом Кипур, День Искупления грехов. В этот день Шолом вернулся к своей жене Хане и обнял её. Он долго рыдал у нее на плечах и не мог промолвить ни единого слова…

В Одессе уже были белые, и полным ходом шли аресты, пытки и казни революционеров.

Осень становилась все более холодной. Листья пожелтели, а многие уже успели опасть. Дул прохладный морской ветер… Шолом все отчетливее понимал, что его дело проиграно и что делать в России больше нечего… Он шел домой, возвращаясь с встречи сo своим другом, таким же, как и он революционером-анархистом, как вдруг его остановил патруль.

Он бросил взгляд на ненавистные кокарды и погоны и поднял глаза на усатого унтера.

– Стоять! – гаркнул тот Шолому, – документики, господин хороший…

Шолом сдержал себя и вежливо снял с головы свою парижскую кепку.

– Не совсем понимаю, в чем проблема, господа… – сказал он по-французски и протянул свою парижские документы.

Унтер опешил.

– Мать честная… Француз… Вот дела…

Усач сконфуженно пробежался глазами по документам и отпустил Шолома. На это раз ему повезло…

Дома он рассказал об этом случае жене, и та расплакалась…

– Шолом, я умоляю тебя! Послушай меня, хоть раз в жизни! Давай вернёмся назад в Париж! Неужели ты сам не видишь, что тут всё проклято?! – причитала Хана и плакала. – Ты даже не понимаешь, как ты рискуешь! И зачем? Зачем, Шолом?!

– Как и чем я рискую, имея французские документы? Эти тупицы ничего не поймут…

– Зря ты так думаешь… И я на это надеялась, но с сегодняшнего дня все изменилось. Пока ты ходил к Вите, ко мне прибежала Маня Алексашенко и рассказала мне кое-что очень важное!

– И что же?!

– А то! Eё муж сейчас работает у белых в контрразведке секретарем. На днях они закончили разбирать архив казненного на той неделе комиссара Саши Фельдмана, а там фигурирует твое имя! Они уже внесли тебя в список разыскиваемых революционеров, которых надо либо арестовать, либо убить! Пойми это! Тебе нельзя выходить на улицу! И сбрей уже свои усы! А лучше и голову побрей наголо!

Шолом стоял на балконе и смотрел на прекрасное море, видневшееся вдали.

И в этот миг в его памяти всплыл образ его отца Иче и один из их последних разговоров с Авигдором.

Он отчётливо увидел лицо отца и услышал его слова:

– Свинья перевернулась на другой бок… Это не наша земля… Здесь всё проклято…

Шолом вздрогнул и, наверное, впервые в жизни, сказал жене:

– Ханале, как же ты права… Здесь все проклято… Уедем. Не откладывая ни дня. Назад, назад… В милый сердцу Париж, где равенство и братство, порядок и закон, где нет погромов, нет лютого антисемитизма, и где не льется реками еврейская кровь…

Шолом последовал совету жены и побрился. Чудом Хане удалось купить билеты на пароход во Францию. В конце декабря они должны были навсегда оставить Россию. Два с лишним месяца Шолом прятался от белых и старался без надобности не выходить на улицу.

За несколько дней до нового, 1920 года Хана и Шолом взошли на борт корабля «Николай Первый», отправлявшегося в Стамбул. Они прибыли в Турцию вторым классом, а оттуда приехали в Мерсин, затем в Искендерун, турецкую Александрию, откуда отбыли в Бейрут, а оттуда в Порт-Саид, и лишь оттуда в Марсель.

Париж встретил Шолома серым осенним небом и шумной суетливостью светской беготни. Непривычным было все. Шикарные магазины и уютные кафе, богато разодетые пешеходы и обилие автомобилей и электрического света…

Они сели с женой в такси, и учтивый шофер повез их к друзьям, у которых они получили разрешение пожить, пока не найдут себе подходящую квартиру на съём.

Шолом смотрел в окно, по которому текли капли дождя, и они казались ему слезами убитых… Грудь болела, и ныла раненая рука, но он улыбался жене, и то и дело сжимал в своей здоровой руке её теплую ладошку.

Сцена 43

Виктор и Люба полюбили друг друга. Они встречались в ресторанах и кафе, гуляли по городу, и вскоре осознали, что больше не могут жить по отдельности.

Шла осень 1920 года. Это было тяжелое и тревожное время для белых войск атамана Семенова. Фронт рушился. Приближались ненавидимые всеми орды красных. Японцы решили умыть руки, и 15 октября начали эвакуацию своих войск. Виктор знал, что война проиграна и что Семенов уже назначил на 21 октября эвакуацию Читы…

В городе царили страх и панические настроения. То тут, то там виднелись многочисленные груженные всяческим скарбом брички и автомобили. Все, кто мог, все, кому было что терять и вывозить, спешили покинуть город. Слухи о каких-то особых карательных отрядах ЧК, выдвинутых красными к городу, ползли отовсюду как змеи… Те, у кого были деньги, спешили уехать как можно дальше из обреченной Читы.

Варианты были у тех, у кого были деньги, не местные, тающие на глазах и превращающиеся в ничто семеновские рубли, а царские червонцы, американские доллары, японская и китайская валюта. В Монголию бежать мало кто хотел. Дикое и гиблое место. А вот в Китай устремились многие, особенно в Харбин, где уже было много русских. Кто-то хотел попасть в Японию. Кто-то думал о поездке еще дальше, морем, в Европу или в Америку. Но на все это нужны были очень большие деньги, которых у многих не было. Большинство же людей в страхе ожидало прихода красных, а остальные решили отступать с армией Семенова, покуда есть еще под ногами русская земля, а там как Бог даст…

Виктор стоял, в своей новой, чудом недавно полученной шинели из английского сукна, и в папахе, рядом с озябшей Любой на улице. Он решил не мешкать и предложил Любе заключить брак в синагоге, как положено, по закону Моисея и Израиля. Та с радостью согласилась.

– Любонька, красавица моя, выходи за меня замуж! Я очень тебя полюбил… – выпалил он.

– И я тебя полюбила, родной мой… Конечно, пойду… – сказала она и поцеловала его в гладко выбритую щеку.

Все произошло настолько спонтанно, что Люба даже не успела осознать, как подъехал извозчик и отвез их с Виктором на угол Ингодинской и Камчатской улиц, к бежевому трехэтажному зданию синагоги.

Синагога Читы, закрытая Советской властью в 1918 году, была открыта атаманом Семеновым, как только он свергнул власть Советов. Евреи поддерживали режим атамана деньгами, а он гарантировал им свободу вероисповедания и относительную безопасность от погромов и экспроприаций. Их вежливо принял раввин, который после короткой беседы с молодыми людьми, собрал десять правоверных евреев[154] и провел обряд бракосочетания.

Счастье Любы и Виктора в Чите было недолгим. Они прожили всего неделю в квартире Виктора, и то все это происходило на фоне нарастающей паники и слухов о приближении красных.

Виктор пешком возвращался после тяжёлого рабочего дня домой, к жене. Дул холодный ветер. Он задумался и шёл, никого не видя перед собой. Зазевавшись на минуту, он влетел в спину какого-то офицера, стоявшего прямо перед ним на обочине тротуара.

– Какого чёрта? – крикнул офицер и повернулся.

Виктор обомлел. Перед ним стоял eгo старый друг, Павел Блинов, который спас ему жизнь и организовал побег от Врангеля.

– Пашка, Господи! Ты ли это? – выдохнул Виктор.

– Витька, черт… Ты?

Друзья крепко обнялись. Они не виделись с того рокового дня.

– Какими судьбами ты в Чите? – спросил Виктор.

– Да долго рассказывать… Привёз тут твоему начальнику кое-что… Ты-то как? Какими судьбами?

– Тоже долго рассказывать. Пойдём ко мне домой. Я женился несколько дней назад. Познакомлю с женой, поужинаем, и все расскажу.

Блинов неуверенно замялся, а потом махнул рукой.

– Раз сподобил Господь, значит, надо… Пойдём. Веди! Вот же ж встреча!

Друзья пришли в маленькую уютную квартиру Слуцких, которую они снимали у пожилой вдовы священника, и сели ужинать. Радость встречи была омрачена общей атмосферой надвигающегося краха.

После приятных воспоминаний и рассказов о том, как Виктор познакомился с Любой, Паша обречённо сказал:

– Эх, друг мой, Витя… Как же хорошо всё было… Как смело мы дрались. Как много сделали… Но крах неминуем… Уходим мы с Родины… Навсегда. Нищенствовать по заграницам. Кто в Китай, кто в Париж, кто в Америку… Таксистами, официантами, грузчиками будем… А мне, видно, надо будет в балалаечники пойти, в русский ресторан… Французского я ж не знаю… Буду тренькать в атласной рубахе, развлекать там мадам и месье… Пропив ордена до того…

Тягостное молчание повисло над столом.

Блинов сильно выпил, но головы не потерял. Виктору стало до боли жалко этого порядочного, доброго, кристально честного человека, спасшего ему жизнь.

Павел встал, поцеловал руку молодой жене Виктора, от души поблагодарил молодоженов за гостеприимство и, пожелав им счастья в этой непростой жизни, вышел в коридор. Он медленно подошёл к коричневой деревянной вешалке, снял с нее свою портупею с кобурой и натянул её на себя. Затем также медленно надел свою шинель, и застегнул её на все пуговицы. После чего аккуратно снял папаху, подошел к зеркалу и поправил её, чтобы кокарда была точно над серединой лба.

– Храни вас Господь, Витя! Полковник Блинов желает вам всего самого доброго.

Он щелкнул сапогами и отдал Виктору и Любе честь.

Что-то тревожное и трагичное было в каждом движении Павла. Его шаги начали затихать на лестнице, ведущей к подъезду, Виктор решил проследить за ним. Он накинул шинель и папаху и тихонечко выбежал вслед за Павлом на улицу.

Блинов шел, покачиваясь, рассеянно глядя на опустевшую вечернюю улицу. Он подошел к берегу реки Читинки и, не замечая Виктора, повернулся лицом к золотому кресту церкви. Затем Павел трижды перекрестился, скинул с себя папаху и вытащил из кобуры пистолет.

– Прости меня Господи, дурака грешного, век мне гореть в геенне огненной… Но битва моя проиграна… Упустили мы, Россию… А на чужбине не жить мне…

Павел взвел курок и приставил пистолет к виску. Он глубоко вздохнул, набрав воздуха в грудь, и закрыл глаза. Его yказательный палец правой руки начал медленно давить на спусковой крючок.

В это мгновение что-то тяжелое набросилось на него и, выбив пистолет из руки, швырнуло в ледяную воду. Мир померк. Павел сорвался и увидел рядом с собой в ледяной воде Виктора. Тот бросился на Павла и, обняв, закричал:

– Что же ты задумал, дурак ты! Дурак ты!!! Что надумал? Да разве можно так?! Б-г против! Жить тебе надо! Жить! Долго! Добро нести! Детей родить и поднять! Нельзя! Нельзя, Пашенька…

И они стояли и рыдали в ледяной воде…

– Что же ты… Должок вернуть решил. Должок… А ты вон, не поскупился… И пистолет мой утопил, дурашка… Что же я теперь за офицер-тo без оружия… – лепетал Блинов и ревел, как дитя.

Уже через полчаса Люба растирала их обоих водкой и поила черным чаем с малиновым вареньем.

Когда она вышла на кухню мыть посуду, Виктор сказал Павлу:

– Тебе нужен смысл жизни? Я тебе его дам. Мне очень нужна твоя помощь. Я прошу тебя: помоги мне, пожалуйста…

И Виктор рассказал Павлу об Унгерне и о его желании свести с ним счеты.

Павел долго молчал, а потом сказал:

– Ты дал мне смысл жизни. Эту тварь, порочащую мундир русского офицера, надо уничтожить. Я помогу тебе.

Сцена 44

На восьмой день после их свадьбы настало 21 октября – день эвакуации из Читы семёновскиx войск… Виктор стоял рядом с атаманом и смотрел на построенные для последнего парада войска, уходящие в неизвестность, к последней границе России. Атаман Семёнов был хмур, с опухшим от пьянства последних недель лицом.

Парад начинался. Усатый офицер смахнул слезу и громко крикнул:

– Оркестр, «Прощание славянки»!

И грянул разрывающий сердце марш… Белые войска, в парадных мундирах, при орденах, покидали Читу…

Виктор стоял на балконе, рядом с атаманом, то и дело сморкавшимся в платок и скрывавшим свои слёзы. Невдалеке от него стоял Павел Блинов.

Войска медленно, как бы нехотя, как казалось Виктору, проплывали, а не проходили, внизу. Казалось, что они хотят еще хотя бы на миг задержаться на родной земле.

– Витя – хриплым голосом обратился атаман, – а у вас провидцы есть? Чтобы будущее видели и все знали наперед, и чтобы потом слова их все сбывались?

Виктор немного опешил от вопроса, но собрался с мыслями и ответил:

– Есть, Григорий Михайлович… Даже в моём роду такой был. Святой раввин и провидец, раби Исроэл Баал-Шем-Тов… Говорили, что он имя Б-га знал. И с его помощью лечил людей, и будущее знал…

Атаман кивнул и ответил:

– В каждом народе и в каждой вере такие люди есть. Бог со всеми поделился, и только дураки это не понимают. Знаешь, в 1913 году я был в Маньчжурии, и там один святой местный глава буддистов мне сказал: «Ты, Гриша, не умрешь обычной смертью! Тебя минует пуля, не коснется сабля, стрела и копьё пролетят мимо… Ты сам позовёшь себе смерть…» Я тогда молоденьким хорунжим был… А монгольский язык я же в совершенстве знаю… И подружился я потом с ним… И видишь, как получилось… Сколько войн я прошел, и ни царапины… Сбылись его слова. Значит и последнее предсказание сбудется…

Атаман снова замолчал, вытер платком глаза, а затем, полуобернувшись, сказал:

– А каков подлец Унгерн… Я не видел этого. А ты видел. Взял свою дивизию, и самовольно покинул свои позиции на фронте! Удрал в Монголию, на Ургу[155] идёт… Подлец… И там твой народ, сыновей Израилевых, всех истребит… Если возьмёт город, конечно… Там китайцев много сейчас, по моим сведеньям… Но он может… Надо бы не дать ему это сделать… Но вот как? Тебя б к нему хорошо отправить… Для острастки и порядка… Негоже офицеру русскому погромы чинить!

Виктор не поверил своим ушам и переспросил:

– Что Вы сказали, Ваше высокоблагородие?

– Погромщик он… Дьявол… Одержимый бесами… Конечно, может мне еще и понадобиться его дивизия… А ты… Ты должен знать об этом.

Виктор сжал кулаки до хруста, и лишь одна жажда захватила его сознание. Жажда мести. Виктор не знал ещё как, но в этот миг он четко осознал, что ему осталась последняя и очень важная миссия, та, которая, быть может, и будет истинным смыслом всех его мучений в этой гражданской войне – уничтожение барона Унгерна. Он обязан был отмстить ему за свой народ и предотвратить дальнейшие погромы. В том, что Белое дело потерпело полнейший крах, Виктор давно уже не сомневался.

Виктор, стоя как каменная статуя, не моргая смотрел на плывущие внизу войска и думал:

«Всё, о чем мне говорил дядя Иче, было правдой… Все сбылось… Не в свою войну я влез… Не тем занимался… Не для своего народа жил… В чужом пиру похмелье… Но сейчас Б-г Авраама, Исаака и Иакова, дает мне смысл всего моего существования, всей моей глупости… Смысл в святой мести, он делает меня… Делает меня…»

И тут его мысль прервалась. Он вспомнил хедер[156], где маленьким мальчонкой он учил Тору с меламедом[157]. И тот, бородатый, смешной, нищий человек, в вечно грязной и неопрятной одежде, рассказывал ему о великом пророке Самуиле, отрубившем голову царю амаликитян Агагу и отомстившем этому врагу Израиля…

– Да! Бог делает из меня пророка Самуила! Мстителя! – крикнул Виктор во весь голос.

Офицеры и атаман обернулись на него в недоумении.

– Виктор Семёныч, нам всем тяжело… Идите, голубчик… Пора, – сказал ему атаман.

Виктор взял себя в руки. Он вспомнил о своих многочисленных еврейских знакомых и друзьях, заранее перебравшихся из Читы в Ургу и находящихся там в ожидании возможности уехать дальше… Кто-то из них думал об Америке, кто-то о Европе, кто-то о земле обетованной…

Виктор снова вспомнил дядю Ичу…

«Он же говорил мне, еще тогда, в 1917 году, о том, что англичане приняли решение создать там, в Палестине, государство евреев… Свою страну! Страну на земле предков! Господи… Как же это было бы прекрасно! Вот где я был бы нужен… И мои военные навыки… Я смог бы там служить… Защищать свой народ… Обучать молодежь… И тогда весь мой опыт войны и службы будет не пустой… Да, да, да… Туда мне надо… Но сначала надо будет прикончить Унгер-на… А затем, из Китая или Японии, в Палестину…»

Сцена 45

После окончания парада атаман Семенов пригласил Виктора к себе.

– Присаживайтесь, дорогой Виктор Семенович… – сказал атаман и пристально посмотрел на Виктора.

Слуцкий тоже внимательно посмотрел на своего командира и сел в предложенное ему кресло. Двадцатисемилетний атаман выглядел так, как будто ему было минимум пятьдесят лет… Он постарел и заметно сдал.

Семенов приказал адъютанту принести два стакана чая и, отодвинув от себя телефон, смахнул с зеленой поверхности своего рабочего стола крошки и пылинки.

– Видите ли, какое дело получается. Наши планы резко меняются. Я думал эвакуировать войска в Монголию, где хотел присоединиться в Уpге к войскам нелюбимого Вами барона Унгерна… Плюс, к нам еще там должны присоединиться и союзнические антикоммунистические китайские части, но все меняется. Контрразведка только что сообщила мне о том, что в Приморье найден большой склад с оружием. Там 60,000 винтовок, большое количество патронов к ним, обмундирование и многое из того, что я обязан захватить для нашей Дальневосточной армии… Я все это захвачу, а потом присоединюсь к барону в Монголии.

Адъютант принес час на подносе и, поставив его на столе атамана, тихо удалился.

– Пейте, дорогой Виктор Семенович… Пейте…

Виктор сделал глоток сладкого ароматного чая, заваренного на душистых травах, как любил Семенов.

– Ваше Высокоблагородие, позвольте задать вопрос, – деликатно сказал Виктор.

– Пожалуйста, задавайте, даже знаю, о чем он будет. Прошу Вас, – ответил атаман и хитро покрутил свой ус.

– Вы же мне на прощальном параде сегодня изволили сказать, что барон Унгерн самовольно покинул свои позиции на фронте и выдвинулся без Вашего приказа в сторону Монголии… А теперь Вы говорите так, как будто никакой самовольности и не было с его стороны…

Атаман тоже попробовал чай и сказал:

– Всё так. Говорил. Для конспирации. Много лишних ушей. И даже среди самых близких офицеров могут быть неблагонадёжные. Вы к ним не относитесь. Барона Унгерна надо предупредить об этом изменении в моих планах… И срочно. А также передать ему деньги на армию. Доверить эту миссию, кроме Вас, мне некому. Разворуют деньги… А передать надо семь миллионов рублей золотом, бриллиантами и валютой… Я Вас к нему на аэроплане пошлю. С деньгами и важными письмами. Договорились?

Виктор удивлённо поднял глаза на Семенова, и, словно молния, его поразила мысль: «Бог услышал твою молитву и отдал Унгерна тебе. Убей же его!»

Но вслух лишь произнес:

– Да, Ваше Высокоблагородие. Исполню Ваше приказание в точности. Но, можно, пожалуйста, еще один вопрос?

Семёнов кивнул.

– Насчёт еврейских погромов, Вы это тоже для чужих ушей сказали?

Атаман улыбнулся и ответил:

– Для Вашего внезапного отлёта к Унгерну нужна прочная легенда. Чтобы он не вызывал шока и ненужного интереса. А так, официально для всех, ты отбыл туда по моему приказу, для того, чтобы быть там моим представителем и бороться с погромами, пьянством и беспределом. Кстати, погромы там надо пресекать любые. A еврейские – самые вероятные. И монгольские, и бурятские, и китайские. Ну, Вы поняли меня, Виктор Семенович.

Атаман побарабанил пальцами по столу, отпил чая и продолжил мысль:

– Ну, вот и хорошо. A о Вашей супруге я позабочусь. Тут будьте покойны. Да, и ещё. Зная Вашу взаимную нелюбовь, я написал ему о Вас отдельно и пригрозил, что если хоть один волос упадет с Вашей головы, то ему несдобровать… А вот, кстати, и моё письмо для Унгерна. Ознакомьтесь, пожалуйста. Обычно так не делается, но тут особый случай. Все же Вам угрожает определенная степень опасности, и Вы должны знать, что я ему о Вас написал… А вот и Вам отдельное охранное письмо. Вы тут названы моим личным представителем в штабе барона Унгерна, а также и в других территориях наших войск и союзников, а именно в России, Монголии, Китае, Японии, Европе и Америке. Мало ли что…

Семенов передал документы Виктору в руки.

– Прочтите, пожалуйста, сейчас, Виктор Семенович. А потом я заклею конверты при Вас, – настоял Семенов.

Виктор внимательно прочёл оба письма и остался ими доволен, отметив про себя, что ни в одном из них атаман не указал точную сумму передаваемых Унгерну денег.

После этого он вернул письма атаману, а тот, сложив их в конверты и запечатав, передал их Виктору. Слуцкий бережно положил их во внутренний карман кителя.

Атаман отпил чая и сказал:

– Честно говоря, не думал, что надо будет уходить из России… Но я далек от мысли о поражении. Большевики – это немецкие шпионы, трусы и сброд. Мы сейчас отдохнем в Монголии и Китае, обрастем жиром, a весной вернемся в Россию с новыми силами. К нам присоединятся китайцы, монголы, японцы… Будем вести переговоры с американцами и европейцами. Я не теряю оптимизма.

Он внимательно посмотрел на Виктора и сказал:

– Деньги будут доставлены в аэроплан завтра к шести утра моими адъютантами. За Вами заедет машина к пяти утра. Будьте готовы. Она же заберет и Вашу супругу. Поедет со мной.

– Григорий Михайлович, сколько советуете быть у Унгерна? – спросил Виктор.

– Будете ждать меня… Я надеюсь там быть недели через две.

Виктор кивнул.

– И последнее, – медленно промолвил атаман и вытащил из ящика письменного стола папку.

– Тут приказ, подписанный мною сегодня, о присвоении Вам звания подполковника, Виктор Семенович… И погоны… К Унгерну в них и полетите. Жена пришьет, уверен, с радостью… Будьте здоровы. И удачи Вам! С Богом!

Виктор кашлянул и сказал:

– Покорно благодарю, Ваше благородие! Последний вопрос. Можно ли мне попросить Вашего разрешения на сопровождение мeня в данной миссии полковнику Павлу Блинову, командированному к нам специальным представителем из ставки барона Врангеля?

– Ах, этого? Друг что ли твой? Был он у меня на днях… Помню, конечно. Бери его с собой. Идея хорошая. И друг рядом будет. Прикроет спину тебе, если что. Мало ли. Сейчас напишу приказ. Он будет назначен тебе в помощники. Все равно в связи с изменением положения на фронте он перешел под мое командование… В Крым он теперь не вернется…

Виктор на секунду задумался и спросил:

– Будьте добры, распорядитесь выписать приказ для пилота, чтобы он мне беспрекословно подчинялся. А то мало ли что… И кстати, что прикажите мне потом с пилотом делать?

Атаман Семенов отложил стакан чая и ответил:

– Пилот – это мелочь… Приказ о подчинении сейчас напишем. Пусть пилот останется у вас там. Мало ли что…

Через несколько минут Виктор получил приказ атамана о том, что пилот аэроплана обязан подчиняться только ему.

Сцена 46

Ранним утром 21 октября 1920 года аэроплан с подполковником семёновской Дальневосточной армии Слуцким и его помощником полковником Блиновым поднялся в небо и взял курс на Монголию. Виктор долго думал о том, как перехитрить Унгерна и уничтожить, и, наконец, в его голове созрел четкий план мести. Вдвоем с Павлом они везли семь миллионов рублей золотом Унгерну. Большую часть денег, примерно две трети, Виктор положил в саквояжи Блинова, а одну треть взял с собой.

Виктор летел на встречу с Унгерном, человеком его яро ненавидевшим. Чем могла окончиться эта встреча? Да чем угодно. Аэроплан трясло, но Виктор не волновался. Он думал о том, как отомстить Унгерну, о том, как перехитрить его.

«Все же у меня есть охранная грамота от Семёнова. Это уже немало. Я его представитель в штабе Унгерна. И я везу деньги. Наверное, сразу все деньги лучше ему не отдавать… Так надежнее… И это улучшит моё положение. Тем более что в своих письмах Семёнов ничего о сумме не написал… Да и Паша со мной. Он надёжный человек. Прорвемся…»

Аэроплан летел, то и дело дергаясь. И тут Виктор увидел большое поле внизу, у кромки которого стояли три высоких дерева. Он резко наклонился к пилоту и заорал тому на ухо:

– Я приказываю немедленно сесть у этих деревьев. Немедленно. Потом продолжим полет!

– Ваше благородие, тут может быть опасно. Недалеко граница России. Мы же только недавно влетели в небо Монголии.

– Это приказ! Немедленно садитесь тут! – крикнул Виктор.

Пилот был удивлен, но приказы не обсуждаются. И он посадил аэроплан на поле, невдалеке от трех деревьев.

Виктор и Павел вышли из летательной машины и отошли в сторону.

– Послушай меня, Паша, – прошептал Виктор, – возьми пилота на мушку, и пусть не смотрит, что я делаю. Я хочу зарыть тут, у этих деревьев, два твои саквояжa с двумя третями золота. Пилот ничего не должен видеть, иначе его придется убить. Ты меня понял?

Павел выпучил глаза и пораженно спросил:

– Но это же деньги армии!

– Я знаю. И я не собираюсь их красть! Я хочу зарыть их тут, чтобы потом привести сюда Унгерна к ним и уничтожить его. Пока мы не отдали ему все деньги, он нас не убьет! А если все отдадим, наша жизнь не будет стоить и гроша!

Блинов расстегнул кобуру и подошел к летчику.

– Поручик, прошу Вас отойти со мной.

– Ваше благородие, прошу Вас, объясните что происходит. Я не понимаю…

Блинов поморщился, как при зубной боли, но ответил:

– Вы не должны видеть, как Виктор Семёнович исполняет тайный приказ командующего армией. Поэтому прошу Вас подойти со мной к другой части аэроплана и смотреть только в противоположном направлении. Если Вы даже случайно повернете голову и посмотрите на полковника Слуцкого, то Вас предадут военному суду и расстреляют. Вам все ясно?

Бледный пилот сказал, что ему все предельно ясно.

Виктор управился за полчаса заранее приготовленной пехотной лопаткой. Вскоре аэроплан взмыл в небо и направился к расположению армии Унгерна.

Спустя еще полчаса аэроплан приземлился на ровное гладкое монгольское поле цвета жухлой, выцветшей осенней травы. К аэроплану медленно подъехали вооруженные винтовками казаки.

Вскоре Виктор с Павлом уже отдавали честь и приветствовали Унгерна. Он сидел на каком-то подобии трона, деревянном старом стуле с вырезанными фигурками драконов на спинке. Одет барон был в странное монгольское одеяние, золотого цвета, с пришитыми погонами. На его груди висели царские и семёновские награды. Взгляд барона был совершенно безумен.

Отдав честь и натянуто улыбнувшись, Виктор отрапортовал:

– Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! Подполковник Слуцкий и полковник Блинов прибыли в Ваше распоряжение аэропланом. Привезли с собой денежное вспоможение Вашей армии.

После этих слов Виктор достал письмо от Семенова и вручил его Унгерну, уважительно склонив голову. Тот пренебрежительно взял письмо и быстро прочёл. Унгерн вернул письмо Семёнова Виктору и, сузив глаза, вместо приветствия спросил:

– Вы читали книгу Сунь-цзы «Искусство войны»?

Виктор удивлённо развел руками и ответил, что не знаком с этой книгой.

– А жаль, подполковник… Вы ведь теперь, как я погляжу, стали аж подполковником! А значит, что Вы теперь не только погоны сменили, но еще и свой статус. Теперь Вы приставлены ко мне надсмотрщиком и придворным еврейским казначеем… Никогда не думал, что у меня будет свой придворный еврей… Это как-то не очень сочетается с моими взглядами на жизнь… Впрочем, приказ атамана Семенова нарушать не буду… Но берегитесь, Слуцкий! Если замечу, что Вы воруете из казны или провианта моей армии, как это делают Ваши еврейские сородичи, то повешу Вас на первом же дереве…

Виктор поджал губы и промолчал, скрыв гнев. Унгерн же спросил:

– Почему Вы привезли так мало денег? Я рассчитывал на большую сумму…

Виктор вытянулся и ответил:

– Это то, что атаман смог собрать на данный момент в это непростое время. Но на словах Григорий Михайлович просил меня передать Вам, что он переправит в обозримом будущем больше денег.

– Как же я не люблю эти Ваши еврейские обтекаемые ответы… Нет в них армейской точности. Блеете что-то невнятное и неуверенное, как жид-трактирщик, пойманный на утаении налогов…

Виктор в очередной раз промолчал, до боли сжав зубы.

Так началась нелегкая служба подполковника Слуцкого в армии барона Унгерна. Связи атамана Сeменова в Монголии были очень сильными, и именно там он решил организовать центр борьбы с Коминтерном[158] вне России. Также он привлек на свою сторону многие антикоммунистические силы в Китае и в Японии.

Полубезумный, мистически настроенный Унгерн принял в Монголии буддизм и возомнил себя, не без фанатичной монгольской веры, чуть ли не воплощением Чингисхана, призванным самой судьбой вернуть монголам их былое величие и освободить их от всех притеснителей. Задача возвращения в Россию и война с красными откладывались.

Виктор стал свидетелем страшных еврейских погромов в Урге, столице Монголии, чинимых войсками Унгерна по его команде. Эти несчастные люди, убежавшие в Монголию из захваченной красными России, попали в дикую страну монголов, боясь мести красных за их активную роль в поддержке белого движения, и никто из них не мог себе представить, даже в самом кошмарном сне, что именно это белое движение, которое они содержали и в котором служили многие их сыновья, и станет их палачом. Страшный, леденящий душу приказ Унгерна гласил: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями, а всё их имущество конфисковать!»[159]

Азиатский корпус барона Унгерна с нетерпением ожидал прихода в Монголию Дальневосточной армии атамана Семёнова, но в последний момент, к великому разочарованию для всех, атаман Семёнов решил в ноябре 1920 года направиться в Приморье. Там атаман планировал пополнить свою армию многочисленным подкреплением в лице амурских и уссурийских казаков и, забрав оттуда все ценное, перебросить войска в Монголию, к Унгерну.

По мере того как время шло, а армия Семёнова все не приходила в Монголию, Унгерн становился все злее. Он много пил и курил опиум. Денег, боеприпасов и людей критически не хватало. Все чаще до корпуса барона доходили неприятные слухи о том, что красные планируют уничтожить его армию с помощью большого и хорошо укомплектованного корпуса.

Ситуация становилась все хуже. Красные то и дело направляли свои ударные группы в Монголию из соседней Советской России. В 1921 году красным удалось подавить все очаги сопротивления белых в Сибири. Унгерн об этом не знал. Связь с атаманом Семеновым прервалась. О его судьбе и о его армии никто ничего в Монголии не знал. Весь Азиатский корпус барона уменьшился до 3000 штыков в составе двух бригад: одна под руководством Унгерна, а вторая подчинялась генералу Борису Петровичу Резухину. Барон совершил несколько походов в Россию, но все они закончились победой красных, и, потрепанный, он снова и снова отходил назад в Монголию.

Все это время Виктор ждал удобного случая для того, чтобы свести счеты с безумным убийцей. И, наконец, такой шанс выпал. В середине августа 1921 года в плен к разведчикам бригады Рeзyхина попали несколько десятков красноармейцев. Среди них, на удачу Виктора, оказался и комиссар Яков Шварц. Безумный, фанатичный, внешне очень похожий на Свердлова. С такой же иссиня-черной густой шевелюрой, бородкой клинышком, и безумным огненным взглядом диких глаз, стреляющих из-под очков.

О том, что разведчики поймали жидка-комиссара, узнал и Павел Блинов, подружившийся с генералом Рeзyхиным. В тот же день Виктор получил разрешение допросить пленного комиссара.

Виктор в сопровождении Павла прискакал в лес, где лежал связанный и грязный комиссар, со следами побоев на лице. Простых красноармейцев уже успели расстрелять после быстрого формального допроса.

Не тратя времени зря, Виктор начал говорить с ним на идишe.

– Мир вам! Я такой же еврей, как и Вы… Подполковник Авигдор, Виктор Слуцкий…

Комиссар вытаращил глаза и потерял дар речи от удивления. Но затем выдавил из себя:

– Какой же Вы еврей, раз служите этой погромной сволочи, Унгерну?

Виктор печально улыбнулся и ответил:

– Вы многого не знаете, но поверьте мне на слово, я ему не служу.

В этот миг к Виктору пришла в голову прекрасная идея, и он произнес:

– Я такой же, как и Вы, революционер, внедренный в ряды белой сволочи, для того, чтобы раз и навсегда покончить с этим выродком Унгерном. Да Вы и сами понимаете, что никогда в жизни этот погромщик и антисемит не дал бы еврею у него служить, да еще и в таком высоком офицерском чине, как я. Я тут не один, чтобы Вы знали. Со мной есть мой помощник, полковник Павел Блинов. Он тоже выполняет вместе со мной это задание. В истинность моих слов Вам тяжело верить, я это понимаю. Но я Вам докажу, что это так. Я организую Ваш побег.

Шварц недоверчиво слушал и не знал, верить ему или нет, но идиш Виктора был таким родным и естественным, что все мысли о том, что перед ним ломает комедию какой-то белый контрразведчик, мгновенно покинули его. Но все же, чтобы окончательно убедиться, комиссар спросил:

– Один вопрос. Можно?

– Конечно, – ответил Виктор.

– Скажите, пожалуйста, а Ваш раввин молился в синагоге у какой стены?

Виктор расхохотался.

– У восточной[160]. Так же как и Ваш раввин. Штаны мне снять не хотите?[161]

Шварц тоже расхохотался и ответил:

– Да нет. Достаточно. Вы тест прошли. Теперь скажите, что Вы хотите взамен?

Виктор стал серьезным и сказал:

– Я Вас передам сейчас полковнику Блинову. Он посадит Вас на свою лошадь и повезет якобы на допрос в штаб. А на самом деле он Вас отпустит, и Вы вернетесь к своим. Более того, я дам Вам еды, воды и револьвер. А также вот это письмо для Вашего командира. Кстати, а кто Ваш командир?

– Щетинкин, Пётр Ефимович[162].

– Вот и замечательно. Я уже давно здесь работаю и планирую уничтожение Унгерна. Вы мне и поможете. Наши планы совпадают, и задача у нас с вами одна.

Шварц радостно кивнул.

– Письмо даже подготовили… – удивленно прошептал комиссар и убрал конверт во внутренний карман гимнастерки.

– Да. Заранее. Я ждал такого повода. Там все описано. Там описано, куда именно нужно прийти и когда. Также я описал там, как нам держать связь. Пароли. План по аресту Унгерна. Скоро его власть тут рухнет… Его же надо не просто убить, а судить, и казнить… Не так ли?

– Именно так приказал товарищ Ленин, – радостно ответил Шварц.

– Так и будет.

Вскоре Блинов вывез Шварца и отпустил его.

Уже к вечеру комиссар вернулся к своим и рассказал обо всем произошедшем с ним. Ровно через три дня после того, как Шварц был отпущен, в точности с предложенным Виктором в письме планом, ровно в восемь утра откуда-то началась беспорядочная стрельба, длившаяся ровно десять минут. После этого эта странная стрельба затихла так же внезапно, как и началась.

Казаки смеялись, думая, что это краснопузые там, видно, перестреляли друг друга, и только Виктор и Павел знали, что им был подал условный знак. Красный командир Щетинкин, поверил рассказу Шварцa и решил не упустить свой шанс по поимке барона.

Унгерн же уже давно решил уводить свою армию в Тибет. Но это его решение не нравилось никому из офицеров. В обеих бригадах созрел заговор против него, которые инспирировали и поддерживали Слуцкий и Блинов. Они подговаривали русских офицеров и монголов убить безумного барона.

Сцена 47

Барон Унгерн сидел осунувшийся и бледный на своем стуле-троне. Его глаза были абсолютно безумными, а кожа зеленоватой. Его волосы отросли, и создавалось впечатление, что он уже давно не мылся.

Вокруг него собрались все старшие офицеры.

– Господа, – сказал он надтреснутым голосом, – наше положение весьма тяжелое. Мы проиграли войну в России, а наша родина захвачена жидо-большевистскими ордами. Бронштейны и Свердловы теперь там правят бал, а мы вышвырнуты за границу любимой земли…

Все тяжело дышали и ждали решения барона о будущем армии. Унгерн почесал свою русую бороду и сказал:

– Атаман Семенов не пришел к нам на помощь. Красные послали большую силу, чтобы нас уничтожить. У них больше оружия, людей и ресурсов. Оставаться тут дальше – невозможно. Пути у нас два: Маньчжурия или Тибет. Казалось бы, логичнее уйти в Маньчжурию. Она и рядом, и там есть и другие белые части… Но я принимаю решению идти в Лхасу. Там я получу божественные силы Шамбалы, и после зимовки, восстановив силы и пополнив армию тибетцами и монголами, мы вернемся весной и вторгнемся в Россию. Параллельно будем вести переговоры с Японией. В Маньчжурии мы будем легкой добычей для красных. А в Тибете им нас не достать. Далеко, перевалы опасны… Там мы будем в полной безопасности…

Он вскочил со своего стула-трона и начал метаться из стороны в сторону…

– Что вы молчите? Думаете, я не знаю, что вы все хотите идти только в Маньчжурию?! Я все о вас знаю! Хотите уйти туда, где бабы и кабаки… В русский Харбин… Знаю… Чувствую ваше нутро… И дух Иуды, просыпающийся в вас… Всё! Ладно… Пошли все вон отсюда…

Офицеры начали медленно выходить из дома, временно занятого штабом барона. Последними остались Слуцкий и Блинов.

Виктор подошел к барону и вежливо обратился к нему:

– Ваше Высокоблагородие! Разрешите, пожалуйста, мне и полковнику Блинову обсудить с Вами один деликатный вопрос с глазу на глаз. Это не займет много Вашего времени.

Когда все офицеры вышли, Унгерн подозрительно посмотрел на Виктора и сказал:

– Говорите! Я слушаю. У меня мало времени.

Тяжёлый взгляд барона Унгерна буравил Виктора. Было видно, что он ненавидит Виктора всей душой, но, несмотря на это, он понимал, что Виктор и Павел решили с ним поговорить не просто так.

– Ну, не тяните резину! Говорите уже! Что вам от меня надо? – делая вид, что ему не так интересно их слушать, сказал барон.

Виктор посмотрел на Блинова и еле заметно кивнул Павлу, к которому Унгерн относился несоизмеримо лучше и которому он доверял. Павел кашлянул и, вытянувшись, начал свою речь:

– Ваше Высокоблагородие, мы прекрасно осознаем и понимаем ту тяжелую ситуацию, в которой сейчас находится наша армия, и хотим вам рассказать кое-что очень важное, что не могли рассказать в присутствии других офицеров. Когда мы только прилетели к Вам на службу, атаман Семёнов передал для вас крупную сумму денег. Наверное, Вы помните это.

Унгерн нервно теребил свою бородку и, сощурив глаза, буравил ими Павла, то и дело кивая его словам. Павел же продолжил.

– Атаман всегда был мудрым и дальновидным лидером, и он тогда уже предвидел, что нашу армию будут ожидать большие сложности и испытания. Исходя из этих своих соображений, перед нашим вылетом к Вам он приказал нам в устной форме передать вам только половину всей посылаемой суммы денег. A вторую же половину он приказал нам спрятать до поры до времени, чтобы Вы могли воспользоваться ими, когда Вам и Вашей армии станет наиболее тяжело. И нам с подполковником Слуцким кажется, что сейчас эти тяжелые времена как раз и настали. Вы прекрасно понимаете, что красные поджимают нас со всех сторон. У них намного больше людей, амуниции, есть даже аэропланы и бронемашины. И даже монголы, которых мы защищаем, переходят на их сторону. Сейчас эти деньги могут купить нам жизнь и спасти нашу армию, и мы считаем, что наша задача – передать Вам эти деньги. Там три миллиона золотом.

Павел тяжело вздохнул и посмотрел на пол, a затем поднял глаза и увидел голубые холодные глаза барона.

Унгерн усмехнулся, сильно хлопнул себя рукой по колену и вскрикнул:

– Ай да, Семёнов, ай да, сукин сын, ничего не скажешь! Не хотелось выражаться, да тут сам Бог велел! Ладно, покажите на карте где находятся деньги?

Виктор и Павел подошли к карте. Унгерн вскочил со своего трона, подошел к столу и склонился над картой.

– Где? Говорите! – гаркнул он.

Павел показал указательным пальцем квадрат, где их должны были ожидать войска Щетинкина.

– Вот здесь, Ваше Высокоблагородие. Точно здесь. Там три высоких дерева. Под одним из них, которое в центре, мы и зарыли деньги. Но красные рядом. Все это не просто сделать. Считаем, что нужно взять отряд преданных людей для того, чтобы вытащить деньги. Но Вам виднее, конечно, мы тут советов не даем…

Барон возбужденно прошелся по комнате и, вцепившись в ноготь пальца зубами, процедил:

– Сколько же там денег? Если я правильно помню, Павел сказал, что три миллиона золотом! Недурно! – процедил барон. – Что же вы тогда предлагаете? Говорите, без стеснений.

Павел глубоко вздохнул и сказал:

– Я думаю, что самое разумное в данной ситуации не мешкать и выступить туда немедленно.

Унгерн прошелся по комнате, как тигр, взад-вперёд, несколько раз, так, что было похоже, что он просто нюхает воздух.

Он чувствовал опасность и не до конца доверял этим двум офицером. Барон ощущал, что тут есть какой-то подвох, но вместе с тем он интуитивно понимал, что история с этими деньгами не выдумана. Он понимал, что это может быть капкан, но, с другой стороны, его армии позарез были нужны деньги на обмундирование и амуницию. Ему было необходимо нанять проводников и испытать судьбу ещё раз, и попытаться прорваться в Тибет непроходимыми для красных горными тропами. Деньги были нужны и для зимовки в Тибете, и для возвращения весной.

– Что ж жизнь? Риск и игра! Всё в ней рулетка, не уйдешь от своей судьбы! Сыграем, господа! Я делаю ставку и ставлю на карту жизнь, кто знает, может быть, мне придется погибнуть, a, может быть, это шанс судьбы, и мне суждено победить! Вы оба поедете брать деньги туда со мной, и если что-нибудь пойдет не так и там будет, засада я убью вас первыми. Или мои люди вас убьют. В любом случае мы будем с вами вместе – или тут, или там!

И Унгерн нервно засмеялся.

Барон посмотрел Блинову в глаза и спросил:

– А это у Вас убежал пленный комиссар?

Блинов кивнул и развел руками.

– У меня. Попросился по нужде. Я за ним, но по мне был вдруг открыт беспорядочный огонь из винтовок, из рощи, и я вынужден был ускакать. Но мы успели его допросить перед этим.

– Сколько их там? Данные есть?

Блинов вытащил из планшета блокнот и зачитал:

– Так точно. Напротив нас находятся 35-я дивизия красных и 12-я дивизия красных, а также отряды их партизан. Их там порядка семи с половиной тысяч человек. Две с половиной тысячи сабель, двадцать орудий, два броневика, четыре аэроплана и четыре парохода. Пароходы курсируют по рекам Иро и Хара. Помимо этого, большевики внедрили к нам в армию большевистски настроенных монголов под руководством Сухэ-Батора. Пытаются расколоть монголов и начать внутри Монголии гражданскую войну. Многие монголы уже переходят на сторону красных, так как получают там оружие и материальную помощь.

Унгерн сжал кулаки, но промолчал.

Он резко развернулся и прошелся вдоль комнаты. Затем он резко повернулся и вошёл в комнату, где он в последние ночи спал, пока его армия располагалась в этом районе. Он подошёл к своей кровати и посмотрел на икону Спаса, а затем подошел к металлической статуэтке Будды, подарку Богдо-хана. Барон улыбнулся, вспомнив, каким жалким и раздавленным выглядел тогда этот глава буддистов Монголии и их монарх, освобожденный им из китайского плена.

Барон подошел к статуэтке Будды и внимательно посмотрел ей в лицо.

– Скажи мне, великий Будда, ведь я принял буддизм, и следую твоему учению, правду ли говорят эти двое? Есть ли там деньги? И послужат ли эти деньги великой миссии?

Он сосредоточенно стоял, закрыв глаза, и слушал тишину. Вдруг он услышал тихий голос, сказавший ему:

– Да. Пойди с ними. Они верные люди. Деньги там действительно есть. И они послужат великой миссии добра.

Унгерн засиял. Он улыбнулся и подошел к иконе.

– Скажи мне, о Иисус, ведь я также и христианин, и следую твоему Евангелию, правду ли говорят эти двое? Есть ли там деньги? И послужат ли эти деньги великой миссии?

Он снова закрыл глаза и начал слушать. Темнота перед глазами рассеялась, и он увидел золотого цвета небо. В нем, по дороге, сотканной из розоватых облаков, шел Иисус. Он улыбался. Одет он был в голубой халат, а на его голове, поверх длинных волос, спускавшихся до плеч, была надета круглая вязаная шапочка, из голубой шерсти. Из-под его халата виднелись длинные белые нити, свисавшие с четырех сторон[163]. Иисус подошел к нему и промолвил по-немецки:

– Иди с ними, Роберт Николас Максимилиан… Они хорошие люди… Я благословляю тебя.

Унгерн выбежал из своей комнаты, назад к Блинову и Слуцкому, и сказал:

– Я принял решение. Завтра же пойдем туда. Нельзя ждать. Деньги заберем. Я вам верю. А затем сразу тайными тропами уйдем на зимовку в Тибет. Ждать нельзя. Армия развращается. Хотят предать меня и уйти в Харбин. Там нет войны, шлюхи и вино… Они не хотят воевать… Времени мало… Идите!

Офицеры отдали честь и вышли на улицу.

Отойдя на приличное расстояние, Виктор сказал:

– Сегодня ночью надо убить Резухина[164]. Он фанатично предан Унгерну. Такой же черносотенец. Идти в Маньчжурию не хочет. Нам не нужен лишний враг.

Блинов задумчиво кивнул, а затем ответил:

– Делов-то… Он ложится спать рано. Надо войти в его палатку и пристрелить спящего… Им многие недовольны… Но самим не надо. Его давно уже хотят убрать. Он всем как кость в горле…

В ту же ночь в своей полевой палатке во время сна был застрелен генерал-майор Резухин, командующий 2-й кавалерийской бригады Азиатской дивизии барона Унгерна. Таким образом, 2-я бригада осталась без лидера. Блинов же, ссылаясь на особые полномочия от атамана Семёнова, назначил командиром 1-й бригады подполковника Фёдорова, а командиром 2-й бригады подполковника Александровского. Общевойсковым же командиром обеих бригад он назначил полковника Алексея Ивановича Чуднова, страстного игрока и пьяницу, который только и ждал возможности уйти в Маньчжурию. Переход управления пошел довольно мягко, за исключением казни трех взбунтовавшихся офицеров.

Следующей же ночью, ровно через сутки после убийства Резухина, Блинов отдал Чуднову письменный приказ немедленно, не дожидаясь утра, уходить в Маньчжурию в составе двух бригад. В сопроводительном письме к атаману Семёнову Павел написал, что считает барона Унгерна более недееспособным и не могущим руководить Азиатской дивизией. Его же затею с переходом дивизии на зимовку в Тибет он назвал опасной авантюрой.

– С Богом, Алексей Иванович! Великое дело делаете. Сберегите людей. Это самое ценное, что у нас осталось. Да, и еще. Если вдруг Унгерн организует погоню за Вами, стреляйте. Отгоните его людей огнем.

Чуднов не заставил себя долго ждать. За два часа до рассвета почти вся Азиатская дивизия Унгерна, предав его, ушла в Маньчжурию.

Унгерн был взбешен предательством своей армии и организовал погоню за ними. В сопровождении сорока конных солдат и офицеров он нагнал ушедшие войска и начал было им что-то приказывать, но Чуднов приказал открыть огонь поверх головы барона и его людей, и Унгерн отступил… Монгольский бог войны[165] потерял всю свою армию… Он выглядел жалко. Грязный, потный, в старой, обветшалой фуражке с треснувшим в двух местах козырьком, он совсем не был похож ни на бога, ни на полководца, но его жесткие, метавшие искры голубые глаза были полны решимости и он жаждал мести. Он не знал о роли Блинова и Слуцкого в организации этой операции и в разложении его монгольских отрядов.

Барон вернулся в расположение лагеря, где почти никого не осталось, и взбешенный вошел в дом. Он взял карту, на которой ранее отметил место нахождение денег, и велел привести к себе Слуцкого и Блинова. Те пришли, спокойные и невозмутимые.

– Явились? Хорошо. Едем забрать Ваши деньги. Немедленно. Дернетесь, пристрелю на месте. Я чувствую предательство везде… По коням! И возьмите знамя!

Крохотный конный отряд Унгерна шел галопом по указанному Блиновым направлению. Желтое знамя барона с надписью «С нами Бог» и ликом Христа вяло висело на древке, так как ветра не было. Барона сопровождали только фанатично преданные ему русские военнослужащие. Но вдруг впереди показался монгольский отряд. Унгерн было обрадовался этому, но он не знал, что Слуцкий и Блинов уже давно вели свою агитацию в этом отряде, убеждая их перейти на сторону красных монголов, куда более сильных и поддерживаемых Советской Россией.

Командир монгольского дивизиона Бишерельту-гун Сундуй с подчинёнными подъехал к барону и, сухо поприветствовав его, присоединился к походу барона за деньгами. Унгерн приказал держать на мушке Слуцкого и Блинова и в случае малейшего подозрения убить их на месте. К вечеру унгеровцы вышли к обозначенному месту. Впереди, в лучах уходящего солнца, стояли те самые три дерева.

– Ты смотри… Не обманули жидок и его дружок… – усмехнулся барон.

Виктор ехал на своем коне рядом с командиром монгольского дивизиона Бишерельту-гуном. Смекалистый монгол очень уважал Виктора и принял его точку зрения о бесперспективности продолжения войны на стороне барона. В последние недели Виктор многократно беседовал с ним и убедил его арестовать баронa. Бишерельтугун внимательно посмотрел на Виктора. Тот подмигнул ему и указал глазами на барона. Монгол еле заметно кивнул. За спиной Слуцкого ехал казак с заряженной винтовкой. Такой же фанатичный бородач ехал и за спиной Павла Блинова.

Командир монголов крикнул своей сотне что-то на их языке. И те в мгновение ока окружили вдвое меньший отряд Унгерна. Монголы нацелили винтовки на русских.

– Измена! – крикнул барон.

В этот миг монголы открыли огонь по унгеровским офицерам, и семь человек рухнули вниз, качаясь в своих седлах. Бишерельту-гун лично застрелил казака, следившего за Слуцким. А затем выстрелил и в ехавшего за Блиновым казака. Тот вскрикнул, но перед смертью все же успел выстрелить в спину Павлу. Блинов дернулся и сник.

Виктор подъехал к другу и обнял его.

– Паша! Паша! Что с тобой? Куда тебя?

Блинов был бледный. Кровавое пятно на его спине все ширилось.

Тем временем монголы арестовали Унгерна и связали ему руки шелковым поясом.

– Я давно уже был не жилец, Витька… Еще там, в Чите… Это ты меня спас… Но желания жить уже не было… Но хоть не зря все было… Мы отомстили ему за твой народ…

Блинов еле говорил. Вдруг вдали раздались выстрелы, и показался разведотряд красных.

– А вот и люди Щетинкина идут… – с трудом проговорил Павел.

Павел умер на руках у Виктора. Унгерна забрали красные, не вступая в столкновения и переговоры с монголами. Виктора никто не тронул. Щетинкин хорошо проинструктировал своих разведчиков.

Последний взгляд, недоуменный и озлобленный, барон бросил на Виктора. Тот встал с земли и, подойдя к барону, сказал:

– Жид тебя победил. Дурак ты, Унгерн. Убийца и антисемит. Это тебе моя месть за мой поруганный народ. За кровь моих родных. Красные тебе воздадут за всё.

А для меня война окончена. Я и приехал сюда, чтобы тебя уничтожить. Я твой ангел смерти, бог войны… Еврейский ангел смерти!

Виктор сделал шаг в сторону и, резко развернувшись, со всей силы ударил барона кулаком в челюсть. Тот упал на землю.

– Идите отсюда. Хватит, – сказал командир красных, – удар по морде он заслужил. Щетинкин предупредил меня. А больше на надо. Мне его еще живым до суда надо довести. Уходите с монголами, Ваше благородие…

Красные забрали Унгерна и ускакали прочь[166]. Дело было сделано. Виктор с монголами похоронил Павла тут же, у трех деревьев, и, надев фуражку, прочитал над ним иудейскую поминальную молитву. Другой он не знал. И лучше было так, чем вовсе без молитвы. Павел бы это понял.

После похорон Виктор объяснил монголам, что они могут ехать, a oн сам доберется до уходящей в Маньчжурию дивизии полковника Чуднова. Монголы уехали. Уже почти стемнело, когда Виктор начал откапывать заранее припасенной лопаткой свой тайник. Саквояжи были на месте.

Он вытащил иx, отряхнул от земли, проверил, что золото и бриллианты в целости и сохранности, сел в седло и, взвалив иx на спину своей лошади, тронулся в путь…

Виктор нагнал Чуднова и уже ровно через три недели предстал перед атаманом Семёновым в Харбине. Бледный, исхудалый, с чёрной с проседью бородой, но в целом здоровый и готовый к продолжению службы. Он положил саквояжи к ногам атамана и доложил ему о происшедшем.

Семёнов нервно слушал его доклад и все время крутил ус. Когда Виктор закончил, атаман сказал:

– Спасибо Вам за всё, дорогой мой, Виктор Семёнович… Голубчик Вы мой… Дражайший человек. Честная, святая душа… Другие бы на Вашем-то месте, не ко мне бы со столькими опасностями приехали, а в Америку или в Европу, с такими деньжищами-то! Скажите мне, почему Вы не сбежали? Ведь белое дело проиграно… Только честно.

Виктор не ожидал такого вопроса, но честно ответил:

– Если бы я сбежал с деньгами армии, то это бы еще больше увеличило антисемитские настроения и привело бы к погромам, и кровь моих единоверцев была бы на мне…

Семёнов понимающе кивнул и обнял Виктора, прижав его к груди.

– Прошу Вас продолжить исполнять обязанности моего помощника и секретаря. Не откажете?

Виктор с радостью согласился. Атаман подписал соответствующий приказ, и Виктор ушел. В маленькой, снятой атаманом квартирке его ждала любимая жена, которую он так долго не видел.

Сцена 48

Декабрь 1923 года. Уже несколько лет как Шварцбyрды жили в Париже. Шолом и Хана вернулись к гражданской жизни спустя три года скитаний и войн. Внутренне Шолом был надломлен. Он потерял веру в будущее и во все свои идеалы юности… Они сняли маленькую однокомнатную квартиру в еврейском рабочем квартале. Шолом наконец-то получил долгожданные документы об увольнении из французской армии и начал получать ветеранскую пенсию. Хана работала портнихой, а Шолом снял место под свою мастерскую ремонта часов. В свободное время Шолом писал стихи, и на свои средства опубликовал свой сборник стихов на идишe «Сны и реальность» под псевдонимом Баал а холоймес (Сновидец)[167].

В воскресный полдень тишину нарушил телефонный звонок. Шолом подошел к аппарату и радостно воскликнул:

– Конечно, помню! Абрам! Как же я могу забыть моего друга по переписке?! В Париже? Конечно, приходи! Сегодня же! К семи! Ждем тебя на ужин!

Ровно в 19:00 во входную дверь позвонили, и на пороге оказался Абрам Рeвуцкий, бывший министр еврейских дел Украинской Народной Республики, в правительствax Чеховского и Остапенко[168].

Шолом и Абрам обнялись. Они видели друг друга впервые, хотя и вели активную переписку уже целый год. Абрам совершенно случайно прочел статью воспоминаний Шолома, посвященную погромам на Украине, и, узнав его адрес в редакции журнала, написал ему первым. Так завязалась их дружба.

После вкусного обеда, изобиловавшего изысканными блюдами, заботливо приготовленными Ханой, Абрам сказал Шолому:

– Ты делаешь великое дело, что детально описываешь в своих мемуарах все ужасы гражданской войны на Украине и жуткие погромы, унесшие столь много жизней наших родных и близких…

Шолом нервно встал из-за стола. Слёзы выступили у него на глазах. Он подошел к окну и посмотрел на улицу.

– А знаешь, ведь есть те, даже среди наших, кто отрицает личную ответственность и вину Петлюры в погромах! – горько проговорил Шолом.

Абрам зло отшвырнул от себя чайную ложку, и она звонко ударила по фарфоровой чашке.

– Такое говорить могут или украинские националисты и их агенты влияния, или законченные идиоты, не знающие о проиcхoдившем там ровным счетом ничего! Я был министром по еврейским делам УНР[169]! Зачем им был нужен такой министр? Для пускания пыли в глаза Франции, Англии и Америке. Посмотрите, мол, какие мы демократы! Какие мы цивилизованные и современные! Нет, мол, у нас никакого антисемитизма! Поэтому дайте нам денег и оружия и поддержите нас везде, где можно. А на самом деле шло истребление нашего народа повсеместно… И отдавал свои хитрые устные приказы, дабы не было улик, Петлюра, да сотрется имя его!

Абрам нервно вскочил со стула и начал ходить по комнате взад и вперед:

– Антанта сделала свой выбор. Они поставили на Деникина и на белых. Им не нужна была УНР. Поэтому скоро все в УНР поняли, что не было никакого толку в этом демократическом спектакле. Сколько раз я ходил по их кабинетам! Ходил ко всем, к кому только мог! Сколько раз я умолял лично Петлюру сделать хоть что-то для того, чтобы остановить погромы! Но ничего конкретного он не сделал! Только видимость! Несколько телеграмм[170] о борьбе с погромами[171]и пресловутый приказ номер 131 о противостоянии еврейским погромам!

Первую телеграмму он отправил 28 января 1919 года. Сколько уже было погромов до этого, не счесть… Кто на нее отреагировал? Никто! Теперь апологеты Петлюры ссылаются на его 131-й приказ. Какой, мол, он был не антисемит и защитник евреев! И никто не обращает внимания на то, что издан этот указ был аж в самом конце августа 1919 года! После того как уже были пролиты реки нашей крови петлюровцами! Только по данным комиссии Красного Креста, во время этих погромов было убито около пятидесяти тысяч евреев. Но это не полная статистика! По моим данным, убито было вдвое больше!

Абрам остановился и сел на стул.

– Шолом! Директорией управляло не правительство, а фактически «атаманская группа» во главе с Петлюрой! Бандиты и убийцы!

Шолом стоял у стены, и смотрел отрешенно куда-то вдаль. Вдруг он вздрогнул и произнес:

– А как тебе Марголин[172]? Он везде пишет о том, каким хорошим был Петлюра и как он боролся с антисемитизмом и погромами.

Абрам снова вскочил на ноги и вскинул руки кверху, а затем резко и обреченно махнул ими.

– Марголин… – медленно произнес Абрам, а затем быстро заговорил: – Человек он неплохой. Интеллигент. Вырос в сказочно богатой семье. Блестящий юрист. Всегда был за наш народ. Защищал евреев от погромов всегда на судах, включая самого Бейлиса от кровавого навета. Сам знаешь… Он был лишен права работать адвокатом и был очень зол на царскую Россию. Марголин был обижен и ждал больших изменений от нового правительства новорожденной Украины… И его надежды оправдались! Он был восстановлен в правах после Февральской революции 1917 года. А в новой Украине получил пост аж члена Верховного суда Украинской Народной Республики. А с ноября 1918 года был назначен заместителем министра иностранных дел Директории! Для него это был пик карьеры! Понимаешь?

– И что? – отстраненно спросил Шолом.

– Как и что? Он впервые достиг таких вершин благодаря становлению новой независимой Украины. Он поверил в Украину! Поверил в её новую власть! Он всей душой начал думать, что все плохое осталось в прошлом, в царской России. Там остались погромы, черносотенцы, трупы, насилие, кровь, грабежи… А жизнь показала, что все совсем иначе. И что новая и независимая Украина оказалась еще страшнее и опаснее для евреев, чем царская Россия! Он понял это окончательно только после жутчайшего погрома в Проскурове. И ушел в отставку. А потом, дабы, прежде всего, оправдать себя, человека, который работал бок о бок с Петлюрой, он решил стать адвокатом Петлюры, говоря миру о том, какой это был, дескать, борец с погромами. Но на самом деле он прежде всего оправдывал себя самого…

Шолом с презрением кивнул и сказал:

– Проскуров… Родные места. В том жутком погроме у меня были зверски убиты пятнадцать родственников… Среди них были совсем молодые! Давай выпьем коньяку…

Абрам кивнул. Шолом открыл бутылку, и они выпили без тостов.

Абрам поставил рюмку на стол и сказал:

– И последнее. То, что ты наверняка знаешь, но то, что я просто обязан сказать. Помимо того что Петлюра был антисемитской свиньей, антисемитом до мозга костей, завистником, посредственностью и нашим врагом, он все же не был полным кретином и политическим самоубийцей. А отказ от погромов стоил бы ему и кресла, и положения, а, может, даже и жизни.

Шолом почесал усы и спросил:

– Как это?

– Объясню. Украина была нищим, голодающим, разорванным войной и болезнями островом. Атаманы управляли каждый на свoей земле. Полная иллюзия государства. Эти атаманы, многие из которых происходили из низов, были классическими феодальными царьками. Каждый сидел на своей территории, где лютовали его хлопцы, а если точнее, бандиты и насильники, и грабили, делясь с атаманом. Что могло объединить их всех? Лишь одно: природный, зоологический антисемитизм и страсть к легкой наживе через грабежи. Петлюра это прекрасно понимал. Погромы давали его армии деньги, азарт и желание продолжать воевать. Никакого общеукраинского патриотизма у них не было. Только свой, шкурный интерес и желание громить ненавистных жидов и грабить их. Останавливать их было невозможно, и, с точки зрения Петлюры, глупо и опасно. Поэтому он только делал вид, что останавливает их. И все это понимали. Атаманы тоже. Эти приказы шли на самокрутки. Брехня для французов. Так их называли. Но помимо этого, Петлюра сам был и есть пещерный антисемит. И еще. Вспомнил вот. Как-то к Петлюре попала на прием делегация евреев, жителей станции Мамиенка, и попросила остановить погром, так он им заявил: «Послушайте, я не вмешиваюсь в то, что моя армия делает, и я не могу помешать им делать то, что они считают необходимым делать!» Петлюра еще себя проявит. Увидишь. Все свои неудачи спишет на евреев.

Шолом горько кивнул… Они сидели до поздней ночи, а затем Абрам уехал на такси к себе в отель.

Сцена 49

Октябрь 1924 года.

Как-то утром Шолом вдруг сказал Хане:

– Знаешь, вчера мне сказали, что Петлюра перебрался вo Францию. Но в какой город, не знаю…

Хана пораженно посмотрела на мужа и воскликнула:

– Не может быть! Это чудовище выжило! И он здесь? Наслаждается свободой и безнаказанностью?

Шолом вздрогнул и бледный посмотрел на жену. Обычно он не смотрел на нее. Смотрел либо сквозь нее, либо мимо нее. Рассеянным, невнимательным взглядом, не ожидая услышать от нее что-либо заслуживающее внимания. А тут он был поражен и восхищен её словами.

– Ханале, ты говоришь, как древняя Юдифь[173]! Если бы ты могла, ты бы убила его за всю нашу кровь, которую он пролил…

– И убила бы… А кто тебе рассказал о том, что Петлюра вo Франции? Он же раньше жил в Польше и в Венгрии, и в Швейцарии. Неужели этому убийце стали не по душе прелесть швейцарских деревушек?

Шолом с обожанием посмотрел на жену и, улыбнувшись ей, ответил:

– Подозреваю, что ему начал кто-то угрожать в нейтральной и тихой Швейцарии… Видимо, его жизни там угрожала опасность… Не исключаю, что его решили убрать Советы. А тут украинская диаспора, большая и сильная, и его лучше могут здесь охранять…

После завтрака Шолом вышел из дома и пошел на работу. Обычно он полдня работал в своей часовой мастерской, а потом, закрыв её, шел в библиотеку, где по несколько часов в день изучал интересовавшие его книги. Он читал труды философов и историков, интересовался теорией анархизма и коммунизма, древней историей Иудеи и еврейского народа. Его все больше и больше влекли Тора и еврейская религиозная мысль, каким-то удивительным образом переплетавшаяся в нем с идеями социализма и анархизма. Часто, идя пешком по улицам Парижа, Шолом размышлял о жизни и думал о том, как ему все же не хватает образования. Он всегда восхищался блестяще образованными людьми. В его понимании это означало иметь прекрасное университетское образование и абсолютное знание еврейских религиозных текстов: Торы, Талмуда, еврейских языков и истории. Тех же, кто имел только светское или только религиозное образование, Шолом считал неучами.

Падал первый снег, Шолом шел домой из библиотеки. Он подошел по своему обыкновению к газетному киоску, и вдруг увидел украинский журнал «Тризуб». Шолом взял его в руки и начал читать статью Петлюры. Он во всем винил евреев, во всех своих поражениях, а правительство большевиков он неизменно именовал «жидовским». И всё происходящее в России связывал с засильем евреев.

– Аман[174]! – процедил Шолом и сплюнул.

Шолом понял, что Петлюра организовал издание этого журнала и работает в нем. «Тризуб» называл Петлюру лидером украинской эмиграции в Париже.

Сцена 50

В середине января 1925 года в Париже Шолом Шварцбурд встретился с Иваном Крыжовым, своим однополчанином, с которым он бок о бок воевал во французском иностранном легионе почти всю войну…

Они сидели в ресторанчике, пили вино и вспоминали прошлое.

Вдруг Иван хлопнул себя по лбу и сказал:

– Чуть не забыл… Ты знаешь, что Петлюра уже в Париже?

Шолом вскочил на ноги и крикнул:

– Знаю, что во Франции. Что он в Париже не знал. Где он? Не томи!

Крыжов тоже встал из-за стола и, пригладив свои русые волосы, сказал:

– Не волнуйся, Самуил Исаакович, он у нас теперь с тобой как на ладони… Моя жена – двоюродная сестра корректора журнала «Тризуб», где он теперь печатается. У тебя к нему счеты… Твою родню убили… И у меня к нему счеты… Моего родного брата, молоденького офицера, петлюровцы зверски убили… Так что всё… Не уйти ему теперь…

Шолом вцепился в руки Ивана и сжал так, что ему стало больно. Он прямо смотрел в его голубые глаза, испепеляя его взглядом и желая мести. Его русые волосы и усы в этот момент светились в лучах солнца огненно-рыжим цветом.

– Иван! Отдай его мне!!! Он мой, Иван… Я за всех отомщу. И за твоего брата. Слово даю!

Крыжов только кивнул в ответ.

Теперь Шолом знал о всех передвижениях Петлюры в Париже. В тот же день он купил пистолет, и больше не расставался с ним.

Ночью к нему во сне пришел отец.

– Шоломке… Сыночек мой… Иди сюда, иди, и я тебе кое-что покажу…

И Шолом пошел вслед за отцом. Они шли по какому-то большому полю. Солнце сильно пекло, и вокруг виднелись горы… Две древних армии стояли друг против друга. И впереди первой стоял огромный великан, с обоюдоострым мечом и с перьевым шлемом на гигантской голове, и проклинал Бога Израиля…

Шолом сразу ощутил, что это Голиаф, а за ним стоит армия филистимлян…

– Смотри, сын мой… – сказал Иче, и указал пальцем на вышедшего вперед из армии Израиля юношу.

Шолом посмотрел на него и не поверил своим глазам…

Перед ним с пращой в руке стоял не кто иной, как он сам… Он сам был юным Давидом. Маленького роста, с огненно-рыжими волосами, символизирующими кровь врагов, которую он прольет… С еле заметными усами, над верхней губой… Его голубые глаза горели жаждой мести… Он верил в то, что Б-г с ним…

Голиаф шел на него, обнажив меч и даже не прикрываясь своим круглым щитом… Еще мгновение, и камень, брошенный Давидом, пробил голову Голиафа, и тот рухнул, как гнилое дерево…

– Папа! Папа! Что это значит? – крикнул Шолом.

Отец стоял поодаль… Его лицо светилось. Он улыбнулся и ответил:

– В тебе душа Давида, сын мой, ты воин и поэт, как царь Давид… И Б-г поможет тебе сразить нашего врага… И он рухнет на землю перед тобой…

Сцена 51

По совету Ивана Крыжова Шолом пришел в кабак, где обычно собирались петлюровцы по пятницам. В большом зале было многолюдно. Отовсюду слышалась непривычная для Парижа украинская речь. В облаках папиросного дыма Шолом прошел к стойке бара и заказал себе рюмку водки и закуску.

– Пьете эту русскую гадость? – спросил его по-французски с тяжелым украинским акцентом сидевший рядом усач.

– За неимением горилки пью водку, – ответил Шолом на украинском и, подняв стопку за усача, опрокинул её.

– Петро Нахайчук, – представился усач и протянул свою огромную руку.

– Василь Давиденко, – ответил Шолом и пожал руку Петро.

– Василь, очень приятно… – сказал Петро и достал из внутреннего кармана пиджака узкую фляжку.

– У меня есть настоящая горилка. Выпьем её! За знакомство! – громко гаркнул Петро.

Они выпили, и Петро спросил:

– Давно ли пан живет в Париже?

– Смотря как считать… Но Вы же спрашиваете, наверное, о том, где я был во время войны на родине?

Петро хитро улыбнулся и разгладил свои усы.

– Вы очень догадливый и хитрый человек, Василь…

– Вначале я служил на фронтах германской войны. Как и многие из нас.

Петро откусил маринованный огурец, понимающе кивнул и произнес:

– А как же… Мы все воевали с немцем… Я был поручиком. А потом?

– А потом, когда родину начали уничтожать враги, я вернулся туда… И вступил в народную армию атамана Петлюры… – медленно произнес Шолом и выпил.

Крыжов хорошо подготовил Шолома, и даже рассказал ему о судьбе своего двоюродного брата, Василия Давиденко, призванного в армию Петлюры. Впоследствии Василий был ранен в бою с белыми, и даже получил медаль. Чудо было в том, что Василий был даже внешне похож на Шолома. Крыжов отдал ему фото своего двоюродного брата в петлюровской форме. Василь сейчас тоже жил в Париже и работал таксистом. И Крыжов, после встречи с кузеном, рассказал Шолому весь его боевой путь, который тот выучил наизусть.

– Вот… Посмотри… – сказал Шолом и показал фото Василия.

Петро посмотрел, довольно крякнул и обнял Шолома.

– Наш хлопец… Наш… Где служил? Под чьим командованием? С кем воевал?

Шолом спокойно и деловито рассказывал. Петро внимательно слушал.

– А чего раньше к нам не захаживал?

– Вначале денег не было. Работал как проклятый. А потом забыть хотел. Но не смог… Ностальгия… Вот и пришел…

Петро кивал. Затем он встал из-за стойки и ушел к столу, за которым сидели другие ветераны. Там он рассказал им про своего нового знакомого.

Шолома пригласили за стол, и он начал пить с ними. Так постепенно он узнал и подружился со многими петлюровцами.

Шолом теперь не расставался с маленькoй фотографией Петлюры, которую он вырезал из энциклопедии Larousse. Он часто встречался с украинскими ветеранами и внимательно слушал, что они говорили, не желая привлекать к себе их лишнее внимание расспросами об атамане. Постепенно он начал узнавать о нем все больше и больше. Но он так и не знал пока ни где он живет, ни куда обычно ходит.

Все эти недели Шолом постоянно ходил вооруженный, с двумя пистолетами. Второй он носил на случай, если первый даст осечку. Шолом не мог дать уйти Петлюре живым.

Ночью Шолом увидел удивительный сон.

Тонкий серебристый полумесяц нежно светил в тёмном морозном небе. Звёзды сияли ярко. По заснеженной дороге неслась тройка лошадей, запряжённая в сани, и звон её колокольчиков разносился далеко. Следом за ней лихо ехали ещё двое саней. Вдали величественно сияли серебряным светом покрытые снегом вершины карпатских гор.

Сани остановились у деревянной корчмы, и из них вышел раби Исроэл Баал-Шем-Тов, со своими хасидами. Он был одет в высокую меховую шапку и шубу. В левой руке он держал свой посох, а правой придерживал люльку у рта.

В корчме было жарко и многолюдно. За большими деревянными столами ели и пили поляки и украинцы, русские и литовцы, белорусы и евреи, румыны и гуцулы.

Корчмарь, Янкель, много лет уже арендовавший эту корчму у польского пана, пулей подлетел к двери, завидев великого раввина и чудотворца. Музыканты прекратили играть гопака, а посетители смолкли.

Вмиг для Ребе и его хасидов был накрыт лучший стол. Они помыли руки и сели.

– Чего грустим, панове? – весело спросил Баал-Шем-Тов посетителей корчмы и, подняв кружку с его любимой медовухой, крикнул:

– Лехаим!

Праведник выпил кружку до дна и, обратившись к музыкантам, сказал:

– Чего приуныли, ребятки? Ну-ка, сыграйте нам самой веселой музыки, да так, чтобы никто усидеть на месте не мог! Клезмер из Мукачева умеете?

Запели флейты, заиграли скрипки, и вся корчма пустилась в неудержимый пляс. Лишь один угрюмый бородатый мужик сидел в стороне. О нем разное говорили. Даже то, что он предводитель лихих людей.

Ребе, одетый в красивую шелковую рубашку, подпоясанную золотистым витым пояском, подошел к нему и спросил:

– Что грустишь, Иван?

Иван поднял глаза от тарелки и ответил:

– Не побрезгуешь выпить со мной, Ребе? Или ты только с богоизбранными пьешь?

Баал-Шем-Тов рассмеялся и выпил с Иваном.

– Каждый человек богоизбранный. Тот, кто о Б-ге помнит, о том и Б-г помнит и любит. Пошли, спляшем, Иван!

Иван встал из-за стола и, еле держась на ногах, обнялся с Ребе. А Ребе положил руки Ивану на плечи. И они начали вертеться в вихре танца. Все быстрее и быстрее играла музыка, а они плясали все сильнее и сильнее. Казалось, что мир вокруг исчез, и что они поднялись в другой, высший мир.

– Ты Мойша, я Иван! – радостно кричал Иван.

– Мы братья, – кричал ему в ответ Ребе.

Шолом проснулся затемно, и в голове его звучал голос его деда Мойше, сказавшего ему, что в нем живет и душа Баал-Шем-Това…

Он подошел к темному окну и проговорил:

– И искра души пророка Самуила во мне, и душа Давида во мне, и душа Баал-Шем-Това… Удивительно все устроил Г-дь… Но вначале, надо уничтожить Петлюру…

Сцена 52

Шолом давно ждал удобного случая, чтобы казнить Петлюру. Часто ночами к нему приходили во снах его родственники, убитые в жутких погромах, петлюровцами. Он видел их лица, слышал их голоса и плакал вместе с ними.

Перед его глазами стоял образ его дяди, Исроэла, родного брата его отца Иче. Добрый, скромный человек, хохмач и балагур, любитель анекдотов и народных сказок. Он часто рассказывал их Шолому, когда тот был маленьким мальчиком… Петлюровцы зарубили его любимого дядю Исроэла в Ананьеве.

Он видел свою двоюродную сестру Ривку, которой было всего четырнадцать лет, когда её проткнули штыками пьяные нелюди, после многократного изнасилования.

К нему приходил его зарезанный троюродный брат Шлойме, которому едва исполнилось восемнадцать лет.

Он видел печальное и светлое лицо своей двоюродной бабушки Фрейды, которую расстреляли пьяные гайдамаки. На момент гибели ей были семьдесят лет.

К нему приходил двоюродный дед Цви Хирш, хозяин проскуровского магазина шляп. Маленького роста, верующий, бородатый, добрый, вечно в большой черной ермолке. Он всегда не жалел денег на подарки Шолому, особенно в праздничные дни Хануки и Пурима.

Он отчетливо видел во сне двоюродную сестру отца, Песю. Пожилую женщину с хриплым голосом. Она часто кашляла и страдала от астмы. Добрая, милая женщина, для которой не было большего сокровища, чем её единственный сын Исроэл и его дети.

Перед глазами Шолома во сне появлялся дядя Давид, высокий, сутулый мужчина с карими глазами и выпуклыми губами. Молчаливый и добрый. Он был простым рабочим. Его забили до смерти прикладами ружей.

Исроэл, рыжий, конопатый, покрытый веснушками сын Песи… Казаки привязали его между двумя конями и разорвали на части на глазах у его детей, крошечных Зямы и Моти.

Двухлетних детей Исроэля сразу после убийства отца схватили за ноги и, чтобы не тратить зря пули, со всей силы ударили головами об угол стены их дома. Головы малышей разлетелись в разные стороны, обагрив алой кровью белые стены дома и землю перед ними.

Жену Давида, вечно куда-то спешившую и беспокойную Рохел, насиловали, пока она могла дышать, несмотря на то, что она была на пятом месяце беременности. После этого вскрыли её живот штыком и раздавили плод.

Шолом видел лицо своего четвероюродного брата Аарона. Высокого, лысоватого сорокалетнего блондина. Он был ученым человеком, самоучкой изучившим многие книги по медицине и биологии. Если бы не законы царской России, то он бы мог быть практикующим врачом. Аарон внимательно смотрел на него через пенсне. Петлюровцы забили его топорами.

Ночами перед ним появлялась рыжая жена Аарона, Сара. Горделивая, веселая хохотушка. Вечно она была себе на уме. Её убили, забив сапогами, на снегу, перед крыльцом, на глазах у троих детей: Мендела, Иосифа и Ханале.

Троих детей связали вместе и затоптали лошадьми…

Шолом просыпался в холодном поту после этих снов и тяжело дышал. Его жена, Хана, очень пугалась, капала ему валерьянки и успокаивала.

За эти годы в Париже Шолом много и долго думал о том, кто он, и в чем смысл его жизни и его борьбы.

Он начинал свою жизнь пламенным хасидом, выросшим в ультрарелигиозной, ортодоксальной среде, затем он примкнул к общечеловеческой вере в социализм и во всеобщее равенство трудящихся, а затем перешел в веру анархизма. Сейчас же, пройдя ад мировой и гражданской войн, он полностью разочаровался и в коммунизме, и в социализме, и в анархизме, и в единстве трудящихся всех национальностей мира. Жуткая травля его народа привела его к единственной мысли о том, что он прежде всего еврей, сын своего гонимого и глубоко несчастного народа, пережившего страшнейшие трагедии за последние две тысячи лет, в то время, которое он находится в рассеянии по всему миру, вне своей земли. Все чаще Шолом думал о том, что единственное верное решение предлагают сионисты, говорящие о необходимости возвращения евреев мира на свою историческую родину.

– Лишь там, на земле наших праотцев, мы будем не у кого-то при милости на кухне, не бедными приживалами, а у себя дома, национальным большинством, проживающим на своей земле, со своей полицией, армией, правительством и всеми институтами власти. И лишь там мы сами себе обеспечим то, что нам не обеспечит никто на свете: безопасность от погромов, насилия и унижения – своими собственными силами! – часто говорил Шолом своим друзьям.

– Когда-нибудь, в скором, очень скором будущем, мы обязательно с тобой переедем в Палестину, Ханале! – говорил Шолом своей жене. – Я знаю это. Я чувствую это. Мы будем с тобой бродить по набережной Тель-Авива и будем вдыхать свежий воздух Иерусалима. Ты и я…

Хана лишь неуверенно улыбалась…

Сцена 53

Шолома очень интересовала древняя история, и он часто проводил время, сидя за книгами в библиотеке святой Женевьевы. Это была огромная публичная библиотека, расположенная неподалеку от Пантеона, величественной усыпальницы самых выдающихся деятелей Франции.

В конце апреля и начале мая Шолом не раз видел Петлюру, но не был до конца уверен в том, он ли это. Это было у станций метро «Сен-Мишель» и «Сен-Жермен-де-Пре». Мужчина, похожий на Петлюру, шел в сопровождении говоривших на украинском языке людей. Но Шолом не был уверен, Петлюра ли это. Маленькая фотография атамана, которую Шолом носил с собой, не давала ему стопроцентной уверенности. Во время очередной попойки с ветеранами петлюровской армии Шолом узнал о том, что атаман часто обедает в ресторане «Шартье», расположенном на улице Расин.

Как-то днем Шолом вошел в этот ресторан и, заказав там кофе со штруделем, по-венски, протянул фотографию Петлюры официанту, вместе с пятью франками, и спросил его:

– Скажите, пожалуйста, Вы не припоминаете, не бывает ли у Вас этот человек? Я ищу его. Это мой близкий друг, но, сами понимаете, война разлучила столь многих людей…

Официант мгновенно выхватил деньги и, изучив фото, твердо ответил:

– Конечно. Я знаю этого месье очень хорошо. Он часто у нас обедает. Иногда один. А иногда со своей женой и дочкой.

Сомнений не оставалось. Шолом радостно улыбнулся, как охотник, напавший на след зверя. Он уточнил, в котором часу обычно здесь бывает его «друг», и решил прийти сюда на следующий же день, к чacy дня.

В следующий раз Шолом увидел, что Петлюра сидел за столом рядом со своей женой и дочкой. Oн не хотел его убивать при них, так как боялся их случайно ранить. Он решил подождать нужного момента, когда верховный погромщик Украины будет совершенно один.

Наступил вторник, 25 мая 1926 года. В час дня Шолом уже ждал палача своих родственников на улице Расин, у входа в ресторан «Шартье». Петлюра появился вовремя и совершенно один. Он прошел в ресторан, сел за столик и попросил меню. Шолом решил не убивать его в ресторане, где были еще посетители. Он дождался, пока его враг поел, расплатился и довольный вышел на улицу. Шолом посмотрел на часы. Было 14:05. Он ждал больше часа.

Петлюра медленно шел по улице Расин. Шолом также медленно последовал за ним. Петлюра немного прошел вперед и остановился у витрины книжного магазина «Жебер», на углу улицы Расин и бульвара Сен-Мишель. Атаман начал рассматривать книги, выставленные в витрине, облокотившись на свою трость.

Шолом подошел к нему со спины и громко окликнул его:

– Пан Петлюра?

Атаман вздрогнул и слегка дернул головой.

– Пан Петлюра, это Вы? – снова окликнул его Шолом.

Бывший лидер Украины повернулся и презрительно посмотрел на стоящего напротив него низкорослого мужчину. Взъерошенная копна волос, горящие глаза, усы.

«Что eмy надо?» – подумал атаман.

В этот миг Шолом выкрикнул:

– Это ты, Петлюра! Умри, подлец!

Петлюра злобно скривил лицо и резко поднял свою трость кверху, намереваясь ударить ею Шолома по голове. Тот же вытащил из кармана пальто пистолет и начал стрелять в Петлюру с расстояния в один метр.

Шолом произвел пять выстрелов в Петлюру. Петлюра упал на землю и захрипел:

– Хватит, хватит…

– Это тебе за моих родных и за мой народ… За погромы! За убийства! За насилие! За пожары! Будь ты проклят! Гори в аду, Амалек[175]! – проговорил Шолом.

Петлюра истекал кровью…

На выстрелы сбежалась толпа людей. Они окружили Шолома, но он никуда и не пытался убегать. Шолом спокойно сидел на асфальте[176]. В белой рубашке и в темном пальто. Он был совершенно спокоен, и лишь его бездонные голубые глаза светились каким-то мистическим светом. Вскоре появился полицейский.

– Что здесь произошло? – спросил тот.

– Я убил убийцу, – спокойно произнес Шолом и сдaл eмy свое оружие.

Вскоре прибыла полицейская машина, и Шолома увезли в участок. Он так до конца и не был на сто процентов уверен в том, что он убил именно Петлюру. Но через час полицейские подтвердили это, созвонившись с больницей Шаритэ. Как только Шолом это узнал, он вскочил на ноги и начал безудержно танцевать хасидский танец, так, как будто он был на свадьбе или на празднике в синагоге. Он пел и танцевал, то и дело вздымая руки к небу. Счастью Шолома не было предела. Он был счастлив, что не убил случайного прохожего, похожего на Петлюру, и был счастлив тому, что отомстил за своих родных и свой народ. Все полицейские были в шоке от такого нестандартного поведения задержанного. А Шолом пел на идишe:

– Я вырвался из клетки! Я теперь сводный лев! Я уничтожил моего врага! Я опрокинул колонны лжи, на которых стоит это мир! Кто может победить меня теперь? Кто сравнится со мною?

И ему казалось, что это спонтанные слова, так похожие на псалмы царя Давида, надиктованы ему самим Давидом, воплощением которого он и являлся.

Сцена 54

Жена Шолома была дома, когда вдруг раздался телефонный звонок. Чужой резкий голос спросил её по-французски:

– Мадам Анна Шварцбард?

– Да, слушаю Вас…

– С Вами говорит комиссар Кутюр. Приезжайте, как сможете, к Вашему мужу в полицейский участок, расположенный по адресу…

– Что случилось?! Скажите мне! Умоляю Вас!

– Ваш муж застрелил человека примерно полтора часа назад… Он задержан и находится в камере. Запишите наш адрес и приезжайте…

У Ханы потемнело в глазах, но она взяла себя в руки, вызвала такси и приехала к мужу. Выйдя из машины, Хана еле шла. Eё трясло от ужаса и неизвестности. Она не могла себе представить, что произошло. У самого участка она споткнулась и упала. Eё подхватил стоящий рядом полицейский и помог ей войти в здание.

Хане сказали, что её муж застрелил Симона Петлюру, и она вмиг все поняла. Eё проводили к камере и впустили к мужу. Шолом, сидевший с счастливым выражением лица, мгновенно опечалился, увидев свою убитую горем жену.

Она вошла в камеру молча и обессилено села напротив него. И вдруг Хану прорвало.

– Гевалд[177]! Что ты сделал со мной?! Горе мне, горе! Катастрофа! Беда! Что же теперь со мной будет?! И за что же мне это наказание?!

Шолом встал и посмотрел на рыдающую женщину, жалевшую лишь себя. Он отвернулся от нее и, обратив свой взор на небо, видное сквозь окно камеры, гневно произнес:

– Мир тонет в реках крови, а ты в этот момент думаешь только о себе! Ах, женщина! Я думал, что ты, моя жена, будешь сильной и героической, как Юдифь! Я надеялся, что ты будешь мне помощницей, поддерживающей меня и жертвующей всем ради нашей общей святой борьбы со злом! Я верил, что ты моя Девора[178], бесстрашная воительница! А ты ведешь себя, как Далила[179]! У тебя своя игра! Как же больно мне это осознавать… Это сильнейший из всех ударов… Как же ошибся рабейну Гершом[180], запретивший ашкеназским евреям многоженство… Как быть мне верным лишь тебе, если ты предала меня?!

Хана зарыдала еще больше. А Шолом, вспомнив слова своего отца о том, что женщина, как ребенок, обнял свою жену и прижал её к себе.

Как только газетчики и журналисты узнали о том, что скромный часовщик из Балты застрелил Петлюру, об этом сразу же узнал весь мир. О происшедшем объявили все газеты на идишe и французском, немецком и английском, итальянском и русском языках. Украинские издания националистов сразу же объявили Шолома агентом советской разведки, убившим атамана Петлюру по заданию Сталина.

Однако французские следователи, сразу взявшие именно эту украинскую версию как основную, тут же увидели, насколько она несостоятельна. Действительно, ГПУ мстило своим врагам по всему миру, убивая белогвардейцев, националистов и любых опасных врагов Советской России, но у всех убийств, совершенных советскими агентами, было одно общее описание. Никогда убийцы, посланные Кремлем, не оставались ждать прибытия полиции, а всегда, при любой малейшей возможности, пытались скрыться от правосудия и убежать. Поведение Шолома явно не вписывалось в эту модель. Он имел и время, и возможность для того чтобы скрыться, но предпочел остаться, и добровольно дождался полиции, и сдался ей. Такого еще не было.

Судебный процесс над Шоломом начался через полтора года после убийства Петлюры, и сразу приобрел широкий резонанс во всем мире. Евреи сразу создали комитет защиты Шолома Шварцбурда, который открылся одновременно в Париже и в Нью-Йорке, и начали собирать деньги на его защиту. Также комитет нашел 126 свидетелей, подробно рассказавших следствию об ужасах еврейских погромов на Украине во время правления Петлюры. За подсудимого вступились многие мировые знаменитости – Альберт Эйнштейн, Максим Горький, Ромен Роллан, Шалом Аш, Анри Барбюс, Марк Шагал.

Сидя в тюрьме, Шолом написал жене письмо, в котором он просил её передать нужную сумму денег в СССР, через друзей, для того, чтобы они написали на могиле его отца, Иче, следующую фразу: «Твой сын Шолом отомстил за священную кровь твоего брата Исраэля и за кровь мучеников всего eвpeйcкoгo народа». Хана исполнила пожелание мужа, и это было сделано.

Интермедия. Первый день суда[181]

Процесс над Шварцбардом, обвинявшемся в убийстве Симона Петлюры, начался в Парижском суде 18 октября 1927 г. Председатель суда – Флори. Защищают Шварц-барда адвокаты Торрэс, Вей-Гудшо и Розенталь. Прокурором выступает Рейно. Со стороны гражданских истцов (брата, жены и дочери Петлюры) выступают адвокат Кампэнши, Чеслав Познанский, натурализовавшийся во Франции польский адвокат, и Вильм. Непосредственно судом вызваны свидетелями 35 человек, в том числе Александр Шульгин, Винниченко, атаман Удовиченко, Шумицкий, В. Прокопович, Беспалко, Доценко, И. Коваль, Шаповал, Токаржевский, Дестеренко и другие. Среди свидетелей, предложенных к вызову обвинителями (всего 30 человек), значатся: Мазепа, генерал Сальский, генерал Безручко (служащий в польском военном министерстве), Чеботарев (бывший начальник петлюровской контрразведки, ныне служит во втором отделе польского генштаба), Юнаков, Стемповский (служит в польском министерстве юстиции) и др. Защитой предложены к вызову около 70 свидетелей, в том числе: Шпановский (Красный Крест), Зильберфарб, Гергель, Гитерман (члены комиссии по расследованию погромов), Вальдам, Гуревич (бывший датский консул в Киеве), Галип (бывший петлюровский посол в Париже), Ставинский, Соломон Рейнак, скульптор Аронсон, писатели – Кессел, Тристан Бернар, Анри Маркс, графиня де-Ноай, Северин, Лекаш, Маргерит; политические деятели – Баш, Герню, Фроссар, Леон Блюм, Лонгэ, Моризэ, Спинас, Бержери, Дюрафур, Жорж Вей, Эрнест Жюдэ (католический деятель), Гюиде Монжу (правый депутат), Камилл Эймар (редактор «Либертэ»), Марк Санье (католический деятель, редактор «Демократии»), Максим Горький, проф. Ланжевен, Эйнштейн и др. Шварцбард привлекается по статьям 296 (предумышленное убийство) и 302 (согласно этой статье такое убийство карается смертной казнью).

Возле Дворца Юстиции (дома судебных постановлений), в котором слушается дело Шварцбарда, толпится огромная очередь желающих попасть в зал суда. Многие стали в очередь еще с 5 часов утра. Внутри помещения устроен тройной полицейский контроль. Небольшой зал суда почти целиком заполнен представителями печати, среди которых имеются несколько корреспондентов еврейских газет, специально приехавших на процесс из Нью-Йорка, Варшавы и других городов. Посторонних лиц допущено всего 40. Открывая заседание, председатель суда Флори предупреждает, что выражение вслух своих симпатий и замечаний воспрещается, а виновные в нарушении этого запрещения будут выведены из зала заседания. После этого председатель устанавливает личность обвиняемого.

Шварцбард: Я еврей, моя фамилия Шварцбард, имя – Шолом, или по-французски – Самуил, мне 39 лет.

Шварцбард отвечает на вопросы совершенно спокойно, обвинительный акт выслушивает внимательно, изредка отрицательно качая головой. После оглашения обвинительного акта начинается допрос Шварцбарда.

Допрос Шварцбарда.

Председательствующий: – Вы родились в России, а впоследствии приняли французское подданство.

Во Франции вы жили с 1910 г. и служили во время войны во 2-м иностранном полку.

Шварцбард: В первом.

Далее Шварцбард рассказывает об обстоятельствах, которые его привели к убийству Петлюры.

– В 1925 г. один рабочий, не еврей, только что вышедший из госпиталя, рассказал мне, что там вместе с ним находились на излечении несколько петлюровских офицеров. Цинично, с каким-то садизмом, они хвастали, что изнасиловали пять еврейских женщин.

Шварцбард тут же объясняет, почему он начинает свои показания с этого эпизода:

– Видите ли, я до этого сам наблюдал так много зверств, и мне хотелось скорей их забыть, и я заставлял себя забыть все эти ужасы. Но внезапно рассказ рабочего заставил меня вспомнить, что все эти зверства имели место и что они еще не отомщены.

С тех пор Шварцбардом овладела настойчивая мысль, что eмy необходимо убить виновника всех ужасов, Петлюру. Oн узнает, что Петлюра живет в Париже.

– Я спрашивал всех своих знакомых, где же точно находится Петлюра. С каким невыразимым презрением все мне отвечали, что не хотят даже произносить имя этого человека. Однажды мне попала в руки его фотография, я её захватил с собой и стал носить при себе револьвер. Но я хотел быть уверенным, что пуля попадет именно в тогo, кому она предназначена. 25 мая 1926 г. я встретил убийцу… Когда я увидел, что он выходит из ресторана на улице Расина, я посмотрел ему в лицо и крикнул: «Пан Петлюра?!»

Он мне ничего не ответил. Но я был уверен, что это он, и снова крикнул: «Защищайся, негодяй!» Он опять ничего не ответил и размахнулся на меня своей палкой. Тогда я выпустил в него один за другим пять пуль.

Шварцбард отвергает версию обвинительного акта, будто Петлюра, лежа на земле, молил о пощаде. Находившаяся поблизости публика страшно перепугалась и бросилась бежать, а Петлюра ничего не говорил. Поэтому никто ничего не мог слышать.

– В лежавшего Петлюру я уже не стрелял, зная, что все пять пуль попали в цель и Петлюра ранен смертельно. Я отдал револьвер подошедшему полицейскому, а сбежавшейся толпе объявил: «Я прикончил убийцу!» Узнав затем в комиссариате от полицейского, что убитый действительно Петлюра, я пожал полицейскому руку.

Председательствующий: – Не действовали ли вы по поручению какой-нибудь политической группы?

Шварцбард: – Нет! Я действовал совершенно самостоятельно. Но я исполнил долг истерзанного народа.

Председательствующий: – Как же вы могли узнать, что Петлюра был подстрекателем погромов. Может быть, он сожалел о погромах? Может быть, он был другом евреев?

Шварцбард: – Петлюра – друг евреев!.. Да, пожалуй, такой же друг, как Тит[182] или Торквемада[183]. Это он приказывал убивать евреев. Это приносило доход его гайдамакам. Когда он был в Житомире и его умоляли прекратить погром, он ответил: «К сожалению, я ничего не могу сделать».

Шварцбард описывает петлюровских добровольцев, на знаменах которых был написан знаменитый лозунг «Бей жидов, спасай Украину!».

Председательствующий: – Но ведь Петлюра утверждал, что погромы провоцировали большевистские агитаторы, которые хотели этим дискредитировать независимую украинскую республику.

Шварцбард: – Большевики этим не занимались. Я хорошо знаю, что погромы происходили только там, где побывал Петлюра со своими бандитами. Конечно, официально они не сознавались, что устраивали погромы. Это произвело бы неблагоприятное впечатление на общественное мнение. Но Петлюра действовал, как Понтий Пилат[184]. Он смотрел на погромы сквозь пальцы и… умывал руки.

Шварцбард далее рассказывает, как в 1919 г. он попал в одно украинское местечко:

– Ставни в еврейских домах были заколочены. Я стал стучать в ставни и кричал: «Откройте, евреи! Я сам еврей» Только таким путем можно было попасть в дом к терроризованным евреям. Потом оказалось, что из 15 еврейских семейств 8 были вырезаны.

Председательствующий: – Но ведь не по приказу же Петлюры?

Шварцбард: – Это все равно – он разрешал погромы и смотрел на них сквозь пальцы.

Торрэс оглашает письмо, отправленное им от имени Шварцбарда судебному следователю. В этом письме указывается, что Шварцбард умственно совершенно нормален и принимает на себя полную ответственность за убийство Петлюры. Далее Торрэс оглашает новую статью еврейского журналиста Владимира Жаботинского[185], который, по словам прокурора и гражданских истцов, будто бы оправдывает Петлюру. В этой жe статье Жаботинский возлагает всю ответственность за погромы на Петлюру!

Кампэнши (обращаясь к Шварцбарду): – Вы уже были однажды осуждены в Вене за воровство.

Шварцбард рассказывает, что в 1905 г., когда он бежал из царской России в Австрию, он был там арестован со своими товарищами за хранение двух анархистских брошюр. Когда недоразумение выяснилось, он был освобожден и выслан из Австрии.

Торрэс: – Позвольте вам сказать, г-н Кампэнши, что по меньшей мере странно видеть адвоката, который вспоминает старинную историю, не имеющую никакого отношения к настоящему делу.

Торрэс добавляет: – Справка, касающаяся случая со Шварцбардом в Вене, получена из австрийского посольства. Эта справка выдана потому, что Австрия была союзницей Петлюры, а Шварцбард был французским солдатом.

Кампэнши: – Шварцбард, вы служили в Красной армии?

Шварцбард: – В начале войны я вступил во французскую армию, чтобы сражаться с так называемым германским милитаризмом. Я перенес много страданий вместе с миллионами мучеников, одетых в солдатские шинели. Я не хотел вернуться в царскую Россию, которая не была для меня родиной. Но русская революция вновь вернула мне родину. Тогда я вернулся в Россию.

Кампэнши: – Но Вы ведь ничего не имели бы против того, чтобы вступить тогда в Красную армию?

Торрэс разъясняет, что подсудимый был зачислен в русскую армию в сентябре 1917 года, когда Красная армия еще не существовала. Торрэс указывает, что Шварц-бард в русской армии не служил, так как немедленно по зачислении в нее получил отпуск для лечения тяжелой раны, полученной им на французском фронте.

Вильм спрашивает, откуда попал к Шварцбарду секретный договор между Петлюрой и Пилсудским[186], опубликованный Шварцбардом в американской анархистской газете «Фрайе Абендштимме».

Шварцбард отвечает, что прочел текст этого договора в парижской газете «Украински Висти».

Объявляется перерыв до следующего заседания, которое назначено на 19 октября, в 12:30.

Интермедия. Второй день суда

Показания очевидцев убийства.

Второй день процесса начинается допросом очевидцев убийства. Чтобы придать более зверский характер убийству, обвинение старается доказать, что Шварцбард стрелял в упавшего Петлюру. В сбивчивых фразах несколько полицейских рассказывают, что им кажется, будто Петлюра, лежа на земле, кричал о помощи. 10 других свидетелей на предварительном следствии утверждали, что Петлюра не издавал никаких криков. Они категорически отрицали, будто Шварцбард стрелял в лежащего.

Кампэнши: – Вы обрадовались, узнав о смерти Петлюры?

Шварцбард: – Да!

Этот ответ дает Кампэнши повод говорить о «ненависти расовой или политической», которая приводит к преступлению.

Торрэс заявляет, что расовой ненависти между евреями и украинцами не существует.

Затем допрашивается полицейский инспектор Горэ. Он заявляет, что, по агентурным сведениям, Шварцбард ни к какой политической организации не принадлежал и слыл весьма смирным человеком. После Горэ дает показания свидетель обвинения Вессельс, инженер и математик.

Вессельс: – Я разделю свои показания на две части и позволю себе сопровождать их некоторыми соображениями психологического и физиологического порядка.

Торрэс замечает, что Вессельс является изобретателем системы рулетки, пользующейся большим успехом в Монте-Карло. (В зале смех.)

С согласия сторон председательствующий прерывает свидетеля, и он уходит. Следующий свидетель, доктор Поль, производивший судебно-медицинское вскрытие тела Петлюры, утверждает, что Шварцбард продолжал стрелять в лежащего Петлюру.

Торрэс: – Разрешите, господа присяжные, вам кое-что продемонстрировать.

Торрэс берет револьвер и доказывает, что пуля, которая поразила насмерть Петлюру, могла быть выпущена из револьвера только тогда, когда Петлюра стоял еще на ногах.

Кампэнши: – Позвольте, позвольте. Мне кажется, что, когда Петлюра упал, Шварцбард все-таки продолжал в него стрелять.

Торрэс снова с револьвером в руках демонстрирует перед судом, что Шварцбард физически не мог стрелять в лежащего Петлюру.

Председательствующий: – Надеюсь, господа адвокаты, доктор Поль вам более не нужен?

Доктор Поль удаляется.

После Поля выступает очевидец убийства, свидетель обвинения Реджинальд Смит, преподаватель английского языка.

Смит: – После драмы, при которой я присутствовал, я крикнул Шварцбарду: «Зачем вы это сделали?» Увидев его возбужденную фигуру, я вспомнил о Шекспире. Шварцбард напоминал судью-карателя.

Показания других очевидцев, адвокатов Тробриана и Жельмаи почтового чиновника, не вносят в дело ничего нового.

На очереди допрос жены Шварцбарда. Суд, однако, решает, что допрос будет для нее слишком тягостным, а в дело ничего нового не внесет, и от показаний её освобождает.

Допрос Токаржевского, министра иностранных дел украинского эмигрантского правительства.

Токаржевский (князь Токари) рекомендует себя суду:

– Князь Токари, монархист, член директории его светлости атамана Петлюры.

Гражданский истец Вильм просит свидетеля подробно рассказать о Петлюре.

Токаржевский: – Несмотря на то что Петлюра был социал-демократ, а я – украинский консерватор, даже монархист, я всегда видел в Петлюре верховного вождя. Петлюра был большим другом Франции, к тому же он резко осуждал погромы.

Торрэс: – Не был ли г. Токаржевский советником венского посольства гетмана Скоропадского, союзника Германии и Австрии? Второй вопрос: был ли Петлюра военный вождем и верховным правителем Украины?

Получив утвердительный ответ, Торрэс подчеркивает, что германские войска на Украину призвал Петлюра. В зале происходит сильное движение.

Торрэс: – Был ли Петлюра избран народом председателем Директории и верховным военачальником?

Токаржевский: – Да, он был избран нами, своими коллегами. В общем, он был избран таким же путем, как президент французской республики, г. Думерг, который, кажется, тоже является верховным главнокомандующим французской армии.

Торрэс: – В общем, Петлюра являлся высшей властью?

Токаржевский: – Как вам сказать… Да, пожалуй… Мы ему передоверили все наши полномочия.

Торрэс: – Положение теперь ясно. Петлюра был первым лицом в государстве, а погромы происходили в тот период, когда он управлял «республикой» и командовал всеми украинскими армиями. Вот длинный список (Торрэс показывает бумаги) убийств, насилия и грабежей, которые совершались над евреями в то время, когда Петлюра пользовался неограниченной властью.

Кампэнши (в бешенстве): – Но вот прокламации, в которых Петлюра осуждает погромы.

Торрэс: – Эти прокламации запоздалые и казенные. Они были вызваны соображениями внешней и внутренней политики. Факт тот, что погромы, сопровождаемые исключительными зверствами, имели место. Во время погрома в Житомире Петлюра лично находился в городе и, несмотря на все мольбы, с которыми к нему обращались, он пальцем о палец не ударил, чтобы прекратить резню. Что он сделал для наказания убийц? Какие санкции он применил против погромщиков? Никаких! А вы мне суете для оправдания этого единственно ответственного за погромы человека какие-то прокламации!

Кампэнши: – Власть не может отвечать за непорядки на такой огромной территории, как Украина. Нельзя возлагать ответственность за погромы персонально на Петлюру. Вообще, невозможно судить о политике страны, отдаленной на несколько тысяч километров от Франции. Погромы на Украине происходят, наверное, и теперь. В прошлом они устраивались большевиками, деникинцами, петлюровцами и анархистами. Петлюра же всегда возражал против погромов.

Торрэс: – Если бы Петлюра не хотел погромов, он карал бы погромщиков военным судом. Петлюра писал противопогромные прокламации для цивилизованного мира и иностранных банкиров, но никого из погромщиков не наказал.

Допрос Дестеренко.

Токаржевского сменяет Дестеренко, бывший петлюровский офицер и товарищ председателя петлюровского военного суда в Проскурове. Свои показания он дает через переводчика.

Дестеренко: – Петлюра относился отрицательно к погромам. После погрома в Проскурове военный суд, товарищем председателя которого я был, судил 25 евреев и одного христианина. Все 25 евреев были оправданы, и это доказывает нашу беспристрастность.

Торрэс: – А много вы осудили погромщиков?

Дестеренко: – Никого!

Торрэс: – Никого? Прекрасно! Я хочу рассказать вам, господа судьи, что произошло в Проскурове. В этом городе петлюровские солдаты убили сотни евреев. У меня имеется список 800 жертв проскуровского погрома. Среди них много мужчин, женщин и маленьких детей, которые были зверски задушены. Что же сделал облеченный властью Дестеренко, чтобы наказать уличенных в погромах бандитов? Он арестовал 25 евреев!

Вильм говорит, что на Украине убивались и христиане, и нет никакого смысла защищать на суде только евреев.

Торрэс: – Не будем отклоняться от нашей темы. Перед нами один из руководителей военного суда, который, правда, в то время был очень молод. Мы его спрашиваем, какие меры он принял в Проскурове против погромщиков-солдат и их офицеров?

Вильм: – Но причем же тут Петлюра?

Торрэс: – Петлюра командовал солдатами, которые совершaли погромы и убийства. Он несет полную ответственность, потому что генерал всегда отвечает за свои войска. Свидетель сам признал, что к погромщикам не применялось никаких санкций. Мне без конца указывают, что Петлюра выпускал прокламации против погромов. Но я повторяю, что он это сделал задним числом, и исключительно для того, чтобы поддерживать сношения c цивилизованным миром и с банками, в том числе и с еврейскими банкирами.

Гражданские истцы указывают еще, что Петлюра не мог всюду поспеть. Почему же он не пользовался телеграфом и телефоном?

После перерыва допрашивается бывший украинский генерал Шаповал, являющийся членом социологического института в Праге. Он рассказывает о преследовании украинцев при царизме, жалуется, что большевики свергли «социалистическое» правительство Петлюры, и старается доказать, что большевики, разрушив «порядок» на Украине, являются виновниками еврейских погромов. Конец показаний Шаповала переносится на следующее заседание, которое состоится 20 октября.

Интермедия. Третий день суда

В начале заседания прокурор обращается к суду с просьбой огласить письмо, полученное им от некоего Добковского. Прокурор утверждает, будто письмо доказывает, что Шварцбард поддерживал связь с какой-то «большевистской террористическом организацией». Письмо озаглавлено: «Убийство Петлюры и провокация на еврейской улице, или Голос еврея». В письме сообщается, будто ЧК[187] создала в Париже тайную организацию с целью убить Бурцева[188], Мильерана[189], Пуанкаре[190], Петлюру и других видных антибольшевистских деятелей. По словам письма, организацию будто бы возглавляют «видные чекисты под вымышленными фамилиями; в том числе «большевистский агент» Володин. По поводу погромов в письме говорится, что они представляют собой «естественную реакцию народа против передачи власти Зиновьеву, Троцкому, Каменеву и Свердлову»».

Относительно Добковского имеются следующие сведения: он в настоящее время является собственником небольшого магазина в Париже. В 1918 г. Добковский был разоблачен как бывший провокатор, был привлечен в 1919 г. в Петрограде к суду и избежал наказания только потому, что его сочли умалишенным.

Шварцбард: – Добковский – еврей, которому я помог и которого я поддержал. Видите ли, среди нас, евреев, были Христос и Иуда. Добковский это Иуда.

Торрэс: – Добковский – старый провокатор. Его имя упоминалось и французской социалистической печатью. На основании заявлений такого опороченного лица не удастся доказать связь Шварцбарда с ЧК.

Вильм обещает доказать в будущем, что Шварцбард лгал, заявляя, что действовал по собственной инициативе. Далее оглашается письмо генерала Бутакова, который пытается оправдать Петлюру и доказать, что он не ответственен за погром в Проскурове.

«Мы ничего не могли делать – говорится в письме – наши солдаты думали, что погромы происходят по божественному внушению».

Прокурор Рейно указывает, что во время знаменитого погрома в Проскурове Петлюра не обладал еще властью.

Торрэс: – В 1919 г., когда произошел этот погром, Петлюра был членом директории и руководил всем правительством. Если бы при Жоффре[191] или Гинденбурге[192] происходили массовые погромы, разве они избегли бы ответственности?

Кампэнши: – Петлюра арестовал лейтенанта Семесенко и расстрелял его в 1919 г.

Торрэс: – Семесенко был расстрелян за другие преступления через год после погрома, во время которого он убил много еврейских мужчин, женщин и детей.

Шварцбард: – Холодным оружием!

Торрэс: – Да, холодным оружием, саблями и кинжалами. Немедленно же после погрома Петлюра увез Семесенко в своем поезде и, следовательно, оправдал его.

Кампэнши снова оглашает прокламации Петлюры против погромов.

Торрэс: – Когда выпущены эти прокламации?

Кампэнши: – В апреле 1919 г.

Торрэс: – А погром произошел в феврале 1919 г. Следовательно, прокламации выпущены только через два месяца после погрома.

В зале происходит движение.

Допрос генерала Шаповала.

Генерал Шаповал заканчивает свои показания.

Шаповал: – Я даю честное слово, что мои войска и войска других генералов, находившихся под общим командованием Петлюры, не устраивали погромов. Один еврейский раввин меня даже благодарил за это. Он описывает «блестящее» положение Украины, когда она находилась под властью Петлюры. Но пришла Красная армия, и все было кончено.

Прокурор (перебивает): – По-вашему, Петлюра был повинен в погромах?

Шаповал: – Петлюра – старый социал-демократ, и ненавидел погромы.

Кампэнши: – Был ли Петлюра юдофилом?

В зале смех.

Шаповал: – Да, Петлюра был другом еврейского народа и имел в своем правительстве министров-евреев, а в армии – евреев-офицеров.

Кампэнши заявляет, что Петлюра ассигновал деньги на помощь жертвам погромов и первый начал печатать на деньгах еврейский текст. Прокурор спрашивает, принимал ли Петлюра специальные военные меры против погромов?

Шаповал: – Часть украинской армии слушалась Петлюру, а часть, находившаяся под командой царских погромщиков, не слушалась. Петлюра неоднократно посылал циркулярные приказы, запрещающие погромы.

Вильм: – Знаете ли вы Володина? Видали ли вы его когда-нибудь? Что он вам говорил?

Шаповал: – Я его знаю, он ко мне приходил. Но я убежден, что Володин один из подосланных ко мне агентов Москвы. В день убийства я встретил Володина, и мы с ним гуляли по бульвару Сен-Мишель. Кто-то сказал: «Убили русского генерала», на что Володин заметил: «Это, наверное, Петлюру…»

Торрэс: – В июле 1926 г. на судебном следствии Шаповал назвал Володина подозрительным, а через месяц, в августе, он вместе с ним снимался. Вот фотография, где Шаповал снят с мнимым большевиком Володиным в обнимку, как двое влюбленных. Еще через месяц, в сентябре, Шаповал напечатал в своем журнале статью этого Володина. Одно из двух: либо Шаповал считал Володина большевистским агентом, либо другом-сотрудником.

Шаповал: – Я не мог отказать Володину в его просьбе сниматься вместе. Я это сделал для того, чтобы внушить ему доверие и получить этим возможность следить за ним.

Торрэс: – Поздравьте вашего генерала со званием контрразведчика, г-н Кампэнши!

Показания профессора Ланжевена.

Блестящую речь в защиту Шварцбарда произносит французский профессор, знаменитый ученый Ланжевен.

Ланжевен: – Я понимаю состояние духа этого маленького[193] еврейского часовщика. Теперь уже никто не сомневается в том, что погромы на Украине совершали регулярные войска, находившиеся под командой атамана Петлюры. Подсудимый ждал, что придет правосудие, но оно не пришло. Подсудимый хотел и должен был поставить перед мировой совестью проблему антисемитизма.

Кампэнши спрашивает Ланжевена, считает ли он Шварцбарда невиновным?

Ланжевен: – Это дело заседателей. Моя же задача осудить преступления, побудившие Шварцбарда к убийству. Люди считают ответственными руководителей. Когда правосудие не карает руководителей, люди сами заменяют правосудие.

Кампэнши: – Я удивляюсь, как это Ланжевен – гордость французской науки – рассуждает так же, как человек с улицы.

Ланжевен: – Я рассуждаю, как всякий человек со свободной совестью.

Допрос Прокоповича.

Далее суд заслушивает показания бывшего председателя правительства Украины Прокоповича, являющегося в настоящее время редактором петлюровского журнала в Париже «Тризуб».

Прокурор Рейно: – Какие меры принимал Петлюра против погромов? Как относился Петлюра к евреям?

Прокопович: – Петлюра был сторонником национальной автономии, издавал приказы по армии против погромов, назначал следственные комиссии.

Рейно: – Имели ли место расстрелы виновников погромов?

Прокопович: – Да!

Торрэс: – Значит, свидетель не знает о житомирском погроме?

Прокопович: – По литературе.

Торрэс (обращаясь к заседателям): – Вот вам председатель правительства, осмелившийся выступить свидетелем, ознакомившись с погромами по литературе.

Прокопович: – Шварцбард заявлял, что «Тризуб» призывал к погромам. В качестве редактора этого журнала я беру на себя ответственность за каждую статью, помещенную в журнале. «Тризуб» никогда не печатал погромных статей.

Торрэс читает статьи из этого журнала, призывающие украинских крестьян к расправе над евреями. «На Украине, – говорится, между прочим, в одной из этих статей, – антисемитизм развивается быстро и как следует».

Прокопович: – Наш руководитель Петлюра был весьма популярен среди войск. Его влияние было огромно. Мы тогда боролись и впредь будем бороться с большевиками.

Торрэс хочет прервать Прокоповича.

Кампэнши: – Дайте говорить бывшему председателю правительства Украины!

Торрэс: – Звание министра Петлюры для меня и многих других – плохая рекомендация.

Общий смех.

Кампэнши (обращаясь к Торрэсу): – Вот вы говорили про погром в Житомире. Великолепно. А знаете ли вы, что регулярные войска Петлюры арестовали одного из погромщиков, украинца Палиенко. Вот вам документ.

Кампэнши начинает быстро перелистывать изданную еврейским комитетом в Берлине книгу, по которой он читает историю ареста атамана Палиенко.

Торрэс (обращаясь к заседателям): – Кампэнши не огласил заключительной части документа. Там говорится, что Палиенко немедленно после ареста был освобожден и получил награду. Вот вам образчик правосудия Петлюры, которое так торжественно провозгласили гражданские истцы. Как я сожалею, что они не имели времени изучить как следует свое дело.

Заявление Торрэса производит большое впечатление. Кампэнши сконфуженно садится.

Объявляется перерыв до следующего заседания в пятницу, 21 октября.

Интермедия. Четвертый день суда

Допрос Александра Шульгина.

Заседание началось показаниями свидетеля обвинения, Александра Шульгина (бывшего министра иностранных дел Украины и профессора украинского университета в Праге). Свои показания Шульгин начинает с утверждения, что «Шварцбард совершил убийство по приказу из Москвы». По словам Шульгина, дело не в еврейских погромах на Украине, а в разгроме всей Украины большевиками.

Шварцбард: – Шульгин не хочет признать, что я действовал, как еврей, и поэтому он утверждает, будто я большевик.

Шульгин, продолжив свои показания, снова заявляет, что Шварцбарда ошибочно считают идеалистом, который мстил за евреев. Это, по словам Шульгина, бессмыслица, так как он просто агент ЧK, и даже не крупный, а мелкий агент.

Шварцбард: – Шульгин историк, и он должен все хорошо помнить. Но он забывает, что, когда следователь его спрашивал, что он делал во время погрома в Проскурове, он на это ничего не ответил. Во Франции труднее третировать меня, как еврея, чем в Проскурове, поэтому он меня называет большевиком.

Шульгин (рычит): – Агент ЧК!

В зале возникает шум. Когда водворяется порядок, Шульгин продолжает:

– В погромах виновны только большевики. Правда, в армии Петлюры было много подозрительных элементов, атаман хотел создать регулярную армию, но не имел для этого ни денег, ни вооружения. Я употребил во Франции все усилия, чтобы доставить ему деньги и амуницию. Антисемитизм существует везде. При царизме это было в порядке вещей. А на Украине было много евреев-коммунистов, потому что коммунизм привлекает униженных и бедных.

Торрэс: – Когда Шварцбард дрался в мировую войну за Францию, вы, г-н Шульгин, были послом союзника Германии, гетмана Скоропадского, при болгарском царе Фердинанде.

Шульгин: – Да, но я не хотел признавать Брестский договор без санкции союзников. Я пользовался полным доверием Клемансо[194], а в Болгарии я находился в таких отношениях с французским посланником, что он дал мне возможность поехать во Францию.

Торрэс подчеркивает, что в самый трагический для Франции момент мировой войны свидетель был представителем одного враждебного Франции государства у другого государства, боровшегося против Франции. «И после этого, – заканчивает Торрэс, – вы смеете выступать на этом суде! Скажите теперь, какие у вас доказательства, что Шварцбард, о котором донесения полиции утверждают, что он не принадлежал ни к какой партии, является агентом ЧК? Отвечайте!»

Шульгин: – У меня есть доказательства.

Торрес: – Какие? Предъявите их!

Шульгин: – Я не могу предъявить вам эти доказательства, потому что это скомпрометировало бы тех, кто мне их доставил.

Эти слова производят невыгодное впечатление. Чтобы рассеять его, Кампэнши оглашает письма двух французских генералов, командовавших французскими оккупационными корпусами на Украине. В этих письмах генералы называют Шульгина франкофилом. Один из авторов этих писем, генерал Фрейденберг, поздравляя Шульгина с его преданностью Франции, замечает, между прочим, что Петлюра является возвышенным альтруистом.

Торрэс оглашает письма Петлюры к австрийскому и германскому правительствам, в которых Петлюра благодарит германских и австрийских генералов за их помощь Украине. В этих письмах встречаются такие выражения, как «дружественная нация», «слава Германии» и т. д. Письма производят огромное впечатление в зале.

Шульгин: – Я не знаю этих писем. Бывают обстоятельства, когда приходится писать против своей воли.

После Шульгина выступает профессор Клод, который исследовал умственные способности Шварцбарда. Он заявляет, что Шварцбард совершенно искренен и склонен к идеализму.

Показания Удовиченко.

Затем допрашивается свидетель обвинения, украинский полковник Удовиченко.

Удовиченко: – Прекратить погромы было чрезвычайно трудно. Петлюра же был другом евреев и всегда боролся с погромами.

Торрэс: – Погром в Шаргороде происходил с 21 по 24 мая и со 2 по 11 июня 1919 г. Присутствовал ли при этих погромах полковник Удовиченко?

Удовиченко: – Нет.

Торрэс: – Ловлю свидетеля на месте преступления, он извращает факты, подтвержденные официальными документами. Вот рапорт правительству верховного начальника Подольского военного округа. Согласно этому рапорту, во время погрома в Шаргороде присутствующий здесь полковник Удовиченко лично руководил погромщиками. В Шаргороде дивизия Удовиченко умертвила 100 человек, причем эти убийства сопровождались крайними жестокостями: у жертв вырывали языки, выкалывали глаза и прочee.

В зале сильный шум и свистки.

Удовиченко: – Это был простой грабеж, быстро ликвидированный.

Торрэс: – Простой грабеж, во время которого убито 100 человек?

Удовиченко: – Я сейчас уже не помню, сколько тогда было убито.

Торрэс: – Кто же тогда представлял высшую власть?

Удовиченко уклоняется от прямого ответа, называет много имен, прежде чем доходит до Петлюры.

В зал вводят свидетеля обвинения, петлюровца Шумицкого, который также утверждает, что Петлюра был другом евреев. В доказательство этому Кампэнши приводит имена евреев-министров в петлюровском правительстве.

Торрэс указывает, что после погромов министры-евреи вышли в отставку.

– Первым, – говорит Торрэс, – ушел в отставку Зильберфaрб[195], потом ушли Ревуцкий[196] и Красный[197]. И после этого вы мне говорите, что во время погромов евреи были с Петлюрой? Как мы вчера убедились, г-н Кампэнши, вы очень легко обращаетесь с документами.

Кампэнши: – Вы меня обвиняете в извращении документов? Но у меня их еще достаточно! Посмотрим, что будет дальше.

Кампэнши перепрыгивает через перила, устремляется с развевающейся тогой к ошеломленным заседателям, подносит каждому из них какую-то книгу и заставляет её читать. Торрэс, в свою очередь, перепрыгивает через барьер и устремляется по следам Кампэнши. Председательствующий Флори делает безнадежный жест рукой, поднимается с места и уходит. Заседание закрывается при диком шуме.

Интермедия. Пятый день суда

В начале заседания один из присяжных заседателей заявляет суду, что он хочет задать обвиняемому вопрос.

Присяжный заседатель: – Пострадали ли вы лично или кто-нибудь из членов вашей семьи во время погромов на Украине?

Шварцбард: – Да, мои родственники были убиты.

Торрэс оглашает официальную справку, заверенную одесским нотариусом, об убитых во время погромов родственниках Шварцбарда.

Присяжный заседатель: – Почему же обвиняемый не убил еще на Украине того, кого он считал ответственным за погромы?

Шварцбард: – Где же я мог его поймать? Железные дороги были в руках его войск. Мне пришлось выжидать.

Прокурор: – Почему же Шварцбард не поехал в Польшу, чтобы убить Петлюру, который там долго жил? Вероятно, потому, что в Польше за такое убийство карают военным судом, и Шварцбард, вероятно, рассчитывал на общеизвестную терпимость французского суда.

Торрэс: – Обвинитель от имени французского правосудия бросает Шварцбарду упрек, почему он убил Петлюру так поздно. Когда Петлюра жил в Польше, Шварц-бард не был еще французским гражданином и не получил бы визы в Польшу.

Допрос Доценко.

После этого дает показания свидетель обвинения, украинский социал-демократ и офицер главного штаба Петлюры Доценко, присутствовавший при занятии Киева войсками Петлюры. Он рекомендует себя суду «молодым историком». Доценко отрицает, что Петлюра устраивал погромы. По его словам, «Петлюра делал все для евреев, посылал им на помощь войска, спасал евреев от большевиков, устраивавших погромы, и приказывал расстреливать погромщиков-агитаторов без суда, на месте. По словам Доценко, целый полк под названием «Гуляй душа» был уничтожен Петлюрой за погромы.

Прокурор: – Свидетель видел Семесенко и Петлюру после погрома в Проскурове. Что сказал тогда Петлюра?

Доценко: – Петлюра спросил у начальника станции, как зовут офицера, который орудовал там. При имени Семесенко Петлюра побледнел и воскликнул: «Что вы наделали? Украина дорого заплатит за этот погром!»

Торрэс: – А в итоге петлюровского офицера Семесенко расстреляли только через год.

Доценко: – Но его ведь все-таки расстреляли в сентябре 1920 года.

Председательствующий: – А почему не раньше?

Доценко отвечает, что Семесенко командовал собственными отрядами, не подчиненными Петлюре, что в Проскурове находились только отряды Семесенко, а Петлюра по приезде туда был бессилен арестовать его.

Торрэс: – Вот приказ, подписанный атаманом Семесенко. Этот приказ был расклеен по стенам Проскурова 25 февраля 1919 годa, в день погрома. Этот приказ был адресован запорожской бригаде республиканской армии Украины. «Берегитесь, жиды! – говорилось в приказе, – мы вас не боимся» – и т. д. И после того, как облеченный властью командир выпускает официальные приказы с призывами к погромам, вы утверждаете, что украинские войска погромов не устраивали?

Доценко: – Семесенко самочинно организовал отряды и дал им без разрешения Петлюры название «Первая запорожская бригада». Петлюра позднее расстрелял Семесенко и учреждал комиссии для расследования погромов. Армия Петлюры была в хороших отношениях с евреями. Они давали хлеб нашим солдатам.

Шварцбард: – Не за это ли их убивали?

Доценко: – Это большевики устраивали погромы. Я уверен, что после того, как Украина снова станет независимой, еврейское население воздвигнет Петлюре памятник.

Торрэс оглашает новый документ, также доказывающий, что Семесенко был подчинен Петлюре. Председательствующий просит Торрэса показать документ присяжным. Торрэс предъявляет им письмо лечившего Семесенко врача-венеролога, который удостоверяет, что Семесенко прервал свое лечение, чтобы поехать к Петлюре в его собственный поезд с докладом о погроме в Проскурове. Торрэс обещает еще представить суду много свидетелей, которые могут подтвердить, что отряды Семесенко принадлежали к регулярной петлюровской армии.

Кампэнши: – Ваши свидетели – Ланжевен и Северин, мои же свидетели знали лично Петлюру и являются очевидцами событий на Украине.

Торрэс в ответ заявляет, что представит суду 40 человек, пострадавших от погромов, 15 украинцев, виднейших представителей французской интеллигенции, и представителя Красного Креста, находившегося в Проскурове во время погрома.

После Доценко допрашивается бывший проскуровский пристав Титлюк. По его словам, погром в Проскурове возник стихийно. Далее Титлюк показывает, что гайдамаков во время погрома в городе не было, а были «большевитствующие казаки». Погромы, по словам свидетеля, можно было бы предотвратить, если бы полиция получила категорический приказ, но такого приказа не было.

Титлюка сменяет живший в Киеве французский инженер, свидетель обвинения Бодри, который торговал на Украине военным снаряжением.

Бодри: – Во всем виноваты большевики. Это они заключили Брест-Литовский мирный договор. Увы, война закончилась слишком рано. В противовес Винниченко[198], Петлюра шел в Киев с целью продолжать войну до победного конца, чтобы сохранить Украину для помощи союзникам. Что касается погромов, то это были мелкие драки между крестьянами и евреями. Петлюра же всегда был против погромов.

Кампэнши (торжествующе): – Вот свидетель-француз, подтверждающий, что Петлюра был другом Франции.

Торрэс оглашает протокол заседания военного совета, на котором Петлюра обязался прикрывать левый фланг германцев, наступавших на Киев.

Кампэнши: – Петлюра украинец, а не француз, и соглашался идти с кем угодно против злейшего исторического врага Украины – русских большевиков.

Торрэс в ответ на это зачитывает выдержки из статьи Эрбетта в газете «Тан» от 11 февраля 1918 г., в которой говорится: «Киевские деятели заслуживают презрения и мести с нашей стороны».

Кампэнши: – Дайте мне этот документ.

Торрэс: – Этот документ принадлежит мне. На нем имеются мои личные пометки.

Кампэнши: – Вы мне дадите этот документ или вы боитесь?

Торрэс (спокойно): – Нет!

Кампэнши: – Да, да, вы боитесь!

Председательствующий предлагает свидетелю Бодри продолжать свои показания. Кампэнши требует слова, председательствующий отказывает. Кампэнши настаивает, председательствующий вновь отказывает. Кампэнши продолжает настаивать. Поднимается страшный шум, во время которого слышно, как Кампэнши кричит: «Это относилось к Голубовичу[199]! Петлюра и Шульгин были противниками Голубовича!» Председательствующий с трудом восстанавливает порядок.

Показания Косенко.

Последним на этом заседании допрашивается свидетель обвинения Косенко, являющийся издателем выходящего в Париже украинского журнала «Тризуб». Косенко заявляет, что незадолго до убийства Петлюры он получил от полковника Колосовского письмо, в которой сообщалось, что большевики создали в Париже специальную террористическую организацию.

– Члены этой организации, – продолжает Косенко, – выслеживали Петлюру. Обвинение украинцев в устройстве погромов нелепо. Виновата анархия, царившая тогда на Украине. Петлюра всегда был противником погромов. Во время погрома в Проскурове Петлюра с правительством был в Виннице. Телеграфное сообщение между Винницей и Проскуровым было прервано.

В заключение Косенко утверждает, что Шварцбард не умеет читать по-украински и, следовательно, не мог читать «Тризуб». Прокурор и Кампэнши предлагают выяснить, говорит ли Шварцбард по-украински. Переводчик задает Шварцбарду несколько вопросов на украинском языке. Шварцбард свободно отвечает. Прокурор спрашивает Косенко, были ли в «Тризубе» помещены погромные статьи. Косенко отрицает.

Торрэс: – Я утверждаю, что журнал Косенко призывал к погромам. Во Франции есть министр внутренних дел, который вышлет погромщиков из пределов страны.

Вильм (кричит): – Прежде министр внутренних дел вышлет иностранцев, убивающих на нашей территории своих политических врагов.

Торрэс при сильном шуме заявляет, что Шварцбард не иностранец, а вдвойне француз – по подданству и по крови, пролитой за Францию.

Публика и часть журналистов аплодируют. Председательствующий угрожает очистить зал в случае повторении демонстрации.

Косенко: – Они украли у нас наши земли. Допустила ли бы Франция колонизацию своей территории бошами (презрительная кличка немцев во Франции)?

Торрэс: – Вот, господа присяжные заседатели, перед вами образец того, как они натравливают одних людей на других, как они сталкивают членов одного общества, как они возбуждают вражду между пролетариями одного и того же населения, как они толкают народ против народа. Для них евреи – боши.

Кампэнши: – Не евреи, а большевики!

Заседание закрывается при сильном шуме. Следующее заседание – 24 октября.

Интермедия. Шестой день суда

В течение этого дня допрашиваются видные еврейские общественные деятели, вызванные в качестве свидетелей обвинением, как ярые противники большевиков. Однако все они в один голос удостоверяют, что за погромы на Украине несет полную ответственность один только Петлюра.

Показания очевидцев погромов.

Первым допрашивается председатель парижского комитета евреев-эмигрантов Рувим Гринберг, который был командирован во время погромов на Украину французским Красным Крестом. Свидетель заявляет, что во всех погромах, по общему мнению, был виновен Петлюра. Хотя главой правительства был Винниченко, на Украине говорили только о петлюровских погромах, так как Петлюра командовал войсками, которые эти погромы устраивали.

Следующим допрашивается русский эмигрант Гольдштейн, бывший петроградский адвокат и основатель издающейся под редакцией Милюкова в Париже русской белогвардейской газеты «Последние Новости». В свое время он был председателем комиссии по расследованию погромов на Украине.

Гольдштейн: – Комиссия собрала на Украине материал, который мной изучен. Из этого материла видно, что при Петлюре погромы превратились в настоящую систему. Во многих городах одновременно официальные власти возбуждали украинских солдат против евреев. Я повсюду встречал одну и ту же прокламацию:

«Бей жидов, спасай Украину!» Следовательно, была центральная типография, где эти прокламации печатались. Погромщики во всех случаях прибегали к одним и тем же приемам: требовали от евреев контрибуцию, обвиняли раввина в сношениях с большевиками, брили ему бороду, насиловали девушек, а к утру убивали их. Это, повторяю, происходило систематически в десятках городов. Значит, существовал генеральный штаб погромов, им был штаб Петлюры. Позднее, когда в Париже организовался комитет помощи жертвам погромов на Украине, я был товарищем председателя этого комитета. Мы выписали из Украины 40 сирот, и, когда мы обратились за помощью к евреям Парижа, первым откликнулся Шварцбард. (В зале происходит сильное движение.)

Кампэнши: – Известно ли вам о большевистских погромах?

Гольдштейн: – Переходя на сторону большевиков, петлюровские полки пытались первоначально продолжать погромы по инерции, но наказывались большевиками.

Кампэнши: – Известны ли вам приказы Петлюры против погромов? Вот выдержка из одного такого приказа, помеченного 12 января 1919 г.: «Я приказываю еврейскому населению изловить евреев-большевиков и агитаторов из среды русских коммунистов». Подписано: «Петлюра».

Торрэс: – Но ведь это значит подливать масла в огонь?

Гольдштейн: – Это была настоящая провокация. Вообще, приказов против погромов фактически не было. Петлюра вел двойную игру: он убил 200 тысяч евреев и назначил одного еврея министром. Он разорял сотни тысяч евреев и бросал подачку комитету помощи.

Кампэнши: – Но ведь приказы против погромов подписаны Петлюрой.

Гольдштейн: – Эти приказы до армии не доходили. Зато все петлюровские войска буквально забрасывались приказами с прямым призывом к погромам. Эти приказы также подписывались Петлюрой.

Кампэнши: – Однако Петлюра содействовал образованию комиссии по расследованию погромов.

Гольдштейн: – Не содействовал, а терпел. В Киеве были представители Франции и других культурных стран. Выступать откровенным погромщиком было невозможно.

Кампэнши: – Какой же смысл имело Петлюре устраивать погромы?

Гольдштейн: – Петлюра был между Скоропадским[200] и большевиками. Против Скоропадского он пользовался демократическими лозунгами, и войска гетмана переходили на его сторону, большевики шли под лозунгами «Вся земля крестьянам!». Чтобы бороться с большевиками, Петлюра поддерживал клевету, будто большевики отдают землю евреям, и этим рассчитывал удерживать крестьян на своей стороне. Одновременно для союзников, от которых он получал помощь против большевиков, он выпускал мифические прокламации против погромов, причем выпускал он их всегда уже после погромов.

Кампэнши пытается снова читать петлюровские приказы против погромов.

Торрэс: – Чем же вы докажете, что эти приказы доводились до сведения войск?

Прокурор (торжествуя): – Вот собрание узаконений украинского правительства. Там эти приказы напечатаны.

Торрэс: – Я не думаю, чтобы петлюровские солдаты читали собрание узаконений своего правительства.

В заключение Торрэс обращает внимание суда на то, что показания Гольдштейна особенно важны, так как он непримиримый противник большевиков, известный русский адвокат и друг Толстого.

Проскуровский погром.

Гольдштейна сменяет молодая девушка, студентка медицинского факультета Хая Гринберг. Она была сестрой милосердия проскуровской городской больницы и во время погрома в Проскурове была ранена. Рыдая, она рассказывает жуткие подробности зверств погромщиков.

Хая Гринберг: – У меня до сих пор перед глазами маленькие дети, матери которых были убиты или изнасилованы, матери, дети которых были выброшены на улицу или зверски задушены, уведенные заложниками евреи, которые тщетно пытались захватить с собою трупы своих убитых родственников.

В зале наступает тишина. Шварцбард, его жена и часть публики плачут. Только Шаповал и Александр Шульгин ехидно улыбаются.

Хая Гринберг продолжает: – Вы не можете себе представить, господа присяжные заседатели, всех этих страданий. Я не могу вспомнить всех этих ужасов без содрогания. Трупы, кровь и отдельные части тела были разбросаны и разбрызганы по всем улицам.

При общем возбуждении Торрэс заявляет: – Я горжусь, что защищаю Шварцбарда, убившего убийцу. Здесь, во Франции, находится лицо, часто упоминавшееся и виновное в погромах. Это – Деникин[201]. Если бы на скамье подсудимых сидел убийца Деникина, я защищал бы его так же горячо, как и убийцу Петлюры!

В зале сильнейшее движение.

Прокурор: – Но при чем же здесь Петлюра?

Хая Гринберг: – Солдаты Семесенко убивали евреев с криками: «Да здравствует наш батько Петлюра!» Во время погрома Петлюра находился на вокзале, и он отказался даже принять еврейскую делегацию.

Кампэнши: – Я категорически осуждаю погромы и плачу вашими слезами. Я не обвиняю Шварцбарда, но, защищая память Петлюры, я спрашиваю: в чем его вина?

Хая Гринберг: – Не только еврейское население Украины, но сами украинцы единодушно считали, что Петлюра отдавал приказы об убийствах. После погрома в Проскурове и приезда Петлюры Семесенко оставался комендантом города и представителем петлюровской власти.

Прокурор начинает читать выдержки из приказов Петлюры против погромов, опубликованных в собрании узаконений украинского правительства.

Хая Гринберг: – Одно слово Петлюры могло бы приостановить погром.

Допрос Слиозберга и Темкина.

Далее суд допрашивает свидетеля обвинения, бывшего петроградского адвоката Генриха Слиозберга.

Слиозберг: – Всякое движение петлюровских войск сопровождалось погромами. Напрасно говорят, что убитые – жертвы перестрелок между петлюровцами и большевиками, и что среди евреев Троекурова, Житомира, Бердичева и Овруча жертв не было. Во всех погромах виновен Петлюра. Он был верховным главнокомандующим, пользовался в войсках огромной популярностью и имел широкую возможность прекратить убийства. Если же Петлюра не мог воспрепятствовать погромам, он должен был уйти в отставку. Оставаясь у власти, он брал на себя ответственность. Ужасов погромов забыть нельзя! (Свидетель плачет.). Здесь читали прокламации. Но прочли ли хоть один судебный приговор над погромщиками? Надо было действовать, а не разговаривать.

Торрэс (обращаясь к Слиозбергу): – Вы – правый кадет, враг большевиков. Скажите, верно ли, что Шварц-бард большевик и агент ЧК?

Слиозберг: – Я никогда не пришел бы сюда защищать большевика. Я клянусь, что Шварцбард не агент ЧК. Вот копия письма Бурцева, переданного вчера прокурору. Бурцев ручается, что Шварцбард никакого отношения к большевикам и ЧК не имеет.

Заявление Слиозберга производит сильное впечатление на присяжных заседателей, так как в Париже Бурцев известен как заклятый враг большевиков.

Слиозберга сменяет свидетель обвинения, престарелый сионист Владимир Темкин, которого Торрэс представляет суду как видного противника большевиков и председателя еврейского национального собрания.

Темкин: – Стоя в двух шагах от гробовой доски, я клянусь, что Петлюра ответственен за погромы на Украине. Внутри директории боролись две партии – гражданская, стремившаяся предотвратить погромы, и военная, которая погромщикам потворствовала. Военную партию возглавлял Петлюра. В погромах повинен не украинский народ, а Петлюра.

Прокурор заявляет, что на последнем сионистском конгрессе Темкин считал наиболее жестокими погромы деникинцев.

Торрэс: – На предыдущем заседании прокурор бросил Шварцбарду упрек, почему он убил Петлюру так поздно. Теперь он его упрекает в том, что он не убил Деникина. Я повторяю, что защищал бы и убийцу Деникина.

Интермедия. Седьмой день суда

В начале заседания Кампэнши обращается с вопросом к подсудимому.

Кампэнши: – Шварцбард, вы говорили судебному следователю, что Петлюра устраивал погромы. Так как он стоял во главе правительства, вы считали, что он ответственен за погромы. Вы не отказываетесь от своих слов?

Шварцбард: – Я говорил и повторяю, что убил Петлюру потому, что он стоял во главе украинского правительства в 1918, 1919 и 1920 годах, т. е. в те годы, когда происходили погромы.

Кампэнши: – Я удовлетворен.

Допрос Чериковера.

Продолжается допрос свидетелей. Первым дает показания еврейский буржуазный журналист и историк Илья Чериковер.

Чериковер: – Спасаясь от большевиков, я вывез с собой из Украины огромный архив о погромах на Украине. Я это сделал из опасения, что большевики воспользуются этим архивом в своих личных целях. Этот архив заключает в себе около 10 тысяч документов, среди которых имеется много подписанных Петлюрой приказов с прямым призывом к погромам. Изучив все материалы, я убедился в том, что вся ответственность за погромы падает исключительно на Петлюру, стоявшего во главе армии, правительства и всесильной военной партии. Совет министров при Петлюре не имел никакого значения. Своей собственной властью Петлюра, например, приказал расстрелять одного атамана, который нарушил какой-то приказ. Петлюра самостоятельно издавал распоряжения и заключал договоры с иностранными государствами. Он самостоятельно объявлял войну и заключал мир. Премьер и министр иностранных дел Чеховский, например, узнал об объявлении войны России только из газет. Трудовой конгресс хотел организовать комиссию для контроля над действиями Директории, однако Петлюра отказался утвердить такую комиссию. Власть Петлюры простиралась над всеми, кроме погромщиков. Отвечая делегациям евреев и украинцев, протестовавшим против погромов, Петлюра говорил: «Я не могу препятствовать армии, пусть она делает, что хочет». А Грушевскому[202] Петлюра по этому же поводу заявил, что погромы поддерживают дисциплину в армии. Воззвания министров и различных организаций не имели никакого значения, ибо власть фактически целиком была в руках Петлюры. Виновник житомирского погрома, полковник Петров, через полгода был назначен помощником военного министра. Когда в 1919 г. Петлюре доказали, что атаман Ангел[203] является организатором погромов, Петлюра отказался его расстрелять. Винниченко в своей «Истории Украины» обвиняет в погромах Петлюру. Бандиты и погромщики Ангел, Волынец[204] и Струк[205] являлись офицерами регулярной украинской армии и стояли во главе полков имени Петлюры.

Кампэнши снова напоминает о прокламациях Петлюры, которые он выпускал против погромов.

Чериковер: – Когда Петлюра писал эти прокламации, он всегда это делал через много месяцев после погромов! Писать такие прокламации – это все равно, что вызывать пожарных через много времени после того, как здание уже сгорело!

Председательствующий спрашивает Кампэнши, имеет ли он еще какие-нибудь вопросы к свидетелю.

Кампэнши (с иронией): Нет, у меня больше нет к нему вопросов. Ведь он накопил против меня целых 10 тысяч документов.

Торрэс оглашает письмо жены священника Кочеровского, вышедшего с крестом в руках навстречу погромщикам и умолявшего их прекратить зверства. Священник Кочеровский был тут же убит погромщиками. Во время чтения письма в зале происходит сильное движение.

Допрос Моцкина.

Следующим допрашивается свидетель обвинения, литератор и председатель сионистской организации Моцкин, находившийся во время погромов на Украине.

Моцкин: – Петлюра был на Украине центральной фигурой. Он был знаменем своего движения. Это он единственный виновник погромов, так как он все время потворствовал погромщикам и раздавал им чины и награды.

Кампэнши: – Я тоже враг погромов.

Торрэс: – И после этого вы смеете все время ссылаться на погромных генералов?

Кампэнши: – Петлюра пригласил свидетеля Моцкина участвовать в организованной им комиссии по расследованию погромов.

Моцкин: – Эта комиссия, из-за происков Петлюры, ни разу не собралась.

Кампэнши приводит письмо знаменитого еврейского писателя Израиля Зангвилля[206], который обещал свою поддержку Петлюре.

Шварцбард: – Во время погромов Зангвилл жил в Лондоне. Он не знал, что во всех ужасах виновен Петлюра.

Торрэс сообщает, что Зангвилл был введен в заблуждение петлюровским послом в Лондоне, который заявил знаменитому писателю, что этим письмом он облегчит положение евреев на Украине.

Кампэнши: – Но ведь Петлюра был другом Франции?

Торрэс: – Будучи одновременно и другом Германии.

В зале поднимается сильный шум. Председательствующий объявляет перерыв, после которого допрашивается первый свидетель защиты Сафра, которого Торрэс называет кадетом и бывшим капитаном русской армии.

Рассказ Сафра.

Председательствующий: – Вам понятен поступок Шварцбарда?

Сафра: О, разумеется! В ночь с 30 на 31 августа 1919 г. украинские войска во главе с Петлюрой вступили в Киев. До этого городское самоуправление организовало милицию из студентов и солдат. Мой сын тоже служил в этой милиции. По приказу Петлюры студенты-милиционеры были арестованы и препровождены в штаб Петлюры. Я побежал в штаб узнать, в чем дело, и мне там объявили, что арестованные отправлены в «небесный штаб». Через несколько дней на одной дороге нашли обглоданные собаками трупы молодых людей. Еще через некоторое время все выяснилось. У молодых людей в штабе спросили: «Вы жиды или нет?» Многие струсили и сказали, что они не евреи и таким путем спаслись. Но мой сын, чтобы солидаризироваться со своими еврейскими товарищами, не сказал, что он не еврей. И они его убили.

В зале сильное волнение, двое присяжных заседателей плачут. Сафра протягивает Торрэсу фотографическую карточку красивого молодого человека с правильными чертами лица. Это убитый петлюровцами сын Сафры.

Кампэнши: – Но при чем тут лично Петлюра?

Сафра: – Только один Петлюра виновен во всем. Это по его приказу были зверски убиты, только потому, что они евреи, эти киевские молодые люди. Если Петлюра невиновен, Шаповал невиновен, и все негодяи cпрячутся, то кто же тогда виновен? Я нахожу, что убийство Петлюры было слишком мягким для него наказанием. Я сам преследовал Петлюру, но я не хотел его убивать, ибо это слишком большая честь для него. Я хотел отомстить ему так, чтобы он терпел мучения всю свою жизнь.

Заявление защиты.

После допроса Сафра Торрэс от имени защиты делает следующее заявление:

– Я полагаю, что показания свидетелей, вызванных самим обвинением, совершенно бесспорно доказали кровавую ответственность Петлюры за погромы. После всех показаний этих свидетелей, после жуткого и печального рассказа Сафры, который является, если не считать Ланжевена, единственным выслушанным судом свидетелем защиты, я заявляю, что считаю свое дело уже выигранным и поэтому отказываюсь от показаний других свидетелей защиты.

Кампэнши после этого заявления также вынужден отказаться от вызова остальных своих свидетелей.

Интермедия. Восьмой день суда

Уже с утра площадь перед зданием суда загромождена тысячами людей, жаждущими попасть на процесс. Все кулуары во Дворце Юстиции переполнены народом. В зале суда творится нечто невообразимое: публика заняла все проходы, невозможно пройти… Начинаются прения сторон. Первым получает слово гражданский истец Вильм.

Речь Вильма.

Назвав Петлюру «ярким потомком гайдамаков», Вильм построил свою речь в духе обычных антисемитских выступлений и уверял, что известная книга французского журналиста Лекаша «Когда Израиль умирает», написанная на основании подробного изучения погромных материалов на месте, является «фантазией». «Петлюра был опасен большевикам, – продолжает Вильм, – потому что он имел шансы добиться поддержки западноевропейских государств, так как он соглашался уплатить за счет Украины 30 % русских долгов. Шварц-бард поэтому не действовал самостоятельно. Он определенно агент ЧК. Это подкупленный Москвой человек. За некоторое время до преступления его видели в обществе каких-то странных мужчин и женщин в Нёйи[207]. В ресторане он однажды вместе с большевистским агентом Вoлодиным подкарауливал Петлюру. Вот письмо, которое Шварцбард послал своей жене. На конверте имеется печать почты, так что конверт является официальным документом. Эта печать доказывает, что Шварц-бард с кем-то общался, что он имел, следовательно, сообщников. Гостеприимство Франции нарушено! – заявляет в заключение Вильм. – Сведение политических счетов создает угрозу для каждого из нас. Шварцбарда необходимо покарать не только ради справедливости, но и ради всеобщей безопасности.

После нескольких фраз, полных грубых антисемитских выпадов, произнесенных гражданским истцом Чеславом Познанским, слово получает гражданский истец Кампэнши.

Речь Кампэнши.

Прежде всего Кампэнши пытается отвести от Петлюры упрек в том, что он не сумел предотвратить погромов. Он приводит некоторые примеры из походов Тюрення, Конде и других французских полководцев, солдаты которых, вопреки воле их вождей, занимались убийствами и грабежами. Маршал Ней при аналогичных условиях заявил, что он не может остановить руками разбушевавшееся море.

– Я вполне понимаю, – говорит Кампэнши, – прошедших перед нами свидетелей. Ни один еврей не мог показывать против Шварцбарда, ибо отец никогда не забудет убитого во время погрома сына, но нельзя обвинять за погромы главу власти. Шварцбард называет себя анархистом и идеалистом. Но идеалисты никогда не кончают убийством. Я прошу вас, господа присяжные заседатели, забыть ваши политические убеждения и быть только беспристрастными судьями. Не допустите, чтобы Шварцбард вышел отсюда триумфатором!

Речь прокурора.

После представителей гражданских истцов произносит речь прокурор Рейно. Его речь, полная общих мест, сводится главным образом к тому, что «Петлюра был другом евреев, но не мог совладать с анархией».

– Иностранцы не должны сводить во Франции свои личные счеты, – заканчивает прокурор. – Я буду вполне удовлетворен, если вы, господа присяжные заседатели, примерно накажете убийцу.

Небольшой конфликт после речи прокурора возникает между председательствующим Флори с одной стороны и прокурором и гражданскими истцами с другой по поводу формулировки первого вопроса (из пяти), который должен быть предложен присяжным заседателям. Наконец, все соглашаются на следующей формулировке:

«Виновен ли Шварцбард в нанесении ударов или ран Симону Петлюре?»

После этого председательствующий предоставляет слово Торрэсу.

Речь Торрэса.

В зале, куда пробиваются все новые и новые толпы народа, водворяется мертвая тишина.

Торрэс: – Я принял на себя большую ответственность, отказавшись от допроса свидетелей защиты, товарищей Шварцбарда по фронту. Но я это сделал потому, что теперь уже все доказано и все ясно. Поэтому на вопрос, виновен ли Шварцбард в убийстве Петлюры, вы несомненно ответите: нет! Речь идет вовсе не о том, чтобы сделать из Шварцбарда национального героя. Я не требую, чтобы возвеличили этого человека, которого неумолимая навязчивая идея толкнула на убийство палача его братьев. Шварцбард не герой. Он не анархист-террорист, а маленький коммерсант, мелкий буржуа. Вот бумага, подписанная двумя тысячами соседей Шварцбарда, живущих с ним в одном квартале. Они все характеризуют его как мирного, честного и спокойного человека. Свидетели подтвердили, что он никогда не принадлежал ни к какой политической партии. Единственная организация, в которой он активно работает, это комитет помощи жертвам погромов. Но если Шварцбард не национальный герой, то еще меньше можно назвать «национальным героем» кровавого Петлюру. Этот Петлюра войдет в историю с клеймом тех страшных преступлений, которые были совершены при его власти на Украине. За эти преступления Петлюра несомненно несет полную ответственность. После погромов в России в 1892 г. в Париже было организован комитет протеста, в который вошли президент республики Карно и кардинал, архиепископ парижский. Комитет при этом подчеркивал, что за погромы отвечают не только непосредственные их участники, но весь царский режим. Шварцбард вырос в Балте, в городе, где непрерывно происходили погромы. Погромы устраивались там в 1882 г., в 1905 г., в 1917 г., и Шварц-бард всегда видел перед глазами трагические образы убийств, образы, которые впоследствии толкнули его на месть. Эта мысль о мести Петлюре родилась у него, когда он узнал, что за убийства ответственен Петлюра.

До этого, в начале мировой войны, этот незаметный русский еврей первым явился в качестве добровольца, желающего сражаться за Францию. Я вас не спрашиваю, господа присяжные заседатели, правые ли вы или левые, но я знаю, что вы французы и вы оправдаете человека, который проливал кровь за Францию. Потом Шварц-бард был на Украине, где он наблюдал ужасные сцены.

В одном городе петлюровский атаман Козырь-Зырка[208] устроил жуткий погром. Истерзанные жертвы погрома, раздетые женщины, оскорбленные старцы и трепещущие дети должны были, по приказу бандитов, кричать:

«Слава атаману Козырю-Зырке!» А потом их медленно убивали. Еврейские матери на Украине говорили своим детям: «Прощай, Петлюра идет!» Петлюра называл себя социал-демократом. Но хорош социал-демократ, устраивающий погромы: Шварцбард хотел отомстить за кровь многочисленных жертв украинских погромов. Для этих жертв «батько Петлюра» был главой палачей или главным палачом – это, в конце концов, безразлично. Мы знаем, что осудить Шварцбарда хотя бы на один день тюрьмы – это значит оправдать все погромы, все грабежи, всю кровь, пролитую погромщиками на Украине. Шварцбард несет на своем челе печать великих страданий. Сегодня здесь, в городе Великой французской революции, судят не Шварцбарда, а погромы. Речь идет о престиже Франции и о миллионах человеческих жизней. Если вы хотите помешать каким-нибудь погромам в будущем, то Шварц-бард должен быть оправдан, и я клянусь, что этот человек уйдет отсюда свободным, ибо я вижу, что вы поняли ответственность, лежащую на вас. Во имя тысячей и тысячей распятых, во имя мертвецов, во имя оставшихся в живых, я заклинаю вас оправдать этого человека[209].

Речь Торрэса производит сильнейшее впечатление. Во время речи многие присутствующие среди публики и некоторые присяжные заседатели плачут. Шварцбард от последнего слова отказался.

Интермедия. Приговор

Присяжные заседатели удаляются на совещание. Во время совещания зал до такой степени переполнился публикой, не присутствовавшей ранее на процессе, что журналисты не могли пробраться к своим местам и писали стоя. Усиленные наряды полиции с трудом сдерживают тысячи людей, собравшихся на улице перед зданием Дворца Юстиции и во внутренних помещениях здания. Совещание присяжных заседателей длилось 20 минут.

В 18 часов 30 минут вечера раздаются два звонка. Старшина присяжных заседателей объявляет:

– По велению души и совести присяжные заседатели на первый вопрос ответили: «Нет!»

Это значит, что Шварцбард оправдан и остальные четыре вопроса, таким образом, отпадают. Оглашение оправдательного приговора присяжных было встречено в зале бурными рукоплесканиями и криками:

«Да здравствует Франция!»

Покрывая шум, председательствующий восклицает:

– Шварцбард, вы свободны!

Опрокидывая стулья и барьеры, публика устремилась к Торрэсу и Шварцбарду, чтобы поздравить и приветствовать их. Собравшиеся перед зданием на улице толпы народа в течение полутора часов ожидали выхода Шварцбарда, но, по распоряжению властей, Шварцбард был отвезен домой на автомобиле через боковые ворота здания[210].

Сцена 55

После освобождения Шолом сразу стал всемирно известной личностью и героем еврейского народа. Но, наряду с этими позитивными страницами его жизни, ему стали приходить многочисленные угрозы от украинских националистов. Иван Крыжов тоже предупреждал его о необходимости быть предельно аккуратным.

– Они постановили тебя убить. Будь крайне осторожным, – сказал он ему в кафе.

С того дня Шолом всегда и везде ходил с оружием, ожидая нападения. Предупреждение друга не оказалось пустым. Не прошло и нескольких недель, как на Шолома напал крепкий мужик, когда тот возвращался домой из магазина. Было уже темно. Здоровенный украинец пытался пырнуть Шолома ножом. Не растерявшись, Шолом выстрелил нападавшему в ноги и убежал. Через некоторое время в него стреляли, но промахнулись. Он чувствовал слежку за собой и всегда был предельно внимательным.

Шолом, выйдя на свободу, получил очень выгодное предложение начать работать страховым агентом, помимо работы в своей часовой мастерской. Еврей-хозяин, ставший в буквальном смысле слова его почитателем, пришел к нему домой и умолял его принять это предложение и большую зарплату.

В это же время Шолом продолжил заниматься литературой и много писал. Он публикует сборник рассказов о французском фронте времён Первой мировой войны «Образы войны». Он пишет произведение о своем опыте на Украине в 1917–1919 годах, которое он назвал «Из глубокой пропасти». Также Шолом продолжает писать стихи, пьесы, мемуары, вышедшие в сборнике, получившем название «В беге дней».

Мировая известность, которую Шолом приобрел после суда, позволила ему сотрудничать с американскими и британскими периодическими изданиями на идишe, в которых он выпустил: серию воспоминаний «Из моего военного дневника» в газете «Арбэтэр фрайнд», статьи в «Дэр момент», «Фрайе арбэтэр штимэ» и «Йидиш цайтунг». Шолом полностью разочаровался в философии анархизма и прекратил печататься в анархистской прессе, вместо чего он публикует свои рассказы и воспоминания в таких американских идишских изданиях, как «Моргн журнал», «Момент», «Хайнт» и «Ди цайт».

В 1927 году, вскоре после окончания процесса, на родине Шварцбyрда, в советской Бессарабии, на идишe вышла в свет книга репортажей о ходе процесса над ним. Вскоре выйдут многочисленные книги, посвященные Шолому, на разных языках и в разных странах мира.

Анри Барбюс напишет о нем новеллу. В 1934 году состоялась премьера трёхактной пьесы на идишe Алтэра Кацизнэ «Шварцбард: синтетический репортаж», которая с успехом шла на еврейских театральных подмостках Европы и Америки вплоть до начала Второй мировой войны.

Шолом стал при жизни живым героем еврейского народа. Все больше и больше он пропитывался идеями сионизма и несколько раз подавал бумаги для эмиграции в подмандатную Палестину, но английская администрация запретила ему въезжать на Святую землю даже туристом, не говоря o полном запрете на эмиграцию.

В сухой бумаге английского отказа было написано, что «господин Шварцбард считается неблагонадежным и опасным человеком, способным на террористическую деятельность». Никакие аргументы Шолома о том, что он был полностью оправдан парижским судом, не повлияли на позицию англичан. В Палестину его не впустили.

Шолом выступает и работает на различные еврейские организации, колеся по миру. Он часто ездит в различные города Европы, навещает США, собирается в ЮАР. В 1937 году Шолом вновь выехал кораблем в США, а оттуда в Южно-Африканский Союз[211] на сбор материалов и денежных пожертвований для планируемого нового издания Еврейской энциклопедии.

Сцена 56

Шел последний день февраля 1938 года. В Кейптауне было очень жарко. Стояла тридцатиградусная жара. Шолом закончил уже все свои дела в Африке, и начал скучать. До парохода во Францию оставалась еще пять дней. Шолом сидел на балконе своего отеля с видом на океан и пил вино. Рядом, на столе, лежала газета, из которой он узнал о все более усугубляющемся положении евреев в нацистской Германии. Он чувствовал, что над евреями снова нависла жуткая угроза, и что мир стоит на пороге очередной мировой войны.

– Проклятье, – проговорил он, – очередной погромщик появился на горизонте…

В этот миг он вспомнил себя маленьким мальчиком, сидящим за праздничным столом, и светящееся лицо его покойного отца, вдохновенно читавшего нараспев пасхальную Агаду[212]: «Ибо не один злодей восставал против нас, чтобы уничтожить нас, но в каждом поколении восстают против нас, чтобы истребить, но Святой благословенный Б-г спасает нас от их рук».

Шолом отпил вина и, посмотрев на океан, подумал: «Я начал с неосознанного хасидского иудаизма, который я впитал с молоком моей святой мамы, да пребудет ее душа в раю… Я учился Писанию, Талмуду и книгам Баал-Шем-Това у деда, у отца и у моих ребе… Затем я по молодости лет метнулся в революцию… Еврейским религиозным книгам на смену пришли книги Кропоткина[213] и Бакунина[214] и идеология анархизма. Затем я плавно перешел к социализму и интернационализму… Затем увидел воочию что такое революция, гражданская война и этот самый социализм и большевизм в России… Осталось со мной только мое еврейство. Мой несчастный народ, которому я верен до последнего вздоха, как верен я моей маме, моему отцу, брату, дедам… Наверное, ближе всего к истине именно сионисты. И сейчас, в моем сердце, я, пожалуй, ощущаю себя именно сионистом, которого проклятые англичане не пускают на мою Родину, в святую землю моих праотцев… Как много бы я отдал, за то, чтобы иметь честь жить там или хотя бы быть похороненным там… О, Г-дь, услышь, пожалуйста, меня, не оставь неотвеченной мою мольбу, дай мне, пожалуйста, войти в святую землю…

И в этот миг Шолом вспомнил Моисея, сотни раз молившего Бога о том же, но так и не удостоившегося войти в святую землю при жизни…

В этот миг во входную дверь его номера настойчиво постучали. Шолом прервал свои мысли и, подойдя к двери, спросил по-английски:

– Кто там?

Шолом посмотрел в глазок и увидел вежливого работника отеля, поднявшегося с ресепшена.

Он открыл дверь.

– Добрый вечер, господин Шварцбард, прошу прощение за беспокойство, но меня Вам попросили передать вот это, – сказал клерк и учтиво передал Шолому конверт, на котором размашистым почерком было написано по-французски: «Уважаемому господину Самуилу Швaрцбарду от доктора Александра Розенберга, представителя фонда покойного барона Эммануила де Ротшильда».

Клерк откланялся и ушел, а Шолом взял конверт и вернулся на балкон. Солнце начало медленно погружаться в воды океана. Он вскрыл плотный конверт и нашел в нем письмо, написанное на дорогой бумаге, с приятным запахом мужских духов. Шолом уселся в кресло и начал читать.

«Шoлом алейхем, дорогой господин Шварцбард!

Уверен, Вас удивит мое письмо, тем более, что мы с Вами пока что еще не знакомы лично. Однако я знаю Вас заочно, как и миллионы евреев по всему миру, и являюсь Вашим ярым поклонником. Вы истинный иудейский лев, гордый и сильный герой Израиля, отомстивший проклятому украинскому Аману за поруганную честь нашего народа, за реки нашей крови и слез, пролитых петлюровцами на Украине. Для меня величайшая честь выразить Вам свое глубочайшее почтение.

Меня зовут доктор Александр Розенберг. Сам я уроженец Венгрии, но уже много лет как живу в Париже. И хотя я по профессии врач, уже более десяти лет, как я возглавляю инвестиционный отдел фонда покойного барона Ротшильда, великого друга и благотворителя еврейского народа, как в землях рассеяния, так и на святой земле».

Шолом отложил письмо и едко усмехнулся.

– Пишет стилем раввина… Но почему на французском, а не на идишe, если он венгерский еврей? Странно.

Шолом продолжить читать письмо.

«Я, как и Вы, прибыл сюда из Нью-Йорка, и не скрою, что я даже следил за Вами на корабле. Но из-за моей природной робости и стеснительности так и не решился подойти к Вам и познакомиться… А тут, закончив все дела, решился Вам написать. Да писать и куда легче, чем лично знакомиться. Эффект маски, если хотите…

Я остановился в отеле «Савой», и вместе с Вами на одном корабле поплыву назад во Францию. Очень хочу пригласить Вас на ужин и лично иметь честь познакомиться с Вами, и из первых уст услышать о Вашем подвиге.

Также я имею честь предложить Вам крупную сумму денег из нашего фонда на то благое благотворительное дело, ради которого Вы и отправились в столь далекое путешествие, а именно на издание Еврейской энциклопедии. Не удивляйтесь, мне сообщили и об этом. Буду искренне рад выписать Вам чек на большую сумму.

Буду ждать Вас послезавтра, 2 марта, в 19:00, в ресторане отеля «Савой», на первом этаже.

Если же, в силу каких-то обстоятельств Вы не сможете принять мое предложение, то я это пойму и не буду держать на Вас обиду.

Ваш почитатель, доктор Александр Розенберг».

В конверт также была вложена плотная дорогая визитка с золотым гербом барона Ротшильда и адресом фонда.

Шолом усмехнулся. И хотя он уже собрал нужную сумму на энциклопедию, он очень захотел встретиться с этим денежным мешком, чтобы взять его деньги и передать их в парижский еврейский дом сирот, которому он всегда помогал.

Сцена 57

1 марта 1938 года, Кейптаун, отель «Бельмонд Моунт Нельсон».

Шолома попросили дать интервью ведущим еврейским газетам страны. Он согласился. Его пригласили на ужин в этот старейший отель к 19:00. Он приехал. После ужина журналисты обступили его и, включив магнитофоны, начали ждать начала пресс-конференции.

Шолом сидел перед ними за столом в дорогом, красивом парижском костюме с элегантной бабочкой. Маленького роста блондин, с пышной шевелюрой и светлыми усами.

Вперед вышел господин Ишая Блум, председатель еврейской общины города, и сказал вступительное слово:

– Дамы и господа! Для меня большая честь представить вам гостя нашей страны и города, господина Шолома Шварцбyрда. Кто же такой этот господин? Многие наверняка уже слышали о нем, но я все равно расскажу вам о нем, так как для меня это большая честь. Господин Шварцбyрд, это сын нашего народа, солдат Французского легиона, удостоенный командованием французской армии высшей награды легиона, Военного креста, за свою храбрость, проявленную на полях мировой войны. После окончания войны господин Шварцбyрд вернулся в Россию, где служил в армии Временного правительства, возглавляемого Керенским. После падения правительства он возглавил вооруженное сопротивление украинским бандам погромщиков, сплотившихся под желто-голубыми знаменами Петлюры. Армией Украины я эти банды назвать не могу и не хочу. Петлюровцы убили от 100 тысяч до 200 тысяч евреев. Цифры до сих пор рознятся. И в 1926 году господин Шварцбyрд отомстил за кровь наших братьев и сестер, казнив Петлюру в Париже. Он был оправдан французским судом, так как казнил бандита и преступника! Сейчас господин Шварцбyрд работает страховым агентом в Париже, где он живет со своей супругой. Он также писатель и поэт. Автор многих книг и статей. Поприветствуем его, пожалуйста!

Раздались громкие аплодисменты. Слово взял Шолом. Он обвел глазами собравшихся, улыбнулся и начал говорить на идишe:

– Спасибо за то, что Вы собрались здесь. Большое спасибо господин Блум за Ваши теплые слова в мой адрес. Буду честен с Вами, я долго искал смысл моей жизни и испробовал разные идеи и философии. Сегодня я могу с уверенностью сказать, что смысл моей жизни найден. Это идея организации еврейской самообороны по всему миру. С 1932 года я стал учредителем и президентом международного союза еврейской самообороны. На французском он называется Union Universelle de la Selfdefense Juive. За моими плечами шесть лет войны и смерти… Я был трижды ранен. И все эти годы я не выпускал карабин из моих рук… А теперь пожалуйста, задавайте ваши вопросы.

Руку поднял молодой журналист и спросил:

– Пожалуйста, расскажите нам об убийстве Петлюры и о суде над Вами.

Шолом сделал жест рукой, отводящий этот вопрос в сторону и ответил:

– Я давно уже забыл об этом. Прошло 12 лет. Но память о трех ужасных годах, которые я провел в Украине, когда все улицы и села там были залиты еврейской кровью, стереть невозможно! Я живу, и везде, где бы я ни был, чувствую запах этой крови… Поверьте мне, мировая война была ничем по сравнению с тремя годами, проведенными мною на юге России. Как вы уже знаете, я был ранен в окопах, был в опасности, но я люблю опасность, это дыхание жизни для меня. Но ужас Украины, наша беспомощность, наши жалкие попытки защитить евреев, массовые убийства мужчин, женщин и детей, могут ли они когда-нибудь покинуть меня, могу ли я когда-нибудь это забыть? Позвольте мне рассказать вам о нескольких случаях, которые произошли со мной там.

Однажды в ходе боев нам удалось прогнать группу петлюровских погромщиков из еврейского местечка, которое они только что разграбили и где они убили всех евреев, которых только смогли найти. Я вам расскажу, как они всегда действовали. Это повторялось из раза в раз. Всякий раз, когда они захватывали какой-то населенный пункт, они объявляли во всеуслышание: «Все евреи обязаны выйти из своих домов! Те евреи, которые не выйдут и будут прятаться, будут обязательно найдены нами и за неподчинение приказу будут убиты на месте!» И вот мы освободили это местечко, и из подвалов и чердаков вышли те считаные евреи, которые уцелели и чудом выжили после этого зверского погрома. Мы накормили этих несчастных, подбодрили их, но вскоре мы были вынуждены идти дальше и продолжать воевать. Так случилось, что через два дня мы снова оказались в этом же местечке, и я увидел, что все, кто выжил, и кого мы спасли, были убиты. Петлюровцы выждали, пока мы уйдем, вернулись, и убили их.

Шолом вытащил из кармана платок и вытер слезы из глаз.

– В тот раз я командовал небольшим батальоном, состоящим в основном из солдат-евреев, вернувшихся или бежавших из австрийского или немецкого плена. Многие из них были одеты в старую австрийскую и немецкую форму, которую им выдали в лагерях для пленных. Это была уже непригодная форма, но пленным её выдавали вместо лагерной робы. Мы сражались на тридцатикилометровом фронте против погромной белой армии Деникина[215]. В тот день мы вошли в маленький городок, который мы отбили от белогвардейцев. Городок был безжизненным и казался вымершим. В конце концов, несколько объятых ужасом евреев вылезли из подвалов, где они прятались. Увидев странную иностранную форму большинства моих солдат и узнав в нас евреев, они побежали к нам, требуя сказать, не американцы ли мы? Каким-то образом по России распространились слухи о том, что для спасения евреев от погромщиков посланы особые батальоны американских еврейских солдат. И эта жалкая, глупая надежда поддерживала их все это время!

– Я не могу отдыхать, – сказал Шолом, – я чувствую, что ничего еще не сделал для своих людей. Моя личность и мои страдания – это ничто. Я живу только для защиты еврейской чести и готов ради этого на все. Посмотрите, что происходит сегодня: мировая война давно закончилась, народы мира нашли для себя спокойствие и мир. Только для евреев нет мира. Нет абсолютно никакой разницы между физическими погромами против украинских евреев и погромами против евреев Германии, которые все чаще устраивают там Гитлер и нацисты.

Было еще много вопросов, и Шолом честно и откровенно на них отвечал. В заключение он описал свою жизнь в Париже и свою работу страхового агента. Он посмеялся над собой, сказав, что он плохой бизнесмен.

Последним вопросом был вопрос о том, угрожали ли петлюровцы или белогвардейцы жизни Шолома.

Его глаза вспыхнули, и он покачал кулаком под носом репортера, заявив:

– Я их не боюсь, они боятся меня. Вы знаете, что люди Петлюры жаловались французскому правительству, что они боятся за свою жизнь и что я, дескать, постоянно раздуваю против них заговоры?

Пресс-конференция ясно показала Шолома журналистам как человека, скромного, искреннего и идеалистического до фанатизма. Он был человеком, уже забывшим свой поступок и готовый перейти к новым делам, новым приключениям, новым проектам.

Сцена 58

2 марта 1938 года, Кейптаун.

Шолом вернулся в гостиничный номер после обзорной экскурсии по городу. Он нанял хорошего гида со своим автомобилем и решил посвятить этот день отдыху. У него было прекрасное настроение, и даже не болела часто нывшая после ранения рука. Он сделал много фотографий и зашел в гостиницу, для того чтобы принять душ и переодеться перед встречей с Розенбергом. В 19:00 он вышел из отеля и сел в заказанное заранее такси.

Шолом прошел в ресторан и сразу заметил идущего к нему навстречу человека в дорогом сером костюме. Тот улыбался и протягивал ему руку. Это был среднего роста блондин, с полным бритым лицом и голубыми глазами.

– Господин Шварцбард? Добрый вечер! – поприветствовал его незнакомец на французском.

– Добрый вечер! Вы доктор Розенберг? Говорите на идишe? Может, лучше сразу перейдем на родной язык? – ответил Шолом.

– Прошу, прощения. Я не говорю на идишe… Меня зовут Ян Квасневский. Я партнер доктора Розенберга. Я поляк, родом из Варшавы. Проходите, пожалуйста, – ответил незнакомец.

Шолом сел за стол, за которым сидели еще двое мужчин с чисто славянской внешностью.

– Знакомьтесь, господин Шварцбард, – сказал Квас-невский, – это доктор Марек Брызда, а это господин Александр Ковальский. Доктор Розенберг, к сожалению, не смог сегодня присоединиться к нам, так как был срочно вызван на внезапную встречу с лидером еврейской общины Кейптауна. Они запросили встречу, видимо, понадобилось экстренное финансирование…

Шолом усмехнулся, и едко спросил:

– Неужели вопросы финансирования бывают экстренными? Я-то думал, что эти вопросы планируются заранее и решаются очень долго и очень медленно, в отличие от операций или военных действий…

Квасневский неловко улыбнулся и сказал:

– Я прошу прощения за него. Поверьте, это был форсмажор.

Шолом обвел взглядом трех славян, и нехорошее сомнение проникло в его сердце, но он не показал вида, и не проявил волнение или подозрение. Вместо этого он сказал:

– Что ж… Все можно понять… А вы, пане поляки, неужели все вместе тоже работаете на еврейской благотворительный фонд барона Ротшильда?

И снова за столом повисла неудобная пауза, которую сгладил Квасневский.

– Дорогой господин Шварцбард, я Вам все сейчас расскажу по порядку. Давайте с Вашего позволения закажем ужин, освободим официанта и выпьем по бокалу вина за знакомство, а потом мы ответим на все Ваши вопросы и развеем все Ваши подозрения.

Шолом откинулся на спинку кресла и ответил:

– Ужин дело хорошее. Но пить не буду. Прошу меня извинить. Я никогда не пью алкоголь во время деловых встреч. Мне, пожалуйста, минеральную воду. Из основных блюд я бы предпочел жареную утку с картофелем и салат. Спасибо.

Поляки тоже сделали свои заказы, и официант, записавший все пожелания, ушел. К Шолому обратился доктор Марек Брызда. Это был высокий, с длинными руками, полный человек, в очках, с усами и бородой.

Но он все равно больше походил на крестьянина в дорогом костюме, чем на интеллигента.

– Господин Шварцбард, мы тесно сотрудничаем с фондом Ротшильда. Через наш офис в Варшаве. Как Вы понимаете, в Польше сейчас живут более трех миллионов евреев, и фонд Ротшильда часто использует наши связи для оказания помощи еврейским организациям у нас. Я являюсь заместителем председателя международного комитета Красного креста в Польше. А мой коллега, господин Александр Ковальский, является советником и доверенным лицом апостольского нунция Ватикана в Польше. Как Вы сами, наверное, понимаете, ситуация в мире сейчас очень непростая. Если вспыхнет война, а это может произойти в любое время, то евреи пострадают очень сильно.

Шолом был удивлен всем сказанным и заметил:

– Не думал, господа, что эта встреча будет проходить с такими высокопоставленными чиновниками… Честно говоря, я рассчитывал на пожертвование от фонда Ротшильда, которое могло бы помочь изданию новой Еврейской энциклопедии, а часть средств я думал отдать в еврейский детский дом в Париже, которому я постоянно помогаю… Однако поясните мне, пожалуйста, связь между вами и господином Розенбергом.

Доктор Марек Брызда ответил:

– Посмотрите на ситуацию в Восточной Европе. Уверен, что Вы читаете газеты и следите за происходящим. Польша зажата между СССР, который так и хочет снова вернуть нас себе и сделать из нас советскую губернию, и нацистской Германией. Гитлер пока что нацелен на соединение с Австрией. Две недели назад он уже фактически её присоединил к рейху, вынудив канцлера Шушнига подписать унизительный ультиматум под угрозой военного вторжения, в котором Австрия фактически стала протекторатом Германии, а лидер австрийских нацистов Зайсс-Инкварт назначен министром внутренних дел. Австрии уже фактически нет. Съев её, Гитлер, скорее всего, не успокоится и устремит свой взор на бедную Польшу. В любом случае фонд барона Ротшильда, трезво оценивая все эти риски, заключил с нами договор о взаимной помощи. Мы будем помогать местным евреям Польши, если это потребуется. Вот наша связь с господином Розенбергом. Да и сам он, если бы не этот неожиданный вызов, был бы сегодня тут, с нами. Уверен, что он захочет встретиться с Вами отдельно.

Шолом понял связь между ними и фондом Ротшильда и начал спрашивать о жизни в Варшаве. Тем временем принесли еду, и начался обед, во время которого он узнал много интересного о жизни в Польше. Перед десертом Шолом вышел в туалет.

«Странные поляки… – думал он, – и вся эта встреча какая-то странная. Ни денег пока что, ни Розенберга…»

Пока Шолома не было за столом, человек, представившийся Ковальским, вытащил из кармана какой-то порошок и всыпал его в стакан с минералкой Шолома. Затем он быстро вытащил второй порошок и высыпал его в бутылку с минеральной водой, стоявшую рядом.

– Ось і добре, Іван. Сідаємо. Зараз жид прийде,[216] – шепотом сказал псевдо-Брызда на украинском.

Шолом вернулся. Разговор пошел о героизме Шолома, о Париже и о женщинах. Поляки заказали всем штрудель на десерт, оплатили ужин и вызвали Шолому такси в отель.

Шолом приехал в двенадцатом часу ночи в своей отель, забрал ключ у клерка и направился к себе в номер. Он прошел внутрь. Снял с себя пиджак и ботинки, отцепил бабочку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Он подошел к стеклянной двери, ведущей к балкону, и открыл её. В кресле балкона кто-то сидел. Он отчетливо увидел чей-то темный женский силуэт.

– Кто Вы? – спросил Шолом по-английски.

– Садись, Шоломке… – услышал он до боли знакомый и родной мамин голос.

– Мама?! – крикнул Шолом что есть мочи и бросился к ней.

Перед ним на кресле сидела самая прекрасная женщина мира, его любимая мама, молодая и красивая, такая же, какой она была в его далеком детстве.

– Мама!!! Ты ли это?! Или я сплю? – крикнул Шолом и бросился к ней в объятия.

Мама была настоящей и живой. Он целовал её руки, голову, волосы.

– Мамочка, ты пришла ко мне из рая? Скажи мне… Мамочка… Мамочка моя любимая… Как я скучал по тебе… Как я звал тебя ночами… Как я разговаривал с тобой… Ты слышала меня? Ты слышала? Скажи мне… Ведь мне было всего семь лет, когда Б-г забрал тебя от нас… – говорил он.

– Я всегда слышала тебя, мой любимый сыночек. Я всегда была рядом с тобой. И я всегда старалась приходить к тебе во сне, выпрашивая на это особое разрешение у Б-га… – ответила его мама.

Она гладила его густые волосы и целовала его лоб, щеки, глаза.

– Шоломке, родной мой… Тьма опускается на землю… Зачем тебе здесь быть? Я пришла за тобой. Отец так скучает по тебе. И дед Мойше. И дед Авигдор. И бабушки. Все тебя ждут, мой герой… Пойдешь со мной? – спросила его мама.

Шолом заплакал от счастья и облегчения.

– Мамочка, любимая моя… Я не плакал в боях… А сейчас плачу… Как я могу тебе отказать? Конечно, я пойду с тобой… – произнес он.

– Сядь на кресло. Вот так. И дай мне руки. Тебе не будет больно, – сказала мама.

Шолом послушно сел в кресло и протянул маме обе руки. В следующий же миг он уже стоял рядом с мамой, а его тело спокойно сидело на кресле, смотря на ночной океан.

– Полетели, сыночек? Ты умеешь летать? Давай я тебя научу, – шепнула ему мама. – Вытяни руки и взмахни ими. Лети за мной – сказала она и взмыла в темное небо.

Шолом полетел вслед за ней. Ему было очень легко и хорошо. Они поднялись ввысь, в черное ночное небо, и, поравнявшись с луной, попали в какой-то темный коридор, быстро пролетев который, вылетели в золотой и прекрасный мир, где уже не было ни боли, ни страха, ни болезней, ни смерти, ни старости, ни зла…

Шолома встречали царь Давид и Баал-Шем-Тов, и прекрасный золотой свет шел от них и соединился с ним. Навстречу ему летел отец, молодой, без единого седого волоса. А за ним летели его дедушки, бабушки и другие родственники…

Сцена 59

Тело Шолома было найдено на следующий день, 3 марта 1938 года, на балконе собственного номера. Причиной смерти был назван инфаркт.

Еще в октябре 1928 года евреями подмандатной Палестины был создан комитет, ставящий своей целью добиться от английских властей разрешения для Шолома Шварцбyрда переехать жить в святую землю. Комитет устраивал публичные акции в поддержку права Шолома на переезд в Тель-Авиве и добился внесения его имени в еврейскую национальную золотую книгу. Перед тем как тело Шолома было предано земле, было решено похоронить его в особом металлическом гробу, для того чтобы потом перезахоронить его на святой земле. Шолом Шварцбyрд был похоронен в Кейптауне на еврейском кладбище.

Хана чудом пережила тяжелейшее время Второй мировой войны, оккупацию Франции нацистами и Холокост. Она нашла во время войны убежище во французской провинции, где её прятали друзья, связанные с Сопротивлением. После освобождения Франции союзными войсками она сама начала писать стихи на идишe и публиковать их. Больше всех настаивала на перезахоронении останков Шолома в Израиле именно она. В середине 1950-х годов Хана посетила Израиль по приглашению Иосифа Дрора, представителя Еврейского национального фонда. Дрор был в рабочей поездке в Южной Африке и в Кейптауне посетил могилу Шолома. Вернувшись в Израиль, он делал всё возможное для того, чтобы привезти останки Шолома на историческую родину, хотя бы к 30-й годовщине его смерти, в 1968 году. В середине мая 1967 года в Израиле был создан общественный комитет для решения вопроса о перезахоронении останков Шолома, который возглавил Марк Ярблум, председатель Сионистской федерации Франции.

После триумфальной победы Израиля в шестидневной войне сложилась наиболее благоприятная атмосфера для решения этого вопроса, и наконец-то, в декабре 1967 года, гроб с останками Шолома приземлился в израильском аэропорту города Лода. Везли из Кейптауна в Израиль гроб Шолома два заслуженных героя Израиля: Шмуэль Баркай, председатель организации ветеранов Хаганы, и Давид Франкфуртер, застреливший в 1936 году руководителя швейцарского отделения НСДАП[217] Вильгельма Густлоффа и отсидевший за это 18 лет в швейцарской тюрьме.

Из аэропорта гроб с телом Шолома был привезен в культурный центр Тель-Авива «Яд ле баним», где его встречали ветераны Хаганы[218], партизаны, ветераны войн Израиля и ветераны Первой и Второй мировых войн, бывшие бойцы Лехи[219] и Эцель[220], а также бойцы различных антифашистских подразделений. Гроб с телом Шолома встречал и будущий премьер-министр Израиля, Ме-нахем Бегин[221]. Там присутствовали писатель Ури Цви Гринберг[222] и поэт-идишист Авраам Суцкевер[223]. После траурной речи гроб с останками Шолома был перенесен в военную машину, которая поехала на кладбище. Машина остановилась в мэрии города Нетании, где Шолому была отдана честь руководителями города.

Шолом был похоронен как национальный герой Израиля на военном кладбище поселения Авихаил, расположенного недалеко от города Нетании. Участок был выбран самый уважаемый. В похоронах участвовали политики и военные. У его новой могилы был открыт большой памятный монумент и установлен большой флаг Израиля. На его могильной плите написано: «Шолом сын Ицхака и Хаи Шварцбyрд, мститель за пролитую кровь евреев в погромах, совершенных в Украине». Рядом с могилой Шолома на иврите и на английском языках была описана краткая история его жизни и его борьбы, а сам Шолом был назван еврейским героем. В Израиле в честь Шолома Шварцбyрда названы улицы в Иерусалиме, Нетании и Беэр-Шеве.

Его жена Хана умерла во Франции и похоронена там же. Детей у них с Шоломом не было.

Сцена 60

Город Дальний[224], государство Маньчжоу-Го[225], март 1934 года. Дом атамана Семёнова, предоставленный ему Японией.

Атаман Семёнов получал от японцев ежемесячную зарплату в размере 1000 золотых иен и возглавлял Дальневосточный союз казаков. Он делал все то, за что ему платили, и не переставал мечтать о разгроме СССР с помощью Японии и её союзников. Но денег атаману хронически не хватало. Он любил жить на широкую ногу, а японская зарплата не позволяла ему разгуляться.

– Виктор Семенович, зайдите ко мне, голубчик, – сказал сладким тоном атаман Семёнов.

Виктор, работавший все эти годы личным секретарем Семёнова, был приглашен им заранее, но ждал в коридоре, пока из кабинета атамана не выйдет очередной посетитель. Нахохлившийся усатый казак в сером костюме вышел из кабинета атамана, напялил на себя кепку и ушел.

Виктор вошел в кабинет и слегка поклонился.

– Присаживайтесь, дорогой мой человек, – указал Григорий Михайлович на стул перед его письменным столом.

Виктор сел.

– Видите ли, какая штука, Виктор Семенович… Вы же еврей… А евреи народ деловой, понимающий толк в деньгах… Очень уж нужны мне деньги… Позарез как… Ох, нужны… Конечно, японцы платят, верно… Но Вы ж сами знаете, что это не сумма…

Семёнов хлебнул остывшего черного чая и, встав из-за стола, подошел к окну… Он покрутил свой ус и произнес:

– Я никогда не забуду всего того добра, которое Вы мне оказали, и как Вы с риском для жизни тогда привезли казну армии, не присвоив её себе. Вы не запятнали свою душу и мундир русского офицера грязью воровства и обмана… Но насмешка Бога над нами всеми была в том, что это сделали другие, вместо Вас, как Вы прекрасно знаете и помните… Будь эти деньги у нас, мы бы все, и многие уважаемые ветераны нашего движения в том числе, не прозябали бы, как сейчас… Но деньги украли самым подлым образом наши же казачьи офицеры, как Вы прекрасно знаете и сами… Все не могу об этом забыть… A Вас я вот о чем прошу… Есть у меня некоторые дорогие вещи. Антиквариат, иконы, подарки ценные разные… Вы бы не могли их для меня выгодно продать?

Виктор повернyл голову к поседевшему атаману и ответил:

– Легко и с радостью, Григорий Михайлович. И в строгой секретности. Как для себя.

– Вот, вот! Разумеешь! Молодец! Все так и должно быть. Мне-то не с руки этим заниматься. Сам понимаешь… Вот посмотри… – постоянно переходя с «Вы» на «ты», Семёнов вытащил из шкафа сундук.

– Как видишь, тут много дорогих вещиц… И из царского дворца тоже. Вот эти. Обрати внимание. Здесь нельзя продешевить, дорогой мой, господин подполковник… – сказал атаман и хитро посмотрел на Виктора.

Виктор встал и внимательно изучил эти вещи.

– Давай так, ты всё не бери. Начнешь продавать по одной, Виктор Семенович. И помни, все это добро твоё. Как мы и условились. Забирай. Вот возьми этого солдатика. Солдатик не простой. Им игрался еще покойный царевич Алексей… Или не покойный… По-разному люди говорят… Да? Ну, не важно… Вещица эта, видимо, из царского дворца была украдена… Поэтому, сам понимаешь… Ну, ступай, ступай… С Богом!

Виктор вышел с дорогим царским солдатиком в руке, обвернутым в ткань. На душе было противно. Он превратился из боевого офицера в секретаря, а сейчас стал продавцом краденого. Ему было тошно и мерзко на душе.

«Почему я должен прикрывать все его махинации?» – подумал он.

Виктор убрал солдатика в портфель, надел шляпу и пальто и вышел на улицу.

Чужой азиатский город кишел снующими повсюду людьми. Виктор давно уже задавал себе вопросы о том, что он здесь делает и как жить дальше, но он был скован, словно цепями, стабильной зарплатой, которую он получал от атамана Семёнова и с помощью которой он мог содержать свою жену и двоих, родившихся уже здесь детей, мальчика Михаила и девочку Анну. Он часто думал о необходимости покинуть атамана и уехать отсюда.

«Но куда податься? Если б я был один, то ладно… А то ведь семья на мне… Можно было бы уехать в Америку! В Нью-Йорк! В Чикаго! В Бостон! В Филадельфию! В Лос-Анджелес или в Сан-Франциско! От этих волшебных названий голова идет кругом! Богатейшая страна возможностей! И там огромная еврейская община! Много наших! А можно было бы податься и во Францию! Париж! Ницца! Марсель! Орлеан! Лион! Или, может, все-таки лучше уехать в Палестину? На родину праотцев…» – думал Виктор, медленно ступая по тротуару.

Виктор шел мимо магазинов и ярких витрин и думал дальше:

«В Палестине скоро может возникнуть еврейское государство. Оно уже и так фактически возникло… Если бы не проклятые англичане… Я могу там быть нужным. И смогу послужить своему народу, делая то дело, которое умею…»

Виктор прошел мимо магазина игрушек и увидел красивых солдатиков на витрине. Он сразу вспомнил о последнем поручении атамана и начал думать о том, как же решить этот вопрос.

– Просто в ломбард идти глупо… Можно сразу попасть в руки полиции. Тут нужен свой человек, который занимается такими делами.

И тут Виктор вспомнил об отставном ротмистре Фёдоре Петренко, который давно уже занимался скупкой и продажей элитного антиквариата.

«Однако Петренко живет и работает в Харбине. Не страшно. Даже лучше. Это заметёт следы, и будет подальше от дома атамана, – подумал Виктор. – Правда, ехать до Харбина не так близко… Но через десять дней мне все равно туда нужно ехать. Не страшно. Ночь в поезде, и все дела…»

Сцена 61

Харбин, апрель 1934 года.

После ночи в поезде Виктор вышел на перрон вокзала и, взяв такси, прямиком поехал в магазин антиквариата Петренко. Виктор застал его в магазине. Он сидел в кресле и рассматривал какую-то статуэтку. Виктор ничего в этом не понимал.

– Бааа! Какие люди! Виктор Семёнович Слуцкий, собственной персоной, правая рука атамана Семёнова! Какими судьбами, дорогой Вы наш! – воскликнул Петренко и, фальшиво улыбнувшись, встал с кресла и протянул Виктору свою холеную полноватую руку.

Виктор поздоровался и за чашкой зеленого чая рассказал суть своей просьбы.

Петренко принес лупу и внимательно изучил солдатика, а затем сказал:

– Вещь настоящая. Краденая. Откуда она у Вас, меня не интересует. Я же не работаю следователем в полиции. Скорее всего, у этой вещицы есть живущие ныне владельцы из Романовых, установить личность которых не составляет большого труда, но нам-то это зачем? – ухмыльнулся Петренко и покрутил свой длинный, седеющий ус.

– У нас процедура такая, Виктор Семёнович. Вы оставляете вещицу эту у меня на реализацию, а я Вам звоню, как только я нахожу покупателя. По рукам?

– По рукам, Федор Никифорович. Только очень прошу Вас сохранять конфиденциальность…

Петренко развел руками и пропел:

– Ну, что Вы… Ну как же можно иначе?! Обижаете, честное слово… Я вообще такие вещицы не беру. Риск, понимаете. Но только из моего глубочайшего уважения лично к Вам и к атаману Семёнову, нашему герою и предводителю, я берусь за это дело…

Виктор встал с кресла и строго посмотрел на Петренко.

– Атаман тут совершенно не причем. Вещь моя. Вам все ясно?

Петренко поджал язык и закивал, но, преодолев себя, произнес:

– Айн момент, Ваше благородие… Не сочтите за труд. Необходимо для принятия на реализацию заполнить бланк. Это две минутки. Присядьте, пожалуйста, господин подполковник. A я Вам помогу.

Виктор снова присел, и Петренко помог ему заполнить бланк, в котором была детально описана игрушка. Внизу Виктор прописью написал свое имя, отчество, фамилию, место работы и расписался.

– Надолго ли к нам? Когда назад, Виктор Семёнович? – учтиво полюбопытствовал Петренко.

– На три дня. Потом вечерним поездом уеду назад в Дальний. В четверг. В 20:00. Всего Вам доброго, Фёдор Никифорович, – сдержано ответил Виктор.

– И Вам не хворать, Ваше благородие. Всего Вам доброго. Кланяйтесь его высокоблагородию, Григорию Михайловичу, – по-лакейски, с искусственным раболепием, проговорил Петренко.

Виктор кивнул хозяину магазина и вышел на улицу.

Петренко же сразу прошел из центрального зала магазина, где стояли витрины с многочисленными антикварными вещицами, в свой внутренний кабинет и, закурив, снял трубку телефона, и набрал номер.

– Алло! – хрипло крикнул Петренко в трубку.

– Слушаю Вас, Фёдор Никифорович. Какими судьбами? – ответил ему низкий мужской голос.

– Леонид Николаевич, здравствуйте, голубчик. Как здоровьице? Не хвораете?

– Все хорошо. Вы по делу или так просто?

– По делу. По Вашему профилю. Заходите ко мне в магазин. Я сегодня до 19.

– А в чем, собственно, дело? Можете сформулировать?

– Конечно! Только что у меня был секретарь и помощник атамана Семёнова, Слуцкий.

– Этот жид?

– Да-с. Он самый. И принес мне на реализацию оригинального солдатика царевича Алексея. Краденый, ясное дело, солдатик.

– Ух ты! Ай да жид… Расписку Вы с него взяли?

– Конечно! С росписью и всеми делами. Солдатик якобы его, а не атамана… Но ясное дело, чей он.

– Очень хорошо! Буду у Вас через час.

Петренко довольный положил трубку телефона на рычаги аппарата и злорадно улыбнулся.

Бывший ротмистр позвонил Леониду Николаевичу Гутману, бывшему офицеру царской армии, который потом начал службу у японских властей при судебно-уголовном отделе харбинской полиции. Гутман дико избивал подследственных, заставляя их отдавать ему их ценности в обмен на обещание помочь им, он насиловал попадавших к нему в руки жен и дочерей заключенных и заигрывал с лидером русской фашистской партии в Маньчжурии Константином Родзаевским[226], за которым шли многие белогвардейцы, не симпатизировавшие атаману Семёнову.

Услышав о компромате на правую руку Семёнова, Гутман нутром почуял запах наживы. За этого солдатика ему хорошо заплатят. Либо Семёнов, чтобы замять этот позорный инцидент и не предавать его огласке, либо противник Семёнова Родзаевский. Либо японцы, которым тоже не помешал бы компромат на будущего лидера уссурийского края России, где они еще надеялись создать прояпонское марионеточное правительство, с атаманом Семёновым во главе. Либо, на худой конец, газетчики.

Петренко же уже несколько раз попадался хитрому Гутману в руки, но смог откупиться от него, и теперь, помимо того, что он ежемесячно платил этому бандиту от полиции, он также снабжал его любой потенциально интересной для того информацией.

Один раз Гутман уже попался на шантаже во время процесса по делу еще одного еврея Семёна Каспи. Тогда, не получив денег от семьи одного из обвиняемых, он проинформировал японские власти о том, что Каспи якобы готовит побег из тюрьмы при содействии своих дружков, находящихся на свободе. Расследование, которое провела японская полиция, выявило абсолютную беспочвенность обвинений Гутмана. Тогда уголовно-судебный отдел попросил жандармерию уволить Гутмана из рядов полиции, так как его поведение позорит мундир офицера. В конце концов, он был уволен со службы и выслан в Тяньцзинь. Однако несмотря на все попытки харбинской полиции уволить Гутмана, им это не удалось сделать, так как, судя по всему, кто-то из вышестоящих японских офицеров помогал ему. С тех пор основная деятельность Гутмана проходила в Тяньцзине, а не в Харбине.

После этого скандала и перевода в Тяньцзинь Гутман начал служить в особом отделе японской железнодорожной полиции. Он нанял к себе в отдел около 80 русских эмигрантов и казаков, у многих из которых было очень темное прошлое. Гутман вел себя как бандит с большой дороги. Он арестовывал любого неяпонца, казавшегося ему состоятельным, при проверке документов в поездах и обвинял его во всех смертных грехах, а затем пытал этих несчастных людей в специальном подвале особого отдела. Многим сотрудникам железнодорожной полиции было известно, что в этом подвале занимаются пытками, издевательствами, шантажом, вымогают деньги и насилуют женщин.

Ровно через час Гутман пришел к Петренко и все у него вынюхал. Он сфотографировал солдатика и расписку Слуцкого. Также он заставил Петренко написать экспертное заключение о том, что этот солдатик действительно является раритетной игрушкой, принадлежащей императорскому дому Романовых и выкраденной из императорского дворца. Петренко написал все, что хотел Гутман.

– Кстати, Вы спросили его о том, когда он назад едет?

– Конечно, Леонид Николаевич… В четверг-с. Ближайший. Ночным поездом на Дальний. Кажется, отправление в 20:00, – с усердием шпика выпалил Петренко.

Напившись кофе с коньяком и закусив ароматным швейцарским шоколадом, Гутман довольный ушел от Петренко.

Сцена 62

Харбин. Особняк Дальневосточного союза казаков. Второй этаж. Кабинет Слуцкого.

Виктор сидел за своим рабочим столом, глубоко погрузившись в чтение бумаг, посвящённых формированию отдельной русской дивизии, которую японцы планировали использовать против советской России, как вдруг в дверь резко позвонили.

Виктор встал из-за стола, спустился вниз и сам открыл входную дверь. Из-за недостатка финансирования у организации критически не хватало денег, а это здание атаману Семёнову предоставила японская разведка.

Перед ним стоял высокий, худощавый бритый блондин в сером костюме и плаще.

– Господин Слуцкий? – вежливо спросил пришедший с подобием фальшивой улыбки.

– Так точно. С кем имею честь?

– Очень приятно. Леонид Николаевич Гутман. Майор железнодорожной полиции. У меня к Вам дело. Точнее, вполне возможно, что на Вас будет заведено дело.

Гутман гадко улыбнулся, обнажив зубы.

Виктора прошиб пот. Но он взял себя в руки и сказал:

– Что ж… Интересно. Однако в ногах правды нет. Пройдемте ко мне в кабинет. Поговорим.

Они поднялись на второй этаж, и Гутман, выложив из своего портфеля фотографии и заключение Петренко, аккуратно положил это все перед Виктором на стол.

– Что Вы хотите? – медленно процедил Виктор.

Гутман откинулся на спинку кресла и, закинув ногу на ногу, вальяжно ответил:

– Господин Слуцкий… Как Вас там на самом деле-то зовут? Авигдор, если я не ошибаюсь… Бросьте Ваши еврейские штучки. Не понимаете Вы. Всё Вы прекрасно понимаете. Этого солдатика Вы решили продать для атамана Семёнова. Вещица его. И она краденая. Стыдно… По большому счету это может стать концом его блестящей политической карьеры… Да и для Вас эта история ничем хорошим не грозит.

Виктора тошнило от этого антисемита, так нагло осмелившегося шантажировать его, но он взял себя в руки и произнес:

– Я повторю мой вопрос. Чего Вы хотите, сударь?

Гутман расхохотался.

– «Сударь»… Какие старорежимные словечки… А на дворе у нас милитаризм, капитализм, коммунизм и нацизм… Слушай сюда, жидовская ты морда, денег надо дать, и дело будет закрыто. Все же очень просто.

Виктор побагровел и в мгновение ока накинулся на Гутмана, перепрыгнув через стол. Он начал его нещадно бить кулаками по лицу.

– Это тебе за жида, мразь… – хрипел он, разбивая холеную физиономию шантажиста в кровь.

Избив Гутмана до полусмерти, Виктор выгнал его вон из здания. Продолжать работу с документами он уже не мог, и поехал на съемную квартиру, где всегда останавливался во время своих частых визитов в Харбин. Гутман же, весь в крови, вернулся в отделение полиции и, придя в себя, написал рапорт о нападении на него опасного для общества преступника В.С. Слуцкого, против которого есть все улики, доказывающие его причастность к краже имущества императорского дома Романовых, которое тот пытался нелегально продать. Помимо этого, мстительный немец добавил от себя, что от русских иммигрантов он слышал, что еврей Слуцкий пагубно влияет на атамана Семенова, имеет родственников в Советской России, служащих в советской разведке и Красной армии, и не исключено, что он является также и советским агентом. Гутман запросил разрешение на арест Слуцкого в поезде.

Через своего японского покровителя Гутман уже на следующий день получил разрешение на арест Слуцкого в поезде и на отправку его в Тяньцзинь для допросов.

В четверг вечером в вагоне уходящего поезда Виктор был арестован людьми Гутмана. Сам Гутман присутствовал при аресте, но сдерживал себя, решив дать себе волю в своем родном полицейском отделении Тяньцзиня. Расстояние от Харбина до Тяньцзиня былo большим, 1200 км, но тем не менее Виктора в наручниках отправили именно туда. Он был доставлен в логово Гутмана.

Начались страшные по жестокости допросы, в ходе которых Гутман с лихвой отомстил за свое унижение. Изощренные японские пытки сменялись грубыми русскими побоями. Виктор ждал, что со дня на день его освободит атаман Семёнов, но почему-то этого не происходило.

Так проходили дни, потом недели, потом месяцы… К Виктору так и не пришли ни сам Семёнов, ни люди из его окружения. Также его не пришла навестить жена, видимо, даже не знавшая о том, где он.

Царского солдатика Виктор взял на себя, полностью выгородив атамана, но ему «шили» то, что он является агентом большевиков. Это была смертельная статья. Его пытали, лишали сна и еды и требовали подписать признание.

Гутмана Виктор не мог видеть, но один из японских следователей понравился ему, и он решил сыграть с ним в игру.

– Пожалуйста, сообщите моей жене… Я хочу увидеть её. В обмен на это я могу выдать советских агентов, работающих под прикрытием у вас… – сказал ему на очередном допросе Виктор.

Японец обрадовано пообещал помочь и организовать встречу с женой. Через неделю она приехала. Она еле узнала в этом поседевшем, постаревшем, изуродованном побоями человеке своего красавца-мужа. Виктор передал с ней письмо к атаману Семёнову, в котором он рассказывал ему о произошедшем с ним, и просил о помощи. Жена уехала в Дальний, и первым делом договорилась с атаманом о встрече.

Сцена 63

Дальний, кабинет атамана Семёнова.

Сорокачетырехлетний атаман, изрядно постаревший, но не уставший от женской красоты, как и положено царскому генералу, вскочил со своего кресла и громко поздоровался с супругой Виктора.

– Здравствуйте, дорогая Вы моя, госпожа Слуцкая… Проходите, пожалуйста.

Он подошел к Любе, церемониально поцеловал ей руку и усадил её на стул.

– Дорогой Григорий Михайлович, умоляю Вас, спасите, пожалуйста, моего мужа… Они убивают его там… – произнесла Люба и зарыдала.

Атаман утешал её, а затем велел адъютанту принести посетительнице воды. Люба попила и, тяжело дыша, передала Семёнову письмо от мужа. Атаман сел за стол и внимательно его прочел.

– Ну что Вы молчите, Григорий Михайлович… Я была там… Они звери… Особенно этот подлец Гутман… Спасите Виктора, умоляю Вас… Вам же это ничего не стоит… Один Ваш звонок, куда надо… Японцы же Вас уважают и ценят… Я на колени встану перед Вами… Ради наших детей, спасите, пожалуйста, его… Он же все эти годы верой и правдой служил России и Вам… – прошептала Люба.

Семёнов отложил письмо Виктора, тяжело вздохнул и сказал:

– Дражайшая моя, Любонька, прошу Вас, успокойтесь, пожалуйста. Я понимаю, как Вам нелегко сейчас. Да и я сам в шоке от этого. Уверен, что это какое-то недоразумение, хотя Вашего мужа и обвиняют в трех серьезных правонарушениях. Одно мелкое, относительно… Хотя тоже, как посмотреть. Но тем не менее. И второе, не очень страшное… А вот третье, право, ужасное… Первое – это попытка сбыть царскую игрушку… Не к лицу моему ближайшему человеку такие махинации… Они же бросают тень и на меня… Но на это еще можно было закрыть глаза. И избиение этого Гутмана было лишним. Хулиганство форменное. Но и это мелочь. Но вот обвинение в работе на советскую разведку – это страшно… Это же работа на врага, фактически во время войны…

Люба не верила своим ушам:

– Григорий Михайлович, дорогой мой, что же Вы такое говорите? Да откуда у нас этому солдатику взяться?! Нам на еду-то с горем пополам хватает денег… Избил он этого Гутмана за оскорбление. Это можно понять. У Виктора родные в погромах погибли. А работа на Советы – это же вообще какой-то бред! Он Вам деньги армии Унгерна привез… Не украл. Это ли враг?! – едко сказала она.

Атаман Семёнов молча налил себе полстакана коньяку и залпом выпил. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. Тяжёло вздохнул и сказал, стоя спиной к Любе:

– Я сам всё это прекрасно понимаю. Кто-то копает под Витю. А, может, и сами красные обвинили его, чтобы направить следствие по ложному следу. Но мы разберемся. Я сделаю всё, чтобы ему помочь. Передайте ему это от меня, пожалуйста. Я не брошу его. Слово русского офицера.

Люба вышла от Семёнова окрыленная надеждой.

Сцена 64

Следующее свидание у Любы было через месяц. Викторy выбили несколько зубов. Он стал полностью седым. Один глаз плохо видел. Жена передала ему обещания Семёнова, но Виктор уже не верил ни единому слову Сeмёнова, решившего, судя по всему, пожертвовать им.

«Семёнов решил повесить на меня свои махинации с продажей ценностей и этого проклятого солдатика. Ему нельзя выставить себя барыгой[227]. У него идет борьба за лидерство в русской эмигрантской среде. Всё надо повесить на меня. Плюс я еврей. Меня многие ненавидят в этой русской фашистской партии. Семёнову надо избавиться от еврея-помощника, и это сделает его ближе к фашистам… На меня повесят и их провалы в борьбе с красными. И неудачные операции наших диверсантов на территории СССР… Как же удобно», – думал Виктор.

Жене же он сказал немедленно идти на прием к его хорошему знакомому, британскому дипломату Джону Блэку, и просить его о въездной визе в Палестину.

– Вы обязаны уехать. Там скоро будет основана еврейская страна. Наша страна. Хватит нам жить из милости у народов мира. Если я спасусь, то найду вас. Блэк даст тебе денег на дорогу и с собой. В свое время я помог ему. А он джентльмен. Не спорь. Вот мое письмо для него. Передай ему. И спасайте себя.

Виктор оказался прав. Атаман Семёнов предал его, предпочтя сохранить свою репутацию. Семёнов налаживал отношения с русскими фашистами, готовил вместе с японцами русских диверсантов для заброски в СССР и вообще не вспоминал о подполковнике Слуцком[228].

Виктор жe четыре года просидел в японской тюрьме, то и дело подвергаясь пыткам, которые применяли к нему примерно раз в сезон. После чего о нем как бы забывали, и он продолжал отбывать свой срок, как и прежде. Он сидел в камере с японскими офицерами, но говорить с ними он не мог, не зная языка.

Свидание с женой ему давали один раз в год. И он уже не знал, что лучше: то, что они могут видеться, или, быть может, лучшим вариантом для нее, по крайней мере, была бы его смерть, которая освободит несчастную молодую женщину от этого подобия брака. Он умолял её бросить его и уехать с детьми в Палестину, но она не делала этого.

B конце мая 1938 года японский военный суд на закрытом совещании приговорил подполковника В.С. Слуцкого к казни через расстрел, как советскoгo шпионa. На него повесили многие провалы японской разведки и военного командования.

В своем последнем слове Виктор сказал, обращаясь к непроницаемым лицам военных судей:

– Все в чем меня обвиняют это ложь. Я никогда в жизни не был агентом большевиков. Вы даже не имеете права меня судить. Я не гражданин Японии и не гражданин Маньчжоу-Го. Я не военнослужащий японской армии или полиции и не военнослужащий армии Маньчжоу-Го. Я бывший подданный ныне несуществующей Российской империи. У меня нет гражданства Советской России. Насколько мне известно, по крайней мере на данный момент, с юридической точки зрения ни Япония, ни государство Маньчжоу-Го не находятся в состоянии войны с СССР. Тогда что же мне инкриминируют здесь и по какому праву?!

Однако я понимаю, что моя судьба уже предрешена и что решение о моей судьбе вынесено не этим вашим трибуналом, а совершенно другой, гораздо более высокой инстанцией. Оглядываясь назад, я могу сказать, что моя самая большая ошибка была в том, что я посвятил свою жизнь совсем не той цели. Не там жил. Не за тех воевал. Не тому присягал. Вместо того чтобы служить своему народу, пытался снискать уважение и доверие у чужого народа, а это тщетное и пустое занятие…

В июне 1938 года японцы решили Виктора расстрелять. Ему разрешили написать последнее письмо жене. На расстрел он шел спокойно. Он чувствовал приближение смерти уже более месяца. Он отпустил седую бороду и сшил себе самодельную ермолку, в которой он шел на казнь, тихо напевая себе под нос старую хасидскую песню, которую так любил петь его дед:

Не боюсь я никого,

И не верю никому,

Только Б-гу одному…

Нет, нет никого,

Кроме Б-га одного,

Ай, яай, яй, яй, йа…

Его вывели в тюремный двор и поставили к красной кирпичной стене. Через переводчика ему предложили завязать глаза. Виктор отказался.

– Русский офицер от смерти не бегает и смотрит ей прямо в глаза. Там мне будет лучше, чем тут…

Командовавший казнью японский офицер спросил его через переводчика:

– Скажите, пожалуйста, уважаемый господин подполковник, я знаю, что мое начальство разрешило Вам надеть Ваш военный мундир со всеми орденами. Почему же Вы этого не сделали?

Виктор горько улыбнулся и ответил:

– От той армии и тех орденов я отказываюсь. Я больше не подполковник. Я рядовой. И ухожу я в другую армию, в небесную. И там мне будет стыдно за этот мундир и за эти побрякушки[229]. Командуйте, офицер.

Виктор начал читать молитву «Шма»[230].

Отряд солдат, построенный напротив него, по команде офицера вскинул винтовки, прицелился в него и выстрелил…

Мгновением позже Виктор уже стоял рядом со своим телом и с удивлением смотрел, как японский тюремный врач проверяет его пульс.

– Шoлом алейхем, Авигдор! – услышал он рядом с собой.

Виктор обернулся и увидел улыбающегося дядю Иче. Рядом с ним стоял Шолом. Авигдор бросился дяде на шею. Обнял его и поцеловал. А затем покрыл поцелуями щеки и шею Шолома.

– Дядя Иче, как же Вы были правы… Вы предупреждали меня дурака об этом, а я не послушал Вас! – вырвалось у него.

– Я знаю, Авигдор, я знаю… Вы у меня оба непослушные ребятки… Однако пойдем. В этом тюремном дворе очень неуютно, а я хочу отвести тебя в куда более приятные места. Расставь широко руки и лети вместе с нами.

И он полетел вместе с ними, словно птица, поднявшись в голубое июньское небо, а затем исчезнув в темном коридоре и, наконец, вынырнув в золотом небосводе лучшего из миров…

Тело «предателя» было кремировано японцами. В праве на похороны вдове советского шпиона В.С. Слуцкого было отказано. Мундир Виктора с его орденами управление тюрьмы вернуло вдове вместе с его последним письмом[231].

Вдова Виктора, Люба, с детьми выехала в Палестину только после расстрела мужа. Как Виктор и говорил, ей во всем помог английский дипломат, которого он спас ранее. Люба поселилась в Тель-Авиве, a спустя несколько лет вышла замуж за эмигранта из России, тоже, по совпадению, Авигдора, и устроилась работать секретарем в юридическом университете… С детьми они с новым мужем решили не говорить на русском языке, чтобы навсегда разорвать связь с бывшей родиной, на земле которой с ними произошло столько горя…

Автор книги, Михаил Финкель, на могиле Шолома Шварцбyрда. Израиль, военное кладбище поселения Авихаил. 2014 год.

Улица имени Шолома Шварцбурда в Иерусалиме. Перевод: Улица Шолома Шварцбурда (мстителя). 1886–1938. Писатель и мститель за кровь евреев Украины. В 1926 году убил в Париже Петлюру, лидера погромщиков Украины. Был оправдан судом, осудившим погромы.

Шолом Шварцбyрд

Шолом Шварцбyрд. Первая мировая война. Французская армия.

Шолом Шварцбyрд. Дело французской полиции.

Шолом Шварцбурд. Статья в еврейской газете на идише «Выстрел в Петлюру».

Шолом Шварцбурд на суде.

Шолом Шварцбурд на суде.

Шолом Шварцбурд и его адвокат Торрес.

Шолом Шварцбурд на суде.

Шолом Шварцбурд с женой Ханой. 1932 год.

Шолом Шварцбурд в Париже после Первой мировой войны.

Шолом Шварцбурд после гражданской войны в России.

Шолом Шварцбурд

Тюремная фотография из статьи о Шоломе Шварцбурде в популярной российской газете «Аргументы и факты».

Выдержка из немецкой прессы о процессе Шварцбарда. Фотография Шолома Шварцбурда (слева) и Петлюры (справа).

Статья в известнейшей французской коммунистической газете «Юманите» о процессе Шварцбарда. На фото Шолом Шварцбурд (наверху) и его адвокат Анри Торрес (внизу).

Советский общественно-политический журнал на украинском языке «Всесвiт». 44-й номер за 1927 год. Статья Г. Петренко «Процесс Шварц-барда». Иллюстрации М. Глущенко. Киев, СССР.

Американская еврейская газета «Детройт Джуиш кроникл». Статья под заголовком «Виновен не убийца, а убитый» о процессе Шварцбарда. 1926 год.

Шолом Шварцбурд со своей женой Ханой и их собачкой на фоне их мастерской по починке часов в Париже.

Шолом Шварцбурд

Шолом Шварцбурд

Шолом Шварцбурд 1934 год.

Шолом Шварцбурд

Объявление о перезахоронении Шолома Шварцбурда в Израиле.

Перевод с иврита: «Распорядок похорон Шолома Шварцбурда, да будет благословенна память о нем. Гроб мстителя, отомстившего за еврейскую кровь, пролитую в погромах на Украине в конце Первой мировой войны. По прошествии 40 лет с момента оправдания Шолома Шварцбурда французским судом, его гроб был перевезен самолетом из Южной Африки, и будет выставлен в здании «Бет Яд ле баним» по адресу улица Пинкас 63, Тель-Авив, в четверг, 7.12.67. Жители Тель-Авива и пригородов пройдут мимо гроба между 11 утра и 13 часами дня. В 13 часов процессия с гробом выедет из Тель-Авива по направлению к поселению Авихаил, проезжая через город Нетанию. Там, на кладбище поселения Авихаил, воин и мститель обретет вечный покой в 15:00. Граждане Израиля приглашаются к принятию участия в проводах Шолома Шварцбурда. Чем больше людей придет для того чтобы отдать последний долг покойному, тем будет лучше. Общественная организация перенесения костей Шолома Шварцбурда, да будет благословенна память о нем, в Израиль».

Перевод автора.

Григорий Захарович Шик, дальний родственник автора. Человек тяжелой судьбы, многим схожей с судьбой Виктора Слуцкого. Родился в российской черте оседлости. Служил в царской армии на германской фронте. Потом у белых, а впоследствии и у красных, в дивизии Николая Щорса.

Сара Гиршевна Финкель, в девичестве Модык. 1965 год, Москва, СССР. Прабабушка автора, Михаила Финкеля. Троюродная сестра Шолома Шварцбурда. Ее папа, Цви Гирш Модык и мама Шолома Шварцбурда, Хая Вайсбергер, были кузенами.

Симон Петлюра.

Симон Петлюра.

Барон Петр Врангель.

Атаман Григорий Михайлович Семенов.

Атаман Григорий Михайлович Семенов.

Атаман Григорий Михайлович Семенов в центре.

Пётр Ефимович Щетинкин.

Барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг.

Вырезка из газеты об убийсте Петлюры.

Надпись на могильной плите гласит на иврите: “Шoлoм, сын Хаи и Ицхока Шварцбyрд. Мститель, отомстивший за пролитую кровь евреев в погромах, произошедших на Украине. Родился в России, в субботу Утешения – “Шабос Нахаму”, в 5648 году по еврейскому календарю (1886 г.). Умер при неизвестных обстоятельствах 30 числа, первого месяца адара 5698 года по еврейскому календарю (1938 г.). Перезахоронен в Израиле 5 числа месяца кислева 5728 года по еврейскому календарю (1967 г.)”.

Шoлoм Шварцбyрд

Мемориальная доска на могиле Ш. Шварцбарда.

Надпись на ангийском языке:

“Шoлoм Шварцбyрд. Еврейский герой.

Когда Шoлoму было 2 года на Украине произошел первый погром.

Когда ему исполнилось 17 лет он организовал со своими друзьями организацию самообороны, которой удалось прогнать погромщиков.

Участие в партийной работе привело к его аресту и побегу из России, через Австрию во Францию. В Париже он основал организацию “Агудат Бней Яков” – “Собрание сыновей Иакова”, целью которой была месть погромщикоам, виновным в гибели российских евреев. После октябрьской революции 1917 года он вернулся в Украину и стал свидетелем погромов 1918 года, в которых Петлюрой и его последователями было убито примерно сто тысяч евреев. Шoлoм Шварцбyрд вернулся в Париж и начал планировать свою месть.

Семь лет спустя, в 1925 году, он узнал, о том, что Петлюра находится в Париже. Он нашел его и застрелил. Шoлoм немедленно выдал себя полици, сказав: “Я только что убил убийцу”. Мировое общественное мнение считает Шварцбyрда национальным героем и мстителем за пролитую кровь его еврейских братьев. Жюри присяжных (французского суда) признало Шoлoма невиновным, и выпустило его из тюремного заключения. Он поехал в Южную Африку в 1937 году для того чтобы собрать там денежные пожертвования (на еврейскую энциклопедию), и умер тамже в 1938 году. В 1967 году Шoлoм Шварцбyрд был перезахоронен здесь, для вечного покоя, в поселении Авихаил”.

Шoлoм Шварцбyрд. Суд.

Фотография места убийста Петлюры.

Перевод с украинского: “Объявление. От Первого Партизанского Херсонского отряда и от Второго Уманьского гайдамацкого полку. Просим всех русских селян выставить иконы в окнах, чтобы казаки не заходили к ним. Если же иконы не будут высвалены, то будем резать всех подряд, без разбора. Требуем исполнения в течении получаса. Атаман Первого Партизанского Херсонского отряда Козачков. Атаман Второго Уманьского гайдамацкого полку Сокил”.

Бабушка и внучка замученные григорьевцами (солдатами атамана Григорьева).

Жертвы григорьевских зверств. Изнасилованные и задушенные женщины.

Жертвы петлюровского погрома в Проскурове (сегодня Хмельницкий). Февраль 1919 года.

Груда тел на одной из улиц в городе Овруче после резни учиненной петлюровцами в январе 1919 года.

Жертвы григорьевской резни, устроенной в Черкассах летом 1919 года.

Жертвы петлюровского погрома в Тефиополе. Лето 1919 год. Заживо сожженные.

Зарубленные гайдамаками евреи Житомира при первом отступлении петлюровцев.

Безвестная жертва петлюровщины: у несчастного заживо содрана кожа.

Памятник Симону Петлюре в Виннице, Украина. Наши дни.

Памятник Симону Петлюре в Ровно, Украина. Наши дни.

Президент Украины Виктор Ющенко вместе с женой Екатериной возлaгают цветы на могилу Симона Петлюры, похороненного на кладбище Монпарнас в Париже. 2005 год.

Примечания

1

Вавилонский Талмуд, трактат Бава Кама 113а.

2

Библия, Бытие 33:1.

3

Библия, Бытие 33:8.

4

Шварцбурд – идишское произношение оригинальной немецкой фамилии Шварцбард. В переводе – «черная борода». Многие европейские евреи раньше жили в Германии, где и получили свои фамилии.

5

Антон Иванович Деникин (1872–1947) – русский военачальник, генерал-лейтенант, один из лидеров Добровольческой армии и Белого движения, публицист, политический и общественный деятель.

6

Пейсах – древний еврейский весенний праздник выхода из Египта.

7

Ханале – уменьшительно-ласкательная форма женского еврейского имени Ха́на, трансформировавшегося у европейских народов в Анну.

8

Балта – город в нынешней Одесской области.

9

Мойше – «Моисей» на иврите.

10

Иче – сокращенное от «Исаак».

11

Хасиды – приверженцы хасидизма. Хасидизм («праведность» на иврите) – религиозно-мистическое течение в иудаизме, которое в первой половине XVIII века за очень короткое время широко широко распространилось в Российской империи и восточной Европе.

12

Погром произошел в Балте в марте 1882 года. Это был один из самых кровавых еврейских погромов, прокатившихся по Малороссии после убийства Александра Второго. В нем пострадали более 5000 семей. Город был превращен в пустыню. Все дома были разграблены. 200 человек были ранены, трое убиты. Многие женщины и девушки были изнасилованы.

13

В эту субботу во всех синагогах мира читают 40-ю главу пророка Исаии, которая начинается так: «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Б-г ваш».

14

Завет Авраама – обрезание.

15

Бен – сын (иврит).

16

Книга пророка Иеремии, 50:17.

17

5664 год пишется на иврите такими же буквами, что и слово «жертвуйте».

18

Лехаим – древний еврейский тост. В переводе с иврита «За жизнь!»

19

В русском переводе Библии это имя звучит как Финеес.

20

Мидраш Рут, глава 4, стр. 3.

21

Библия, Книга Чисел, 25:6-13.

22

Шмулик – уменьшительно-ласкательное от имени Шмуэль – Самуил.

23

Старая еврейская поговорка на идише: «Гелт форлойрен – ништ форлойрен. Мут форлойрен – алц форлойрен».

24

Шоломке – уменьшительно-ласкательная форма имени Шолом.

25

Пурим – веселый еврейский праздник, история которого описана в библейской книге Есфири. В этот день принято дарить друг другу съестные подарки и веселиться.

26

Лейках – медовый пирог (идиш).

27

Шабос, или Шабат – суббота. Священный день для евреев, в который строжайше запрещается работать. Соблюдение субботы это одна из 10 наиважнейших библейских заповедей. «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его». Библия, Книга Исход 20:8-11. Заповедь о субботе многократно названа в Библии вечным заветом между Богом и Израилем: «скажи сынам Израилевым так: субботы Мои соблюдайте, ибо это – знамение между Мною и вами в роды ваши, дабы вы знали, что Я Господь, освящающий вас». Библия, Книга Исход 31:13.

28

Кнейдлах – блюдо еврейской кухни. Это галушки из муки, сделанной из мацы, которые едят с куриным бульоном.

29

Цимес – десертное блюдо еврейской кухни. Представляет собой сладкое овощное рагу различного состава, который зависит от местности и обстоятельств. Чаще всего морковное.

30

Гефильте гельзеле (идиш) – фаршированная куриная шейка.

31

Майса – история (идиш).

32

Еврейский обычай. По мертвому рвут рубашку в знак траура.

33

Меламед – школьный учитель религиозных иудейских предметов.

34

Цитата из Библии. «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему», Бытие 2:18.

35

Мишна, трактат Авот 3:17.

36

Великий мудрец Раби Йоханан (II век н. э.) был сапожником. Мишна, трактат Авот 4:11.

37

Раввином, ученым-богословом.

38

Талмуд записан на арамейском языке, разговорном языке евреев Вавилона, между 3 и 5 веками н. э.

39

Талмид хохом – ученик-мудрец или ученик мудреца (иврит). Классический термин, употребляемый в отношении грамотного и умеющего самостоятельно изучать священные иудейские тексты и Талмуд человека.

40

Йидн! – Евреи! (идиш).

41

Мой ребенок! Что они с тобой сделали? Мой мальчик! Еврейский ребенок! Герой! Что б они все сгорели! Кушай, мое дитятко! Тебе надо выздоравливать! Это золотой бульон! Кушай, мальчик! Он тебе придаст сил! Пусть тебя благословит Г-дь! Ты всех нас защитил от этих тварей! (идиш).

42

Шварцбурд имеет в виду «Союз русского народа» (CPH). Это была массовая черносотенная монархическая организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 гг. Программа и деятельность СРН базировались на монархических, шовинистических и антисемитских идеях, а также православном радикализме. 23.12.1905 (5.01) Император Николай II и Наследник престола Цесаревич Алексей Николаевич вступили в ряды СРН. Это произошло во время приема Императором делегации СРН, которую возглавлял председатель Союза А.И. Дубровин. Государь и Наследник приняли от него поднесенные им знаки членов Союза. Хотя в то время Наследник Алексей был еще младенцем, существуют свидетельства, что впоследствии он нередко носил знак члена СРН.

43

Тихо-спокойно (идиш).

44

Эйсав – еврейское имя Исава, брата Иакова. Так религиозные евреи называют все христианское население мира.

45

Библия, Книга Исхода, 2:14.

46

Дело плохо (идиш).

47

Рибойной шел ойлом – Властелин мира (иврит).

48

Кантор – певчий в синагоге.

49

Маккавеи (иврит) – «молот» (на врагов) – первоначально прозвище Иуды из династии Хасмонеев, возглавившего восстание против ига сирийских греков в Иудее в 166–160 гг. до н. э. Позднее стало применяться кo всем защитникaм иудейской веры во время гонений императора Антиоха Епифана. Маккавеи – герои еврейского праздника Хануки, празднуемого в честь победы над греками, заставлявшими евреев насильно сменить свою веру на эллинизм. Многие из них погибли в войне с оккупантами.

50

Будь здоров! (идиш).

51

Черносотенцы – название представителей крайне правых организаций в России в 1905–1917 годах, выступавших под лозунгами самодержавия, православия и радикального антисемитизма. Виновны в многочисленных еврейских погромах.

52

Моэль (иврит) – специалист, профессионально делающий обрезание крайней плоти всем еврейских мальчикам на восьмой день, в соответствии с библейской заповедью, Бытие 17:10–14.

53

Библия, 4-я Царств, 9:24.

54

Газлан (иврит) – бандит.

55

Будьте здоровы, крепки и успешны! (идиш)

56

Аиды – евреи (идиш).

57

Аш ин порох – Пепел и прах (идиш).

58

Киндерлах – детишки (идиш).

59

Цурес – несчастье (идиш).

60

Вавилонский Талмуд, трактат Псахим 64б.

61

Мишна, трактат Авот 2:5.

62

Эти слова основаны на Мишне, трактате Авот 5:5.

63

Основано на предании о гибели пророка Исаии из Вавилонского Талмуда. Трактат Иевамот, 49б.

64

Пётр Николаевич Врангель (1878–1928) – русский военачальник, участник Русско-японской и Первой мировой войн, один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны. Главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше в 1920. Генерал-лейтенант.

65

Марраны – евреи, жертвы насильственного крещения в Испании и Португалии (конец XIV в. – XV в.) и их потомки, втайне сохранявшие верность иудаизму. Марранос – презрительное прозвище, образованное от староиспанскoгo слова marrano – «свинья».

66

Михаил Гордеевич Дроздовский (1881–1919) – русский военачальник, Генерального штаба генерал-майор, монархист. Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из видных организаторов и руководителей Белого движения на Юге России.

67

Антанта – entente (французский) «соглашение», «согласие». Военно-политический блок России, Великобритании и Франции. Создан в качестве противовеса «Тройственному союзу» Германии, Австро-Венгрии и Италии. Сложился в основном в 1904–1907 годах и завершил размежевание великих держав накануне Первой мировой войны. Великобритания и Франция помогали Белому движению, видя в нем легитимную власть в России.

68

Есфирь, еврейская царица в Персии, вынужденная долго скрывать свое происхождение и веру. Героиня библейской книги Есфири.

69

По-хазарски. Старое название.

70

Эта история описана в библейской книге Ездры, в 9-й главе.

71

Иешива – иудейская религиозная академия (иврит).

72

Из этих букв получалось слово «грешник» на иврите.

73

Казачий документ, Конституция Филиппа Орлика, также известная как Бендерская Конституция 1710 года подтверждает факт происхождения казаков от хазар. Цитата: «Так и народ боевой старинный казацкий, который раньше назывался хазарским, вначале был возвышен бессмертной славой, повсеместной властью и рыцарской удалью, которыми не только соседним народам, но и даже Восточному государству был страшен на море и на земле…».

74

Гой – народ (иврит). Этим словом в Торе обозначается любой народ, включая и еврейский народ. Но впоследствии это слово начало обозначать не евреев. А после многовековой эпохи преследований евреев в христианском и мусульманском мирах, оно приобрело негативный оттенок, и стало обозначать «иноверца», «чужака», «недоброжелателя».

75

«Вот, я, Павел, говорю вам: если вы обрезываетесь, не будет вам никакой пользы от Христа. Еще свидетельствую всякому человеку обрезывающемуся, что он должен исполнить весь закон». Послание к Галатам 5:2.

76

Бар Мицва – Сын заповеди (иврит). Иудейский праздник совершеннолетия у мальчиков по достижении ими 13 лет, после которого они уже обязаны соблюдать все заповеди закона Моисея.

77

Библия, Екклесиаст 9:4.

78

Женщины, бесстрашные героини библейских книг.

79

Шолом шутит. Идиш произошел от немецкого языка более 1000 лет назад, а не наоборот, и он это знает. Иврит же это древний, оригинальный семитский язык евреев, которому порядка 4000 лет.

80

Партия социалистов-революционеров (аббревиатура СР) – революционная политическая партия Российской империи, позже Российской республики, РСФСР.

81

Баал-Шем-Тов – Раби Исроэл Баал-Шем-Тов (1696–1760) основатель хасидизма. Раввин, духовный авторитет, философ, мистик и чудотворец.

82

Трефное – не кошерное, запрещенное для употребления в еду иудеям (иврит).

83

Классические средневековые комментаторы Талмуда. Раши – Раби Шломо Ицхаки (X век). Тойсфос – немецкo-французская школа талмудистов.

84

Раби Исроэл Баал Шем Тов (1698–1760) – основатель хасидского движения в иудаизме, легендарный раввин, мистик, чудотворец.

85

Названия известных хасидских богословских книг.

86

Эти остановки Шолом совершил в период между осенью 1909 года и январем 1910 года, когда он перебрался в Париж.

87

Уменьшительно-ласкательная форма имени Самуил.

88

Вы еврей? (фр.)

89

Говоришь по-немецки? (нем.)

90

Хорошо! (нем.)

91

Еврей! Еврей! Как Иисус! (Нем.)

92

Иисус – это хорошо! Франция– это хорошо! За нас! (Нем.)

93

Sholom Schwartzbard, «In the tide of times», 50. Вольный перевод автора.

94

Руфь – знаменитая библейская праведница, именем которой названа «Книга Руфь». Руфь была моавитянкой, настолько привязавшейся к родне своего мужа, еврея из Вифлеема, что после смерти своего мужа не захотела расстаться со своей свекровью Ноеминью, и даже приняла её религию (иудаизм), и переселилась с ней из Моава в Израиль. Праведность и красота молодой Руфи были причиной того, что она стала женой знатного судьи Вооза (Боаза) и стала, таким образом, прабабушкой царя Давида. Руфь известна фразой: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бoг – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; …смерть одна разлучит меня с тобою», Библия, Книга Руфь, 1:16–17.

95

Шолом говорит о библейской истории, описанной в книге Бытия, в 34 главе. Два сына Иакова, Симеон (Шимон) и Леви (Лейви) отомстили за изнасилование их сестры, Дины, убив насильника и всех, кто его покрывал.

96

Дело Бейлиса – судебный процесс по обвинению еврея, Менахема Менделя Бейлиса, в ритуальном убийстве 12-летнего русского ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 года. Бейлиса обвинили в том, что он убил ребенка для того чтобы из его крови сделать мацу на Пейсах, при том, что Бейлис не был вообще религиозным. Это был классический кровавый навет. Процесс состоялся в Киеве 23 сентября – 28 октября 1913 года и сопровождался, с одной стороны, активной антисемитской кампанией, а с другой – общественными протестами всероссийского и мирового масштаба. Бейлис был оправдан. Дело Бейлиса стало самым громким судебным процессом в дореволюционной России.

97

Малява – записка, сообщение на бумаге, письмо. (Блатной жаргон преступного мира).

98

Лехаим – За жизнь! (иврит). Древний тост.

99

Ништ гит – Не хорошо (идиш).

100

Гелт – деньги (идиш).

101

Новый Завет, Евангелие от Иоанна, 4:22.

102

Штибл – домик (идиш). Маленькая синагога, где люди собираются не только на общественные молитвы три раза в день, но и для изучения святых книг.

103

Вавилонский Талмуд, трактат Бава Кама 59б.

104

Тора, (Библия), Бытие, 3:16.

105

Тора, (Библия), Бытие, 21:12.

106

«Так говорит Господь: голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться о детях своих, ибо их нет». Книга пророка Иеремии 31:15.

107

Еврейские имена Анании, Азарии и Мисаила, трех иудейских отроков, брошенных в огненную печь вавилонским царем Навуходоносором за отказ поклониться идолу, и чудом спасенных Богом от огня. История о них написана в Библии, в книге Даниила, в 3-й главе.

108

В библейской книге Судей Израилевых Ефрем (Эфраим) – одно из наиболее влиятельных колен. По призыву Деворы, жившей, как следует из книги Судей 4:5, на территории надела Ефрема, колено приняло участие в восстании против угнетавшего Израиль царя Хацора. Эти события описаны в Книге Судей 5:14.

109

Древнееврейские герои, воевавшие с врагами Израиля, описанные в Торе и Библии.

110

Талес или талит – четырехугольная иудейская накидка, с нитями на углах, которую верующие иудеи-мужчины всегда носят под рубашкой.

111

– Ты еврей? (идиш)

112

– Конечно! Российский еврей. Мендел Френкель. Из Екатеринослава.

113

Эйсав – Исав, библейский персонаж. Евреи считают все европейские народы потомками Исава.

114

Короткая версия имени Исаак.

115

Библейский закон запрещает иудеям брить бороду. «Они не должны… подстригать края бороды своей». Библия, Книга Левит, 21:5.

116

Пейсы – слово из иврита, означающее края головы. В Библии есть заповедь, запрещающая сбривать пейсы – волосы на висках. «Они не должны брить головы своей», Библия, Книга Левит 21:5. Точной длинны пейсов Библия не дает, поэтому разные общины следуют различным практикам: от коротких, незаметных бакенбард до длинных, закрученных пейсов, которые носят хасиды.

117

Благословение, которое произносят иудеи, когда встречают близких людей, которых давно не видели. Тот, кто вернулся после долгой разлуки, как будто воскрес из мертвых.

118

Лехаим (иврит). «За жизнь!». Традиционный еврейский тост.

119

Суббота Нахаму – Суббота Утешения (иврит). Первая суббота после самого трагичного дня в еврейском календаре 9 Ава. В этот день был разрушен первый иерусалимский храм Соломона, и евреи были уведены в плен вавилонским царем Навуходоносором в Вавилон. Пленение вавилонское – собирательное название серии изгнаний населения Иудеи царем Навуходоносором. Эти изгнания происходили на протяжении 16 лет (598–582 гг. до н. э.) и были карательными мерами в ответ на восстание Иудеи. Также в этот же день римлянами был разрушен второй иерусалимский храм в 70 году н. э., и началось рассеянье евреев по всему миру.

120

Библия, книга пророка Исаии, 40:1–2.

121

Молитвенник – (Сидур) – книга, в которой собраны длинные тексты иудейских молитв по порядку. Верующие иудеи молятся три раза в день, утром, днем и вечером, повернувшись в сторону Иерусалима. Молитвы очень длинные и запомнить их наизусть очень не просто. Утренняя молитва состоит из 86 страниц. Дневная молитва состоит из 14 страниц. Вечерняя молитва состоит из 12 страниц. Молитва после еды состоит из 6 страниц. Молитва перед сном состоит из 6 страниц. В субботу и праздники молитвы еще более длинные.

122

Ермолка – шапочка, в которой иудеи молятся или изучают священные книги. Само слово происходит от иврита и в переводе означает «страх перед Богом». Религиозные евреи никогда не ходят без ермолки. В Библии нет ни словa о ношении головного убора. Это более поздний обычай, появившийся, согласно Талмуду, в IV веке н. э. среди еврейских общин Вавилона. Смысл ермолки – напоминать человеку о Боге. Так же как ермолка над головой человека, так и Бoг пребывает над ним.

123

Талес – белый, шерстяной плащ, с длинными нитями на углах. Религиозные иудеи читают каждый день три молитвы, обращаясь лицом к Иерусалиму. Шахарис – утреннюю молитву. Минхa – дневную. Маарив – вечернюю молитву. Мужчины старше 13 лет (возраст иудейского совершеннолетия) произносят утреннюю молитву в талесе. Ношение этого плаща во время молитвы является древней библейской заповедью, которой более трех тысяч лет и исполнять которую сынам Израиля повелел от имени Бога еще пророк Моисей, и о ней написано: «И сказал Г-дь Моисею, говоря: объяви сынам Израилевым и скажи им, чтоб они делали себе кисти на краях одежд своих в роды их, и в кисти, которые на краях, вставляли нити из голубой шерсти, и будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству, чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы пред Богом вашим». Библия, Книга Числа, 15:37–40.

124

Черные кожаные коробочки (тфилин), сделанные из коровьей кожи, с вставленными в них пергаментами из Торы (Библии), повествующими о единстве Бога и об исходе из Египта, прикрепляются к руке и к голове с помощью черных кожаных ремней, также сделанных из коровьей кожи. Ношение этих коробочек во время молитвы – также древняя библейская заповедь, обязательная для каждого иудея. О них в Библии написано: «…и навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими». Библия, Книга Второзаконие, 6:8.

125

Самая главная молитва иудаизма. Текст взят из Библии, Книга Второзаконие 6:4.

126

Библия, Бытие 45:4. Виктор цитирует эту известную библейскую фразу Иосифа, которого не узнали долго не видевшие его братья.

127

Вавилонский Талмуд, трактат Бава Кама 113а.

128

– Стоять, жиды пархатые! Сюда идти, я сказал. Сюда, выблядок жидовский (украинск.).

129

– А, ну сюда бегом, жидяра! Ты что, глухой? Сейчас я тебе твои пейсы с корнем вырву (украинск.).

130

– До могилы не далеко! И похороним, как собаку, не хуже (украинск.).

131

– Ах, ты жид пархатый, я тебя пополам разрублю! Мы всех вас порубим, жидовское семя! Я тебе… (украинск.).

132

– Пан хочет повоевать с евреями? Это можно. Царь Давид любил воевать с врагами евреев. Но только он их не прощал. Он их всех убивал (украинск.).

133

– Целуй жидовский сапог, свинья! (украинск.).

134

У иудеев траур идет иначе чем у христиан. Траур состоит из трех уровней: первые семь дней, затем тридцать дней, и год. Все это основано на стихах из Торы.

135

Румчерод – Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, контролирующий или претендующий на контроль над Херсонской, Бессарабской, Таврической, части Подольской и Волынской губерний бывшей Российской империи. Румчерод был избран на 1-м фронтовом и областном съезде Советов 10–27 мая (23 мая – 9 июня) 1917 года в Одессе. Большинство в первом созыве Румчерода составляли эсеры и меньшевики, враждебно встретившие Октябрьскую революцию.

136

Григорий Михайлович Семёнов (1890–1946) – казачий атаман, деятель Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант Белой армии.

137

Барон Роберт Николаус Максимилиан (Роман Фёдорович) фон Унгерн-Штернберг (1885–1921) – российский военачальник немецкого происхождения времён Гражданской войны в России, генерал-лейтенант Белой армии, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке. Георгиевский кавалер. Автор идеи реставрации империи Чингисхана от Тихого океана до Каспия. Патологический антисемит, погромщик и убийца.

138

Амаликитяне – библейский народ, вечный враг народа Израиля. Бог в Торе заповедовал истребить этот народ евреям.

139

Не плачь, мое дитя! Необрезанные могут услышать! (идиш).

140

Братушки! Выходите из подвала! Нет причины, чтобы прятаться! Я еврейский военный командир Шолом Шварцбурд! Наша армия воюет на стороне революции! Мы здесь, чтобы защищать вас! (Перевод с идиша. Речь Шолома на идишe приведена мною на украинском диалекте, который отличается произношением от других диалектов идишa).

141

Шмуэл, он же Самуил. Библейский пророк Самуил жил 3000 лет назад в Израильском царстве. Oн помазал на царство первого царя Израиля, Саула, а также второго царя Израиля, Давида. Помимо этого пророк убил последнего царя амаликитян Агага. О жизни пророка рассказывает 1-я книга Царств в Библии.

142

Мать пророка Самуила, библейская пророчица Анна. История ее жизни описана в Библии. 1-я Книга Царств 1; 2:1-21.

143

Ашкеназ (древний иврит) – дословно Германия. Ашкеназы – общее название всех европейских евреев, большинство из которых расселилось по Европе, выехав из Германии, куда они попали из Римской империи в III веке н. э., а в Римскую империю они попали из Иудеи.

144

Филистия – древняя страна филистимлян на юге Израиля. Латинское название Палестина.

145

Агаг – последний царь амаликитян. Был побеждён и взят в плен Саулом, царём израильским, и казнен пророком Самуилом. «Потом сказал Самуил: приведите ко мне Агага, царя Амаликитского. И подошел к нему Агаг дрожащий, и сказал Агаг: конечно, горечь смерти миновалась? Но Самуил сказал: как меч твой жен лишал детей, так мать твоя между женами пусть лишена будет сына. И разрубил Самуил Агага пред Господом в Галгале». Библия, 1-я Книга Царств, 15:33.

146

Так сыновья патриарха Иакова называли своего брата Иосифа, который видел пророческие сны. «И сказали друг другу: вот, идет сновидец», Библия, Бытие, 37:19.

147

«Шма» – самая главная молитва иудаизма, которую верующие иудеи читают каждый день, утром и вечером. «Шма» – «слушай» в переводе с иврита. Стихи из Пятикнижия, содержащие провозглашение идеи монотеизма. Стихи начинаются с фразы «Шма, Исраэль…» («Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть», Библия, Книга Второзакония 6:4.

148

Тора, Библия, Бытие 29:11.

149

Аман – визирь царя Артарксеркса, амаликитянин по национальности, готовивший тотальный геноцид евреев в древней Персии, но проигравший. Был повешен по приказу царя с десятью своими сыновьями. Персонаж библейской книги Есфири. Аманами евреи называют всех влиятельных антисемитов.

150

Пурим – библейский веселый еврейский праздник, описанный в книге Есфири. Победа над Аманом и антисемитами.

151

Библия, Второзаконие, 25:17.

152

Библия, Исход, 14:13.

153

– Сабли наголо! (украинск.).

154

Необходимый кворум для проведения общественной молитвы и любых важных мероприятий в иудаизме.

155

Урга – старое название столицы Монголии. Сегодня Улан-Батор.

156

Хедер – начальная школа для еврейских религиозных детей. Там изучают только религиозные книги и иврит.

157

Меламед – учитель (иврит). Преподаватель в хедере.

158

Коминтерн – «коммунистический интернационал», международная организация, объединявшая компартии различных стран.

159

Со ссылками на приказы Унгерна в Урге было убито 38 евреев; общее же число казнённых разных национальностей (в Монголии и вне её) составляет примерно 846 человек. Причина была в том, что Унгерн считал евреев главными виновниками революций, а революционеров – главными врагами России. Кузьмин С.Л., История барона Унгерна. Опыт реконструкции. – М.: КМК, 2011. – Стр. 398–399, стр. 410–413. – ISBN 978-5-87317-692-2.

160

Каждый раввин в мире молится у восточной стены своей синагоги, расположеннoй в направлении Иерусалима, самого святого города для иудеев. И все иудеи мира молятся только в направлении Иерусалима.

161

Для того чтобы проверить наличие обрезания.

162

Пётр Ефимович Щетинкин (1884–1927) – один из руководителей советского партизанского движения в Енисейской губернии во время гражданской войны.

163

Цицит – сплетенные особым образом шерстяные нити, прикреплявшиеся к углам одежды. Традиционная одежда иудеев, носить которую Б-г заповедовал каждому еврею. Библейская заповедь. О заповеди ношения цицит говорится в книге Чисел, 15:38–41.

164

Борис Петрович Резухин – русский офицер, участник Первой мировой и Гражданской войн, генерал-майор. Участник Белого движения в Забайкалье и Монголии. Руководитель похода 2-й кавалерийской бригады Азиатской дивизии на Мысовск и Татаурово, с 8 июля совместно с Унгерном руководит походом на Верхнеудинск. Отказавшись вести бригаду в Маньчжурию, погиб от рук подчинённых 16 августа 1921 года.

165

Прозвище Унгерна среди монголов.

166

Барон Унгерн предстал пeред революционным судом и за многочисленные преступления против народов России был приговорен к смертной казни. В.И. Ленин лично требовал смерти барона-черносотенца. 15 сентября 1921 года в Новониколаевске, в летнем театре в парке «Сосновка», состоялся показательный процесс над Унгерном. Слушание дела заняло 5 часов 20 минут. Унгерну предъявили обвинение по трём пунктам: 1) участие в вооружённой борьбе против советской власти под покровительством Японии; 2) участие в зверских расправах над мирным населением в районе вооружённых действий; и 3) участие в массовом уничтожении населённых пунктов и граждан. Приговор Унгерну содержит, среди прочего, и обвинение «в поголовном уничтожении евреев». В тот же день погромщик и убийца был расстрелян. В 1998 году президиум Новосибирского областного суда отказал в реабилитации барона Унгерна, признав все пункты приговора обоснованными

167

Так сыновья патриарха Иакова завистливо называли их брата Иосифа. «И сказали друг другу: вот идет сновидец». Библия, Бытие, 37:19.

168

Симон Петлюра был в это время главным атаманом (главнокомандующим) украинских войск Директории, высшего органа государственной власти новосозданной Украинской Народной Республики. Впоследствии Петлюра стал председателем Директории Украинской Народной Республики (13 февраля 1919 года – 10 ноября 1920 года).

169

УНР – Украинская Народная Республикa.

170

«Телеграмма Главного атамана войск УНР Петлюры коменданту тыла с требованием немедленно расстреливать провокаторов, которые подстрекают казаков к еврейским погромам, и сообщать об этом населению. 17 июня 1919 Копия телеграммы, полученной Канцелярией Военного Министерства от Ставки 17 июня 1919. Ниже этого передаю для сведения и выполнения в копии телеграмму Главного атамана Ч. 279. Всем, всем, смерть погромщикам, Телеграмма Главного атамана Войск Украинской Народной Республики Коменданту тыла Копия наказного атамана Премьер-министру, Министру внутренних дел, Министру еврейских дел. В журнале «Украинский казак», число третье, сообщение, что в Волочиске после вступления нашей армии самими казаками был арестован неизвестный рабочий, подбивал наших казаков к еврейскому погрому. Если это было в действительности, то приказываю провокаторов немедленно расстреливать, сообщив об этом населению. В дальнейшем в таких случаях требую твердости и решительной расправы с такими провокаторами по закону военного времени. Ч. 279. 8 июня 1919 року. Головний Атаман Петлюра Наштадарм Тютюник 17 июня 1919 Ч. 1599/2283 С оригиналом: Делопроизводитель (подпись). Копия» (машинопись. ЦГАВОВУ: ф. 1092, оп. 2, дело 169, лист 32).

171

«Телеграмма Главного атамана войск УНР Симона Петлюры коменданту станции Миргород о запрете еврейских погромов украинскими воинами, расследование эксцесса на станции Ярески и уголовное преследование виновных. 28 января 1919 года. Киев. Министерство еврейских дел. Миргород из Киева с Киева Отп Без/на и БЕС/СЛ 28/1: 18: 36 Министерство еврейских дел сообщает о грабежах и эксцессах на ст. Ярески над еврейским населением со стороны проходящих эшелонов точка приказываю расследовать дело и мне донести, а также принять меры, чтобы подобные эксцессы в дальнейшем не имели места и уголовно преследовались. 28 января. Главный атаман Петлюра» (оригинал. Машинопись. ЦГАВОВУ: ф. 2060, оп. 1, д. 23, лист 10).

172

Арнольд Давидович Марголин (1877–1956) – адвокат, общественный деятель и писатель. Выступал адвокатом в процессах, связанных с еврейскими погромами. Выступал адвокатом по делу Бейлиса. За выступления против властей Российской империи был лишен адвокатского звания и восстановлен в правах лишь после Февральской революции 1917 года. С ноября 1917 года – член Верховного суда Украинской Народной Республики. С ноября 1918 года – заместитель министра иностранных дел Директории. В марте 1919 года, после кровавого погрома в Проскурове, подал в отставку, но продолжал поддерживать правительство Петлюры, считая ответственным за погромы не украинское правительство Петлюры, а преступников: «Чёрную сотню» и большевиков, которые хотели дискредитировать украинское правительство. C 1919 года по ноябрь 1920 года (падение Директории) – дипломатический представитель правительства Директории в Лондоне. В 1922 году переехал в США.

173

Юдифь – иудейская героиня, патриотка и символ борьбы иудеев против их угнетателей. Главный герой библейской книги Иудифи. После того, как войска врагов осадили её родной город, она нарядилась и отправилась в лагерь врагов, где привлекла внимание полководца Олоферна. Когда он напился и заснул, она отрубила ему голову его же мечем, и принесла её в родной город, который таким образом оказался спасён.

174

Персонаж Библии, связанный с еврейским праздником Пурим. Подробно история Амана изложена в библейской Книге Есфирь. Аман, царедворец персидского царя Артаксеркса, задумал истребить всех евреев Персии. Был повешен на виселице. История козней Амана, как и его падения, ежегодно публично читается в праздник Пурим. Антисемитов часто называют Аманами.

175

Амалек – представитель народа амаликитян. Евреи издревле называли всех своих врагов и антисемитов амаликитянами.

176

Существует миф, изобретенный петлюровцами, и утверждающий, что, дескать, Шолом Шварцбyрд был никем иным, как агентом советской разведки, посланным Москвой для убийства Петлюры. Однако, очень важно отметить, что все советские агенты всегда убегали с места убийства. И попадались полиции только если убежать yжe не было никакой возможности. Так скрылся с места убийства руководителя украинской войсковой организации Евгения Коновальца, сотрудник НКВД СССР, Павел Судоплатов 23 мая 1938 года. Также скрылся с места убийства одного из руководителей ОУН, Льва Ребе-та, агент КГБ Богдан Сташинский в октябре 1957 года. Он же убил Степана Бандеру, 15 октября 1959 года, и точно так же скрылся с места убийства. Таких примеров очень много. Агенты Москвы всегда старались убежать, а Шолом Шварцбард, имея возможность убежать остался на месте убийства, дал себя арестовать и предать суду, т. к. хотел максимальной огласке преступлениям Петлюры против еврейского народа.

177

Беда (идиш).

178

Девора – героиня библейской книги Судей, четвёртая по счёту судья Израилева (единственная женщина); одна из семи пророчиц эпохи Судей (XII–XI вв. до н. э.). Сидя под пальмовым деревом в Эфраимитских горах, судила израильтян, приходивших к ней со своими тяжбами со всех концов Страны Израиля. Вдохновительница и руководительница войны еврейского народа против ханаанейского царя Явина, правившего в Хацоре (1200–1125 гг. до н. э.). Одержала победу над хананеями у потока Кисона, воспетую в сохранившейся песне, древнейшем памятнике еврейского поэтического творчества. О ней рассказывает библейская Книга Судей 4:5.

179

Далила – (в синодальном переводе Библии Далида). Персонаж библейской книги Судей. Филистимлянка, ставшая сожительницей еврейского судьи и героя Самсона, и предавшая его. Вызвав своей красотой его любовь, и выведав секрет богатырской силы Самсона, Далила предала его злейшим врагам Израиля, филистимлянам. Библия, Книга Судей 16:4-21.

180

Рабейну Гершом бен Иехуда (960-1028 или 1040) – великий раввин и талмудист средневековой Германии и Византии, духовный основатель ашкеназского направления в иудаизме. Широко известен своим постановлением, запрещающим иудею брать более одной жены. Согласно мнениям более поздних известных раввинов (Раби Яаков Эмден, Виленский Гаон), Рабейну Гершом был вынужден издать это постановление под давлением христианских властей Византии, пригрозивших ему погромами, если он не издаст такое постановление. Мужчины-христиане завидовали тому, что в иуда-зиме разрешено многоженство, и власти хотели убрать эту причину для зависти. Иудаизм же издревле является полигамной религией, разрешающей многоженство и наложнические отношения, и почти у всех библейских патриархов, пророков, царей и простых людей было много жен и наложниц.

181

«Процесс Шварцбарда в Парижском суде», издательство «Красная газета», Ленинград, СССР, 1928 год. Стенограмму основных моментов процесса я привожу из этой книги. (Примечание автора).

182

Тит – Тит Флавий Веспасиан (39 н. э. – 81 н. э.), римский император из династии Флавиев, правивший с 79 по 81 год. Под началом своего отца, Веспасиана, с 67 года н. э. сражался с восставшими иудеями. В 70 году, когда Веспасиан захватил императорскую власть, Тит возглавил карательную римскую армию в Иудее. После ожесточённых боёв он взял штурмом Иерусалим и разрушил иерусалимский Храм, а по возвращении в Рим отпраздновал триумф в 71 году.

183

Торквемада – Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Был инициатором преследования евреев в Испании. Был вдохновителем изгнания евреев из Испании в 1492 году, которое произошло уже после его смерти, а также конфискации иx имущества. Общее количество аутодафе во время Торквемады оценивается в 2200 человек. Чтобы предотвратить пропаганду ереси, Торквемада, как вся Европа в то время, дал ход сожжению на кострах некатолической литературы, в основном еврейских и арабских библиотек. Хуан Антонио Льоренте, первый историк Инквизиции, утверждает, что за всё время, которое Торквемада возглавлял Священную Канцелярию, светскими властями на территории современной Испании были сожжены заживо 8800 человек. Был фанатичным врагом евреев и иудаизма.

184

Понтий Пилат (умер после 37 года н. э.) – римский префект Иудеи c 26 по 36 год, из всаднического сословия. Корнелий Тацит называет его прокуратором Иудеи, Иосиф Флавий – правителем (игемоном) и наместником, однако найденная в 1961 году в Кесарии надпись, датируемая периодом правления Пилата, показывает, что он, как и другие римские правители Иудеи с 6 по 41 год, был в должности префекта. Правление Пилата ознаменовалось массовым насилием и казнями. Налоговый и политический гнёт, провокационные действия Понтия Пилата, оскорблявшие религиозные верования и обычаи иудеев, вызывали массовые народные выступления, беспощадно подавлявшиеся римлянами. Современник Пилата философ Филон Александрийский характеризует его как жестокого и продажного самодура, виновного в многочисленных казнях, совершённых без всякого суда. Пилат также является персонажем Евангелий. По евангельскому рассказу Пилат санкционировал казнь Иисуса через распятие, но при этом «взял воды и умыл руки перед народом», использовав, таким образом, старинный иудейский обычай омывать руки после прикосновения к нечистым предметам, символизировавший его невиновность в пролитии крови Иисуса (отсюда выражение «умыть руки», о котором говорит Шварцбард. Точно так же и Петлюра санкционировал погромы, но делал вид, что не причем.

185

Владимир Жаботинский (1880–1940) – еврейский писатель, поэт и переводчик, журналист. Лидер правого сионизма, основатель и идеолог движения сионистов-ревизионистов, создатель Еврейского легиона (совместно с Иосифом Трумпельдором) и организаций «Ир-гун» и «Бейтар»; писатель, поэт, публицист, журналист, переводчик. Писал на иврите и идише, русском и французском языках. Является отцом-основателем всего правого сегмента современного израильского политического движения, в особенности партии «Ликуд».

186

Юзеф Клеменс Пилсудский (1867–1935) – польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрождённого Польского государства, основатель польской армии; маршал Польши.

187

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР (ВЧК при СНК РСФСР) – специальный орган безопасности Советского государства. Комиссия была создана 7 (20) декабря 1917 года. Упразднена 6 февраля 1922 года с передачей полномочий ГПУ при НКВД РСФСР.

188

Владимир Львович Бурцев (1862–1942) – русский публицист и издатель. Ярый антикоммунист. В 1921 – один из организаторов и член президиума Русского национального комитета (антисоветской направленности), соредактор журнала «Борьба за Россию» (1926–1931). В 1939 году опубликовал книгу «Большевицкие гангстеры в Париже: похищение генерала Миллера и генерала Кутепова».

189

Этьен Александр Мильеран (1859–1943) – французский политический деятель, президент Франции (1920–1924). Мильеран был ярым врагом Советской России и одним из руководителей иностранной интервенции. В 1920 году, во время польско-советской войны, Мильеран послал в Польшу военную миссию под руководством генерала Вейгана. Одновременно он поддерживал и Врангеля, которого французское правительство в это время официально признало правителем юга России. Когда выяснилась неизбежность поражения третьего похода Антанты, французская дипломатия под руководством Мильерана способствовала заключению союза между Чехословакией и Югославией (14.08.1920), направленного в значительной степени против Советской России.

190

Раймон Николя Ландри Пуанкаре (1860–1934) – французский государственный деятель, трижды занимавший пост премьер-министра Франции, бывший президентом Франции (Третья республика в 1913–1920 годах). Также был лидером партии консерваторов, направляя деятельность на политическую и социальную стабильность. Был антикоммунистом. В годы англо-французской интервенции в Советской России были популярны демонстрации с плакатом: «Пуанка́ре – получи по харе!».

191

Жозеф Жак Сезер Жоффр (1852–1931) – французский военный деятель, маршал Франции.

192

Пауль фон Гинденбург (1847–1934) – немецкий военный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914). Рейхспрезидент Германии (1925–1934). Первый и единственный в истории Германии человек, избранный главой государства на прямых всенародных выборах.

193

Шолом Шварцбард был довольно низкого роста. Примерно 1 метр 65 сантиметров.

194

Жорж Бенжамен Клемансо (1841–1929) – французский политический и государственный деятель, журналист, премьер-министр Франции.

195

Зильберфарб Мойше (Моисей) (1876–1934), политический деятель и писатель, один из основателей группы Возрождение и Социалистической еврейской рабочей партии (1906) в России. После революции 1917 г. стал лидером Объединенной еврейской социалистической рабочей партии. Был министром по еврейским делам украинской Центральной Рады (январь-февраль 1918) и одним из авторов ее законопроекта о национально-персональной автономии. В 1918-20 годы возглавлял Еврейский народный университет и Общество содействия развитию еврейской культуры (Култур-лиге) в Киеве.

196

Ревуцкий Аврахам (Абрам) (1889–1946), деятель еврейского движения Поалей Цион, буквально «трудящиеся Сиона», общественно-политического движения, сочетавшего политический сионизм с социалистической идеологией. В декабре 1917 г. принял предложенное ему министром по еврейским делам украинской Центральной Рады Мойше Зильберфарбом место сотрудника министерства, а в январе 1919 г., после отставки министра Я.З.В. Лацкого-Бертольди, возглавил это министерство в правление украинской Директории, но уже в феврале вышел в отставку, протестуя против волны погромов, которые Директория не пыталась предотвратить. Мемуары Ревуцкого «Ин ди швере тег ойф Украине» («В трудные дни на Украине», Берлин, 1924) содержат ценный исторический материал.

197

Пинхос Красный (1881–1938). С апреля 1918 года, член Президиума парламента Украины, Центральной Рады, Малой Рады. С февраля 1919 года по ноябрь 1920 года – министр по еврейским делам в различных правительствах Директории. Министр по еврейским делам в Директории УНР. Один из лидеров еврейской общины Украины. 15 июня 1919 Совет народных министров Украины заслушал доклад Пинхоса Красного о распространении погромной литературы в Украине. Безуспешно пытался бороться с еврейскими погромами, которые устраивали вооружённые силы Директории. По его инициативе Директория приняла постановление о создании чрезвычайной государственной комиссии для расследования погромов и привлечения виновных к уголовной ответственности, однако на практике ничего сделано не было. Автор книги «Трагедия украинского еврейства. К процессу Шварцбарда» в которой Красный обвинил Директорию и ее председателя Симона Петлюру в организации еврейских погромов.

198

Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951) – украинский и советский политический и общественный деятель, революционер, писатель, драматург, художник. В январе 1918 года, когда Центральная рада в IV Универсале провозгласила независимость УНР для возможности ведения переговоров с Центральными государствами в Брест-Литовске, Генеральный секретариат был преобразован в Совет народных министров. 27 января (9 февраля) 1918 года между Украинской Народной Республикой и Центральными державами в Брест-Литовске был подписан Брестский мир. Винниченко стал премьер-министром формально суверенного государства, однако уже в том же месяце из-за межпартийных трений подал в отставку. Под натиском наступавших красноармейских частей правительство УНР бежало на запад.

199

Всеволод Александрович Голубович (1885–1939) – украинский общественно-политический и государственный деятель. В Генеральном секретариате Центральной Рады – секретарь транспорта (с 27 (14) июля 1917 года), секретарь торговли и промышленности с 12 ноября (30 октября) 1917 года). С 3 по 20 января возглавлял делегацию УНР в Бресте на сепаратных мирных переговорах с Германией и её союзниками. С 30 января по 29 апреля 1918 года – председатель Рады народных министров и министр иностранных дел УНР. 25 июля 1918 года Голубович, вызванный в качестве свидетеля в немецкий военно-полевой суд по делу о похищении банкира А. Доброго, был арестован в зале суда и переведен на скамью подсудимых. Содержался в Лукьяновской тюрьме; 16 декабря 1918 года был освобожден. В 1919 – первой половине 1920 года редактировал печатные органы УПСР в Каменец-Подольском и Виннице.

200

Павел Петрович Скоропадский (1873–1945) – генерал-лейтенант Русской императорской армии, после революции 1917 года – украинский военный и политический деятель; гетман всея Украины с 29 апреля по 14 декабря 1918 года.

201

Антон Иванович Деникин (1872–1947) – русский военачальник, генерал-лейтенант, публицист, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, военный документалист. Один из лидеров Белого движения во время гражданской войны в России. Один из основных организаторов, а затем командующий Добровольческой армией (1918–1919). Главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России (1919–1920), заместитель верховного главнокомандующего Русской армии адмирала Колчака (1919–1920) и его официальный будущий преемник на посту Верховного правителя России (с 22 декабря 1919, отказался от вступления в должность). В своем произведении «Очерки русской смуты» Деникин описывает антисемитизм царивший в рядах белой гвардии. Многочисленные еврейские погромы совершенные белогвардейскими частями под командованием Деникина детально задокументированы историками. Среди них один из наиболее известных, это Киевский погром евреев, произведённый военнослужащими Добровольческой армии против еврейского населения города Киева в августе – октябре 1919 года. Погром достиг своего пика в первую неделю октября 1919 года. Погромщики разгромили большинство магазинов в еврейских кварталах Киева. В одном Лыбедском районе Киева было зарегистрировано 800 налётов на еврейские квартиры. В результате погрома хозяйственная жизнь города была окончательно подорвана – многие магазины и прочие коммерческие учреждения были разграблены, и даже те, которым удалось уцелеть, всё равно закрылись. Профессор Е.М. Кулишер от имени южнороссийского еврейства сообщал в ноябре 1919 г. генералу Бриггсу, состоявшему при Британской военной миссии, что при погроме в Киеве «зарегистрировано около 400 убитых евреев». В капитальном труде И. Б. Шехтмана (под редакцией Н. Ю. Гергеля и И. М. Чериковера) «История погромного движения на Украине», изданном в 1932 году и ссылающемся на сводный отчёт ЕКОПО (Еврейский комитет помощи жертвам войны и погромов – общественная организация, действовавшая с начала Первой мировой войны), число жертв киевского погрома первой недели октября 1919 г. содержит «153 имени, кроме того похоронены неопознанными 20 человек, затем через несколько дней по составлении списка он был пополнен ещё 50-ю именами и кроме того в анатомическом <театре> было около 40 трупов. Отдельно похоронено на Слободке 28 человек и на Куренёвке 3 человека. Всего установлено жертв погрома 294 человека. Число это впоследствии увеличилось найденными в разных местах трупами». При этом, однако, в заключающей труд Шехтмана сводной таблице погромов ВСЮР применительно к киевскому указано: «около 500 убитых».

202

Михаил Сергеевич Грушевский (1866–1934) – украинский и советский историк, общественный и политический деятель, революционер. Один из лидеров украинства, председатель Украинской Центральной рады, профессор Львовского университета (1894–1914). Под руководством Грушевского разрабатывалась Конституция УНР.

203

Евгений Петрович Ангел (1896–1919) – украинский атаман, петлюровец, один из руководителей повстанческого движения против большевиков в 1918–1919 годах на Черниговщине и Сумщине. Погромщик, бандит, насильник и убийца.

204

Ананий Гаврилович Волынец (1894–1941) – украинский военный деятель, руководитель украинского антибольшевистского повстанческого движения на Винничине. В 1918–1919 годы зачинщик еврейских погромов в г. Гайсин и округе. Погромщик, бандит, насильник и убийца.

205

Илья Тимофеевич Струк (1896–1969) – атаман времён Гражданской войны. Ярый антисемит и активный организатор еврейских погромов. Большую часть Гражданской войны был диктатором Чернобыля. Петлюровец, бандит, грабитель, насильник и убийца.

206

Израэл Зангвилл (1864–1926) – английский писатель и деятель еврейского движения. Автор знаменитого словосочетания в отношении к США – «Плавильный котёл».

207

Нёйи-сюр-Сен, пригород Парижа.

208

Алексей Козырь-Зырка (1886–1924) – украинский атаман, командир конной партизанской сотни (1918), командир конных частей Запорожской Сечи (1919), полковник армии УНР. Петлюровец, погромщик, насильник, грабитель и убийца.

209

Настоящий отрывок заимствован из книги о еврейских погромах на Украине в 1919 г. С. Гусева-Оренбургского: «Как это происходило. Наиболее чистый тип погрома таков. Вооруженные люди врываются в город или местечко, рассыпаются по улицам, устремляются группами в еврейские кварталы, сеют смерть, не разбирая ни возраста, ни пола, зверски насилуют и нередко затем убивают женщин. Вымогают деньги под угрозой смерти и потом все-таки убивают, захватывают что могут унести, ломают печи, стены в поисках денег и ценностей. За первой группой приходит в тот же дом вторая, потом третья и т. д. пока не остается решительно ничего, что было бы можно унести или увезти. В Переяславле во время погрома 15–19 июля, учиненного Зеленым, каждая еврейская квартира посещалась бандитами 20–30 раз в день. И убитые, и уцелевшие раздеваются до нижнего белья, а кто и догола. К новоявленной власти отправляются депутации из евреев или благожелательных христиан просить о прекращении погрома. Власть соглашается под условием выплаты уцелевшим еврейским населением контрибуции. Вносится контрибуция, потом предъявляются новые требования: доставить столько-то сапог, мяса и т. д. В то же время группы продолжают терроризовать оставшихся евреев, вымогая деньги, убивая, насилуя… Чрезвычайно часто евреев сгоняют для массового умерщвления, истязаний и ограбления в один дом: в синагогу (Иванков, Ротмистровка, Ладыженка), в управу (Фундуклеевка, Ладыженка, Новомиргород) или просто в какой-нибудь дом (Гайсин, Давидовка). Кончается тем, что оставшееся население, обезумевшее от ужаса, бросается, уходит куда глаза глядят. Раздетое, босое, без единого гроша в кармане и, если его не загоняют обратно выстрелами, как в Фельштине, Ивановке, Смеле, Словечне, стекается тысячами в какой-нибудь ближайший город или местечко… Такова типичная картина погромов. Изменения в отдельных случаях касаются распорядка этих актов, характера убийств и количества жертв. Иногда контрибуция предшествует убийствам, иногда еврейское население убегает до нового прихода банд и, таким образом, если не гибнет по дороге, то избегает смерти (Рожево, Дмитровка, Ставище, Иванков и т. д.). Иногда внезапно ворвавшаяся банда или регулярные войска устраивают форменную бойню всем встречным евреям (Голованевск), всем евреям в квартирах (Умань, Проскуров, Елисаветград и т. д.). Иногда вырезывается поголовно все имеющееся население‚ без различия пола и возраста (обычно в мелких пунктах). Иногда, как, например, в Белощице, Волынской губернии, собираются в одно место и умерщвляются все отцы семейств. Иногда, как в Тростянце, убивают, собрав в одном здании, все мужеское население, от детей до преклонных стариков. Иногда, как в Житомире, 22–26 марта, или как в Володарке, 9-11 июля, убиваются только старики, женщины и дети, т. е. те, кто не в состоянии спастись бегством. В приемах умерщвления бандиты обнаруживают небывалое разнообразие. Наиболее в ходу расстрел – «к стенке». Для этого нередко жертвы гонятся на вокзал, в штаб, за город, на кладбище, вообще в укромное место. В Ротмистровке убитого или раненого, еще дышавшего, вешали, а потом сжигали вместе с домом. В Клевани, Ровенского уезда, убийцы запускали в бороды специально закрученную пружиной проволоку. Распрямляясь, она выдирала волосы с корнями. Там же кололи ржавыми булавками ягодицы. В Фастове, в сентябре, любимым приемом было подвешивание, а в Белой Церкви поджаривание на огне. Во Взятковцах, Подольской губернии, и во время второго погрома Волынца 15 человек было живьем брошено в колодец. В Тростянце заблаговременно заготовляли длинные могилы «военного образца». В Новомиргороде не только вырыли накануне могилы, но даже заготовили известку для засыпания их – «чтобы не было заразы»: вместе бросали в могилы мертвых и раненых».

210

Показание Максима Горького. Ниже мы печатаем показание Горького, который был вызван на суд в качестве свидетеля-эксперта. По состоянию своего здоровья Горький не мог лично приехать в Париж и прислал свои показания в письменном виде. Ввиду отказа Торрэса от допроса свидетелей защиты, показание Горького не было оглашено, но осталось в деле: «По моему мнению, русский народ в массе его антисемитизма не знает. Об этом красноречиво говорят такие фразы, как, например, секта еврействующих «субботников» – в Кубанской области и на Волге, как некрещеные евреи, избираемые крестьянами некоторых сел Сибири в старосты, как отношение русских солдат к солдатам евреям и т. д. Мои наблюдения над еврейскими земледельческими колониями Екатеринославской губернии и над крестьянами Украины позволяют мне с полной уверенностью утверждать, что обвинение в антисемитизме не может быть предъявлено русскому народу в целом. Грабежи еврейских городов и местечек, массовые убийства евреев – это входило в систему самозащиты русского правительства. Как известно, впервые они были широко применены в 80-х годах. Александр III заявил генералу Гурко: «А я, знаете, люблю, когда бьют евреев». Это – не анекдот, а подлинные слова русского императора и это своеобразный прием борьбы против «внутреннего врага». В 90-х годах погромы повторялись еще более широко, цинично и ужасно. Напомню, что правительство Романовых разжигали племенную вражду не только между русскими и евреями, но между татарами и армянами на Кавказе, чем вызвана была кровопролитнейшая резня. Но евреев грабили и убивали чаще, потому что они были ближе, под рукою, более беззащитны, и потому бить их было легче, удобнее. Били за участие в революционном движении. Лично я не думаю, что еврейство в борьбе против самодержавия играло роль более значительную, чем та роль, которую должны были играть рабочие и ремесленники евреи, удушаемые в черте оседлости ограничительными законами и произволом полиции. Почти всегда, в трудные для царского правительства дни, евреи страдали особенно. Напомню травлю еврейства, поднятую позорнейшим процессом Бейлиса. В 15-м году началась бесстыднейшая пропаганда юдофобства в армии, все евреи Царства Польского и Галиции были объявлены шпионами и врагами России. Разразился гнуснейший погром в Молодечно. Установлено, что юдофобство шло из штабов, и, разумеется, оно не могло не способствовать разрушению армии, в которой было до полумиллиона евреев. Народ, озлобленный и ослепленный нуждой, плохо видит своего истинного врага. Если начальство разрешает убивать и грабить евреев – почему же не делать этого? Немецкие магазины в Москве во время войны грабили тоже потому, что это было подсказано и позволено. В то время как правительство через полицию устраивало погромы и не мешало грабежам, убийствам, люди явно ненормальные занимались в печати проповедью ненависти к евреям. В Киеве это делал некто Шульгин, журналист, который, впрочем, в своей книги «Дни» определенно заявил, что он «ненавидит и Его Величество русский народ». Как видите, это – сумасшедший. В Петербурге скверным делом пропаганды антисемитизма занималась большая газета Суворина «Новое Время», в Москве действовал адвокат Шмаков, тип тоже дегенеративный. Наконец, существовала монархическая организация доктора Дубровина, ею убиты были известнейшие журналисты, талантливейшие люди Иоллос и Герценштейн. Лично я всегда считал и считаю проповедников расовой и племенной ненависти людьми, выродившимися и социально опасными. Вот условия, в которых создавались и воспитывались личности, подобные Петлюре. О его действиях суду расскажут документы, они достаточно ярко освещают кровавую деятельность бандитских шаек, которыми он командовал. Мне нечего прибавить к этим документам, неоспоримость которых я знаю. Я не сторонник террора, но не могу отрицать права человека на самозащиту. Мне кажется, что убийство может быть совершено из страха, что повторится пережитое, из естественного желания предупредить возможность большего ужаса, чем своя личная моральная смерть». М. Горький. 16 октября, Сорренто.

211

ЮАС – королевство-доминион Британского содружества, существовавшее с 31 мая 1910 по 31 мая 1961 года. Старое название ЮАР.

212

Пасхальная Агада – книга, повествующая об исходе из Египта, которую все евреи читают в первую ночь праздника Пейсаха, целью которого является увековеченье исхода сыновей Израиля из Египта.

213

Пётр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) – русский революционер-анархист, один из самых влиятельных теоретиков анархизма.

214

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) – русский мыслитель и революционер, один из теоретиков анархизма, народничества. Стоит у истоков социального анархизма.

215

«Войска Вооружённых сил Юга не избежали общего недуга и запятнали себя еврейскими погромами на путях своих от Харькова и Екатеринослава до Киева и Каменец-Подольска». Деникин А. И. «Очерки Русской Смуты». – М.: Айрис-пресс, 2006.– Т. 4, 5 – ISBN 5-8112-1892-3, с. 535. По мнению историка А. С. Пученкова, еврейские погромы оказались одним из факторов, погубивших Белое дело. Они вредили популярности белых в глазах западных союзников, стали козырной картой красной пропаганды; явились фактором углубления разложения Армии; наконец, эти бесчеловечные акты показали всему миру несостоятельность белых как государственной власти. Пученков, А. С. «Национальный вопрос в идеологии и политике южнорусского Белого движения в годы Гражданской войны. 1917–1919 гг.», из фондов Российской государственной библиотеки: Диссертация канд. ист. наук. Специальность 07.00.02. – Отечественная история. – 2005.

216

– Вот и хорошо, Иван. Садимся. Сейчас жид придет.

217

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, партия нацистов и Гитлера.

218

Хагана – оборона на иврите. Так была названа еврейская сионистская военная подпольная организация в Палестине, существовала с 1920 по 1948 год во время британского мандата в Палестине. Британские власти наложили на деятельность Хаганы запрет, однако это не помешало ей организовать эффективную защиту еврейских поселений. С образованием государства Израиль стала основой Армии обороны Израиля.

219

«Лехи» (аббревиатура от ивритских слов Лохамей Херут Исраэль, буквально «Борцы за свободу Израиля») – еврейская подпольная организация, действовавшая против Британского мандата в Палестине с 1940 года и до основания Государства Израиль в 1948 году.

220

Иргун Цваи Леуми (иврит) – национальная военная организация, аббревиатура – Эцель, коротко Иргун (организация) – еврейская подпольная военная организация, действовавшая на территории Палестины с 1931 по 1948 годы.

221

Менахем Бегин, урождённый Мечислав Вольфович Бегун, в период нахождения в СССР – Менахем Вольфович Бегин, (1913–1992) – государственный деятель Израиля, седьмой премьер-министр Израиля с июня 1977 по 1983, лауреат Нобелевской премии мира (1978). В 1940-х годах руководитель еврейской подпольной организации Иргун. В 1968 году, на момент перезахоронения останков Шварцбурда в Израиле он занимал пост в правительстве Израиля как министр без портфеля, и оставался на посту до 1970 г. После создания в 1973 г. правого блока Ликуд возглавил этот блок и в результате его победы на выборах в 1977 году сформировал первое в истории Израиля правое (не социалистическое) правительство.

222

Ури Цви Гринберг (1896–1981) – еврейский поэт и публицист, писал на иврите и идише. Лауреат премии имени Х.Н. Бялика (1947, 1957) и Государственной премии Израиля (1957). Почётный доктор философии Тель-Авивского университета (1978), член Академии языка иврит (1959). Депутат кнессета первого созыва (1949–1951) от правой не социалистической партии Херут.

223

Авром Суцкевер (1913–2010) – еврейский поэт и прозаик, один из крупнейших поэтов, писавших на идише.

224

Город Дальний. Сегодняшнее название Далянь. Город в провинции Ляонин в северо-восточной части Китая, порт Жёлтого моря на южной оконечности полуострова Ляодун. Изначально город был основан русскими и принадлежал Российской империи.

225

Марионеточное государство, образованное японской администрацией на оккупированной Японией территории Маньчжурии. Существовало с 1 марта 1932 года по 19 августа 1945 года.

226

Константин Владимирович Родзаевский (1907–1946) – лидер Всероссийской фашистской партии (ВФП), созданной эмигрантами в Маньчжурии. Основоположник русского фашизма, один из руководителей русских эмигрантов в Маньчжурии. В октябре 1945 года добровольно вернулся в СССР, где был немедленно арестован, а через год осуждён и расстрелян.

227

Барыга – грубое жаргонно-вульгарное слово в русском языке, обозначающее торговца краденым товаром.

228

Атаман Г.М. Семенов плохо кончил. 24 августа 1945 года он был арестован советскими войсками и переправлен в СССР. Почти год органы СМЕРШ и МГБ вели следствие. 30 августа 1946 года Военная коллегия признала его виновным. По приговору атаман Г.М. Семёнов был приговорён к смертной казни через повешение с конфискацией имущества как «враг советского народа и активный пособник японских агрессоров». 30 августа 1946 года Семёнов был казнён через повешение, приговор привели в исполнение в Москве. В 1994 году в отношении Г.М. Семёнова Военная коллегия Верховного Суда России пересматривала уголовное дело. По статье 58–10 ч. 2 (антисоветская агитация и пропаганда) УК РСФСР, дело в отношении Семенова было прекращено за отсутствием состава преступления, но в остальной части его приговор был оставлен в силе, а подсудимый признан не подлежащим реабилитации

229

Виктору было стыдно надеть мундир именно семеновской армии, после того как атаман Семенов его предал. Себя же он считал русским офицером.

230

Основная молитва иудаизма. Цитата из Пятикнижия: «Слушай, Израиль: Господь – Бoг наш, Господь – один», Второзаконие 6:4.

231

Историческим прототипом В.С. Слуцкого был подполковник семеновской армии, Виктор Семенович Слуцкий, который являлся исторической личностью. Он действительно существовал и был помощником атамана Семенова. Он собирал деньги на армию атамана в Чите и создал там еврейскую сотню. После разгрома семеновских войск, Слуцкий перебрался в Манчжурию, где продолжил работать на атамана Семенова, и где он был расстрелян японскими властями в 1938 году по ложному обвинению. В.С. Слуцкого и его службу у атамана Семенова упоминает белоэмигрант Петр Петрович Балакшин в своей книге «Финал в Китае», вышедшей в 1958 году в США. Слуцкий упомянут в его книге на страницах 246 и 247. Также В.С. Слуцкий упомянут в книге А.А. Смирнова «Казачьи атаманы», вышедшей в Москве в 2002 году, на страницах 227 и 228. В.С. Слуцкий также упоминается Виктором Усовым в книге «Последний император Китая», вышедшей в Москве в 2003 году, на страницах 136–139.

Content

Михаил Финкель
Мститель

Об авторе

Предисловие

Вступительная статья автора

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Интермедия. Детство

Интермедия. Отрочество и юность

Интермедия. Погром

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Сцена 13

Сцена 14

Сцена 15

Сцена 16

Сцена 17

Сцена 18

Сцена 19

Сцена 20

Сцена 21

Сцена 22

Сцена 23

Сцена 24

Сцена 25

Сцена 26

Интермедия. Возвращение

Сцена 27

Сцена 28

Сцена 29

Сцена 30

Сцена 31

Сцена 32

Сцена 33

Сцена 34

Сцена 35

Сцена 36

Сцена 37

Сцена 38

Сцена 39

Сцена 40

Сцена 41

Сцена 42

Сцена 43

Сцена 44

Сцена 45

Сцена 46

Сцена 47

Сцена 48

Сцена 49

Сцена 50

Сцена 51

Сцена 52

Сцена 53

Сцена 54

Интермедия. Первый день суда

Интермедия. Второй день суда

Интермедия. Третий день суда

Интермедия. Четвертый день суда

Интермедия. Пятый день суда

Интермедия. Шестой день суда

Интермедия. Седьмой день суда

Интермедия. Восьмой день суда

Интермедия. Приговор

Сцена 55

Сцена 56

Сцена 57

Сцена 58

Сцена 59

Сцена 60

Сцена 61

Сцена 62

Сцена 63

Сцена 64

Примечания