Дэн Джонс

Крестоносцы. Полная история

Переводчик Галина Бородина

Научный редактор Николай Сайнаков, канд. ист. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель Павел Подкосов

Руководитель проекта Александра Казакова

Ассистент редакции Мария Короченская

Художественное оформление и макет Юрий Буга

Корректоры Татьяна Медингер, Ирина Панкова

Компьютерная верстка Андрей Ларионов

© Dan Jones, 2019

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2024

* * *

Уолтеру

χαλεπὰ τὰ καλά{1}

В те дни мужчины пеклись о мехах не меньше, чем о своих бессмертных душах.

Адам Бременский (ок. 1076 г.)

Карты

1 → Европа и Святая земля после Первого крестового похода (ок. 1099 г.)

2 → Государства крестоносцев в XII в.

3 → Ход Реконкисты

4 → Путь Первого крестового похода из Константинополя (1097–1099 гг.)

5 → Осада Антиохии (1097–1098 гг.)

6 → Осада Иерусалима (июнь-июль 1099 г.)

7 → Второй крестовый поход (1147–1149 гг.)

8 → Языческие племена Прибалтики (ок. 1100 г.)

9 → Дельта Нила в период Пятого крестового похода (1217–1221 гг.)

10 → Монголы и мамлюки (ок. 1260 г.)

Рис. 1. Европа и Святая земля после Первого крестового похода (ок. 1099 г.)

Рис. 2. Государства крестоносцев в XII в.

Рис. 4. Ход Реконкисты

Введение

Эпос, написанный кровью…

Незадолго до Пасхи 1188 года архиепископ Кентерберийский отправился в Уэльс. Вдали от Англии, в Восточном Средиземноморье, началась война, и архиепископу Балдуину Фордскому было поручено завербовать несколько тысяч крепких добровольцев для армии, которая собиралась туда отправиться.

Откровенно говоря, дело им предстояло непростое. Путешествие по суше и морю на Восток и обратно заняло бы у решивших вступить в войско как минимум полтора года и обошлось бы в кругленькую сумму. В пути их поджидали нешуточные опасности: кораблекрушения, разбойники или смерть от какой-нибудь болезни задолго до того, как они доберутся до места назначения — христианского Иерусалимского королевства в Палестине. Шансы вернуться домой с большой добычей были ничтожны. Да, по правде говоря, перспектива просто вернуться выглядела туманной.

Вражеское войско возглавлял султан Египта и Сирии курд Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, называемый Саладином, — талантливый полководец, от которого западные христиане — франки — уже потерпели ряд сокрушительных поражений. Прошлым летом Саладин разбил на поле боя огромную армию, взял в плен иерусалимского короля, похитил священную реликвию — святой Крест Господень и изгнал христианских властителей из Иерусалима. Единственную гарантированную награду участники войны, затеянной, чтобы поквитаться с Саладином, могли получить в загробной жизни: предполагалось, что Господь проявит к ним благосклонность и быстро и беспрепятственно введет в рай.

Хотя в тот религиозный век, одержимый подсчетом и отпущением грехов, такое предложение выглядело куда более соблазнительным, чем мы можем представить себе сегодня, перед Балдуином и его свитой, объезжавшими один за другим города Уэльса, стояла сложная задача: проповедовать, убеждать и разжигать энтузиазм людей в отношении войны с врагом, которого никто и в глаза не видел, в далекой стране, в которой никто не бывал.

В маленьком городке Эбертейфи, что в западном Уэльсе, приезд Балдуина стал причиной ссоры молодой супружеской пары. Муж решил отправиться в крестовый поход, а жена твердо решила никуда его не пускать. Согласно хронисту Гиральду Камбрийскому, который сопровождал архиепископа Балдуина в этой поездке и оставил о ней увлекательный отчет (хотя, увы, он не упомянул имен супругов), жена «крепко держала мужа за накидку и ремень и при всем народе… не давала ему подойти к архиепископу»[1]. Победа осталась за женщиной. Но, как пишет Гиральд, долго радоваться ей не пришлось: «Три ночи спустя услыхала она страшный глас: „Ты отняла у меня моего слугу, и посему у тебя будет отнято то, что должна любить ты“».

Тем же вечером, лежа в кровати, она неловко повернулась во сне и придавила до смерти младенца-сына, который спал с нею рядом. Это была трагедия. Но — осознала она — это было также и знамение. Архиепископ Балдуин уже покинул город, и потрясенные супруги поехали к епископу своего диоцеза, чтобы сообщить о случившемся и испросить прощения.

У них оставался единственный выход, и все знали какой. Христиане, решившие отправиться на войну с Саладином, объявляли, что поклялись стать солдатами святого воинства Христова, нашивая на рукав крест из ткани.

Женщина сама пришила крест к одежде своего мужа.

Это книга о Крестовых походах: о средневековых войнах христианских армий, с благословения пап римских отправлявшихся сражаться с людьми, которых они считали врагами Христа и Римской церкви. Название «Крестоносцы» отражает и тематику книги, и мой подход к изложению материала. Долгое время в Средние века не существовало специального термина для обозначения Крестовых походов, как мы понимаем их сегодня: восемь или девять крупных экспедиций из Западной Европы в Святую землю, сопровождавшихся рядом других, побочных, войн, которые велись от залитых солнцем городов на берегах Северной Африки до заснеженных балтийских лесов. А вот слово, обозначающее участников этих войн, появилось вместе с самим явлением. Мужчин и женщин, сражавшихся в искупительных войнах в надежде на спасение души, на латыни называли crucesignati — «отмеченные крестом». В этом смысле идея крестоносца предшествует идее крестового похода, и это первая причина, почему я остановил свой выбор на таком названии.

Но что еще важнее, название «Крестоносцы» отражает мой подход к повествованию. Эта книга состоит из серии эпизодов, рассказывающих о конкретных личностях — участниках Крестовых походов; с точки зрения хронологии эпизоды выстроены последовательно и охватывают период в целом. Люди, которых я сделал нашими проводниками в этом путешествии, — «крестоносцы», как и сказано в названии, и я надеюсь, что все вместе они сумеют поведать нам историю Крестовых походов из первых уст.

Подыскивая «своих» крестоносцев, я старался раскидывать сети как можно шире. В моем повествовании присутствуют женщины и мужчины, христиане Восточной и Западной церквей, мусульмане-сунниты и мусульмане-шииты, арабы, евреи, турки, курды, сирийцы, египтяне, берберы и монголы. На страницах книги вы встретите также людей из Англии, Уэльса, Франции, Скандинавии, Германии, Италии, Сицилии, Испании, Португалии, с Балкан и из Северной Африки. Здесь есть даже дружина викингов! Одним достались главные роли, другим — эпизодические. Но благодаря всем этим людям получилась многоголосая история Крестовых походов. Историографически она не ограничивается созданием, борьбой за существование и крахом государств крестоносцев в Палестине и Сирии, а также их борьбой с мусульманами. Скорее, она помещает главную нить повествования в контекст других, параллельных, официально объявленных Крестовых походов, которые велись в то же время на Пиренейском полуострове, в южной Франции, Сицилии и Анатолии, а также неофициальных, народных движений, возникавших в других местах. Таким образом, нашу историю движет вперед множество людей, что позволяет нам увидеть яркий и красочный калейдоскоп взглядов на эпоху, их связавшую.

Во всяком случае, такова была моя цель. Разумеется, я прекрасно знаю о существовании массы превосходных исследований Крестовых походов, изданных за последние годы, и глубоко признателен их авторам. Вероятно, самым впечатляющим из всех, несмотря на свой возраст, остается блестящий трехтомный труд сэра Стивена Рансимена «История Крестовых походов» (A History of the Crusades, 1951–1954), но и сравнительно недавно англоязычным читателям посчастливилось познакомиться с замечательными книгами. Это «Священные войны: новая история Крестовых походов» (God’s War: A New History of the Crusades, 2006) Кристофера Тайермана, «Крестоносцы: война за Святую землю» (The Crusades: The War of the Holy Land, 2010) Томаса Асбриджа, «Воины Христовы: современная история Крестовых походов» (Holy Warriors: A Modern History of the Crusades, 2010) Джонатана Филлипса, «В погоне за раем: исламская история Крестовых походов» (The Race for Paradise: An Islamic History of the Crusades, 2014) Пола Кобба, а также третье издание книги покинувшего нас великого Джонатана Райли-Смита «Крестовые походы: история» (The Crusades: A History, 2014). Все они представляют собой превосходные путеводители по истории эпохи, и, хотя по ходу повествования я ограничился цитированием только основных источников, эти труды, наряду с сотнями книг и статей как общей, так и специальной направленности, написанных другими авторами, всегда были у меня под рукой. Если бы не усилия поколений историков Крестовых походов, эта книга просто не смогла бы появиться на свет.

Она состоит из трех частей. Первая посвящена периоду, когда зародились многие направления мысли, виды деятельности и роды военного искусства, которые с 1060-х годов и далее способствовали становлению движения крестоносцев. Повествование здесь построено вокруг поразительной истории Первого крестового похода и достигает кульминации в момент взятия Иерусалима в июле 1099 года.

Вторая часть книги подхватывает нить повествования несколькими годами позже, в начале XII столетия. В ней мы проследим рост и развитие государств крестоносцев в Сирии и Палестине, понаблюдаем за войнами христианских королей с исламскими государствами Испании (Реконкистой) и увидим, как крестоносное движение распространилось на новый плацдарм на берегах Балтийского моря. В этой части книги изложение привязано к двум переломным моментам: потере Эдессы в 1144 году — причине Второго крестового похода и взятию Иерусалима Саладином в 1187 году, следствием чего стал Третий.

Заключительная часть книги, описывающая события первой половины XIII столетия, посвящена отчаянным попыткам западного христианского мира вернуть себе Иерусалим, вслед за чем последовал закат государств крестоносцев на Востоке, вызванный укреплением империй мамлюков и монголов. Здесь же рассказывается о резком усилении и политизации идеологии и институтов крестоносного движения в период папства Иннокентия III и позже, вследствие чего внимание крестоносцев обратилось на новых врагов: реальных и воображаемых, внутри церкви и вне ее. Чтобы исполнить обещание представить возможно более широкую и полную историческую картину, я завершаю «Крестоносцев» не 1291 годом, когда Иерусалимское королевство пало окончательно, но 1492 годом, когда завершилась Реконкиста, а энергия движения крестоносцев обратилась на Запад, на Новый Свет. Краткий эпилог посвящен памяти о Крестовых походах и метаморфозам, которые она претерпевала в веках вплоть до настоящего времени.

Каждую главу книги можно рассматривать в качестве самостоятельного исследования, чем они, по сути, и являются. Я надеюсь, что, прочитав историю, которая будет рассказана далее, неискушенный читатель захочет глубже погрузиться в изучение Крестовых походов, а искушенный по достоинству оценит мой подход к материалу. Как и всегда, я надеюсь, что мне удалось написать книгу не только поучительную, но и увлекательную. Ведь, как сказал некогда сэр Стивен Рансимен, «романтическая история Крестовых походов — это эпос, написанный кровью»[2].

Такой она была, такой и остается. Давайте же начнем.

Дэн Джонс

Стейнс-апон-Темз

Весна 2019 года

Часть I. Испытание судом Божиим

Глава 1. Граф и имам

Он видел в том для себя двойную пользу, а именно пользу для души и для тела…

Граф Рожер Сицилийский поднял ногу и шумно испустил ветры. «Христом Богом клянусь, — воскликнул он, — этот звук лучше, чем все ваши речи!»{2}[3] Его советники, пристыженные и немного озадаченные, замерли. Вышеупомянутому графу, до костей просоленному морскими ветрами военных кампаний в южной Италии и на островах центрального Средиземноморья, было чуть меньше пятидесяти. В молодости он удостоился от одного льстеца следующей характеристики: «Прекраснейший юноша, высокого роста, изящного телосложения, весьма красноречивый, хитроумный, предусмотрительный в улаживании требующих решения дел, приветливый и приятный всем»{3}[4]. К зрелым годам граф несколько огрубел и уже не считал нужным распинаться перед недоумками.

План, предложенный его советниками, казался вполне разумным, какими часто кажутся планы придворных, пока раздражительный господин не оставит от них мокрого места. За морем недалеко от Сицилии, примерно в 120 километрах, лежали остатки страны, которую в античные времена называли Карфагеном, позже — римской провинцией Африка, а теперь, в конце XI века, именовали Ифрикией{4}. Ее города — в том числе столица Махдия (Аль-Махдийя), расположенная прямо на побережье, и Кайруан (Кайрван), лежащий чуть дальше вглубь материка и славившийся своей мечетью и школой, которую на протяжении многих поколений посещали величайшие философы и ученые-натуралисты Северной Африки, — управлялись слабеющей династией Зиридов, берберских мусульман. Пространство за стенами городов находилось во власти разномастных племен арабов-бедуинов, которые с подачи египетских властей пытались вытеснить Зиридов. Политическая стабильность дышала на ладан. Тут тебе и теплые плодородные земли, и процветающие портовые города. Добыча сама идет в руки — так думали советники Рожера, а потому они и рекомендовали своенравному повелителю принять предложение родственника, которого в одном из источников называют просто «Балдуином»[5].

Этот Балдуин собрал огромную армию христиан и раздумывал, какие бы такие не обращенные в истинную веру земли завоевать. Он просил у Рожера разрешения высадиться на Сицилии и использовать остров в качестве плацдарма для вторжения в Ифрикию. «Я стану вашим соседом!» — восклицал он радостно, как будто это была благая весть. Но Рожер Сицилийский не ощущал в себе добрососедского настроя. Несомненно, Ифрикией правят последователи разнообразных течений ислама, сказал он, но так уж вышло, что сицилийцы обещали этим иноверцам соблюдать соглашения, обеспечивающие мир и активный товарообмен на рынках и в портах острова. Последнее, чего он хотел бы, разглагольствовал Рожер перед приближенными, так это чтобы кузен, злоупотребляя его гостеприимством, опрометчиво развязал войну, которая, увенчавшись победой, повредит сицилийской торговле, а окончившись провалом, дорого обойдется графу, вынужденному оказывать родичу военную поддержку.

Какой бы уязвимой ни была Ифрикия, если кто-то этим и воспользуется, так только сам Рожер. Два с половиной десятилетия — почти всю сознательную жизнь — он укреплял свою власть в регионе, и, если бы сейчас рискнул всем, поддержав безрассудный план родича, который ни капли пота не проронил на землю Сицилии, все его многолетние усилия пошли бы прахом.

Если этот Балдуин так жаждет воевать с мусульманами, сказал Рожер, ему придется подыскать для этого какую-нибудь другую часть Средиземноморья. Граф лично может назвать массу мест, которые были бы предпочтительней окрестностей Сицилии. Он приказал привести гонца Балдуина и проинформировал того о своем решении. Если твой хозяин настроен серьезно, сказал он, тогда «лучше всего вам захватить Иерусалим»{5}[6].

С этого все и началось.

Рожер, граф Сицилии, был образцовым для Европы XI века примером человека, который всего добился сам. Он родился около 1040 года и был младшим из двенадцати сыновей мелкого нормандского барона по имени Танкред де Готвиль. Учитывая тогдашние правила наследования, даже второму сыну предстояло всю жизнь провести в погоне за удачей без особой надежды на наследство. Иметь одиннадцать старших братьев по тем временам — настоящая катастрофа. Однако к концу века нормандцы принялись огнем и мечом прокладывать себе путь по Западной Европе. В 1066 году они завоевали саксонскую Англию; примерно в то же время их внимание обратилось на южную Италию. В самой Нормандии возможностей для младших сыновей было не густо, но перед тем, кто оказывался не прочь сорваться с места, открывалась масса перспектив. Итак, юный Рожер покинул родину, то есть северо-запад нынешней Франции, и отправился в земли, которые уже привлекли немало его родственников и земляков: это были богатые, но нестабильные регионы южной Италии — Калабрия и Апулия, мысок и каблук итальянского сапога.

Принадлежность этих изобилующих ресурсами земель оспаривалась, и здесь амбициозный молодой человек, одержимый политикой и войной, вполне мог выбиться в люди. Нормандцы из клана Готвилей уже сделали себе имя, сражаясь против соперничающих держав региона — главным образом, против византийских греков и римских пап, относившихся к нормандцам с подозрением и едва ли не со страхом. Наибольшего успеха удалось добиться братьям Рожера — Вильгельму Железнорукому, Дрого и исключительно одаренному Роберту Гвискару (на старофранцузском guischart означает «хитрый» или «коварный»). К приезду Рожера двое первых уже пребывали в лучшем из миров, а Роберт Гвискар заявлял права на титул «графа Апулии и Калабрии». Но приключений там хватало на всех. Семейка покоряла народы южной Италии, отрезая носы, отрубая руки и ноги и выкалывая глаза[7]. В нормандских легендах утверждается, что родословная Готвилей восходит к скандинавскому вождю Роллону, который обратился в христианство в основном ради того, чтобы подданные подчинялись ему, в какого бы бога ни веровали[8]. Ни Рожер, ни Роберт никогда не теряли вкуса к принятому у викингов старому доброму способу убеждения при помощи меча.

Нормандцы славились необузданной жестокостью, и в немалой степени благодаря такой репутации их вторжение в южную Италию одобряли не все. По мнению одного высокопоставленного церковного деятеля тех времен, нормандцы были «самым вонючим мусором в мире… сыны греха, тираны, вышедшие из черни»[9]. Но с середины века и далее папство стало придерживаться иной точки зрения: один за другим папы смягчали свой враждебный настрой и все чаще готовы были видеть в нормандцах неотесанных, но потенциально полезных союзников, которые могли бы помочь Риму продвигать свою повестку. Отчасти папство пришло к такому выводу под давлением: в 1053 году нормандцы разгромили папскую армию на поле боя и взяли в плен папу Льва IX, предшественника Николая. Как бы то ни было, в 1059 году папа римский Николай II все-таки отдал Калабрию и Апулию семье Готвилей и позволил их войскам выступать на поле боя под папским штандартом{6}. Такую честь он оказал Роберту Гвискару в обмен на четырех верблюдов. И это было не просто признанием сложившегося положения дел. Папа мечтал, что однажды какой-нибудь из нормандских кланов сможет «с Божьей и святого Петра помощью» завоевать Сицилию и править ею: обширный остров треугольной формы, расположенный по другую сторону Мессинского пролива, с IX века находился под властью арабов[10]. Это стало бы серьезным шагом к реализации амбиций римских пап, мечтавших подчинить своей церкви всю южную Италию[11]. Если бы нормандцы смогли это устроить, рассуждали папы, то все бесчинства, которые десятилетиями творили на материке головорезы-северяне, оказались бы оправданы.

Рожеру и его брату Роберту Гвискару идея завоевать Сицилию очень нравилась, хотя и не совсем по тем же причинам, что папе римскому. Умилостивить Господа вполне можно было никуда не отправляясь, а учреждая и поддерживая монашеские общины, славя Христа и соблюдая дни поминовения святых. Но отправлять войска покорять остров площадью 2590 квадратных километров, длина прибрежной линии которого составляет почти 1500 километров, а в центре высятся настоящие вулканы — такое богоугодное деяние требовало более весомых и прозаических обоснований.

К счастью, Сицилия предоставляла их в избытке: влажный климат зимой и жаркий летом, плодородные земли, чуть ли не лучшие в Средиземноморье, колоссальные урожаи зерна, которое выращивали здесь методами, значительно усовершенствованными под властью мусульманских эмиров. На острове росли лимоны, финики, рис и сахарный тростник. Сицилийские ремесленники производили хлопок и папирус. Спокойные морские воды не давали рыбакам сидеть без дела. Паломники из мусульманской южной Испании, совершая хадж в Мекку, останавливались здесь отдохнуть. В прибрежных городах, в том числе в Палермо, Сиракузах, Каталане, Мессине и Агридженто, пересекались основные торговые пути центрального Средиземноморья; здесь купцы Ближнего Востока и Северо-Восточной Африки могли вести дела с торговцами, прибывшими из Центральной и Западной Европы. Наконец, местное население, состоявшее из мусульман — арабов и берберов, а также из христиан греческой православной церкви и евреев, можно было активно облагать налогами, что уже доказали эмиры, которые, следуя исламскому обычаю, взимали с не желающих обращаться в ислам жителей специальную подать «джизья».

Учитывая все это, хвалебные гимны во славу завоевания Сицилии, которые папа пел Рожеру и Роберту Гвискару, в 1059 году возымели действие. Как писал сицилийский монах-летописец Гоффредо Малатерра,

…изысканнейший юноша, граф Калабрии Рожер… слыша о неверной Сицилии… был охвачен страстным желанием завладеть ею, видя в том для себя двойную пользу, а именно пользу для души и для тела, если он вернет к почитанию Бога землю, преданную идолопоклонству[12].

Деньги и вечная слава — двух этих немеркнущих соблазнов оказалось более чем достаточно, чтобы в начале 1060-х годов выманить Рожера и Роберта Гвискара за Мессинский пролив и заставить их совершить серию нападений на остров. Завоевание Сицилии далось братьям-нормандцам нелегко, но они бросили на это все силы, устраивая морские блокады и посылая на остров солдат, которые были малы числом, однако отлично подкованы в нормандском стиле ведения боевых действий, предполагавшем использование легких доспехов и тяжелой конницы, огромных деревянных щитов и осадных башен, — и противостоять им оказалось очень трудно. Нормандцы обращали в свою пользу распри местных мусульман, которые раньше даже брали на службу наемников-христиан с материковой Италии, а в попытках удовлетворить свои политические амбиции готовы были действовать совместно с нормандскими армиями[13]. Нормандцы прибегали к простым, но эффективным мерам психологического воздействия: насиловали жен врагов, а о своих победах оповещали, рассылая почтовых голубей, вымоченных в крови. В итоге в 1072 году, после пятимесячной осады, Палермо пал. К середине 1080-х годов нормандцы захватили уже бо́льшую часть острова. Неисправимый авантюрист Роберт Гвискар в поисках новых приключений отправился воевать с Византийской империей, насаждая нормандское владычество в Далмации, Македонии и Фессалии, а младшего брата Рожера оставил править Сицилией.

К 1091 году завоевание острова было завершено, и Рожер наслаждался положением одного из самых почитаемых христианских владык Европы: его дочерям поступали брачные предложения от королей Франции, Германии и Венгрии, он основывал на Сицилии церковные епархии, обязанные подчиняться римским папам, а не патриархам Восточной православной церкви, и властвовал над населением — таким же пестрым в смысле вероисповеданий и культур, как и прежде. Рожер строил и содержал церкви и монастыри, демонстрируя благочестие, традиционное для правителя той эпохи, особенно такого, у которого руки по локоть в крови. Мечеть в Палермо, которая изначально строилась как византийская базилика, опять перекрестили — на этот раз в церковь, соблюдающую латинский обряд. Рассказывают, что в ряде случаев Рожеру даже удавалось заставить побежденных мусульманских правителей принять христианство[14]. Бремя джизьи переложили на мусульман: теперь они, а не христиане должны были платить пошлину (ценз, или трибутум) за право оставаться иноверцами[15]. Евреи по-прежнему платили талью. Но Рожер и в мыслях не имел устраивать на Сицилии теократию. Более того, посещавшие остров церковники с севера Европы укоризненно цокали языками, когда узнавали, что Рожер не только набирал в свою армию мусульман, но (по их словам) категорически не давал обращать этих солдат в христианство[16]. К тому же сам граф, презентуя себя подданным, чаще выступал прагматиком, чем догматиком. Медные монеты трифолларо, предназначенные для использования его христианскими подданными, изображали Рожера в облике славного рыцаря верхом на коне и со святым копьем в руке; на монетах латынью было написано его имя: граф Рожер (ROQERIVS COMES)[17]. Но на каждом золотом тари — монете, предназначенной для его мусульманских подданных, — красовалась надпись на арабском: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». На других таких же монетах Рожера, а также в его указах, написанных на арабском, его называли имамом, маликом и султаном — владыкой, государем и королем[18].

Так что же мы можем вынести из удивительной истории Рожера, отказавшегося приумножить свои завоевания, поддержав вторжение в Ифрикию? Эта история дошла до нас в пересказе ученого по имени Ибн аль-Асир. Он жил и умер в Мосуле (сегодня это Ирак) между 1160 и 1233 годами. Его важнейший труд — поучительная хроника на сотни тысяч слов, самоуверенно названная: «Полный свод всеобщей истории».

Ибн аль-Асир был серьезным ученым с широким и часто очень проницательным взглядом на события. Он писал об истории мира, начиная с его сотворения и вплоть до политических и военных противоборств вокруг и внутри исламских государств. Учитывая, какой век выпал Ибн аль-Асиру, неудивительно, что крестоносцы и их мотивы вызывали у него большой интерес: он посвятил немало раздумий истокам священных войн, которые в годы его жизни полыхали в Средиземноморье. Его решение возложить ответственность на Рожера Сицилийского (которого он описывает как грубого, зловонного и циничного — архетип барона-крестоносца) заслуживает внимания, хотя вряд ли стоит принимать оценку Ибн аль-Асира на веру{7}.

Под «Балдуином», вероятно, имелся в виду Балдуин I, будущий король Иерусалимский, но убедительных подтверждений этому нет.

Возможно, Ибн аль-Асир в своем описании объединил имевшиеся у него сведения об истоках Крестовых походов в Святую землю с некой историей местного происхождения. Согласно хронисту Малатерре, в 1087 году на берегах Ифрикии высадилось войско, собранное купцами Пизы, «которые отправились торговать в Африку и претерпели там множество обид»[19]. Малатерра, который изъясняется далеко не так витиевато и цветисто, как Ибн аль-Асир, пишет, что пизанцы предложили Рожеру в награду корону Ифрикии, если он поможет им взять Махдию. Рожер от предложения отказался, сославшись на то, что буквально только что обещал местным правителям свою дружбу. Об Иерусалиме он не упоминал. Согласно Малатерре, пизанцы сами заключили с властителем из династии Зиридов сделку и согласились оставить Махдию в покое в обмен на крупную денежную выплату.

Но и это еще не все. Повествуя о графе Рожере и Ифрикии, Ибн аль-Асир помещает свой рассказ в широкий контекст событий в Средиземноморье. Он пишет, что примерно в то же время, когда нормандцы захватили Сицилию и угрожали Ифрикии, они также «взяли город Толедо и другие города в Испании… Как вы увидите, позже они захватили и другие ее части»[20]. Действительно, именно так «они» и сделали. В десятилетия, предшествовавшие Первому крестовому походу, столкновения соперничавших правителей, исповедовавших разные религии, — в Испании, в Северной Африке, на островах Средиземноморья и далее везде — стали совершенно обычным делом.

Это были еще не религиозные войны в прямом смысле слова: вера служила здесь второстепенным мотивом, уступая в важности коммерческим и геополитическим интересам[21]. Но это были войны между религиозными людьми, а их последствия сказывались на протяжении поколений, так что можно считать, что происходившее во времена аль-Асира лежало в основе интересующих нас событий. Слияние войн за территорию и войн между представителями разных религий, ставившими своей целью утверждение духовного превосходства, положит начало противостоянию, которое продлится двести с лишним лет и будет описываться уже исключительно как борьба за истинную веру.

Глава 2. Поэты и эмиры

Теперь же, когда они сильны и могучи, христиане желают вернуть себе то, что было отнято у них силой.

В 1070-е годы Сицилия уже уступала натиску нормандцев и свирепые солдаты графа Рожера под прикрытием щитов, напоминавших формою гигантские капли слез, брали город за городом. В те времена один молодой мусульманский поэт схватил свою семью в охапку и бежал с острова. Поэта звали Ибн Хамдис (Абдуль Джаббар Ибн Хамдис), и было ему двадцать четыре года. Он родился в Сиракузах в 1054 году в преуспевающем семействе, рос в комфорте и неге, с охотой получая литературное образование, одарившее его умением слагать популярные стихотворные строки на арабском, которые служили визитной карточкой высокой культуры той эпохи. Этот талант позволит ему осмыслить беды, страдания и потери, свидетелем которых он будет на протяжении своей долгой и насыщенной событиями жизни. Этот же талант принесет ему известность и откроет двери множества просвещенных дворов исламского Средиземноморья.

Бегство с Сицилии оставило в его душе глубокую рану: поэт бесконечно тосковал по неспокойному острову, где родился. «Меня изгнали из рая», — написал он как-то. Ностальгия и тоска по дому пронизывают даже те стихи Ибн Хамдиса, которые он создал, когда ему было под восемьдесят[22]. Но какой бы болью ни отзывалось в его душе изгнание, нашлись в нем и приятные моменты. Покинув Сицилию, Ибн Хамдис подался на Запад и устроился при дворе одного из величайших арабских покровителей искусств того времени, Мухаммада аль-Мутамида ибн Аббада, эмира тайфы Севилья. Аль-Мутамид, возраст которого к тому моменту приближался к сорока годам, сам был одаренным поэтом. Умение красиво изъясняться он унаследовал от своего жестокого, но велеречивого отца аль-Мутадида, чьи неустанные военные кампании сделали Севилью одним из могущественнейших государств региона и чьи методы обращения с врагами отличались безграничным вероломством: однажды он приказал задушить в банях своего дворца прибывших к нему послов[23].

Аль-Мутамид не был настолько коварным правителем, зато как поэт превосходил отца талантами[24]. Он взял к себе Ибн Хамдиса в качестве одного из спарринг-партнеров по стихосложению и назначил ему содержание. Так сицилийский беглец поселился при одном из самых интеллектуальных дворов Запада, где к тому же культивировалось сладострастие, где предавались запретным удовольствиям винопития и беззаботного секса и где, писал Ибн Хамдис, с жизнью «можно было смириться, прогуливаясь по берегам удовольствия и отбросив всякую сдержанность»[25]. Ибн Хамдис готов был вечно страдать по утраченной родине, но все остальное — по крайней мере, на тот момент — складывалось неплохо.

Господства в регионе Севилья добилась сравнительно недавно. Если бы молодой мусульманский литератор искал здесь убежище столетием ранее, он без колебаний избрал бы Кордову, столицу Омейядского халифата: огромный город с полумиллионом жителей, один из самых изысканных и впечатляющих в мире, где ученые, астрологи, философы и математики разгадывали тайны вселенной, а архитекторы и мастеровые искали пределы художественного совершенства. Но в 1031 году Омейядский халифат развалился, и Кордова погрузилась в интеллектуальное оцепенение: ее библиотеки разграбили, книги сожгли, а знаменитые мастерские опустели.

Из этого запустения восстали несколько десятков мелких, номинально независимых государств — тайф, первейшей из которых считалась Севилья (в число прочих входили Малага и Гранада, Толедо, Валенсия, Дения и Балеарские острова, Сарагоса и Лерида). Тайфа (эмират) Севильи включала в себя значительную часть мусульманской южной Испании, или аль-Андалусии. Город Севилья, которому королевство было обязано названием, располагался примерно в 200 километрах к северу от Гибралтарского пролива, и центром его был алькасар (дворец) на берегах реки Гвадалквивир. Владения эмиров Севильи простирались от Силвиша и Алгарви на Атлантическом побережье современной Португалии до Мурсии на востоке. Под властью правителей из династии аль-Мутамида — их называли Аббадидами — Севилья поглотила немало мелких эмиратов, ее окружавших, разжившись превосходными земельными угодьями и оживленными портами и взяв под свой контроль стратегические торговые пути, связывавшие Европу с Северной Африкой. Город славился качеством своих музыкальных инструментов, пурпурной краской для ткани, сахарным тростником и оливковым маслом. В правящих кругах Севильи царило отношение к жизни, которое отец аль-Мутамида описал такими стихотворными строками: «Я делю свое время меж тяжкой работой и отдыхом: / Утро — делам государственным, вечер — удовольствиям!»[26]

Царствование аль-Мутамида пришлось на самый расцвет Севильи, и будь он более удачливым правителем или столкнись с какими-то иными вызовами, вероятно, он продолжил бы настойчиво расширять границы Севильи до тех пор, пока не объединил бы все тайфы в государство, напоминающее Омейядский халифат, распавшийся незадолго до его появления на свет. Однако произошло обратное: аль-Мутамид привел страну к краху, чему в немалой степени поспособствовал правитель с другого конца Испании Альфонсо VI, король Кастилии и Леона.

Примерно в 400 километрах к северо-востоку от Севильи высились башни и каменные стены Толедо, некогда могущественной столицы империи вестготов. Под властью мусульман город, застроенный изящными мостами, общественными банями, рынками и мечетями, процветал. Он стоял на берегах широкой и быстрой реки Тахо — самой длинной водной артерии в Иберии: сбегая с Иберийских гор, через 1000 километров, у Лиссабона, она впадает в Атлантику. Долина реки и весь ее бассейн в те времена считались пограничьем, за которым лежали земли, принадлежавшие христианским королям северной Испании. Здесь же, на юге, страна была разделена между соперничающими правителями, которые, хотя и исповедовали одну религию, постоянно враждовали и сражались друг с другом. Самыми значительными среди государств севера Испании считались Галисия, Леон, Кастилия, Арагон, Наварра и Барселона. Но, как и на юге, было на севере одно государство и один правитель, превосходивший всех прочих по силе и могуществу.

С 1072 года и до самой смерти, настигшей его в 1109 году на пороге семидесятилетия, этим правителем был король Альфонсо VI. Его называли el Bravo, Храбрый, и он был твердо намерен соответствовать своему прозвищу. Альфонсо владел коронами Кастилии и Леона, а также правил всей Галисией и частично Наваррой. По количеству принадлежавших ему земель и по известности он был самым выдающимся христианским монархом южнее Пиренеев. Один впечатленный хронист описывал его как «католика во всем». Тот же хронист писал: «Он так застращал злых людей, что они никогда не смели показаться ему на глаза»{8}[27]. Другой источник сообщает, что Альфонсо был «весьма силен как умом, так и телом, до той степени, что редко обнаруживается среди смертных»[28].

Конечно, это была обычная лесть (в памяти испанского народа Альфонсо оставил по себе гораздо более бледную и менее романтическую память, чем его приближенный, Родриго Диас де Вивар, вошедший в историю как Эль Сид), но такое заискивание само по себе отражает тот факт, что Альфонсо господствовал над северными государствами так же, как аль-Мутамид над тайфами южной Испании. Альфонсо пришел к власти, свергнув с трона Галисии младшего брата Гарсию, а затем воспользовался насильственной кончиной старшего брата Санчо, убитого обманом во время осады. За свою долгую жизнь Альфонсо обзавелся пятью женами и двумя наложницами, сражался во множестве битв против христиан и мусульман и собрал впечатляющую коллекцию высокопарных титулов, включая обретенный в 1077 году титул imperator totius Hispaniae — император всей Испании, амбициозный, однако не вполне соответствующий истине: его империя простиралась от Атлантического побережья Галисии на западе до Барселоны на востоке, но ему так и не удалось покорить земли, лежавшие южнее реки Тахо. Тем не менее аль-Мутамид и правители ряда других тайф платили Альфонсо огромную дань, называемую «пария», чтобы он оставил их в покое. И пусть этот титул не вполне отражал политическую реальность, он совершенно точно указывал на цели Альфонсо: король жаждал раздвинуть границы своего королевства, и осмелиться встать у него на пути мог только правитель поистине неробкого десятка.

На протяжении второй половины XI века папский двор в Риме всеми силами раздувал аппетиты Альфонсо и подобных ему христианских владык. Безусловно, Рим и Испанию связывали древние исторические узы: покорение Испании было одной из основных задач расширяющейся Римской республики с III века до н. э. и вплоть до ее окончательного завоевания Августом в 19 году до н. э. После этого провинция почти полтысячелетия входила в состав Римской империи. К XI веку место консулов и тиранов заняли папы, но на уме у них были те же экспансионистские планы. С 1060-х годов понтифики один за другим проталкивали идею официально ввести христианские области Испании в лоно Римской церкви: окончательно вытеснить мосарабскую литургию, которую практиковали многие из подвергшихся арабскому влиянию христиан региона, заменить ее латинским обрядом и, прежде всего, отстоять свое право руководить религиозными институтами и собирать дань с живущих здесь христианских народов.

В этом отношении папы отчасти следовали моде, поскольку рыцарство, духовенство и рядовые паломники всей Западной Европы проявляли все больше интереса к территориям южнее Пиренеев. Солдаты не желали упускать возможность заработать деньжат, участвуя в регулярных мелких стычках между разномастными королевствами и тайфами. Монахи, соблюдавшие новый, реформированный в Х веке клюнийский устав (названный по месту происхождения, аббатству Клюни в Бургундии), все сильнее жаждали приобщить к нему испанские монастыри. Богобоязненные простолюдины, стремившиеся очистить свои души от греха, следовали в Галисию дорогой покаяния, известной под названием Путь святого Иакова: он вел к гробнице апостола в Сантьяго-де-Компостела, одной из главных святынь христианского мира. Путешествие могло быть опасным: французский путеводитель начала XII века содержит суровые предупреждения о смертельно опасной нечистоте воды в придорожной реке и о низкой морали местного населения, например, крестьян Наварры, которые «занимаются грязным распутством» со своими мулами и кобылами[29]. Но само путешествие стоило неудобств. По свидетельствам, вдоль Пути нередко совершались чудеса: солдатские копья, воткнутые в землю недалеко от Саагуна, выпустили листья; святой Иаков оживил путешественника, которого по ошибке повесили за воровство; он же исцелил молодого мужчину, который отсек себе пенис во искупление греха блудодейства[30]. А в далеком прошлом — по слухам, это произошло то ли в 833, то ли в 834 году — святой Иаков предстал во всеоружии в битве против испанских мусульман и помог христианам одержать победу, которой заслужил себе прозвище Santiago Matamoros: святой Иаков-Мавробойца.

Со стороны любого папы, восседающего на престоле Святого Петра, было бы упущением игнорировать эти веяния, и с 1060-х годов понтифики принялись выпускать воззвания, заявляя о недвусмысленной поддержке Римом усилий по распространению власти христианских владык в Испании. В 1063 году папа Александр II предложил отпущение грехов тем французским или итальянским рыцарям, которые «намерены отправиться в Испанию» — из других писем, относящихся к тому же периоду, становится ясно, что, «отправившись в Испанию», рыцари эти должны были сражаться там с мусульманами[31]. Конечным пунктом назначения для этих воинов стал город Барбастро, подчинявшийся мусульманскому правителю Сарагосы. Хронист Ибн Хайян рассказал о сорокадневной осаде города рыцарями, которых он обобщенно назвал «христианами». По его словам, солдаты прибывали как из ближайших регионов, например из Каталонии, так и из таких дальних мест, как Нормандия и южная Италия. Поначалу казалось, что осада окончится миром, но потом христиане отрезали Барбастро от воды, блокировав акведук. Измученные жаждой горожане в обмен на мир предлагали осаждавшим рабов и денежный выкуп. Однако вскоре началась кровавая расправа, в ходе которой были отданы приказы о поголовной резне и разграблении. «Более шести тысяч мусульман полегло от мечей христиан», — сообщает Ибн Хайян, в подробностях описывая паническое бегство жителей Барбастро к городским стенам и воротам. Множество народу погибло в давке. За давкой последовали чудовищные зверства: христиане насиловали дочерей на глазах отцов и жен на глазах мужей и безжалостно вырезали мирное население, — что хронист назвал «неизменным обычаем христиан, когда бы они ни взяли город силой оружия… Такими были преступления и бесчинства, творимые христианами в этом случае, что не найдется пера достаточно выразительного, чтобы их описать»[32].

Нет сомнений, что некоторые особенности нападения на Барбастро в 1063 году, где с одобрения папы римского воевали рыцари со всего крещеного мира, его исключительно кровавые методы и недвусмысленная ссылка на религиозную повестку предвосхищают все то, что впоследствии станет неотъемлемыми чертами «крестовых походов». Но для Испании конца XI века взятие Барбастро имело особое значение, поскольку ознаменовало переход к более агрессивной экспансионистской политике христианских государств севера в маврской Испании (эту политику позже назовут Реконкистой или Отвоевыванием). Христианская экспансия была направлена на соседние мусульманские тайфы, и Рим горячо ее поощрял. Папа Григорий VII, сменивший в 1073 году скончавшегося Александра II, немедленно озвучил свои взгляды на завоевание Испании.

«Мы считаем… что королевство Испания с древних времен принадлежит суверенной власти святого Петра», — писал Григорий в самом начале своего папства. Несмотря на то что Альфонсо VI и сам притязал на титул императора всей Испании, другого поощрения ему не требовалось. Когда он отправил одного из своих вельмож на юг, в Гранаду, за парией, которую ему задолжал владыка тамошней тайфы Абд Аллах, тот уже прекрасно понимал, куда ветер дует. В составленной им позже блестящей хронике, которая называется «Тибиан», Абд Аллах так описал сложившуюся ситуацию: «Аль-Андалусия первоначально принадлежала христианам. Затем они потерпели поражение от арабов… Теперь же, когда они сильны и могучи, христиане желают вернуть себе то, что было отнято у них силой»[33].

Абд Аллах писал эти строки уже в 1090-х годах, но это не помешало ему здраво оценивать события прошлого. За резней в Барбастро последовала серия скоординированных кампаний под командованием неугомонного Альфонсо VI. То ли в 1082, то ли в 1083 году, когда дань, которой Альфонсо обложил Севилью, стала особенно обременительной, эмир аль-Мутамид решил прекратить выплаты парии. Чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, он в худших традициях папеньки казнил посла Альфонсо, явившегося с требованием по поручению своего господина[34]. В ответ летом 1083 года Альфонсо обрушил на Севилью град нападений, и его войска дошли до центра владений аль-Мутамида. Сам Альфонсо проскакал до Тарифы, где уже виднелась изрезанная береговая линия Северной Африки, и загнал коня в волны, обрушивавшиеся на пляж. «Здесь кончается Испания, и здесь я утвердил свою ногу!» — провозгласил он.

Годом позже Альфонсо положил глаз на лакомый кусочек ближе к дому: город Толедо, недовольные обитатели которого сместили своего слабого мусульманского правителя аль-Кадира. Притворившись, будто хочет помочь свергнутому собрату-монарху, Альфонсо осадил Толедо. 6 мая 1085 года город был взят. Но аль-Кадир не вернул себе власти: вместо этого его отослали в Валенсию, бывшую некогда колонией Толедо, где он и остался, исполняя роль марионеточного правителя. Таким образом Альфонсо завладел городом, который до недавнего времени был одним из самых могущественных в мавританской Испании. Взятие Толедо стало важной вехой как политически, так и символически. Оно потрясло исламский мир[35]. «Мы столкнулись с врагом, который не оставит нас в покое: разве можно кому-нибудь выжить в корзине со змеями?» — сетовал один современник[36]. Теперь Альфонсо властвовал над большей частью долины Тахо, и значительное число мусульман как внутри, так и вне стен Толедо обнаружили, что живут уже не в тайфе, а под протекцией христианского короля.

Альфонсо не стал устраивать бесчеловечную резню, которой запомнилось взятие Барбастро двумя десятилетиями ранее; в обмен на уплату ежегодного налога он гарантировал мусульманам свободу вероисповедания и оставил в их распоряжении центральную мечеть Толедо. Но эталоном толерантности его не назовешь: в 1086 году Альфонсо объяснил духовенству захват Толедо тем, будто он знал, что «это усладило бы взгляд Бога, если бы я, Альфонсо-император, под водительством Христа смог вернуть ревнителям веры город Его, который нечестивцы, подчиняющиеся дурному руководству своего предводителя Мухаммеда, отняли у христиан»[37]. К пафосному титулу «императора всей Испании» Альфонсо присовокупил еще один, не менее хвастливый: «император двух религий». Борьба за реализацию смелых устремлений Альфонсо обеспечит христианских правителей Испании занятием на следующие четыре столетия.

Поэт-владыка аль-Мутамид был кругом унижен Альфонсо, который с падением Толедо стал его непосредственным соседом. В поисках защиты аль-Мутамид обратил свой взор на юг, по другую сторону Гибралтарского пролива, на Марокко и западный Алжир, где властвовала известная своей жестокостью и пуританством секта берберов, которых называли Альморавидами. Альморавиды следовали крайне строгой интерпретации Корана, покрывали лица, поселялись в неприступных монастырях — рибатах — и не тратили драгоценное время на потакание плотским удовольствиям, которым предавался двор аль-Мутамида. Сам он о своем дворе писал так: «Я прогуливаюсь меж прекрасных женщин, / придающих блеска высшему обществу. / Оружие моих воинов рассеивает тьму, / а вино, подаваемое юными девушками, / наполняет нас светом»[38]. Лидер Альморавидов, Юсуф ибн Ташфин, называл себя эмиром мусульман — как и ненавистному Альфонсо, уверенности в себе ему было не занимать. Завоевание Альморавидами Северной Африки не оставило места для сомнений относительно их военных талантов. Обратиться к ним за помощью в делах аль-Андалусии по определению означало напроситься на неприятности. Но выбора у аль-Мутамида не оставалось. Когда Толедо пал, он пригласил к себе армию Юсуфа ибн Ташфина, подкрепив приглашение шуткой самого черного свойства: он-де лучше будет пасти верблюдов для южан, чем сторожить свинарник неверных.

По сути, он отказывался от королевства. В начале лета 1086 года Альморавиды пересекли пролив и, соблазненные щедрыми дарами безвольного эмира Севильи, 23 октября атаковали армию Альфонсо, нанеся тому сокрушительное поражение в битве при Заллаке. Сошедшись в рукопашной с чернокожим африканским воином, Альфонсо был серьезно ранен в бедро: кинжал проник так глубоко, что пришпилил ногу короля к седлу[39]. Альфонсо потерял триста рыцарей и около половины своего войска, насчитывавшего две с половиной тысячи солдат, но его репутация пострадала еще серьезнее. Позже один марокканский хронист назовет эту битву «одной из самых славных побед в аль-Андалусии… которой Господь… дал укорот амбициям Альфонсо»[40]. Юсуф приказал погрузить отрубленные головы поверженных христиан на повозки и отправил их в города аль-Андалусии[41]. А потом уехал восвояси, позволив Альфонсо сохранить за собой Толедо. И тому и другому было о чем поразмыслить.

Посылая за Альморавидами, аль-Мутамид понимал, что заключает сделку с дьяволом, и в 1090 году ужасные последствия избранной им стратегии проявились со всей очевидностью. Безусловно, Юсуф стремился сохранить исламскую веру и единство в аль-Андалусии, но, посоветовавшись с опытными законниками из Марокко, решил, что это не обязывает его сохранять правление слабых и беспомощных эмиров тайф. Согласие последних платить дань неверному северному монарху фатально их компрометировало, и Юсуф решил, что пришло время заменить их кем-то, кто лучше сумеет защитить ислам.

Когда в сентябре Альморавиды напали на соседей аль-Мутамида, правителей Малаги и Гранады, и свергли их, стало совершенно ясно, что последует дальше. Летом 1091 года Юсуф пошел на аль-Мутамида и осадил Севилью. Причем на этот раз аль-Мутамид послал мольбу о помощи королю Альфонсо, который в тот момент пребывал в отъезде, занятый войной с эмиром тайфы Сарагоса. Альфонсо откликнулся на призыв, но было уже поздно. В ноябре Севилья пала. Сыновьям аль-Мутамида пришлось отдать ключи от алькасара, а поэта-короля посадили на корабль и увезли в плен в Марокко. Аль-Мутамид решил судьбу не только своего королевства, но и других государств-тайф, которые к концу его века почти все покорятся Альморавидам и станут частью североафриканской империи, которая в религиозном смысле (как минимум теоретически) подчинялась багдадскому халифу из династии Аббасидов. У христианских государств севера отвоевать почти ничего не удалось, но и парию они больше не собирали. Во всех других отношениях затея аль-Мутамида окончилась полным провалом.

Аль-Мутамид, покидающий свое королевство, являл собой жалкое зрелище. Поэт Ибн аль-Лаббана, современник Ибн Хамдиса и его друг по рассеянному теперь по миру кружку литераторов, некогда резвившихся при севильском дворе, написал:

Я позабуду все,

Кроме того утра

На Гибралтаре,

Когда их тащили на корабли,

Как мертвецов в могилы…[42]

Печаль его была, без сомнения, оправданной. Аль-Мутамид, томясь в темнице в Акмате, написал не менее горькие строки о постигшей его несчастной судьбе:

Своим оковам говорю:

Моей мольбе внемлите!

Отдан я вам во власть,

Но почему безжалостны вы столь

И столь жестоки?[43]

В 1095 году его убили. Его соперник Альфонсо VI дожил до 1109 года и умер во время обороны Толедо от Альморавидов. Пытаясь задобрить мусульман, живущих под его властью, он взял в наложницы женщину по имени Заида, одну из невесток аль-Мутамида. Но дальше этого его попытки договориться с мусульманами не заходили.

Ибн Хамдис в очередной раз стал изгнанником. Бежав с Сицилии и прожив тринадцать лет в Севилье, он увидел, как новая его родина повторяет судьбу старой, разорванная на части войной и захваченная чужаками — пусть в этом случае мусульманской, а не христианской веры. В 1091 году, когда аль-Мутамида пленили, Ибн Хамдису снова пришлось спасаться бегством. После этого он всю оставшуюся жизнь скитался по дворам Ифрикии, Алжира и Марокко, где зарабатывал на жизнь пером, пока не закончил свои дни на Майорке. Под конец жизни он ослеп и умер в 1133 году, на пороге восьмидесятилетия, одинокий и преисполненный сожалений. В своих стихах Ибн Хамдис советовал читателю всеми силами избегать судьбы, выпавшей на его долю. «Прикуй себя к родине, любимой тобою, — писал он, — и умри в своем собственном доме»[44].

Глава 3. Империя в осаде

Священнейшая империя греческих христиан тяжко сокрушается…

Византийская принцесса Анна Комнина родилась 2 декабря 1083 года в буквальном смысле в порфире — в Порфирном зале Большого дворца ее отца в Константинополе. Роды были долгими и трудными, и позже она с гордостью перескажет историю, которой ее мать любила объяснять, почему они тянулись более двух суток. В то время, когда Анна должна была появиться на свет, ее отец, византийский император, был в отъезде. Двор нервно ждал его возвращения с войны против нормандцев южной Италии. Пятнадцатилетняя мать Анны запечатлела на своем раздутом животе знак креста и поклялась не рожать дитя, пока ее супруг не вернется благополучно домой. Такое упорство произвело во дворце некоторое беспокойство, поскольку возвращения императора ждали только через месяц. К счастью, он вернулся как раз вовремя, чтобы его первенец родился в положенный срок. Как писала сама Анна, это «явно свидетельствовало о том расположении к родителям, которое я питала еще во чреве матери и которое проявилось в будущем. Ведь и впоследствии, когда я выросла и стала разумной, я нежно любила как мать, так и отца»{9}[45].

Родиться византийской принцессой — само по себе привилегия; появиться на свет в Порфирном зале — поистине восхитительная судьба. Окна зала выходили на пролив Босфор, из них открывался вид на гавань и сверкающую синеву Мраморного моря за нею. Четырехугольный, со стенами, сходившимися к пирамидальной крыше, зал был вымощен и облицован мрамором, который «почти весь [был] пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеян белыми крапинками»[46]. Это и был порфир, или пурпур, камень императоров, который издавна добывался в каменоломнях в восточных пустынях Египта. Из него была построена и колонна Константина, воздвигнутая в IV веке в честь основания великого города — новой столицы Римской империи. Пурпур был императорским цветом, и носить его могли только члены императорской семьи. Императоры надевали пурпурную одежду, выкрашенную пахучим экстрактом морских моллюсков. Они увешивали свои дворцы пурпурными украшениями. Они даже подписывали документы пурпурными чернилами. И только дети правящих императоров имели право родиться в стенах этой пурпурной комнаты, и потому их называли порфирородными (porphyrogennitos и porphyrogennita). Анна входила в этот закрытый царственный круг, за что и была вечно признательна родителям.

Венценосными родителями Анны были император Алексей I Комнин и его жена Ирина Дукиня. Ирина — дочь высокопоставленного военачальника и болгарской аристократки; Алексей, волевой полководец, узурпировал византийский трон в результате переворота в 1081 году, за два года до рождения дочери. Описывая родителей, Анна превозносила обоих до небес: Алексей «был подобен молнии… Дугой изгибались его черные брови, из-под которых глаза глядели грозно и вместе с тем кротко… Широкие плечи, крепкие руки, выпуклая грудь — весь его героический облик вселял в большинство людей восторг и изумление». Ирина же «была подобна стройному, вечноцветущему побегу, части и члены ее тела гармонировали друг с другом… лицо ее излучало лунный свет; по щекам ее расстилался луг, и даже тем, кто смотрел на нее издали, он казался усеянным розами»[47]. Сама же Анна, родившаяся и выросшая в дворцовой роскоши на берегах Босфора, рано проявила сохранившуюся на всю жизнь тягу к наукам, литературе, риторике и философии. Она окружила себя учеными мужами, которых щедро спонсировала и с которыми любила поспорить. Один из них называл ее мудрой Анной, абсолютным умом, обиталищем харит[48].

Под конец жизни Анна принесла науке и своим обожаемым родителям драгоценный дар — обширную историю царствования своего отца, первую серьезную западную историю, созданную женщиной. Написанный на греческом языке с основательным оправдательным уклоном, ее труд, названный «Алексиадой», описывает, объясняет и находит извинения событиям, имевшим место в период от узурпации Алексеем власти в 1081 году и до его смерти в 1118 году. Книга позволяет взглянуть изнутри на напряженную политическую ситуацию, сложившуюся в Византийской империи на рубеже XI–XII столетий. Живое повествование «Алексиады» наполнено слухами, тайнами, портретами византийцев, их друзей и врагов, батальными сценами, запутанными политическими интригами и непринужденными аллюзиями на тексты историков прошлого. Несмотря на пристрастность Анны по отношению к отцу — человеку, по ее словам, «непревзойденных достоинств», — книга, тем не менее, в красках описывает бремя, которое навалилось на империю и императора в 1080-х и 1090-х годах[49]. Что важно, в ней объясняется судьбоносное решение, принятое Алексеем в 1095 году: обратиться к западным правителям с просьбой о помощи в защите державы. Это решение проложило путь на Восток армиям крестоносцев, которые потекли туда рекой, принеся с собой эпохальные перемены.

Византийская империя, где родилась Анна Комнина, хотя и была в культурном и языковом отношении греческой, на самом деле являлась прямым продолжением Римской. В позднем Средневековье историки стали именовать ее Византией по названию столицы — Константинополя, который некогда был Византием (сегодня это Стамбул). Но в эпоху Анны и ее отца город и империю называли иначе. В 330 году Константин Великий окрестил столицу Новым Римом — это был крупный административный центр, стратегически расположенный на пересечении ряда важных торговых и военных путей. Отсюда римские императоры могли защищать интересы Рима в восточном Средиземноморье — в Египте, Фессалии, Фракии, Малой Азии, в Сирии и верхней Месопотамии. Это был настоящий римский город, застроенный красивыми зданиями, с обширными общественными пространствами: были там и форум, и ипподром. В 395 году, после раздела Римской империи, Константинополь стал столицей Восточной Римской империи и устоял, когда пятнадцатью годами позже «старый» Рим был захвачен и разграблен, а Западная империя рухнула. Спустя семь столетий после этих бурных событий Анна, ее семья, да и все остальные, продолжали называть свою империю Римской, а себя — ромеями, и Алексей был «римским императором». Даже носители арабского языка называли эту страну «земля римлян»[50].

В середине XI века Византия по-прежнему владела огромными территориями помимо Константинополя и непосредственных его окрестностей. На западе империя тянулась до Апулии и Калабрии в Италии и до Далмации на северном берегу Адриатического моря. На Балканах императору теоретически была подвластна почти вся территория от Дуная до Пелопоннеса; его владения достигали Крымского полуострова и северного побережья Черного моря. В восточном Средиземноморье ему принадлежали острова Крит, Родос и Кипр. На суше же византийские доминионы Ближнего Востока включали в себя Малую Азию, Киликию, побережье Великой Сирии, в том числе город Антиохию, верховья рек Тигр и Евфрат, а также соленые воды озера Ван, сформированного вулканами, которые сегодня сторожат границу, отделяющую Турцию от Ирана и Азербайджана. Теоретически всеми этими землями управляли из Константинополя, где Алексея чаще всего можно было застать в его любимой резиденции: перестроенном и надежно укрепленном Влахернском дворце на севере города, сразу за широкой стеной, укрывавшей город от нападения с суши.

Или все-таки не всеми? Когда в 1081 году Алексей выбил императорский трон из-под незадачливого Никифора III, он обнаружил, что к короне прилагается гора проблем. Начать с того, что бунты аристократов всех мастей, которые Алексей разжигал против Никифора, даже не думали угасать; масла в огонь подливал и тот факт, что сам Алексей, которому на тот момент сравнялось двадцать пять лет, узурпировал власть, чем поставил под сомнение и свое право на византийский престол. Не менее серьезными были внешние угрозы, нависшие над окраинами империи. В Италии (как нам уже известно) нормандские авантюристы Роберт Гвискар и Рожер I Сицилийский захватили Калабрию и Апулию и укрепляли свое положение, покоряя Сицилию, которая некогда, еще до эпохи арабов, тоже была колонией Византии. Проникли нормандцы и на Балканы: одолев в 1081 году императорскую армию в бою при Диррахии (сегодня это город Дуррес в Албании), Роберт Гвискар уже примеривался к фессалийским и македонским землям империи.

В тот же период северные владения Византии со стороны Дуная регулярно подвергались набегам печенегов — полукочевого племени, известного своей склонностью к беспощадному, свирепому насилию, которое они в разные времена обрушивали на многих своих соседей, не исключая и византийцев. Анна Комнина именовала печенегов скифами — собирательным названием бесчисленных народов, обитавших к северу от Черного и Каспийского морей.

И наконец, с востока империи угрожал тюркский народ сельджуков. Они представляли собой угрозу столь же неослабевающую, сколь нормандцы, и не менее опасную, чем печенеги. Как и печенеги, сельджуки представляли собой свободный союз тюркских племен, происходивших из центральноазиатской степи и говоривших на огузских языках. В эпоху Анны Комнины они уже завоевали большую часть Персии, по пути обращая народы в суннитский ислам. Чиновник по имени Ибн Хассул, состоявший на службе у сельджуков, писал: «Аллах сотворил их подобными львам, с широкими лицами и приплюснутыми носами, с крепкими мышцами и огромными кулаками… Они взбираются на горы, рискуют жизнью, пробираясь через крутые скалы и узкие ущелья, и проникают в неизведанные земли»[51]. В 1070-х годах сельджуки, эти умелые всадники и свирепые воины, добрались до Анатолии. В августе 1071 года императорская армия потерпела от них унизительное поражение в битве при Манцикерте в восточной Анатолии, где византийцев наголову разбили войска под командованием сельджукского султана Алп-Арслана{10}. С тех пор сельджуки принялись сколачивать в Малой Азии собственную империю, которая станет называться Румским султанатом.

По понятным причинам Анна была враждебно настроена по отношению к этим расхитителям империи и называла тюрков (Τούρκοι — слово «сельджуки» она не использовала) вероломными варварами[52]. Еще один хронист, живший несколько позже, называл их «крылатые змеи… кровожадные звери… дикий народ неверных»{11}[53]. Свою репутацию они оправдывали. К 1085 году сельджуки либо уже захватили, либо вот-вот должны были захватить многие из городов Византийской империи, даже далеко на западе — например, Смирну, которую от Константинополя отделяло едва ли 300 километров. К 1091 году империя была окружена со всех сторон. По дворам Западной Европы поползли слухи, будто Византия близка к падению. Варвары снова стояли у врат Рима. Именно в этот момент, подобно своему современнику аль-Мутамиду, эмиру тайфы Севилья, император Алексей решил, что единственная его надежда спасти трон — пригласить кого-нибудь повоевать за него.

Решение Алексея отразить угрозу Византийской империи, обратившись за помощью со стороны, не назовешь оригинальным. Так уж повелось, что военные союзы для Византии были нормой жизни: править империей такого гигантского размера, руководствуясь жестким догматизмом или какими бы то ни было религиозными интересами, невозможно; тут требовался скорее политический и военный прагматизм. Проблемы множились, и император принялся искать союзников везде, где только мог.

29 апреля 1091 года Алексей расправился с печенегами, втянув их в битву и почти полностью истребив на равнине у горы Левунион, недалеко от устья реки Эврос (Марица) во Фракии. Для печенегов это было сокрушительное поражение, а для императора, вероятно, величайший его военный успех. Решающим оказался тот факт, что в рядах византийской армии в тот день сражались другие степные воины — куманы (половцы). Однако никаких симпатий византийцы к куманам не испытывали: Анна пишет, что те якобы вечно жаждали «хлебнуть человечьей крови, вкусить человечьего мяса и унести из нашей страны богатую добычу»[54]. Однако хорошенько задобренные, куманы помогли Алексею одержать триумфальную победу. Описывая битву, Анна, естественно, наделяет своего отца главной ролью:

…[он] въехал на коне в гущу врагов… наносил удары пытавшимся сопротивляться, а находившихся вдали устрашал криками… В тот день… погиб целый народ вместе с женщинами и детьми, народ, численность которого составляла не десять тысяч человек, а выражалась в огромных цифрах{12}[55].

Но если с печенегами удалось покончить сравнительно легко, опасность, исходившая с Востока, от турок-сельджуков, была совсем иного порядка. Ситуация дополнительно осложнилась из-за непоследовательной политики Алексея в отношении сельджуков в первое десятилетие царствования. Несмотря на регулярные вылазки турок на византийские территории, император периодически протягивал им руку дружбы. Перед битвой при Диррахии в первый год своего правления он заручился их помощью в сражении против нормандцев, в 1080-х годах поддерживал деловые отношения с сельджукским султаном Мелик-шахом, правившим в Багдаде, а также с рядом турецких вождей на территории Малой Азии. Алексей умиротворял турок, отдавая им в управление те малоазиатские города, которых турки домогались и которые, как считал Алексей, можно было препоручить турецким губернаторам, готовым проводить политику имперских властей, — при условии, что они возьмутся оборонять эти города от вышедших из повиновения императорских вассалов или разномастных врагов из дальних стран[56]. В какой-то момент император даже подумывал, не согласиться ли на предложение Мелик-шаха, желавшего женить своего старшего сына на принцессе Анне (сделка не состоялась лишь потому, что Анна еще при рождении была обручена с византийским принцем, родственником со стороны матери){13}. Пытаясь сдержать сельджуков такими методами, Алексей играл с огнем, но вариантов получше у него было немного.

В 1091 году стало очевидно, что стратегия осмотрительного сотрудничества с сельджуками с треском провалилась. В тот год Мелик-шах умер, и на престол взошел его сын, который немедленно продемонстрировал нежелание идти на уступки. Довольно скоро дружественных турецких губернаторов византийских крепостей заменили враждебно настроенными. И уже через четыре года, в 1095 году, вся эта ненадежная конструкция окончательно рассыпалась. Турки правили городами от Антиохии на востоке до Никеи, Никомедии и Смирны на западе и полностью контролировали Эгейское побережье Малой Азии. Сербские племена проникали на балканские земли империи, и, чтобы выгнать их оттуда, властям приходилось снаряжать регулярные военные экспедиции. Ресурсы Алексея таяли, а бремя постоянной войны вкупе с необходимостью подкупать союзников опустошало казну. Содержания золота в монетах пришлось снизить, что серьезно подорвало как стоимость денег, так и доверие к ним. Жители Константинополя — аристократы, военные, двор и церковь — недовольно роптали. «Алексей пришел к власти при помощи переворота, — шептались его подданные, — так почему от него нельзя избавиться тем же способом?»[57] Император столкнулся с глубочайшим кризисом. И в этих обстоятельствах Алексей избрал путь, который, несмотря на свою неоригинальность, станет судьбоносным: он решил просить о помощи Запад.

Учитывая, сколько неприятностей нормандцы за долгие годы доставили Византии, может показаться странным, что в 1090-х годах Алексей решил искать поддержки в том самом направлении, откуда и являлись его мучители, подобные Роберту Гвискару. Анна Комнина, когда писала свой труд, оглядываясь в прошлое, называла народы Западной, или «латинской», Европы собирательным именем «кельты», и уж кельтам-то она ни при каких обстоятельствах доверять не советовала. Но в середине 1090-х годов ее отец отчаянно нуждался в помощи и, исходя из собственного опыта, считал, что иногда человеку случается набрести на кельта, которому можно хоть и с оглядкой, но доверять. В начале своего царствования Алексей выплатил германскому императору Генриху IV огромную сумму в триста шестьдесят тысяч золотых марок, чтобы тот атаковал Роберта Гвискара в Италии: удачная сделка, которая отвлекла нормандцев от набегов на византийские владения[58]. Десятилетие спустя Алексей одержал величайшую свою военную победу — разгромил печенегов при Левунионе — при помощи пятисот рыцарей из Фландрии, отправленных на подмогу их сеньором, графом Фландрии Робертом{14}, который познакомился с Алексеем в 1089 году, возвращаясь из паломничества в Иерусалим[59]. Не все кельты были испорченными до мозга костей. Если оно того стоило, Алексей не гнушался союзничеством с турками и половцами и точно так же с превеликой радостью обращался за помощью к христианам Запада, если это могло послужить интересам его империи.

В 1091 году, примерно в то же время, когда прогремела великая битва при Левунионе, из Константинополя было отправлено письмо «Роберту, господину и славному графу Фландрии, и всем князьям всего мира, ревнителям христианской веры, и простолюдинам, и клирикам». В письме с горечью сообщалось, что «священнейшая империя греческих христиан тяжко сокрушается печенегами и турками, которые ежедневно ее разоряют». Автор письма рассказывал ужасные истории о зверствах, совершаемых турками повсюду в империи: святые места разрушаются, мирных жителей обезглавливают, епископов насилуют, мальчиков силком обрезают и заставляют мочиться кровью в крестильные купели, насильники обесчещивают «девственниц на глазах матерей и заставляют их петь развратные и непристойные песни, пока не окончат свое с ними дело». Автор плакался, что «теперь уже почти ничего не осталось [от империи], за исключением Константинополя, который они угрожают забрать у нас очень скоро», и умолял графа Фландрии прислать христианских воинов из любви к Господу и ради спасения «верных греческих христиан»[60].

Кто автор этого письма, доподлинно неизвестно: его то приписывали лично Алексею, то списывали со счетов как явную подделку. Однако невозможно отрицать, что похожие обращения действительно рассылались от имени Алексея по всему западному миру. С 1091 года срочные призывы о помощи, вопиющие о зверствах и чудовищных оскорблениях христианских нравов, летели к благородным семействам и королевским дворам всей Европы. Во все концы отправлялись посланцы, умело игравшие как на искренних чувствах адресатов, так и на их жажде наживы. Венецианского дожа поманили щедрыми торговыми привилегиями, в том числе налоговыми льготами, юридической неприкосновенностью для венецианских купцов и эксклюзивным доступом в лучшие части портов по всей империи — в обмен на финансовую помощь истощающейся имперской казне. Французским и германским властителям византийские послы привозили церковные реликвии, а заодно мрачные предостережения относительно угрожающего состояния христианского мира и христиан Востока, чья судьба, заявляли они, зависит от всеобщей решимости объединиться против мерзких «язычников». Рассказы о невзгодах империи подкреплялись леденящими душу историями о жестоком обращении с паломниками и об осквернении святых мест в Сирии и Палестине — и даже в Иерусалиме, городе служения и страданий Христа. Цель этих пугающих рассказов была ясна: настроить христиан Запада против врагов Византии, чтобы они помогли императору победить злодеев.

Проблем у Алексея хватало, но глупцом он не был. Посылая за помощью в дальние страны, император всегда держал в уме, что эта стратегия может обернуться против него. Призывая Запад помочь ему в борьбе с турками, осаждающими Малую Азию, он отлично понимал, с кем ему придется иметь дело. Франки — это, конечно, не свирепые мавры-пуритане, прибывшие из Марокко в южную Испанию по призыву аль-Мутамида, эмира Севильи, но и они были печально известны «неудержимостью натиска, неустойчивостью и непостоянством нрава», а также тем, что «алчные до денег, они под любым предлогом легко нарушают свои же договоры»[61]. Алексей об этом прекрасно знал, как писала его дочь, и тем не менее позвал их. Неожиданностью стало другое: «Весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столбов, все вместе стали переселяться в Азию; они двинулись в путь целыми семьями и прошли через всю Европу»[62].

Вкрадчивые уговоры Алексея оказались гораздо эффективнее, чем он сам, его дочь Анна или кто-либо еще, включая турок, мог себе представить. А все потому, что зов с Востока был истолкован, переиначен и преподнесен восприимчивой публике блестящим оратором, римским папой Урбаном II. Отклик, которого он добился от своей паствы, на столетия вперед изменит ход истории Средиземноморья.

Глава 4. Deus Vult!

Вы должны поспешить прийти на помощь, обещанную вами вашим нуждающимся собратьям, живущим на Востоке…

Урбана II избрал папой неполный конклав кардиналов, собравшийся в итальянском приморском городе Террачина 12 марта 1088 года. Такое начало не назовешь многообещающим. Террачина находится примерно в 80 километрах к югу от Рима, но в город, где испокон веку сидели папы, Урбан и его сторонники попасть не могли. В то время на престоле Святого Петра восседал антипапа Климент III, ставленник и марионетка императора Священной Римской империи, своевольного тридцативосьмилетнего Генриха IV. Войска Генриха охраняли ворота города, капризные обитатели которого склонны были учинять беспорядки по прибытии тех претендентов на папский престол, которые им не нравились. Годом ранее Урбан на правах кардинала-епископа римского порта Остия посвящал в сан недолго протянувшего папу Виктора III, и церемония проводилась в Вечном городе. Теперь же, когда пришел его черед, Урбану пришлось смириться с тем, что интронизация состоится всего-навсего в скромном соборе второразрядного приморского городка.

А ведь Урбан привык к роскошной жизни. Одо де Лажери, как его звали в миру, родился в 1030-х годах в благородной семье в Шатильоне-на-Марне, местечке в провинции Шампань на северо-востоке Франции. Германский хронист Бернольд из Сен-Блазьена писал, что Одо «выделялся благочестием и ученостью»[63]. Пост кардинала-епископа Остии, который он занимал десять лет, с 1078 года, был престижным и обеспечил ему должность папского легата и дипломата при императорском дворе в Германии. Одо там пришлось несладко: как-то по воле императора его даже бросили в тюрьму, по счастью, ненадолго. Тогда он многое узнал о губительной политической вражде Священной Римской империи и Святого престола. По традиции, уходящей во времена Карла Великого, императоров Священной Римской империи, которые обыкновенно были к тому же еще и королями Германии и владыками чуть ли не всей центральной Европы, короновал, как правило, папа римский. Но во второй половине XI века отношения между императорами и папами окончательно расстроились. Вот поэтому коронация Урбана прошла так прозаически; поэтому же, однако, новоиспеченный папа внимательнейшим образом присматривался к проектам, способным вновь объединить христианский мир, — и это его мечтание впоследствии самым впечатляющим образом реализуется в Крестовых походах.

Хотя Урбан в конце концов дослужился до папского престола, годы своего становления он провел не с митрой, а с тонзурой на голове, потому что большую часть жизни был монахом могущественного и весьма влиятельного бургундского аббатства Клюни. Аббатство управляло разветвленной и деятельной сетью подчиненных монастырей, которые в X и XI веках как грибы росли по всей Западной Европе. Основал аббатство герцог Аквитании Гильом I Благочестивый в 910 году. Он посвятил обитель святому Петру и даровал братии свободу от любой власти за исключением папской. Монахи проводили жизнь в бесконечном торжественном цикле богослужений — непрерывной молитве, которая возносилась в стенах целого комплекса устремленных ввысь сооружений, в том числе в великолепной аббатской церкви, вторая перестройка которой началась в год, когда Урбана избрали на папство{15}. Клюнийцы не стали переписывать правила монашеской жизни; они придерживались бенедиктинского Устава, который был в ходу еще с VI века, однако в гораздо более строгом его изводе. Члены ордена чурались физического труда — считали, что он отвлекает от жизни, посвященной созерцанию, и, несмотря на то, что службу свою они несли в роскошной обстановке, обетов молчания, молитвы и уединения монахи Клюни придерживались с пуританской строгостью.

Клюнийцы не только внесли серьезные изменения в монашеский распорядок дня, но также изобрели новый способ объединить свои монастыри и их насельников. Теперь все они входили в Клюнийский орден — конгрегацию монашествующих, строивших свою идентичность на принадлежности к единому международному сообществу, а также придававших большое значение функциональности, величию, пышности и помпезности церковных строений.

Традиционные бенедиктинские монастыри представляли собой отдельные дома, соблюдавшие один и тот же устав под властью независимого аббата, но каждая клюнийская обитель являлась частью организации, полностью подконтрольной монастырю в Клюни. «Дочерние» обители назывались приоратами и подчинялись аббату Клюни, в каком бы королевстве ни располагались[64]. К концу XI века таких дочерних монастырей насчитывалось уже больше тысячи: были среди них как новооснованные, так и старые обители, переданные в подчинение Клюни по воле попечителей.

Итак, юный Одо из Лажери отправился в Клюни и поступил в престижный главный монастырь. Ему повезло: он прибыл в аббатство, когда настоятелем был выдающийся государственный деятель и будущий святой по имени Гуго (Гуго из Семюра, позже святой Гуго Клюнийский). Невероятная энергия Гуго, сила его личности и тесные связи с могущественными королями и родовитой знатью своего времени служили примером того, каких политических высот может достичь монах. При этом сам аббат до конца своих дней покровительствовал Одо: он назначил его на престижную должность приора Клюни, продвигал в высшие дипломатические круги и неизменно оставался его другом. Одо любил родное аббатство, в старости он говорил, что Клюни «сияет над землей как второе солнце»[65]. Это Клюни подогревал его страсть к централизации и реформированию церкви. Это Клюни определил его взгляды на отношения христиан и мусульман в Средиземноморье и укреплял его уверенность в преображающей силе массового паломнического движения. В общем, несмотря на то что в 1078 году Одо покинул Клюни и уехал в Рим, поступив в распоряжение нового, не менее выдающегося наставника — папы Григория VII, большая часть того, что он усвоил в Клюни, осталась с ним до гробовой доски. Дела, в которых участвовало Клюни, и структуры, посредством которых аббатство продвигало свою повестку, сформировали его как папу и, как следствие, оказали влияние на развитие крестовых походов в целом[66].

Казалось бы, аббатство Клюни, расположенное близ городка Макон в южной Бургундии, более чем в 800 километрах от маврской Испании, в 1130 километрах от Сицилии и 1930 километрах от Константинополя, отстояло на порядочное расстояние от тех мест, где в XI веке нарастало напряжение между мусульманами и христианами. Однако история аббатства говорила о другом. Всего сто лет тому назад настоятелем Клюни был тихий книжный червь и педант по имени Майоль (954/6–994), такой благочестивый, что имел привычку чуть ли не ежедневно разражаться слезами религиозного восторга[67]. И вот этому Майолю пришлось на собственной шкуре испытать последствия вражды мусульман и христиан. В 972 году, когда аббат проезжал Альпы, на него и его спутников напали арабы, которые переселились в эти места из аль-Андалусии, основав укрепленный анклав во Фраксинете (который они называли Джаляль аль-Хиляль — сегодня это городок Ла Гард-Френе, расположенный по соседству с Сен-Тропе). Арабы похитили Майоля, предложили ему перейти в мусульманство, а получив отказ, заковали в железо и бросили в подземелье, сообщив монахам Клюни, что они могут выкупить своего аббата за тысячу фунтов серебром[68]. К счастью для Майоля, Клюни купался в деньгах, так что добрый аббат вернулся домой живым и невредимым и прожил еще двадцать лет, демонстрируя чудесную способность заживлять собачьи укусы и исцелять хвори вроде слепоты, паралича и лихорадки. Арабам Фраксинета, к слову, повезло меньше. В следующем, 973 году, граф Гильом I Прованский отомстил за честь Клюни, собрав армию и наголову разбив похитителей Майоля на равнине Туртур у Фраксинета. Всех их обратили кого в бегство, кого в рабство или прикончили на месте. Случилось это задолго до Одо, но сама история была известна всем и каждому и учила двум важным вещам. Во-первых, врагов Клюни можно с легкостью приравнять к врагам Христа. Во-вторых, карательные военные меры — единственный язык, который эти люди понимают.

Но не только рассказ о злоключениях Майоля сформировал мировоззрение Одо: аббатство активно поддерживало Реконкисту, войну, которую христианские королевства северной Испании вели с мусульманскими тайфами южной. Клюнийские обители стояли вдоль дорог, ведущих из Франции и северной Италии в Испанию, поскольку многие престижные монастыри изначально строились как остановочные пункты, где паломники, пересекающие Пиренеи по пути в Сантьяго-де-Компостелу, или добровольцы, желающие поучаствовать в испанских войнах, могли выспаться, поесть, помолиться и подивиться на священные реликвии[69]. Более того, когда христианские королевства Испании отвоевывали у арабов новые территории, клюнийцы строили там новые монастыри, создавая базу для пропаганды среди мозарабских христиан и выкрестов из мусульман и производя впечатление как на простолюдинов, так и на дворян своей репутацией celebritas, probitas и sanctitas (величие, честность и святость)[70].

Когда Одо жил в Клюни, аббатство поддерживало тесные и, более того, личные контакты с Испанией. Аббат Гуго был не только доверенным лицом и советником, но и дядей великого воителя Реконкисты короля Кастилии и Леона Альфонсо VI, и монахи Клюни прилежно молились о благополучии и спасении его души. (Учитывая, что Альфонсо бросил в тюрьму одного из своих братьев и, вполне вероятно, приложил руку к убийству другого, поводов для молитв у них было предостаточно.) В благодарность за усилия, предпринимаемые монахами Клюни для очищения души короля и повышения духовного благополучия королевства — а заодно и для развития паломничества, — Альфонсо проследил, чтобы орден не остался внакладе. Начиная с 1077 года он ежегодно отсылал в Клюни по две тысячи золотых монет (ауреев), а разовые выплаты по требованию бывали еще больше. Этот щедрый обязательный платеж, позволявший аббату Гуго строить с таким небывалым размахом, финансировался за счет непомерной дани, которой Альфонсо обложил эмиров тайф, в том числе аль-Мутамида из Севильи, аль-Муктадира из Сарагосы и аль-Мутаввакиля из Бадахоса[71]. Движение средств тайны не составляло: Альфонсо брал деньги у соседей-иноверцев и при посредничестве Клюни инвестировал их в прославление христианской церкви.

Таков был образец, с которым Урбан сверял свои представления о церкви в целом: она должна быть централизованной, воинственной, не упускающей шанса воспользоваться плодами народной набожности — особенно когда речь идет о дальних странствиях, — укреплять связи с приоратами и королевскими семействами и всецело поддерживать наступление на силы ислама в Средиземноморье. Весьма показательно, что одним из самых эффектных шагов бывшего клюнийца Урбана в первый год папства стала булла, наделявшая испанский город Толедо (который Альфонсо отвоевал у мусульман в 1085 году) преимущественным правом решения всех духовных вопросов в землях южнее Пиренеев. Позднее он назначил Бернара Седиракского, еще одного бывшего клюнийского монаха, первым архиепископом Толедо. В сопроводительном письме Урбан одобрительно замечал:

…усилиями достославного короля Альфонсо и тяжкими трудами христианского народа город Толедо после изгнания мусульман вернулся к соблюдению христианских обрядов… [Мы], как и подобает, возносим хвалу Господу за то, что он даровал христианам наших дней такую блистательную победу[72].

Это был точный и хороший расчет: что завоюет воин, освятит папа.

В общем, жизнь в Клюни наложила на Урбана свой отпечаток. Но это лишь часть истории Одо, поскольку его представления о роли и задачах папства формировались под влиянием самого воинственного из его предшественников: великого «папы-реформатора» Григория VII. Григорий, который родился в Тоскане году примерно в 1015-м и при рождении получил от родителей весьма скромного происхождения благозвучное имя Гильдебранд, был понтификом жестким и неуступчивым: небольшого роста, со слабым голосом, он добивался своего сочетанием невероятной властности, неуживчивости и самонадеянности. Даже его друг, мыслитель Петр Дамиани, как известно, называл Григория «святым чертом». Недруги же наделяли его куда более оскорбительными прозвищами.

С момента интронизации в 1073 году и до смерти в 1085 году Григорий преследовал свою главную цель: изменить положение папства в христианском мире, продолжая — и углубляя — традицию, заложенную еще в период понтификата Николая II (1059–1061). Вопросы, на которые обратили свое ревностное внимание реформаторы церкви, касались симонии (покупки и продажи церковных должностей), а также браков духовных лиц. Но гвоздем программы «григорианских» реформ выступало настоятельное требование, чтобы все светские правители — будь то императоры, короли, да кто угодно — признавали верховную власть наместника Христа на земле. В 1075 году Григорий издал документ под названием Dictatus Papae («Диктат папы»), где в непредполагающей возражений манере изложил политическую основу своего папского правления. Документ состоял из двадцати семи аксиом, утверждавших доктрину абсолютной власти и непогрешимости пап; он гласил, что все папы по определению святые, а кроме того, обладают исключительным правом созывать соборы, избирать епископов, судить самые важные дела в церковных судах и смещать неугодных королей и императоров[73].

Такое категоричное представление о том, что значит быть папой, не только обнаруживало самоуправство и эгоизм Григория — оно стало причиной длительной и ожесточенной вражды между папой и императором Священной Римской империи Генрихом IV, в ходе которой Григорий трижды отлучал Генриха от церкви, а император, в свою очередь, объявлял Григория низложенным, выдвигал собственных антипап и применял военную силу, чтобы усадить их на престол в Риме. В отместку Григорий вступил в военный союз с совершеннейшим безбожником Робертом Гвискаром и нормандцами южной Италии. (Достижения этого союза иначе как сомнительными не назовешь: в 1084 году, защищая Григория от неприятеля, нормандцы разграбили и сожгли половину Рима.)

В основе конфликта Григория и Генриха IV лежал принципиальный вопрос: кто — император или папа — имеет право назначать епископов. Спор перерос в противостояние, которое переживет обоих и ослабит западный христианский мир, столкнув церковных иерархов с королями, что в отдельных случаях повлечет за собой в буквальном смысле убийственные последствия{16}. Конфликт этот с самого начала будет оказывать серьезное влияние на понтификат Урбана. Сам выбор имени «Урбан» говорил о желании нового папы восстановить мосты, сожженные Григорием (Урбан I, скончавшийся в 230 году, прославился умением обращаться со схизматиками). Урбан хотел отыскать общее дело, которое могло бы сплотить христиан Запада. И как раз такое дело подвернулось ему в 1095-м, на седьмом году понтификата, когда послы обложенного со всех сторон византийского императора Алексея I Комнина перешли Альпы. Они явились просить Урбана помочь собрать армию верующих и отправить ее на подмогу несчастным братьям-христианам Востока, которых, как сказали послы, безжалостно убивают бесчинствующие турки.

В первую неделю марта 1095 года эмиссары Алексея отыскали Урбана в Ломбардии — на берегах реки По, в городе Пьяченца, служившем остановкой на пути пилигримов в Рим. Формально это была территория, подконтрольная императору Священной Римской империи, но на деле ее жители отвергли власть Генриха IV, взбешенные, вероятно, тем фактом, что пятью годами ранее лазутчики, подосланные императором, выкололи глаза местному епископу[74]. В Пьяченце Урбан проводил собор — церковный совет, где планировал обсудить самые разные вопросы, от скандалов в королевских семействах до проходных церковных реформ. Папа очень любил созывать соборы — за одиннадцать лет своего папства он проведет их с десяток. Согласно официальным записям, собор в Пьяченце был особенно представительным: присутствовало четыре тысячи духовных и тридцать тысяч светских лиц. Делегатов было так много, что несколько сессий пришлось провести в чистом поле за стенами города.

Присутствовавшим в Пьяченце довелось узнать немало интересного. Они выслушали дипломатов, заявивших протест от имени короля Франции Филиппа I, которого Урбан отлучил от церкви в наказание за незаконный развод с женой по причине ее излишней полноты и недостаточной плодовитости и женитьбу на любовнице, которая — очень некстати — уже была замужем за графом Анжуйским, довольно сварливым типом. Они заслушали жалобу императрицы Священной Римской империи Евпраксии на супруга Генриха IV, который чинил ей горькие обиды. В числе менее скабрезных вопросов обсуждались детально проработанные запреты симонии и различных ересей, а также отклонения церковного календаря от астрономического. Все это были важные пункты программы реформ Урбана, но ни одна из них не повлечет за собой таких долгоиграющих последствий, как явление византийских эмиссаров, принесших плохие вести.

Кто были эти послы, когда именно они прибыли (собор проходил с 1 по 7 марта) и что конкретно сказали, история до нас не донесла[75]. Но сообщение, записанное Бернольдом из Сен-Блазьена, передает суть ими сказанного. Послы, как пишет Бернольд, от имени императора

…смиренно умоляли господина папу и всех верующих во Христа, чтобы они оказали ему хоть какую-то помощь против язычников во имя защиты Святой Церкви, которую язычники почти уже уничтожили в тех землях и овладели этими землями до самых стен города Константинополя. Итак, господин папа побудил многих к этой помощи, чтобы они также под присягой обещали, что отправятся туда с согласия Божьего и по мере своих сил окажут этому императору вернейшую помощь против язычников{17}[76].

Идите на Восток, сказал Урбан тысячам мирян и клириков, съехавшихся в Пьяченцу. В это трудно поверить, но они его послушались.

Решение Урбана оказать поддержку Алексею Комнину не было ни импульсивным, ни необычным. С первых дней на Святом престоле папа подталкивал к активным действиям христианских королей, воюющих с мусульманскими правителями, в том числе Альфонсо VI и Рожера Сицилийского. О Византийской империи папа тоже не забывал и уже принялся осторожно обсуждать шансы на улучшение отношений между разобщенными Римской и Греческой церквями: в какой-то момент он даже съездил на Сицилию (где проводились службы как по латинскому, так и по греческому обряду), чтобы обсудить этот вопрос с Рожером[77]. Две ветви Церкви официально были в расколе с 1054 года, разделенные фундаментальным теологическим спором о природе Святого духа, непримиримым расхождением во мнениях по вопросу, дрожжевой или бездрожжевой хлеб должно использовать в таинстве причастия, и неспособностью договориться о порядке старшинства между папой римским и патриархом константинопольским. Урбан, стремившийся преодолеть конфликт между императорами и папами Западной церкви, не менее страстно мечтал найти способ перекинуть мост и через этот Великий раскол.

Урбану наверняка было хорошо известно, что двадцатью годами ранее, в 1071-м, после катастрофического поражения византийцев в битве с турками при Манцикерте, папа Григорий рассылал письма великим и сильным западного христианского мира, письма, содержащие решительные, но по существу пустые заявления о желании «помочь христианам, которые тяжко страдают от частых нападений сарацин»[78]. В 1070-е годы эти призывы вызвали мало интереса и никого не подтолкнули к сколько-нибудь решительным действиям. В 1090-е годы, однако, Константинополю грозила куда более реальная и серьезная опасность. Нагнетая обстановку, послы Алексея сочетали мольбы о помощи с сенсационными рассказами о поруганиях паломников и святынь по всей Святой земле и с леденящими душу (и зачастую выдуманными) историями о залитом кровью Иерусалиме, а также уверяли, что под ударом находится весь христианский мир. «Если не хотите лишиться христианского королевства и, что важнее, Гроба Господня, действуйте, пока у вас еще есть время, — гласило анонимное письмо, отправленное из Константинополя Роберту, графу Фландрии. — И тогда на небесах вас будет ждать не гибель, но награда»[79].

Как нам уже известно, авторство этого письма Роберту Фландрскому — вопрос спорный. Но аргумент, который здесь приводится, — что судьба Константинополя неразрывно связана с судьбой «Гроба Господня» (т. е. Иерусалима), — это именно тот аргумент, к которому прибегал Урбан после встречи с посланниками императора в Пьяченце. Покончив с делами, папа не стал возвращаться в Рим; вместо этого он перебрался через Альпы и отправился в летнее турне по южной Франции, увещевая, уговаривая и проповедуя. Он встречался с влиятельными аристократами и князьями церкви — с такими, например, представителями местной знати, как Раймунд, граф Тулузы (Раймунд Сен-Жильский), Одо, герцог Бургундии, и Адемар, епископ Ле-Пюи, которые пользовались большим авторитетом у соотечественников. Через них он распространял ужасающие истории о восточной жестокости, которые позже станут с кровавыми подробностями пересказывать сексуально озабоченные хронисты: все эти байки о турках, свирепствующих в христианских землях Византии и Иерусалима, упоенно насилующих, убивающих, силком обрезающих и всячески мучающих верующих во Христа.

Живописуя тронувшее его душу тяжкое положение, сложившееся на Востоке, Урбан одновременно излагал свою миссию как папы — стратегию, которая должна была снова объединить христианский мир. Он говорил, что рассчитывает на помощь огромного числа способных сражаться мужчин, готовых отправиться в военный поход на Восток и не только откликнуться на жалобный призыв Византии, но пойти дальше — биться с врагами Иисуса, оскверняющими христианские святыни. Первой целью должен был стать Константинополь. Но конечным пунктом назначения — Иерусалим.

Свое турне папа увенчал двумя празднествами. В октябре 1095 года он заехал в аббатство Клюни, откуда четверть века назад начался его путь к Святому престолу. Аббатством все еще управлял его старый учитель Гуго. Несмотря на финансовые трудности, с которыми он столкнулся из-за альморавидских завоеваний в Испании, лишивших его щедрого источника денежных поступлений от эмиров, подобных аль-Мутамиду, аббат так и не отказался от своей главной страсти — строительства. Возведение новой аббатской церкви шло полным ходом, стены храма взмывали к небесам. На торжественной церемонии Урбан об руку с Гуго освятил главный алтарь церкви. Он провел в аббатстве неделю и там же объявил, что 18 ноября созывает еще один большой собор — в Клермоне, в 150 километрах от Клюни, и что продлится этот собор десять дней. Приглашены на него были самые могущественные люди со всех окрестных земель, и очень многие действительно приехали. На приглашение откликнулись двенадцать архиепископов, восемьдесят епископов и девяносто аббатов. Воззвание, которое им предстояло выслушать, вряд ли было для кого-то секретом, потому что Урбан все лето вещал одно и то же повсюду. И тем не менее собор в Клермоне должен был поставить жирную точку в его поездке, и пропускать такое событие не следовало.

Сам текст проповеди, прочитанной Урбаном на Клермонском соборе, утрачен, но сохранился ряд достойных доверия записей, сделанных по свежей памяти, из которых мы можем узнать, о чем же говорил папа. Проповедь прозвучала 27 ноября 1095 года под открытым небом, в день, когда зима уже вступала в свои права. Согласно хронике, записанной спустя несколько лет с момента событий священником по имени Фульхерий Шартрский, вначале Урбан перечислял свои излюбленные страшилки, поносил симонию, ересь, нарушение мира и обиды, причиняемые епископам. Потом, однако, он разразился боевым кличем, который эхом отзовется в веках, и произнес: «Существует еще одно дело, которое по замыслу Господа гораздо важней ваших прочих дел»{18}.

Затем он продолжил:

Вы должны поспешить прийти на помощь, обещанную вами вашим нуждающимся собратьям, живущим на Востоке.

Турки, народ персидский… разоряют их [владения] вплоть до самого Средиземного моря, до того места, которое зовется Рукав Святого Георгия [т. е. Константинополь], что у самых границ Романии, и все больше и больше захватывают христианские земли. И вот уже в седьмой раз разбили они несчастных [христиан], убив и пленив многих из них, разрушив церкви и разорив землю Господа.

С просьбой об этом деле обращаюсь к вам не я, а сам Господь, поэтому призываю вас, провозвестники Христовы, чтобы собрались вы все — конные и пешие, богатые и бедные — и поспешили оказать помощь уверовавшим в Христа, чтобы отвратить таким образом то поганое племя от разорения наших земель…

Всем тем, кто, отправившись туда, в пути или при переправе, либо же в сражении с язычниками, окончит свою смертную жизнь, то тотчас получит отпущение грехов [своих]. И оттого это обещаю всем, собирающимся туда отправиться, что правом таким наделен от Господа[80].

В речи Урбана, как ее передает Фульхерий, Иерусалим не упоминается, но автор, живший позже, Роберт Реймсский, пишет, что Урбан призывал своих слушателей:

Предпримите путь ко Гробу святому; исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе… этот царственный город [т. е. Иерусалим], расположенный в центре земли… просит и ждет освобождения и непрестанно молит вас о помощи. А всякая помощь исходит от вас, потому что, как я уже сказал, Бог пред всеми народами вас одних одарил славою оружия. Пуститесь же в этот путь, во отпущение грехов своих, с уверенностью наследовать незапятнанную славу Царствия Небесного!

Тут, пишет Роберт, все присутствовавшие в один голос воскликнули: Deus vult! Deus vult! («Так хочет Бог! Так хочет Бог!»){19}[81].

Под конец воодушевляющего монолога папы Адемар, епископ Ле-Пюи, хорошо отрепетированным движением поднялся и преклонил колена, дабы получить разрешение присоединиться к славной экспедиции. От имени Раймунда Тулузского также прозвучало обещание поддержать грядущее предприятие. Толпа, пришедшая в восторг при виде всех этих великих людей, приносящих обет взять на себя столь смелую и дерзновенную миссию, тут же впала в покаянное безумие: бия себя в грудь, люди проталкивались вперед, поближе к папе, чтобы испросить отпущения грехов, прежде чем вернуться домой и начать приготовления к предстоящему походу.

Добровольцам, выказавшим желание присоединиться к великому паломничеству на Восток, Урбан сказал, что, дабы выделить себя меж прочих, они «должны носить на челе или на груди изображение креста Господня»[82]. И его опять беспрекословно послушались. С этого момента и далее обычай буквального «принятия креста» станет важным элементом визуальной грамматики крестовых походов. Представление, разыгранное в Клермоне, яркое и грозное торжество, будут — хотя в тот момент никто этого еще не знал — повторять из поколения в поколение. «Великое перемещение», которое позже назовут Первым крестовым походом, началось.

Следующие девять месяцев по городам и селам Франции и ближайших к ней земель разъезжала целая армия христолюбивых клириков, призывавших людей присоединиться к новому движению. Пример им подавал сам папа, собиравший огромные толпы в Лиможе и Ле-Мане, Тулузе и Туре, Монпелье, Ниме и Руане. В поездке он служил мессы, освящал церковные алтари, радушно принимал дворян, жертвовал и перемещал реликвии (в том числе многочисленные мелкие фрагменты Святого Креста из папской коллекции), являл себя во всем церемониальном блеске, в белой с золотом тиаре, читал проповеди на лоне природы и убеждал верных христиан взяться за оружие, оставить дом и отправиться в чужие земли убивать других людей. Слушавшие его вняли призыву. В Клермоне Урбан попытался умерить ажиотаж, поднявшийся среди простолюдинов, заявив, что вступать в войско Христово должны лишь мужчины в хорошей физической форме, состоятельные и способные сражаться, и предупредил, что любой, кто примет крест, но в поход не пойдет, покроет себя позором. Оказалось, однако, что главной проблемой папы станут не отступники, а не отвечающие требованиям новой миссии энтузиасты, которых невозможно будет ни остановить, ни подчинить какому-либо руководству.

В каком-то смысле их можно было понять. Папа, разъезжающий по эту сторону Альп и забирающийся в самые глухие уголки французской глубинки в сопровождении огромной свиты кардиналов, архиепископов, епископов и прочих прелатов, — зрелище, увидеть которое можно лишь раз в жизни, и оно грело — и приводило в исступление — души христиан, ставших тому свидетелями. Последние годы выдались тяжелыми: с 1092 года Западную Европу терзали непрестанные засухи, голод и чума. Простой народ ослаб и обессилел. Летом прошедшего года самым бедным приходилось копаться в земле в поисках съедобных корешков[83]. В 1095 и 1096 годах жить стало уже полегче, но прежние невзгоды сменились пугающими небесными знамениями: метеоритными дождями, затмениями и необычными свечениями, которые окрашивали небеса в яркие неестественные цвета и подогревали апокалиптические ожидания[84]. И тут является Урбан и предлагает людям шанс искупить грехи, которые, видимо, и вынуждают Господа обрушивать кары на свой народ. Проповедь его звучала тем убедительней, что Урбан говорил не только о Византии, но и об Иерусалиме — легендарном городе в центре мира, городе Страстей Христовых и его пустой гробницы.

Очень скоро паломническая армия Урбана кишела добровольцами. «После этого множество [людей] различных занятий, узнав о прощении грехов, движимые чистыми помыслами, дали обет, что отправятся туда, куда было указано, — писал Фульхерий Шартрский. — О, как приятно и радостно было нам всем видеть эти кресты, сделанные из шелка или вышитые золотом, которые пилигримы, будь они воинами, клириками или мирянами, носили на плечах своих плащей»{20}[85].

Когда Урбан проповедовал в Клермоне, он надеялся побудить воинствующую церковь выступить в поход. Успех превзошел самые смелые его ожидания.

Глава 5. Рассказ проповедника

…и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие.

Среди десятков тысяч христиан Западной Европы, откликнувшихся на призыв папы Урбана к оружию и настойчивые проповеди его представителей, курсировавших в 1096 году по городам и весям, были люди всех сословий, от великих князей и архиепископов, способных выложить кучу денег на нужды крестового похода и привести с собой рыцарей и слуг, до рядовых вилланов, у которых за душой не имелось ничего, кроме веры. Они стекались изо всех городов, городков и деревень. Одни подались в добровольцы в поисках приключений, другие по зову сердца рвались защитить христианство от натиска безбожников — «бесчинствующих варваров», как сказал Урбан[86]. Многих, подобно рыцарю по имени Нивело из Фретваля, что в графстве Блуа в северной Франции, в первую очередь привлекало обещанное отпущение грехов: Нивело зарабатывал на жизнь, запугивая бедных блуаских крестьян в компании таких же буйных голов, и теперь ему представился шанс искупить вину, сражаясь в армии паломников, чтобы, по его собственным словам, «получить прощение моих преступлений, которое Господь может мне даровать»[87]. Мало кто, однако, произвел такое впечатление на авторов того времени, как Петр Пустынник: немолодой, высохший аскет из Пикардии, который стал первым и во многих смыслах самым неподходящим для этой роли предводителем крестоносцев. Петр обрел и почет, и дурную славу, возглавив первые христианские армии, покинувшие Западную Европу и двинувшиеся вдоль Дуная к Константинополю.

Личность Петра, человека харизматичного и немало поездившего по миру, в равной степени завораживала, вдохновляла и пугала современников. Родился он в городе Амьене, но, если верить тому, что он о себе рассказывал, всю жизнь его носило по миру из конца в конец, а в Святой земле и в Константинополе он побывал задолго до того, как Урбан принялся пропагандировать войну на Востоке. Петр определенно был энергичным и крайне убедительным оратором: этот демагог-популист умел пробудить как мечты, так и предрассудки в душах земляков и знал, как привести их в состояние праведного воодушевления, не уступающего его собственному. Летописец Гвиберт Ножанский, который обратил внимание на Петра, когда тот был на пике популярности, описывал его так (не сказать, чтобы Гвиберт ему симпатизировал): «Он носил на голом теле шерстяную рубаху, на голове — капюшон и поверх всего — грубое одеяние до пят; руки и ноги оставались обнаженными». Но даже Гвиберту пришлось признать, что «Петр был очень щедр к беднякам, раздавая многое из того, что дарили ему… он восстанавливал мир и согласие между поссорившимися… Все, что он ни делал или говорил, обнаруживало в нем божественную благодать»{21}[88]. Другой автор писал, что Петр обладал невероятной силой убеждения, которая привлекала «епископов, аббатов, клириков, монахов… а с ними самых знатных мирян, князей разных владений… весь простой народ, людей как грешных, так и праведных, прелюбодеев, убийц, воров, клятвопреступников, грабителей; в общем, самых разных людей христианской веры, и даже женского пола»[89]. Петра так почитали, что бедняки выдергивали шерсть из хвоста его осла, чтобы хранить их как реликвию.

Успеху Петра немало способствовала потрясающая история, которую он о себе рассказывал. Якобы в молодости Петр совершил паломничество в Иерусалим, где во сне ему явился Христос и вручил письмо с просьбой поднять таких же, как он, верующих на освобождение Иерусалима от власти мусульман. Петр рассказывал, что, когда он проснулся, с той же просьбой к нему подошел патриарх Иерусалимский, что и побудило его донести эту идею непосредственно до Алексея Комнина и папы Урбана[90]. Иными словами, Петр Пустынник утверждал, что именно он был первопроходцем и идейным вдохновителем миссии, которую папа проповедовал в Клермоне.

При всех его несомненных талантах Петр был патологическим лгуном. Может, конечно, он и в самом деле выступал за вторжение в Иерусалим верующих во искупление грехов еще до того, как идею официально взяла на вооружение церковь на Клермонском соборе, но не менее вероятно, что он попросту уловил настроения, в начале 1096 года овладевшие массами, и, с одобрения папы или же без него, отправился проповедовать со всей доступной ему убедительностью. Верить его россказням или нет, сегодня уже неважно. В 1096 году важна была потрясающая эффективность его агитации. Пока Урбан и его епископы с помпой разъезжали по всей южной, западной и центральной Франции и обсуждали с опытными военными и религиозными деятелями наилучший способ собрать армию с реальными шансами на успех, вербовали опытных солдат, приводили их к присяге, назначали компетентных командующих и обсуждали с желающими присоединиться вопросы финансирования и снабжения, босоногий Петр Пустынник успел посетить север Франции, западную Германию и Рейнские земли, которыми папские проповедники, как правило, пренебрегали. Его подход иначе как популистским не назовешь: он подталкивал людей к импульсивным решениям, приглашая всех желающих присоединиться к походу и испытать себя. На призыв Петра откликнулся самый разный народ: от мелкой знати и рыцарей, имевших опыт сражений, до тех, кого в лучшем случае можно было назвать нестроевыми и кого Урбан особо предупреждал даже не думать о военных экспедициях: священников, стариков, женщин, детей или людей, настолько неимущих, что они попросту не знали, куда еще себя пристроить{22}.

Папа Урбан заявил, что его крестоносцы должны выступить в поход 15 августа 1096 года, в день Успения Пресвятой Богородицы — главного церковного праздника лета. Но за пять месяцев до даты официального старта, на Пасху, пестрая толпа последователей Петра Пустынника — позже их назовут Крестьянским крестовым походом или Походом бедноты — уже пришла в движение. Этот поход не составлял единого целого: его участники двигались неравномерными волнами и отдельными группами — от отрядов бывалых вояк (таких, как, например, выступивший в поход одним из первых французский дворянин Вальтер «Голяк» Сен-Авуар, который вел с собой восемь конных рыцарей и дюжину пеших солдат) до многотысячной толпы крестьян, устремившихся на Восток за чудотворным гусем и козой, на которых якобы снизошел Святой дух[91]. Сам Петр выступал, размахивая посланием от Господа Бога, которое, по его словам, в буквальном смысле упало с небес. Это была беспорядочная, шальная орава, и все-таки к началу лета 1096 года первые волны этого стихийного движения докатились до Византии.

К тому моменту, как они добрались до Константинополя, у многих уже была кровь на руках.

При всем энтузиазме, с каким Западная Европа в 1090-х годах встретила идею священной войны и который изо всех сил подогревали как официальные проповедники по наущению папы Урбана, так и Петр Пустынник и прочие демагоги, за ним стоял неудобный парадокс. Как могут верующие в Иисуса Христа планировать военный поход во имя человека, призывавшего ко всепрощению? В Нагорной проповеди Христос сказал: «Блаженны миротворцы, ибо наречены они будут сынами Божьими»[92]. Но вот перед нами потенциальные сыны Божьи, сколачивающие войско беспрецедентного в истории церкви масштаба. Сам факт того, что они это сделали и совесть их при этом ничуть не беспокоила, может немало поведать нам об удивительной гибкости мышления, свойственной христианам первого тысячелетия нашей эры.

Иисус из Назарета был человеком мирным. Вполне земной, когда ему это было нужно, и даже склонный ко вспышкам гнева, Христос, о котором написано в Евангелиях, постоянно повторял, что предпочитает кротость агрессии и страдание мести. Но Урбан прекрасно понимал, что личные предпочтения Христа, готового подставить обидчику другую щеку, не способны перевесить тысячелетнюю и обширнейшую иудео-христианскую литературную традицию, ратовавшую за обратное.

Как бы кроток ни был Христос, Ветхий Завет, крайне важный для средневековых христиан текст, описывал ревнивого бога, разящего врагов и требующего страшных казней для преступивших закон: глаз за глаз, зуб за зуб, а также забивание камнями до смерти за чревоугодие, пьянство, несоблюдение субботы и содомию[93]. Популярные тексты вроде «Книги Маккавейской», повествующей о подвигах династии борцов за свободу народа Израиля, рисуют мир, в котором расхожими методами ведения войны во славу Господа служили партизанские действия, насильственное обрезание и массовые убийства{23}. Такого рода истории давали понять, что слуга Божий может походить не только на Христа, но и на Иуду Маккавея, который «облекался бронею, как исполин, опоясывался воинскими доспехами своими и вел войну, защищая ополчение мечом; он уподоблялся льву в делах своих и был как скимен, рыкающий на добычу»[94].

Но воинственный настрой свойственен не только Ветхому Завету. Святой Павел, преобразившийся грешник, апостол и выдающийся автор, очень любил военные метафоры. В «Послании к Ефесянам» он призывает своих адресатов быть подобными Христу во всех деяниях: «…и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие»[95]. Каким бы пацифистом Павел ни был, он употребляет в своем послании воинственные аналогии, которые легко понять превратно. И не он один. У Иоанна Богослова, автора «Откровения», кровопролитие, которым якобы будут сопровождаться последние времена (а в начале второго тысячелетия до них, казалось, рукой подать), вызывает искреннее ликование. В особенно живописном отрывке, рассказывая о судьбе двух пророков, Иоанн пишет:

…зверь, выходящий из бездны, сразится с ними и победит их, и убьет их… И многие из народов и колен, и языков и племен будут смотреть на трупы их три дня с половиною, и не позволят положить трупы их во гробы. И живущие на земле будут радоваться сему и веселиться и пошлют дары друг другу, потому что два пророка сии мучили живущих на земле[96].

В конце два пророка восстанут из мертвых. Но тон был в очередной раз задан. Христос, может, и ненавидел насилие, но война, убийство, кровопролитие и даже геноцид никуда из христианской экзегетики не делись.

Несмотря на то что со смерти Павла и Иоанна минуло много столетий, проблема примирения христианской веры с земным насилием не исчезла. Более того, она окончательно оформилась благодаря тому факту, что в 380 году христианство стало официальной религией Римской империи. В этой ситуации возникла необходимость состыковать незлобивое учение Христа с реальностью политики государства, существовавшего за счет войны, захвата территорий и порабощения народов. За эту задачу брались самые глубокие умы, составившие историю политической мысли, которую можно проследить как минимум до Аристотеля (ум. в 322 г. до н. э.) и в рамках которой была сформулирована концепция «справедливой войны»: насилия, достойного сожаления, но легитимного и даже высокоморального, если оно применяется для защиты государства и в конечном итоге служит установлению или восстановлению мира[97].

В IV веке сперва Амвросий Медиоланский, епископ Милана, а вслед за ним — и в большей степени — святой Августин Иппонийский придали этой теме специфически христианский оттенок. Августин был теологом и философом, человеком ни в коей мере не воинственным, и его интересы простирались от природы первородного греха и божественной благодати до аморальности воровства фруктов и ночных поллюций[98]. Но он понимал, что, раз уж из культа, исповедуемого горсткой отщепенцев, христианство превратилось в вероучение целой империи, необходимо как-то приспособить религиозные ограничения к нуждам государства, созданного для завоеваний. В сочинении «О граде Божьем» Августин нашел христианству место в римском государстве, заявив, что «мудрый будет вести войны справедливые… несправедливость противной стороны вынуждает мудрого вести справедливые войны»{24}[99]. В другом месте он сформулировал четыре конкретных условия, при которых войну можно считать справедливой: она ведется за правое дело; ее цель — защитить или вернуть свое; ее одобрила законная власть; люди, ведущие войну, руководствуются благими намерениями.

Августин был прагматиком, и этот прагматизм остался в порядке вещей и после его смерти. Когда Западная Римская империя рухнула, а бывшие ее владения поделили между собой племена германского севера, латинское христианство быстро трансформировалось в угоду культуре, в которой на смену завоевательным и оборонительным войнам на границах империи пришли распри мелких князей и вождей. И снова христианские мыслители сумели приспособить вероучение к сложившимся обстоятельствам, пытаясь попеременно то ограничивать, то освящать насилие. Один церковный деятель Х века придумал дуалистическую концепцию Божьего мира и Божьего перемирия: и то, и другое активно пропагандировалось на церковных соборах — таких, как соборы Урбана II в Пьяченце и Клермоне. Божьим миром называли клятвенное обещание во все дни воздерживаться от нападений на нищих, слабых, беззащитных и праведников, которое давали рыцари и прочие ратные люди. Перемирие Божье не сильно от него отличалось: в этом случае рыцари давали клятву соблюдать периоды всеобщего мира, во время которых они не будут сражаться и друг с другом тоже. Одновременно церковь принялась активно благословлять королей-завоевателей и даже канонизировать их как мучеников. Так, к лику святых были причислены Освальд, король Нортумбрии (ум. в 641/2 г.), завоевательные войны которого на Британских островах, по мнению авторов вроде Беды Достопочтенного, компенсировались энтузиазмом, с которым он крестил народы, а также тем, что перед битвой он неизменно уделял время молитве, и Гильом Желонский (ум. в 812/14 г.), герцог Тулузы, который, прежде чем на склоне дней удалиться в монастырь, убивал испанских мавров тысячами.

Папа Лев III, в Рождество 800 года возложивший корону Священной Римской империи на голову прославленного завоевателя Карла Великого, тем самым скрепил договор между воинствующими королями и Латинской церковью, и к XI веку христианство — как минимум западное — превратилось в религию, с радостью принимавшую в свои объятия тех, кто убивал и увечил, если при этом они соблюдали церковные ритуалы и не покушались на собственность церкви. Поэтому начиная с 1060-х годов папы римские вручали свои штандарты людям вроде буйных братцев-нормандцев Роберта Гвискара и Рожера, графа Сицилии; поэтому папы десятилетиями методично поощряли войны против мусульман и других иноверцев Испании; поэтому в 1074 году Григорию VII не показалась немыслимой идея послать армию верующих поквитаться за поражение византийцев в битве с турками Алп-Арслана при Манцикерте. И по той же причине Урбан и Петр Пустынник, а также все те высокопоставленные и рядовые священнослужители, что колесили по Франции, истово проповедуя доктрину священной войны, основанную на понятиях личного раскаяния и коллективной ответственности, представляли собой картину хоть и определенно необычную, но не так чтобы поражающую новизной[100].

Неудивительно, что первые крестоносцы, которые поздней весной 1096 года покинули Рейнские земли, вдохновленные речами Петра Пустынника и доведенные проповедниками до пика христианского шовинизма, готовы были накинуться на любого, кого можно было бы счесть врагом Христа. Для этого им даже не пришлось уходить далеко от дома. Первой целью и жертвой авангарда крестоносцев стали не страшные безбожники у ворот Константинополя, а еврейские общины городов Западной и Центральной Европы — Кельна, Вормса, Шпайера и Майнца.

Одним из предводителей похода, ненадолго выдвинувшимся на первый план в начале 1096 года, был Эмико из Флонхейма: богатый дворянин, на которого серьезно повлиял Петр с его популистским подходом к проповедованию движения крестоносцев. К тому же один хронист писал об Эмико как о человеке «весьма известном прежде своим тираническим образом жизни»{25}[101]. В 1096 году отряд Эмико входил в число двенадцати тысяч рейнских крестоносцев, съехавшихся в Майнц. Там они безжалостно разгромили еврейскую общину города. «Когда их вели по городам Рейна, а также Майна и Дуная, они, предаваясь христианскому рвению так же и в этом, стремились или совершенно уничтожить проклятый народ иудеев, где бы они его ни находили, или загнать его в лоно церкви», — пишет все тот же хронист, демонстрируя ксенофобию и антисемитизм, которые он разделял с Эмико, притом что характера графа не одобрял[102].

Еврейское население Майнца узнало об опасности, которая на них надвигалась, еще до того, как крестоносцы прибыли в город: в окрестностях уже запылали синагоги и дома евреев, начались избиения, массовые убийства и грабежи иудеев, занятых ростовщичеством, которым, согласно каноническому праву, христиане заниматься не могли. Когда начались погромы, евреи Майнца кинулись искать защиты у архиепископа Ротгарда, который укрыл около семисот человек у себя дома, чтобы «спасти от Эмико и его спутников; свое жилище он считал самым безопасным местом в то время»{26}. Однако укрытие это оказалось недостаточно надежным и не выдержало натиска крестоносцев, которые на восходе осадили резиденцию архиепископа, сломали ворота и устроили массовую резню, в которой, согласно хронисту Альберту Аахенскому:

…женщины были одинаково перерезаны, и младенцы обоего пола избиты. Иудеи, видя, что христиане вооружились против них и против детей, не щадя пола, обратили свои силы друг на друга: на своих единоверцев, детей, жен, матерей и сестер, и убивали себя. Матери — страшно выговорить — перерезывали ножом горло грудным младенцам, других прокалывали, предпочитая губить их собственными руками, нежели отдать на жертву мечу необрезанных[103].

Не сказать, чтобы такие ужасы творились только в Майнце. В Вормсе некоего Даниила, сына Исаака, протащили по утопающим в грязи улицам на веревке, затянутой на шее: палачи предложили ему на выбор крещение или смерть. В конце концов, когда язык его уже вываливался изо рта, бедолага провел пальцем себе по шее. Крестоносцам и собравшимся вокруг жителям Вормса другого приглашения и не требовалось: они отрубили ему голову[104]. В Вевелингховене, к северу от Кельна, евреи массово кончали с собой: юноши и девушки бросались в Рейн, а отцы убивали своих детей, чтобы те не попали в руки врагов[105]. Были ли эти оргии антисемитского насилия спровоцированы широко распространенной в среде крестоносцев идеей мести за распятие Христа, или же в нем воплотилась жажда крови, овладевшая разъяренной толпой, не желавшей ждать другого случая реализовать свой праведный гнев, — вопрос, на который, скорее всего, невозможно дать ответа[106]. Но евреям Майнца от этого было не легче. «Весьма немногие из иудеев спаслись от смерти», — пишет Альберт Аахенский и добавляет, что кое-кого из этих немногих насильно обратили в христианство. А потом «граф Эмико… и все это отвратительное сборище мужчин и женщин вместе с огромною добычею отправились в Иерусалим, чрез королевство венгров»[107].

Первые крестоносцы шли проторенным путем, которым поколения купцов и паломников путешествовали на Восток и обратно как минимум с IV века. Дорога эта, начинаясь на юге Германии, шла сначала вдоль Дуная, а затем, минуя Альпы, вела пилигримов лесами, полями и болотами, забирая к Белграду. Отсюда начиналась старая римская дорога, которую называли Диагональной (Via Diagonalis) или Военной (Via Militaris) и которая тянулась через весь Балканский полуостров до самого Константинополя. Путь составлял почти 2000 километров: расстояние для пешего путешественника огромное. Ключ к успеху такого странствия — дружеские отношения с местными государями и регулярное пополнение продовольственных запасов. Как выяснили нестройные толпы Крестьянского крестового похода, внявшие призыву Петра Пустынника, ни то ни другое им не было гарантировано.

С первыми трудностями они столкнулись еще в Венгрии. Хотя формально это была дружественная территория, правил которой христианский король Коломан I, всякий, знакомый с историей этого королевства, знал, что венгерская знать обратилась ко Христу лишь в начале XI столетия, а кровавые языческие бунты были еще свежи здесь в памяти[108]. Венгерское государство сильно отличалось от западных феодальных автократий, это было скорее полуплеменное королевство, потенциально крайне опасное для жителей Запада, незнакомых с этим чуждым миром, неизведанная земля, и мудрые люди посоветовали бы вести себя здесь осмотрительнее. Однако, удалившись от дома, крестоносцы совершенно распоясались и творили что хотели, а местные платили им той же монетой.

Первым на землю Венгрии ступил небольшой отряд под командованием сподвижника Петра, состоятельного французского дворянина Вальтера Сен-Авуара. Так как отряд был слишком мал, чтобы доставить серьезные неприятности местным, и явно не представлял опасности, Вальтеру и его людям разрешили пройти по стране, приобретая еду и другие припасы на местных рынках. Отряд благополучно пересек королевство, а в Белграде его уже ждали византийские проводники, которые помогли ему добраться до Константинополя.

Следом, с отставанием в две недели, сжимая в руке письмо с небес, шел Петр Пустынник в сопровождении толпы от пятнадцати до двадцати тысяч человек — какая-то часть их была вооружена и даже обучена военному делу, но и обычных паломников без гроша за душой затесалось в это войско не меньше. Выместив часть своей злобы на евреях Рейна, эти отряды в июне тоже прошли по Венгрии, не нарвавшись на крупные неприятности. Но догонявшая их следующая волна крестоносцев повела себя иначе. Два отряда немецких вояк, явившиеся в июле, вовсю грабили и насильничали, чем страшно разозлили короля Коломана. А после того как шайка крестоносцев «на рыночной улице проткнула одного молодого венгра колом через интимные места», произошло серьезное столкновение[109]. Не желая терпеть такое надругательство над своим народом и пренебрежение гостеприимством, Коломан послал войска — сначала разоружить, а затем и перебить возмутителей спокойствия. И когда в начале августа подошел крупный и воинственно настроенный отряд жестокого графа Эмико Флонхеймского, Коломан просто закрыл границы. Тогда Эмико осадил приграничную крепость Визельбург. Осада продлилась три недели, после чего венгры разбили войско Эмико в пух и прах[110]. Теперь этот путь — как минимум временно — был для стихийного движения крестоносцев закрыт.

А впереди, за Белградом, в византийских землях их ждали новые трудности. О первых небольших отрядах крестоносцев власти империи позаботились: они даже организовали рынки, где те могли закупаться под присмотром имперских чиновников, владевших западноевропейскими языками. Но когда численность франков, прибывавших в Византию, возросла с сотен до десятков тысяч человек, стычки и потасовки стали обычным делом, а в Нише и вдоль дороги, ведущей в Софию, крестоносцы регулярно ввязывались в бои с местными греческими дружинами. К тому времени присутствие франков уже вызывало у византийцев серьезную озабоченность. Принцесса Анна Комнина вспоминает, какая тревога охватила жителей Константинополя, когда они узнали, что эта неуправляемая орда и есть первая из долгожданных «франкских армий». Кроме того, Анна сообщает, что о приближении войска Петра Пустынника возвещало нашествие саранчи, опустошавшей виноградники. В этой армии, как пишет она, лишь единицы были воинами — зато окружала их «безоружная толпа женщин и детей… их было больше, чем песка на морском берегу и звезд в небе, и на плечах у них были красные кресты»{27}[111].

Как можно догадаться, их появление 1 августа в столице вызвало еще больше недовольства, поскольку «эти люди, которым не хватало мудрого руководства», «разрушали церкви и дворцы в городе, выносили их содержимое, а также снимали свинец с крыш и продавали его грекам»[112]. Алексей не собирался спокойно смотреть, как его город разносят в щепки, и предложил объединенным силам Петра Пустынника и Вальтера Сен-Авуара пересечь Босфор, встать лагерем в Киботе и дожидаться подкрепления. Но и там они сумели переполнить чашу терпения местных жителей. Анна записала, что, попав в Малую Азию, крестоносцы «обращались со всеми с крайней жестокостью. Даже грудных детей они резали на куски или нанизывали на вертела и жарили на огне, а людей пожилых подвергали всем видам мучений».

К этому времени стало очевидно, что какой бы впечатляющей ни была вербовочная кампания Петра Пустынника и каких бы успехов он ни добился, сколотив и возглавив огромную армию добровольцев, прошедшую 2000 километров по чужим землям, войска Крестьянского крестового похода оказались ни на что не способны. Они полностью зависели от милости Алексея, снабжавшего их с противоположного берега Босфора, и все, что им оставалось, это грабить греков и турок, живших поблизости. К тому же теперь они подвергались серьезной опасности нападения, поскольку на власть на территориях к востоку от Константинополя претендовала не только Византия, но и Румский султанат. Когда группа немецких и итальянских рыцарей заняла заброшенный замок Ксеригордо под Никеей, их осадили турки под командованием правителя Никеи Кылыч-Арслана I, который властвовал в турецкой Малой Азии над территорией достаточного размера, чтобы называть себя султаном.

Запертые в замке посреди знойного анатолийского лета, крестоносцы в Ксеригордо страдали от жажды; чтобы выжить, им приходилось пить лошадиную кровь и собственную мочу. В конце концов, их, обессилевших, уничтожила армия, состоявшая из «искусных воинов, вооруженных роговыми и костяными луками, и отличных стрелков»{28}. Резвые турецкие всадники ворвались в замок, увели в плен самых молодых и красивых крестоносцев, изощренными способами прикончили остальных (некоторых привязывали к столбам и расстреливали из луков) и сложили курган из мертвых тел, оставив их гнить в качестве предостережения новым армиям латинян, что приближались к Никее с запада[113]. Главные силы войска, расквартированного в Киботе, жаждали мести и требовали, чтобы командующие приказали наступать на Никею. Но это лишь спровоцировало новые атаки турок. К приходу осени паломники и солдаты Крестового похода бедноты обгорели на солнце, изголодались и измучились до предела. 21 октября Кылыч-Арслан напал на сам Кибот. В состоявшемся сражении сложил голову Вальтер Сен-Авуар, а жалкие остатки армии крестоносцев были наголову разбиты.

Петр Пустынник избежал их печальной участи и поспешил обратно через Босфор в Константинополь. Он опять начнет проповедовать и будет играть неизменную — хоть теперь уже и второстепенную — роль в событиях Первого крестового похода. Но многие из его последователей погибли, а те рыцари, которым удалось убраться из Кибота живыми, остались без командиров. Было очевидно, что им — да и всем остальным — позарез нужны опытные и авторитетные полководцы. Алексей Комнин просил Запад прислать на подмогу христианские армии. Но весной 1096 года казалось, что он скорее открыл заднюю дверь империи своре дьяволов во плоти.

Глава 6. Поход князей

Будьте всячески единодушны в вере Христовой и победе Святого Креста, поскольку, если Богу угодно, сегодня же станете богатыми…

Перст провидения указывал на то, что Боэмунд, сын Роберта Гвискара, когда-нибудь станет князем. Даже когда он был совсем маленьким, его родители не сомневались, что этого ребенка ждет великое будущее. При крещении мальчик получил имя Марк, но отец, раз взглянув на крупного младенца, тут же наградил его диковинным прозвищем Боэмунд Великан (Buamundus Gigas) — в честь мифического гиганта, о чьих увлекательных приключениях Роберт не раз слыхивал на праздничных обедах[114]. Имя как нельзя лучше подходило Боэмунду. Повзрослев, он изъездил весь мир, ввязался в уйму чудовищных авантюр и неизменно производил впечатление — хоть и не всегда приводил в восторг — на каждого, с кем встречался. Он «выделялся даже среди самых великих», — писал один восторженный хронист[115]. Другой видел в нем «героя превысокого роста»[116]. Третий называл «непобедимым воином» и «славнейшим из мужей»[117]. Автор «Песни об Антиохии», эпической поэмы о крестоносцах, превозносил Боэмунда как «благородного и храброго»[118]. А вот Анна Комнина считала его злобным, недоброжелательным, коварным, вероломным, непостоянным, алчным и жестоким, отъявленным лжецом и «негодяем по природе», который «подлостью и несусветной наглостью» превосходил всех прочих латинян, что являлись в Византию[119]. Но даже ей пришлось признать, что он был магнетически притягателен: высокий, широкоплечий красавец с сильными руками, пленительными голубыми глазами и молочно-белой кожей. Волосы над ушами были у него коротко острижены, а подбородок гладко выбрит: и то и другое словно бросало вызов миру, где длинные локоны и бороды считались традиционными символами мужественности[120].

Рис. 4. Путь Первого крестового похода из Константинополя (1097–1099 гг.)

Несмотря на нежелание следовать моде, Боэмунд был честолюбив и сметлив. Прирожденный воин и непревзойденный мастер по части осад, он, как и отец его Роберт и дядя Рожер, граф Сицилии, обнаружил, что пробиваться в этом мире удобнее всего с мечом в руке. И тут ему повезло: от рождения он был наделен как физической силой, так и семейным окружением, как нельзя лучше соответствовавшим его жизненным устремлениям. Неприязнь Анны Комнины Боэмунд вполне заслужил: он участвовал в отцовских войнах с Византией еще в начале 1080-х годов, когда нормандцы южной Италии пытались расширить свои владения за счет Балкан. В 1088 году Боэмунд заявил права на пышный титул князя Тарентского — это призвано было скрыть то обстоятельство, что после смерти отца в 1085 году земель в наследство Боэмунду не досталось. (Престижное герцогство Апулия получил его ничем не выдающийся единокровный брат Рожер Борса.) То, чего он лишился в части отцовского наследства, Боэмунд компенсировал многолетним военным опытом — в его послужном списке значилось, в том числе, и командование отрядом нормандской армии в легендарной битве при Диррахии. В 1095 году, когда латинский мир в едином порыве ответил на призыв папы Урбана, Боэмунд находился во цвете ратных лет. Он смекнул, что новый крестовый поход поможет ему пробиться наверх — и не прогадал.

Бóльшая часть того, что известно о крестовом походе Боэмунда, содержится в хронике, написанной одним из его спутников — беззастенчивым льстецом, имя которого история не сохранила. Эта хроника, известная сегодня как «Деяния франков» (Gesta Francorum), повествует об участии князя Тарентского в Крестовых походах, начиная с 1096 года. Рассказывая о решении Боэмунда присоединиться к движению крестоносцев, автор пытается создать впечатление, будто на его господина внезапно снизошел святой дух:

…Боэмунд, который был занят осадой Амальфи [между июлем и августом 1096 г.], услышав, что пришел бесчисленный народ христианский, состоящий из франков, и что идет он ко Гробу Господню, и подготовлен к сражению с языческим народом, начал усердно допытываться, что за оружие у этого (христианского) народа, что за символ Христа они несут с собой в пути и каков их клич в бою. О том ему через строй говорили: «Несут они оружие, для войны подходящее, и на правом плече или между плечами несут на себе крест Христа. Единодушен их клич: „Бог хочет, Бог хочет, Бог хочет!“» После этого, движимый Святым Духом, Боэмунд приказал изрезать драгоценное покрывало, которое имел при себе, так, что все оно тотчас пошло на кресты. Вокруг него сразу собралась большая часть воинов, которые вели осаду…{29}[121]

История превосходная, но при всем желании трудно поверить, что такой искушенный человек, как Боэмунд, который обладал широчайшими связями и принадлежал к нормандскому клану, посылавшему войска на подмогу папам римским Григорию VII и Урбану, дабы защитить их от врагов, угнездившихся на Святом престоле, мог узнать о грандиозном проекте Урбана, только увидев, как армии крестоносцев маршируют мимо его шатра. Успех крестового похода был бы немыслим без активного участия сильных мира сего — это было ясно с самого начала и со всей убедительностью доказано от обратного Крестьянским крестовым походом[122]. Боэмунд, который говорил по-гречески, а может, даже немного и по-арабски, прекрасно знал Комнинов и воевал на подступах к Анатолии, почти наверняка с самого начала был в курсе дела. А внезапное его обращение в крестоносца летом 1096 года у стен осажденного Амальфи — хорошо разыгранное представление. Удивительно лишь, что он так долго скрывал свои намерения.

Полководцы Первого крестового похода были преимущественно нормандцами. Правда, знатный дворянин Раймунд Тулузский и епископ Адемар Ле-Пюи, одними из первых принявшие крест в Клермоне, происходили из южной Франции, а Гуго, графа Вермандуа, брата Филиппа I Французского — еще одного высокопоставленного рекрута — завербовали, дабы приобщить к делу королевскую династию Капетингов{30}. Но подавляющее большинство прочих славных «князей» (как их обобщенно — пусть и не всегда точно — называли) либо сами были нормандцами, либо имели с ними тесные связи. Одну из самых больших армий собрали Роберт Куртгёз, герцог Нормандии, и Стефан, граф Блуа: сын и зять почившего английского короля Вильгельма Завоевателя{31}. Другой командовали братья Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, и Балдуин Бульонский: их отец воевал бок о бок с Завоевателем в битве при Гастингсе. С собой они привели Роберта II, графа Фландрии, тетка которого Матильда была женой Завоевателя. Ну и конечно, сам Боэмунд, представитель южной ветви нормандской диаспоры. Его сопровождали двадцатилетний племянник Танкред де Готвиль, кузен из Салерно Ричард Принципат и такое количество прочих рыцарей семьи, что дядя Боэмунда Рожер, граф Сицилии, который, как мы помним, выразил свое отвращение к идее крестового похода, громко выпустив газы, «остался чуть ли не в одиночестве»[123].

Что за бес вселился в этих мужчин, самых могущественных, богатых и грозных людей западного мира, что заставило их покинуть свои дома и отправиться в крестовый поход — вопрос, по которому у современников имелись самые разные мнения[124]. Безусловно, князья приняли близко к сердцу беды Восточной церкви[125]. Многих привлекала также перспектива отпущения грехов — особенно тех, кто грешил, так сказать, по долгу службы: рыцарей и прочих ратных людей того сорта, что подвизались при нормандских дворах. (В «Деяниях франков» особо подчеркивается мотив отпущения грехов: видимо, перспектива очищения души действительно немало значила для Боэмунда и людей его круга[126].) Прельщал их и шанс возродить былую славу полузабытого золотого века санкционированных церковью войн: один хронист намекает, что папа подзадоривал князей словами: «Не унизьте себя и вспомните о доблести своих отцов»{32}[127]. И наконец, поход сулил богатую добычу. Гоффредо Малатерра, неплохо знавший нормандцев юга, утверждал, что Боэмунд отправился в поход прежде всего ради завоеваний, а спасение души интересовало его, в лучшем случае, во вторую очередь. Это не совсем справедливо: религиозные мотивы трудно отделить от стремления к славе и богатству (один из воинов Боэмунда вернется с Востока в восторге от того, что раздобыл нечто гораздо ценнее золота и титулов: прядь волос Девы Марии)[128]. По правде говоря, какая бы из миллиона причин ни побудила знать и рыцарей Западной Европы отправиться в Крестовый поход 1095–1096 годов, для нас имеет значение лишь то, что они туда все-таки отправились.

Пытаясь уложиться в отведенный папой срок до 15 августа и пускаясь в путь разными маршрутами с целью облегчить логистическое бремя, ложившееся на земли, по которым они шли, Боэмунд и другие князья поэтапно отбывали в Византию в конце лета и осенью 1096 года — в то время, когда Крестьянский крестовый поход уже почти выдохся. С ними следовали не менее восьмидесяти тысяч человек: рыцарей, оруженосцев, слуг, клириков, поваров, мореходов, конюхов, инженеров, переводчиков, невооруженных паломников, женщин, детей и так далее. Хронисты живописуют сцены, разыгрывавшиеся в городах и домовладениях по всей Европе, когда мужья, охваченные богоугодной тягой к перемене мест, прощались с женами или же собирали всю семью в путешествие, шанс совершить которое выпадает раз жизни, а рыцари сдавали свои дома внаем, чтобы разжиться деньгами, необходимыми в экспедиции, которая по всем расчетам должна была растянуться на год или больше. Одни из них, подобно Ральфу Рыжему из Пон-Эшанфрея и Гуго Берсерку из Монтескальозо в южной Италии, были опытными воинами, не раз сражавшимися на стороне нормандцев (прежде чем принять крест, Ральф служил и Боэмунду, и его отцу). Другие покидали дом впервые. Присоединившийся к Боэмунду Рауль Канский, автор истории деяний крестоносца Танкреда де Готвиля, так описывал настрой последнего в преддверии похода:

…мужество Танкреда встрепенулось от своего усыпления; он собрал все свои силы, открыл глаза, и отвага его удвоилась… дух его, колеблясь между двумя путями, не знал, по которому следовать: по пути ли Евангелия, или по мирскому пути; но когда его призвали теперь к оружию во имя Христа, такой случай сразиться рыцарем и христианином воспалил в нем ревность, которую было бы трудно выразить{33}[129].

Эта «ревность» еще не раз сослужит князьям добрую службу.

В октябре 1096 года Боэмунд и Танкред переправились через Адриатику, высадились на Балканах и двинулись на Восток по паломническому пути, который вел через Македонию и Фракию, с римских времен сохранив за собой название Эгнатиевой дороги (Via Egnatia). Другие же, в том числе Готфрид Бульонский, пошли по суше — через Венгрию, по стопам Крестового похода бедноты. Войско Боэмунда насчитывало примерно три-четыре тысячи человек и было, вероятно, самой маленькой из княжеских армий. Поначалу он никуда, по всей видимости, не торопился: его люди плелись нога за ногу, покрывая в среднем какие-то жалкие пять километров в день. Рождество они встретили в Кастории, а до Константинополя добрались лишь к Пасхе. Не нужно, однако, думать, что такой вялый темп говорил о недостатке рвения. Боэмунд понимал, что встречи с ним Алексей Комнин жаждет менее всего. Он замедлил скорость продвижения до такой степени, что войско его еле тащилось, чтобы не казалось, будто он спешит ввести войска в византийскую столицу. Кроме того, он строго-настрого запретил своим людям грабить и обижать византийских подданных. В благодарность Алексей проследил, чтобы войско Боэмунда с почтением сопровождали два высокопоставленных придворных советника-куропалата, присутствие которых сводило к минимуму разногласия с недоверчивыми местными[130].

1 апреля 1097 года Боэмунд остановил свою армию в Руссе (Кешане), примерно в 190 километрах от Константинополя, и отправился в столицу в сопровождении одной только личной свиты. Император принял его в великолепном Влахернском дворце, недавно заново отстроенном за баснословные деньги. Даже на человека, давно знакомого с Византией, Константинополь производил невероятное впечатление: восхищенный Роберт Реймсский писал, что этот город «равен Риму по высоте стен и благородным пропорциям зданий». За устремленными ввысь стенами скрывалось множество великолепных церквей, где хранилось крупнейшее собрание главных христианских реликвий мира, в том числе сосуд со Святой кровью, обломки Креста Господня, терновый венец, мощи всех апостолов и головы семи святых, включая две, принадлежавшие Иоанну Крестителю{34}.

А вот восхитился ли Константинополь явлением Боэмунда — другой вопрос. Сообщения сторон о первом его визите в Византию пронизаны взаимными подозрениями в недобрых намерениях. По мнению Анны Комнины, Боэмунд олицетворял собой вероломного латинянина: этот «лжец по природе» якобы надеялся «захватить трон Ромейской державы»[131]. В свою очередь авторы, симпатизировавшие нормандцам, называли Алексея негоднейшим из императоров и тираном, изворотливым и сладкоречивым, безудержным и изобретательным обманщиком[132]. Тем не менее по приезде Боэмунда в Константинополь прошлое моментально было забыто[133]. Несмотря на то что нормандцы враждовали с Византией вот уже лет двадцать, теперь, когда Боэмунд явился не как враг, но как друг, взаимная враждебность уступила место осмотрительной приязни. Боэмунд знал, как нужно обращаться с императором, и не жалел безудержной лести, какой бы неискренней она ни была. Другие князья додумались до этого не сразу. Когда Гуго Вермандуа писал в Константинополь, оповещая о предстоящей поездке к императорскому двору — где на троне в пурпурном блеске под охраной гигантских механических львов восседали наследники императоров Августа и Константина, а прислуживали им десятки евнухов, — он отрекомендовался «царем царей и самым великим из живущих под небом» и потребовал: «Когда я прибуду, ты должен встретить меня с подобающей торжественностью и оказать прием, достойный моего происхождения»[134]. «Безумные слова», — саркастически прокомментировала Анна Комнина.

Боэмунд вел себя умнее. Не теряя бдительности (в хрониках упоминается мелкий дипломатический инцидент, когда князь обвинил императора в намерении отравить его еду), он пустился обхаживать и очаровывать Алексея, благосклонно принимая его удушающее гостеприимство, щедрые подарки, побрякушки и драгоценности. Заодно, что не менее важно, он проследил, чтобы его люди не причиняли Византии излишнего ущерба.

Сильнее всего на ход дальнейших событий повлияла клятва верности, очень похожая на феодальный оммаж, которую Боэмунд принес императору во время своего нахождения в Константинополе. Затем уговорами и угрозами он заставил и других князей, что начиная с декабря прибывали к городским воротам, сделать то же самое. Иногда при этом он сталкивался с серьезным сопротивлением. Однако в конце концов Готфрид Бульонский, Гуго Вермандуа, Роберт Фландрский, Стефан Блуаский, Танкред де Готвиль и многие из дворян помельче поклялись на святых реликвиях, в том числе на Кресте Господнем и Его терновом венце, что передадут империи все удерживаемые турками города и крепости, которые смогут взять по пути в Иерусалим[135]. Даже Раймунд Тулузский, который императора терпеть не мог, скрепя сердце согласился не опустошать его земли. В ответ Алексей поклялся, что «не позволит и не пожелает смутить или опечалить никого из наших на их пути к Святому Гробу»{35}. Он наделил знатных крестоносцев баснословно богатыми подарками и дорогими религиозными облачениями и обещал им земли далеко на востоке Малой Азии — при условии, что князья туда доберутся[136].

Внезапная готовность Боэмунда склониться перед императором смутила автора «Деяний франков»: «Почему такие сильные и могущественные воины это делают? А потому, что были принуждены жестокой необходимостью»{36}[137]. Другой хронист удивлялся, почему могущественные латиняне не отказались преклонить колена перед «ничтожными греками, нерадивейшим из народов»[138]. На самом же деле обе стороны руководствовались насущными личными интересами. Алексей пригласил войска в свои земли не просто так: ему не терпелось увидеть, как они, прежде чем удалиться в сторону Иерусалима, очистят Малую Азию от турок. Крестоносцы, со своей стороны, могли двигаться дальше, лишь полагаясь на добрую волю императора и его финансовую поддержку. Ни по размеру войска, ни по статусу Боэмунд не мог соперничать с остальными князьями; зато он понимал, что статус его и влиятельность значительно повысятся, если именно он станет тем человеком, благодаря которому укрепится сотрудничество лидеров Запада и Востока. С этой целью Боэмунд даже просил императора назначить его доместикатом — этот титул наделил бы его верховной властью в Малой Азии, — но Алексей отклонил его просьбу: у Боэмунда не было шансов «перекритянить критянина», как сказала Анна{37}. Обмен клятвами, устроенный Боэмундом, надежно скрепил отношения, которые — на некоторое время — помогут обеим сторонам достичь потрясающих результатов.

Когда Пасха была отпразднована, клятвы принесены, а десятки тысяч солдат — в том числе семь с половиной тысяч тяжеловооруженных всадников и примерно в шесть раз больше пехотинцев — уже ждали по ту сторону Босфора, на западной оконечности Малой Азии, тянуть время смысла не оставалось. В начале мая Боэмунд и другие князья повели свои армии на юго-восток в направлении первой согласованной с императором цели: города Никеи, столицы Румского сельджукского султаната, где правил Кылыч-Арслан. 6 мая крестоносцы встали лагерем у стен города, а неделей позже они его осадили.

Боэмунд за свою жизнь штурмовал немало городов, но мало какой из них встречал его столь мощной обороной. С трех сторон Никею окружали колоссальные стены, увенчанные башнями, откуда вели огонь баллисты[139]. С четвертой стороны к городу прилегало большое озеро Аскания (Изник), делая его недосягаемым для осаждающих. По озеру горожанам поступало продовольствие, дрова, оружие и все остальное, в чем они нуждались. Роберт Реймсский называл Никею «важнейшим местом, равного которому нет во всей Анатолии»[140]. Княжеские армии выстроились вокруг городских стен (люди Боэмунда заняли позицию напротив главных ворот Никеи), установив сухопутную блокаду; инженеры приступили к строительству осадных орудий. Один очевидец заметил у стен Никеи тараны, передвижные укрытия для защиты саперов, называвшиеся «свиньями», а также деревянные башни и петрарии — камнеметательные катапульты[141]. Когда боевые машины были готовы, начался обмен снарядами, взлетавшими с двух сторон над зубчатыми стенами, а также периодические стычки между осаждающими и осажденными. «Последователи Христа окружили город и храбро атаковали, — писал Роберт Реймсский. — Турки, сражавшиеся за свою жизнь, оказывали упорное сопротивление. Они пускали отравленные стрелы, так что даже легкораненые умирали мучительной смертью»[142].

Вскоре визг пил и стук топоров у наполовину построенных боевых машин, удары камня о камень и улюлюканье с крепостных валов перекрыл куда более пугающий звук. 16 мая лес за спинами крестоносцев внезапно ожил: подоспело войско Кылыч-Арслана, «радуясь в предвкушении верной победы. С собой они везли веревки, чтобы связать ими нас и повести в Хорасан [то есть увести в рабство в Персию]»[143]. Оно атаковало осаждающих, и у городских стен закипела битва.

Посланные на подмогу войска, может, и предполагали, что все армии крестоносцев одинаковы и что князей они рассеют с той же легкостью, что и сподвижников Петра Пустынника год тому назад, но конная атака под командованием Раймунда Тулузского и епископа Адемара избавила их от этой иллюзии. Немало воинов с обеих сторон полегло в этой битве, и жажда мести приняла уродливые формы. Крестоносцы обезглавливали трупы и бомбардировали Никею отрезанными головами. Горожане же крюками втаскивали латинских солдат на стены и вывешивали их тела на поругание на башнях.

1 июня саперы прорыли тоннель под одной из башен Никеи. Той же ночью они подожгли деревянные балки, удерживавшие его потолок; балки обрушились, как и часть стены над ними. В образовавшуюся брешь направили все силы, чтобы взять город. День за днем и раз за разом войска крестоносцев пытались прорваться в пролом, а защитники города пытались закрыть его. Атаки крестоносцев были яростными. «Никто, как я полагаю, не видел прежде и не увидит впоследствии такого множества доблестных рыцарей!» — восклицал очевидец из числа латинян[144]. Однако несколько дней усилий не увенчались успехом. Ситуация зашла в тупик. Пока город снабжался водным путем, он мог выдержать любую осаду. Переломил ситуацию отнюдь не Боэмунд или кто-то из его союзников-латинян, но император, которого они так старательно обхаживали. В боевые действия под Никеей Алексей не вмешивался, не имея желания вступать в схватку: в конце концов, император для того и нанял чужестранцев, чтобы они сражались вместо него. Но через Босфор он все-таки переправился и разбил лагерь в одном дне пути от места событий, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния — из походного шатра удивительной работы, сделанного в виде города с воротами и башенками. Двадцать верблюдов едва могли сдвинуть этот шатер с места[145]. В лагере князей императора представлял один из самых доверенных его военных советников, седой евнух арабо-греческого происхождения по имени Татикий, который еще в 1080-х годах сражался против Роберта, отца Боэмунда. Татикий был известен как образцовым послужным списком, так и отсутствием носа, на месте которого красовался золотой протез. Кроме Татикия, Алексей послал франкам на подмогу небольшую флотилию кораблей, которые от самого Босфора, 40 километров, пришлось тащить по суше. Их спустили на озеро подальше от лишних глаз: к штурму теперь все было готово.

На рассвете 18 июня корабли подняли паруса и направились к Никее. Набитые вооруженными до зубов туркополами (императорскими наемниками, принадлежавшими к той же этнической группе, что и защитники города), они медленно показались в поле зрения горожан. Со стороны суши в это время уже шло мощное наступление с применением осадных башен и катапульт. Роберт Реймсский писал:

[Когда] те, кто в городе, увидали корабли, они испугались до умопомрачения и, утратив волю к сопротивлению, попадали на землю, словно уже были мертвы. Все они стенали: дочери и матери, юноши и девушки, старики и молодые. Горе и страдание распространились повсюду, потому что надежды на спасение не было[146].

Никея продержалась семь с лишним недель, но теперь дух ее был сломлен. Горожане запросили мира, гарнизон сдался и отправился в константинопольскую тюрьму — вместе с женой и детьми Кылыч-Арслана. В захваченном городе было чем поживиться: кое-кто из франков даже обзавелся кривыми турецкими ятаганами, вырванными из рук мертвых врагов. Никеей удалось овладеть благодаря сотрудничеству латинян и византийцев. «Галлия добилась, Греция помогла, а Господь устроил», — с удовлетворением отметил Рауль Канский[147].

Во исполнение клятвы Никею передали Алексею, который осыпал князей, в том числе и Боэмунда, щедрыми подарками и приказал раздать вознаграждение рядовым крестоносцам. Через десять дней, освежившись, восстановив силы и спросив у императора совета, как лучше бить турок на поле боя (а также получив его милостивое разрешение идти дальше){38}, князья свернули лагерь и двинулись на восток вглубь Анатолии. Они разделились на два отряда, которые должны были параллельными маршрутами идти к старому римскому военному лагерю у Дорилея, расположенному примерно в четырех днях пути. Первым отрядом командовали Раймунд Тулузский, епископ Адемар, Готфрид Бульонский и Гуго Вермандуа. Второй возглавляли Боэмунд, Танкред и Роберт Куртгёз, герцог Нормандии. Им предстоял долгий и трудный переход по раскаленной Малой Азии, а Кылыч-Арслан наверняка собирался с силами, готовясь нанести ответный удар.

Он не заставил себя ждать. Ранним утром 1 июля, когда войско Боэмунда приближалось к Дорилею, лежавшему в месте смыкания двух долин, «бесчисленная, устрашающая и почти неодолимая масса турок внезапно набросилась [на них]»[148]. Автор «Деяний франков» вспоминает, что слышал, как турки выкрикивали «неизвестное… дьявольское слово на своем языке» — наверняка боевой клич мусульман «Аллах Акбар» («Господь велик»)[149]. Хронисты предполагают (явно позволив себе поэтическое преувеличение), что Боэмунда атаковало турецкое войско численностью в четверть миллиона человек, усиленное арабскими воинами. Франки отчаянно защищались: рыцари отражали атаку за атакой, пока пехота разбивала оборонительный лагерь, где могли укрыться невоенные участники похода. Какое-то время латиняне успешно держали оборону, но было ясно, что без армии Раймунда, Готфрида и Адемара они значительно уступают врагу числом. Когда турки стали прорываться к лагерю, дело нашлось каждому: женщины подносили воду, чтобы воины могли освежиться, и горячо ободряли тех, кто держал оборону. Несмотря на то что франки оказались в меньшинстве и периодически поддавались панике, причем даже командующие, в том числе Боэмунд, подумывали об отступлении, крестоносцы не дрогнули. Согласно «Деяниям франков», по рядам из уст в уста передавали духоподъемное воззвание: «Будьте всячески единодушны в вере Христовой и победе Святого Креста, поскольку, если Богу угодно, сегодня же станете богатыми»[150].

Позже битва при Дорилее войдет в легенды как тот самый момент, когда Первый крестовый поход развернулся в полную силу. Раймунд Ажильский, путешествовавший в свите графа Раймунда Тулузского, рассказывал, что видел в рядах латинян дивных призрачных защитников: «Два конных воина с сияющим оружием, прекрасноликие, предшествовали воинству нашему, и… когда турки пытались оттолкнуть их своими копьями, они оказались неуязвимы»{39}[151]. То обстоятельство, что эти чудесные рыцари подозрительно похожи на небесных воинов, в давние времена пришедших на выручку Иуде Маккавею, скорее всего, не совпадение[152]. Одно можно сказать с уверенностью: в битве при Дорилее франки впервые встретились в бою с турецкими конными лучниками, чья тактика молниеносных налетов и притворных отступлений, в процессе которых они осыпали неприятеля градом стрел, была призвана сеять хаос в рядах врага и подстрекать конницу кидаться вдогонку, сломав строй. Алексей оставил князьям Татикия, своего евнуха с золотым носом, как раз для того, чтобы тот увещевал франков не поддаваться на эту уловку (к слову, девиз «Будьте единодушны» предполагает, что слова его были услышаны). Тем не менее все, что могли сделать Боэмунд и Роберт Куртгёз, чтобы не дать солдатам бросить лагерь и бежать врассыпную, так это послать отчаянную мольбу другим князьям, чтобы те поспешили им на выручку.

Ожесточенное противостояние, в котором враги то обрушивали друг на друга град стрел, то схватывались в яростной рукопашной, продолжалось с девяти утра до полудня. В какой-то момент турки вломились в центр лагеря латинян, и казалось, что франки дрогнут и побегут, но тут в долину ворвался Раймунд Тулузский вместе со свежим подкреплением из нескольких тысяч своих верных рыцарей. Турки обратились в бегство, надеясь поквитаться с франками в другой раз. Франки, раздувающиеся от гордости и преисполненные облегчения, что уцелели, отпраздновали победу, декламируя воинственные строчки из Ветхого Завета («Десница Твоя, Господи, прославилась силою; десница Твоя, Господи, сразила врага»), похоронили как мучеников тех павших, кто носил крест, ограбили и осквернили тела, на которых креста не было, и приготовились продолжать свой путь на Восток.

В общем, когда во главе Первого крестового похода встал Боэмунд в компании других князей, фиаско Крестьянского похода постепенно позабылось. Роберт Реймсский позже пытался представить себе, как разъяренный Кылыч-Арслан бранил турецких воинов, которых встретил, когда они бежали из-под Дорилея. «Безумцы! Вы никогда не сталкивались с доблестью франков и не испытывали их мужества. Их сила не человеческая: она исходит с небес — или от дьявола»[153]. Может, это и выдумка, но Кылыч-Арслан действительно не пытался больше сойтись с крестоносцами на поле брани. В каком-то смысле ему это и не нужно было. Вдохновленные победой, князья решили отправиться в Антиохию, большой город на границе Анатолии и Сирии. Впереди их ждал путь через крайне враждебные земли, который растянется на три летних месяца. И проблем у них будет хоть отбавляй.

Глава 7. Долгая зима

Земля обагрилась кровью…

Все те, кто сопровождал князей в походе из Константинополя в Святую землю, и мужчины, и женщины, выступая в путь, знали, что впереди их ждут неимоверные трудности, а может, и смерть. Им, прошедшим испытание силой оружия под Дорилеем, в следующие три месяца, когда колонны вооруженных и безоружных пилигримов числом в десятки тысяч направились на юго-восток к Икониуму (Конье) и далее, в Антиохию, предстояло сносить тяготы, нужду и опасности. Там, куда лежал их путь, турки Кылыч-Арслана применяли тактику выжженной земли, опустошая города и уводя гарнизоны, угоняя скот и увозя с собой продовольствие, золото, серебро, церковную утварь и все, что могло бы пригодиться франкским армиям.

Эта тактика, пусть ее и не назовешь особо изощренной, как нельзя лучше подходила для того, чтобы измотать противника на марше. Князья, следуя совету Алексея и его посланца, евнуха-полководца Татикия, намеренно двигались по Малой Азии не по прямой: они сделали крюк длиной почти в 300 километров, углубившись в Таврские горы. Перед ними стояла задача отвоевать утраченные Алексеем территории — и они ее выполнили. Не встречая серьезного сопротивления, они освободили от власти турок ряд важных для Византии городов: Антиохию Писидийскую, Икониум, Гераклею, Кесарию Каппадокийскую, Коксон и Мараш. Может, освобождение Иерусалима и было конечной целью крестоносцев, но князья не забыли свой долг перед Византией и клятвы, данные императору.

Рис. 5. Осада Антиохии (1097–1098 гг.)

Алексей, вернувшийся в Константинополь, ничего другого и не желал: вот оно, достойное воздаяние за роскошные пиры и подарки, которыми император осыпал предводителей франков, пока те гостили в столице. Тем временем крестоносцам приходилось совершать длительный переход по местности, представлявшей не меньшую опасность, чем турецкие конные лучники, атакам которых они периодически подвергались. Преодоление пустынного, засушливого и скалистого Анатолийского плоскогорья стало для крестоносцев той самой искупительной мукой, которой столь многие из них искали, принимая крест[154]. Петр Тудебод, священник из местечка Сивре, что в графстве Пуату, писал: «Голод и жажда повсюду стесняли нас, и не было для нас здесь никакой пищи, разве что, срывая, мы растирали в руках колючки… Там погибла большая часть наших лошадей, и потому многие из наших воинов остались пешими»{40}[155]. Приходилось ехать на волах, а как вьючный скот использовали козлов, баранов и даже собак. Крестоносцы погибали от жажды. Один автор писал о страданиях беременных женщин: «с запекшимися губами и пылавшими внутренностями, с нервами, истомленными от невыносимого жара солнечных лучей и раскаленной почвы»{41}, они по причине крайнего обезвоживания прямо на обочине разрешались от бремени мертворожденными младенцами[156].

Порой путь пролегал через плодородные, напоенные водою земли, такие как Писидия с ее благодатными «дивными лугами», где простые крестоносцы смогли пополнить водой бурдюки, добыть или выторговать съестное, а их предводители «нашли превосходную охоту, любимую потеху и упражнение рыцарства»[157]. Но опасности подстерегали и здесь. Когда войско встало лагерем в лесистой местности, на Готфрида Бульонского напал громадный медведь, который стащил его с лошади и попытался разодрать ему глотку когтями. «Рев зверя потрясал лес и горы». В панике Готфрид выхватил запутавшийся между ног меч, но лишь ранил себя же в ляжку, перерезав мышцы и сухожилия. Только скорость реакции и храбрость одного простолюдина по имени Гузекин спасла Готфриду жизнь: мужчина прыгнул на медведя и заколол его ударом в печень. Граф выжил — о его исцелении позаботились лекари. Медведя пустили на шкуру и мясо. Но «все войско было встревожено этим печальным происшествием»[158].

Еще одну причину для беспокойства подкинул брат Готфрида, Балдуин Бульонский. Когда армия крестоносцев прошла Гераклею и приготовилась забирать в сторону от Таврских гор, своенравный Балдуин решил отделиться от основных сил и повести своих людей в Киликию, в Тарс (Тарсус). Это был город, овеянный многочисленными легендами: здесь Марк Антоний встретил египетскую царицу Клеопатру, здесь родился святой апостол Павел. К тому же Тарс стоял почти на берегу Средиземного моря: идеальное место, чтобы организовать логистическую цепь, связавшую бы Византию с побережьем Сирии и Палестины — в том случае, конечно, если бы крестоносцам удалось забраться настолько далеко.

Рауль Канский называл Тарс великолепным за «высоту его башен, длину стен, горделивую стать зданий»[159]. Город был так богат, что привлек не только Балдуина Бульонского, но и других князей, в том числе Танкреда де Готвиля, юного племянника Боэмунда. Взять Тарс не составило труда: город, населенный в основном христианами, среди которых было немало армян, распахнул ворота, не оказав особого сопротивления. Но и здесь не обошлось без насилия: не сумев договориться, чей стяг должен развеваться над взятой цитаделью, князья пошли друг на друга. Гнев вскипел, терпение лопнуло, мечи и копья были взяты на изготовку, и верные своим сеньорам рыцари сошлись в жестокой схватке. «Кажется безумием, что те, кто бок о бок разил врага, повернулись друг против друга», — неодобрительно вздыхает Рауль Канский. Друг против друга они, увы, повернулись и враждовали без передышки все время, пока продвигались по Киликии. К тому времени как в середине октября они присоединились к основным силам крестоносцев в армянском городе Мараш, им удалось взять Адану, Мамистру и другие города. Но первые признаки разногласий среди предводителей похода обнаружили себя.

В середине октября 1097 года крестоносцы, спустившись с гор, подошли к Антиохии. Город являл собой зрелище, достойное внимания. Основанная Селевкидами у переправы в долине реки Оронт в начале IV века до н. э., надежно укрепленная императором Восточной Римской империи Юстинианом Великим в VI веке, Антиохия с течением времени превратилась в блистательный аванпост на границе Западной и Восточной империй. Перевалы в Аманских горах, что тянулись к северу от города, связывали Сирию с Малой Азией. На северо-востоке долина Оронта превращалась в непролазную трясину, за которой простирались обширные низменности плато Алеппо, а за ними начиналась Месопотамия. К западу от Антиохии на побережье Средиземного моря располагался новый порт, через который шло снабжение города, — гавань Святого Симеона{42}. Порт был невелик, но потребности Антиохии обеспечивал; своего расцвета он достигнет в XII столетии. Естественная защищенность города впечатляла. «Реки и горы окружали его со всех сторон. Одной стороной своей город даже примыкал к горе [Силипиос/Хабиб-и-Неккар], стены его взбирались до самой вершины; там стояла цитадель», — писал потрясенный Рауль Канский[160]. Стефан Блуаский сообщал в письме своей возлюбленной жене Адели, что Антиохия оказалась «больше, чем можно себе представить, чрезвычайно укрепленная и неприступная», и прикидывал, что за городскими стенами должно было скрываться не менее «пяти тысяч отчаянных турок… а также бесчисленное множество сарацин… арабов, туркополов, сирийцев, армян и других народов»[161].

Однако при всей защищенности положение Антиохии было крайне ненадежным. Город стоял на стыке трех тектонических плит, и катастрофические землетрясения случались там довольно часто. В 115 году сильное землетрясение обрушило крыши домов и чуть было не прикончило римских императоров Траяна и Адриана. Землетрясение 526 года унесло жизни почти четверти миллиона человек и сопровождалось пожарами, спалившими город почти дотла. Вторя природе, политическая жизнь Антиохии была бурной и кровавой: многовековая история города полнилась бунтами, восстаниями и вторжениями.

Антиохия служила римским, арабским и византийским владыкам, но во времена, когда к ее стенам явились крестоносцы, городом правил сельджукский эмир Яги-Сиян. Наместником Антиохии он был с тех пор, как в 1084 году великий сельджукский султан Мелик-шах вырвал этот гордый город из рук Византии. По описанию одного хрониста, Яги-Сиян был пожилым человеком с огромной головой, «большими и волосатыми» ушами, длинными седыми волосами и свисавшей до пупа бородой[162]. На посту правителя Антиохии у него находилось немало поводов в тревоге почесывать эту свою роскошную бороду. При Мелик-шахе Сельджукский султанат какое-то время был един, устойчив и обширен. Власть султана — как минимум номинально — распространялась на территории от Мерва и Трансоксианы на северо-востоке до Персидского залива на юго-востоке, а на западе достигала побережий Эгейского, Черного и Средиземного морей{43}. Враги не смели глаз поднять: в Анатолии турки Кылыч-Арслана и сельджуки Румского султаната держали на почтительном расстоянии византийцев, а в южной Сирии и Палестине Сельджукиды зажали в тиски слабеющую династию Фатимидов — египетских халифов-шиитов.

Но когда в 1092 году Мелик-шах скончался, Яги-Сиян и другие сельджукские эмиры, в том числе правители Алеппо, Дамаска, Мосула и Хомса, собственными руками немедленно погрузили страну в состояние кризиса и междоусобной войны. Брат и сыновья Мелик-шаха вступили в жестокую борьбу за власть, последствия чего немедленно сказались на всей империи. Каждого из эмиров заботили лишь он сам, его город и его личные амбиции, а вовсе не благополучие большой страны. Тут и там вспыхивали мелкие стычки, заключались и рушились непрочные союзы. В 1095 году стул под Яги-Сияном, принявшим сторону брата Мелик-шаха Тутуша, зашатался: Тутуш погиб, сражаясь с войсками, верными пятнадцатилетнему сыну Мелик-шаха Баркияруку.

Теперь Яги-Сиян, хоть он и сохранил за собой пост наместника Антиохии, уже не мог полагаться на поддержку или доверие юного султана Баркиярука, правившего в столицах сельджукской империи Исфахане, Багдаде и Рэе. Кроме того, приходилось учитывать, что ближайшие его соседи, сирийские эмиры, за это время разделились на враждующие группировки, и он больше не мог надеяться, что они все как один ринутся ему на помощь, если Антиохии будет грозить опасность. Поэтому в 1098 году, когда князья-крестоносцы спустились в долину Оронта, Яги-Сиян едва ли был готов защищать свой город или же честь Сельджукидов.

Как минимум с декабря 1096 года по Сирии шла молва, что «неисчислимые армии франков приближаются со стороны моря от Константинополя»{44}. Ибн аль-Каланиси, хронист из Дамаска, вспоминает: «Сообщения шли одно за другим, передавались из уст в уста, и народ охватило беспокойство»[163]. Весть о победе латинян под Дорилеем бежала впереди них. «Позорное поражение дела ислама», — осуждающе заметил Ибн аль-Каланиси. Неясно было лишь одно: когда этих крестоносцев ждать, — вот почему в октябре 1097 года Яги-Сиян не готовил Антиохию к скорому штурму, а воевал в центральной Сирии в составе непрочной коалиции других эмиров[164].

Когда пришло известие, что Боэмунд и другие князья перешли Оронт по укрепленной переправе, которая называлась Железным мостом, эмиры не смогли договориться, что им следует по этому поводу предпринять. Яги-Сиян поторопился обратно в Антиохию, но другие эмиры не спешили к нему присоединиться. Вернувшись, наместник первым делом изгнал из города всех христиан мужского пола. Яги-Сиян опасался восстания, и это говорит о его сомнениях относительно судьбы вверенного ему города. Затем в Дамаск, Мосул и другие города Сельджукской империи полетели гонцы с мольбой к местным правителям прислать на подмогу воинов, чтобы помешать франкам ниспровергнуть власть Яги-Сияна и создать в Сирии плацдарм, откуда они смогут начать наступление на юг, в направлении Иерусалима. Задержка с организацией сопротивления князьям была только на руку. «Наши враги, турки, что находились внутри города, повсюду настолько боялись нас, что никто из них не осмеливался тревожить кого-либо из наших чуть ли не на протяжении пятнадцати дней, — вспоминал автор „Деяний франков“. — Расположившись в окрестностях Антиохии, мы нашли там полное изобилие, а именно богатые виноградники, тайники, полные зерна, деревья, изобилующие плодами, а также много других благ»[165]. Мусульманские хронисты рисуют гораздо менее буколическую картину: франки разоряли окрестности, убивали без разбору и всячески подстрекали население крепостей округи восстать и перебить свои гарнизоны[166]. В Артахе, городе, который называли «щитом Антиохии», поскольку он охранял подходы к ней с востока, к худу — или к добру — так и случилось[167]. В середине лета на небе двадцать дней провисела странная комета — теперь ее все чаще считали знамением[168].

Первые крестоносцы во главе с «доблестным Боэмундом» появились у ворот Антиохии вечером во вторник 20 октября. Они перекрыли основную дорогу, ведущую в город, «чтобы быть начеку на тот случай, если кто захочет ночью тайком выйти или войти»[169]. На следующий день к берегам Оронта подтянулось остальное войско. Крестоносцы постарались взять город в блокаду, сосредоточив усилия на ключевых точках его периметра. Они позволили изгнанным из города христианам разбить лагерь по соседству, хоть и подозревали, что таким образом потворствуют шпионажу, ведь жены и дети этих людей оставались внутри крепостных стен, под защитой — а значит, во власти — Яги-Сияна. Чтобы оградить войско от вылазок конницы из города, князья приказали вырыть перед основным лагерем большой ров. Крестоносцы патрулировали местность, пытаясь помешать снабжению города товарами первой необходимости — Ибн аль-Каланиси сообщает, что цены на оливковое масло и соль в Антиохии скакали то вверх, то вниз в зависимости от успехов и неудач контрабандистов, рискнувших бросить вызов франкским караульным[170]. Основной проблемой крестоносцев были огромные размеры города, расползшегося по долине: полная блокада была практически невозможна, а массивные стены крепости сводили на нет шанс сделать пролом с помощью тарана или катапульты и так ворваться внутрь. Но и Яги-Сиян отнюдь не был уверен, что сможет дать отпор достаточной силы, чтобы оттеснить франков. Обе стороны приготовились к долгой и безрадостной зиме.

Пока крестоносцы стояли у стен Антиохии, а эмиры северной Сирии решали, как помочь Яги-Сияну, засевшему в своей горной цитадели, один из франкских князей блистал своим отсутствием. Балдуин Бульонский, который дважды отделялся от основных сил крестоносцев на марше по Малой Азии, и в третий раз сделал то же самое и, вместо того чтобы повернуть к Антиохии, отправился своей дорогой за Оронт и дальше за Евфрат к городу Эдесса. Наместник Эдессы, армянин-христианин по имени Торос, правивший от имени сельджукских султанов, отправил Балдуину весточку с просьбой освободить его от этой зависимости. Балдуин добрался до Эдессы в середине февраля 1098 года, ввел в город войска, убедил Тороса при всем народе прижать его к своей обнаженной груди и таким образом официально усыновить, а затем во главе объединенных сил крестоносцев и гарнизона Эдессы прошелся по близлежащим городам, предлагая туркам покориться или умереть. Но вскоре по возвращении Балдуин подстроил — ну или не стал предотвращать — бунт черни, в результате которого его новообретенный отец был убит. 10 марта Балдуина официально провозгласили дукой (византийское наименование правителя) Эдессы. Балдуин тут же сменил титул на знакомый западный и сделался «графом» Эдессы, но при этом не преминул изменить внешность на армянский манер: отрастил свои темные волосы и бороду и стал одеваться в тогу. А еще Балдуин женился на дочери армянского аристократа Тороса, которую, по некоторым сведениям, звали Ардой — хотя вообще-то на протяжении всей жизни предпочитал общество мужчин[171]. Впрочем, это к делу не относится. Балдуин основал первое в Великой Сирии государство крестоносцев. Первое, но отнюдь не последнее.

Пока Балдуин был занят Эдессой, Яги-Сиян, наместник Антиохии, из-за стен своей горной цитадели наблюдал за остальными армиями крестоносцев, что выстроились у городских ворот и в долине. Зрелище не радовало. В начале зимы и потом еще раз, уже весной, латинянам удалось пополнить запасы: в ноябре, сделав остановку на Кипре, в гавань Святого Симеона пожаловали генуэзские корабли, а в марте 1098 года прибыли двадцать два английских и итальянских судна, что позволило латинянам закрепить за собою и порт, и расположенную по соседству Латакию[172]. К северу от городских стен, на холме, который крестоносцы назвали Марегартом, инженеры, прибывшие на одном из кораблей, построили небольшую крепость. К тому же князья неплохо поживились в окрестностях города: Боэмунд, Танкред, Готфрид Бульонский, Роберт Фландрский и Роберт Нормандский рыскали по окрестностям и грабили города, зависимые от Антиохии и соседнего Алеппо. Кроме того (и на это стоит обратить внимание), из Каира прибыли послы шиитов-исмаилитов Фатимидов, с которыми крестоносцы заключили пакт о ненападении.

Но все эти успехи не могли замаскировать тот факт, что крестоносцам приходилось несладко. Больше полугода они терпели

голод, холод и болезни, сопровождавшие зимнюю осаду. И кроме того им приходилось отбиваться от нападений на отряды фуражиров, совершаемые правителями Алеппо и Дамаска, которые с запозданием решили-таки прийти на помощь Яги-Сияну. Стефан Блуаский в письмах жене жаловался сперва на палящую анатолийскую жару, а потом на зиму «крайне низких температур и бесконечных дождей», мало отличающуюся от зим на северо-западе Европы[173]. Рауль Канский досадовал на ветра, такие сильные, что «ни шатер, ни хижина не может устоять». Лошади гибли, а люди голодали. «Ржа завладела всем нашим железным и стальным оружием. Щиты остались без гвоздей и кожаной обтяжки… Луки утратили силу, а стрелы лишились древков». Рауль пишет, что князья терпели те же ужасающие условия, что и беднота, — хоть и замечает, что «благородным приходилось гораздо труднее, поскольку простолюдин крепче знатного»[174]. Моральный дух войска слабел. В феврале 1098 года Татикий отбыл в Константинополь, якобы с намерением просить у императора помощи. Петр Пустынник, который участвовал и в этом крестовом походе, не играя, впрочем, той заметной роли, что в собственной своей авантюре 1095–1096 годов, тоже попытался было смыться, но его поймали, притащили назад, и Боэмунд отчитал его за вероломство.

К весне погода наладилась, но патовая ситуация тянулась до июня, когда дело сдвинулось с мертвой точки — что неудивительно — усилиями Боэмунда. Он был самым опытным и ушлым из князей, и в зимние месяцы, когда сохранялась постоянная опасность того, что к осажденному городу придет подкрепление из Алеппо и Дамаска, товарищи избрали его главнокомандующим. Это была важная перемена в организации похода — до того момента крестоносцы номинально подчинялись Алексею Комнину и следовали духовному руководству епископа Адемара Ле-Пюи. В конце мая Боэмунд доказал, что товарищи не зря возложили на него свои надежды. Как пишет хронист из Мосула Ибн аль-Асир, «когда пребывание франков в Антиохии затянулось, они стали отправлять тайные послания к одному из хранителей башен. Это был оружейник [говоривший по-гречески]».{45}[175] Он-то и станет ключом, которым Боэмунд отопрет Антиохию. Ибн аль-Асир пишет, что звали его Рузбих, но, если верить Ибн аль-Каланиси, это был армянин по имени Найруз или Фируз. Христианский хронист Фульхерий Шартрский записал увлекательную, но, скорее всего, выдуманную историю о том, как Христос трижды являлся оружейнику во сне и наконец убедил его сдать город[176]. Как бы его ни звали и что бы ни стояло за его решением, этот человек изменил ход осады — и судьбу Боэмунда. Обмениваясь с Рузбахом/Фирузом тайными посланиями, Боэмунд обещал ему щедрое вознаграждение за предательство.

2 июня 1098 года Боэмунд сделал свой ход. После полудня большая часть войска крестоносцев помаршировала прочь от города, стараясь убедить защитников Антиохии в том, что осада ослаблена или даже снята. Той же ночью они вернулись: их уже ждала лестница из бычьих шкур, спущенная с одной из трех башен, вверенных охране Рузбаха/Фируза. По сигналу предателя группа отборных воинов взлетела по лестнице вверх. Перебив стражей башни, они принялись кричать «Deus vult!» своим товарищам, ожидавшим внизу. Вскоре ворота города распахнулись, и внутрь, размахивая кроваво-красным стягом Боэмунда, хлынули вооруженные люди. «Подошли все и через ворота вступили в город. Они убили турок и сарацин, где кого нашли», — пишет автор «Деяний франков», лично принимавший участие в штурме[177]. Над Антиохией занималась заря.

Триумфальные вопли, возвестившие о присутствии солдат Боэмунда на крепостной стене, подняли Яги-Сияна с постели. Своих людей он нашел в панике. Паника оказалась заразительной. Эмир подумал, что франки ворвались в цитадель и «исполнился страхом. Приказав открыть городские ворота, он обратился в бегство с тридцатью своими гулямами, — пишет Ибн аль-Асир. — Это было к выгоде франков — если бы он продержался хотя бы еще час, они бы пропали»{46}[178]. Яги-Сиян со своим маленьким отрядом сломя голову поскакал в направлении Алеппо, надеясь спасти если уж не город, то хотя бы свою шкуру.

Он не спас ни того ни другого. Через несколько часов в седле Яги-Сиян «стал горевать и сожалеть, что оставил свою семью, и детей, и всех мусульман». Затем, то ли от сердечного приступа, то ли от теплового удара, он без чувств упал с коня. «Мимо проходил армянин-дровосек. Увидав, что Яги-Сиян при последнем издыхании, он убил его, взял его голову и отнес ее франкам в Антиохию», — сообщает Ибн аль-Асир[179]. Огромную голову с большими ушами и длинной бородой преподнесли франкским князьям в мешке. Это была далеко не единственная голова, отрубленная в ходе резни, начатой крестоносцами и поддержанной взбунтовавшимися христианами из местных. Ибн аль-Каланиси пишет: «Несчетное количество мужчин, женщин и детей было схвачено и обращено в рабство»{47}[180]. Крестоносцы, ворвавшись в город в полутьме раннего утра, убивали всех, кто попадался под руку. Немецкий хронист Альберт Аахенский сообщал: «Земля обагрилась кровью, повсюду лежали трупы убитых… тела христиан, галлов, а также греков, сирийцев и армян — все без разбора». Несколько сотен человек укрылись в цитадели над городом: в единственном месте, до которого не добрались воины Боэмунда. Но в попытках взобраться по крутой тропинке, ведущей к цитадели, многие сорвались в пропасть и «скончались, переломав себе шею, ноги и руки при этом невообразимом и страшном падении»[181].

Взятие Антиохии произошло в самый удачный для крестоносцев момент: на протяжении уже нескольких недель разведка со все возрастающей тревогой сообщала, что новый полководец султана, Кивам ад-Даула Кербога, атабек Мосула, уже собирает огромную освободительную армию. (Атабеком называли регента или военного наместника, управлявшего от имени малолетнего или отсутствующего эмира.) Кербога вербовал солдат в Дамаске, Синджаре, Хомсе, Иерусалиме и по всей Малой Азии и сколотил войско, которое один автор в запале оценил в немыслимые восемьсот тысяч конных и триста тысяч пеших воинов[182]. В мае пурпурный стяг Кербоги, а также разноцветные знамена его союзников развевались под Эдессой, где армия атабека три недели осаждала нового правителя города, Балдуина. Однако, услышав новость о падении Антиохии, Кербога оставил графа Эдессы, выступил на запад и прибыл в долину Оронта, всего на четыре дня разминувшись с бежавшим Яги-Сияном.

Роли поменялись. Крестоносцы удерживали город (но не цитадель), а у его стен собралась огромная армия, намеренная их оттуда выкурить. Однако имелось между ними и одно важное различие. У Яги-Сияна хватало припасов, чтобы кормить население Антиохии все девять месяцев осады, а теперь закрома были почти пусты. Устроенная крестоносцами блокада оказалась столь действенной, что провианта в городе не осталось.

Осознав, чем это грозит, тысячи крестоносцев покинули Антиохию до того, как войско Кербоги ее осадило. В их числе был Стефан Блуаский, который сказался больным. Он увел с собой четыре тысячи паломников и солдат и попросил убежища в гостеприимной Александретте. Это снизило число тех, кого надо было прокормить в Антиохии, но подорвало боевой дух. Боэмунд как мог распекал и стыдил пытавшихся дезертировать, однако по городу поползли слухи, будто князья хотят просить мира. Говорили, что византийский император Алексей Комнин отказался прислать подкрепление. Епископ Адемар делал все, что было в его силах, чтобы укрепить дух удрученных паломников, но не смог предложить им ничего лучше мученичества: «Будемте держаться до конца и умрем во имя Господа, ведь такова цель нашего путешествия»[183].

К третьей неделе июня Кербога полностью перекрыл все входы и выходы из Антиохии, и обстановка в городе стала совсем скверной. Крестоносцы «ели и продавали мясо лошадей и ослов, — вспоминает автор „Деяний франков“. — Кипятили и ели листья смоковницы, виноградной лозы, чертополоха и всех прочих деревьев. Такой сильный был голод. Другие брали сухие шкуры лошадей, верблюдов, ослов, а также быков и буйволов, отваривали и ели»{48}[184]. Рауль Канский сообщает, что люди варили похлебку из старой кожаной обуви[185].

Доведенные до предела жарой, голодом и напряженностью обстановки, люди в стенах города и снаружи начали видеть знаки и знамения. В ночь с 13 на 14 июня на турецкий лагерь упала «большая звезда». «Деяния франков» пересказывают щедро приукрашенную историю о матери Кеборги, прорицательнице, которая предостерегала сына от атаки на крестоносцев. Она, «созерцая и тщательно наблюдая… изучала светила на небесах и проницательно исследовала ход планет, и двенадцать знаков, и многие предсказания», и «нашла, что народ христиан всюду нас разгромит» и что сам Кеборга будет убит в ходе большой войны[186].

Тем временем в стенах Антиохии бедному паломнику из Прованса по имени Петр Бартоломей начал являться во сне святой апостол Андрей, который сообщил ему, что в церкви Святого Петра погребена реликвия — Копье Судьбы, которым римский воин Лонгин пронзил подреберье распятого на кресте Иисуса Христа. Утром 14 июня с большой торжественностью в церкви вырыли яму, куда Петр, «сняв пояс и обувь, спустился в [одной] рубашке». Он, как и было предсказано, достал наконечник копья и был вознагражден ликованием своих изможденных товарищей, а также прощальным посещением святого Андрея, который на этот раз привел с собой Иисуса Христа и приказал Петру поцеловать окровавленную ступню Господа[187]. В чудесную находку Петра поверили не все, и через несколько месяцев, дабы проверить правдивость его заявлений, беднягу подвергли испытанию огнем, в результате чего он в муках скончался от страшных ожогов[188]. Но тогда, в середине июня, чудесная находка стала той соломинкой, за которую в призрачной надежде выжить уцепились голодающие и павшие духом крестоносцы, чья боеспособность таяла с каждой съеденной лошадью.

Момент истины настал утром 28 июня. Крестоносцы под командованием Боэмунда и под предводительством князей, укрепленные Копьем Лонгина и доведенные до отчаяния перспективой неминуемой голодной смерти, вышли из города, ища боя, который решит их судьбу. Кербога поклялся, что не видать им ни пощады, ни уступок. В письме захватчикам Антиохии он похвалялся: «Мы выбьем вас из города мечом!»{49}[189] Атабек играл в шахматы с кем-то из офицеров, когда ворота города распахнулись и из них вышли шесть отрядов грязной и оборванной франкской армии: монахи и проповедники в белых рясах во главе колонн распевали молитвы, а служители божьи на стенах города молили Господа о защите. Кербога встал из-за шахматной доски и приказал своим воинам построиться[190].

Накрапывал мелкий дождик. Большинство франков были пешими, потому что во всей армии нашлось не более двухсот лошадей, пригодных к битве. Неопрятный вид крестоносцев подчеркивало присутствие тафуров — отряда бедняков, которые несли перед собой большие деревянные щиты. Тафуры славились свирепостью. Ходили слухи, что они поедают тела врагов: «Они разрезали их по суставам на глазах язычников и варили или жарили на огне… затем они жадно поглощали их без хлеба и приправ и говорили друг другу: „Это очень вкусно, гораздо лучше свинины или жареного окорока“»[191]. И пусть крестоносцы до предела ослабли и пообносились, они были дисциплинированны и полны решимости дорого продать свою жизнь. Тем временем Кербога приказал своей колеблющейся армии вступать в бой, разбившись на отдельные отряды. Командиры их не смогли договориться о наилучшей тактике сопротивления франкам, и неуверенность заразила войска, которые в силу огромной длины городского периметра были излишне растянуты.

Боэмунд и князья бросили своих людей в битву на берегу Оронта, разгромили стоявшие там вражеские части, а затем отбили атаку с тыла. Мусульман охватила паника. Вместо того чтобы сражаться, они попросту дали стрекача. Кербога бежал, прихватив с собой остаток своих военачальников, бросив на произвол судьбы женщин и детей и отряд добровольцев-моджахедов, искавших мученической смерти. «Франки перебили несколько тысяч мусульман, захватили все, что было в лагере, — пищу, деньги и утварь, коней и оружие»{50}, — писал Ибн аль-Асир. У стен Антиохии творились чудовищные зверства: христиане топтали детей лошадьми, женщин протыкали копьями насквозь. Главным трофеем франков стал роскошный походный шатер Кербоги, сделанный «в виде города со стенами и башенками из шелка разных цветов»[192]. Участники боя с трудом могли поверить в свою победу. Раймунд Ажильский, который сражался в тот день в рядах крестоносцев, благодарил за спасение святых Петра и Павла, «потому что через своих святых заступников господь Иисус Христос даровал победу паломнической церкви франков»[193]. Гарнизон, удерживавший цитадель Антиохии, сдался. Вопреки всему, крестоносцы овладели одним из величайших городов Сирии. Впереди лежал Иерусалим.

Глава 8. Иерусалим

Правители не ладили друг с другом… И поэтому франки завоевали эти земли.

Когда Неджмеддин Иль-Гази бен Артук, соправитель Иерусалима, трезвел, он был силой, с которой приходилось считаться: решительный полководец и политик, один из самых способных местных правителей в многострадальной Сельджукской империи. Но он — увы — был неисправимым пьянчугой и, соблазнившись бурдюком вина или крепким кумысом, традиционным для кочевых тюркских народов алкогольным напитком, регулярно уходил в длительные запои. Когда же его настигало неизбежное тяжкое похмелье, он порой по несколько дней кряду не мог и рукой пошевелить[194]. Этот недуг сделал его непредсказуемым. Иль-Гази был способен на садистское насилие — по его приказу пленников замучивали насмерть: погребали живьем или подвешивали за ноги и расстреливали из луков. Приверженность к жестокости в те века не была чем-то необычным: современник и союзник Иль-Гази Тугтегин, правитель Дамаска{51}, предпочитал врагов обезглавливать, а из черепов делать инкрустированные драгоценными камнями церемониальные кубки. Крестоносцы тоже без сожаления пытали и калечили врагов и подозреваемых в шпионаже[195]. Но даже в тот жестокий век Иль-Гази запомнился современникам своими изощренными зверствами.

Рис. 6. Осада Иерусалима (июнь-июль 1099 г.)

Иль-Гази и его брату Сукману должность правителей Иерусалима перешла по наследству в 1091 году, когда скончался их отец Артук, бывший наместником с 1079 года. Как и Артук, Иль-Гази и Сукман управляли от имени великого сельджукского султана Мелик-шаха. Но после его смерти положение братьев — как и всех сельджукских эмиров в смутные 1090-е годы — стало шатким. И уж совсем оно осложнилось в августе 1098 года, сразу после падения Антиохии, когда у овеянных легендами стен Иерусалима появились осадные орудия, в том числе сорок с лишним исполинских требушетов, которые принялись бомбардировать крепостную стену камнями, обрушив ее сразу в нескольких местах. Осада длилась «чуть больше сорока дней», как засвидетельствовал Ибн аль-Асир[196]. Нападение было неожиданным и яростным, но хоть и велось оно с религиозным рвением, цели имело вполне корыстные. Оно положило конец власти Сельджукидов в Иерусалиме и подготовило почву для эпохальных политических перемен в Святой земле. Однако крестоносцы тут были ни при чем.

В 1098 году камнеметательные чудища прибыли к стенам Иерусалима по приказу давних заклятых врагов Сельджукидов — египетской династии Фатимидов. Шииты-исмаилиты Фатимиды были последователями той ветви ислама, которую сельджуки, верные багдадскому халифу из династии Аббасидов (сунниту), считали ересью. На доктринальном уровне разногласия суннитов и шиитов уходили корнями в VII век, и возникли они в результате раскола в среде ближайших родственников и потомков пророка Мухаммеда. Фатимиды XI века утверждали, что являются потомками и наследниками дочери Мухаммеда Фатимы и ее мужа Али. Выделившись из берберских племен Алжира в 909 году, Фатимиды создали империю, которая во времена своего расцвета простиралась от Магриба до аравийского побережья Красного моря, а на севере заходила далеко на территорию Сирии. К 1098 году и размеры, и могущество империи значительно сократились, ее одолевали раздоры{52}. Но Фатимиды по-прежнему оставались силой, с которой в Восточном Средиземноморье приходилось считаться. Фатимидские халифы, восседавшие на троне в Каире, воплощали собой высшую духовную власть, а визири от их имени руководили политическими и военными делами империи. Галеры Фатимидов бороздили моря на просторах от дельты Нила до Малой Азии, а полководцы могли перебросить войска по суше на север до самого Дамаска. Естественно, большой любви между Сельджукидами и Фатимидами не было, поскольку они боролись за обладание одними и теми же портами, торговыми маршрутами, выплачивающими подать городами и святыми местами. Они так ненавидели друг друга, что исламские хронисты того времени заподозрили, будто Фатимиды активно зазывали крестоносцев в Сирию, надеясь, что те ослабят положение тюрков и создадут христианскую буферную зону между землями Фатимидов и Сельджукидов[197]. Правда это или нет, но очевидно, что беды осажденных в Антиохии сельджуков не заставили мусульман объединиться. Напротив, для закоренелых и непримиримых врагов, не ладивших друг с другом задолго до появления в этих местах латинян, это был шанс погреть руки[198].

Фатимидской армией, штурмовавшей в 1098 году Иерусалим, командовал визирь, носивший нескромное имя Малик аль-Афдал («Сиятельный князь»). Ученый и биограф XIII века Ибн Халликан превозносил аль-Афдала как «одаренного правителя», «обладавшего незаурядной рассудительностью» и неуемной тягой к роскоши[199]. В коллекции аль-Афдала была как минимум сотня вышитых золотом тюрбанов, как пишет Ибн Халликан, и каждый из них висел на отдельном золотом крючке в одном из десяти приемных залов его дворца. У него было больше скота и денег, чем он мог сосчитать; при письме он пользовался золотой, усыпанной драгоценными камнями чернильницей, а своих рабынь снабжал золотыми иголками для вышивания. К стенам Иерусалима он прибыл, по словам Ибн аль-Каланиси, с «сильным аскаром [войском]» и несокрушимым желанием отобрать город у владевших им братьев.

Аль-Афдал обрушил на Иерусалим мощный обстрел, и Иль-Гази и Сукман не сумели устоять. Когда в стене образовалась брешь, люди аль-Афдала прорвались в крепость и сделали братьям деловое предложение: жизнь в обмен на сдачу города Фатимидам. «[Он] проявил снисхождение и доброту по отношению к обоим эмирам, — пишет Ибн аль-Каланиси, — и отпустил их и их сторонников на свободу»{53}[200]. Аль-Афдал мог позволить себе проявить великодушие, а Иль-Гази и Сукман понимали, что игра окончена. Они поехали на север в Дамаск, до лучших времен отказавшись от сопротивления. Визирь же вернулся домой в Египет, оставив Святой город на попечении человека по имени Ифтикар ад-Даула. К середине сентября 1098 года жизнь в Иерусалиме опять вошла в колею. Увы, ненадолго.

Тем временем находившихся в 800 километрах севернее крестоносцев впервые одолело сомнение в поставленных целях. Взятие Антиохии было славным свершением, но оно же выявило в рядах предводителей похода раскол, причиной которого стал Боэмунд со своими амбициями. В первую неделю июля 1098 года гарнизон горной цитадели Антиохии официально сдался лично Боэмунду, а не князьям, как таковым, и не папскому легату Адемару Ле-Пюи, духовному лидеру крестоносцев. (Адемар, кстати говоря, скончается 1 августа 1098 года, передав свои полномочия фламандскому священнику Арнульфу де Роолу.) Боэмунд охотно принял город и въехал в него в качестве нового правителя.

Его притязания на власть с самого начала были сомнительными. Клятвы, которые Боэмунд и другие князья годом ранее принесли Алексею Комнину, предполагали, что тот, кто возьмет Антиохию, станет править в городе временно, с одобрения императора, как было с анатолийскими городами, захваченными крестоносцами. Но Боэмунд, утвердив свой флаг над цитаделью, не горел желанием менять его на императорский штандарт. Столкнувшись с яростным сопротивлением — прежде всего, со стороны Раймунда Тулузского, войска которого тоже заняли некоторую часть города, — Боэмунд заявил, что, так как он первым из князей вошел в Антиохию, он и должен ею владеть. При этом Боэмунд сослался на отказ императора послать византийское войско на помощь крестоносцам в самое тяжелое для них время. По словам Анны Комнины, он вопрошал: «Справедливо ли, чтобы мы так легко оставили то, что добыто нашим потом и страданиями?»{54}[201] Анна считала, что поступок Боэмунда явно свидетельствовал о его двуличии и никчемности и только подтверждал ее нелицеприятное мнение о нем. Раймунду и другим позиция Боэмунда казалась в высшей степени эгоистичной и безответственной. Боэмунд, который в походе по Малой Азии застолбил за собой место главнокомандующего, теперь — даже не увидав Иерусалима — похоже, передумал идти дальше. И ничто — включая яростные протесты Раймунда — не могло заставить его изменить решение. После всей пролитой крови, после лишений, выпавших на долю крестоносцев при осаде Антиохии, кто-то должен был взять на себя ответственность за оборону города, которому грозили как внутренние бунты, так и нападение сельджуков. Боэмунд решил, что этим человеком станет он, и основал второе государство крестоносцев по соседству с молодым Эдесским графством Балдуина. Княжество Антиохийское, сильное государство, расположенное между Византией, Киликией и северной Сирией, просуществует почти два столетия. Боэмунд бросил все силы на укрепление границ своего нового приобретения, и стало ясно, что Иерусалим его больше не интересует[202].

Татикий и Стефан Блуаский отбыли на запад в направлении Константинополя, Балдуин удалился в Эдессу, а Адемар — на тот свет (епископа похоронили в той самой яме, откуда извлекли Копье Лонгина), и частично обезглавленная армия крестоносцев в ноябре 1098 года наконец выдвинулась из Антиохии на юг. Деморализующие раздоры между Боэмундом, Раймундом и другими князьями продолжались все четыре месяца похода, но и приступая к новому этапу своих приключений, предводители так и не уладили разногласий. Капеллан Раймунд Ажильский пишет, что рядовые паломники и солдаты начали шептаться о малодушии князей и раздумывать, то ли им взбунтоваться, то ли дезертировать. Они говорили друг другу: «Матерь Божья! Год в языческих землях, двести тысяч солдат полегло; может, хватит?»[203] И когда они наконец снова выступили в поход, настрой у них был самый что ни на есть кровожадный.

В четырех или пяти днях пути от Антиохии они наткнулись на небольшой городок Мааррат-эн-Нууман (Марра). За пятьдесят лет до этого персидский ученый и поэт Насир Хосров проезжал Мааррат и наблюдал, как горожане, жившие под защитой каменных стен и вырезанного на цилиндрической колонне заклинания, отгоняющего скорпионов, покупали на шумных рынках фиги, оливки, фисташки и миндаль[204]. Когда 28 ноября явились крестоносцы, горожане кинулись на стены; они метали вниз «камни из орудий, метали копья… огонь, стволы деревьев, соты с пчелами и всякие осколки»{55}, чтобы помешать крестоносцам штурмовать или взорвать укрепления[205]. На какое-то время это сработало. Но в следующие две недели инженеры Раймунда Тулузского построили огромную осадную башню на четырех колесах и засыпали ров у одной из городских стен, а солдаты Боэмунда атаковали город с противоположной стороны. 11 декабря башню Раймунда, штурмовые лестницы и другие осадные сооружения придвинули к крепости. Когда солнце село, город взяли штурмом. Всю ночь неуправляемая толпа солдатни буйствовала на улицах, грабя дома, огнем и дымом выкуривая жителей города, которые пытались укрыться в погребах. «А так как [и в погребах] нашли немного добычи, то сарацин, у которых могли что-нибудь найти, замучивали до смерти», — вспоминает Раймунд Ажильский{56}[206]. Женщин и детей убивали, многих брали в плен с намерением продать в Антиохии. Автор «Деяний франков» лично видел эту бойню: «В городе не было такого угла, где бы не лежали трупы сарацин, и невозможно было пройти по улицам города, не наступая по телам сарацин»{57}. Зима близилась к середине, еды в городе и окрестностях было не больше, чем в Антиохии, и перед армией крестоносцев снова замаячил скорбный призрак каннибализма. «[Наши люди] вспарывали тела умерших, чтобы найти у них в чреве спрятанные бизанты [т. е. золотые монеты], — пишет автор „Деяний франков“. — Другие рубили их мясо на куски и варили для пищи»[207]. Только набив животы и утолив жажду крови, крестоносцы наметили себе новую цель.

Пока франки опустошали Сирию, продвигаясь к ливанскому побережью с крестами в руках и с человечьим жиром в бородах, в Исфахане поэт по имени Муиззи слагал стихи для сельджукского султана Беркиярука. Он умолял своего господина во имя «веры арабов» отомстить латинянам, оскверняющим земли мусульман. «Вам нужно убить этих проклятых собак, гнусных тварей, волков, навостривших зубы и когти, — писал он. — Вам нужно схватить франков, перерезать им глотки драгоценными, жизнь исторгающими, кровь отворяющими кинжалами. Вам нужно сделать из голов франков мячи, а из их рук и ног — клюшки для конной игры поло»[208]. Но чем больше проклятые франки штурмовали, резали, пытали, убивали, порабощали и прогрызали себе путь по Дар аль-исламу, тем призрачнее становились шансы поиграть в мяч их черепами. По всей Сирии и особенно на пути в Иерусалим, который пролегал вдоль морского побережья по землям Ливана и Палестины, сельджукские эмиры и полунезависимые правители городов, зажатые между Сельджукидами и Фатимидами, предлагали князьям-крестоносцам откупные, лишь бы их оставили в покое. (Для любого крестоносца, принимавшего участие в войнах против испанских государств-тайф, это была хорошо знакомая история.) Тем временем предводители христиан продолжали препираться меж собой: 1 марта Боэмунд увел своих людей обратно в Антиохию, а оставшиеся, в том числе племянник Боэмунда Танкред, принялись заключать друг с другом недолговечные союзы. Крестоносцы Прованса — люди Раймунда Тулузского — не доверяли нормандцам и другим франкам, последние отвечали им тем же. Давешнее единство испарилось. Но несмотря ни на что, крестоносцы приближались к цели. Покинув Европу, они преодолели почти 3200 километров, и от Иерусалима, где хозяйничали Фатимиды, их отделяло теперь каких-то 320 километров.

Последним оплотом сопротивления на пути крестоносцев стала крепость Арка (Аккар), которая три месяца, с февраля по май 1099 года, сопротивлялась осаде. Пока та длилась, рядовые крестоносцы лакомились «маленькими камышинками с медовым вкусом» — сахарным тростником, — а рыцари рыскали по окрестностям в поисках драки и добычи[209]. Правителю Триполи, который был господином Арки, наконец надоело наблюдать, как гибнут его люди, и он предложил за мир пятнадцать тысяч золотых монет, а также лошадей, мулов и дорогие ткани. Наместник Джубайля (Джабле) откупился пятью тысячами золотых монет и «щедрым запасом вина»[210]. К Пасхе из Константинополя дошли слухи, что Алексей Комнин наконец-то решил отправиться на помощь крестоносцам с флотом, груженным солдатами, золотом и продовольствием. Император так и не появился, но и без него крестоносцы отступать не собирались. И непонятно было, может ли кто-нибудь оказать им достойное сопротивление.

Визирь Фатимидов, любитель золотых тюрбанов аль-Афдал, сидя в Каире, следил за ходом событий если не с тревогой, то с интересом. В отличие от Кылыч-Арслана, Яги-Сияна, Кербоги и многих других, сам он еще не сталкивался с упорством и удивительным везением франков, которые все больше убеждались, что находятся под защитой святых Георгия и Андрея, покровительствующих воинам. Но у аль-Афдала все еще было впереди. Во время осады Антиохии он подписал с князьями пакт о ненападении; теперь же, когда крестоносцы приближались к границам империи Фатимидов, пакт был нарушен. Окуная перо в золотую чернильницу, аль-Афдал сочинял воззвания к правителям и верным мусульманам Акры, Кесарии и других городов и отправлял их голубиной почтой. Визирь уговаривал эмиров изо всех сил сопротивляться «собачьему племени, вздорному, своевольному, буйному народу»[211].

Но легче было сказать, чем сделать. Во второй половине мая Тир, Акра, Хайфа и Кесария позволили крестоносцам пройти по своей земле, не оказав почти никакого сопротивления. «Люди бежали от них, снимаясь со своих мест», — писал Ибн аль-Каланиси{58}[212]. Крестоносцам досаждали не столько сельджукские или фатимидские армии, сколько «презлые змеи», на которых они наткнулись у Сидона. Змеиные укусы могли быть смертельными, а единственным известным крестоносцам лечением было немедленное половое сношение с кем угодно, что якобы помогало «избавиться от вздутия и лихорадки»[213]. 2 июня крестоносцы, дойдя до Арсуфа, повернули вглубь от побережья и направились в сторону Рамлы по дороге, которая вела через Иудейские холмы в Иерусалим. По пути им встречались одни лишь покинутые крепости. Фатимиды сожгли порт Яффу (Тель-Авив-Яффа) и бросили Рамлу. Фактически они расчистили крестоносцам путь. И вот во вторник 7 июня невозможное наконец случилось: стража на стенах Иерусалима сообщила правителю города Ифтикару ад-Даулу о приближении армии франков: «ликующих и торжествующих», вопящих от радости и распевающих гимны. Франки мучились голодом и жаждой, их одолевали болезни, многие были истощены длительным недоеданием. Войско, сократившееся до самое большее пятнадцати тысяч человек, из которых только около полутора тысяч были рыцарями, составляло треть той армии, что вышла в путь из Константинополя. Оно лишилось нескольких славных военачальников, а оставшиеся частенько не ладили друг с другом. Но, несмотря ни на что, крестоносцы добрались до цели: судьба города вот-вот должна была решиться.

В те времена Иерусалим был небольшим по размеру, но хорошо укрепленным городом на Иудейских холмах. С востока его защищал крутой склон Иосафатовой долины, и со всех сторон окружали толстые стены с надежными воротами и сторожевыми башнями. Цитадель под названием Башня Давида (Михраб Дауд) нависала над воротами, что сторожили путь на Яффу. С северной стороны город дополнительно защищали ряды рвов. С тех пор как прошлым летом солдаты аль-Афдала наделали пробоин в стенах, оборону укрепили, и теперь у Ифтикара ад-Даулы был гарнизон в тысячу солдат, готовых защищать население, численность которого не превышала тридцать тысяч человек. Кроме обычного ополчения, набираемого из горожан, в его распоряжении было также четыре сотни элитных всадников, которых отрядил ему из Каира аль-Афдал. Среди них, по словам Фульхерия Шартрского, «были арабы, а также и эфиопы» (под которыми он имел в виду чернокожих африканцев)[214]. В городе имелся свой источник воды, а колодцы за стенами города Ифтикар приказал засыпать, чтобы крестоносцам, если они не захотят умереть от жажды, пришлось бы либо доставлять воду издалека в больших баклагах, сшитых из бычьих шкур, либо с риском для жизни брать ее из Силоамского пруда, расположенного недалеко от зубчатых стен города, в пределах досягаемости стрелы{59}. Правда, в нескольких точках над городом имелись возвышенности, откуда было удобно обстреливать улицы, а за предыдущие тридцать лет Иерусалим дважды брали при помощи таких же осад, в каких франки были мастера, но послы визиря убедили наместника, что ему нужно всего лишь продержаться до прихода египетского войска, которое подоспеет «для сражения с ними [латинянами] и нападения на них, чтобы защитить город и спасти его от них»{60}[215].

Тем не менее Ифтикара ад-Даулу тревожили два соображения. Первое было вопросом военной целесообразности: крестоносцы, как и он сам, прекрасно знали, что аль-Афдал готовится прийти на подмогу — перехваченные гонцы выдали, что появления египтян можно ожидать в конце июля. Соответственно этому франки и строили свои планы. Второе касалось мотивации. Франки — пусть выдубленные солнцем, изможденные, больные и усталые — добрались до места, которое считали конечной целью своего паломничества, а космологически и центром земли. Это был город служения Христа, Страстей Христовых, его воскрешения и вознесения на небо; здесь был погребен первый человек — Адам; отсюда отправились в свое путешествие апостолы. «В каком еще городе случилось такое удивительное чудо, от которого проистекает спасение всех верующих?» — вопрошал хронист Роберт Реймсский[216]. Для иудеев город также имел огромное значение как место, где некогда стоял Ковчег Завета. Для мусульман же это был город мечети Аль-Акса и Купола Скалы, где Мухаммед молился и был вознесен на небо, дабы посоветоваться с Аллахом и пророками, во время «ночного путешествия». Но в июле 1099 года именно христиане латинской Европы совершили невероятное путешествие и стояли теперь в тени стен Иерусалима. Это дорогого стоило.

Первый месяц осады защитники крепости держались стойко. Всех христиан — как местных жителей, так и гостей — изгнали из города, едва прибыли франки. Крестоносцы были заняты непростой задачей снабжения в почти безводных холмах, а также сборкой — и строительством новых — башен, таранов и катапульт, необходимых для штурма стен. Большим подспорьем для них стало прибытие 17 июля в разрушенный порт Яффы небольшой флотилии из шести генуэзских кораблей со строительными материалами. Египетские галеры атаковали стоявшие на рейде суда: морякам пришлось сжечь корабли и бежать, но к тому времени они уже успели разгрузить ценную партию дерева и столярных инструментов.

К началу июля франкские армии заняли позиции в двух стратегических точках у стен города. На юге, за Сионскими воротами, разбила лагерь прованская армия Раймунда Тулузского. Почти все остальные князья — Роберты Нормандский и Фландрский, Готфрид Бульонский и Танкред де Готвиль — расположились с северной стороны. Там они принялись засыпать рвы и таранить стены на промежутке от дальней северо-восточной оконечности города в верхней точке долины и до крайней северо-западной его точки, так называемой Четырехугольной башни, которая располагалась почти в 1500 метрах оттуда. Вдоль сбегающих с Елеонской горы тропинок, по которым время от времени пытались пробраться гонцы с сообщениями для каирского визиря, крестоносцы расставили засады. Как-то раз, схватив одного неудачливого посыльного, они выпытали у него все, что тому было известно, а затем связали несчастному руки и ноги и выстрелили им в направлении города из кожаной пращи требушета. Не долетев до стен, бедняга разбился о скальный выступ. Он «сломал себе шею, сухожилия и кости» и скончался на месте[217].

Это зрелище не заставило дрогнуть обороняющихся, которые продержались месяц, наблюдая, как крестоносцы под стенами города плавятся от жары. Но в пятницу 8 июля они увидали нечто новое: из Иосафатовой долины показался крестный ход кающихся грешников. Вдохновленные призраком усопшего епископа Адемара и советом местного отшельника — столпника, жившего на «древней и высокой башне», крестоносцы сначала три дня постились[218], теперь же, босые и серьезные, они шли с Елеонской горы на гору Сион, по направлению к лагерю Раймунда Тулузского. Они шагали без оружия, с одними только святыми реликвиями в руках, и люди Ифтикара ад-Даулы устроили себе праздник. Злорадствуя, мусульмане подняли на стены кресты из города, плевали и мочились на них, вешали их на маленьких виселицах и разбивали о стены. Затем, взявши луки, они поубивали и ранили множество священников и мирян. Это было подозрительно легко.

Через пару дней ситуация круто поменялась. Крестоносцам понадобилось несколько недель, чтобы собрать свою тяжелую артиллерию, и теперь смертоносное оружие было полностью готово. На следующий же день после крестного хода армии, занимавшие позиции к северу от города, собрали все осадные орудия к востоку от ворот Святого Стефана, на участке двойной стены длиной в 700 метров. В четверг 14 июля могучая артиллерия вступила в бой. Первыми были три баллисты, которые заставили защитников крепости ретироваться со стен. С укреплений спустили щиты в виде больших, набитых соломой подушек, которые должны были амортизировать выстрелы из требушетов, но Готфрид Бульонский отдал приказ обрушить на них град горящих стрел. Затем раздался оглушительный удар огромного железноголового стенобитного орудия «чудовищного веса и мастерства»[219]. Оно проломило внешнюю из двух стен, пробив в ней дыру достаточного размера, чтобы можно было протолкнуть внутрь одну из больших осадных башен{61}. Эта башня представляла собой деревянную конструкцию, возвышавшуюся над стеной на длину копья и увенчанную сверкающим золотым крестом. На верху ее была закреплена плетеная клеть, покрытая сырыми шкурами лошадей и верблюдов: там солдаты прятались от греческого огня — горючей смеси серы, дегтя и жидкого воска, которую защитники Иерусалима швыряли в горшках, «изрыгавших» пламя[220].

Никто не знал, подоспеет ли помощь из Египта вовремя. У Ифтикара ад-Даулы было четырнадцать собственных баллист, и он рассредоточил их между двумя особенно уязвимыми местами укреплений, что на какое-то время сдержало крестоносцев, не дав им придвинуть свои башни достаточно близко к крепостной стене. Но когда 14 июля в завершение долгого дня ожесточенных боев на город опустилась ночь, стало ясно, что долго Ифтикару не продержаться. На рассвете следующего дня огромная башня с золотым крестом заняла наконец позицию напротив внутренней стены на северо-востоке; на верхнем ее этаже стоял Готфрид Бульонский с арбалетом в руках. (С юга люди Раймунда Тулузского тоже вплотную подошли к стене, но их осадная машина пала жертвой греческого огня.) Верхушка башни Готфрида была опасным местом: настойчивым и отчаянным дождем снарядов гарнизон Иерусалима почти опрокинул шаткую конструкцию. Башня закачалась и чуть было не рухнула, угрожая гибелью всем, кто на ней находился[221]. Камень, пущенный из города, чудом не задел Готфрида и снес голову солдату, стоявшему с ним рядом: «Череп его раскололся, и шея отломилась», — записал Альберт Аахенский[222].

Если бы башня рухнула, если бы князь упал, город, может, и выстоял бы. Но ни того ни другого не случилось. Камень, пущенный франкской баллистой, убил двух иерусалимских женщин, которые пытались наложить заклятие на вражескую артиллерию, и трех маленьких девочек, стоявших с ними рядом[223]. А наверху внезапный дождь стрел с прикрепленными к ним клочками горящего хлопка расчистил бастионы на время, достаточное, чтобы опустить мост с осадной башни[224]. Первые франкские солдаты во главе с Готфридом хлынули на стены. Вскорости они пробили себе путь на улицы города. Священники в белых одеждах, распевая «Господи, помилуй», бегали с длинными лестницами наперевес, помогая толпившимся у подножия башни солдатам взобраться на опустевшие стены. Но вот засовы отодвинули, и вся мощь армии крестоносцев устремилась внутрь через городские ворота. Многие из них почти четыре года ждали этого момента. Они наводнили город, где в муках умирал Христос во искупление людских грехов, окрыленные, горя желанием мстить всем неверным, подвернувшимся под руку. Визирь аль-Афдал так и не появился. Его люди, брошенные на произвол судьбы, были обречены на погибель.

Крестоносцы взяли Иерусалим в пятницу 15 июля 1099 года. Резня, продлившаяся несколько дней кряду, стала чуть ли не самым вопиющим злодеянием своего века, крайним проявлением права победивших не миловать побежденных. Это поистине библейского масштаба кровопролитие стоит в одном ряду с такими расправами норманнов над покоренными народами, как опустошение северной Англии Вильгельмом Завоевателем в 1069–1070 годах. Когда крестоносцы ворвались в город, Ифтикар ад-Даула заключил с ними сделку, спасая себя и египтян, уцелевших при обороне Иерусалима. Люди Раймунда Тулузского вывели их наружу и сопроводили в ближайшую крепость Фатимидов — Аскалон. Над оставшимися в городе мусульманами, как писал Ибн-аль-Асир, «мечи франков жестко поработали»{62}[225]. Так как христиан выгнали из города еще до начала осады, каждый горожанин считался теперь законной добычей тысяч ретивых солдат-паломников, которые всю неделю метались от дома к дому, грабя и убивая. Был среди них и Раймунд Ажильский. Потом он писал:

Одни из сарацин были с разбитыми головами, что являлось для них более легкой смертью; другие, пронзенные стрелами, вынуждены были бросаться с укреплений; третьи долго мучились и погибали, сгорая в пламени. На улицах и площадях города можно было видеть кучи голов, рук и ног. Пешие и конные то и дело натыкались на трупы{63}[226].

Творившееся в Иерусалиме напоминало и бесчинства Крестьянского крестового похода в Рейнских землях: евреев убивали без числа. Они «собрались в синагоге, но франки сожгли их там заживо»{64}[227]. Тысячи мусульман попытались укрыться на высокой платформе Храмовой горы: они толпились внутри, снаружи и даже на крыше мечети Аль-Акса. Танкред де Готвиль и еще один знатный крестоносец, Гастон де Беарн, в знак защиты предложили им свои знамена, но князья уже ничего не могли поделать с этой оргией насилия. Погибли тысячи тысяч — одни от рук буйствующей толпы, другие — бросаясь вниз с платформы в отчаянной попытке избежать смерти под пытками. Людей топили в цистернах, детей выхватывали из материнских объятий и разбивали им головы о стены и дверные косяки. Многие христианские хронисты увидели в этом массовом истреблении на месте храма Соломона осуществление пророчества Иоанна Богослова. Вторя Иоанну, они писали о крестоносцах, которые передвигались верхом в море крови, доходившей до колен всадников и до уздечек коней[228]. Естественно, крестоносцы не только убивали, но и грабили: и князья, и бедные паломники набивали карманы сокровищами: «Золото и серебро, лошади и мулы, и дома, полные всякого добра». Танкред, выбросив из головы неудачную попытку позаботиться о мусульманском населении, жадно грабил святилища у Купола Скалы (крестоносцы называли это место «Храм Господень»). Его личный телохранитель потратил два дня, срывая со стен «несравнимое количество золота и серебра» — беззастенчивое мародерство, за которое Танкреда позже осуждали[229]. На другом конце города в храме Гроба Господня кое-кто из паломников решил помолиться, хлопая в ладоши, распевая гимны и читая Литургию Воскресения, которую обычно служат на Пасху[230]. И тут же их товарищи отводили душу, убивая людей семьями, «так что ни грудной младенец, будь то мужского или женского пола, ни годовалый ребенок не мог спастись от рук убийц»[231]. Кошмар закончился лишь тогда, когда на улицах скопилось столько тел, что от их зловония дышать было невозможно. Священники распорядились вытащить трупы за стены города и сжечь. «Костры из мертвых тел возвышались, как пирамиды, и никто не знает их числа, кроме самого Бога», — записал автор «Деяний франков»[232].

Когда выжившие, которым удалось бежать из Иерусалима, добрались до Багдада, до двора Аббасидского халифа-суннита, они поведали историю, «которая вызывала слезы на глазах и болью отдавалась в сердце». На пятничной молитве в мечети новости сообщили верующим, рассказав им об «убийствах мужчин, порабощении женщин и детей и грабеже имущества, обо всех бедах, что обрушились на мусульман в том почитаемом царственном месте»[233]. Ибн аль-Асир и другие историки, описывавшие события, оглядываясь назад, не сомневались в причинах несчастья: «Правители не ладили друг с другом… и поэтому франки завоевали эти земли»[234].

А в Иерусалиме торжествующие крестоносцы оценивали свои завоевания в новом, возвышенном свете. «Всемогущий Боже, что за глубокие чувства, что за радость, что за скорбь они ощутили после неслыханных страданий, которых никогда не испытывало никакое другое войско, — страданий, подобных родовым мукам, — когда они, словно новорожденные младенцы, увидали, что достигли радости долгожданного зрелища», — захлебывался от восторга Гвиберт Ножанский[235]. Преуспели ли они в силу политических ошибок противника, благодаря собственным подвигам выносливости или же по воле Господа Всемогущего, никто не мог сказать наверняка. Что бы ни было тому причиной, Иерусалим пал. Задание Урбана II было выполнено. Франки пришли в Святую землю и уходить не собирались.

Глава 9. Дележ добычи

Так всегда поступают варвары…

Незадолго до Рождества 1099 года Боэмунд Антиохийский и Балдуин Эдесский прибыли в Иерусалим, чтобы посетить, наконец, Святой город и тем завершить свое паломничество. Стояла еще одна ненастная зима, и путешествие длиною более 400 километров из северной Сирии в Палестину было отмечено уже знакомой дурной погодой и постоянной нехваткой продовольствия. Фульхерий Шартрский, ехавший вместе с Боэмундом и Балдуином, рисовал безрадостную картину: голод можно было утолить лишь верблюжьим или ослиным мясом и сахарным тростником; «по узким тропкам вдоль дороги рыскали» разбойники-мусульмане, убивавшие и грабившие фуражиров; паломников терзал «страшный холод и частые ливни», а когда появлялось наконец солнце, оно «не успевало высушить промокшую одежду, как еще один дождь принимался изводить [нас] на протяжении четырех или пяти дней»[236]. От сырости и холода солдаты умирали в своих походных шатрах.

Купить провизию и другие нужные товары было не у кого, кроме как у дружественных Фатимидам эмиров Кесарии и Триполи, которые продавали крестоносцам хлеб и зерно по грабительским ценам. А 21 декабря, когда путники добрались до Иерусалима, им пришлось умерить проявления своей благочестивой радости и облегчения, столкнувшись с картинами и запахами, до сих пор свидетельствовавшими о победе, одержанной крестоносцами пятью месяцами ранее. «Что за вонь стояла вокруг стен города… от гниющих тел сарацин, убитых нашими товарищами и лежащих там, где их настигли», — писал Фульхерий[237]. Тошнотворные миазмы вынуждали пилигримов, проезжавших городские ворота, прикрывать рты и затыкать носы.

В Иерусалиме они встретились со старшим братом Балдуина, Готфридом Бульонским, который теперь правил городом. Готфрида провозгласили правителем Иерусалима 22 июля, через восемь дней после штурма. От королевского титула он отказался — решил называться «Защитником Гроба Господня». 1 августа первым латинским патриархом Иерусалима был избран Арнульф де Роол. Почти сразу же Готфриду пришлось во главе войска выступить из Иерусалима и отправиться к Аскалону, цитадели Фатимидов, расположенной в 70 километрах, на побережье Средиземного моря. Там визирь аль-Афдал с запозданием собирал армию, намереваясь взять Иерусалим штурмом и выгнать из города дерзких иноверцев.

Но крестоносцы каким-то чудом снова победили: 12 августа в жестоком бою у стен Аскалона они разгромили огромную армию Фатимидов. Аль-Афдал бежал, а его меч — великолепное оружие стоимостью в шестьдесят безантов — достался крестоносцам[238]. «Битва была ужасной. Но бывшая с нами сила Божья… неодолима», — писал автор «Деяний франков»[239]. И действительно, череда боевых удач крестоносцев начинала казаться сверхъестественной. Безусловно, в долгом походе франки набрались опыта и обрели закалку, но теперь они разжились еще и новым, необыкновенным, божественным средством профилактики: обломком Животворящего Креста. Местонахождение золотой раки, в которой он хранился, крестоносцы под пытками выведали у православных священников, охранявших Гроб Господень. Крестоносцы верили, что эта реликвия — которая несомненно и очевидно во всем превосходила другой обломок Креста, хранившийся в Константинополе у Алексея Комнина, — будучи доставлена патриархом на поле брани, делает христиан неуязвимыми к ударам неверных. Увы, она не даровала им неуязвимости к интригам друг друга, что и доказал рождественский визит Боэмунда и Балдуина в 1099 году.

Князья северных государств крестоносцев прибыли в Иерусалим не в одиночестве. В начале путешествия к ним присоединился еще один примечательный персонаж — Даимберт (или Дагоберт), архиепископ Пизы. Этот высокопоставленный церковный деятель происходил из немецких земель, откуда-то из-под Майнца, и есть основания полагать, что Урбан II назначил его папским легатом[240]. В 1095 году Даимберт присутствовал на Клермонском соборе, а потом агитировал жителей своей итальянской епархии отправиться в крестовый поход. Однако сам он к армии князей не присоединился, а вместо этого в 1098 году по поручению папы поехал в Испанию, к Альфонсо VI Кастильскому, чтобы вернуть земли, отвоеванные у мусульманских эмиров, в лоно Римской церкви. Согласно Альберту Аахенскому, который Даимберта откровенно презирал, это было выгодное дельце. Архиепископ, утверждал Альберт, прикарманил тьму сокровищ, переданных ему Альфонсо, среди которых был и «золотой агнец восхитительной и прекрасной работы», предназначенный в подарок папе[241]. Вместо того чтобы передать драгоценную вещь в Рим, как пишет Альберт, Даимберт оставил ее себе, а отправившись осенью 1099 года в Святую землю с большой флотилией пизанских кораблей, прихватил с собой и золотого барашка, и свою испанскую заначку. По пути Даимберт разорял греческие острова и вел бои с византийскими кораблями, оснащенными бронзовыми львиными головами, которые изрыгали греческий огонь. Боэмунда он встретил под Латакией — византийским городом, который новый князь Антиохии с энтузиазмом осаждал, — отослал свои корабли в Яффу и отправился на юг с делегацией, 21 декабря прибывшей в Иерусалим.

Если судить по воспоминаниям Фульхерия Шартрского, визит Боэмунда, Балдуина и Даимберта был мирным праздничным предприятием: князья посетили Храм Гроба Господня «и другие святые места», затем поехали на юг, в Вифлеем, отстоящий от Иерусалима на 13 километров. В канун светлого праздника в большой, выстроенной в форме креста церкви Рождества они слились в молитве на том самом месте, где некогда лежал в яслях младенец Иисус[242]. Само Рождество встретили снова в Иерусалиме, а в Новый год все вместе опять выехали из города, чтобы окунуться в реку Иордан. В первую неделю января 1100 года они нарезали пальмовых листьев со знаменитых деревьев Иерихона{65}, после чего Боэмунд и Балдуин отбыли обратно на север и вернулись в свои новые владения через Тивериаду и Галилейское море. Казалось, это было вполне счастливое и мирное Рождество.

Но все эти мирные празднества маскировали дела совсем не мирные. Рисуя свою идиллическую картинку, Фульхерий между делом упоминает, что, пока Боэмунд и Балдуин пребывали в Иерусалиме, Готфрид «и другие важные люди» поставили «господина Даимберта патриархом в храме Гроба Господня». Выходит, не прошло и полугода, как Арнульфа де Роола отстранили от дел. Фульхерий не объясняет, чем были вызваны неожиданные перестановки в новом латинском правительстве Иерусалима, не то ему пришлось бы признать, что, по сути, это был переворот, организованный в пользу Боэмунда. А иначе с чего бы чужак, не разделявший с крестоносцами тягот длительной экспедиции на Восток, удостоился возведения в столь высокий сан? Патриарх, конечно, привез с собой деньги, пизанские военные корабли и поддержку Рима, но то, что он был нужен коварному князю Антиохии, оказалось важнее всего.

Когда Анна Комнина в «Алексиаде» размышляла о поступках, которыми в то время отметился Боэмунд, она писала, что он «нисколько не изменился и не научился ценить мир… человек по природе чрезвычайно дурной»[243]. Что и говорить, Боэмунд никогда не упускал своей выгоды. В рождественские дни 1099 года Даимберт, приняв сан патриарха Иерусалимского, немедленно благословил Боэмунда на княжество в Антиохии, официально от имени Римской церкви санкционировав беспардонное нарушение клятвы, от которой крестоносец отступился в прошлом году, отказавшись вернуть город Византии. Мало того: Даимберт, узурпировав полномочия греческого патриарха, назначил на духовные посты в Антиохии новых людей[244]. Притязания Византии на город Боэмунда и государство, которое он намеревался вокруг него выстроить, систематически отклонялись. К слову, утверждение Даимберта патриархом дорого обошлось и латинянам, поскольку он истребовал себе во владение значительную часть города (в этом так называемом Патриаршем квартале располагался и сам Гроб Господень), а заодно запросил особых прав в части пользования портом Яффа. Неудивительно, что Анна Комнина, которая писала свою хронику много лет спустя, обличала эгоизм и беспардонность Боэмунда и осуждала порочность его пизанских союзников. «Так всегда поступают варвары», — подытожила она[245]. Боэмунд свое получит: в августе 1100 года, когда он возглавит военную кампанию в Мелитене (Малатье), к северу от Эдессы, в верхнем течении Евфрата, его возьмут в плен и в цепях отправят к Данышменду Гази, правителю северо-восточной Малой Азии, который периодически вступал в союзы с сельджукским султаном Кылыч-Арсланом. Выкупят Боэмунда только в мае 1103 года за гигантскую сумму в сто тысяч безантов. Но на этом его карьера не окончится, и напряженность в отношениях Боэмунда и императора Алексея сохранится на годы, в избытке снабжая Анну Комнину поводами для недовольства. По стойкому убеждению Анны, если бы все беззаконие и двуличие франков — или кельтов, как она их называла, — воплотилось в одном человеке, то этим человеком был бы Боэмунд.

На заре нового столетия карта Святой земли и Восточного Средиземноморья стремительно менялась. Мечта о латинском Иерусалимском королевстве воплотится в жизнь в 1100 году, когда умрет Готфрид Бульонский и его брата, Балдуина Эдесского, пригласят на празднование уже второго Рождества в Вифлееме. Там 25 декабря его провозгласят королем Иерусалимским Балдуином I. Судьбе было угодно, чтобы правил он гораздо дольше брата, здоровье которого серьезно подкосил тяжелый поход и который, вероятно, так и не оправился от серьезных ран, полученных в схватке с медведем в Малой Азии. Балдуин будет править до 1118 года (графство Эдесское перейдет его родственнику, Балдуину де Буру) и весь этот срок посвятит войне с Фатимидами. Война диктовала необходимость не только обороняться от египетских армий, но и завоевывать новые города. Для королевства крестоносцев выход за пределы города Иерусалима и узкого, опасного коридора, ведущего к Яффе и морю, был вопросом жизни и смерти. Поэтому на протяжении первых десяти лет у власти Балдуин с разной степенью успеха атаковал Арсуф, Кесарию, Акру, Тир, Бейрут, Сидон и Триполи. Мало-помалу в период его правления стали вырисовываться очертания настоящего государства крестоносцев.

Поддержку Балдуину в его войнах оказывали и старые, и новые товарищи. Из тех князей, что отправились в поход, вдохновившись Клермонской проповедью, одни — по примеру Готфрида, Балдуина и Танкреда де Готвиля — обосновались на Востоке. Другие поехали обратно на Запад: Роберт Фландрский и Роберт Нормандский решили возвратиться в свои европейские владения, дела в которых в их отсутствие разладились. Третьи, как Боэмунд, пытались усидеть на двух стульях сразу и закрепиться на обоих берегах Средиземного моря, разъезжая между Францией, Балканами, Византией и новыми государствами крестоносцев. А кто-то все еще мечтал оживить дух Первого крестового похода. Стефан Блуаский, сбежавший из Антиохии в 1098 году, за что автор «Деяний франков» назвал его «несчастным и негодяем», был полон решимости искупить свою вину[246]. И он, и Гуго Вермандуа в компании неугомонного Раймунда Тулузского присоединились к армии западных рыцарей и крестьян, которые намеревались пополнить ряды крестоносцев и летом 1101 года отправились в пеший поход из Константинополя по Малой Азии. Конец их незадавшемуся предприятию положили объединенные силы Кылыч-Арслана, эмира Алеппо Рудвана и Данышменда Гази. В ходе этой кампании и Стефан, и Гуго сложили головы. Раймунд, однако, остался на Востоке и до своей смерти в 1105 году работал над основанием четвертого государства крестоносцев между Иерусалимом и Антиохией, которое в 1109 году станет графством Триполи.

Тем временем по дорогам Западной Европы брели домой сотни уцелевших крестоносцев — одни больные, другие раненые. Очень немногие из них заработали больше, чем потратили. Они несли пальмовые листья и рассказывали невероятные истории об ужасных невзгодах и отчаянной храбрости. Некоторые привозили с Востока реликвии, и сотни церквей и монастырей во Франции, Фландрии, Англии, Италии и в других местах обзавелись фрагментами камня, сколотого с гробницы Христа в Храме Гроба Господня, металлическими стружками от наконечника Святого копья, обретенного в Антиохии, щепками от Истинного креста и разнообразными частицами тел святых, включая руку, плечо и ребра святого Георгия, которые были выкрадены из мраморного ларца в каком-то монастыре в Киликии и в итоге оказались в аббатстве Анчин во Фландрии[247]. Но по большей части крестоносцы привозили домой лишь душевные и телесные раны. Раймбольд де Карон, который принимал участие во взятии Антиохии и утверждал, что первым взобрался на стены Иерусалима 15 июля 1099 года, вернулся без руки и предался богомерзкому насилию. Оно обойдется ему в четырнадцать лет епитимьи в качестве наказания за приказ избить и кастрировать монаха из Бонваля.

Мало кто из этих выживших жаждал вернуться на Восток, но встречались и такие. А еще больше было неофитов. Дело в том, что завоевание Иерусалима, хоть и явилось чудесной в полном смысле этого слова победой, не исчерпало импульсов, лежавших в основе движения крестоносцев. С Запада по-прежнему прибывали толпы рыцарей, ищущих искупительной битвы с иноверцами: в 1101 году Альберт, граф Бьяндрате, и его брат Ги отправились на Восток в компании других ломбардцев и епископа Милана и погибли, сражаясь с турками. Английский морской капитан по имени Годрик Финкл в первое десятилетие после взятия Иерусалима успел принять участие в двух походах в восточные земли, после чего вернулся домой и стал отшельником.

Для некоторых семей, подобных породнившимся династиям из центральной Франции Монтлери и Ле Пюизе, вооруженные паломничества в государства крестоносцев станут долгом и традицией, передаваемой из поколения в поколение[248]. Для других, в частности для расчетливых и предприимчивых купцов-мореплавателей итальянских городов Пизы, Генуи и Венеции, содействие росту и укреплению государств крестоносцев станет вопросом не только набожности, но и трезвого коммерческого расчета. Пизанские корабли, доставившие в Иерусалим патриарха Даимберта, надолго не задержались, но уже в июне 1100 года на Восток через Родос с двумя сотнями кораблей прибыл сын венецианского дожа Витале Джованни, который принялся ссужать военно-морские силы Венеции крестоносцам, атакующим побережье Леванта. В период с 1100 по 1109 год генуэзцы послали на помощь крестоносцам, которые вели кампании от Кесарии на юге до Мамистры на севере, в общей сложности более полутора сотен галер. В городских анналах Генуи сохранились подробные отчеты о политической ситуации тех лет в Иерусалиме и Святой земле[249]. Этот важный вклад в укрепление государств крестоносцев делался с благочестивыми намерениями и с учетом как желания отдельных граждан совершить покаянное вооруженное паломничество, так и стремления всего сообщества прославиться богоугодными деяниями. И все же галеры вступали в бой лишь при условии, что их команды получат прибыльные торговые права в каждом взятом порту и мзду за каждый взятый город. Вера и бизнес выступали здесь как две стороны одной медали[250].

Никакого радикального отступления от традиций в этом не было. Пизанские и генуэзские корабли участвовали в войнах с мусульманами как минимум с 1087 года, когда нападение на Махдию в Ифрикии, совершенное прежде всего ради коммерческой выгоды, объяснили ведением справедливой войны против неверных и деянием «всемогущей руки Искупителя, которой народ Пизы победил нечестивейших из людей»[251]. Торговые права в обмен на поддержку крестоносцев итальянцы получили еще 14 июля 1098 года, когда всего через месяц после падения Антиохии Боэмунд подписал хартию, наделявшую генуэзских купцов особыми привилегиями[252]. Шанс обзавестись постоянными факториями в покоренных городах Восточного Средиземноморья был слишком хорош, чтобы его упускать: он позволял и демонстрировать набожность и приверженность идее Крестовых походов, и осуществлять экономическую экспансию одновременно. В будущих поколениях итальянцы, принявшие крест и отправившиеся захватывать, оборонять и обживать торговые посты на побережье Сирии и Палестины, станут на Востоке обычным явлением.

В 1099 году правление дяди Боэмунда графа Рожера I Сицилийского, того самого, который упорно отказывался поддаваться соблазну священной войны в Ифрикии или Палестине, уже приближалось к концу. Так случилось, что его войны с мусульманскими державами Средиземноморья запечатлелись в истории смутно, побледнев рядом с трагедией и славой Крестового похода на Иерусалим. Но свершения Рожера по-своему были не менее велики.

К началу нового столетия нормандцы окончательно вырвали Сицилию из рук арабов. В 1090 году они завоевали и Мальту. Рожер отверг давние притязания Византии на контроль над церковью на захваченных им землях и выстроил там отдельную церковную иерархию, во главе которой встал сам. В 1098 году папа Урбан II совершил беспрецедентный шаг и даровал Рожеру легатский статус. Это означало, что отныне граф волен был назначать собственных епископов — поразительная привилегия, учитывая, что вопрос инвеституры десятилетиями вызывал войны между папами и королями по всему западному миру. Явившись на юг младшим сыном в поисках удачи, Рожер превратился в самого влиятельного человека в регионе. Его сын Рожер II, родившийся в рождественские дни 1099 года, станет первым нормандским королем Сицилии и заметной фигурой в истории Средиземноморья XII века. Надев корону, Рожер-младший реализовал королевские амбиции отца. Рожер-старший скончался в 1101 году и был похоронен в изящной гробнице в аббатстве Милето в Калабрии, где над его мраморным саркофагом в романском стиле возвели покров из порфира — крапчатого пурпурного камня, на который, как считалось, имели право лишь византийские императоры[253]. Его вдова Аделаида Савонская, надзиравшая за строительством этой гробницы, чуть позже — пусть на короткое и нерадостное время — станет королевой-консортом при Балдуине I Иерусалимском. Как бы скептически ни относился Рожер к Крестовым походам, он сыграл важную роль в развитии движения крестоносцев и в истории своего времени в целом.

Не будем забывать и об Испании, где, как и на Сицилии, войны против мусульманского владычества с одобрения пап римских велись задолго до проповедей Урбана II. Они шли здесь с 1080-х годов, принимая вид столкновений между правителями, подобными Альфонсо VI, королю Кастилии и Леона — «императору двух религий», — и Альморавидами, арабской династией из Северо-Западной Африки. В 1090-е годы основным театром военных действий на полуострове стала Валенсия, которой правил Эль Сид. В итоге она досталась Альморавидам: в июле 1099 года Эль Сид умер, а три года спустя, в 1102 году, его вдова Химена Диас по совету Альфонсо отказалась от попыток удержать город и окрестности, сожгла его и вернулась в Кастилию. Кроме Валенсии, Альморавиды не отвоевали у христианских князей севера значительных территорий, но их внезапное появление на материке, захват раздробленных тайф и войны с христианскими королями во многом способствовали формированию представления о том, что постоянные пограничные конфликты на полуострове сменяются вселенской экзистенциальной борьбой религий, в которой не может быть двух победителей. Что касается Альфонсо, он прожил до 1109 года и умер, защищая от Альморавидов Толедо, величайшее свое приобретение. Альфонсо похоронили в Саагуне, на Пути святого Иакова, в монастыре, который по его указанию был передан в подчинение Клюни и с тех пор играл не последнюю роль в распространении идей священной войны и экспансии латинян в удерживаемых мусульманами регионах. Место отлично подходило для вечного упокоения короля. Тунисский историк и писатель-правовед XII века Ибн аль-Кардабус писал, что смерть Альфонсо стала громадным облегчением для всех мусульман[254].

Благодаря Альфонсо и таким, как он, Испанию на заре XII века стали считать передним краем священной войны христианских и мусульманских владык. Если и были у кого-то сомнения, что столкновения в регионе непосредственно связаны с конфликтами на Востоке, то они испарились в 1096 году, когда Урбан написал знатным людям с обеих сторон Пиренеев, убеждая их не ехать в Святую землю, но остаться и сражаться с Альморавидами: «Если кто-то из вас… планирует отправиться в Азию, пусть он попробует удовлетворить свое благочестивое желание здесь. Потому что нет доблести в освобождении христиан от сарацин там, если вы оставляете христиан тирании и произволу сарацин здесь»[255]. Не ограничиваясь чисто географическим аргументом, Урбан заверял адресатов, что отпущение грехов и «введение в жизнь вечную», обещанное крестоносцам Востока, будет даровано всем тем, кто мученически погибнет, сражаясь в Испании. Получалось, что в крестовый поход можно было отправляться не только в Иерусалим. Хронист Гвиберт Ножанский и патриарх Иерусалимский Даимберт Пизанский — а они оба, прежде чем отправиться на Восток, успели повоевать с Альморавидами — называли мусульманские территории в Сирии и Палестине «Испанией». Они явно не видели особой разницы между войнами с закрывающими лица фанатиками-берберами из Северо-Западной Африки, свергнутыми ими эмирами тайф южной Иберии, суннитами Сельджукидами Малой Азии и шиитами Фатимидами Египта[256].

Все ли вышло так, как того хотел Урбан, читая свою проповедь в Клермоне, мы никогда не узнаем. Свидетельств того, как папа римский отреагировал на взятие Иерусалима в 1099 году, не сыскать. В сентябре 1099 года Даимберт, Готфрид Бульонский и Раймунд Тулузский написали папе письмо, где превозносили до небес похождения крестоносцев, через которых «Бог явил Свою милость в исполнении… того, что обещано Им было в древние времена». Авторы продолжают:

Итак, мы призываем вас и католическую Христову церковь, а также всю Латинскую церковь ликовать столь восхитительной храбрости и набожности ваших братьев, столь славному и весьма желанному воздаянию всемогущего Бога и столь преданной надежды на отпущение милостью Божией всех наших грехов. И мы молимся, чтобы Он [призвал] вас — то есть всех епископов, клириков и монахов, которые ведут благочестивую жизнь, и всех мирян — воссесть одесную Господа, живаго и правящего во веки веков{66}.

Далее они обратились с просьбой к папе и ко всем верующим позаботиться о ветеранах, возвращающихся с войны, и помочь им выплатить долги[257].

Увы, Урбан так и не получил этого письма и не узнал о взятии Иерусалима, потому что к тому времени, как вести достигли Запада, он был уже мертв. Последний вздох он испустил 29 июля 1099 года. Наследовал ему другой клюниец, который взял имя Пасхалий II. Пасхалий и дальше пропагандировал войны против «моавитян и мавров» в Испании и всячески содействовал усилиям по сохранению христианских государств Востока, которые станут называть Утремер. Он долго и упорно препирался с императорами Священной Римской империи и безуспешно старался наладить отношения с византийской династией Комнинов. Но боевой клич Урбана Пасхалий повторить не пытался — более того, пройдет еще немало лет, прежде чем другой папа осмелится призвать к следующему походу на Восток, не уступающему по масштабу первому. Однако и в промежутке недостатка в ревностных крестоносцах не будет.

Часть II. Царствие Небесное

Глава 10. Сигурд, ходивший в Иерусалим

Господь им указ… шестьдесят ладей, одетых красно, по сини вдаль отплывали…

Высокий, с темно-рыжей гривой, «не красавец, но хорошо сложенный» и не привыкший открывать рот, если ему нечего сказать, Сигурд I Норвежский стал королем в тринадцать лет[258]. Это случилось в 1103 году. В тот год его отец, Магнус Голоногий, сражаясь в Ирландии, получил удар топором в шею и упал замертво, оставив корону троим своим сыновьям — подростку Сигурду и двум его единокровным братьям: Эйстейну — на несколько месяцев старше Сигурда и Олаву, который был совсем еще малышом.

Магнус — «голоногим» его прозвали за любовь к одежде, в гэльском стиле обрезанной выше колена — был суровым и воинственным королем. Христианин, он не утратил, однако, испокон веку присущих викингам склонностей и был одержим страстью к морским путешествиям, которая подстрекала его к завоеваниям на побережьях Северного моря. Сигурд был еще ребенком, когда отец взял его в один из своих длительных походов. Вместе они побывали на Оркнейских и Гебридских островах, на острове Мэн и в северном Уэльсе. Сигурд наблюдал, как отец, одетый в багряную шелковую тунику, вышитую золотыми львами, бился с кельтами, с народом острова Мэн и с нормандцами, разя противника мечом с рукоятью из моржового клыка, которому дал имя «Ногорез»[259].

Сигурд видел, как Магнус сжигает посевы, безжалостно убивает людей и облагает данью захваченные острова. Видел он иногда, и как его отец проявляет милосердие и даже набожность: остановившись, например, на святом острове Айона на Гебридах, Магнус провозгласил мир всем его обитателям и из благоговения демонстративно отказался грабить древнюю келью святого Колумбы. В целом, однако, поле брани привлекало Магнуса больше монастырских келий. Своим друзьям он говорил, что «конунг нужен для славы, а не для долголетия»{67}[260]. Так что, когда в цветущем возрасте двадцати девяти лет он погиб в бою недалеко от Даунпатрика в Ирландии, это было несколько внезапно, но неудивительно.

Нежданно-негаданно Сигурд и его братья стали соправителями. Двое старших разделили Норвегию меж собой и решили править вместе до тех пор, пока Олав не подрастет и не потребует своей доли отцовского наследства. Ситуация сложилась странная, и Сигурд, который был уже на пороге зрелости, начал задумываться, а не уехать ли ему куда подальше от кишевшего королями королевства. Северного и Ирландского морей ему было мало. В начале XII столетия в Норвегию стали возвращаться путешественники из далекого далека. Одни побывали в Палестине, другие в месте под названием Миклагард (Большая крепость), где они «очень прославились и могли много о чем рассказать»{68}[261]. Миклагардом викинги называли Константинополь, и вполне вероятно, что некоторые из них имели в виду хорошо оплачиваемую службу в Варяжской гвардии — иностранном легионе, элитном подразделении, которое было личной стражей императора. В Варяжскую гвардию набирали воинов из Англии, Германии и Скандинавии (в 1030-х годах ею командовал прадед Сигурда Харальд Суровый, которому довелось повоевать на Сицилии, в Малой Азии и Месопотамии). Кто-то из викингов наверняка был свидетелем событий Первого крестового похода и периода становления государств крестоносцев. Один довольно близкий сосед Сигурда, Свен Датский, в 1097 году возглавил войско из полутора тысяч человек и повел их к Антиохии, но безвременно встретил мученическую смерть, столкнувшись с армией Кылыч-Арслана: датчане попали в окружение, а Свена и его жену Флорину Бургундскую расстреляли из луков[262].

В общем, для скандинава покинуть дом и отправиться воевать на стороне народов Восточного Средиземноморья или же против них было обычным делом[263]. Но в первое десятилетие XII века разговоры о событиях на другом конце христианского мира вызывали у норвежцев небывалое возбуждение, и мужчины по всему королевству стали поговаривать о путешествии в Святую землю. Когда Сигурду стукнуло семнадцать, юный конунг — охваченный жаждой приключений, а возможно, еще и полагающий, как свойственно было викингам, что крупное состояние можно сколотить лишь за морем, — согласился их возглавить. Со старшим братом они договорились, что во время отсутствия Сигурда, который поведет свой экспедиционный отряд в Средиземноморье, королевством будет править Эйстейн. Осенью 1107 года Сигурд снарядил корабли и вышел в море, взяв с собою — по позднейшим оценкам — около десяти тысяч человек. «Сила бойцов, все по сердцу князю — Господь им указ, — сбиралась. И шестьдесят ладей, одетых красно, по сини вдаль отплывали», — писал исландский скальд по имени Торарин Короткий плащ{69}[264]. Армада из шестидесяти драккаров — кораблей длиной около 30 метров с ощерившимися на носу драконами, с вздымающимися квадратными парусами и командой до шестидесяти гребцов на каждом — являла собой впечатляющее зрелище[265].

Первую остановку Сигурд сделал в Англии — стране, за корону которой в смутном 1066 году бился его прадед Харальд Суровый. Пять десятилетий спустя власть здесь прочно захватили нормандцы; позже один хронист писал, что в стране установился «нерушимый мир»[266]. Это была не вся правда. Сын Вильгельма Завоевателя Роберт, герцог Нормандии, один из князей Первого крестового похода, штурмовавший стены Иерусалима, возвратившись в 1100 году из Святой земли, обнаружил, что английский трон занял его младший брат, короновавшийся как Генрих I. Роберт упустил свой шанс стать королем, а в 1105–1106 годах дела его приняли совсем дурной оборот. Генрих вторгся в принадлежавшее Роберту герцогство Нормандское, одержал победу в битве при Теншебре и увез брата с собой в качестве пленника. Когда Сигурд прибыл в Англию, собираясь там перезимовать, герой-крестоносец сидел под замком в крепости Девизес. Остаток жизни он проведет в заключении и умрет в замке Кардифф в 1134 году в возрасте восьмидесяти с лишним лет.

Сигурд пришел с миром, и с ним обошлись много лучше, чем с Робертом. Хронист Вильям Мальмсберийский сравнивает конунга «с храбрейшими из героев» и сообщает, что Сигурд и его люди находились под протекцией Нормандской короны[267]. Чтобы продемонстрировать свою благодарность, а также подтвердить статус пилигрима, направляющегося в Святую землю, Сигурд пожертвовал крупные суммы нескольким английским церквям. Весной 1108 года, когда ветер установился, он покинул Англию, пересек Ла-Манш и взял курс на юг. Прежде чем обогнуть Бискайский залив, норвежский флот горделиво прошел вдоль французского побережья Атлантики. К концу лета драккары викингов вошли в галисийский порт, который норвежцы знали как Якобсланд — земля святого Иакова, или Сантьяго-де-Компостела.

Здесь они перезимовали во второй раз, хоть и не так безмятежно, как в Англии. Правитель Галисии, Альфонсо VI, король Кастилии и Леона, жить которому оставалось меньше года, был в отъезде, занятый другими делами где-то на своих обширных территориях. Его наследник Санчо летом того же года погиб в битве с Альморавидами, а власть новоназначенной преемницы, дочери Урраки, была крайне нестабильна, поскольку король еще не решил, за кого из магнатов ее выдать. По этой причине гостеприимство галисийцев зависело исключительно от доброй воли местной знати[268]. Неназванный граф, обещавший норвежцам организовать для них постоянно действующий зимний рынок, обещания своего не исполнил, и после Рождества северянам пришлось самостоятельно добывать себе пропитание — с предсказуемыми результатами. Между викингами Сигурда и людьми графа случилась потасовка, и граф «бежал, так как у него было мало силы»[269]. Сигурд обчистил графский замок, пополнил свои запасы и поднял паруса, снова взяв курс на юг. Люди его уже попробовали крови и, встретив первых мусульман — атаковавший их пиратский флот, — яростно отразили атаку, захватив восемь вражеских галер и разметав по морю остальные.

Затем они двинулись дальше. Слева по курсу лежало графство Португалия — приграничная территория, все еще находящаяся под властью мусульман. Правда, на нее уже положил глаз зять Альфонсо Генрих Бургундский, мечтавший расширить свои владения в регионе. Норвежцы не смогли пройти мимо хорошей драки. Как пишет Снорри Стурулсон, исландский поэт и хронист XIII века, конунг взял приступом мусульманский замок Синтра, где «засели язычники… они нападали на крещеный люд. Он завладел замком, перебил в нем всех, так как они не хотели креститься». Снорри, который творил гораздо позже описываемых событий, не сомневался, что Сигурд пребывал в статусе Христова воина, несмотря на то, что формально обетов крестоносца не принимал. Снорри упоминает, что в Синтре его герой «взял… большую добычу»[270].

Чуть дальше, в Лиссабоне (аль-Ушбуне), населенном христианами и мусульманами поровну, добычи тоже было хоть отбавляй. Сигурд не первым из скандинавских воинов высадился в Лиссабоне с мечом в руке: в 844 году дружина викингов под командованием датчанина по имени Гастинг и шведского конунга Бьорна Железнобокого тринадцать дней опустошала город, прежде чем совершить дерзкое нападение на Севилью. Современник тех событий, арабский историк Ибн Изари писал: «Как… заполонили море черные птицы, так и наполнились сердца горем и скорбью»{70}[271]. Разница, конечно, была существенной: в 844 году с севера пожаловали пираты-язычники, а Сигурд в 1109 году явился как, без сомнения, христианский головорез. Его современник, скальд Халльдор Сквальдри (Халльдор Болтун) превозносил Сигурда за победу над «нехристями»[272].

Дальше, ограбив еще один замок к югу от Лиссабона и сразившись с мусульманскими пиратами у Норвасунда (Гибралтара), Сигурд пристал к крошечному пустынному островку Форментера на Балеарах. Балеарские острова, к которым относятся также Майорка, Менорка и Ибица, были тогда независимой тайфой, поскольку Альморавидам еще только предстояло пересечь Балеарское море и завоевать их. Форментеру — бесплодный, песчаный клочок земли площадью около 80 квадратных километров — оккупировали чернокожие африканские флибустьеры, которые опустошали страну. Они построили себе импровизированную крепость, окружив каменной стеной систему пещер в скалах, расположенных, скорее всего, в окрестностях нынешнего Фар де ла Мола на восточной оконечности острова. Пиратов нисколько не смутило появление ватаги бледнокожих северян у подножия скалы. Согласно Снорри Стурулсону, язычники «вынесли на стену парчовые одеяния и другие драгоценности, махали ими норвежцам и кричали им, подбадривая их и упрекая их в трусости»{71}[273].

Викинги в подбадривании не нуждались. Следуя кредо отца, считавшего, что славные свершения важнее долгой жизни, Сигурд приказал своим людям найти тропу, по которой они смогут втащить на утес два небольших баркаса. После этого в баркасы набилось столько викингов, сколько они могли вместить, и лодки на крепких веревках опустили ко входу в пещеру. Отсюда норвежцы принялись метать во врага копья и камни, вынудив обороняющихся ретироваться с внешней стены. Тем временем Сигурд с друзьями в порыве безрассудной отваги карабкался по отвесной скале. Добравшись до вершины, они вдребезги разнесли защитную стену и разожгли костры, наполнив пещеры удушающим дымом. «Спасаясь от огня и дыма, некоторые язычники бросились наружу, где их встретили норвежцы, и так вся шайка была перебита или сгорела, — пишет Снорри Стурулсон. — Норвежцы взяли там самую большую добычу за весь этот поход»{72}[274]. Что ж, сражения во имя Христа оказались прибыльным делом.

После Форментеры Сигурд и его люди некоторое время терроризировали Ибицу. Затем, говоря словами скальда Халльдора Болтуна, они «обагрили» копья «на зеленой Менорке», пересекли море и пристали к дружественной Сицилии. Прибыли они туда весной 1110 года[275]. Здесь Сигурда встретил правитель столь же молодой: графу Рожеру II было всего четырнадцать. Но, в отличие от Сигурда, он еще не вершил власть самостоятельно: Сицилией правила его мать Аделаида — «великая правительница, малика (царица) Сицилии и Калабрии, защитница христианской веры»[276].

Снорри Стурулсон утверждает, что Сигурд и Рожер пировали целую неделю и что молодой граф лично прислуживал за столом норвежскому королю. Так это было или нет, неизвестно — но Снорри точно ошибался, когда писал, что Сигурд нарек Рожера конунгом и облек его властью над Сицилией: сицилийский граф не получит собственной короны до 1130 года. Как бы то ни было, на Сицилии действительно останавливались многие из тех, кто путешествовал на Восток морем, да и почему бы двум молодым правителям не скоротать время пирами и праздниками, пока люди Сигурда чинят корабли и пополняют запасы. Сигурд и Рожер принадлежали к новому поколению вождей, которым еще предстояло найти свое место в мире, где войны между мусульманами и христианами неизбежно будут вписаны в контекст Крестовых походов, и они, скорее всего, этот факт обсуждали — а может быть, просто приятно проводили время посреди экзотического великолепия сицилийского двора Рожера. Но чем бы они там ни занимались, Сигурда и его дружину уже манил своей близостью берег Палестины.

Летом 1110 года морские пути, ведущие к Палестине, были весьма оживленными — и небезопасными. В первое десятилетие XII века сюда стекались пилигримы со всего христианского мира, и их корабли вливались в традиционный для этих мест трафик торговых судов, морских патрулей Фатимидов и пиратских галер. В записях одного паломника, сделанных где-то после 1102–1103 годов, запечатлены сцены, которые он наблюдал в южной Италии, где пилигримы, направлявшиеся в Святую землю, садились на корабли, отплывавшие из Бари, Бриндизи, Барлетты, Сипонто, Трани, Отранто и Монополи — из всех крупных портов адриатического побережья Апулии[277]. И это из одной только Апулии! Сигурд наверняка миновал десятки загруженных портов, пересекая «Греческое» — то есть Эгейское — море; не удаляясь далеко от земли, викинги переходили от острова к острову и шли с Пелопоннеса в Палестину через Киклады и архипелаг Додеканес, а затем вдоль южного берега Анатолии через Кипр[278]. Этим путем в Восточное Средиземноморье прибывала масса людей со всех уголков Европы — от Британских островов до украинских степей. Одновременно с флотом Сигурда в Палестину прибыли три корабля с паломниками из Фландрии и Антверпена и еще один из Византии — груженный «товарами и провизией». Их преследовал военно-морской флот Фатимидов[279]. Крестовый поход, резко изменивший баланс сил в Сирии и Палестине, открыл соблазнительные возможности для всех, кто желал возносить хвалу Господу, воевать, делать деньги — или всего понемножку. Это были оживленные воды.

Не успев ступить на палестинский берег, норвежцы немедленно попытались ввязаться в битву — на этот раз с жителями Аскалона. Город, хоть и проиграл сражение в августе 1099 года, оставался в руках Фатимидов и служил гаванью египетским кораблям, посылаемым на помощь мусульманским городам дальше по побережью, которые подвергались атакам государств крестоносцев. Сигурд подошел к Аскалону и «бросил якорь в гавани города… и простоял там день и ночь, ожидая, не выйдет ли встретиться с ним на суше или на море кто-то из горожан, с кем он мог бы случайно или намеренно устроить бой, — писал Альберт Аахенский. — Но… аскалонцы затаились и не решались выходить»[280]. Что ж, с битвами придется подождать. Никакой заварушки не предвиделось, и Сигурд приказал своему флоту выдвинуться на север, высадить его в Яффе, а самим идти к Акре. В Яффе Сигурд встретился с королем Балдуином I: два монарха осыпали друг друга поцелуями взаимного уважения, а затем отправились в Святой город.

Сигурду выпала честь первым из западных королей посетить Утремер, и встречали его по-королевски. Монархи вступили в Иерусалим во главе торжественной процессии «всего духовенства, одетого в альбы и другие великолепные церковные одежды и распевавшего гимны и песни»[281]. За процессией последовал тур по святым местам Иерусалима и окрестностей, после которого два короля вместе окунулись в Иордан. Великий скальд Эйнар Скуласон позже сочинил вису, чтобы запечатлеть этот знаменательный момент:

Вождь вошел в йорсальский

Край. Второй подобный

Досель не являлся

Столп секир под солнцем{73}[282].

Балдуин подарил Сигурду щепку от Креста Господня, и юноша обещал отвезти ее домой и поместить у гробницы святого Олава, легендарного норвежского короля, крестившего некогда языческое королевство. (Через несколько десятилетий после этого Олава канонизировали — несмотря на то, что жизнь его была исполнена буйного насилия и окончилась в 1030 году смертью от рук его же подданных[283].) Согласившись, что Олав тем не менее заслуживает этой почести — обломка святейшей реликвии подлунного мира, два христианских короля решили, что теперь они просто обязаны отправиться на север и осадить Сидон.

К моменту появления на Востоке Сигурда государства крестоносцев значительно выросли. Иерусалимское королевство вобрало в себя почти все побережье от Яффы до Акры — красивого и надежно укрепленного портового города, который крестоносцы захватили в 1104 году. Расположенное к северу от Иерусалима новое графство Триполи — и далее княжество Антиохийское — господствовали почти над всеми крупными населенными пунктами от Бейрута до Александретты. А вот города Тир и Сидон, расположенные между Иерусалимом и Триполи, упорно сопротивлялись. Сигурда с его военным флотом и многотысячной дружиной как раз и не хватало латинянам, чтобы подчинить себе один из этих городов — а если повезет, то и оба.

Как пишет историк из Дамаска Ибн аль-Каланиси, осада Сидона началась 19 октября 1110 года и длилась сорок семь дней. Шестьдесят ладей Сигурда, «полные воинов», блокировали город. Сила норвежцев была так велика, что египетский флот, стоявший в 36 километрах в порту Тира, не рискнул идти на север и прорывать блокаду[284]. Тем временем Балдуин готовился штурмовать стены Сидона с суши. Горожане пытались отпугнуть осаждающих камнями, которые они бросали вручную и из катапульт. Инженеры армии латинян принялись строить штурмовую башню, которая передвигалась на прикрепленных к основанию шкивах, «закрыв [ее] виноградными лозами, циновками и сырыми шкурами волов»{74} для защиты от зажигательных снарядов и греческого огня[285].

Когда башня была готова, ее подтащили к стенам Сидона; теперь с ее верхнего этажа солдаты могли обстреливать из арбалетов улицы города. Ибн аль-Каланиси пишет, что франки держали на башне запасы воды и уксуса для тушения огня. Альберт Аахенский слыхал, что граждане Сидона пытались сделать подкоп под башню, но их план был раскрыт и сорван. В конце концов защитники города решили, что с них достаточно, и 4 декабря Сидон сдался королю Балдуину. Городской гарнизон, получив гарантии безопасности, покинул город. Всем мусульманам, кто того хотел, тоже разрешили беспрепятственно уйти в Дамаск. Оставшихся Балдуин обложил данью в двадцать тысяч динаров, чем, по словам Ибн аль-Каланиси, «обрек их на нищету»[286]. Снорри Стурулсон, как всегда, упоминает, что дружина Сигурда взяла много добычи[287]. За время своего путешествия норвежцы награбили столько добра, что, демонстрируя свои победы, увешали драгоценными вещицами даже паруса драккаров, ослепительно сверкавшие на солнце.

Поклонившись иерусалимским святыням и приложив руку ко взятию Сидона, Сигурд счел свою миссию оконченной и покинул королевство крестоносцев. Отчалив из Акры, он ненадолго остановился на принадлежавшем Византии Кипре, а затем, в 1111 году, следуя вдоль берега западной Малой Азии, добрался до Константинополя. Приближаясь к «Миклагарду», пишет Снорри, драккары шли таким ровным строем, что «выглядели как одна сплошная стена»[288].

Алексей Комнин, по своему обыкновению, встретил гостей с распростертыми объятиями, хотя крестоносцами тут были сыты по горло: в 1107–1108 годах, пока Сигурд терзал Галисию, заклятый враг императора Боэмунд двинулся на Иллирию, балканскую провинцию Византии, объявив вторжение крестовым походом. (В армии Боэмунда, набранной во Франции, Англии, Италии, Германии и так далее, был как минимум один норвежец, которого звали Хамундр из Ватнсфьорда.) Однако в тот раз победа оказалась на стороне Алексея. Потерпев тяжкое поражение при Диррахии, Боэмунд вынужден был подписать договор, по условиям которого он признавал себя вассалом императора и обещал признать право Византии на Антиохию. Анна Комнина, торжествуя, записала самоуничижительные слова Боэмунда. «Раскаявшись, подобно объятому ужасом рыболову, я вновь обрел разум, — якобы сказал он, — и чуть ли не стал благоразумнее благодаря твоему копью… Я выступлю с оружием в руках против любого противника твоего владычества, вне зависимости от того, будет ли поднявший на тебя руку христианского рода или же врагом нашей веры, из числа тех, кого мы называем язычниками»{75}. Это была катастрофа, от которой Боэмунд уже не оправится. Через полгода после подписания договора в Деволе хитрый старый нормандец скончается в Ломбардии.

Сигурд, к большой радости императора, был совсем не похож на Боэмунда, и Алексей мог позволить себе проявить великодушие. Снорри Стурулсон писал, что в честь Сигурда в Константинополе устроили экстравагантно пышные городские игры, на которые Алексей потратил сумму, эквивалентную 270 килограммам золота. Конунга осыпали подарками и лестью. Наконец пришло время возвращаться домой. В обмен на свои корабли Сигурд раздобыл у Алексея коней и в знак уважения отдал ему громадных позолоченных драконов с носа королевского флагманского драккара. Драконов установили в одной из константинопольских церквей. Кое-кто из команды Сигурда решил задержаться в Византии и поступить на службу к императору. Остальные вместе со своим конунгом двинулись в путь по болгарским, венгерским и германским землям. Добравшись до дома, Сигурд узнал, что в королевстве его все благополучно, а народ его рад возвращению короля. «Все говорили, что не бывало более славного похода из Норвегии, чем этот», — писал Снорри[289]. Сигурду на тот момент едва сравнялось двадцать лет.

В конце жизни Сигурд Норвежский сошел с ума. Однажды ему почудилось, что в его купели плавают рыбы, и с тех пор с ним часто случались приступы маниакального смеха, от которых он делался совершенно беспомощным. Если не считать этого, он в общем-то мирно делил королевские заботы с братьями и пережил обоих. Некоторые исследователи предполагают, что Сигурд страдал какой-то формой посттравматического стрессового расстройства, но знать этого наверняка нельзя. Свой фрагмент Святого Креста он не стал оставлять в гробнице Олава — пожертвовал его церкви, которую построил в Конунгахелле. Там же он установил престол, купленный в Византии: «Он был из меди и серебра и роскошно позолочен. Кроме того, он был украшен финифтью и драгоценными камнями»{76}[290]. В 1135 году город, расположенный недалеко от нынешнего Гетеборга в Швеции, был разграблен и сожжен языческим народом вендов. К тому времени Сигурда уже не было в живых: он скончался в возрасте сорока лет, двадцать семь из которых правил как король.

Поход Сигурда, который между 1107 и 1111 годами объехал чуть ли не весь христианский мир, дает возможность не только составить представление о Средиземноморье, каким оно стало после Первого крестового похода и вторжений христиан на Сицилию и в Иберию, но и понять, в каком направлении этот мир — и движение крестоносцев — будет развиваться в последующие десятилетия. Набег норвежцев на Лиссабон предвосхитил намного более масштабное вторжение крестоносцев, которые в 1147 году почти полностью разрушили город. Кроме того, люди Сигурда открыли предприимчивым христианским воинам новое поле деятельности по другую сторону испанского полуострова — Балеарские острова. Следуя стопами норвежцев, объединенная армия пизанцев и каталанцев, к которой присоединились добровольцы из южной Франции и итальянских городов-государств, принялась строить планы покорения островов и сокрушения местной тайфы. Между 1113 и 1115 годами они несколько раз атаковали Балеары, получив на то папское благословение — официальную буллу Пасхалия II, — и захватили все крупные города архипелага, в том числе Пальма-де-Майорку. Но все их усилия пошли прахом: уже в 1116 году Альморавиды пересекут наконец Балеарское море и выгонят христианских захватчиков, а острова останутся под властью мусульман еще на сто с лишним лет. Но Сигурд, ослабивший сопротивление Ибицы, Менорки и Форментеры, показал им пример.

Побывав на Сицилии, Сигурд погрелся в лучах восходящей славы династии нормандцев Готвилей, основанной и укрепленной Робертом Гвискаром и Рожером I. Если верить Снорри Стурулсону, юный конунг снискал благосклонность графини Аделаиды и молодого Рожера II, а кроме того, проложил путь, которым за ним последуют многие — в том числе Ричард Львиное Сердце, который в конце XII века отправится в свой крестовый поход.

Прибыв в Утремер, Сигурд показал, какими могут быть деловые отношения между монархами Запада, совершающими свои вооруженные паломничества, и иерусалимскими королями, которые неизменно будут нуждаться в помощи остального западного мира. Люди Сигурда, в отличие от купцов Пизы, Генуи и Венеции, по всей видимости не особенно стремились застолбить за собой постоянные торговые права в регионе; их экономические интересы лежали далеко оттуда, в Северном и Балтийском морях. Тем не менее их поход наглядно продемонстрировал, что людям, осмелившимся рискнуть, в Святой земле есть чем поживиться. Отношения норвежцев с императором Алексеем показали, что, какую бы враждебность ни спровоцировал дележ добычи после взятия Антиохии в 1098 году, новые люди вполне могут поддерживать дружеские отношения как с латинянами, так и с греками Восточного Средиземноморья. Многим другим такого баланса достичь не удалось.

Можно ли считать экспедицию Сигурда крестовым походом, вопрос спорный. К 1110 году основная цель Первого крестового похода была давно достигнута: Иерусалим принадлежал латинянам. Урбан II уже умер. Насколько известно, официально Сигурд креста не принимал. В путь его позвал не Рим и даже не Византия: он откликнулся на запрос своих норвежских подданных, привлеченных перспективой грабительского набега на дальние страны, который обещал много «добычи» и битв с «нехристями», о чем не раз упоминается в источниках, описывающих приключения Сигурда и его дружины. Но вот прозвище, которое конунг заслужил своими свершениями, — «Сигурд, ходивший в Иерусалим» (Jórsalafari) — со всей очевидностью дает понять, что целью экспедиции Сигурда и самым его замечательным достижением было посещение Святого города. Кем он сам считал себя — крестоносцем или всего лишь вооруженным паломником?[291] А может, он вообще не придавал значения этой разнице?

Думал ли Сигурд о себе как о паломнике, благородном разбойнике, который, так уж случилось, убил немало народу, или как о предводителе экспедиции, аналогичной той, что предприняли первые крестоносцы, судить невозможно, да это, вероятно, и не важно. Важнее другое: войны, гремевшие в южном и восточном Средиземноморье, взволновали северного короля так глубоко, что он три года провел вдали от дома, участвуя в сражениях и рискуя жизнью. Путешествие Сигурда — то ли крестовый поход, то ли паломничество — показало, что события 1095–1099 годов запустили процесс, в котором расширение и защита христианских земель от Палестины до Лиссабона стали общим делом, привлекающим самых разных людей со всего западного христианского мира, добровольцев всех мастей, надеющихся на щедрое вознаграждение — на этом свете или на том.

Глава 11. Поля крови

Не только бедные и слабые люди подвергаются опасности…

Торжества по случаю свадьбы багдадского халифа в месяц Рамадан в марте 1111 года задумывались как грандиозный всенародный праздник. Аль-Мустазхир Биллах — духовный лидер суннитского мира — был главой правящего дома Аббасидов, который пребывал у власти вот уже больше трехсот пятидесяти лет. Аль-Мустазхира называли амир аль-муминином (повелителем правоверных), и с 1092 года, когда он взошел на трон, его имя оглашали на пятничной молитве во всех подвластных халифу странах. Оно же красовалось и на тонкой работы золотых динарах, которые чеканили в монетном дворе Багдада. Правда, власть Аббасидов на протяжении многих поколений слабела, а могущество султанов, эмиров и полевых командиров росло. И тем не менее Аль-Мустазхир Биллах был халифом — так же, как некогда зять пророка Мухаммеда Абу Бакр. Халиф планировал отпраздновать свадьбу с размахом.

Невесту звали Исма Хатун, и она была внучкой великого сельджукского султана Алп-Арслана, дочерью Малик-шаха и сестрой нынешнего султана Мухаммада I. Ее имя, Исма, означало «скромность». Родословная ее впечатляла, личность — тем более. Один багдадский автор XIII века превозносил Исму как «знатнейшую, мудрейшую и решительнейшую из женщин, которая всегда стояла на своем»[292]. Позже она учредит школу права — одну из самых передовых для своего времени. В марте 1111 года Исма ехала из Исфахана, где состоялась церемония бракосочетания, в Багдад, где ей предстояло занять свое место во дворце халифа. Готовясь к ее прибытию, улицы Багдада закрыли для движения и пышно украсили[293].

22 марта, проделав путь в 1000 километров, Исма Хатун въехала в город. По словам Ибн аль-Каланиси, она явилась «с таким блеском и с таким огромным количеством украшений, денег, посуды, карет и вьючных животных всех видов, мебели, различных восхитительных нарядов, слуг, стражи, рабынь и спутниц, что невозможно описать словами»{77}[294]. Однако к моменту прибытия этой царственной процессии все тщательно срежиссированное народное ликование в Багдаде улетучилось, как дым. Беспорядки, как это часто случалось в последнее время, были вызваны деяниями проклятых франков.

За месяц до принцессы в Багдад явилась другая делегация. Она прибыла из Алеппо и вместо верблюдов, рабынь и невозможного блеска привезла суфиев, разгневанных купцов и правоведов. Они явились в столицу, возмущенные отсутствием действенной помощи со стороны халифа и султана мусульманам Сирии, которые вот уже больше десятка лет без особого успеха боролись с иноверцами из Европы, а те захватывали города мусульман, штурмовали их крепости, грабили караваны, убивали соседей и уводили в плен их жен и детей. Несмотря на десятки попыток сдержать и отбросить крестоносцев посредством осад, сражений и соглашений о перемирии, франки — упрямые и алчные, угроза правоверным и иссушение земли — никуда не девались. Вот недавно король Балдуин и еще один из королей неверных, который привел с собой шестьдесят кораблей, завоевали и покорили Сидон. Нетрудно было себе представить, что очередь вот-вот дойдет до великих мусульманских городов Тира, Алеппо или Дамаска.

Первый раз протестующие из Алеппо, переполненные страхом и отчаянием, ворвались в мечеть султана в Багдаде в пятницу 17 февраля. По словам Ибн аль-Каланиси, они

…прогнали проповедника с кафедры, разломали ее на куски, плача и рыдая о горестях, свалившихся на ислам по вине франков, об убийствах людей и захвате в рабство женщин и детей. Они не дали людям совершить молитву, и тогда, чтобы успокоить их, собравшиеся и их лидеры пообещали суфитам от лица султана направить армии для отмщения франкам и неверным за горести ислама{78}[295].

Но армии по щелчку пальцев не появились, поэтому в следующую пятницу, 24 февраля, протестующие повторили свою акцию. На этот раз они явились прямо во дворец и разнесли мечеть халифа: еще одну кафедру разломали, еще одну молитву не дали совершить, да к тому же повредили перила максуры — личной молельни халифа[296].

Всем в Багдаде было известно, что посланники Алексея Комнина прощупывали почву на предмет заключения дерзкого союза между сельджуками и византийцами против латинян северной Сирии, и этот факт протестующие не преминули бросить в лицо властям. «Не стыдно ли вам перед Аллахом Всемогущим, что византийский император больше заботится об исламе, чем вы?» — вопрошала разъяренная толпа из Алеппо[297]. Ответа не последовало. Поэтому протестующие задержались в Багдаде еще на некоторое время. Неудивительно, что, увидав свадебную процессию Исмы Хатун, которая в блеске и роскоши прибыла в город несколько недель спустя, они снова утратили самообладание. «Спокойствие города и радость горожан по поводу ее прибытия были испорчены», — едко прокомментировал Ибн аль-Каланиси. Негодующий халиф потребовал, чтобы протестующих нашли и наказали. Султан Мухаммад, возможно, по совету своей мудрой и решительной сестры, приказа не выполнил. Вместо этого он повелел всем эмирам и командирам вернуться в свои города и «начать подготовку к священной войне против неверных, против врагов Аллаха»[298].

В Иерусалиме, Триполи, Антиохии и Эдессе у врагов Аллаха — которые сами себя считали народом, хранимым Божией милостью и силой реликвий, прежде всего Креста Истинного, — хватало своих забот. Несмотря на то что они медленно, но верно захватывали прибрежные территории и укрепляли свои позиции во внутренних областях страны, расширение и оборона государств крестоносцев обходилась недешево, и к тому же они в значительной степени зависели от поддержки стран западного Средиземноморья в плане людских ресурсов и снабжения. Франки действительно — тут пострадавшие жители Алеппо жаловались не зря — отбивали атаки многочисленных сирийских эмиров, а в 1110 году отразили наступление на Эдессу большой армии под командованием Тугтегина, атабека Дамаска. Но ими неизменно владело чувство, облеченное в слова капелланом короля Балдуина Фульхерием Шартрским: если исламский мир когда-нибудь объединится и выступит единым фронтом, франки обречены. «Это просто чудо, что мы, живя в окружении тысячи тысяч [неверных], завоевали их: одних сделали своими данниками, а других разорили, ограбив и взяв в плен», — писал Фульхерий[299].

Паломники, прибывавшие в латинские государства, почти всегда отмечали, как печально обстоят дела с безопасностью на христианском Востоке. Игумен Даниил, православный монах, который вскоре после Первого крестового похода прибыл в Иерусалим из-под Киева (вероятно, из Чернигова) и провел на Святой земле шестнадцать месяцев, благоговейно описывал места, где он побывал и помолился, и широкие берега реки Иордан, которые напомнили ему о реке Снов, протекающей в его родных местах. Заодно он предупреждал, что дороги Палестины, где «совершают набеги сарацины и избивают странников», очень опасны, а в горы у Вифлеема можно ходить только с проводником-мусульманином, потому что «сюда приходят многие сарацины и разбивают в горах»{79}[300]. Британский паломник Зевульф примерно в то же время совершил похожее путешествие. Он уцелел в нескольких кораблекрушениях, пережил нападение египетских пиратов и видел, как гниют на обочинах дороги, ведущей через Иудейские холмы из Яффы в Иерусалим, тела других путешественников — непогребенные, с перерезанным горлом. «Не только бедные и слабые люди подвергаются опасности, но и богатые и сильные тоже», — записал он[301]. К несчастью для Зевульфа, Даниила и всех остальных паломников, Балдуин Иерусалимский и другие правители государств крестоносцев не в силах были их защитить{80}. После того как протесты в Багдаде в 1111 году подтолкнули халифа и султана к действиям, государства крестоносцев страдали не только от пиратства и мелкого разбоя: Сельджукская империя возобновила организованные нападения. Летом 1111 года объединенная армия под командованием Мавдуда, атабека Мосула, в которую вошли войска эмиров из Месопотамии и покорной туркам Армении, успешно атаковала Турбессель (Телль Башир), город неподалеку от Эдессы, и Жослену де Куртене пришлось заплатить выкуп, чтобы враг отошел от его стен. На следующий год франки под командованием короля Балдуина осадили Тир, но ушли ни с чем, потому что горожане сожгли осадные орудия латинян, и к тому же на помощь городу уже спешил Тугтегин со своей армией. В мае 1113 года войско под командованием Тугтегина и Мавдуда вторглось в северную Палестину. В битве под Тверией на берегах Галилейского моря в плен попал сам Балдуин, у короля отобрали оружие, но ему все-таки удалось бежать. Балдуин уцелел, однако полегло множество франков: согласно Ибн аль-Каланиси, «воды [озера] были настолько пропитаны кровью, что войска не пили ее несколько дней»{81}[302].

Но если какое-то время перевес и был на стороне сельджуков, своим преимуществом они воспользоваться не смогли. 2 октября 1113 года в Дамаске, по пути в мечеть, Мавдуда убили: скорее всего, его подстерег член низаритской секты исмаилитов-ассасинов{82}. Они скрывались в горных крепостях в восточной Сирии и Персии, и их равно ненавидели как сунниты, так и шииты — не в последнюю очередь потому, что воины-ассасины, тренированные террористы-смертники, публично совершали убийства, не смущаясь перспективой быть разорванными в клочья охраной жертвы или жаждущей отмщения толпой. Так случилось и с Мавдудом в Дамаске. Ассасин ранил его кинжалом в низ живота и в бедро, и Мавдуд, несмотря на отчаянные попытки докторов зашить его раны, истек кровью менее чем за час. Убийцу схватили и обезглавили на месте. Смерть Мавдуда обнулила поражение, которое он и его союзники нанесли Балдуину под Тверией. Она же усилила трения между сельджукскими эмирами. На протяжении нескольких лет их конфликты мешали багдадскому султану организовать хоть сколько-нибудь централизованное сопротивление франкам. Но ничто не могло укротить поднимающуюся волну сельджукского сопротивления. Человеком, который нанесет серьезнейший урон франкам, станет не султан Мухаммад, но тяжко пьющий рубака Иль-Гази бен Артук, которого видели выезжающим из Иерусалима, когда город пал перед Фатимидами в 1098 году, за год до появления на Востоке армий Первого крестового похода.

Покинув Палестину, Иль-Гази продолжил служить Сельджукидам и чем только ни занимался: сначала состоял при багдадском султане, затем захватил укрепленный город Мардин, расположенный примерно на полпути между Алеппо и Мосулом, откуда командовал армией туркоманов, набранных на берегах протекающей неподалеку реки Тигр. Это естественным образом втянуло его в орбиту интересов латинских правителей Эдессы и Антиохии. Поначалу их связывали сравнительно теплые отношения, но в конце десятилетия они сойдутся в яростной схватке. Яблоком раздора послужит город Алеппо.

К 1119 году жители Алеппо, горько жаловавшиеся на свои беды халифу, который ожидал прибытия невесты, так и не получили удовлетворения. Чуть ли не злейшим их врагом был регент Антиохии Рожер Салернский, правивший от имени малолетнего и отсутствующего Боэмунда II, которому тогда едва исполнилось одиннадцать лет. Рожер был скроен из той же грубой материи, что и почившие его родичи Боэмунд и Танкред. Свою воинскую доблесть он подчеркивал чеканкой монет с изображением святого Георгия, убивающего змея. Какое-то время Рожер настойчиво продвигался в сторону Алеппо, надеясь обернуть себе на пользу последовавшие одна за другой смерти старого правителя города Рудвана (ум. в 1113 г.) и атабека Лулу (ум. в 1117 г.). В августе 1118 года руки Рожеру окончательно развязала смерть Алексея Комнина: его сын Иоанн и дочь Анна начали борьбу за престолонаследие, и Константинополю стало не до того, что творится в Антиохии{83}. В итоге Рожеру удалось захватить крепости на северных и западных подходах к Алеппо — и особое значение среди них имела Азаз, «ворота» города. Горожане писали всем подряд соседним мусульманским эмирам, умоляя о помощи. Согласно Ибн аль-Адиму, хронисту из Алеппо, послания, которые получил Иль-Гази, сообщали о «непрерывных нападениях» франков и «отчаянном положении»[303]. Иль-Гази, который был не столько религиозным фанатиком, сколько прагматиком, пекущимся о собственных интересах, не собирался сидеть сложа руки, позволяя армиям латинян подбираться к его границам. В союзе с тестем Тугтегином, правителем Дамаска, он принялся собирать огромное войско — по одной из оценок, в сорок тысяч солдат — с намерением уничтожить «неверных и заблудших… во имя веры и искоренения упрямых неверных»{84}[304].

Когда весть об этом стала распространяться, Рожер Салернский встревожился. Он начал собирать собственную армию, которая должна была защитить его новые владения и Антиохию. Под знаменами Рожера собралась чуть ли не вся военная сила княжества — за исключением гарнизонов, расквартированных в крепостях, — а также несколько сотен армянских наемников и туркополов: легкой конницы, набранной в Малой Азии и северной Сирии. В ожидании прибытия Иль-Гази колонны Рожера выстроились у Балата, недалеко от Сармата, на полпути между Антиохией и Алеппо. Иль Гази не заставил себя ждать. 28 июня владыка Мардина прибыл.

В тот день состоялось жесточайшее сражение, которое позже назовут битвой на Кровавом поле (Ager Sanguinis). Завершилось оно громкой победой Иль-Гази и унесло жизни тысяч латинян и армян. Погиб и сам Рожер Салернский: меч врага прошел «через середину его носа прямо в мозг»[305]. Согласно Ибн аль-Каланиси, все заняло не больше часа, после чего «франки оказались поверженными наземь в одной куче, конные и пешие, со своими лошадьми и оружием, и ни один из них не спасся, чтобы позже рассказать об этом»{85}. Поле боя было усеяно мертвыми лошадьми, которые «лежали на земле, утыканные стрелами, напоминая ежей»[306]. По словам антиохийского автора Готье Канцлера, которого взяли в плен на Кровавом поле, с тех несчастных, кто уцелел, люди Иль-Гази снимали кожу или рубили им головы прямо на месте, а оставшимся стянули руки за спиной, заковали ноги в цепи и, «как собак, связали вместе за шеи по двое»[307]. На следующий день связанных пленников под палящим солнцем прогнали нагими до ближайшего виноградника, где многих подвергли пыткам, а затем изрубили мечами. Остальных увели в Алеппо на смерть, в рабство или с намерением взять за них выкуп. Ужасная судьба! Но не менее страшен был произошедший перелом: за одно утро Иль-Гази изменил баланс сил в северной Сирии[308]. Победу он отпраздновал запоем, который растянулся на несколько недель[309]. Алеппо был спасен. Антиохия потеряла регента, армию и доминирующее положение в регионе.

Удар, нанесенный франкам, был вдвойне тяжел еще и потому, что в тот же период крестоносцы потеряли своего первого короля. Менее чем за три месяца до поражения на Кровавом поле умер старый солдат Балдуин I, которого много лет мучила инфицированная рана, полученная им вскоре после Первого крестового похода при обороне Иерусалима. 2 апреля 1118 года король, который вел тогда военную кампанию против Фатимидов в северо-восточном Египте, позавтракал свежепойманной рыбой, почувствовал себя плохо и умер. Выполняя его последнюю волю, тело короля выпотрошили, «просолили внутри и снаружи, через глаза, рот, ноздри и уши, также натерли специями и бальзамами, зашили в бычью шкуру и завернули в ковры», а затем привязали к спине лошади и помчали в Иерусалим[310]. Эта грубая мумификация, хоть и приличествующая месту смерти короля, делалась с целью сохранить тело Балдуина достаточно долго, чтобы его можно было похоронить рядом с братом Готфридом у входа в Гроб Господень. Усилия были не напрасны: в Пальмовое воскресенье почетный караул сопроводил тело короля в последний путь по Иосафатовой долине. Балдуин упокоился внутри великой церкви — у предполагаемого подножия горы Голгофы.

Вопрос наследования Иерусалимского престола был непрост. Король, предпочитавший делить ложе с фаворитами, а не с какой-то из трех жен, не оставил прямого наследника. От второй жены, армянской принцессы Арды, он избавился, сослав в монастырь, откуда она позже сбежала в Константинополь. Аделаида, регентша Сицилии, короткий брак с которой был аннулирован в 1118 году по политическим мотивам, осталась в негодовании, и сын ее Рожер II Сицилийский унаследовал от матери такое презрение к делам Иерусалима, что после ее скоропостижной смерти ни разу в жизни и пальцем не пошевелил, чтобы прийти на помощь королевству крестоносцев[311]. На корону претендовал брат Балдуина, граф Евстахий Булонский, немолодой ветеран Первого крестового похода, удалившийся в свои европейские владения, и Балдуин де Бур, который вот уже почти два десятка лет носил титул графа Эдессы. Последний, находившийся на несколько тысяч миль ближе к Иерусалиму, чем его дальний родственник Евстахий, без труда выиграл гонку. Нового короля помазали на царство сразу после похорон старого, а в день Рождества Христова 1119 года Балдуин вместе с женой, армянской принцессой Морфией, короновался в Вифлееме.

Балдуин II взошел на трон в возрасте почти 60 лет. Гийом Тирский, который в силу возраста лично с королем не встречался, слыхал, что он был «красивой наружности, высокого роста, приятного лица… носил бороду, спускавшуюся на грудь, но жидкую; цвет лица [у него] был светлый и розовый, насколько то бывает в его лета… он отлично знал военное дело, во всех делах отличался предусмотрительностью; в предприятиях был счастлив»{86}[312]. Предусмотрительность и удачливость нового короля подвергнутся суровым испытаниям почти сразу — как только он попытается укрепить власть франков на территории между Антиохией и Алеппо, там, где победа Иль-Гази на Кровавом поле так круто изменила баланс сил[313].

Поражение на Кровавом поле не просто сокрушило военную мощь Антиохии и повлекло за собой серьезные перестановки среди князей Латинского Востока. Оно нанесло жестокий удар по успокоительной самонадеянности, укоренившейся среди франков со времен их долгого похода из Константинополя к стенам Иерусалима. И если в годы Первого крестового похода и сразу после него любую победу трактовали как знак благосклонности Господа к латинянам и их деяниям, то теперь в письмах, которые крестоносцы слали друзьям и близким на противоположный берег Средиземного моря, сквозила неуверенность в себе. Они вдруг стали задумываться о своей нравственности. Что прогневало Господа — чревоугодие, пьянство, безудержный блуд или пристрастие поселенцев к буйному разгулу в борделях? Трудно было сказать. Вармунд де Пикиньи, избранный патриархом Иерусалимским после вступления Балдуина II на трон, вскоре после битвы на Кровавом поле отправил послание своему галисийскому коллеге, Диего Жельмирезу, архиепископу Сантьяго-де-Компостела. Каноник Гроба Господня, которого Вармунд называет просто «Р», ехал с дипломатической миссией в Испанию, а патриарх стремился поощрять культуру взаимной молитвы между двумя величайшими святынями западного христианского мира. А еще он хотел отвести душу. Посетовав на чуму, засуху, саранчу и «бесчисленных кузнечиков», которые на корню губят посевы, Вармунд принялся жаловаться дальше:

…мы окружены сарацинами со всех сторон. Вавилон [т. е. Багдад] с востока. Аскалон с запада. [Тир] на побережье. Дамаск с севера… Ежедневно в наши земли вторгаются, каждый день нас уводят в плен или убивают. Нас обезглавливают, а тела наши бросают птицам и диким зверям. Нас продают, как овец. Что тут еще сказать?[314]

Но дальше выясняется, что патриарху было что сказать. Несмотря на то что и он, и Герард, приор Гроба Господня, который также подписал письмо, утверждали, что готовы умереть, защищая Иерусалим и Гроб Господень, они все же считали, что было бы гораздо лучше, если бы народ Галисии «желал войти в воинство Христово и поспешить нам на помощь. Если вы сами не в состоянии прийти, пошлите тех, кого сможете… С Божьей помощью мы сбросим оковы греха с каждого, кто придет нам на помощь, если только он готов искупить свою вину»[315]. Подчеркивая традиционный расчет, лежавший в основе движения крестоносцев, — военная служба в обмен на отпущение грехов, патриарх игнорировал тот факт, что папа своим указом недвусмысленно потребовал от христиан Испании оставаться там, а не ехать на Восток сражаться в Крестовых походах. И все-таки в последующие десятилетия высокопоставленные крестоносцы еще не раз будут слать подобные письма на Запад. Не только процветание, но и само существование Утремера зависело от того, до какой степени далекие союзники были готовы к таким просьбам прислушиваться.

В 1122 году, на радость Балдуину и его соратникам, Иль-Гази хватил удар. Старый вояка, садист и пропойца, он укрепил оборону Алеппо, а в процессе прочно обосновался на посту правителя города. Вспыхивающие бунты он жестоко гасил (бунтовщиков ослепляли и увечили, вырезали им языки и выжигали глаза)[316]. Несмотря на необходимость противостоять набегам грузин, вторгавшихся в северную Сирию из Причерноморья, Иль-Гази три года подряд не давал латинянам спуску. «Словно гложущий червь, он вечно искал, в кого бы впиться», — жаловался Гийом Тирский[317]. Со смертью Иль-Гази возродились надежды франков завоевать Алеппо.

Тем не менее победы Иль-Гази пережили его самого, и в месяцы, последовавшие за его смертью, латиняне дважды лишь чудом избежали непоправимой беды. 13 сентября 1122 года граф Эдессы Жослен (правитель Турбесселя, унаследовавший северное графство от Балдуина II) попал в плен к племяннику и бывшему военачальнику Иль-Гази Балаку — «великому и могущественному принцу», который занял место дяди, заполняя вакуум власти, возникший после смерти последнего[318]. Жослена подстерегли на его собственной земле и унизительным образом — зашитого в верблюжью шкуру — отвезли в крепость Харпут. На этом неприятности не закончились. Чуть меньше чем через полгода, в апреле 1123-го, попал в плен и Балдуин, который после гибели Рожера Салернского на Кровавом поле взял на себя обязанности регента Антиохии. Его бросили в ту же темницу, что и Жослена. Балак отправился в Алеппо и утвердился там вместо своего почившего дяди.

Балдуин провел в заключении больше года. Его выпустили только в мае 1124-го, когда после смерти Балака — полководца ранили в плечо стрелой во время осады одного из взбунтовавшихся эмиров — власть в Алеппо перешла к сыну Иль-Гази Тимурташу, человеку, который, как писал Ибн аль-Асир, «любил тихую и спокойную жизнь». Тимурташ предпочитал править Алеппо на расстоянии, из своего родового гнезда, города Мардин[319]. Он даровал Балдуину свободу в обмен на обещание заплатить выкуп в восемьдесят тысяч динаров. Балдуин вышел из темницы, обещания своего не сдержал, зато принялся строить планы нападения на того самого человека, который его освободил. Намечался последний шанс завладеть Алеппо, и Балдуин не хотел его упустить.

Освободившись, Балдуин узнал воодушевляющие новости: Тир, последняя крупная крепость на побережье к северу от Аскалона, которая никак не давалась крестоносцам, теперь, наконец, находилась во власти христиан. Город не устоял перед совместным натиском войск коннетабля Иерусалимского королевства Евстахия де Гренье и дожа Венеции Доменико Микьеля. В ответ на просьбу папы Каликста II помочь латинянам Востока (подкрепленную папскими штандартами), дож оснастил семьдесят два корабля, набил их солдатами, принявшими крест, и через Корфу и Кипр переправил свое войско на побережье Леванта. Венецианские корабли прибыли в 1123 году[320]. Военно-морская мощь Венеции была известна всему Средиземноморью, к тому же республика никогда не упускала возможности использовать ее как для подтверждения собственного благочестия, так и чтобы заработать побольше денег. Если верить рассказам, которые слышал Гийом Тирский, столкнувшись у Аскалона с морским патрулем Фатимидов, венецианские моряки сражались с таким остервенением, что в конце концов «ноги победителей стояли в крови неприятельской», а «берег же… так густо был усеян трупами, выкинутыми морем, что воздух от их гниения испортился окрест и произвел заразу»{87}[321].

В обмен на помощь в захвате Тира дожу пообещали невероятно выгодные торговые преференции: треть взятого в Тире, когда он падет, право использовать в городе собственную систему мер и весов, иметь свои церкви, суды, бани и пекарни, не платить почти никаких сборов и пошлин. Кроме того, гарантировали, что любой венецианец, осевший в Тире, «будет свободным, каким он был в Венеции»[322]. Дож выдвинул такие смелые требования, потому что смекнул, что без его кораблей Тир не взять — и был прав. Когда франки и венецианцы пошли в наступление, ни Фатимиды, ни Тугтегин из Дамаска не смогли и не захотели прийти Тиру на помощь. 8 июля 1124 года губернатор Саиф ад-Давла Масуд официально передал город франкам, а все способные ходить мусульмане его покинули. «Завоевание [Тира] серьезно ослабило мусульман, — сетовал Ибн аль-Асир. — Ведь это был один из самых укрепленных и неприступных городов»[323].

В октябре 1124 года Балдуин II, едва выйдя из темницы и услыхав новости, явился к стенам Алеппо со своими баронами и солдатами с таким боевым настроем, что все они «уверовали, будто смогут завоевать всю Сирию»[324]. По примеру своего коннетабля Балдуин привел не только собственные войска, но и армию ценного союзника, мусульманина-шиита, араба Дубайса ибн Садака, владыки иракского города Эль-Хилла. Тот пообещал Балдуину, что если король поставит его править Алеппо вместо Тимурташа, то он станет «покорным наместником» христианского господина[325]. Готовясь к зимней осаде, инженеры Балдуина воздвигли у городских стен полустационарные постройки, и блокада началась. Неурожай помешал Алеппо как следует подготовиться. Хронист Камаль ад-Дин писал, что людям, чтобы выжить, приходилось есть собак и человеческие трупы, из-за чего в городе свирепствовали болезни[326].

Франки, разбившие лагерь под стенами города, разоряли могилы мусульман, вытаскивали гробы, которые затем использовали в качестве сундуков для хранения, и приводили в бешенство горожан зрелищем оскверненных тел их почивших родственников: «Если обнаруживали [они] мертвецов с неповрежденными суставами, то связывали им ноги веревками и выставляли на обозрение мусульман. И при этом говорили: „Это ваш пророк Мухаммад!“ А другие говорили: „Это — Али!“», — писал Камаль ад-Дин, дед которого находился тогда среди осажденных. Он же рассказывал, как один франкский солдат взял свиток Корана и привязал его под хвостом своей лошади, так чтобы на него постоянно падали конские экскременты, что вызывало взрывы хохота у его товарищей. А если франкам удавалось схватить мусульманина из Алеппо, они отрубали ему руки и кастрировали[327].

Несмотря на такое чудовищное поведение, которое можно записать на счет психологической войны, Балдуину и его арабским союзникам взять Алеппо той зимой не удалось, и в январе, когда атабек Мосула Аксункур аль-Бурсуки (который наследовал в 1113 году убитому Мавдуду) совершил несколько нападений на земли Антиохии, королю пришлось оставить свои попытки. Испугавшись, что, осаждая Алеппо, он рискует лишиться Антиохии, Балдуин отступил, в первый раз после освобождения из плена показался в Иерусалиме, а затем снова отправился на север укреплять оборону княжества. В мае 1125 года крестоносцы еще раз сразились с Аксункуром, но с этого момента и далее попытки франков захватить Алеппо и упрочить свое господство в северной Сирии постепенно сошли на нет. Теперь они обратили свои взоры на юг, нацелившись на Дамаск и Аскалон.

Борьба за Алеппо, начавшаяся в годы, предшествовавшие багдадским протестам, заняла почти пятнадцать лет и повлекла за собой чудовищное количество смертей, мучений и убийств, а свелась всего лишь к сохранению статус-кво. В 1124–1125 годах франки подтвердили то, что было очевидно сразу после Первого крестового похода: обладая достаточными ресурсами и при поддержке военно-морских сил союзников они вполне могли захватывать города, расположенные на Левантийском побережье от Византии до египетской границы, но в отсутствие таких армий, что наводнили Святую землю в 1098 году, прорваться во внутренние районы Сирии были неспособны. Что касается Фатимидов, стало ясно, что династия находится в упадке, который, казалось, вот-вот приведет к окончательному ее краху, а вот Сельджукиды с востока оказались серьезными противниками, хоть и были безнадежно разобщены и в отсутствие харизматических лидеров вроде Иль-Гази не могли нанести неверным сколько-нибудь значительного урона. Чтобы этот хрупкий баланс сил качнулся в ту или другую сторону, требовался либо массовый приток солдат с Запада, отправившихся в новый крестовый поход, либо появление в Каире или Багдаде лидера, который сумел бы объединить исламский мир Ближнего Востока и отправить упрямых франков туда, откуда они явились. Выйдет так, что в грядущем веке случится и то и другое.

Глава 12. Новое рыцарство

Людей пошло больше… чем когда-либо раньше со времен Первого крестового похода.

2 мая 1125 года король Балдуин II прибыл в Акру. Укрепленный прибрежный город, построенный на небольшом скалистом полуострове в северной части Хайфского залива, быстро превращался в важнейший торговый узел Латинского Востока. С остальными латинскими государствами его связывали надежные водные и сухопутные маршруты, а паломникам и купцам пришлась по нраву гавань Акры, укрытая от волн стенами, утопленными в морское дно еще в IX веке, в правление аббасидского губернатора Ибн Тулуна, и защищенная от вражеских кораблей массивной цепью, которую по ночам натягивали у входа в порт[328]. Иерусалимские короли частенько наведывались в Акру: город и его окрестности находились в прямом подчинении иерусалимской короны — в отличие от остального королевства, поделенного на фьефы, которые были розданы баронам и вассалам короля. В XII веке Акра наряду с Яффой считалась важнейшим перевалочным пунктом Утремера[329].

В Акре Балдуин подписал указ, вознаграждавший венецианского дожа Доменико Микьеля и его моряков-крестоносцев за помощь в захвате Тира годом ранее[330]. Широкие привилегии в обмен на крестовый поход — разрешение основать доходную самоуправляемую колонию в Тире и жить на Латинском Востоке согласно собственным правилам и обычаям — первоначально обещал венецианцам патриарх Иерусалима Вармунд, потому что Балдуин тогда находился в заключении. Теперь король скрепил договор личной печатью, чем на поколения вперед обеспечил горячий интерес дожей и простых венецианцев к делам Святой земли. Балдуин понимал, как важно быть с венецианцами на дружеской ноге — не в последнюю очередь потому, что после взятия Тира те разгромили византийские города в Эгейском и Ионическом морях, напали на Родос и выкрали с Хиоса мощи святого Исидора Хиосского{88}. Подписанием указа Балдуин продемонстрировал свою решимость создать сеть сторонников, к которым иерусалимский король мог бы обращаться за военной помощью, и намерение управлять завоеванными городами, распределяя их между колонизаторами из заморских государств. Договор Балдуина с Венецией сыграет крайне важную роль в истории Крестовых походов и государств крестоносцев — хотя полностью его последствия станут ясны лишь почти через восемьдесят лет. Но и это не все — была еще одна деталь, значение которой выходит далеко за рамки десятилетия 1120-х годов. В самом низу документа, в числе заверивших договор, стояла подпись человека по имени Гуго де Пейн. Это был основатель и первый великий магистр ордена бедных рыцарей Храма Соломона — или, коротко говоря, тамплиеров.

Гуго де Пейн был родом из французской провинции Шампань. В Иерусалиме он появился, когда Первый крестовый поход уже закончился, хотя, что именно привело его на Восток — желание воевать с турками-сельджуками вроде Иль-Гази и Тугтегина или же стремление замолить и искупить свои грехи каким-то более мирным способом, доподлинно не известно. Как бы то ни было, в 1119 году Гуго обосновался в Святом городе и проводил большую часть времени в окрестностях храма Гроба Господня. Подворья вокруг ротонды, заключающей в себе пустую гробницу Христа, планировалось снести, чтобы освободить место для масштабной перестройки храма, которая завершится в 1149 году. Но в 1119 году эти дворики притягивали к себе людей, подобных Гуго: солдат-пилигримов, ищущих себе место в новых государствах крестоносцев[331].

При храме Гроба Господня жили каноники-августинцы, взявшие на себя заботу о тысячах паломников, ежегодно прибывавших в Иерусалим. Понаблюдав за трудами этих одетых в черное монахов, Гуго и его товарищи решили, что тоже должны избрать для себя более строгий, регламентированный общинный образ жизни. Учитывая, что были они рыцарями — скорее тренированными убийцами, чем учеными слугами божьими, — цель они себе наметили необычную. Но и совсем уж нереалистичной она не была. Недалеко от храма Гроба Господня стоял бенедиктинский монастырь Святой Марии Латинской, основанный христианами, жившими здесь в середине XI века под властью Фатимидов. Добровольцы, обитавшие при монастыре и соблюдавшие особый обет, трудились в госпитале для паломников, посвященном Иоанну Крестителю. В 1113 году папа римский Пасхалий II взял братию госпиталя под свою защиту и разрешил им самостоятельно избирать себе руководителей, а заодно чуть ли не полностью освободил от церковного налога[332]. Госпитальеры, как их станут называть, со временем возьмут на себя обязанности, выходящие далеко за рамки медицинской помощи. Своим добровольным служением с богоугодной целью помочь собратьям-паломникам они показывали пример другого уклада жизни на Востоке, такого, какой Гуго с товарищами решили перенять, — уклада, верного духу первых крестоносцев.

В 1119 году их мечта стала реальностью. Подобно каноникам храма Гроба Господня, Гуго и его люди — которых, по разным сведениям, было от девяти до тридцати человек — дали обет вести жизнь в почти монашеской бедности и целомудрии, подчиняться воле Иерусалимского патриарха, а одеваться и питаться за счет пожертвований. Подобно братьям-госпитальерам, они искали свое призвание в помощи паломникам. Подобно первым крестоносцам, они отдавали долг Господу с мечом в руке. Через много лет Гийом Тирский напишет, что «первая обязанность [тамплиеров], возложенная на них патриархом и другими епископами, как средство к отпущению грехов, состояла в том, чтобы главным образом ограждать, по мере сил, пилигримам дорогу от нападения разбойников»[333]. Тамплиеры должны были сопровождать путешественников на пути из Яффы в Иерусалим и в окрестностях святых мест вроде Вифлеема и Назарета, охранять территорию и сражаться с разбойниками. А еще нужно было вербовать в члены ордена людей, близких им по духу. Как писал валлиец Вальтер Мап, английский придворный и хронист, Гуго решил умолять каждого встреченного в Иерусалиме ратника «посвятить свою жизнь служению Господу»[334]. Может, в тот момент он этого и не понимал, но Гуго набрел на многообещающую новаторскую идею, которая придется по нраву латинскому миру.

В мае 1125 года, когда Балдуин II даровал в Акре привилегии венецианцам, Гуго сопровождал короля. На тот момент Балдуин и Гуго знали друг друга по меньшей мере шесть лет. В 1119 году, когда Гуго начал собирать пожертвования, король передал ему часть помещений в мечети Аль-Акса на Храмовой горе (мечеть забрали у мусульман после Первого крестового похода, и с тех пор она стояла заброшенной) и пожаловал доходы от налогов и сборов с нескольких деревень в окрестностях Иерусалима. По имени горы — места, связанного с давно утраченным храмом Соломона и все еще существовавшим Храмом Господним, — людей Гуго станут называть храмовниками, т. е. тамплиерами. Балдуин навсегда останется преданным их сторонником и будет рекомендовать новый орден как светским, так и церковным владыкам христианского мира. В одном из писем он заявил, что тамплиеры «поставлены Господом на защиту нашего королевства»[335]. Тот факт, что в 1125 году Гуго сопровождал Балдуина в Акру и король настолько доверял ему, что попросил засвидетельствовать указ наряду с архиепископами, епископами и другими высокопоставленными церковными деятелями, ясно дает понять, какого высокого мнения был Балдуин о целях и талантах Гуго.

Два года спустя Балдуин поручил ему первую официальную миссию, отправив магистра тамплиеров в Западную Европу в обществе князя Галилеи Гийома де Бюра и «нескольких других людей веры». Согласно Гийому Тирскому, первостепенной их задачей было ходатайствовать к «князьям Запада с целью подвигнуть тамошний народ прийти нам на помощь»[336]. Если точнее, от князей требовалось собрать войско для похода на Дамаск, который к тому моменту сменил Алеппо в роли самой заманчивой цели для экспансии во внутренние районы Сирии[337]. Но попутно Гийома де Бюра попросили заехать к бывалому воину Фульку Анжуйскому, одному из могущественнейших феодалов центральной Франции, и предложить ему руку старшей дочери короля, Мелисенды. Так как сыновей у Балдуина II не было, Фульку, по сути, предлагали стать наследником короны и будущим иерусалимским королем. Дело было нешуточное, и Гуго де Пейн мог тут пригодиться, поскольку знал Фулька лично. Тем временем сам Гуго планировал воспользоваться поездкой на Запад, чтобы собрать денег, заручиться политической поддержкой и завербовать побольше новых тамплиеров.

В путь Гуго выдвинулся примерно в конце лета 1127 года. На родине его встретили тепло и радушно. Он не только обладал личным обаянием, но и предлагал новый способ присоединиться к движению крестоносцев: или вступить в орден, посвятивший себя идее вечного крестового похода, или же просто дать ордену денег, что позволяло богобоязненным христианам поддержать войну во имя высшего блага крещеного мира без необходимости самим отправляться на Восток. Почти сразу по приезде Гуго люди принялись жертвовать ему ценное имущество. В октябре Тибо IV, граф Блуа, подарил тамплиерам поместье и сельскохозяйственные угодья недалеко от Провена; за ним Вильгельм Клитон, граф Фландрии, освободил от налогов всю собственность тамплиеров в его графстве. Такая существенная протекция демонстрировала одобрение со стороны влиятельных лиц и формировала новые источники доходов, за счет которых будет финансироваться деятельность тамплиеров. Покровительство Тибо и Вильгельма было особенно важным: оба они принадлежали к семьям крестоносцев, их отцы командовали армиями Первого крестового похода{89}. Новую волну движения они поддержали скорее финансовым вкладом, чем личным, но вряд ли этот факт обеспокоил Гуго де Пейна. Перед ним стояла цель добиться поддержки войны на Востоке любыми возможными средствами.

В апреле 1128 года Гуго прибыл в Ле-Ман, ко двору Фулька Анжуйского. В прошлые времена показываться здесь было небезопасно: анжуйские графы бахвалились, будто ведут свою родословную от дьяволицы. Но характер графа Фулька был не настолько адским, как у некоторых его предков (и уж точно потомков). Незадолго до своего сорокового дня рождения Фульк удостоился от Гийома Тирского следующего описания: румян лицом, «верный и нежный, приветливый и добрый»[338]. Единственным недостатком Фулька была невероятная забывчивость: он не запоминал лиц и часто забывал даже имена своих слуг.

Сразу ли Фульк узнал Гуго де Пейна, нигде не написано, но, когда магистр ордена тамплиеров явился ко двору графа, эти двое возобновили знакомство. В 1120 году, вскоре после основания ордена, Гуго принимал Фулька в Иерусалиме, и тот зарекомендовал себя благодарным покровителем: каждый год он отсылал братьям-храмовникам по тридцать ливров в анжуйских монетах. По всей видимости, магистру и графу удалось оживить старую дружбу. 31 мая Фульк в присутствии Гуго и Гийома де Бюра принял крест. Послы с Востока убедили Фулька направить свою душу, свою судьбу и свое графство по новому пути. Не пройдет и нескольких месяцев, как он передаст графство Анжу своему пятнадцатилетнему сыну Жоффруа Красивому{90} и навсегда уедет в Иерусалим. Там он женится на Мелисенде и станет наследником престола.

Прежде чем покинуть Анжу, Фульк женил юного Жоффруа на знатной вдове по имени Матильда. По первому браку та носила почетный титул германской императрицы, а по праву крови была наследницей и Английского королевства, и герцогства Нормандского — соседа и заклятого врага графства Анжу. Жоффруа и Матильда заключили брак 17 июня, и если Гуго присутствовал на свадьбе, то вполне мог встретить там отца Матильды, Генриха I[339]. Как бы то ни было, вскоре Гуго появится в королевстве Генриха и примется собирать пожертвования и искать поддержки, будоража публику разговорами о приближении новой войны между войском христиан и ордами язычников и о планах по расширению святого королевства Иерусалимского.

Согласно «Англосаксонской хронике», английский король заглотил наживку и подарил Гуго «много сокровищ из золота и серебра» из казны Нормандского герцогства. Когда Гуго прибыл в Англию, там «он был принят всеми добрыми людьми. Все давали ему сокровища, и в Шотландии также». Это была потрясающе успешная поездка: «…послали большое количество золота и серебра через него в Иерусалим», — написал хронист. Кроме того, многие пообещали, что приедут на Восток, чтобы принять участие в назревающей войне. Англичане и шотландцы не впервые собирались в крестовый поход: в 1096 году в свите Роберта, герцога Нормандии, числилось некоторое количество мелких британских аристократов и рыцарей, среди которых был и такой необычный персонаж, как Лагманн, король Мэна и Гебридских островов, который отправился в Иерусалим и погиб в Святой земле, расплачиваясь за ослепление своего брата Харальда. И тем не менее это был период необычного энтузиазма. «Людей [на Восток] пошло больше, как с [Гуго], так и после него, чем когда-либо раньше со времен Первого крестового похода», — записал хронист[340]. Искра, высеченная Гуго, воспламенила не только Британские острова. Куда бы магистр ни поехал — во Фландрию или в Авиньон, везде ему удавалось завербовать добровольцев и подсобрать деньжат[341]. В сущности, Гуго проповедовал крестовый поход в миниатюре.

Конечно, самым впечатляющим достижением европейского тура Гуго стала вербовка нового наследника иерусалимской короны, но великий магистр не упустил и другой образцово-показательной возможности заявить о себе. В 1126 году, предваряя поездку Гуго, король Балдуин рассылал влиятельным людям письма, в которых ручался за тамплиеров как за организацию, которая пользуется милостью короля, и просил воздействовать на Рим с тем, чтобы папа благословил орден тамплиеров. В январе 1129 года эта кампания увенчалась успехом. В Труа, на границе Франции и Бургундии, состоялся церковный собор, где тамплиеры получили признание папы римского, устав, подобный монашескому, установления относительно одеяния и официальное место в церковной иерархии. 13 января Гуго произнес речь перед собравшимися, среди которых были два архиепископа, десять епископов и семь аббатов. Он изложил принципы и правила, на которых собирался строить свою организацию, и предложил обсудить и уточнить их. Уже через несколько дней присутствующие приступили к созданию официального устава первого в истории Западной церкви военного ордена. Руководил процессом человек, который сыграет огромную роль в истории Крестовых походов: Бернард, аббат Клерво.

Бернард Клервоский, которого сегодня называют просто святым Бернардом, станет самым влиятельным из покровителей, привлеченных Гуго де Пейном. Родился Бернард в 1090 году в Фонтен-ле-Дижоне и уже в ранней юности решил присоединиться к монахам-реформаторам, которые называли себя цистерцианцами — по имени материнской обители в Сито. Отвергая приземленность бенедиктинцев и помпезность клюнийцев, цистерцианские монахи жили в беспросветной, крайней нищете и тяжелом труде — как правило, в аббатствах, построенных вдали от мира. Они носили белые рясы, символизировавшие чистоту, и не позволяли себе почти никакого телесного комфорта. Сам Бернард, который в 1115 году в компании двенадцати других монахов основал аббатство Клерво, часто болел из-за скудного питания и плохих условий жизни. Главным его удовольствием было сочинение гимнов и писем, в которых он советовал другим людям, как им сделать свою жизнь лучше, — в этом умении ему не было равных[342]. Таланты Бернарда как адвоката, дипломата и политического консультанта были востребованы папами и королями, при этом он не был снобом и никогда не отказывался дать совет падшей девушке или беглому монаху. Кому бы он ни писал, его точку зрения высоко ценили, и то, что Бернард приехал на собор в Труа, чтобы поддержать Гуго де Пейна, которого ему представил Балдуин II, было большой удачей.

Устав тамплиеров — или скорее та его часть, которая получила название Латинский устав или Первоначальное правило{91}, — удостоился полного одобрения Бернарда. В тамплиерах он видел военизированную версию цистерцианцев, способных сражаться за веру, вооружившись не только молитвой и созерцанием, но также и щитом, и мечом. Во вступлении к уставу орден храмовников описывался как покаянная обитель для рыцаря, принявшего рыцарство, чтобы достигнуть человеческой славы, а не во имя служения Иисусу Христу. Вступив в орден, эти преобразившиеся рыцари должны были вести жизнь в монашеском послушании и строгости, питание их жестко регламентировалось, а досуг до предела сокращался. Храмовникам полагалось носить черное или белое одеяние в зависимости от статуса: братьям-рыцарям полагались белые одежды, братьям-сержантам — черные. Через несколько лет папа римский разрешит тамплиерам украшать свой наряд красным крестом. Жизнь тамплиера должна была состоять исключительно из молитвы, патрулирования территорий и борьбы с неверными; легкомыслие следовало отринуть, а общества женщин было предписано сторониться, ибо «древний враг многих совратил с пути истинного через общение с женщинами»[343]. В другом тексте, который станет известен под названием De Laude (Liber ad milites templi de laude novae militia — «Похвала новому рыцарству») Бернард называл орден «новым рыцарством», усилиями которого Христос очистит Святую землю от «сынов неверия». Тамплиеры, по мнению Бернарда, должны были стремиться к мученичеству и к сражениям с неверными. «Нет сомнений, — писал Бернард об идеализированном рыцаре-тамплиере, — если он убивает чинящего зло, он не убийца человека, он убийца зла… если же будет убит сам, он знает, что не погиб, но вернулся домой»[344]. По окончании собора в Труа Гуго был уже не лидером горстки добровольцев, обитающих на задворках христианского мира, но магистром международного военного ордена, который воплощал в себе дух священных христианских войн, пользовался поддержкой папства, а своим уставом был обязан самому выдающемуся церковному деятелю своего века.

Если поездка Гуго на Запад увенчалась громким успехом, то его возвращение на Восток в 1129 году, по окончании собора в Труа, было далеко не таким триумфальным. Набрать людей и заручиться неоценимой поддержкой для своего ордена ему удалось, но вот гарантировать успех крестового похода, для которого он вербовал воинов, было не в его силах. Добровольцев он отыскал немало — и многих удалось привлечь благодаря связям семейства Монтлери, которое числило Балдуина своим родственником[345]. Значительная часть из них добиралась до Иерусалимского королевства вместе с Фульком Анжуйским — как, скорее всего, и сам Гуго. Но как сообщает автор «Англосаксонской хроники», когда все эти толпы добровольцев оказались на Святой земле, они были «прискорбным образом одурачены»[346]. Гуго обещал им большую войну, а кончилось все одной-единственной незадавшейся и по большому счету позорной кампанией.

В 1125 и 1126 годах Балдуин II, который после разгрома на Кровавом поле передумал нападать на Алеппо, сделал пару пробных вылазок в сторону Дамаска и окрестностей, в обоих случаях задействовав небольшое войско, собранное в Иерусалимском королевстве. И хотя во второй из этих кампаний ему удалось втянуть Тугтегина в бестолковую и ничем не закончившуюся битву, к захвату города он не приблизился ни на йоту. Король утвердился во мнении, что взять Дамаск можно лишь при помощи армии, сопоставимой по размеру с той, что четверть века назад, когда он был еще молодым человеком, штурмовала Антиохию и Иерусалим. Именно за такой армией Гуго де Пейна с компанией и послали на Запад, а Балдуин твердо решил дождаться их возвращения, прежде чем снова пойти на Дамаск. Он так настроился тянуть время, что упустил шанс захватить Дамаск даже тогда, когда больной и измотанный многими военными походами Тугтегин умер[347]. (Это произошло 12 февраля 1128 года.) Балдуин не воспользовался моментом перехода власти к новому атабеку, сыну Тугтегина Тадж аль-Мулюку Бури, и задним числом это его решение кажется ошибочным. Но король ждал возможности выставить против врага, как сказал Ибн аль-Каланиси, «большое войско»[348]. Поздней осенью 1129 года, когда Гуго вернулся на Восток вместе с новыми крестоносцами, пришло время действовать.

Путешественник аль-Мукаддаси называл Дамаск «столицей Шама». Город славился дворцами и обелисками, возведенными еще во времена Омейядов; жемчужиной среди них была великолепная городская мечеть, построенная в VIII веке: это большое и ослепительно красивое здание, украшенное золотым орнаментом, считалось четвертым по святости местом исламского мира. Город, который вырос вокруг мечети, также был очень приятным местом: улицы его пересекают каналы, и в нем сплошь сады и деревья, как писал аль-Мукаддаси, который нахваливал заодно отличные бани и фонтаны Дамаска и порядочность его граждан (единственным серьезным недостатком горожан он считал прискорбное пристрастие к жесткому мясу и черствому хлебу)[349]. Для франков, которых мало занимали мечети, но много — священные реликвии и стратегически расположенные торговые города, это был крайне соблазнительный трофей. Рынки Дамаска обслуживали шелковые пути, связывавшие китайские мастерские с Византией и Западной Европой. К тому же говорили, что под одной из колонн великой мечети покоится голова Иоанна Крестителя.

В конце ноября Балдуин выступил в поход с армией, которая, по оценкам Ибн аль-Асира, состояла из двух тысяч рыцарей и пехоты без числа[350]. Сопровождал его внушительный отряд новых предводителей крестоносцев: там был новоиспеченный зять короля Фульк Анжуйский, молодой Боэмунд II Антиохийский, который в 1128 году прибыл наконец на Восток, чтобы вступить во владение княжеством усопшего отца, испытанный в боях Жослен Эдесский и Понс, граф Триполи. Крестоносцы знали, что в Дамаске у нового атабека Бури было много проблем. Крупное восстание низаритов (секты ассасинов), живших в Дамаске, вылилось в массовые беспорядки и уличный самосуд. Распятые трупы низаритов свисали с зубчатых стен города, а обугленные останки бывшего визиря Абу Али, которого обезглавили за предполагаемые сношения с низаритами, лежали на груде мусора близ цитадели. Бродячие собаки много дней угощались человеческими трупами[351]. Низариты, которым удалось бежать из города, искали защиты у латинян и в качестве жеста доброй воли сдали им близлежащую крепость Банияс. Выйдя из Банияса, армия франков разбила лагерь в 10 километрах к югу от Дамаска, возле Дарайи, в местечке под названием Деревянный мост. По легенде именно здесь, по пути в Дамаск, фарисей Савл увидал слепящий свет, который подтолкнул его к обращению в христианство. В историю Савл вошел как апостол святой Павел[352].

За тридцать лет до этого, во время зимней осады Антиохии, большой франкской армии нужно было постоянно думать о пропитании, которое приходилось добывать по большей части в окрестностях города. Под Дамаском было то же самое. Гийом де Бюр отрядил на это дело внушительное число рыцарей — половину, если верить хронике Гийома Тирского, — они разделились на мелкие отряды и отправились прочесывать окрестности в поисках продовольствия. Это была трагическая ошибка. Бури, конечно, был не таким энергичным правителем, как его покойный отец Тугтегин, но даже он не мог не воспользоваться представившимся шансом. Бури собрал войско из «самых отважных турок Дамаска» и союзнических сил, явившихся помочь обороне города, и отправил его дать бой франкским фуражирам[353]. Турки застали врасплох большой отряд франков недалеко от деревни аль-Бурак и «поубивали многих из них», обратили в бегство Гийома де Бюра, «окружили оставшихся воинов и стали крушить их саблями, пиками и стрелами, и не успел еще закончиться день, как они все лежали на земле, покрытые пылью из-под копыт лошадей»{92}[354].

Как вскоре станет ясно, от такого серьезного поражения крестоносцы уже не оправятся. Когда они готовили контратаку, налетела буря с туманом, проливным дождем, громом и молниями, которая превратила дороги в непролазную грязь. «Буря была послана на них за их грехи», — презрительно замечает Гийом Тирский[355]. Балдуину, растерявшему половину войска, не оставалось ничего другого, как в беспорядке отступить. Как только о поражении в аль-Бураке стало известно, франкские армии сожгли то, что не смогли унести, и бежали. Ибн аль-Каланиси, как и Гийом Тирский, увидел в этом руку Всемогущего. «Почувствовав безопасность, люди выходили [из Дамаска] и отправлялись к своим земельным наделам, хижинам и местам работы, больше не испытывая страха и печали, наслаждаясь столь неожиданно ниспосланной Аллахом невиданной благодатью, — написал он. — После такого поражения неверные не смогут вновь собрать свои силы, когда не стало стольких рыцарей, огромное число людей их погибло и множество имущества пропало»[356].

Неудивительно, что автор «Англосаксонской хроники» отпустил едкое замечание в адрес Крестового похода 1129 года, подытожив, что закончился он не чем иным, как надувательством и провалом. В 1120-х годах франки не оставляли попыток захватить Алеппо и Дамаск, но даже с мощной армией, сравнимой по численности с армиями Первого крестового похода, сделать ничего не смогли. Однако мечта отвоевать у мусульман еще один большой город не умерла: походы на Алеппо, Дамаск и на юг, на Каир, продолжатся. По-прежнему взгляды крестоносцев будут обращены также на Аскалон, последнюю мусульманскую крепость на побережье между Египтом и Византией. И все же начиная с 1130-х годов экспансия на Востоке постепенно уступит место укреплению позиций, а в 1140-х годах, как мы скоро узнаем, укрепление позиций сменится отчаянной их обороной.

В этом отношении самым важным итогом Крестового похода на Дамаск в 1129 году стал не столько исход битвы, как таковой, сколько вербовочная кампания, которая ему предшествовала. Гуго де Пейн, основав орден тамплиеров, обеспечил крестоносцев официальным институтом, который много лет будет давать выход желанию молодых рыцарей вести вечную священную войну и крепко свяжет латинские страны Запада и Востока. В 1130-х годах путь тамплиеров повторят госпитальеры, которые вдобавок к медицинским и паллиативным функциям возьмут на себя и воинские обязанности. В последующие десятилетия крепости, сторожевые башни и командорства (или общины-пресептории — казармы монастырского типа) тамплиеров и госпитальеров появятся во всех государствах крестоносцев. В них разместятся постоянные гарнизоны богобоязненных рыцарей, в чьи обязанности будет входить теперь не только защита паломников, но и оборона самой Святой земли. Рыцари и сержанты тамплиеров и госпитальеров станут считаться элитными подразделениями франкских армий: они обычно составляли авангард и арьергард войска, а враги считали, что «в битве они яростнее всех франков».

В Европе военные ордены также процветали: сменявшие друг друга папы обеспечивали им организационную поддержку и широкие налоговые льготы; они активно участвовали в войнах, которые велись на Пиренейском полуострове, одновременно приобретая все больше недвижимости в мирных землях, — и все это стараниями людей, которые в надежде на награду в вечности отдавали тамплиерам или госпитальерам свою собственность или жизнь.

В самом начале, когда эти новые организации крестоносцев только появились, будущее движения казалось довольно туманным. После 1129 года энтузиазма в отношении еще одного крупного похода на Восток почти не наблюдалось, поскольку складывалось впечатление, что для него нет причины. Вновь об этом заговорят только тогда, когда над латинскими государствами Святой земли нависнет серьезная угроза: крестовый поход из наступательного инструмента превратится в оборонительный. До того пройдет более десяти лет, но, когда такой момент наступит, это будет поистине ужасающе, потому что на Востоке появится лидер столь же грозный, как Тугтегин и Иль-Гази, вместе взятые.

Глава 13. Мелисенда Великолепная

Вы должны браться за великие дела и, хоть вы и женщина, действовать должны, как мужчина…

В середине лета 1131 года Мелисенду, старшую из четырех дочерей Балдуина II, призвали к смертному одру отца. Старый король, слабеющий день ото дня, ждал ее во дворце патриарха на территории храмового комплекса Гроба Господня, одетый в монашескую рясу. Несколькими днями ранее, когда Балдуин понял, что смертельно болен, он отказался от атрибутов королевской власти и попросил слуг подыскать ему удобное помещение как можно ближе к гробнице Христа. Он принес монашеские обеты и надел монашеские одежды в надежде повысить свои шансы на загробную жизнь. «Он очень надеялся, что тот, кто победил смерть… разделит с ним свое воскрешение», — писал Гийом Тирский[357]. Но Балдуин не окончательно выбросил из головы мысли о земном царстве: у него были серьезные планы на будущее его короны и семьи — и двадцатишестилетняя Мелисенда скоро об этом узнает.

У Мелисенды было три сестры — Алиса, Годерна и Иовета, — и все они, каждая по-своему, станут значимыми фигурами в династической политике латинских государств Востока. Незадолго до описываемых событий Алиса вышла замуж за Боэмунда II Антиохийского, но почти сразу овдовела — в возрасте всего двадцати трех лет Боэмунд погиб, сражаясь с турками Данышменда в Анатолии. В бою ему отрубили голову, которую затем отослали в подарок багдадскому халифу. Годерна была еще не замужем, но через несколько лет и она станет одной из заметнейших женщин Утремера. Младшей сестре, Иовете (Иветте), сулили будущее в монастыре, но судьба ее с самого детства не баловала. В пятилетнем возрасте Иовету отдали в заложницы по условиям договора об освобождении ее отца, томившегося в плену у сына Иль-Гази Тимурташа. Несчастного ребенка забрали из семьи и держали в почетном заточении в ожидании выкупа, который должен был заплатить Балдуин. Девочки появились на свет в непростые времена, и обстоятельства закалили их характер. Наполовину латинянки, наполовину — со стороны усопшей матери Морфии — армянки, все они были выдающимися личностями второго поколения франкских поселенцев Святой земли. Их переплетающиеся судьбы позволяют воочию увидеть, как нарастающие трения и усобицы охватили Латинский Восток тогда, когда деяния первых крестоносцев начали уходить из памяти живых в область легенд и преданий.

Мелисенда прибыла к постели отца в сопровождении супруга Фулька и их малолетнего сына. Она послушно вышла за Фулька замуж сразу по приезде его в Святую землю в 1129 году, выполнив свою часть сделки, заключенной с анжуйским графом перед Крестовым походом на Дамаск. Пара, также не медля, произвела на свет наследника, которого ожидаемо назвали Балдуином. В этот момент Мелисенда могла бы исчезнуть с политического небосклона: как средство передачи королевской власти сперва через замужество, а затем через рождение ребенка свой долг перед королевством она исполнила. Но Мелисенда была не из тех, кто уходит не прощаясь. К тому же в начале XII века правление королев не считалось чем-то из ряда вон выходящим: английский король Генрих I, скончавшийся в 1135 году, оставил корону своей дочери (и невестке Фулька) Матильде; король Кастилии и Леона Альфонсо VI передал корону через дочь Урраку; Сицилией по малолетству Рожера II умело правила его мать Аделаида. Царствование особ женского пола еще не вызывало той иррациональной антипатии, как в позднем Средневековье, и Балдуину оно тоже показалось прекрасной идеей. У смертного одра короля Мелисенда, Фульк и их маленький сын узнали, что умирающий монарх собирается перевернуть королевство с ног на голову.

Когда Фулька приглашали в Святую землю, все понимали, что граф Анжуйский приезжает в расчете на корону. Но в последний момент Балдуин уклонился от выполнения обещанного. Вместо того чтобы отдать трон Фульку, он объявил, что Иерусалимом после его смерти будет править вся семья целиком: Фульк, Мелисенда и, когда придет время, маленький принц[358]. Это предложение было далеко не таким заманчивым, как то, что сделали Фульку первоначально, но старый король был вправе поступать, как считал нужным. Итак, в последний момент он передумал и вскорости умер, оставив этот мир 21 августа 1131 года. И уже через три недели, 14 сентября — в день Крестовоздвижения, патриарх Иерусалима Вильгельм Малинский короновал Фулька и Мелисенду в Храме Гроба Господня. Юный Балдуин был еще слишком мал, чтобы принимать участие в церемонии, которая к тому же нарушала традицию короновать монархов в Вифлееме в день Рождества Христова. В этот раз все было иначе: и место, и дата, и порядок. Как именно должна работать эта двуглавая — а в перспективе и трехглавая — монархия латинского королевства и зависимых от него государств, было неясно. Как писал дамасский хронист Ибн аль-Каланиси, «после смерти Балдуина среди франков воцарились смятение и беспорядок»{93}[359].

Фульк взошел на трон Иерусалима, отчетливо представляя себе, как собирается править, и начал он с почти полной зачистки среди приближенных. Описывая происходящее из далекой Нормандии (пусть в сотнях тысяч миль от места событий, зато из местности, жители которой были прекрасно знакомы с методами и средствами правления Фулька), хронист Ордерик Виталий рассказал о крутых переменах, наступивших после восшествия на престол нового короля:

На правах нового владыки он исключил из своих советников старших баронов, которые с самого начала настойчиво бились с турками и помогали Готфриду и двум Балдуинам захватывать города и крепости, и заменил их чужаками из Анжу и другими неопытными новичками…

Вследствие этого распространилось великое недовольство, и бароны с чрезвычайной строптивостью ожесточились против человека, который так беспардонно лишал их должностей. Долгое время… они, которые должны были бы объединиться для обуздания язычников, использовали свой боевой опыт, чтобы терзать друг друга[360].

Фульк привез в Утремер собственных чиновников, кастелянов и священнослужителей и — что объяснимо, пусть и не дальновидно — создал из анжуйцев тесный круг поддержки трона, куда ветеранов, судя по всему, не допускали. Король совершенно не доверял людям, каким-либо образом связанным с нормандцами, — неважно, приехали ли они непосредственно из Нормандии или принадлежали к клану Готвилей, правивших Апулией, Калабрией и Сицилией, как Боэмунд I, Танкред и другие известные крестоносцы. С первых дней правления Фулька анжуйцев всячески продвигали, а нормандцев и людей, связанных с семьей Монтлери, членом которой был Балдуин, понижали. Вдобавок Фульк попытался обойти последнюю волю тестя и отстранить от власти королеву Мелисенду Иерусалимскую и ее сестру Алису Антиохийскую.

В 1130 году внезапно овдовевшая Алиса навлекла на себя гнев своего отца Балдуина II, узурпировав власть в северном княжестве, которым она собиралась править от имени Констанцы, своей двухлетней дочери от Боэмунда II. В попытках доказать, что может укрепить границы Антиохии — пусть не выступая во главе войска, а дипломатическими средствами, — Алиса делала авансы самым ярким сельджукским правителям региона, прежде всего Имад-ад-Дину Занги, атабеку Мосула и Алеппо, темнолицему, седоволосому воину лет пятидесяти, к которому и враги, и союзники относились с восхищением, смешанным с изрядной долей опаски[361]. Гийом Тирский много лет спустя слыхал, что княгиня преподнесла Занги в подарок белоснежного иноходца вместе с серебряной уздечкой и шелковым чепраком[362]. Может, Занги и пришелся по нраву великолепный боевой конь, но отца Алисы этот подарок привел в ярость. Взяв с собою Фулька, король пошел войной на Антиохию. Граждане города распахнули ворота и вынудили Алису припасть к ногам отца, умоляя его о пощаде. Недовольный Балдуин выслал дочь из столицы, оставив ей лишь Лаодикею и Джаблу — два портовых города княжества, и взял власть в Антиохии в свои руки.

Однако после смерти Балдуина и коронации Фулька Алиса решила попытать счастья еще раз. «Крайне зловредная и изворотливая женщина», — осуждающе говорил о ней Гийом Тирский; но и он признавал силу общественного мнения, которое внезапно склонилось на сторону Алисы, а также и обеспокоенность, которую знать с самого начала испытывала относительно Фулька. «Княгиню Антиохии», как она сама себя называла, в ее притязаниях на власть поддержали Понс Триполийский и новый граф Эдессы Жослен II — оба они лихорадочно пытались сохранить определенную степень независимости в делах своих графств{94}. Чтобы привести всех троих к повиновению, Фульку пришлось применить военную силу и дать Понсу бой, заставив графа Триполи покориться. Кроме того, Фульк установил в Антиохии прямое королевское правление, назначив констеблем Райнальда Мазуара. Подобное отсутствие единства было крайне необычным для латинян. Хронист из Дамаска Ибн аль-Каланиси с удивлением заметил, что «среди них [франков] поднялся спор, хотя это и было не в их привычке, и произошла схватка, в которой легло множество из них»{95}[363]. Но этим проблемы Фулька не исчерпывались. Не успел он привести в чувство Антиохию и Триполи, как, вернувшись в Иерусалим, обнаружил, что в королевстве зреет новый заговор — на этот раз в пользу его собственной жены Мелисенды.

Размышляя о событиях 1130-х годов, трудно не прийти к выводу, что бóльшую часть своих бед король навлек на себя сам. В уверенности, что теперь, когда тело достопочтенного старого короля покоится в усыпальнице у подножия Голгофы, никто не сможет заставить его выполнить последнюю волю Балдуина, он наплевал на приличия и с первых дней царствования пытался отстранить Мелисенду от власти. Но и Мелисенда была не проста, да и недостатка в сторонниках не имела. За свою беспардонность Фульк был вознагражден бунтом, возглавили который два знатнейших аристократа латинского королевства: высокородный Гуго Ле Пюизе, граф Яффы, и Ромен Ле Пюи, бывший сеньор Трансиордании (или Заиорданья), территории к востоку от Иерусалима на противоположном берегу реки Иордан.

Если верить скандальной истории, которую несколько десятилетий спустя поведал миру Гийом Тирский, все началось с того, что Гуго Ле Пюизе — молодой высокий красавец, мастерски владевший мечом, — по слухам, завел интрижку со своей троюродной сестрой Мелисендой. «Поговаривали… что граф… был в слишком близких отношениях с королевой, и тому, похоже, было много доказательств, — пишет Гийом, не уточняя, что это за доказательства такие. — И вот, охваченный супружеской ревностью, король, как говорят, затаил страшную злобу на этого человека»[364]. Эта романтическая байка — не более чем пустые пересуды. В основе недовольства Гуго лежало вовсе не сексуальное влечение к кузине, но серьезная озабоченность действиями нового короля, старавшегося оттеснить королеву от трона и пренебрегавшего интересами рода, к которому принадлежали и Мелисенда, и Гуго.

Развязка наступила в 1134 году, на собрании haute cour (высокого суда, где заседали самые влиятельные бароны Иерусалимского королевства), когда верный королю Вальтер Гранье, сеньор Кесарии, прилюдно обвинил Гуго в том, что тот замыслил покушение на жизнь Фулька. Желая отстоять свою честь, Гуго вызвал Вальтера на поединок, но в назначенное время на него не явился — скорее всего, под давлением жены Эммы (Вальтер приходился ей сыном от первого брака). Гуго был признан виновным заочно, на что отреагировал глупейшим из возможных способов: отплыл в принадлежавший Фатимидам Аскалон и подписал с мусульманами договор, согласно которому те должны были выступить на стороне Гуго в войне с королем Иерусалима. Почти сразу после этого ударные отряды Фатимидов «вторглись в наши земли с необычной дерзостью и бесцеремонностью», как писал Гийом Тирский[365].

Подобно княгине Алисе, которая перестаралась, заискивая перед Занги, Гуго Ле Пюизе попался в ловушку собственной опрометчивости, прогневив своего сеньора. Фульк отбросил аскалонцев, а затем осадил Гуго в Яффе, и тот был вынужден немедленно капитулировать, поскольку жители города отказались воевать против своего короля. Гуго лишили графства и осудили на три года изгнания. Ему повезло уйти живым — но, увы, ненадолго. Чтобы устроить свои дела перед тем, как отплыть на Запад, Гуго отправился в Иерусалим, где однажды вечером уселся играть в кости на улице, известной своими скорняжными лавками. Там-то на него и напал бретонский рыцарь, который чуть было не зарезал его насмерть. Гуго оправился в достаточной мере, чтобы покинуть королевство, но умер, едва добравшись до Апулии, где король Рожер II Сицилийский даровал ему убежище и земельные владения.

Фульк снова попал под удар. Отрицая какое-либо участие в нападении, он приказал изувечить рыцаря, обнажившего клинок, — причем запретил палачам отрезать жертве язык, чтобы не говорили, будто король хочет заткнуть ему рот. Но Фульк не смог повлиять на мнение общественности, которая — справедливо или нет — обвиняла его в гнусном нападении на человека благородных кровей. К тому же король не мог не замечать, что его попытки выдавить Мелисенду из активной политики навлекли на него самого неприятности, без которых он вполне мог обойтись. Не считая угрозы гражданской войны, над его головой нависла масса других опасностей: Фатимиды явно не отказались от своих намерений атаковать королевство с юга, на северные княжества Антиохию и Эдессу со стороны Мосула и Алеппо наседал атабек Занги, а со стороны Анатолии и Киликии — византийский император Иоанн II Комнин. Фульк, наконец, понял, что борьба с женой и ее группой поддержки лишь отвлекает его от по-настоящему важных государственных дел. В 1135 году он пошел на попятную и согласился править в тандеме с ней, как того и хотел Балдуин II. Это был неожиданный поворот. «Король стал так покорен жене, что, если раньше он возбудил в ней гнев, теперь он его усмирил, — продолжает Гийом, — и даже во второстепенных делах он не принимал никаких мер без ее ведома и содействия»[366].

Мелисенда наконец заняла свое законное место рядом с супругом — подписывала указы, участвовала в принятии политических решений, а в 1136 году она родила второго сына, которого назвали Амори, — и Иерусалим преобразился. Молодое королевство, в котором второе поколение франкских колонизаторов смешивалось с новоприбывшими с Запада, где христиане всех конфессий сосуществовали с евреями, арабами, сирийцами и турками, изменилось до неузнаваемости — и во многих местах в буквальном смысле было построено заново. Постепенно, год за годом, менялся его облик. Отражая реальность, в которой друг с другом активно взаимодействовали купцы, ремесленники, художники и паломники из Персии, Византии, Египта и всего Средиземноморья, произведения искусства и зодчества, созданные по заказу Мелисенды и Фулька, порой просто ошеломляют.

Блестящий пример искусства эпохи крестоносцев, относящийся ко временам правления Мелисенды, — небольшая, роскошно оформленная книга, известная как «Псалтирь Мелисенды»: религиозный справочник, в который входит литургический календарь и тексты псалмов. Изготовили его в мастерской при храме Гроба Господня — вероятно, Фульк заказал его в подарок Мелисенде, чтобы сгладить разногласия между супругами. Своим потрясающе роскошным исполнением книга обязана смешению культур, царившему в королевстве крестоносцев. Псалтирь, сохранившаяся до наших дней, — это буйство цвета и воплощение мастерства: страницы манускрипта заполнены аккуратным рукописным текстом на латыни с изящными буквицами, медальонами со знаками зодиака, яркими иллюстрациями, на которых запечатлены евангельские сюжеты; на золотом листе начертаны изречения на греческом. Обложка псалтири сделана из пластин слоновой кости, украшенных искусной резьбой, которая изображает сцены из жизни царя Давида, животных, разрывающих друг друга на части, а также воинов, олицетворяющих добродетели: они жестоко расправляются с другими воинами, которые, очевидно, олицетворяют собой пороки. Все это было скреплено вышитой шелковой лентой[367]. Над псалтирью трудились от четырех до шести выдающихся художников под руководством обучавшегося в Греции мастера по имени Василий, чей стиль испытал на себе франкское, итальянское, византийское, англо-саксонское и исламское влияние и чья мастерская задавала высочайшие стандарты каллиграфии, переплетного дела, работы по металлу, чистописания и вышивки[368].

Но книги были далеко не единственным, что изготавливалось в Иерусалиме во времена Мелисенды. Богатые и влиятельные пилигримы привозили с Ближнего Востока на латинский Запад религиозные артефакты: где-то в начале правления Мелисенды и Фулька монастырь Святого Гроба Господня, расположенный в германском Денкендорфе, направил в Иерусалим эмиссаров за щепками от Истинного креста. Фрагменты креста с разрешения Иерусалимского патриарха прибыли в Баварию в удивительном реликварии из позолоченного серебра, сделанном в форме двуплечего креста (который называют еще crux gemina); крест был усыпан жемчугом, аметистами и драгоценной крошкой камня Голгофы[369]. Кроме того, из государств крестоносцев на Запад привозили набивные ткани с восточными узорами и кувшины для напитков, отлитые в форме свирепых зверей и фантастических тварей. Диковинки, прибывавшие из Святой земли, частенько копировали в европейских мастерских, что только разжигало аппетит публики к экзотике[370].

Не ограничиваясь изготовлением изящных безделиц и предметов роскоши, в Иерусалиме запустили ряд крупных строительных проектов. Некоторые — например, масштабное расширение Госпиталя Святого Иоанна, которое шло с 1140 по примерно 1155 год, — оплачивались не из королевской казны, однако бóльшую часть работ финансировали король с королевой. По указу Мелисенды в Иерусалиме построили несколько крытых рынков. Тот из них, что располагался неподалеку от Госпиталя Святого Иоанна и Гроба Господня, занимал три параллельные улицы, забитые лавочками, теснящимися под сводчатыми проходами. Там была Улица трав, Улица плохой стряпни и Крытая улица[371]. Купол Скалы на Храмовой горе (или, как называли его крестоносцы, Храм Господень) — перед тем как в 1141 году освятить его и передать капитулу каноников-августинцев — отремонтировали и заново отделали. Во время Первого крестового похода Купол Скалы ограбили подчистую: Ибн аль-Асир слышал, что в 1099 году оттуда вынесли все золотые и серебряные канделябры, и трофеев было взято «без счета»[372]. Теперь мечеть превратили в церковь, завершив проект, начавшийся более пятнадцати лет назад, — и Мелисенда позаботилась, чтобы былое великолепие не позабылось. Особое внимание она уделила обновлению мозаики внутри храма и приказала, чтобы вокруг камня Основания, одетого в мрамор, поставили декоративную кованую решетку. Неподалеку построили небольшой восьмиугольный баптистерий (сегодня известный как Куббат аль-Миарадж); его увенчали маленьким куполом, стоящим на тридцати двух невысоких колоннах с резными капителями.

Примерно в то же время к востоку от Храма, в Вифании, стоявшей на склоне Елеонской горы в двух с половиной километрах от городской стены, Мелисенда основала женский монастырь. Это было место почитания святого Лазаря, при чьей предполагаемой гробнице стояла известная паломническая церковь, и богобоязненные путешественники веками стекались сюда[373]. Теперь на этом месте появился прекрасный новый монастырь и еще одна церковь — и то и другое было построено во славу Господа Всемогущего и для удобства младшей сестры Мелисенды Иоветы, которая приняла постриг в монастыре Святой Анны, а в 1144 году стала аббатисой монастыря Святого Лазаря. Мелисенда так щедро спонсировала монастырь сестры, что он сделался самым богатым во всем королевстве. Согласно Гийому Тирскому, усилиями королевы монахиням был обеспечен непрерывный поток «одеяний, драгоценностей, потиров, книг и другой церковной утвари». Гийом, который видел монастырь Святого Лазаря завершенным, подчеркивает, что защищала его мощная башня «из обтесанного и отполированного камня», делая его «неприступной для врагов крепостью»[374].

Судя по всему, в 1130–1140-х годах Иерусалим представлял собой одну большую строительную площадку[375]. Но не было стройки крупнее и важнее, чем реконструкция Храма Гроба Господня. Планы по преображению храмового комплекса в центре христианского мира разрабатывались, видимо, с 1130-х годов: такими они были масштабными и грандиозными. Хотя ремонт храма после его разрушения «безумным халифом» аль-Хакимом в 1009 году привел место в божеский вид, в первые десятилетия франкской оккупации замыслы обрели новый размах. Планировалось соединить ротонду, окружающую Гробницу, со строением, укрывающим Голгофу, и с часовней, отмечающей место «темницы Господней». В храме появились новые хоры, апсида и неф, а также несколько новых часовен. Над хорами воздвигли новый купол. Гробница Готфрида и двух Балдуинов была теперь видна сразу от входа в новое здание с южного подворья. Двери, открывающиеся во двор, увенчали романскими арками, типичными для старого латинского мира, над порталами поместили декоративные каменные перемычки с вырезанными на них изображениями страстей Христовых в переплетении ветвей и листьев. Общая картина должна была показаться знакомой всем франкским паломникам, ходившим когда-либо в Сантьяго-де-Компостелу и видевшим возведенные вдоль пути бесчисленные храмовые комплексы в романском стиле[376]. Но декоративные детали колонн и перемычек, дверных проемов и окон, мозаики и икон были совершенно разнородными: византийские, латинские, арабские и сирийские мотивы сплетались здесь воедино, создавая удивительный и неповторимый стиль эпохи крестоносцев. И пусть он был не настолько новаторским, как парящая готика, которая к середине XII столетия расцветет во Франции, но впечатление производил. Работы по возведению нового гигантского храма стартовали в начале 1130-х годов, и, вероятнее всего, 15 июля 1149 года, когда в городе проходил парад в честь пятидесятилетия взятия Иерусалима солдатами Христа, строительные леса с него еще не убрали.

Пока разрабатывались планы грандиозной перестройки храмового комплекса, Фульк и Мелисенда начали возводить крепости в Иерусалимском королевстве и за его пределами. Так, в Утремере появилось кольцо укреплений: одни, а именно Ибелин, Бланшегар и Газа, окружили Аскалон, оплот Фатимидов; другие охраняли приграничные владения крестоносцев на восточном берегу реки Иордан, а третьи стояли на подходах к Дамаску. Были среди них как небольшие сторожевые башни, снабжавшиеся водой из подземных цистерн, так и защищенные стеной постройки достаточного размера, чтобы там можно было разместить стражу и рейдерские отряды. К 1160 году они выросли в огромные круглые в плане прибрежные и горные крепости, вмещавшие уже самые настоящие казармы. Одна из первых крепостей, построенных при Фульке и Мелисенде, стояла в Бейт-Джибрин (Бейт-Гуврин), древнем поселении между Иерусалимом и Хевроном. Гийом Тирский называл Бейт-Джибрин «мощной крепостью, окруженной неприступными стенами с башнями, крепостными валами и рвом»[377]. Руины, сохранившиеся до наших дней, подтверждают его слова.

Чтобы решить проблему укомплектования новых форпостов, расположенных достаточно далеко от Иерусалима, в 1136 году Фульк отдал Бейт-Джибрин братии ордена госпитальеров. Получив в управление эти территории, госпитальеры, в свою очередь, стали предлагать семьям франкских земледельцев — паломникам и крестоносцам — не возвращаться домой, а оставаться жить и работать на этой земле[378]. С переходом крепости в руки госпитальеров началось превращение ордена во вспомогательные войска, не уступающие тамплиерам[379]. Безусловно, к подобной тактике прибегали не только в Иерусалимском королевстве. В графстве Триполи в начале 1140-х годов заботам госпитальеров поручили пять важных пограничных крепостей — жемчужиной среди них была Крак-де-Шевалье, которая, после того как ее основательно перестроили, стала одной из самых мощных и известных цитаделей латинского Востока. Тамплиерам, в свою очередь, досталась цепь крепостей в Антиохии — Баграс, Дарбезак, Рош-Гийом и Рош-де-Руссель, — которая сторожила проходы в Сирию, тянувшиеся через хребет Аман (Нур). К концу XII столетия основную ответственность за охрану крепостей во всех государствах латинского Востока возьмут на себя два этих военных ордена.

Оно и к лучшему, поскольку латинские государства Востока все больше нуждались в такой защите. Фульку удалось примириться с женой, но давление на него усиливалось отовсюду. Основной его заботой был свирепый турецкий полководец, сельджукский атабек Занги, который, забирая в свои руки все больше власти в Сельджукской империи, начал присматриваться к владениям неверных на побережье. Получив во владение Мосул, а затем Алеппо, в 1130 году Занги нацелился на Дамаск, и, если бы эта его затея увенчалась успехом, он объединил бы под своей властью три величайших мусульманских города Сирии, что серьезно угрожало бы самому существованию латинских государств.

Эта опасность просматривалась уже с середины 1130-х годов. В 1137 году граф Триполи Понс погиб в сражении с турками Дамаска. В ту же кампанию Занги осадил в Монферране самого Фулька, который чудом ушел живым. К власти в Триполи пришел новый граф, Раймунд II, женатый на сестре Мелисенды, Годерне. Раймунд был молод и полон сил, но власть его в Триполи была непрочной, и граф вынужден был полагаться на активно растущие военные ордены, жалуя им обширные земли, которые — в случае, если бы Занги захватил Дамаск, — оказались бы в крайне уязвимом положении.

В Антиохии дела шли не лучше. В 1135–1136 годах попытки Алисы утвердиться в качестве регента потерпели третью и последнюю сокрушительную неудачу. В период временного вакуума власти в Антиохии, вызванного смертью престарелого патриарха Бернара Валенского — одного из последних участников Первого крестового похода, — Алиса в очередной раз захватила власть в городе от имени Констанцы, которой к тому времени сравнялось восемь лет. Но княгиню снова обвели вокруг пальца — на этот раз руками нового патриарха Антиохии Ральфа, бывшего архиепископа Мамистры. Не желая отдавать власть Алисе, Ральф вызвал из Европы нового князя: Раймунда Пуатье, очаровательного и образованного второго сына легендарного трубадура, герцога Аквитании Гильома IX. Старый герцог один из немногих уцелел в провальном Крестовом походе 1101 года, разгромленном в Малой Азии армией Кылыч-Арслана. Его сын Раймунд с энтузиазмом принял приглашение, надеясь проявить себя лучше. Раймунд прибыл в Антиохию в 1136 году и принял на себя управление государством, однако тут же столкнулся с двумя колоссальными проблемами. С востока ему грозил Занги, а с запада — византийский император Иоанн II Комнин, давно зарившийся на Антиохию и соседнюю Киликию и желавший утвердить на этих землях верховную власть императора, на которую его отец Алексей безуспешно претендовал в 1098 году.

За Раймундом тянулась слава заядлого игрока в кости. Став князем Антиохии, следующие семь лет он провел, разыгрывая безнадежную партию с высокими ставками: Раймунд пытался добиться военной поддержки Византии против вторгающихся на его земли армий Занги, причем так, чтобы Византия в процессе не поглотила его княжество. Некоторую передышку он получил, когда в начале апреля 1143 года Иоанн Комнин отправился охотиться на дикого медведя, столкнулся с особенно крупным зверем и оцарапал руку о собственный колчан с отравленными стрелами. Рука распухла; не послушав докторов, Иоанн отказался от ампутации и 8 апреля умер, оставив византийский трон сыну Мануилу[380]. Увы, передышка была недолгой: Мануил Комнин оказался выдающимся правителем, не уступающим деду Алексею, у Раймунда же голова вскоре пойдет кругом от накопившихся проблем.

Проблемы Мелисенды Иерусалимской тоже множились. 10 ноября 1143 года они с Фульком отправились на конную прогулку в окрестностях Акры. По дороге лошади слуг спугнули зайца в овраге. Как все уважающие себя аристократы, Фульк испытывал пристрастие к убийству малых сих, поэтому пришпорил коня и поскакал за зайцем, потрясая копьем. На всем скаку конь споткнулся, сбросил Фулька и прокатился по нему, размозжив королю череп[381]. Мозг Фулька брызнул через ноздри и уши. Теперь, когда король иерусалимский покинул свое королевство, а заодно и этот мир, Мелисенда наконец взяла в свои руки королевскую власть, за которую так упорно боролась в начале их брака. Она скорбела по усопшему мужу — но недолго.

Бернард Клервоский, который, не боясь показаться бесцеремонным, никогда не упускал возможности высказать свое мнение, узнав, что Мелисенда овдовела (вести добрались до него через его дядю Андре де Монбара, высокопоставленного офицера ордена тамплиеров), несколько раз ей писал. Старый король мертв, а старший из двоих сыновей Матильды, Балдуин, еще ребенок, и поэтому, заявлял Бернард, «все взоры будут обращены на вас, и на вас одной будет покоиться вся ноша царства. Вы должны браться за великие дела и, хоть вы и женщина, действовать должны, как мужчина».

«Вы должны устроить все благоразумно и осмотрительно, — продолжал он, — так, чтобы, судя по вашим действиям, все считали вас скорее королем, а не королевой, и так, чтобы у иноверцев не было повода спрашивать: „Где же король Иерусалима?“»[382]

В Рождество 1143 года Мелисенда короновалась во второй раз, прямо на стройплощадке Храма Гроба Господня в Иерусалиме. Вместе с ней короновался ее тринадцатилетний сын, которого теперь официально именовали Балдуином III. Отношения Мелисенды с сыном будут еще сложнее и запутаннее, чем с его отцом, и в следующее десятилетие Иерусалим станет свидетелем не только нового крестового похода, но и полномасштабной гражданской войны. Однако в 1143 году Мелисенде был дарован момент тихого личного триумфа. «[Она была] столь далека от обычных слабостей своего пола, — писал Гийом Тирский, — что осмеливалась на самые отважные предприятия и старалась сравняться в величии духа с первейшими князьями»{96}[383].

Глава 14. Мечи отцов

С громкими криками люди со всех сторон стали требовать крестов…

Поздней весной в Европу прибыли эмиссары из Святой земли с плохими новостями[384]. Они приехали из Иерусалима и Антиохии, но грустная история, поведанная ими, касалась графства Эдесского. Первое из государств крестоносцев и поставщик первых двух латинских королей Востока, Эдесса, годами вынуждена была противостоять турецким эмирам и атабекам всей Сельджукской империи. Под началом умелых правителей и под защитой святых реликвий, главными из которых были мощи учеников Христа, святых Фаддея и Фомы, графство сопротивлялось неприятелям почти полстолетия. Легенда гласила, что в городе Эдесса «не может жить ни еретик, ни еврей, ни язычник, и ни один тиран не может причинить ему вреда», поскольку, как только неверные нападут, вмешается святой Фома, и «враг либо уберется восвояси, либо заключит мир»[385]. Но теперь, похоже, святой Фома почивал крепким сном.

Осенью 1144 года Эдессу атаковал Имад ад-Дин Занги, суровый владыка Мосула и Алеппо. В конце ноября, когда граф Жослен II Эдесский пребывал в замке Турбессель на другом берегу реки Евфрат, Занги осадил столицу графства. Четыре недели он обстреливал город камнями из баллист. Четыре недели его саперы рыли туннели, чтобы ослабить башни и укрепления Эдессы. В канун Рождества город пал: обрушилась заминированная стена меж двух башен. Послы рассказывали леденящие душу истории о жестокой расправе над христианами-франками. Как позже писал Гийом Тирский, «войско бросилось со всех сторон в город и положило всех без различия возраста, состояния и пола»{97}[386]. Женщины и дети в поисках спасения побежали в цитадель, но многие погибли в давке. Погиб и архиепископ Эдессы Гуго, командовавший обороной города.

Занги приказал прекратить кровопролитие и не стал стирать Эдессу с лица земли. «Когда он увидел город, то пришел в восхищение и подумал, что разрушать такое место было бы неразумно», — писал иракский хронист Ибн аль-Асир, однако взятие ее нанесло франкам серьезный удар[387]. По словам послов, весь иерусалимский народ до самой глубины души потрясен ужасной болью и тоской потери[388]. Они прибыли в старые королевства Запада умолять государей принять ответные меры.

Посланника, который привез папе весть о падении Эдессы, тоже звали Гуго, и был он епископом Джаблы. В пути его задержала зима — морское сообщение остановилось, и Гуго прибыл на Запад только в мае 1145 года. Папский двор пребывал в полном расстройстве. Уличная революция в Риме ненадолго вызвала к жизни республику со своим собственным популистским правительством, вдохновленным радикальными проповедями каноника из Ломбардии по имени Арнольд Брешианский, который осуждал богатство церкви и в принципе владение собственностью. Папский двор обосновался в 100 километрах к северу от Рима, в Витербо. Понтифика, в ту пору восседавшего на временном престоле Святого Петра, избрали только в феврале. В миру его звали Бернардо Паганелли, до избрания на папство он был епископом Пизы и цистерцианским монахом, а после взял себе имя Евгений III. Неприятностей у него было выше головы.

Своим возникновением Римская республика была во многом обязана тому, что чуть ли не на всем протяжении 1130-х годов Римская церковь пребывала в расколе: антипапа-аристократ Анаклет II находился в оппозиции к пользовавшемуся большей поддержкой Иннокентию II. Сторону антипапы держала небольшая, но воинственная партия, к которой принадлежал и Рожер II Сицилийский. Его поддержки Анаклет добился в обмен на официальное признание права Рожера именовать себя королем. Бóльшую часть схизматиков вернули в лоно церкви в 1139 году на Втором Латеранском соборе (на нем же Рожера отлучили от церкви за дерзость). Но и в середине 1140-х годов проблемы римской церкви не закончились. Непосредственный предшественник Евгения, Луций III, умер от ран, полученных в уличных боях с республиканцами-схизматиками в Риме. Бытовало мнение, что после его смерти Евгения избрали папой только лишь потому, что не нашлось никого другого, достаточно смелого или наивного, чтобы претендовать в такие темные времена на папскую тиару. Взойдя на престол, Евгений возложил на себя задачу отыскать великий проект (такой, как новый крестовый поход), способный сплотить западное христианство.

Но помимо единства Западной церкви и нахождения в Риме буйных республиканцев папу мучили и другие проблемы. Из Франции приходили вести о том, что проходимцы-проповедники вкладывают в головы добрых христиан опасные ереси. Самым известным и строптивым среди них был длиннобородый красноречивый демагог Генрих Лозаннский, беглый монах, который вот уже больше тридцати лет бродил босиком по Франции, убеждая людей отказаться от таких столпов христианской веры, как брак, крещение младенцев и причастие. Генрих был единомышленником печально известного Петра Брюи, который в 1130-х годах прославился тем, что рубил распятия и складывал из них огромные костры у церковных врат. За это он получил по заслугам: его самого сожгла разъяренная толпа[389]. Но заблуждения Петра усилиями Генриха остались жить, и на долю Евгения как папы выпала задача искоренить их окончательно.

Волнения на Западе, однако, не заставили Евгения смотреть сквозь пальцы на беды Востока. Еще и до того, как весной 1145 года из Антиохии прибыл епископ Джаблы Гуго, Евгений принимал меры к защите латинского христианства и рассматривал союзы, которые могли бы усилить позиции франков как в Утремере, так и в Испании, где продолжались войны с Альморавидами. В апреле новоиспеченный папа выпустил одну из своих первых булл под названием Militia dei («Воинство Божие»), которой подтверждал поддержку тамплиерам и расширял ее, гарантируя военному ордену привилегии и налоговые льготы. Затем Евгений переключился на борьбу с Альморавидами в Испании и принялся рассылать письма с призывами к завоеванию Таррагоны, предлагая снять епитимью со всех христианских воинов, которые внесут свой вклад, сделав пожертвования военным орденам. Одновременно он рассматривал инициативы Армянской церкви, стремившейся упрочить связи с Западом.

Во всех его начинаниях Евгения поддерживал тесный круг одаренных, образованных церковных деятелей, к которому принадлежали аббат Клюни Петр Достопочтенный — критически настроенный, но полный энтузиазма исследователь мусульманских текстов и обрядов, руководивший первым переводом Корана на латынь и непосредственно наблюдавший за ходом войн в Испании, а также Оттон, епископ Фрейзинга, бывший цистерцианский монах, имевший политические связи в верхах — его сводный брат Конрад III был королем Германии[390]. И все-таки ни один из них не повлиял на понтификат Евгения так сильно, как его наставник и советник Бернард Клервоский.

Впервые Евгений встретил великого аббата Бернарда около 1135 года в Пизе, и тщедушный харизматичный подвижник из Клерво произвел на него такое впечатление, что Евгений тут же вступил в орден цистерцианцев. Начав монашеское служение в монастыре Бернарда, позже он возглавил аббатство Святых Винченцо и Анастасия, известное как Тре Фонтане — «Аббатство трех источников», стоявшее на задворках Рима посреди малярийных болот. Восхождение Евгения на папский престол было для Бернарда и цистерцианцев и сюрпризом, и триумфом. Он стал первым членом ордена, удостоенным столь высокого сана, и первым папой-монахом после преемника Урбана II, клюнийца Пасхалия II{98}. В письме с поздравлениями новому папе Бернард писал: «Когда я услышал об этом, то воспарил духом и простерся ниц, вознося благодарность Господу»[391].

Оттого-то отклик Евгения на весть о падении Эдессы нес на себе отпечаток учения цистерцианцев в целом и личности святого Бернарда в частности[392]. 1 декабря 1146 года папа издал буллу Quantum praedecessores («Cколь много предшественники»), которая явилась официальной реакцией на неурядицы на Востоке. Quantum praedecessores — это страстное воззвание к членам церкви еще раз взяться за оружие и, присоединившись к армиям нового крестового похода, выручить из беды своих многострадальных братьев, обосновавшихся в Святой земле. Евгений вовсю играл на ностальгии по временам первых крестоносцев, «особенно ревностных и мужественных воителей из королевства франков, а также из Италии, воспламененных жаром благодати», которые, собрав громадное войско, «не без пролития собственной крови, но воспомоществуемые божескою силою… очистили от языческой мерзости тот город, в котором Спаситель наш благоволил пострадать за нас»{99}[393]. Упомянув Иерусалим, Евгений сообщает о падении Эдессы и о том, что архиепископ был убит, а «святые мощи преданы на поругание неверным и разбросаны». Папа требует, чтобы франки нового поколения

…препоясались мечом и выступили навстречу толпищам неверных, торжествующих в это время победу над нами… да возвеличится вами имя Христово и да сохранится неприкосновенной и незапятнанною ваша доблесть, превозносимая во вселенной.

Это была виртуозная риторика: папа обращался сразу и к благочестию, и к тщеславию рыцарского сословия, да к тому же бросал ему вызов, требуя доказать, что оно не стало слабее. Отказаться, как писал Евгений, значило признать, что «храбрость отцов оскудеет в их сынах». По всей Европе рыцари слушали истории о первых крестоносцах и воочию видели трофеи, которые те добыли на Востоке. По всему континенту церкви были полны реликвий и изящных вещиц, привезенных на Запад ветеранами. Типичный пример — реликварий из церкви в Ардре, в котором хранились волосы из бороды Христа, фрагменты Истинного креста и обломок Святого копия, обнаруженного в Антиохии, а также мощи святого Георгия[394]. Едва ли отыскался бы в Европе человек, ни разу не видавший подобных реликвий, и Евгению это было хорошо известно. К тому же он понимал, что идею крестовых походов лучше всего подавать как уже семейную традицию — подвиг, прославляющий род и дающий возможность соблюсти пятую заповедь: почитай отца твоего и мать.

При этом булла Quantum praedecessores не просто играла на струнах сердца и обращалась к памяти предков. Евгений — так же как папа Урбан II в 1095 году — предложил откликнувшимся на призыв христианам щедрый пакет духовных благ: покровительство святой церкви «женам и детям, владениям и имуществу», иммунитет от судебного преследования и освобождение от уплаты процентов по долгам. Но дороже всего было следующее обещание папы: «Всякий, кто благочестиво предпринимает и совершит святое странствование или во время его умрет, получит разрешение от всех грехов, в которых покается с сокрушенным и уничиженным сердцем». Как образцовый цистерцианец Евгений уточнил, от каких именно грехов может потребоваться прощение. Повторяя близко к тексту формулировки, к которым прибегал Бернард Клервоский, составляя устав ордена тамплиеров, Евгений сделал акцент на бытовой невоздержанности светских рыцарей, которые не должны были «облачать себя в дорогие одежды или оснащаться чем-либо для собственной роскоши, брать гончих, или соколов, или что-либо еще, предвещающее блуд», и также не должны были «обращать внимания на разноцветную одежду или мех горностая, или золоченое, или посеребренное оружие». Поднимайтесь, призывал он их, и «вкусите плод вечного воздаяния». Буллу обнародовали 1 декабря 1145 года, а на весну был запланирован проповеднический тур. К тому времени, однако, первые, самые знатные крестоносцы уже выразили свою приверженность делу.

Говорят, что Алиенора, герцогиня Аквитанская, как-то раз назвала своего супруга, французского короля Людовика VII, «монахом, а не монархом»[395]. Сама она была неуступчивой, сногсшибательно красивой и политически проницательной наследницей жизнелюбивого и разгульного южного герцогства, протянувшегося от Бискайского залива через Пиренеи вглубь материка. В супруги ей достался привлекательный юноша с длинными волосами и приятными манерами. Однако служение церкви манило его больше королевской власти, и еще мальчиком Людовика отдали в Париже в школу, чтобы готовить к принятию сана. И только когда погиб его старший брат Филипп — лошадь принца споткнулась о свинью на дороге, сбросила всадника, и он расшибся насмерть, — Людовика забрали из школы и назначили наследником трона Капетингов, на который он и взошел, когда летом 1137 года скончался его отец Людовик VI. Но корона, увенчавшая его голову, никогда не шла ему так, как могла бы пойти митра или тонзура. При этом, говорят, он страстно любил Алиенору и ревновал ее, как дитя. Их брак был с самого начала обречен на трудности, и ничем хорошим это кончиться не могло.

Но в декабре 1145 года Алиенора все еще была королевой, а Людовик — королем Франции, и венценосная чета присутствовала на большом и роскошном Рождественском собрании в Бурже. То, что там произошло, в красках описал Одон Дейльский, один из капелланов Людовика, который составил подробную хронику деяний короля в конце 1140-х годов. Согласно Одону, Людовик, «созвав более обыкновенного епископов и баронов королевства, открыл им тайну своего сердца»{100}[396]. Когда Людовик и Алиенора восседали на праздничных торжествах, король обронил несколько прозрачных намеков, демонстрировавших его интерес к делам на Востоке. Что последует дальше, стало понятно, когда бывший цистерцианский приор, а ныне епископ Лангра Жоффруа де ла Рош прочел напыщенную проповедь, в которой осудил захват Эдессы и «гордыню язычников» и призвал всех присутствовавших доказать свою верность королю, приготовившись сражаться за него и ради блага всех христиан[397]. Речь его встретили с большим сочувствием, записал Одон. Назревало нечто грандиозное.

Неясно, дошла ли к Рождеству 1145 года булла папы Евгения до французского двора, или же, обратив взор на Восток, Людовик исполнял клятву, данную почившему брату Филиппу. Что бы ни было причиной, и папе, и королю Франции необходимость ответить на захват Эдессы казалась очевидной. К весне этот ответ был уже надлежащим образом согласован. 1 марта 1146 года буллу Quantum praedecessores огласили повторно, и в этот раз она была адресована лично Людовику и его подданным. Пока булла распространялась по французскому королевству, вовсю шла подготовка собрания, которое будет сильно напоминать Клермонский собор 1095 года. За две недели до Пасхального воскресенья великое множество людей съехалось в Везле, что в северной Бургундии. В поле недалеко от города установили деревянный помост. 31 марта Людовик VII взошел на него, украшенный крестом крестоносца. Рядом с ним маячила изможденная, но безошибочно узнаваемая фигура Бернарда Клервоского, готовившегося произнести главную проповедь в своей жизни.

В Везле не было места ни чудесам, ни случайности. Точно так же как в Клермоне пятьдесят один год назад, все произошедшее было тщательно спланированным представлением: Бернард выступил с воодушевляющей речью, освещающей темы, с которыми широкую публику уже познакомила папская булла, и народ реагировал с энтузиазмом. Толпа собралась готовая к духоподъемной речи — и даже жаждущая ее, — и Бернард публику не разочаровал: он устроил представление, которого народ желал, вселил в собравшихся праведный гнев, а затем наделил крестами всех, кто решил присоединиться к походу короля Людовика. Потом об этой бурной вспышке спланированной спонтанности по всему королевству рассказывали вербовщики и проповедники. «Когда этот божественный оратор [то есть Бернард], по своему обычаю, распространил росу небесного слова, со всех сторон и все подняли крики, требуя: „Крестов, крестов!“» — писал Одон. Затем аббат, «не столько раздавая, сколько осыпая крестами, заранее изготовленными, должен был, наконец, разорвать свою одежду и, сделав новые кресты, продолжал наделять ими по-прежнему»[398]. Это действительно была картина, способная вдохновить на новую авантюру: известный аббат — «скрывавший отважный дух в теле слабом и наполовину умершем» — буквально, подобно святому Иакову, разрывал на себе одежду[399]. С этого момента началась активная подготовка к крестовому походу, возглавят который уже не князья, но короли и королевы. Дух времени отражает народная песенка на старофранцузском языке. «Кто с королем в поход пойдет, тому не страшен ад! Ангел Господень заберет их сразу в райский сад», — гласил припев, а в куплете утверждалось, что «желает Бог, чтоб на турнире сошлись друг с другом Рай и Ад»[400].

Раззадорив французов в Везле, святой Бернард отправился во Фландрию и Рейнские земли, чтобы оповестить народ о новом крестовом походе и сотворить парочку чудес: он, например, побеседовал со статуей Девы Марии и исцелил несколько сотен слепых, глухих и калек; вылечил маленькую девочку с иссохшей рукой, а одного человека так и вовсе воскресил из мертвых[401]. В пути Бернард не переставал строчить письма, что помогало ему убеждать людей даже там, куда он не мог добраться со своими проповедями. Послание народу Англии выглядело чем-то средним между лестью и отповедью. «Как вы поступите, отважные мужи?» — вопрошал он, предупреждая англичан о нависшей над Иерусалимом угрозе:

Отдадите ли псам святыню и бисер свиньям? Сколько грешников снискали там слезным покаянием отпущение грехов, после того как языческая мерзость была вычищена мечом ваших отцов!.. Что же, однако, подумать, братия? Уже не умалилась ли десница божия или сделалась бессильною, если она для сохранения и восстановления своего наследия обращается к столь презренным червям?{101}[402]

В другом письме он уговаривал князя Владислава и народ Чехии поверить, что крестовый поход — это «возможность, которая не повторится. Я прошу и советую поставить дело Христово прежде всего остального»[403]. Крестовый поход, как объяснял он, должен начаться на Пасху 1147 года — и времени терять нельзя.

Однако уже тогда было ясно, что некоторые ретивые крестоносцы просто не в состоянии дожидаться наступления Пасхи 1147 года. В месяцы, предшествовавшие Первому крестовому походу, самочинная проповедь среди простого народа и воинствующий фанатизм слились воедино, сумев растравить толпу черни, которая пошла крушить всех иноверцев, что попадали ей под руку. Жесточайшее насилие обрушилось тогда на Рейнские земли, и теперь, полвека спустя, все повторилось. Кроме Бернарда по долине Рейна разъезжал еще один французский проповедник-цистерцианец по имени Рауль, демагог, распалявший в массах пыл к крестовым походам, подавая его под соусом вековой неприязни к евреям. Бернард испытывал к Раулю едва сдерживаемое презрение и в раздражении писал архиепископу Майнца, жалуясь на Рауля, — это, мол, «человек, лишенный разума и всякой скромности! Человек, чья глупость всему миру за версту видна!»[404] Но в середине лета 1146 года мощная харизма и прискорбно популистский посыл Рауля заглушили жалобы аббата. И опять, в который уже раз, евреи Рейна ощутили на себе неприкрытую ярость орд крестоносцев.

Иудейский автор Эфраим Боннский вел записи о зверствах, совершенных по наущению Рауля. В числе прочего он вспоминает, как неистовый проповедник призывал христиан: «Отомсти за Распятого врагам, что пред тобою, а затем иди воевать с магометанами»[405]. В результате в Майнце, Кельне, Шпайере, Вормсе и в других городах в дома евреев вламывались, их самих убивали, калечили, избивали, ослепляли и грабили. Саймону из Трира размозжили голову давильным прессом. Мине из Шпайера отрезали уши и большие пальцы[406]. Бернард Клервоский в ярости скрежетал зубами, наблюдая, как Рауль собирает вокруг себя всякое отребье. «Три вещи я нахожу самыми предосудительными в нем, — писал он, — неразрешенное проповедование, неуважение к власти епископов и побуждение к убийствам»[407]. Иудеев необходимо обращать в истинную веру, а не убивать, считал Бернард. Вряд ли это могло утешить жертв, особенно тех несчастных, которые предпочли самоубийство насильственному крещению от разнузданных банд крестоносцев — как поступила девушка по имени Гутальда из Эшенбурга, которая утопилась, лишь бы не отступить от своей веры[408]. Но в конце осени Бернарду удалось поймать Рауля в Майнце. Аббат крайне строго выбранил проповедника и «наседал на него до тех пор, пока тот не обещал подчиниться и вернуться в монастырь»[409]. Лишившись зачинщика, сторонники Рауля пришли в негодование, и от бунта их удержало лишь вынужденное уважение к праведности Бернарда. Но Бернарду, как минимум, удалось остановить оргию антисемитского насилия, которая грозила стать совершенно чудовищной, и доказать свое умение внушать уважение не только светским вельможам, которых папа поручил привлечь к делу, но и массам рядовых крестоносцев.

Величайший из вышеупомянутых вельмож поддался чарам Бернарда на Рождество 1146 года в Шпайере. Конрада III избрали королем германцев (или, иначе, королем римлян) в 1138 году. Несмотря на то что он никогда не короновался как император Священной Римской империи, Конрад был самым могущественным монархом Западной Европы, и под его влиянием и управлением находились земли от Дании на севере до Ломбардии на юге и от границы с Францией на западе до Венгрии на востоке. Если бы он поддержал новый крестовый поход, это могло бы серьезно помочь делу. Как обычно, Бернарду Клервоскому задача оказалась по плечу. Как писал сводный брат Конрада, Оттон Фрейзингенский, Бернард произвел сильнейшее впечатление на Рождественское собрание и «склонил к принятию креста короля вместе с Фридрихом, сыном его брата, другими князьями и именитыми людьми, делая притом явно и скрыто многие чудеса»{102}[410].

Это было потрясающее достижение, которое говорило не только о таланте Бернарда лично вдохновлять великих и славных, но также и о его навыках дипломата высочайшего уровня. Германия была политически раздробленна, и чтобы Конрад смог покинуть королевство, отправившись в долгое и опасное путешествие, из которого рисковал не вернуться, Бернарду пришлось убедить других правителей, что они должны либо присоединиться к королю, либо не вмешиваться и позволить ему удалиться с миром. Важнее всего было уговорить Вельфа VI Баварского — самого опасного политического соперника Конрада — отправиться в крестовый поход на Восток вместе с королем. Но Бернарду удалось не только это, сообщает Оттон Фрейзингенский: аббат к тому же умудрился привлечь на свою сторону группу раскаявшихся преступников, ранее вообще ни в чем хорошем не замеченных. «Удивительно сказать, но даже большое число воров и разбойников явилось туда же с обетом, так что всякий здравомыслящий человек не мог не признать в такой внезапной и необыкновенной их перемене действия перста божия», — написал он[411].

Наконец все было готово. К весне 1147 года, когда Бернард сворачивал свой проповеднический тур, он успел установить мир в Германии, убедить отправиться на Восток двоих самых могущественных монархов Европы — они станут первыми крестоносцами королевской крови после Сигурда Норвежского, — завладеть умами рыцарей и обычных паломников, ищущих спасения, совершить без преувеличения сотни чудес, написать столько же писем и заработать такую известность, что порой ему доводилось подвергаться нешуточной физической опасности со стороны толп обожателей, сбегавшихся на него посмотреть. Единственное, чего он не сделал, так это не поехал в Утремер лично. Бернард всегда считал, что его Иерусалим — в Клерво, да и вряд ли аббат, который настойчиво смирял плоть, пережил бы путешествие на Восток. Он отдал много сил и посвятил значительную часть жизни проповеди крестового похода, но сам лично неверных с близкого расстояния так и не увидел.

Зато их увидят другие. На Пасху 1147 году армии, подобных которым не было вот уже больше пятидесяти лет, помолились на дорожку, попрощались с родными, вручили свое имущество попечению церкви, а свои души Господу Всемогущему и на кораблях, лошадях и на своих двоих отправились спасать Иерусалимское королевство. Не все из них до него доберутся, а многие из добравшихся пойдут кружными путями, сталкиваясь с массой опасностей, новых и старых. К тому же Восток окажется не совсем таким, каким они его себе представляли. Так или иначе, спустя полвека Второй крестовый поход двинулся по стопам Первого. С падения Эдессы прошло два с половиной года. И одному только Богу было известно, что за подвиги и страдания ждали этих крестоносцев впереди.

Глава 15. Крещены или истреблены

Это удобный случай для вас спасти свою душу и, если вы того желаете, завладеть лучшей землею…

В середине июня 1146 года, когда на севере Европы только начал готовиться новый крестовый поход, Георгий Антиохийский, сицилийский адмирал, привел свой флот к берегам мусульманской Ифрикии и приготовился атаковать город Триполи (Тарабулус){103}. Об этом человеке нам известно, что на тот момент ему было почти шестьдесят, у него были длинные седые волосы и густая, прямая, аккуратно подстриженная борода. При дворе короля Рожера II Георгий прослужил почти полжизни, проявив выдающиеся способности[412]. Он был хорошим финансистом и опытным чиновником, но нигде его таланты не раскрылись так ярко, как в командовании военным флотом. Почетный титул, который носил Георгий — ammiratus ammiratorum, — с латыни можно перевести как «эмир эмиров», или «адмирал адмиралов»[413]. Летом 1146 года Георгий стоял под стенами Триполи и обдумывал, как побыстрее склонить его жителей к капитуляции.

Он и прежде не раз бывал в этих водах. Родился Георгий в Сирии, в христианской семье, учился управлять государственными финансами сперва в Антиохии, еще до прихода туда крестоносцев, а затем при дворе Зиридов в Махдие, крупнейшем порту Ифрикии, расположенном в 600 километрах от Триполи. Где-то после 1108 года он от Зиридов сбежал, поступил на службу к королю Сицилии, служил в Мессине и Палермо и время от времени выполнял дипломатические поручения при дворе Фатимидов в Каире. Начиная с 1120-х годов Георгий совершал нападения на прибрежные города, принадлежавшие его бывшим работодателям. В 1142 году он прибыл в Махдию, вошел прямиком в гавань и конфисковал стоявшие на якоре корабли — в качестве наказания за то, что Зириды не выплатили королю Рожеру долг за поставки сицилийского зерна. С тех пор он возвращался ежегодно, грабил и захватывал крепости, в том числе Джиджелли (Джиджель), Браск (Сиди-Браим) и Керкенну[414].

Эта волна агрессии со стороны сицилийцев была вызвана ослаблением Ифрикии Зиридов — страна голодала. Урожаи в Северной Африке снижались, и волнения охватили как прибрежные города, так и внутренние районы. «Из-за голода кочевники потянулись в города, а горожане закрыли перед ними ворота, — писал Ибн аль-Асир. — За сим последовала чума и великий мор. Земля опустела, люди умирали целыми семьями»[415]. События вскоре затронули и Сицилию. В портах Ифрикии расцвело пиратство, и движение караванов с золотом, следовавших из Судана к побережью, было нарушено. Беженцы в поисках пропитания и безопасности пересекали море и прибывали на остров. Их отчаянное положение убедило короля и его адмирала, что теперь-то завоевание Ифрикии — предприятие, на которое отец Рожера взирал скептически и с опаской, — вполне осуществимо[416].

Триполи был крепким орешком: стены окружали город и с суши, и с моря. Но если верить Ибн аль-Асиру, горожане облегчили Георгию задачу. 15 июня, когда прибыли сицилийские корабли, Триполи переживал серьезный кризис власти: губернатора, представителя арабского клана Бану Матрух, свергли в пользу высокого гостя из династии Альморавидов, закрывавших свои лица фанатиков, захвативших Марокко и маврскую Испанию. Остановившись в Триполи на пути в Мекку, этот Альморавид внезапно обнаружил, что вынужден оборонять город от сицилийского флота с моря, одновременно пытаясь подавить уличные бунты. Узнав о беспорядках и почуяв легкую победу, Георгий Антиохийский отправил солдат с лестницами на штурм укреплений. «После жарких боев франки взяли город мечом», — писал Ибн аль-Асир. За битвой последовали «кровавая резня и похищение женщин и имущества»[417].

С этого момента завоевание Ифрикии пошло семимильными шагами. Губернаторы городов отрекались от Зиридов из Махдии и присягали франкам, пришедшим из-за моря. Сопротивлявшихся принуждал к покорности Георгий Антиохийский. Очень скоро Габес, Сус и Сфакс стали сицилийскими протекторатами. В 1148 году, когда падет Махдия, дворцы Зиридов разграбят, а все их сокровища вывезут в Палермо.

Во времена, когда зазвучали призывы ко Второму крестовому походу и проповедники по всей Западной Европе убеждали христиан выступить с оружием в руках против последователей ислама, завоевательная кампания христианского короля, облагавшего соседей-мусульман данью, не могла не привлечь к себе внимания, даже если велась за сотни миль от Святой земли. Когда Ибн аль-Асир спустя много лет писал о нападениях сицилийцев на Ифрикию, он помещал их в широкий контекст реакции франков на падение Эдессы. Такой вывод напрашивался сам собой. Мысль, что действия Рожера и Георгия Антиохийского как минимум внешне выглядели как часть кампании христианской экспансии, подтверждается и тем фактом, что в 1148 году папа Евгений официально назначил в Африку латинского архиепископа. Неудивительно, что многие мусульмане Ифрикии испытывали горькое унижение из-за необходимости подчиняться неверным: когда губернатор Габеса отправил к Рожеру посла с целью обсудить мирную сдачу города, переодетые враги похитили губернатора и замучили насмерть, засунув ему в глотку его же отрезанный пенис. (Губернаторского посланника тем временем обрядили в остроконечную шляпу, увешанную колокольчиками, провели по Махдие, привязав к верблюду, а затем толпа забила его камнями[418].)

И все-таки нападения Рожера Сицилийского на Ифрикию не полностью укладываются в риторику и теорию крестовых походов в интерпретации Бернарда Клервоского и папы Евгения. Во-первых, сам Рожер не делал каких-либо серьезных попыток поместить свои африканские амбиции в контекст крестовых походов и сам лично креста не принимал. Он не позабыл, как на пике раскола Римской церкви в 1130-х годах папа Иннокентий II объявил Сицилии и другим сторонникам антипапы Анаклета священную войну, пообещав всем ее участникам привилегии, которыми обычно пользовались крестоносцы. Да и флот Георгия Антиохийского, отправляясь пожинать кровавую жатву, не украшал паруса крестами. Сицилийцы действовали, исходя прежде всего из собственных интересов: их прагматичная политика имела целью увеличение прибылей и расширение сицилийского королевства далеко за пределы самого острова.

Нигде это не проявилось с такой очевидностью, как при захвате Триполи. Когда город пал, его, как обычно, разграбили. Но довольно скоро Георгий Антиохийский объявил амнистию, пообещал защищать имущество граждан и призвал вернуться в город всех тех, кто в страхе за свою жизнь бежал. В Тарабулусе расквартировали сицилийский гарнизон, стены укрепили, а вокруг них вырыли ров. И при этом город не был ни оккупирован, ни насильственно крещен. Полгода спустя Бану Матрух признали верховенство Рожера и вернули себе власть на том условии, что мусульмане Тарабулуса будут платить королю Сицилии те же подати, что и мусульмане острова: джизью и земельный налог[419]. Араб-губернатор (вали) станет носить мантию, полученную непосредственно из Палермо, а баланс власти, отражающий этнический состав населения, установят, назначив городским головой (кади) бербера[420]. Власть поощряла переселение в Ифрикию сицилийцев и других подданных Рожера. Несмотря на то что взятие Триполи христианским флотом не обошлось без кровопролития, город почти сразу же был отдан под управление мусульман, а экономика переживала бум, и он «быстро вернулся к процветанию и благоденствию», как писал Ибн аль-Асир[421].

Таким образом, христианскую экспансию в Африке трудно отнести к определенной категории даже на фоне настойчивой проповеди Второго крестового похода. Скорее, она отражала сложное культурное наследие Рожера и нормандской Сицилии в целом. На Рожера — без сомнения, христианина, кровного родственника множества легендарных крестоносцев — глубоко повлияла арабская и греческая культура. Его королевская мантия, сделанная в лучшей мастерской Палермо в ознаменование коронации, придавала этому его пестрому наследию потрясающе осязаемую форму. Великолепное одеяние из красного шелка, усыпанное гранатами, жемчугами, рубинами и сапфирами, украшала золотая вышивка, изображавшая львов, охотящихся на верблюдов, — метафора, которая символизировала победу нормандцев над арабским миром[422]. Но кроме того, на этой элегантной мантии красовалась куфическая арабская вязь с указанием даты пошива по исламскому календарю (528 год, а не 1133/34). Подписывая указы на латыни (вообще он предпочитал греческий или арабский), Рожер называл себя королем «милостию Божией». Но монеты, которые чеканились в годы его правления, объявляли его «владыкой по милости Аллаха». На мозаике в церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо в Палермо (созданной при жизни Рожера и заказанной не кем иным, как Георгием Антиохийским), Рожер изображен принимающим корону из рук Христа и одет как христианский император. Однако в жизни он предпочитал подражать египетским халифам: носил арабское платье, выходил к людям только в праздничные дни, выезжал в кортеже, запряженном лошадьми в золотой и серебряной сбруе, а над головой короля слуги держали зонтик — отличительный признак верховной власти Фатимидов[423].

Рожер был наделен особым даром — сплавлять в единое сицилийское целое составные части всех культур, сосуществовавших под его властью, и Георгий Антиохийский поощрял и поддерживал его в этом стремлении. Ибн аль-Асир, живший позже описываемых событий, не видел в Рожере жадного бесчестного «франка», заслуживающего проклятий наряду с ему подобными; но и Рожер был совсем не похож на типичного ревностного крестоносца. О многом говорит и тот факт, что Рожер и Георгий Антиохийский, в 1140-х годах нападая на мусульманские земли, ограничились североафриканскими торговыми факториями, которые могли бы послужить экономике Сицилии. Когда в середине 1147 года армии Второго крестового похода пришли в движение, Рожер думал не столько о том, как помочь их миссии в Святой земле, сколько о том, чтобы воспользоваться ситуацией и, пока Людовик и Конрад направляются в Константинополь, разграбить принадлежавшие Византии острова Адриатики.

В то время как Рожер расширял сицилийские владения в Северной Африке, настоящие крестоносцы с другой стороны Альп готовились идти на Восток. На встрече, состоявшейся в Шалон-сюр-Марн в начале февраля 1147 года, французские и немецкие предводители похода решили, что через Сицилию они не пойдут. (Конрад в особенности не желал связываться с Рожером II, которого считал своим смертельным врагом.) Папа Евгений призывал верующих повторять подвиги отцов, поэтому стопами отцов они и отправятся: вдоль Дуная по территории Венгрии, потом через Балканы в Константинополь, а затем при помощи византийского императора Мануила I Комнина пересекут Малую Азию и, наконец, прибудут в Антиохию. Недели, оставшиеся до Пасхи — символической даты, в которую две армии планировали выступить в поход, — были посвящены организации снабжения этого крайне непростого путешествия, а также дипломатическим приготовлениям к регентскому правлению во Французском и Германском королевствах.

Но пока немцы и французы прокладывали свой путь по карте, движение крестоносцев приросло новой ветвью. В Саксонии организовалась группа крестоносцев, объединенная мотивом не менее эгоистичным, чем тот, что двигал Рожером Сицилийским. Они тоже увидали новые возможности буквально у себя под носом: не на Иудейских холмах или на плато Алеппо, но в долинах рек, впадающих в Балтийское море. Здесь, на территориях нынешних северной Польши и северо-восточной Германии, жили славянские племена, которых называли собирательным, хоть и неточным именем венды. Венды были язычниками. Их боги жили не на небесах, но на лоне природы — населяли дубовые рощи, ручьи и валуны. Венды возносили богам молитвы в деревянных святилищах, а не в каменных церквях. Они приносили в жертву скот, чтили не похожих на человека идолов, таких как четырехглавый Свентовит (Святовит), и не собирались безропотно подчиняться насильственному крещению. По мнению небольшого, но значимого числа подданных Конрада венды были полностью законной добычей.

Как и в Ифрикии, столкновения между христианами и нехристианами в балтийских регионах начались задолго до появления крестоносцев. Со времен Каролингов в IX веке армии под командованием богобоязненных баронов вели захватнические войны на землях язычников и насаждали свою культуру, назначая епископов и возводя церкви. (Наиболее успешно эта деятельность шла в Дании, принявшей христианство в 960-х годах.) В XI веке восточная граница христианских владений примерно совпадала с руслом Эльбы. После этого некоторое время границу вендских земель чаще пересекали миссионеры, чем воины. Но к началу XII века желание колонизировать и насильно крестить Балтику возродилось.

Около 1108 года один фламандский священнослужитель на службе Адельгота, архиепископа Магдебурга, составил документ, известный как «Магдебургское письмо». Письмо взывало о помощи в войне с вендами, которые, как утверждалось, совершали многочисленные зверства в отношении добропорядочных христиан. «В течение очень долгого времени мы были отягощены многими удручениями и бедствиями, которые мы понесли от рук язычников», — говорилось там.

Они оскверняют церкви Христовы идолопоклонством… они очень часто вторгаются в наши земли и, не щадя никого, разоряют, убивают, сокрушают и мучают изощренными пытками. Некоторых они обезглавливают и приносят головы в жертву своим демонам… некоторых они вздергивают на виселицы и длят их жизнь, которая даже более мучительна, чем смерть… посредством постепенного расчленения… Они сдирают кожу с еще живых и, снявши с них скальпы, надевают на себя и нападают на земли христианские.

Далее следовали натуралистичные описания церемоний питья крови, а затем автор призывал своих «дражайших братьев со всей Саксонии, Франции, Лотарингии и Фландрии… приготовиться к священной войне… Это удобный случай для вас спасти свою душу и, если вы того желаете, завладеть лучшей землею для жизни»[424]. Земля эта, сообщает он — и в его словах звучит слабое, но отчетливое эхо известного библейского описания Земли обетованной (Исход 3:8), — изобилует мясом, медом, зерном и птицей, и если ее правильно возделывают, то никакая другая не сравнится с ней в плодородии[425]. В 1108 году все это ничем не закончилось, потому что папа Пасхалий II не благословил крестовый поход против вендов. Но с тех пор прошло почти четыре десятилетия, и обстоятельства изменились.

В начале 1140-х годов около дюжины благородных христианских семейств из Саксонии по собственному почину принялись продвигаться в страну вендов, захватывая территории. Они вторгались в пограничные земли, известные как Саксонский рубеж, вытесняя вагров и полабских славян и строя крепости, отмечавшие пределы их приобретений. Следом за ними шли поселенцы-христиане: земледельцы и миссионеры. Крестьян-вендов выгоняли с исконных земель. Вождей вендов вынуждали подчиниться власти христианских баронов вроде Альбрехта Медведя, маркграфа Бранденбургской марки[426]. Это само по себе было плохой новостью для вендов. Но в 1146–1147 годах, с новой вспышкой крестоносного энтузиазма, все стало намного хуже.

В марте 1147 года Бернард Клервоский посетил собрание князей во Франкфурте, созванное для обсуждения организационных вопросов, которые Конрад III должен был утрясти, прежде чем идти в Святую землю. Однако саксонская знать не желала присоединяться к своему королю и настаивала, что им лучше остаться дома и воевать с вендами. «Они имели своими соседями народы, преданные мерзости идолопоклонства, — пишет Оттон Фрейзингенский, — и приняли крест с намерением нанести войну тем народам»{104}[427]. Вполне отдавая себе отчет в том, что папа Евгений, узнав о падении Эдессы, иначе представлял себе миссию крестоносцев, саксонцы стали носить крест в другой манере: «они… не нашивали крестов просто на платье, но носили его сверху на плаще»[428].

Это было совершенно против правил, но не тот был человек Бернард Клервоский, чтобы отказываться от радикальных идей. Увиденное ему понравилось, и он тут же окунул перо в чернильницу, чтобы поддержать саксонцев в их праве вести священную войну не с мусульманами, но с вендами. В письме, напичканном библейскими аллюзиями и апокалиптическим пафосом, он объявил, что прибалтийские язычники одним уже тем, что живут на землях, приглянувшихся саксонцам, идеально соответствуют критериям врагов Христа, «которых, если позволите, христианский мир терпел слишком долго»[429]. Никакого мира или договора с этими людьми быть не должно, метал аббат громы и молнии. С ними нужно сражаться до тех пор, пока они не будут «крещены или истреблены»[430]. 13 апреля папа Евгений официально принял сторону Бернарда. Он издал буллу Divina dispensatione, предусматривающую такое же отпущение грехов и те же духовные привилегии участникам войн в Балтийском регионе, что были обещаны людям, вступавшим в войско Конрада и Людовика. И вот в июле 1147 года армии датчан и саксонцев вторглись на земли вендов и несколько месяцев жгли святилища и силком крестили пленных. Успеха они добились лишь частичного: плененные славяне равнодушно принимали крещение, благополучно выкидывали его из головы и снова возвращались к соблюдению языческих ритуалов. Через какое-то время вождь вендов, князь Никлот, согласился платить захватчикам дань в обмен на мир, заключив как раз такого рода сделку, к каким питал отвращение Бернард Клервоский. Как бы то ни было, в 1147 году крестоносцы открыли новый фронт. В следующие сорок лет вендов будут настойчиво крестить или истреблять, а их земли жадно делить между христианскими государствами, поучаствовавшими в уничтожении славянских племен. К 1180-м годам с вендами по большому счету было покончено. Но аппетит христиан к экспансии в Балтику под видом крестовых походов утолен не был. Христианские войны с языческими племенами и королевствами Балтики растянутся на целых триста лет.

Первая цель Второго крестового похода лежала далеко от страны вендов или Зиридов и еще дальше от Эдессы с Иерусалимом. На самом деле она находилась далеко на западе, на задворках материковой Европы — там, где континет сползает в пучины Атлантического океана. Это было королевство Португалия. Здесь в очередной раз активизировалась затянувшаяся война христиан-завоевателей с неверными. Важнейшим ее событием стал штурм Лиссабона, стоивший чудовищных усилий армиям крестоносцев, прибывших к стенам этого злосчастного города в июле 1147 года.

С начала XII века, когда в Галисии побывал Сигурд Норвежский, крестоносцы с севера и северо-запада христианского мира регулярно показывались на окраинах Пиренейского полуострова. В силу простого географического факта и необходимости пополнить запасы воды, прежде чем пускаться в путь вдоль берегов враждебной Андалусии, где правили Альморавиды, в Галисии останавливались все, кто путешествовал морем из северо-западной Европы в восточное Средиземноморье. В 1112 году флот английских пиратов-паломников, направлявшийся в Иерусалим, по пути сделал остановку в Галисии и был втянут в гражданскую войну между Урракой, дочерью почившего короля Кастилии и Леона Альфонсо VI, и ее мужем, Альфонсо I Воителем, королем Арагона.

В 1140-х годах, однако, святое воинство из холодных регионов римско-католического мира попадало на юг уже не волей случая, а во исполнение военных планов. Поощрял их в этом главным образом Афонсу Энрикиш, деятельный правитель Португальского графства, присовокуплявший к своему титулу эпитеты «Великий», «Основатель» и «Завоеватель». Афонсу приходился внуком легендарному Альфонсо VI по линии Терезы, одной из внебрачных дочерей старого рубаки. Графство Португалия, которым он в 1129 году, в возрасте около двадцати лет, стал править единолично, включало обширные земли вокруг прибрежного города Порту (Опорту). Это была нестабильная пограничная территория, зажатая между христианской Галисией сверху и королевством Альморавидов снизу. Цели перед собой Афонсу ставил амбициозные: расширить и укрепить свое графство и повысить его статус до королевства. Обе эти цели требовали помощи извне.

Благодаря твердой решимости и постоянным войнам против соседей — как мусульман, так и христиан, к 1143 году Афонсу удалось добиться признания права на корону. 25 июля 1139 года, когда он разгромил армию Альморавидов, солдаты приветствовали его как короля. Подписав 5 октября 1143 года Саморский договор, кузен Афонсу, король Леона Альфонсо VII, и представитель папы римского лишь подтвердили политическую реальность{105}. Но превратить Португалию из растерзанной монархии в стабильное королевство было задачей посложнее, и успех дела во многом зависел от того, удастся ли привести к повиновению мусульманские города и крепости к югу от Порту.

Лиссабон, процветающий портовый город в устье реки Тежу (Тахо), расположенный в 300 километрах к югу от Порту и в 13 километрах от атлантического побережья, был самой крупной, прибыльной и стратегически важной целью этой кампании. Морские торговые пути связывали хорошо защищенный порт Лиссабона с Западной Африкой, а сухопутные, пролегающие по долине реки, — с материковой Европой. Восторженный английский клирик нормандского происхождения по имени Рауль оставил подробное описание битвы за Лиссабон, не преминув напомнить о предании, гласящем, что город в античные времена был основан самим Одиссеем. Рауль отметил, что в его дни город славился изобилием натуральных продуктов: рыбы и моллюсков, разнообразной птицы, цитрусовых и оливок, соли и меда, винограда и гранатов, а фиг там было больше, чем могли съесть шестьдесят тысяч семей местных жителей. Ранней весной река Тежу выносила на берег золотые самородки, и круглый год купцы привозили драгоценный металл из Африки. Лиссабон, признает Рауль, был «богатейшим торговым [городом] из африканских и большей части европейских»[431].

Когда в 1146 году зазвучали призывы к крестовому походу, стало ясно, что он затронет Испанию, а не только Эдессу и Иерусалим. Впервые со времен Урбана папа римский обещал духовные привилегии крестоносцам, отправляющимся на войну на Пиренейский полуостров. Первый Латеранский собор, созванный в 1123 году Каликстом II, прямо постановил, что Крестовые походы в Испании и на Востоке — деяния равного масштаба. Папа Евгений был последователен: в апреле 1147 года он одобрил план короля Кастилии и Леона Альфонсо VII, который при поддержке генуэзцев собирался атаковать Альмерию, город на юго-востоке полуострова, с энтузиазмом поддержав стремление воевать с неверными повсеместно[432]. Наступление началось летом того же года. Для многих крестоносцев как в самой Португалии, так и далеко за ее пределами завоевание Лиссабона казалось абсолютно адекватным откликом на призыв папы и своего рода закуской перед основным блюдом — восстановлением христианского владычества в Эдессе. В 1142 году Афонсу Энрикиш попытался и не смог взять Лиссабон, несмотря на помощь семидесяти кораблей «из Галлии», которые направлялись в Иерусалим[433]. В 1147 году, однако, обстоятельства ему благоприятствовали. Из Марокко доходили вести, что государство Альморавидов переживает трудные времена, а их армии гибнут под натиском войск другой берберской секты — Альмохадов. Одновременно Европу охватывала лихорадка крестовых походов. И Афонсу рассудил, что пришло время нанести удар.

Зная об этом, тысячи будущих солдат-пилигримов в Англии, Шотландии, Рейнских землях, Фландрии и Нормандии собирались на войну, предполагая добираться до Святой земли не по суше, как Конрад и Людовик, но другим маршрутом — таким, который сулил им добычу побогаче. Они пойдут дорогой Сигурда Норвежского: отправятся в Святую землю на кораблях через западное Средиземноморье, по дороге промышляя грабежами. Многие из этих новых крестоносцев, особенно англичане, не принадлежали к аристократии, это были представители среднего класса, желавшие покинуть страну, раздираемую гражданской войной, которая длилась уже больше десяти лет. (Этот период вошел в историю как «Анархия».) Только некоторые из предводителей англичан, вроде Саэра из Арчела и Генри де Гланвиля, были благородного происхождения; другие командиры, такие как Симон из Дувра и братья Виэль из Саутгемптона, происходили из простых семейств. Этим людям нечего было отдавать в заклад местным монастырям, чтобы собрать деньги для похода на войну: грабеж по пути был для них гораздо более привлекательной — а на самом деле единственной — возможностью[434].

И вот 23 мая 1147 года десять тысяч солдат паломнической армии с Британских островов и из Нижних земель отчалили из Дартмура, что на южном побережье Англии, на ста шестидесяти четырех кораблях. Еще до отплытия они договорились соблюдать правила, призванные поддерживать дисциплину в войске, говорящем на множестве языков и набранном из разных королевств. «Они ввели очень строгие законы, такие, например, как жизнь за жизнь и зуб за зуб, — сообщал Рауль. — Они запретили выставлять напоказ дорогие одежды… Они постановили, чтобы женщины не показывались на людях… чтобы на каждом корабле был свой священник… чтобы каждую неделю по воскресеньям все исповедовались и причащались»[435]. 16 июня, совершив полное опасностей путешествие, во время которого неопытным морякам казалось, будто они слышат зов сирен, предвещающих им гибель, они прибыли в Порту. Там их встретил епископ города, потому что Афонсу уже двинулся на Лиссабон с армией, в которую, кроме всех прочих, входил и отряд португальских тамплиеров. Епископ прочел крестоносцам духоподъемную проповедь. Он разглагольствовал на темы, затронутые в булле Quantum praedecessores, и превозносил солдат за то, что они оставили «любовную ласку жен и нежные поцелуи младенцев, сосущих грудь», чтобы взять с собой лишь «мучительную память о своей родной земле»[436]. Их миссия, сказал он, стоит всей боли и страданий, потому что они «возвысят поверженную и распростертую церковь Испании; облекут ее запятнанное и изуродованное тело в одежды радости и утешения»[437].

После нескольких недель в море это было именно то духовное окормление, что и требовалось крестоносцам. Освежившись и пополнив запасы, они подняли паруса и направились на юг, чтобы присоединиться к Афонсу у Лиссабона. У места назначения их приветствовало необыкновенное явление природы: казалось, в небе над ними сражаются черные и белые облака. С кораблей раздались громкие крики: «Узрите, Господь с нами! Наши враги будут повержены!»[438]

Осада Лиссабона началась в самом конце июня с продолжительных боев между мусульманами, обороняющими пригороды, и крестоносцами, высаживающимися с кораблей в устье Тежу. Продлилась она три с половиной месяца, в течение которых христианское войско столкнулось с трудностями, знакомыми каждому поколению крестоносцев до них. В преддверии важной военной операции их предводители заключили с Афонсу договор, дающий им право, прежде чем передать город королю, вынести оттуда все ценное и захватить заложников ради выкупа. Затем они взялись за дело. 1 июля пехота, вооруженная пращами и луками, ворвалась в пригороды Лиссабона. Дома запылали. Мирные жители бросились бежать. Инженеры из лагеря крестоносцев — включая одного мастера, приглашенного из Пизы, — принялись строить осадные башни, осадные орудия — кошки и свиньи — и огромные петрарии, которые были способны бомбардировать стены со скоростью пять сотен камней в час[439]. Саперы, вгрызаясь в землю, рыли тоннели, чтобы обрушить стены города. Всерьез обдумывалось строительство плавучей крепости из башен, установленных на соединенных друг с другом кораблях, дабы атаковать укрепления со стороны реки. У ворот выставили ночную стражу, чтобы круглосуточно блокировать входы и выходы из города. Гонцов, которым удавалось выбраться наружу, ловили, донесения изымали, а деморализованных горожан, выходивших из города, умоляя о пощаде и крещении в христианскую веру, посылали обратно, отрубив им руки.

Обстановка в осажденном Лиссабоне была чудовищной. Из-за краха государства Альморавидов и усиления марокканских Альмохадов спасательной экспедиции ожидать не приходилось, к тому же король Афонсу обеспечил нейтралитет всех близлежащих городов, либо послав туда войска, чтобы пригрозить им, либо заключив с ними соглашения[440]. Защитники города неустанно устраивали вылазки из трех главных ворот Лиссабона, надеясь прорвать блокаду, но каждый раз с тяжелыми потерями отступали. Сжигание осадных машин всегда было надежным способом обороны, но инженеры позаботились об огнеупорности своих башен — они покрывали их сырыми бычьими шкурами и другими устойчивыми к огню материалами. Единственным эффективным оружием в арсенале горожан оставалась площадная брань. Они, писал Рауль, со стен «насмехались над нами и осыпали нас оскорблениями, объявляя нас достойными тысячи смертей». Крестоносцев подначивали сальными издевками: «Они дразнили нас многочисленными детьми, которые родятся дома в наше отсутствие, и говорили, что жены наши не будут горевать о нашей смерти, поскольку у них будет достаточно внебрачных детей». Они оскорбляли Деву Марию, а божественную природу Христа сделали предметом язвительных теологических спекуляций. «Кроме того, они глумились над крестом у нас на глазах, — писал Рауль. — И плевали на него, и вытирали им мерзость со своих задов, и, наконец, помочившись на него, как на что-то нечистое, они бросили его в нас»[441].

К несчастью для жителей Лиссабона, осадные орудия и камни оказались куда действеннее слов. Решающим, однако, стал тот факт, что еще в начале осады крестоносцы захватили главные склады, где хранились продовольственные запасы города. Осаждающие питались «хлебом, вином и фруктами вдосталь», а все, на что могли рассчитывать горожане, — «объедки, выброшенные с кораблей [крестоносцев] и вынесенные волнами к их стенам»[442]. Когда пришла осень, голод и безнадежность сломили дух защитников Лиссабона. Во второй половине октября крестоносцы нанесли решающий удар, подорвав участок стены длиной в 60 метров. Потом с осадной башни опустили мост на уцелевшую часть защитных сооружений, и все было кончено. 23 октября осажденные запросили мира. Англичане, фламандцы и португальцы чуть было не передрались из-за прав на грабеж, но довольно скоро конфликт удалось уладить. Армия с воодушевлением предалась разбою, в процессе которого не обошлось без убийств. Одной из жертв стал мозарабский епископ Лиссабона, которому перерезали глотку. Затем Афонсу Энрикиш поднял над крепостью свой флаг, центральную мечеть освятили и превратили в церковь, и через два дня поток беженцев поспешил прочь из города в поисках утешения и новой жизни где-нибудь еще в маврской Испании. «Город был взят, сарацины убиты, проданы в рабство или изгнаны, и весь город от них очищен, поставлен [латинский] епископ, построены церкви и рукоположено духовенство», — писал позже хронист[443]. Что ж, это было впечатляющее начало крестового похода, чья главная цель отстояла от места событий на 4000 километров.

С приходом зимы путешествия стали невозможны, и английские и фламандские крестоносцы устроились на зимовку в Лиссабоне в ожидании приветливого весеннего моря и свежего ветра, который перенесет их в Святую землю. Казалось, обстоятельства им благоприятствовали. Осажденная Альмерия, расположенная с другой стороны Пиренейского полуострова, почти одновременно с Лиссабоном сдалась королю Кастилии и Леона Альфонсо VII и его генуэзским союзникам. Новоявленные германские крестоносцы наносили первые, полные праведного гнева удары по прибалтийскому народу вендов. Сицилийский флот покорял мусульманские страны Северной Африки. Рауль, автор истории взятия Лиссабона, размышлял над незавидной судьбой, выпавшей на долю врагов Христа. «Когда мы видим город в руинах и взятую крепость… и когда мы видим их скорбь и плач, мы склонны сочувствовать их бедам… и сожалеть, что бич божественной справедливости еще не опущен», — писал он[444]. Но голос Рауля был гласом вопиющего в пустыне, и сочувствия его было недостаточно. Воины Второго крестового похода продвигались по направлению к Эдессе, и на уме у них было одно лишь божественное возмездие.

Глава 16. История повторяется

Поднялся крик, пронзивший небеса…

1 декабря 1147 года Анне Комнине исполнилось шестьдесят четыре. Свой день рождения она встретила в обители Богородицы Благодатной в Константинополе, в районе Деутерон. Этот процветающий женский монастырь основала еще мать Анны в качестве роскошного привилегированного дома престарелых, достойного женщин византийской императорской семьи. Анна провела там более двадцати пяти лет. В монастырь ее сослал брат, Иоанн II Комнин, в наказание за интриги, которые сестра плела против него после смерти их отца в 1118 году. Находясь, по сути, под домашним арестом, Анна проводила годы монашества с пользой, окружив себя выдающимися учеными, комментаторами «Священного писания» и трудов античных философов. Она и сама им ни в чем не уступала: блестящий историк, Анна серьезно интересовалась грамматикой и риторикой, метафизикой и медициной, читала Платона и Аристотеля и цитировала на память большие отрывки из Библии и Гомера.

Именно в этом монастыре в середине 1140-х годов она принялась за труд всей своей жизни, «Алексиаду» — летопись, которая возвышенным стилем, напоминающем стиль греческих историков прошлого, увековечивала подвиги ее отца. Работая над книгой, Анна опиралась на собственные детские и подростковые воспоминания о годах правления Алексея, на беседы с участниками войн и на документы из императорского архива[445]. Она писала об Алексее и своей матери Ирине, о Роберте Гвискаре и Боэмунде Тарентском, о печенегах с севера, турках с Востока и о крестоносцах — разбойниках и варварах с Запада. Под ее пером оживали призраки мира, одной из немногих живых реликвий которого была она сама.

Трудно себе представить лучшее время для составления такой летописи, чем конец 1140-х годов. Вот как писал другой греческий автор:

Теперь двинулись и кельты, и германцы, и народ галльский, и все другие народы, подвластные Древнему Риму, бритты и британцы — просто весь Запад. Предлогом движения этих народов из Европы в Азию было сразиться с персами, какие встретятся на пути, взять в Палестине храм и посетить святые места; на самом же деле у них была мысль разорить до основания римскую землю и попрать все, что попадется под ноги{106}[446].

Казалось, будто события 1090-х годов повторяются[447].

Племянник Анны, двадцатидевятилетний византийский император Мануил I Комнин тщательно подготовился к прибытию новых крестоносцев. Несмотря на то что армии Конрада и Людовика шли теми же дорогами, что и их предки, намереваясь для начала нагрянуть в Константинополь, а затем двинуться по Малой Азии к Антиохии, существовал один принципиальный момент, отличавший их путешествие от Первого крестового похода, который они так хотели повторить. Первые армии «кельтов» — как называла их Анна — пошли на Восток прежде всего потому, что их туда позвал Алексей. В 1147 году Мануил Комнин никого к себе не приглашал. Крестоносцы явились по собственному почину, и опыт как прошлого, так и настоящего предполагал, что доверять им не стоит. За доказательствами не требовалось далеко ходить, достаточно было взглянуть на западные окраины империи, где осенью 1147 года сицилийский флот Георгия Антиохийского неустанно терроризировал греческие острова: сицилийцы захватили Корфу, похищали с Пелопоннеса женщин-аристократок, чтобы продавать их в рабство, и нагружали свои корабли сокровищами и крадеными реликвиями.

Неудивительно, что Мануил настороженно отреагировал на планы Конрада и Людовика. Император серьезно обновил древние городские фортификации: двойное кольцо стен, построенное еще в V веке при Феодосии II, укрепили, а рвы углубили. На зубчатых стенах развевались флаги, возвещавшие о военной мощи и непревзойденном величии империи[448]. К границам отрядили посланников, которые должны были дождаться прибытия крестоносцев, а затем сопроводить их по Балканам так, чтобы свести возможные беспорядки к минимуму. Мануил писал Людовику: «Когда я узнал, что вы направляетесь в мои земли, я вознес благодарность и рад был об этом услышать»[449]. Он льстил королю, но готовился к худшему.

Рис. 7. Второй крестовый поход (1147–1149 гг.)

Первой явилась армия Конрада. Германский король выдвинулся в путь раньше Людовика, спустился вниз по течению Дуная и пересек границу Византии в конце лета 1147 года. Он привел с собой огромное войско: что-то около пятидесяти тысяч солдат и тьму невооруженных паломников; возглавлял армию цвет немецкой знати, в том числе племянник короля Фридрих, герцог Швабии — будущий Фридрих Барбаросса[450]. Византийский поэт Феодор Продром, демонстрируя привычное сочетание презрения и отвращения, которое люди Востока приберегали для жителей Запада, сравнивал немцев с «гадаринскими свиньями»{107}: нечистыми, демоническими, дикими и одержимыми манией разрушения[451].

Увы, сравнение с утонувшими свиньями страны Гадаринской оказалось вполне уместным. К 7 сентября 1147 года посланники Мануила довели германских крестоносцев почти до самой столицы, и в дороге обошлось без особых беспорядков. Добравшись до места, откуда до Константинополя оставалось два дня пути, крестоносцы разбили лагерь в Хировакхийской долине, которая изобиловала подножным кормом для лошадей и вьючных животных. Через долину протекали две реки. Здесь-то крестоносцев и настигло несчастье. Ночью разразилась жестокая буря, реки вышли из берегов, и поток воды унес с собой множество людей, их скота и имущества. Сводный брат Конрада Оттон, епископ Фрейзинга, так описывал панику, охватившую лагерь: «Можно было видеть, как одни плывут, другие цепляются за лошадей, третьих постыдным образом тащили веревками, дабы вызволить из беды… Огромное множество… было смыто потоком воды, побито о камни и поглощено водоворотами»[452]. Греческий летописец Иоанн Киннам, настроенный менее сочувственно, пришел к такому выводу: «Справедливо можно заключить, что сам Бог наказывал их»{108}[453].

Мануил Комнин не собирался спокойно смотреть, как крестовый поход Конрада бесславно окончится у него на пороге. С германским королем его связывали семейные узы: жена Конрада, Гертруда Зульцбахская, была старшей сестрой императрицы Ирины{109}. Не особенно ему хотелось наблюдать и за тем, как орава западных крестоносцев стоит лагерем у ворот Константинополя. Поэтому, когда армия Конрада обсохла, он постарался как можно скорее переправить ее через Босфор в Малую Азию. Конрад, строивший амбициозные планы скорым маршем попасть в Антиохию уже следующей весной, ничего не имел против[454]. Германский король разбил войско на две части: армию паломников, что пошли по вьющейся вдоль побережья дороге через Эфес, возглавил его брат по матери епископ Оттон, а король последовал прямо на юго-восток путем первых крестоносцев: по древней римской дороге, которая, минуя Никею, вела к Дорилею, где крестоносцы в 1097 году обратили в бегство армию Кылыч-Арслана. Отсюда он собирался бросить вызов столице султаната Икониуму, а затем, перевалив через горы, попасть в северную Сирию. В путь они вышли приблизительно 15 октября.

За время, прошедшее с Первого крестового похода, Малая Азия гостеприимнее не стала, да и турки не полюбили вдруг искателей приключений с Запада. Султаном Рума в то время был сын Кылыч-Арслана Масуд I. В ходе своего долгого правления (начавшегося в 1116 году) Масуд значительно укрепил власть султана в районах, где раньше господствовали племенные вожди[455]. Излюбленная тактика турок — молниеносные набеги и притворные отступления верховых лучников, призванные измотать тяжелую конницу, прежде чем обрушиться на противника с мечами, — была действенна так же, как всегда. И пока германская армия все с большим трудом — верхом и пешком — продвигалась по направлению к Дорилею, Масуд сполна отомстил за поражение, которое его отец потерпел полвека назад. Нападения начались еще до того, как крестоносцы ступили на турецкую территорию, а через десять дней германская армия уже успела понести потери, которые ставили под сомнение саму возможность продолжать поход. К тому же у крестоносцев кончались съестные припасы. «Смерть и убийства сопровождали франков, пока большое их число не погибло», — писал Ибн аль-Каланиси{110}[456]. Сам Конрад сообщал о турках, которые «без передышки атаковали и убивали рядовых пехотинцев»[457]. Во время одного из набегов король был тяжело ранен. К концу месяца бароны убедили Конрада, что у него нет иного выбора, кроме как развернуться и пойти назад в Византию, где он сможет вверить себя милости Мануила Комнина и соединить остатки своей армии с войском Людовика Французского. Рождество германский король встретил уже в Константинополе.

Людовик, его королева Алиенора Аквитанская и полчища французских крестоносцев покинули Европу через несколько недель после Конрада: начало похода откладывали, дожидаясь, пока король проведет ряд церемоний, долженствующих ознаменовать его отбытие из королевства. В пасхальные дни 1147 года Людовик в сопровождении папы Евгения и Бернарда Клервоского присутствовал на нескольких публичных торжествах, а в Светлое воскресенье, когда король и папа вместе молились в аббатстве Сен-Дени, Евгений освятил новый роскошный, инкрустированный драгоценными камнями золотой крест, над которым ювелиры трудились несколько лет. 11 июня король посетил приют для прокаженных за воротами Парижа, совершив традиционный обряд омовения ног страждущих. Позже в тот же день, вернувшись в Сен-Дени, он по всей форме затребовал священную орифламму — алый военный штандарт, символ французской монархии, ведущий свою историю от самого Карла Великого. Это политико-религиозное представление так затянулось, что Алиенора чуть не потеряла сознание на летней жаре. Зато король был доволен. Он «удалился, напутствуемый… слезами и молитвами»{111}[458]. Королевство оставалось в надежных руках самого доверенного его советника — Сугерия, аббата Сен-Дени. Прихватив Алиенору, Людовик отправился на Восток.

Когда король Франции растворился на европейских просторах, некоторые его подданные наверняка с облегчением выдохнули — на снаряжение королевской экспедиции они уже потратили целое состояние. Франция страдала от длительного неурожая, разорявшего население, а людей короля заботило лишь, как собрать побольше денег для Иерусалима. От богатейших подданных требовали непомерных взносов — особенно от тех, кто занимал высокое положение в церкви; суммы поборов исчислялись в сотнях и даже тысячах серебряных марок[459]. Те благочестивые граждане и семьи, которые желали присоединиться к крестовому походу, в попытках собрать достаточно денег для путешествия вынуждены были продавать фамильные драгоценности, закладывать дома, хозяйства и поместья евреям-ростовщикам или христианским монастырям. Мало того, едва добравшись до Венгрии, Людовик уже писал домой аббату Сугерию и просил прислать еще денег. Становилось понятно, что крестоносцы плохо подготовились к путешествию, трудностей которого недооценили.

Царственный град впервые открылся их взорам 4 октября. Успешные дипломатические усилия, включавшие переписку между Алиенорой и императрицей Ириной, обеспечили Людовику особое расположение императора[460]. Для простых солдат Людовика ворота Константинополя были закрыты, но самого короля пригласили во Влахернский дворец. Одон Дейльский пришел в совершеннейший восторг при виде невероятного количества мрамора и золота в отделке: «Его внешняя красота несравненна, а внутренность превосходит все, что я мог бы сказать… трудно решить, что увеличивает ценность или красоту этого дворца: изумительное ли искусство, употребленное на него, или дорогие материалы, из которых он отстроен»{112}[461]. Монархи публично пообщались через переводчиков, в честь Людовика закатили пир, а затем Мануил лично сопроводил его по святым местам Константинополя. Однако за завесой дружелюбия нарастало напряжение. Одон Дейльский считал греков измельчавшим и женоподобным народом, готовым унижаться «для снискания благоволения». «Они обещали нам с легкомысленными клятвами все, что мы, по их мнению, могли бы пожелать; но они не могли ни нам внушить доверия, ни сами сохранить достоинство»[462]. За спиной у крестоносцев Мануил заключил десятилетний мир с султаном Масудом — вот он, наглядный пример присущего византийцам коварства. Но культурные разногласия и взаимные подозрения занимали греков и французов недолго. Очень скоро новости из Малой Азии дали понять, что у крестоносцев есть проблемы посерьезнее.

Переправив свои войска через Босфор и убедив баронов присягнуть императору на верность, а также пообещав не захватывать города, принадлежащие Византии, Людовик принялся обдумывать дальнейший маршрут по Малой Азии. Вид потрепанных немцев, отощавшими и окровавленными возвращавшихся из-под Дорилея, разубедил его идти на Антиохию прямой дорогой через Икониум. Когда Конрад прибыл обратно в Константинополь восстанавливаться от ран, он излил Людовику душу, горько сожалея о гордыне, заставившей его думать, будто он сможет беспрепятственно пройти мимо турок. Людовик согласился принять остатки германской армии под свое командование и решил повести оба войска вдоль ветреного морского побережья через Смирну и Эфес. Путь был обманчив: попытав на нем счастья, невооруженные немецкие паломники во главе с Оттоном Фрейзингенским были вынуждены вернуться, потеряв немало людей. Но выбора не было.

Уже после Рождества армия Людовика пустилась в путь по побережью и подверглась нападению сразу же, едва покинула территорию Византии. 28 и 29 декабря легкая турецкая конница атаковала франков в долине реки Меандр. Французские рыцари отбросили неприятеля, вдохновленные появлением в их рядах призрачного «рыцаря в белых одеждах», который «нанес первые удары в бою»[463]. В эпоху Крестовых походов «рыцарь в белых одеждах» регулярно будет фигурировать в описаниях побед крестоносцев над иноверцами. Французы, ликуя, отпраздновали победу. То был последний проблеск божественной удачи, выпавшей на их долю.

Известная колкость Алиеноры, назвавшей супруга монахом, а не монархом, наполнилась новым содержанием, когда 3 января 1148 года французское войско миновало Лаодикею. Несколькими неделями ранее здесь попал в засаду брат Конрада Оттон, и засохшая кровь убитых паломников все еще была видна там, где пролилась на придорожные валуны[464]. В Лаодикее заканчивались владения византийского императора, и даже если бы Мануил всей душой желал помочь франкам, далее он делать этого не смог бы. Что еще хуже, местные обитатели, жившие вдоль прибрежной дороги, попрятались, отказываясь продавать франкам провизию. От Сирии крестоносцев по-прежнему отделяли недели пути. Людовик внезапно осознал, что пешком туда не добраться, и решил направиться в прибрежную крепость Адалею. Эту твердыню, принадлежавшую Византии, со всех сторон окружали земли турок, зато там были рынки, а еще там можно было зафрахтовать корабли и переправить часть крестоносцев в Антиохийское княжество по морю.

Марш до Адалеи занял пятнадцать дней, и все это время не прекращались турецкие набеги. Самая серьезная стычка случилась около 6 января, когда армия Людовика попыталась преодолеть высокую гору Кадмус (Хоназ), «крутую и каменистую». В высшей точке гребень ее был «столь высокий, что казалось, будто его вершина касается небес, а ручей в лощине внизу низвергается прямиком в ад»[465]. Франки собирались форсировать перевал медленно и осторожно в течение дня — двигаться быстрее значило подвергать людей и лошадей опасности споткнуться и соскользнуть с узкой тропы вниз, навстречу верной смерти. Французам нужно было выстоять под обстрелом турок и держаться вместе.

Но ни того ни другого им не удалось. Во главе войска шел знаменосец Жоффруа де Рансон, сеньор Тайбура и один из самых знатных вассалов королевы Алиеноры. Он возглавлял авангард, который должен был первым перевалить через гору. Королева ехала с обозом в середине колонны, а Людовик скакал в арьергарде. Но держать связь в горах было нелегко, а Жоффруа оказался слишком нетерпелив. Авангард под его командованием ушел далеко вперед, и части армии быстро отдалились друг от друга. Сидевшие в засаде турки воспользовались моментом и напали. Одон Дейльский, шедший в середине колонны паломников, рассказывал о панике, начавшейся, когда противник атаковал, а горные склоны огласились воплями ужаса. «Они кололи и резали, и беззащитная толпа бежала или падала вниз, как стадо овец, — написал он. — Поднялся крик, пронзивший небеса»[466]. Крики не стихали весь день, пока турки наконец не отошли и не оставили франков пересчитывать погибших, среди которых оказалось как минимум полдюжины представителей высшей французской знати. Сам Людовик чудом избежал плена, взобравшись на скалу. Дисциплина в армии, какой бы слабой она ни была, совершенно расстроилась, и королю пришлось передать командование группе из примерно ста тридцати рыцарей-тамплиеров, присоединившихся к его войску еще в Париже. Только благодаря их боевому опыту крестоносцы под командованием старшего офицера тамплиеров по имени Жильбер к 20 января добрались до Адалеи. Они представляли собой жалкое зрелище.

Войско Людовика простояло лагерем у стен города два трудных месяца, претерпевая бури, грозы и эпизодические атаки турок. Греки Адалеи сочувствием к ним не прониклись: они выставили королю грабительский счет за провиант и никак не хотели сбросить цену на морские перевозки, хотя кораблями в любом случае невозможно было перебросить в Утремер всю армию целиком. Спустя какое-то время войско просто развалилось на части. В начале марта король и королева перевезли костяк армии в Антиохию морем. Часть оставшихся крестоносцев попыталась дойти туда по суше — и сложила головы. Несколько тысяч человек согласились на обещанный им безопасный проход через турецкие земли в Константинополь. Очень многие погибли от голода и болезней. «Цвет Франции завял, не успев принести плодов», — печалился Одон Дейльский[467]. Наконец 19 марта 1148 года Людовик прибыл в Антиохию. Воины Второго крестового похода добрались до пункта назначения — почти через два с половиной года после падения Эдессы. Было совершенно непонятно, что им делать дальше.

К моменту прибытия крестоносцев Занги был уже мертв. Более того, он был мертв уже давно. Ушлый старый атабек осаждал крепость Джабер недалеко от Ракки, когда 14 сентября 1146 года один из его слуг — которого Ибн аль-Каланиси называет «человеком франкского происхождения по имени Яранкаш»{113} — прокрался в шатер хозяина и заколол его[468]. Что за обиду затаил Яранкаш, неизвестно, но Занги успел нажить массу врагов, и мамлюки — воины-рабы, охранявшие атабека, — предпочли отвернуться, когда его убивали. Занги, любивший спиртное не меньше Иль-Гази, напился в тот день сильнее обычного и сопротивления не оказал[469]. Яранкаш «убил его во сне» и сбежал. Он обезглавил войско Занги и привел в смятение сторонников атабека в Мосуле и Алеппо. Франки Утремера обрадовались смерти Занги. Гийом Тирский записал шутку, ходившую среди латинян, подметивших, что «в крови погиб окровавленным душегубец и злодей, носивший на себе имя крови»[470]. Но времени на веселые шутки им было отведено немного, потому что, как только Занги опустили в могилу, у мусульман Ближнего Востока появился новый, еще более опасный лидер.

Второго сына Занги звали Нур ад-Дином. Он «был смугл, высокого роста; борода у него росла только на подбородке. Он имел широкий лоб, приятное выражение лица, а глаза дышали кротостью»{114}; имя его означало «Свет веры». Ибн аль-Асир воспевал его скромность, рассудительность и «великую» храбрость; он же рассказывал, что в битву Нур ад-Дин врывался вооруженный двумя луками и двумя колчанами стрел[471]. Гийом Тирский называл Нур ад-Дина «справедливым принцем, отважным, и мудрым, и, по традициям своего народа, глубоко верующим». Но был он также, мрачно замечает Гийом, «великим гонителем христиан и христианской веры»[472].

Когда сыновья Занги разделили наследство меж собой, Нур ад-Дин получил Алеппо (другому брату, Сайф ад-Дину, достался Мосул, а третий, Кутб ад-Дин Мавдуд, стал эмиром Хомса). В силу географического расположения его владений Нур ад-Дин проявлял пристальный интерес к Эдессе. С самого начала стало ясно, что править он собирается жесткой рукой. После смерти Занги смещенный граф Эдессы Жослен II попытался собрать армию, чтобы вернуть себе город, и принялся подстрекать к бунту армянских христиан, которые там жили. На это Нур ад-Дин ответил мерами, не уступавшими по жестокости делам отца: он привел войско из Алеппо в Эдессу, обратил в бегство Жослена, разгромил город, разрушил его укрепления, убил множество армян, а взятых в плен юных девушек послал своим друзьям и братьям в качестве наложниц[473]. Хронист Михаил Сириец описывал судьбу Эдессы выспренно, но выразительно, оплакивая город, «окутанный черным облаком, опьяненный кровью»[474]. Перспектив вернуть Эдессу без помощи с Запада не просматривалось.

У одного северного правителя была в особенности веская причина надеяться, что французские крестоносцы станут ему надежными союзниками. Раймунд де Пуатье правил Антиохией с 1136 года, когда он прибыл на Восток, чтобы положить конец долгой серии регентств в княжестве, женившись на дочери Боэмунда II Констанце. Как и большинство князей Антиохии, Раймунд немедленно оказался втянут в непрекращающийся конфликт с Византийской империей, с которой княжество граничило с запада; к тому же с падением Эдессы резко возросла угроза его восточным границам. Поэтому главной целью князя было защитить этот фронт, остановив продвижение Занги и Нур ад-Дина, а затем завоевать Алеппо и близлежащие города, в том числе Шезар, Хаму и Хомс. Армия крестоносцев, как думал Раймунд, будет очень полезна в достижении этой цели — а французская армия в особенности, потому что так уж вышло, что королева Франции Алиенора Аквитанская приходилась Раймунду племянницей.

Отношения между Алиенорой и Раймундом станут самым скандальным и тщательно исследованным аспектом Второго крестового похода. Стараясь привлечь на свою сторону Людовика, Раймунд «сильно рассчитывал на заинтересованность королевы», как писал Гийом Тирский[475]. Принимая у себя в гостях венценосную чету, князь из кожи вон лез, стараясь умаслить их роскошными приемами, на которых «все было устроено с величайшею пышностью»[476]. Алиенора наверняка рада была навестить такого близкого родственника и увидеть его экзотический двор, где можно было изведать все наслаждения восточной столицы — населенной при этом говорящими на окситанском языке уроженцами ее родины, юго-западной Франции[477]. Алиенора и Людовик провели в гостях у Раймунда десять дней; гостеприимство князя составляло разительный контраст с лишениями, которым они подвергались с тех пор, как покинули Константинополь, и Алиенора развлекалась вовсю. Очень быстро, однако, все пошло наперекосяк.

Вскоре после прибытия в Антиохию, не купившись на щедрость Раймунда, Людовик объявил, что у него нет намерения рисковать своим войском ради расширения северного княжества. Несмотря на тяжелое финансовое бремя, возложенное им на французских подданных, путешествие на Восток его фактически обанкротило, и, чтобы держать свой крестовый поход на плаву, король вынужден был занимать крупные суммы денег у тамплиеров. Тем временем с юга пришли известия, что Конрад вот-вот прибудет в Акру морем. В общем, совершенно не заинтересованный в кампании по завоеванию северной Сирии, король сообщил Раймунду, что уезжает в Иерусалим, дабы исполнить свои паломнические обеты. В Святом городе он собирался встретиться с Конрадом, провести совет с королевой Мелисендой и ее сыном Балдуином III и составить план дальнейших действий.

Раймунд пришел в ярость. «Раздосадованный срывом своих амбициозных замыслов, он всей душой возненавидел короля; он открыто сговаривался против него и искал средства причинить ему вред», — писал Гийом Тирский[478]. Тут-то ему и пригодилась тесная дружба с Алиенорой. Как подтвердит вся будущая жизнь королевы, Алиенора в своих суждениях была крайне независима и никогда не позволяла супругу вытирать о себя ноги. Раймунд усердно обрабатывал ее, уговаривая встать на его сторону, — и она согласилась. Когда король уехал в Иерусалим, Алиенора осталась в Антиохии, а ее отношения с дядюшкой быстро стали предметом грязных сплетен. «Предав свою королевскую честь, она нарушила брачные клятвы и была неверна супругу», — писал Гийом Тирский, и к этим его словам с тех пор апеллируют, чтобы доказать, будто Алиенора и Раймунд вступили в кровосмесительную связь. На самом деле Гийом почти наверняка имел в виду под изменой неповиновение мужу, которое такие твердолобые церковники, как он, считали грехом не менее тяжким, чем супружеская неверность. В любом случае игра Раймунда была проиграна, имя Алиеноры запятнано, а для Людовика скандал в Антиохии оказался началом конца — как брака, так и крестового похода.

Основная военная кампания Второго крестового похода оказалась так же слабо продумана и плохо исполнена, как и марш, который ей предшествовал. Незадолго до Пасхи 1148 года Конрад вошел в великолепную гавань Акры с флотом трирем под командованием первоклассных морских офицеров из Византии, которых отрядил ему в помощь щедрый Мануил Комнин[479]. Вскоре стало очевидно, что Конраду война в северной Сирии интересна не больше, чем Людовику. Конрада хорошо принимали в Константинополе: чтобы его развлечь, устраивали спортивные игры на ипподроме, а за его исцелением от ран наблюдали лучшие доктора. Теперь он опасался предпринимать что-либо, что могло бы напрямую затронуть интересы Византии, которые, безусловно, включали в себя и Антиохию. Выбор — помочь Раймунду или настроить против себя Мануила — был для него очевиден. Так что король Германии отправился вовсе не в Антиохию или Эдессу, а в Иерусалим, намереваясь остановиться в бывшей мечети Аль-Акса — теперь штаб-квартире тамплиеров — и осмотреть Храм Гроба Господня. Посоветовавшись с великим магистром ордена тамплиеров Эвраром де Баром, он сочинил Второму крестовому походу новый план, абсолютно не связанный с его первоначальными задачами. Вместо того чтобы попытаться вернуть Эдессу или атаковать Нур ад-Дина, крестоносцы избрали для себя совершенно иную цель. В конце июня в Пальмире собрался высокий совет, призванный ее утвердить. Присутствовали все заинтересованные лица: Балдуин, Людовик, Конрад, патриарх Иерусалима Фульхерий Ангулемский, магистр тамплиеров Эврар и, можно сказать, все более-менее важные бароны и епископы армии крестоносцев и Иерусалимского королевства. «Все согласились, что лучше всего будет осадить Дамаск, город, представляющий для нас большую угрозу», — написал Гийом Тирский. Жребий был брошен.

Осада Дамаска, которая началась 24 июля 1148 года, завершилась полным провалом. С военных кампаний конца 1120-х годов Дамаск чаще бывал союзником латинских государств в их борьбе с Занги, чем противником, и, хотя Нур ад-Дин прощупывал возможность утвердить там свою власть дипломатическими средствами, трудности завоевания такого большого и гордого города все признавали — и принимали во внимание — много лет. Как бы то ни было, в первый же день армии крестоносцев после упорных боев с местными жителями и с войском Дамаска, отправленным им навстречу губернатором Муин ад-дин Унуром, проложили себе путь через фруктовые сады, что росли на западной окраине города. Конрад храбро сражался: по обычаю германцев он бился в пешем строю, а не верхом, и «говорили, что он самым поразительным образом убил турецкого рыцаря, который мужественно и упорно сопротивлялся. Одним ударом меча он отделил от тела врага голову и шею, левое плечо вместе с рукой и часть туловища»[480]. К несчастью для крестоносцев, большего им добиться не удалось. Прорвавшись через сады, они принялись атаковать западную стену города с помощью осадных орудий. Но 27 июля — то ли из-за никудышного командования, то ли из-за предательства (потом кивали и на то и на другое) — предводители похода внезапно решили оставить позиции и передвинуться к противоположной стене, где укрепления, по слухам, были слабее. Тем самым удобный момент был упущен. Обороняющимся удалось перегруппироваться, и «позиции, захваченные с большими трудностями и жертвами, были потеряны»[481]. Когда крестоносцы оставили сады, опустошенные, чтобы накормить армию, линии их снабжения стали рваться. Губернатор Дамаска Муин ад-дин Унур попросил Нур ад-Дина и Сайф ад-Дина помочь отбросить неверных, а в лагерь крестоносцев отправил сообщение, что опасные братья со своими аскарами вот-вот прибудут. Через пару недель они будут здесь, сообщил он, и, если крестоносцы не уберутся, он навсегда отдаст город братьям.

Безрассудство как целеполагания, так и стратегии крестоносцев стало очевидно. Ибн аль-Каланиси писал, что они были потрясены известием

…о быстром приближении армий ислама, участвующих в священной войне против них… и тогда они уверовали в свое уничтожение и неминуемую катастрофу. Проведя совет, франки обнаружили, что не имеют выхода из той сети, в которой оказались, из той бездны, в которую рухнули{115}[482].

Единственное, что им оставалось, — беспорядочное отступление. На рассвете 29 июля крестоносцы свернули лагерь и бежали. Война, ради которой эти люди преодолели тысячи миль в невыносимых условиях, вверив свои жизни и души Господу, продлилась всего пять дней. Ее итогом было «такое несчетное количество могил убитых воинов и их павших прекрасных лошадей, что число их трупов превышало число птиц в небе», с удовлетворением писал Ибн аль-Каланиси[483].

Ни Людовик, ни Конрад не горели желанием испытать свои силы еще раз. Балдуин III и бароны королевского двора Иерусалима выбросили из головы Нур ад-Дина и Сирию и раздумывали, не атаковать ли им Аскалон, последний прибрежный оплот египетских Фатимидов. Если Аскалон падет, рассуждали они, со временем можно будет вторгнуться и в Египет. Но ни Конрад, ни Людовик не собирались принимать участие в этой авантюре. Прежде чем в начале сентября отбыть из Акры в Европу, Конрад ненадолго задержался в Иерусалиме. Он провел в королевстве крестоносцев от силы полгода и не добился буквально ничего — разве что исполнил свои паломнические обеты. Людовик задержался чуть дольше, отдавая должное своим истинным интересам: не осаждать пыльные города — занятие, в котором он ничего не смыслил, — но посещать святые места и возносить славу Христу. На Пасху 1149 года Людовик и Алиенора, достигнув хрупкого перемирия после антиохийского предательства королевы, наконец тоже пустились в обратный путь, хоть и на разных кораблях. После изнурительного перехода, во время которого корабли короля и королевы разделились, а Людовик оказался втянут в битву флотилий Рожера II и Мануила Комнина, они прибыли на Сицилию. В пути Алиенора серьезно заболела, и ее самочувствие вряд ли улучшилось, когда из Антиохии пришло известие, что ее дядя Раймунд попал в плен, сражаясь с Нур ад-Дином в битве при Инабе. Его грандиозный план завоевать Алеппо провалился самым чудовищным образом. Нур ад-Дин приказал отрубить князю голову и отослать ее в серебряном ларце в подарок багдадскому халифу.

С Сицилии Людовик и Алиенора отправились дальше, все еще по отдельности, воссоединившись наконец — телом, если не душою, — только на вилле папы Евгения в Тускуле (Фраскати), что примерно в 20 километрах к юго-востоку от Рима. Евгений предпринял несколько тщетных попыток примирить пару, предложив им разделить супружескую постель, задрапированную драгоценными тканями тончайшей работы. Ничего хорошего из этого не вышло. В ноябре они вернулись во Францию, и всего через полтора года их брак был аннулирован, а Алиенора снова вышла замуж, породнившись с еще одним семейством крестоносцев. Ее вторым мужем стал Генрих, внук Фулька Иерусалимского и будущий король Англии Генрих II. Один из их сыновей станет величайшим крестоносцем всех времен и народов. «Глупая женщина», — в своей обычной женоненавистнической манере прокомментировал Гийом Тирский[484]. Но что бы там ни думал Гийом, правда в том, что мужчины, окружавшие Алиенору, были гораздо глупее. Второй крестовый поход не только не повторил побед Первого, но и продемонстрировал, насколько из ряда вон выходящими и, скорее всего, неповторимыми были события 1096–1099 годов. Крестоносцы 1147–1149 годов не только не помешали укреплению врагов Христовых, но фактически ускорили крах королевства, перед которым якобы благоговели. «Вот до какой наглости дошел этот варвар», — писала о Боэмунде Анна Комнина, закончившая «Алексиаду» незадолго до своей кончины в 1153 году[485]. Анна писала о делах полувековой давности, но ее слова вполне можно было отнести и к последним событиям.

Глава 17. Борьба за Египет

О слепая алчность людей, худшее из преступлений!

Двенадцатого халифа египетской династии Фатимидов аз-Зафира убил его же любовник. Сделал он это в своем доме, расположенном неподалеку от рынка оружейников в Каире. Халифу было двадцать пять лет. Любовником его был сколь красивый, столь и бесчестный молодой человек, его ровесник по имени Насир ад-Дин Наср ибн Аббас. Эти двое обожали разгуливать по улицам ночного Каира переодетыми — чтобы никто не узнал аз-Зафира, высшего духовного лидера шиитов-исмаилитов. По слухам, они были так близки, что и на час расстаться не могли, и аз-Зафир осыпал Насра щедрыми подарками: тысячами серебряных динаров, роскошными нарядами и целыми стадами верблюдов и мулов. К несчастью для халифа, наградой ему стала черная неблагодарность и лютая жестокость: 15 апреля 1154 года Наср выманил халифа из дворца якобы ради ночных развлечений, но в доме любовника аз-Зафира изрезали на куски, а останки бросили в колодец вместе с телом его темнокожего африканского слуги[486].

На следующее утро после убийства аз-Зафира Наср как ни в чем не бывало явился во дворец в сопровождении своего отца, визиря Фатимидов Аббаса, и эти двое совершили кровавый переворот. При поддержке вооруженной челяди они обвинили в убийстве братьев аз-Зафира и возвели на трон пятилетнего сына халифа аль-Фаиза в расчете на то, что правитель-марионетка по малолетству не будет представлять угрозы власти Аббаса. Поднялась смута. «Во дворце было до тысячи обнаженных мечей», — вспоминал писатель и полководец Усама ибн Мункыз, очевидец трагических событий{116}[487]. Немало в тот день было отрублено голов, взрезано животов и выпущено наружу кишок. Братьев халифа прикончили на месте. Убили и многих других из числа дворцовой обслуги и охраны, состоявшей из евнухов и чернокожих стражников, и пока кровь их лилась на дорогие ковры, мраморные полы и пышные портьеры дворца, Аббас триумфально вышагивал вокруг золотого трона с маленьким аль-Фаизом на руках. Затем он, Наср и их приспешники вынесли из дворца «деньги, драгоценности и дорогие вещи», не взяв «лишь то, что не имело ценности»[488]. На недолгое время империя оказалась в их безраздельной власти. Но совершенные ими преступления ускорили ее крах.

К 1150-м годам Фатимидский халифат клонился к закату уже несколько десятилетий. В конце Х века — во времена расцвета империи — земли Фатимидов простирались от атлантического побережья Северной Африки до Багдада[489]. Фатимидские халифы владели Меккой, Мединой и Иерусалимом, их флот доминировал и в Красном море, и в Восточном Средиземноморье, а в их мастерских производились ткани, хрусталь, драгоценности и керамика, расходившиеся по всему западному миру. Столица империи Каир (Миср-эль-Кахир) могла похвастаться величественной мечетью (по совместительству университетом) Аль-Азхар, поражающими воображение дворцами, крупнейшими библиотеками мира и оживленными рынками, где обменивались товарами купцы, прибывавшие на кораблях по Средиземному и Красному морям, приходившие с караванами через Сахару и из Верхнего Египта, с плодородных земель поймы Нила. Автор, посетивший Египет в эпоху расцвета империи Фатимидов, называл этой край одним из «крыльев мира», а Каир — «славой ислама… рынком для всего человечества… сокровищницей Запада, кладовой Востока». Но кроме величия, в изобилии здесь было и опасностей. Тот же автор предупреждал, что «бедствия то и дело поражают этот народ»[490].

К 1150-м годам империя заметно сократилась в размерах. В Северо-Западной Африке власть перешла к Альмохадам; Ифрикия, родина династии Фатимидов, покорилась сначала Зиридам, затем сицилийцам, а в 1160 году она достанется все тем же Альмохадам. Сельджукские султаны и эмиры, действовавшие от имени аббасидского халифа-суннита, вытеснили Фатимидов из внутренних районов Сирии. Крестоносцы выгнали их из Иерусалима и прибрежных городов Палестины и Ливана. В 1153 году Фатимиды лишились последней своей морской крепости на побережье Палестины, когда Балдуин III повел франков на штурм Аскалона. Осада, в которой участвовали армия Иерусалимского королевства, ордены тамплиеров и госпитальеров, а также несколько сотен крестоносцев, прибывших в Утремер весной, с открытием морской навигации, завершилась успехом. Взяв Аскалон, крестоносцы исполнили свою давнюю мечту закрыть порты для египетских кораблей и обзавестись удобным плацдармом для наступления на северо-восток Египта и дельту Нила. Для Фатимидов это было еще одно поражение среди многих, случившихся за последнюю сотню лет, потеря, которую весь мусульманский мир встретил «с печалью и сожалением»[491].

Но утрата территорий была не единственной бедой, постигшей Фатимидов, ибо халифат уже долгое время пребывал в состоянии духовного упадка, раскалываясь на фракции, погрязшие в политических распрях по вопросам преемственности и в теологических дебатах о том, кому именно шииты-исмаилиты должны хранить верность. С 1130-х годов империю Фатимидов раздирали на части три враждующие группировки: египетские хафизиты (названные так по имени отца аз-Зафира аль-Хафиза), персидские «ассасины»-низариты и тайибиты, хозяйничавшие в Йемене. Ширящийся раскол неотвратимо сводил на нет влияние и власть халифов: еще до убийства аз-Зафира они были низведены до статуса номинальных владык, которых ублажали и баловали в тронном зале, пока визири правили страной и командовали армией. То, что эти самые визири в 1154 году решили, что могут убивать халифов по собственной прихоти, потрясало — но не удивляло.

Не было ничего необычного и в том, что в 1154 году переворот следовал за переворотом, а Аббаса и Насра выдворили из Каира через шесть с небольшим недель после того, как они захватили власть. Почти сразу после убийства аз-Зафира его сестры вступили в союз с группой дворцовых евнухов, разозленных смертью господина. Женщины отрезали по локону своих волос и вложили их в письма, призывающие в Каир высокопоставленного офицера фатимидской армии, старого шиита армянского происхождения Талая бен Руззика, который в то время находился в Верхнем Египте. Бен Руззик собрал свои войска и двинулся вниз по реке к столице, где среди рядовых солдат Каира вспыхнуло крупное восстание, нарушившее общественный порядок. Сторонники Аббаса и Насра не могли носа из дома высунуть без того, чтобы негодующие женщины не забросали их камнями из окон. К концу мая Аббас решил, что оставаться в городе небезопасно и вместе с сыном бежал в Сирию. По дороге они наткнулись на отряд франков: Аббаса убили, а Насра взяли в плен тамплиеры, — и в конце концов его за выкуп вернули в Каир, где женщины дворца казнили его за предательство, забив насмерть туфлями, а тело его вывесили над городскими воротами. Тем временем бен Руззик вошел в Каир. Он и его войско явились с ног до головы одетые в черное, а над их рядами реяли черные знамена. Это было сделано якобы в знак скорби по убитому халифу, однако все знали, что черный — это цвет Аббасидов, соперничающей династии багдадских халифов. Фатимидский халифат — некогда одна из самых могущественных держав Средиземноморья — погружался в гибельный водоворот. Через шестнадцать лет после того, как аз-Зафира сбросили в колодец, умрет последний представитель его рода, а Египет окажется в руках чужаков. Единственное, что было пока неясно, — в чьих именно руках.

В 1163 году на трон Иерусалима взошел Амори, граф Яффы и Аскалона, второй сын Фулька Анжуйского и королевы Мелисенды. Его старший брат Балдуин III умер 10 февраля. Согласно Гийому Тирскому, который хорошо знал Амори, новый король был грубоватым, серьезным человеком с живым умом и хорошей памятью. Был он не слишком образован, но «любил слушать исторические рассказы, предпочитая их всякому другому роду чтения»{117}[492]. Волосы имел светлые, откидывал их назад. Был весьма тучен, несмотря на то, что ел и пил умеренно. Кроме того, Амори был лишен дара приветливого разговора, а небольшой дефект речи мешал ему стать хорошим оратором. Но сила его политических инстинктов, интерес к миру естественному и божественному, а также смех — в тех случаях, когда что-то казалось ему забавным, такой сильный, что все его тело ходило ходуном, — делали его до странности притягательным персонажем. Единственными грехами, в которых упрекал его Гийом Тирский, были соблазнение замужних женщин и чрезмерное сребролюбие[493].

Амори короновался в возрасте двадцати семи лет и почти сразу обратил свой взор на Египет. Страна готова была упасть завоевателю в руки, будто созревший плод. Как писал один автор, она, словно «прекрасная невеста, ускользнувшая от нянек», прямо-таки ждала, когда ее похитят[494]. Через семь лет после того дня, когда бен Руззик вошел в Каир, непрочность власти Фатимидов проявилась со всей очевидностью. Став визирем, бен Руззик совладал с острым кризисом 1154 года и потратил немало сил, организуя нападения на торговые пути близ франкских городов, в том числе Тира и Бейрута. Но в конце концов и он уступил той же грубой силе, что привела его во дворец. В 1160 году, когда юный аль-Фаиз заболел и умер, бен Руззик возвел на престол еще одного халифа-ребенка, девятилетнего аль-Адида, за которого выдал замуж свою дочь. Эта хорошо знакомая всем попытка устроить политические дела ради личной выгоды визиря спровоцировала столь же хорошо знакомый ответ: в сентябре 1161 года на бен Руззика прямо во дворце напали чернокожие воины суданского корпуса фатимидской армии, которых наняла для этого одна из тетушек халифа. Бен Руззик получил смертельную рану, и, пока слуги уносили его в безопасное место, между его личной стражей и суданцами вспыхнул бой не на жизнь, а на смерть. В этой схватке погибло пятьдесят человек, а принцессу, злоумышлявшую против бен Руззика, задушили ее же собственным шарфом. Аль-Адид сохранил за собой трон, но в следующие два года пост визиря переходил из рук в руки еще трижды: сначала визирем стал сын бен Руззика, затем офицер-курд Шавар ибн Муджир ас-Сади (или просто Шавар) и, наконец, царедворец по имени Дирхам. С каждым поворотом руля человек, занимавший пост визиря, начинал безжалостно избавляться от предполагаемых недоброжелателей в рядах фатимидской армии, «чтобы расчистить место для себя»[495]. И с каждой такой чисткой правящий класс становился слабее. Государство пребывало в кризисе.

Амори Иерусалимский не понаслышке знал, какие беды могут навлечь на государство резкие политические перемены. Десятью годами ранее он наблюдал, как его мать и брат ввергли Иерусалимское королевство в гражданскую войну, когда достигший зрелости Балдуин захотел править единолично, а Мелисенда — во всем блеске былых регалий — отказалась отдавать сыну бразды правления. Конфликт, в ходе которого Балдуин даже осаждал мать в цитадели Иерусалима, разрешился лишь после изнурительной гражданской войны и временного разделения королевства. Мелисенда, как и ее старший сын, к описываемым временам была уже мертва{118}. Но Амори усвоил урок, преподанный их раздорами, и вовремя заприметил удобную возможность напасть на расколотый и раздробленный Египетский халифат. В первый год царствования Амори визирь Дирхам отказался платить Иерусалиму дань, к чему его обязывал мирный договор, подписанный после падения Аскалона. Король приготовился к полномасштабному вторжению.

Амори был не единственным правителем, обратившим свой жадный взор на Египет. В Сирии Нур ад-Дин посвятил 1150-е годы укреплению и расширению владений, оставленных ему его отцом Занги, — задача, за которую атабек взялся с великим рвением. К 1151 году ему удалось окончательно загасить тлеющий очаг сопротивления крестоносцев в Эдессе — последний ее граф Жослен II умер в 1159 году в тюрьме Алеппо, ослепленный и беспомощный. Князь Антиохии Раймунд де Пуатье сложил голову в битве с Нур ад-Дином при Инабе еще в 1149 году, и атабек завладел примерно половиной северных и восточных земель княжества. Теперь от него оставалась лишь узкая полоса земли между рекой Оронт и морским побережьем[496]. (После битвы при Инабе Нур ад-Дин в подтверждение своей победы выехал на берег и искупался в Средиземном море.) В границах самой Сельджукской империи Нур ад-Дин объединил Алеппо — наследство, полученное им от Занги, с Мосулом — эмиратом, принадлежавшим его брату, на который он стал претендовать в 1150-х годах, а в 1170 году стал его правителем. Но самым ценным приобретением Нур ад-Дина был Дамаск. Атабек заполучил его 1154 году, сместив слабого правителя Муджир аль-Дина. Этому предшествовала экономическая блокада и недолгая осада, и 25 апреля, в воскресенье, атабек въехал в город, а жители Дамаска радостно приветствовали новую власть. Ибн аль-Каланиси, уставший страдать «от голода, высоких цен на продовольствие и опасений попасть в осаду неверных франков», с приязнью отозвался о Нур ад-Дине, отдав должное «справедливости и положительной репутации»{119} нового правителя и с одобрением отметив его решение отменить налоги на дыни и овощи[497].

Но этим успехи Нур ад-Дина не исчерпывались. В конце 1150-х по условиям которого византийский император не мог прийти на выручку крестоносцам, защищавшим границы Антиохии, а в 1160 году захватил наследника Раймунда де Пуатье, легендарного авантюриста и задиру Рено де Шатильона. (Он проведет в плену у Нур ад-Дина долгие шестнадцать лет.) К 1660 году во владении у Нур ад-Дина было больше сирийских земель, чем у любого другого правителя на памяти живущих, и момент для своих завоеваний он выбрал идеальный: в 1157 году долго правивший султан Ахмад Санджар — последний из рода Великих Сельджуков — умер, а его империя распалась. Теперь Нур ад-Дин самолично правил ее западной частью и никакому султану не подчинялся. Он уничтожил графство крестоносцев Эдессу и грозился проделать то же самое с Антиохией. Владея Дамаском, Нур ад-Дин находился на расстоянии удара как от Иерусалима, так и от графства Триполи, а его слава искусного стратега и благочестивого воителя не имела себе равных. По-видимому, чудесное выздоровление от двух приступов тяжелой болезни в 1150-х годах укрепило его приверженность джихаду: атабек уверовал, что Аллах возложил на него задачу во имя ислама отобрать у крестоносцев все завоеванные ими земли. Всю жизнь Нур ад-Дин будет продвигать идею всеобщего исламского джихада против неверных, оправдывая ею свое стремление захватить как можно больше территорий и власти в Сирии и за ее пределами — а также используя как отвлекающий фактор, когда ради этой своей цели ему приходилось воевать с такими же мусульманами-суннитами, как он сам. Согласно надписи, сделанной в 1160-х годах на сооруженном по его приказанию минбаре — кафедре в мечети, — он был «воином джихада на Его [Аллаха] пути, тем, кто защищает от врагов Его веры, справедливым царем… опорой ислама и мусульман, творящим правосудие для тех, кто угнетен, перед лицом угнетателей»[498]. Нур ад-Дин верно рассчитал, что, если ему удастся распространить свою власть еще дальше, в Египет, он полностью окружит земли франков и сможет, наконец, исполнить свою мечту и раз и навсегда изгнать неверных из Сирии и Палестины. В общем, слабеющий Фатимидский халифат интересовал не только Амори, но и Нур ад-Дина. Следующее десятилетие будет полностью посвящено борьбе за Каир, в которой ни одна сторона не могла позволить себе проиграть.

Поначалу силы в этой борьбе были почти равны. Нур ад-Дина поддерживали амбициозные курдские эмиры, которые буквально рвались в Каир и долину Нила, где рассчитывали разжиться прибыльными фьефами. Дополнительно Нур ад-Дин укреплял свой личный авторитет на мусульманском Ближнем Востоке в целом: в 1161 году он утвердился в качестве высшего религиозного авторитета в регионе, совершив хадж в Мекку, расположенную на противоположном от Египта берегу Красного моря, в той части Аравийского полуострова, которую называют Хиджаз. Теоретически Мекка находилась в ведении Фатимидского халифата, но, как часто бывает, реальная власть оказывается не у того, кто имеет на нее больше прав, а у того, кто готов к решительным действиям. Посетив Аравию, Нур ад-Дин приказал восстановить стены Медины, тем самым убедительно заявив о росте своего могущества[499].

Амори, со своей стороны, едва ли мог претендовать на религиозный авторитет среди мусульман Египта. Фатимидский халифат интересовал его прежде всего как источник обогащения, а добродетельность или «крестовые походы» волновали его разве что в самом общем смысле. Однако, имея в своем распоряжении Аскалон, король Иерусалима контролировал Приморский путь (Via Maris) — главную дорогу, ведущую из Большой Сирии в Египет, — и, безусловно, представлял собой непосредственную и самую очевидную угрозу Каиру. В сентябре 1163 года, когда спал изнурительный летний зной, Амори выступил в поход, призванный это продемонстрировать. Он «нагрянул в Египет с большим войском», встретил Дирхама и его армию в пустыне и заставил визиря отступить в Бильбейс, город-крепость в 60 километрах к северо-востоку от Каира, укрепленный бен Руззиком именно из опасений, что король крестоносцев пойдет на столицу. Египтяне запаниковали, испугавшись, что Амори «может повести свои армии против более отдаленных частей королевства», писал Гийом Тирский[500]. Они прибегли к последнему и самому простому средству обороны: открыли ирригационные каналы, питающиеся от Нила. Местность затопило, и громадное естественное болото отрезало крестоносцев от Каира. Амори вынужден был увести свою армию. Но он еще вернется.

Тем временем Нур ад-Дин готовил свой поход на Египет. Летом 1163 года Шавар — визирь, которого Дирхам сместил непосредственно перед вторжением Амори, — спасая свою жизнь, бежал в Сирию, явился в Дамаск и принялся умолять Нур ад-Дина помочь ему вернуть власть. Гийом Тирский называет Шавара «мудрым и способным… чрезвычайно дальновидным» деятелем. Чего у него точно было не отнять, так это умения раздавать щедрые обещания всем, кто мог быть ему полезен, особо не задумываясь, как он будет их исполнять. В 1163 году он обещал Нур ад-Дину, если тот его поддержит, треть доходов Египта и свободу диктовать политику халифу. Нур ад-Дин, не питая иллюзий насчет того, что за человек перед ним, колебался. Но довольно скоро решил, что барыши, которые обещает Египет, перевешивают почти полную уверенность в том, что Шавар попытается увильнуть от соблюдения договоренностей. Он отправил визиря обратно в Египет в сопровождении самого способного и беспощадного из своих полководцев эмира-курда Асада ад-Дин Ширкуха. Отношения между Ширкухом и Шаваром определят судьбу государства Фатимидов.

Немолодой, толстый и невысокий, с глазом, подернутым пленкой катаракты, Ширкух мало напоминал льва, на которого намекало его имя (Асад). Но, по словам Ибн аль-Асира, он был «величайший и храбрейший эмир в стране… наделенный такою отвагой и решительностью, что никакие страхи его не беспокоили»[501]. Ширкух тоже зарился на египетские богатства, и в дальнейшем он постоянно будет давить на Нур ад-Дина, чтобы тот позволил ему лично руководить борьбой за Египет, в подкрепление своих требований утверждая, будто египтяне «привыкли к роскошной жизни, а в военной науке несведущи» и станут легкой добычей для его меча[502]. В апреле 1164 года Ширкух вывел свое войско из Сирии, обогнул земли франков и вторгся в Египет, направляясь прямиком в Каир. Дирхам повел армию ему навстречу, но был убит, пораженный стрелой, выпущенной из рядов его же собственного войска. Тело его два дня пролежало там, где упало. 24 мая Ширкух преподнес Шавару мантию визиря. В ответ Шавар сделал именно то, чего опасался Нур ад-Дин: он не сдержал слова. Вместо того чтобы отдать государство Фатимидов под управление Ширкуха и его сирийского господина, Шавар вежливо, но твердо попросил их всех убраться восвояси. Ширкух уходить отказался, повел войско в Бильбейс, где и встал лагерем, и тогда бессовестный визирь отправил послов к Амори Иерусалимскому, запрашивая военной поддержки в обмен на крупное денежное вознаграждение.

Такая готовность без малейших угрызений совести менять лагеря стала визитной карточкой Шавара: он знал, насколько важен Египет и для крестоносцев, и для сирийцев, и в соответствии с этим знанием разыгрывал карты. Получив призыв о помощи, Амори — как и рассчитывал Шавар — отправил на юг большое войско, чтобы осадить курдского полководца в Бильбейсе. Ширкух даже среди крестоносцев славился своей «превеликой выносливостью к лишениям», а также способностью терпеть «голод и жажду с бесстрастием, довольно необычным для его возраста»[503]. Он выдержал трехмесячную блокаду, прежде чем наконец согласился заключить мир. Амори, чье внимание требовалось дома, отступил, и Ширкух организованно увел свою армию обратно в Сирию. Сам толстый курд ехал в арьергарде, демонстративно сжимая в руке железный топор. Когда его спросили, не боится ли он, что франки могут подстеречь его во время отступления, Ширкух ответил: «Хотел бы я, чтобы они это сделали, тогда бы вы увидели, что сделал бы я. Клянусь Аллахом, я бы обнажил меч, и никто из наших людей не был бы убит, пока не убил бы нескольких [врагов]… Мы захватили бы их земли, и никто из них не уцелел бы»[504].

Какое-то время ему, однако, пришлось подождать, поскольку приоритет отдавался другим фронтам. У Нур ад-Дина было полно забот и помимо Египта — как и у Амори. Пока король крестоносцев осаждал Бильбейс, Нур ад-Дин нанес ему жестокий удар на севере, уничтожив плохо организованную коалицию франкских, византийских и армянских армий. В битве при Хариме (недалеко от Артаха, между Антиохией и Алеппо) это войско было «сокрушено и разбито мечами врага». Всех командующих — князя Антиохии Боэмунда III, графа Триполи Раймунда III, сына последнего графа Эдессы Жослена, армянского князя Тороса II и Константина Коломана, византийского правителя Киликии, — увели в Алеппо «в цепях, как последних рабов», и заточили в темнице, где они стали «игрушкой басурман»[505]. Вскоре после этого Нур ад-Дин штурмом взял Банияс, стратегически важный город на границе между Дамаском и принадлежавшими крестоносцам Акрой и Тиром. «Эти большие перемены и ужасные бедствия так сильно повлияли на состояние христиан, что они были доведены до последней почти крайности, — писал Гийом Тирский. — Ни одного луча надежды не осталось»[506].

Прибытие в Иерусалим опытного крестоносца Тьерри, графа Фландрии (это была уже четвертая его экспедиция на Восток, впервые он побывал там в 1139 году), и военная помощь Антиохии и Триполи отвлекли Амори от египетской кампании. Нур ад-Дин тоже был занят делами на севере, и Ширкуху пришлось выжидать своего часа, прежде чем просить сил и средств, необходимых ему, чтобы снова двинуться на юг. И все-таки в конце 1166 года он убедил Нур ад-Дина позволить ему продолжить покорение Египта. С благословения господина Ширкух собрал войско из двух тысяч всадников и огромного числа пеших воинов и в январе 1167 года в очередной раз вторгся на территорию Фатимидов, разбив лагерь у стен Каира — в тени Сфинкса и великих пирамид Гизы. На этот раз он взял с собой восходящую звезду своей курдской свиты: двадцатидевятилетнего племянника из Дамаска Юсуфа ибн Айюба.

Учуяв опасность, Шавар опять кинулся за помощью к врагу своего врага. Как всегда, помощь крестоносцев имела свою цену — как минимум номинальную. Шавар пообещал Амори за поддержку невероятную сумму в четыреста тысяч золотых динаров (общим весом 1776 килограммов золота). Чтобы придать этому фантастическому предложению хоть какую-то убедительность, Шавар пригласил двух франкских послов — Гуго Кесарийского и известного тамплиера Жоффруа Фуше — в Каир, чтобы они могли лично встретиться с аль-Адидом. Юный халиф — восемнадцатилетний, с совершенно детским лицом и едва пробивающимся пушком на подбородке — ждал их во дворце, полном экзотических животных и птиц, в окружении толпы евнухов и слуг. Аль-Адид сидел на золотом троне, скрытый от взглядов занавесом, расшитым жемчугом и золотыми нитями[507]. Эффектно предъявленный по команде Шавара, халиф дал слово, что франки получат свою награду, если только смогут спасти его от суннитской угрозы. И ранней весной армия франков во главе с Амори вторглась в Египет вслед за курдами, не побоявшись сокрушительных бурь и ураганов, которые порою заставляли их спешиваться и зарываться в песок, чтобы уцелеть. Яростные сражения гремели по всему Египту, бои велись и далеко к югу от Каира, при аль-Бабейне, и в дельте Нила, при изнурительной осаде Александрии, оборону которой возглавлял Юсуф ибн Айюб.

Военные действия 1167 года окончились вничью, однако в августе, когда обеим сторонам пришлось отзывать войска, именно у Амори была веская причина для радости: в Каире он оставил военных советников и гарнизон франкских войск, а кроме того, добился получения первых выплат из казны аль-Адида. Но дело было еще не кончено.

В 1161 году, умирая от ран, нанесенных ему наемными убийцами, старый визирь бен Руззик жалел, что не воспользовался Бильбейсом как плацдармом для наступления на франков. В октябре 1168-го его опасения оправдались: Амори, к тому времени одержимый завоеванием Египта, двинулся на город-крепость с огромной армией, собранной со всего королевства крестоносцев. Этот шаг ознаменовал серьезное изменение стратегии Иерусалима: теперь это был уже не просто назойливый сосед, а грозный враг. Годом ранее Амори заключил брак с Марией Комниной, дочерью Мануила I Комнина, и, располагая теперь теоретической возможностью призвать себе на помощь военный флот Византии, он готов был переступить через обязательства перед своим союзником Шаваром и окончательно превратить фатимидский Египет в протекторат королевства крестоносцев. Не все в Иерусалиме были с этим согласны — в частности, тамплиеры говорили, что было бы глупо без причины отказываться от договорных обязательств. Однако их сопротивления оказалось недостаточно, и 4 ноября войско Амори прибыло к Бильбейсу, гарнизоном которого командовал Тайи, сын Шавара. «Ты что, думаешь, Бильбейс — сыр, который ты можешь сожрать?» — саркастически спросил он Амори. «Да, — ответил король Иерусалима. — А Каир — масло»[508]. Его войско сокрушило оборону египтян и безжалостно разграбило город. «Большинство жителей предали мечу без разбора возраста и пола, — писал Гийом Тирский. — Если же кто-то вдруг избежал смерти, то лишился свободы и попал в жалкое иго рабства»[509]. Потом крестоносцы двинулись на Каир.

Шавар, отступая и пытаясь затормозить мародерствующие войска Амори, предпринимал отчаянные действия. Он поджег аль-Фустат — старую часть Каира, расположенную за главной городской стеной. Согласно Ибн аль-Асиру, пламя бушевало на протяжении пятидесяти четырех дней. Но этот поступок не смог остановить Амори. Король Иерусалима незамедлительно осадил Каир и отплатил Шавару его же монетой: заявил, что снимет осаду только за миллион золотых динаров (что эквивалентно 4400 килограммам золота). Шавар, у которого не было иного выхода, согласился. Однако намерения держать слово у него так же, как и всегда, не было — не в последнюю очередь потому, что многие из налогоплательщиков, с которых он мог бы надеяться собрать требуемую сумму, только что лишились своих домов, сгоревших дотла. Тем не менее ослепленный обещанием огромного богатства, каким бы невыполнимым оно ни было, Амори отошел от Каира и разбил лагерь, где и расположился в ожидании денег.

Промедление оказалось смертельным. Шавар, двуличный до мозга костей, разыграл свою последнюю карту. Он написал Нур ад-Дину письмо, в котором умолял того прислать Ширкуха, чтобы отогнать неверных от врат города. Каким бы дерзким ни был этот жест, дважды просить ему не пришлось. Нур ад-Дин понимал, что дело идет к концу. Он снабдил Ширкуха двумя тысячами всадников из своей регулярной армии, колоссальным количеством пехоты и двумястами тысячами динаров для вербовки наемников. Юсуф ибн Айюб снова сопровождал дядю в походе на юг, хотя в этот раз отнюдь не по собственному желанию, поскольку к тому времени он уже занимал высокий пост в Алеппо и частенько составлял Нур ад-Дину компанию при игре в поло.

В декабре 1168 года огромная армия под командованием Ширкуха и Юсуфа ибн Айюба вторглась в египетские земли, обошла Амори с фланга и подступила к Каиру. Поначалу король крестоносцев хотел встретиться с Ширкухом и Ибн Айюбом в бою. Но прямо на Рождество разведка доложила ему о чудовищных размерах сирийской армии. Амори пришел как завоеватель, но вместо того, чтобы настоять на своем и нанести по противнику решительный удар, позволил обмануть себя пустыми обещаниями. Надеяться на помощь Шавара он более не мог, а народ Каира если и взбунтовался бы, то уж точно не в поддержку армии неверных, а скорее в пользу армии, состоящей преимущественно из мусульман, неважно, сунниты они или нет. Король внезапно понял, что миллиона динаров ему не видать и что «турки близко, и нам пора уходить»[510]. 2 января его армия уже маршировала домой в Иерусалим.

Ширкух, забравшись глубоко в Египет, причем уже не в первый раз, вел дело к развязке. После ухода франков он разбил лагерь у Каира и первые две недели января посвятил дружеским встречам с Шаваром, обсуждая с ним планы по стабилизации ситуации в государстве. Тон их бесед был неизменно любезным и задушевным: Ширкух сохранял невозмутимость, пока Шавар лавировал, пытаясь уклониться от обещания отдать Нур ад-Дину треть государственных доходов Египта. Но 18 января, когда Шавар явился в лагерь Ширкуха, чтобы продолжить переговоры, его встретили верхом на конях Юсуф ибн Айюб и эмир по имени Изз ад-Дин Журдик. Они предложили ему прокатиться, а потом стянули с седла и связали. Удача Шавара, которую он столько лет испытывал на прочность, наконец, изменила ему. Голову ему отрубили в тот же день и по приказу Ширкуха доставили в роскошный дворец халифа, где преподнесли лично юному аль-Адиду, сидевшему за все теми же жемчужно-золотыми занавесями. В благодарность халиф послал Ширкуху комплект визирских мантий. Тем временем за стенами дворца чернь по кирпичику разносила дом Шавара. Королю Иерусалима Амори оставалось лишь подсчитывать цену своих ошибок. «О слепая алчность людей, худшее из преступлений! — причитал Гийом Тирский. — О злостное сумасшествие неутолимого и жадного сердца!»[511] В борьбе за Египет была поставлена жирная точка: игра по-крупному завершилась в пользу Нур ад-Дина и его курдских протеже. Самим своим возникновением и процветанием государства крестоносцев были обязаны религиозному и политическому расколу исламского Ближнего Востока между суннитами и шиитами, Сирией и Египтом. Теперь же ничто не препятствовало появлению единого лидера, способного объединить Сирию и Египет под властью суннитов и под знаменами джихада: идеологии священной войны, столь же мощной и, вероятно, даже более устойчивой, чем христианская идеология Крестовых походов.

Плодами своей победы Ширкух наслаждался недолго. На посту визиря фатимидского Египта он пробыл меньше любого из своих предшественников — бен Руззика, Шавара и Дирхама. 22 марта 1169 года, всего через два месяца и пять дней после взятия Каира, на Ширкуха напал один из свойственных ему приступов обжорства, и он принялся набивать брюхо жирным мясом. Чаще всего после таких приступов Ширкух страдал хроническим несварением, но в этот раз он повредил нарыв в глотке — инфицированный паратонзиллярный абсцесс, — последствия чего его и прикончили. Похоже, Аллах не жаловал обжор и чревоугодников. «А когда же они обрадовались дарованному, мы внезапно подвергли их наказанию», — писал Ибн аль-Асир, цитируя Коран[512]. Ширкух покинул этот мир внезапно, но не сказать, чтобы совершенно уж неожиданно.

Он оставил по себе неоднозначное наследие. Ширкух помог поставить на колени одну из величайших мусульманских империй, нанес сокрушительный удар по безопасности Иерусалимского королевства, попутно прославив имя Нур ад-Дина. Но что самое важное, именно он вывел на сцену человека, чьи подвиги и слава как среди мусульман, так и среди крестоносцев затмят имя Занги, Нур ад-Дина и самого Ширкуха, вместе взятых. Этим человеком был его племянник, курдский эмир Юсуф ибн Айюб, который вскоре станет султаном Египта и Сирии, истребителем Фатимидов, заклятым врагом Зангидов, бичом франков и почти единственной целью многих тысяч личных крестовых походов. Его имя отбросит зловещую тень над столетием и сохранится в памяти многих поколений — и после того, как деяния его померкнут в веках. Юсуф ибн Айюб прославится под прозвищем Салах ад-Дин, что значит «благочестие веры», а в историю и в легенды он войдет как Саладин.

Глава 18. По грехам нашим

Теперь же все соседние нам страны… соединились в руках одного…

Аль-Адид, последний из фатимидских халифов, за десять дней умер дважды. В первый раз — 3 сентября 1171 года во время пятничной молитвы в Каирской мечети. Каждую пятницу, по сложившейся в исламе традиции, имам поднимался на минбар и читал проповедь под названием хутба, в которой возносил хвалу Аллаху и благословение Пророку, обращался к пастве с духовным посланием и молился за действующего халифа. Но 3 сентября в Каире этот ритуал был грубо нарушен. Не дав имаму начать, персидский гость по имени Мухаммад ибн Муваффак — больше известный как «ученый эмир» — взошел по ступеням минбара и вознес свою собственную молитву, благословляя имя человека, которого считал законным халифом[513]. Это должен был быть аль-Адид. Но вместо его имени ученый эмир произнес имя аль-Мустади, багдадского халифа из рода Аббасидов.

Впервые за почти двести лет вместо имени халифа шиита-исмаилита с минбара прозвучало имя халифа-суннита, и случившееся должно было потрясти Египет до основания, потому что право быть названным на пятничной молитве (как и право чеканить монеты) считалось исключительной привилегией халифа как главы государства. Назвать другое имя было больше, чем святотатством, — это была измена. Но когда 3 сентября вместо имени Фатимида прозвучало имя Аббасида, собравшиеся правоверные и слова не сказали. «Никто не выразил неодобрения», — записал Ибн аль-Асир[514]. Поэтому в следующую пятницу, 10 сентября, визирь Египта Саладин приказал провозгласить хутбу за аль-Мустади во всех мечетях Каира. И снова, написал Ибн аль-Асир, «две козы не сшиблись из-за этого рогами»{120}[515]. Еще неделей позже имя аль-Адида исчезло из хутб во всех мечетях Египта. Повсюду имамы благославляли имя Аббасида, жившего в Багдаде, в 1300 километрах от Каира. По идее аль-Адид должен был быть вне себя от ярости и негодования. Но к тому времени ему уже было все равно. 13 сентября в результате короткой, тяжелой — и, как шептались, очень своевременной — болезни аль-Адид умер, не дожив десяти дней до своего двадцать первого дня рождения[516]. Таким образом, физическая смерть халифа совпала с его же правовой кончиной, а вместе с ним подошла к концу и власть Фатимидов в Египте.

После смерти аль-Адида Саладин и один из его командиров, эмир по имени Каракуш, собрали семью аль-Адида во дворце халифа. Старшему сыну аль-Адида Дауду они сказали, что из-за того, что отец его умер, не назначив его официально преемником, он не может унаследовать трон. Дауда и всех его родственников мужского пола поместили под пожизненный домашний арест, полностью изолировав от женщин во избежание появления на свет сыновей. Личных слуг и рабов семьи уволили или перепродали. Саладин осмотрел сокровищницу халифа, подивившись сосудам, полным гигантских жемчужин и рубинов, великолепным эфесам, усыпанным изумрудами, археологическим диковинкам вроде огромного ребра, принадлежавшего какому-то давно вымершему морскому исполину, и лечебному барабану, отворявшему запертые ветры, — будто бы он заставлял любого, кто его слышал, эти ветры испускать[517]. Визирь провел курдских и сирийских солдат маршем по улицам Каира, стремясь погасить народное недовольство, которое могли бы спровоцировать похороны аль-Адида. Сам он скорбел публично и демонстративно. А затем продолжил работу, которая велась уже два года: принялся вычищать сторонников Фатимидов из египетской армии и чиновничества и превращать Египет в плацдарм для дерзкой кампании по завоеванию Святой земли и всего, что ее окружало.

Салах ад-Дин ибн Айюб родился то ли в 1137, то ли в 1138 году в крепости Тикрит, что расположена в 180 километрах от Багдада вверх по течению Тигра[518]. Его отец-курд, брат Ширкуха Айюб, происходил из древнего армянского города Двин. Ибн аль-Каланиси описывал его как «человека рассудительного, разумного и знающего»[519]. Айюб поставил свои таланты на службу сельджукскому султану, а позже — Занги и Нур ад-Дину. Сыновей — Шахин-шаха, Туран-шаха, Саладина, аль-Адиля (Сайф ад-Дина, или Сафадина), Бури и Тугтегина — он растил в Мосуле и Баальбеке, где был наместником. Со временем Айюб занял высокое положение в военной иерархии Зангидов, став таким уважаемым человеком, что, как рассказывали, ему одному разрешалось сидеть в присутствии Нур ад-Дина. Он позаботился, чтобы Саладин и его братья росли готовыми к такой же судьбе: уже в юности Саладин был опытным всадником, умелым управителем, обходительным царедворцем и благочестивым мусульманином, который усердно молился и с удовольствием слушал ежедневные чтения Корана и хадисов. В возрасте двадцати с небольшим лет Саладин проявил свои военные таланты, сражаясь в Египте бок о бок с Ширкухом и другими членами будущего клана Айюбидов, в том числе с отцом Айюбом и братом Сафадином. О его растущей славе говорит тот факт, что в 1167 году ему доверили оборону Александрии от Амори Иерусалимского.

Выдающимся достижениям Саладина и его природному таланту к саморекламе мы обязаны массой ярких, в высшей степени однобоких литературных портретов, сделанных при его жизни. Самый льстивый из них принадлежит перу правоведа и историка из Мосула Бахауддина ибн Шаддада, который в конце 1180-х годов поступил на службу к Саладину войсковым судьей (кади) и написал головокружительно героическую биографию своего господина, когда тот был уже на вершине власти. Книга Ибн Шаддада, озаглавленная «Необычайная и славная история Саладина», предназначалась для услаждения слуха главного героя. Саладин в ней превозносился как моджахед: бич, избранный Аллахом, чтобы наказать гнусных франков. В длинном хвалебном гимне, с которого начинается его труд, Ибн Шаддад воспевает личные достоинства Саладина, который якобы был безукоризненно благочестив, щедр и строго соблюдал пост в Рамадан; еще он был нечеловечески трудолюбивым, добрым к детям, «справедливым, милостивым, сострадательным и готовым прийти на помощь слабым против сильных»{121}, а также абсолютно бесстрашным. «Султан был храбрейшим из храбрых; его отличали сила духа, мужественный характер и бесстрашие, — писал Ибн Шаддад. — Я ни разу не слышал, чтобы он выражал тревогу по поводу численности или силы врага»[520]. Но прежде всего Саладин был воплощением праведного воина Аллаха:

Совершать подвиг во имя Аллаха стало для него настоящей страстью; все сердце его было подчинено этому делу, которому он отдавался и душой, и телом. Он не говорил ни о чем ином; все его мысли были поглощены тем, как проявить усердие на пути Аллаха; все помыслы были связаны с его воинами. Он выказывал всяческое почтение к тем, кто говорил об усердии на пути Аллаха и вдохновлял народ на это[521].

Отделить факты биографии Саладина от слащавых панегириков, составленных Ибн Шаддадом и ему подобными (прочими проайюбидскими авторами, в том числе персидским ученым Имадуддином аль-Исфахани, секретарем канцелярии Саладина, и жившим позже автором из Дамаска по имени Абу Шама), нелегко. Безусловно, в 1180-х годах, когда писал Ибн Шаддад, Саладин действительно наносил по крестоносцам удары невиданной силы, как никто другой до него. В то время даже христианам, свидетелям событий, он казался воплощением божественного гнева, призванным «в неистовстве истребить упрямый народ» Утремера[522]. Однако трезвомыслящим исследователям его биографии несложно разглядеть противоречивую реальность. Саладин воевал с другими мусульманами-суннитами уж точно не реже, чем с христианами. Он проигрывал битвы и побеждал в них примерно с одинаковой частотой, а построенная им империя распалась, не прошло и двух десятилетий с его смерти. Человек никогда не бывает похож на легенду о нем. И, конечно, в 1170-х годах, когда Саладин и Айюбиды обдумывали планы разгрома фатимидского Египта и свой путь к вершинам власти, картина происходящего — а также репутация Саладина как непревзойденного борца с крестоносцами — была не настолько однозначной.

Поначалу Нур ад-Дин позволял Саладину творить в Египте почти все, что вздумается. Он не протестовал, когда летом 1169 года визирь вступил в борьбу с каирскими группировками, угрожавшими его власти: организовал убийство управляющего дворца Мутамина аль-Килафа, а затем жестоко подавил бунт пятидесятитысячного суданского корпуса, устроив чудовищную двухдневную бойню, после которой здания стояли черные от греческого огня, а вороны пировали над трупами[523]. Осенью 1169 года, когда Айюбиды обороняли Дамьетту от объединенной атаки франкской армии и византийского военного флота, Нур ад-Дин отправил своих солдат в помощь Саладину. В 1171 году, когда новости о смерти аль-Адида достигли Багдада, народ, ликуя, танцевал на улицах. Халиф, обрадованный кончиной соперника-еретика, послал Нур ад-Дину и Саладину черные знамена Аббасидов, которые должны были украсить праздник, и письма с преувеличенными благодарностями. Аль-Мустади, вне всякого сомнения, был бы счастлив узнать, что с тех пор, как два с половиной года назад Саладин стал визирем, он удвоил свою приверженность религиозным нормам, отказался от вина и стал более аскетичен в одежде.

В тот момент Нур ад-Дин, считавший себя единоличным гарантом власти Саладина, высокомерно хвастал, что «турецкие стрелы — единственная защита от франкских копий»[524]. Но по мере того, как в начале 1170-х годов Саладин укреплял свое положение в Каире — избавившись от халифа Фатимида, отправляя наместников вроде Каракуша на Верхний Нил, в Йемен, Ифрикию и Магриб, чтобы взять под контроль транссахарскую работорговлю и маршруты караванов с золотом, соблазняя народ Каира снижением налогов и покупая лояльность реформированной египетской армии щедрыми земельными подарками (икта), которые он раздавал и эмирам, и солдатам, — выскочка-курд все сильнее тревожил Нур ад-Дина[525]. Саладин тоже не знал покоя: чем больше власти он забирал, тем больше боялся ее лишиться.

Недоверие, которое Нур ад-Дин и Саладин питали друг к другу, вышло на поверхность через несколько месяцев после смерти фатимидского халифа аль-Адида, когда Саладин сорвал объединенное нападение сирийских и айюбидских сил на позиции франков в южной Палестине. Он вдруг понял, что завоевания в Иерусалимском королевстве в конечном итоге приблизят его к сухопутной границе с сирийскими территориями Нур ад-Дина. Ему выгоднее, решил Саладин, сохранять франкскую буферную зону между Египом и Сирией до тех пор, пока он не будет полностью уверен, что сам может решать, повиноваться ли ему приказам Нур ад-Дина или игнорировать их[526]. Преданный воин Аллаха и закоренелый враг христиан вряд ли стал бы так поступать. Не похоже это, если уж на то пошло, и на действия человека, который ставит служение идее единства ислама выше собственных политических амбиций.

15 мая 1174 года в Дамаске скончался Нур ад-Дин: после напряженной игры в поло атабек слег с лихорадкой и наотрез отказался от кровопускания, на котором настаивали его доктора. В стихах на смерть Нур ад-Дина, сочиненных Имадуддином, его кончина называется катастрофой для ислама: «Вера погрузилась во тьму, ибо светоч его погас… Да оплачет ислам заступника народа, а Сирия — хранителя государства и его границ»[527]. Саладин же уподобил уход Нур ад-Дина «толчку землетрясения»: особенно проникновенное сравнение, поскольку всего четырьмя годами ранее большая часть Сирии серьезно пострадала от одного из крупнейших сейсмических событий в истории региона[528]. Перед нами, конечно, типичный надгробный панегирик, но в нем есть и большая доля истины. Нур ад-Дин действительно был безупречно благочестив. Ему почти в одиночку удалось превратить войну с франками в джихад. Он правил двадцать восемь лет и сделал больше, чем кто-либо другой, для укрепления единства и военной славы мусульман Святой земли. Даже Гийому Тирскому не удалось обесценить достижения или очернить характер Нур ад-Дина. Превзойти его было непросто. Но при всех его добродетелях ничто человеческое Нур ад-Дину не было чуждо. А когда он отошел в мир иной, наследовал ему одиннадцатилетний сын ас-Салих, что поставило под вопрос будущее империи.

Ситуация дополнительно осложнилась, когда менее чем через два месяца после смерти Нур ад-Дина от острого приступа дизентерии скончался Амори Иерусалимский. Он тоже оставил после себя несовершеннолетнего наследника: тринадцатилетнего мальчика, коронованного под именем Балдуин IV. Соболезнования, которые Саладин отправил в королевство франков, были прохладнее, чем те, что он послал ас-Салиху, а за закрытыми дверьми он злорадствовал по поводу смерти Амори: «Пусть Аллах проклянет его, и оставит его, и горько накажет его»[529]. Причины радоваться у него действительно были. Балдуин — сын Амори от первой жены Агнес де Куртене — был юношей умным, энергичным и «приятного нрава», а походкой и манерой разговора до боли напоминал отца[530]. И только одно серьезно отличало его от родителя: когда юный король подрос, выяснилось, что он страдает от неизлечимой и чудовищно обезображивающей проказы — такой серьезной, что Гийом Тирский ошибочно принял ее за слоновую болезнь[531]. Юный возраст Балдуина, его заболевание и недостойное поведение окружавших его взрослых, потерявших всякие приличия в погоне за властью, в конце концов поставят королевство крестоносцев на колени.

Итак, в 1174 году Саладин стоял перед выбором. И империя Зангидов, и королевство латинян на Ближнем Востоке внезапно ослабели, а в Египте он чувствовал себя все увереннее. Если он хотел стать новым праведным защитником ислама, ему нужно было выбирать: атаковать ли непосредственно неверных, окопавшихся в Палестине, или же сфокусировать свою энергию на цели, которая не далась Нур ад-Дину, и объединить Сирию и Египет под своей единоличной властью. Саладин выбрал второе. В следующие десять лет он сосредоточит свои усилия не на завоевании государств крестоносцев, а на утверждении своей власти в эмиратах у их границ: в Дамаске, Алеппо, Джазире (верхняя Месопотамия) и Мосуле. Однако военными действиями против христиан он тоже не пренебрегал: летом 1174 года Саладин одержал громкую победу в дельте Нила над флотом нового короля Сицилии Вильгельма II, напавшего на Александрию, а в 1177 году, напротив, потерпел серьезное поражение, вторгшись в Иерусалимское королевство и столкнувшись с небольшим, но организованным и решительным отрядом крестоносцев, среди которых было немало тамплиеров. В 1179 году он воспрепятствовал строительству крепости тамплиеров у брода Иакова, на Приморском пути между Акрой и Дамаском, оставив окровавленные и искалеченные тела строительных рабочих валяться у тачек. В 1183 году предпринял безуспешную попытку вызвать войско Иерусалимского королевства на генеральное сражение. Все эти стычки были довольно крупными, но, в общем и целом, в начале своего правления Саладин предпочитал заключать с государствами крестоносцев перемирия, которые развязывали ему руки для нападений на единоверцев в Сирии. Главной целью Саладина был отнюдь не джихад, а, очевидно, не такая безупречная с точки зрения морали задача очистить Сирию от родственников и потомков Зангида Нур ад-Дина.

Мало-помалу Саладин начал сколачивать империю. В 1174 он стал атабеком Дамаска, где поначалу правил от имени ас-Салиха. В следующие два года он дважды разбил объединенные армии Алеппо (куда после смерти отца забрали ас-Салиха) и Мосула (которым правил один из племянников Нур ад-Дина). В 1175 году Саладин взял Хомс. В 1176 году губернатор Алеппо согласился признать его своим верховным господином, а уже в 1183 году, через два года после смерти ас-Салиха, скончавшегося в возрасте всего восемнадцати лет, Саладин официально стал правителем города. Мосул держался до 1186 года, но после длительной осады его наместник тоже подчинился воле Саладина. К тому времени багдадский халиф Аббасид разрешил ему называть себя султаном Египта и Сирии — и это был не просто титул.

Султанат стал наградой Саладину не столько за победы над врагами Аллаха, сколько за победы над врагами Саладина. За те двенадцать лет, что прошли между смертью Нур ад-Дина и покорением Мосула, визирь — а затем султан — провел в общей сложности около тринадцати месяцев в стычках с франками и почти тридцать три месяца в войнах с другими мусульманами[532]. Самой серьезной угрозой, способной помешать его восхождению к вершинам власти, оказались ассасины-низариты (которые дважды чуть было его не прикончили), а также тяжелейшая болезнь — возможно, малярия, — свалившая его во время кампании по завоеванию Мосула в 1185 году и заставившая врачей опасаться за жизнь султана. Саладин еле-еле превозмог боль и лихорадку, а после болезни был очень слаб и истощен. Как бы то ни было, он выжил, а его слава опытнейшего на Ближнем Востоке полководца, лидера исламского мира, достигла пика. Более того, выздоровление наполнило Саладина желанием обратиться к задаче, которую он так долго откладывал: к уничтожению государств неверных в Иерусалиме, Триполи и Антиохии.

В 1180 году Гийом Тирский, признавая особую опасность, которую представляли для Иерусалимского королевства завоевания Саладина в Сирии, писал: «Прежде каждый [мусульманский] город имел особенного владетеля, и все они… не стояли один под другим и редко преследовали одинаковые цели, а гораздо чаще противоположные… Теперь же все соседние нам страны, по божьему попущению, соединились в руках одного»{122}[533]. Султан окружил латинские государства кольцом исламских территорий, выбраться из которого можно было лишь по морю.

Что еще хуже, государства крестоносцев были не только окружены — они были расколоты и охвачены тревожным чувством, что после разгрома Второго крестового похода Запад потерял интерес к полномасштабным экспедициям ко Гробу Господню. Конечно, каждый год по весне в Утремер прибывали корабли с паломниками и солдатами. Военные ордены пользовались небывалой популярностью и благосклонностью сильных мира сего, поскольку все чаще брали на себя обязанности по защите границ и крепостей Святой земли. Правители тоже время от времени отправлялись в личные крестовые походы, подобные походу Филиппа Эльзасского, графа Фландрии, который в 1177 году отправился на Восток, дабы искупить грех убийства любовника своей неверной жены Елизаветы, которого он забил до смерти булавой и утопил в выгребной яме[534]. Этого, однако, было недостаточно, чтобы обеспечить что-либо, кроме элементарного выживания при постепенном ослаблении.

Хотя с 1153 года, когда в мир иной ушли папа Евгений III и святой Бернард Клервоский, папский престол не раз призывал к крестовым походам, энергия крестоносного движения, казалось, дрейфовала в другом направлении. В 1153, 1157 и 1175 годах крестоносцы воевали в Испании. К тому же периоду относится появление по меньшей мере шести военных орденов, получивших от папы разрешение на деятельность на Пиренейском полуострове, среди которых были орден Калатравы (1158 г.), орден Сантьяго (1170 г.) и орден Алькантара (около 1175 г.). В 1171–1172 годах папа Александр III санкционировал очередной крестовый поход против язычников северо-восточной Европы, выпустив буллу под названием Non Parum animus noster, в которой открытым текстом заявил, что война с язычниками в Европе будет считаться столь же достойным занятием, что и война с мусульманами в Палестине и Сирии[535].

Когда Амори был жив, он неоднократно обращался к стареющему Людовику VII, королю Франции, с призывами вернуться с еще одним крестовым походом, дабы отвоевать земли, захваченные Нур ад-Дином. «Очевидно, что ваше королевство достаточно сильно, чтобы вырвать эти земли из рук неверных и истребовать их у Господа», — писал он. Еще через полгода он уже почти умолял французского короля: «Подобно фестонам на Вашем головном уборе, мы склоняемся перед Вашим величеством… не мешкайте прийти сейчас, когда нужда христианства велика, а печали его многочисленны»[536]. Челобитные на Запад писал не он один: в 1180-х годах патриарх Иерусалима Ираклий обращался ко всем архиепископам, епископам, аббатам, приорам, королям, герцогам, графам «и всем сынам Святой Церкви, которые читают это письмо», предупреждая о «бедах и несчастьях, которые, несомненно, заставят нас бежать и оставить Иерусалим»[537]. Но, несмотря на все эти настойчивые предупреждения, возрождение духа крестоносного движения 1140-х — и тем более 1090-х годов — никогда не казалось менее вероятным. Как показал Второй крестовый поход, сподвигнуть западные державы на расходы, лишения и неопределенный исход крупной совместной экспедиции в Святую землю могла лишь из ряда вон выходящая катастрофа.

Символом тающего интереса к проблемам Востока стал тот факт, что Ираклию, съездившему в Европу в 1184–1185 годах, повсюду дали от ворот поворот, несмотря на то, что в надежде уговорить какого-нибудь правителя по примеру Фулька Анжуйского прибыть в Иерусалим в качестве избранного преемника Балдуина IV он привез с собой ключи от Гроба Господня, города Иерусалима и Башни Давида. 29 января патриарх положил ключи к ногам Генриха II Плантагенета, короля Англии, герцога Нормандии, графа Анжуйского, внука короля Фулька, племянника Балдуина III и Амори и мужа (хоть и отлученного от тела) королевы-крестоносца Алиеноры Аквитанской{123}. Генрих согласился рассмотреть предложение Ираклия надеть корону, которую некогда носил его дед, но, посоветовавшись со своими баронами и епископами, решил, что в собственном королевстве проку от него будет больше, чем в дальних странах на «защите народа Востока»[538]. Он пообещал выделить Иерусалиму деньги и солдат, но не более того. Ираклий вынужден был удалиться, ворча, что Иерусалим предпочел бы водительство короля его деньгам[539].

Отказ Генриха от короны Иерусалима лишил королевство крестоносцев как политического руководства, так и военных ресурсов. Латинские государства на Востоке не испытывали недостатка в средствах — Акра, как и другие торговые порты, процветала, а в 1183 году населению пришлось скрепя сердце заплатить налог на оборону королевства. Чего Иерусалиму не хватало, так это людских ресурсов в объеме, обеспечить который мог лишь полномасштабный крестовый поход, — а еще того сильнее стране не хватало прочной власти. После смерти Амори Иерусалим раздирали на части соперничающие ветви королевской семьи, каждая со своими группами поддержки при дворе. Амбициозные бароны объединились вокруг первой жены Амори, Агнес де Куртене (с которой он развелся после коронации на основании кровного родства), ее детей Балдуина IV и Сибиллы, а также нового мужа Агнес, умного, образованного и отталкивающе уродливого Рено де Гранье, сеньора Сидона. Другие встали на сторону второй жены Амори, королевы и византийской принцессы Марии Комнины, которая родила королю дочь Изабеллу, а после смерти Амори вышла замуж за могущественного барона Балиана Ибелина. Вдоль этих линий раскола плела интриги группа высокопоставленных дворян: Раймунд III, граф Триполи; Жослен III де Куртене (брат Агнес и номинальный наследник потерянного графства Эдесского); Рено де Шатильон, просидевший шестнадцать лет в тюрьме в Алеппо, вследствие чего питал патологическую неприязнь к исламу и горел желанием свести счеты; невзрачный и незадачливый муж принцессы Сибиллы Ги де Лузиньян, а также властный и ревностный до фанатизма магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор. Ненависть, которую питали друг к другу эти люди, была настолько сильна, что в 1186 году граф Триполи Раймунд предпочел заключить антииерусалимский договор о ненападении с Саладином, лишь бы не искать точки соприкосновения со своими соперниками среди франков. В запутанной сети амбиций, семейных союзов, предубеждений, личных качеств и кровной вражды, связывавшей этих людей, для средневекового франкского государства не было ничего необычного. Но, как в какой-то момент случалось почти в каждом королевстве XII века, скрепленном монархией и военной силой, периоды слабого правления в конечном итоге приводили к тому, что государство начинало пожирать самое себя.

Годы, последовавшие за коронацией Балдуина IV, можно назвать хрестоматийным примером слабой монархии. Балдуин правил чуть менее одиннадцати лет, пока 16 марта 1185 года не скончался наконец от проказы. Перед смертью король представлял собой печальное зрелище: слепой, до неузнаваемости изуродованный, мучимый постоянной болью и вынужденный передвигаться по своему королевству на носилках. Не менее печальным было и правление вступившего после него на престол Балдуина V, восьмилетнего сына его сестры Сибиллы{124}. Этот Балдуин протянул всего год, а потом тоже умер. Наследовала ему мать — королева Сибилла и ее супруг Ги, которых короновали в конце 1186 года, по завершении скандального выборного процесса. В общем, после смерти Амори корона Иерусалима перешла сперва к прокаженному, потом к ребенку, а затем к женщине, вышедшей замуж за презираемого всеми болвана. Политический раскол, усугубившийся после коронации Сибиллы и Ги, поставил Утремер на грань гражданской войны гораздо более серьезной, чем та, что разразилась между Мелисендой и Балдуином III в начале 1150-х годов. Единственное, что помешало этой войне вспыхнуть, тот факт, что над Иерусалимом нависла другая, гораздо более серьезная опасность — Саладин.

Последнее перемирие Саладина с Иерусалимским королевством истекло 5 апреля 1187 года. В то время, как писал галантный испанский путешественник-мусульманин Ибн Джубайр, султан был полон «упорства в ведении священной войны против врагов Аллаха»{125}[540]. Желания заключать очередной мирный договор у Саладина не было, как не было и недостатка в поводах к войне, конечная цель которой заключалась в овладении всеми до единого франкскими крепостями и городами. Самый удобный повод предоставил ему Рено де Шатильон, бывший князь Антиохии, который после освобождения из тюрьмы Нур ад-Дина в 1176 году получил во владение Керак, расположенный на противоположном от Иерусалима берегу реки Иордан, в области, которую называли Трансиорданией или Заиорданьем. Именно из Керака в конце 1186 года Рено совершил в высшей степени опрометчивую вылазку, ограбив богатый купеческий караван, проходивший мимо города на пути из Египта в Дамаск. Саладин точил зуб на Рено еще с 1182–1183 годов, когда тот отправил небольшой флот из пяти галер разбойничать у побережий Красного моря: там они захватывали и топили корабли мусульманских торговцев и паломников и собирались, по слухам, напасть на Медину и выкрасть тело пророка Мухаммеда[541]. Теперь же возмутительное поведение Рено явилось хорошим предлогом для отмщения.

Первое крупное столкновение войска Саладина с армиями Иерусалимского королевства произошло менее чем через месяц после истечения срока перемирия — в оазисе у Крессонского источника близ Назарета. 1 мая 1187 года группа из примерно ста сорока христианских рыцарей, в основном тамплиеров и госпитальеров, вступила в бой с семью тысячами мусульманских воинов под командованием сына Саладина аль-Афдала. Завязался жестокий бой, из которого с христианской стороны не удалось уйти живым никому, кроме Жерара де Ридфора и горстки его товарищей. «Магистру госпитальеров отрезали голову, как и всем рыцарям Храма», — сообщает один хронист[542]. И это было лишь начало.

В июле, в местности, что называется Рога Хаттина — это две вершины потухшего вулкана в Галилее, примерно в шести километрах от Тверии, — произошла катастрофа, которая до основания потрясла христианский мир. В беспощадную жару на пике лета Саладин втянул в бой христианскую армию, в которую входили почти все солдаты трех государств крестоносцев, а также то, что осталось от госпитальеров и тамплиеров после Крессона. Эта армия была спешно собрана особым королевским указом arrière-ban, согласно которому каждый способный держать оружие воин обязан был явиться из своего города или замка для защиты королевства от вторжения. Достаточно ли окажется этой армии из двадцати тысяч человек (с учетом сирийских наемников — туркополов), было непонятно. Войско Саладина — как сказано в письме, отправленном непосредственно после битвы, — «не поддавалось подсчету»[543]. Саладин набирал солдат в Египте и на Верхнем Ниле, в Дамаске и Алеппо, в Мосуле, Ираке и Джазире. Султан «жаждал победы ислама»[544]. Крестоносцы же с трудом объединились под командованием короля Ги, которому едва удалось убедить второго по влиятельности христианского правителя региона, Раймунда Триполийского, нарушить мирный договор с Саладином и сражаться во имя Креста. Чтобы укрепить дух этой ненадежной армии, тамплиеры привезли из Иерусалима Святой Крест, который обычно находился в Храме Гроба Господня и который выносили оттуда под усиленной охраной, чтобы продемонстрировать каждому большому войску крестоносцев. Крест был символом всего того, за что предки нынешних христианских воинов сражались девяносто лет назад. Исход этого дня должна была решить неисповедимая воля Божья.

Саладин воспользовался разногласиями среди франкских командиров и горячностью короля Ги, которой он отреагировал на упреки в том, что в прошлом вел себя недостаточно решительно, когда надо было ответить на угрозу со стороны Айюбидов. В пятницу 3 июля Саладин заманил армию крестоносцев в погоню за его войском из Сефории в пустыню, к засушливым вершинам Хаттина. Как только крестоносцы тронулись с места, султан послал войско наперерез их арьергарду и отрезал их от воды. Армия Ги провела на изнуряющей жаре день и ночь, сходя с ума от жажды. Затем, чтобы удвоить их муки, люди Саладина подожгли высохшую траву и заросли кустарника, и воздух наполнился удушающим и ослепляющим дымом, который должен был не только досадить неверным, но и дать им попробовать на вкус ад, который их ожидал. Ибн Шаддад так описывал ловушку, в которую попала армия крестоносцев: «Франки поняли, что им суждено потерпеть поражение, и шли в бой, как на верную смерть: их ждали катастрофа и погибель, и они были убеждены, что на следующий день они войдут в число посетителей гробниц»{126}[545].

Утром в субботу 4 июля началось генеральное сражение, и, несмотря на героические усилия крестоносцев, превосходящие силы Саладина окружили и методично разгромили измученную жаждой армию. Все, кто позже писал об этой битве, сходились на том, что битва была крайне ожесточенной и длилась около восьми часов: с рассвета до трех часов пополудни. Армия Айюбидов, воспользовавшись численным преимуществом, постепенно окружила отряды Лузиньяна, обрушивая на них град стрел сквозь дым пылающего кустарника и сопротивляясь попыткам франкской конницы прорваться через кольцо. Постепенно, по мере развертывания битвы, франков оттеснили назад, разделили и почти всех перебили: в живых оставалась лишь горстка рыцарей, сгрудившихся на склоне вулкана вокруг ярко-красного шатра Ги, где над Истинным Крестом развевалось королевское знамя. Изможденные франкские рыцари стояли насмерть, снова и снова в отчаянии бросаясь в атаку в надежде проложить себе путь к свободе.

Несколько лет спустя сын Саладина аль-Афдал вспоминал, как наблюдал за последними минутами битвы при Хаттине об руку с отцом, который нервно дергал себя за бороду при каждой атаке франков и подбадривал своих людей криками: «Отправьте неверных к дьяволу!»[546] Султан в раздражении сорвался на аль-Афдале, когда тот, забегая вперед, предсказал мусульманам победу. Но вскоре отец и сын увидали, как красный шатер короля Ги падает, а король капитулирует. Истинный Крест мусульмане забрали себе. Саладин спешился и упал на землю, вознося хвалу Аллаху и рыдая от счастья. Позже он напишет халифу Аббасиду в Багдад, чтобы поведать ему, что — уже не в первый раз — он сокрушил врагов Сирии и Всемогущего. Франки были разгромлены подчистую. «Под звуки труб и ржание коней, — гласит письмо, отправленное в Германию с сообщением об исходе битвы, — Господь предал свой народ мечу»[547].

После поражения при Хаттине государства крестоносцев оказались совершенно беззащитны перед нашествием Саладина: крепости опустели, а на защиту городов могли встать разве что женщины и служители церкви. Уцелевших рядовых армии крестоносцев увели прочь закованными в цепи, а потом продали в пожизненное рабство. Короля Ги, его брата Амори, Жерара де Ридфора и многих баронов, в том числе Вильгельма, маркиза Монферратского, Онфруа де Торона, Гуго из Джаблы и Гуго из Библа взяли в плен и удерживали в ожидании выкупа. Рено де Шатильона схватили и привели к Саладину, который приговорил его к казни и сам нанес ятаганом первый удар. Двести рыцарей тамплиеров и госпитальеров были ритуально обезглавлены сопровождавшими Саладина суфиями. «Увы, невозможно… назвать все бесчисленные огромные бедствия, что гнев Господень обрушил на нас по грехам нашим», — писал Террик, один из нескольких офицеров ордена тамплиеров, которым удалось унести ноги с поля боя — вопреки уставу ордена, который повелевал братьям сражаться до последнего вздоха[548].

Дальше Террик пишет, как после Хаттина армии Саладина, «подобно полчищам муравьев, заполонили все лицо земли от Тира до Иерусалима, и даже до самой Газы»[549]. В короткий срок с июля по сентябрь Саладин взял Библ, Бейрут, Сидон, Акру, Тверию, Назарет, Наблус, Хайфу, Кесарию, Арсуф, Яффу, Аскалон, Лидду, Ибелин, Торон, Вифлеем и Хеврон[550]. 20 сентября он подошел к стенам Иерусалима.

Оборону города возглавил Балиан Ибелин, супруг вдовы короля Амори Марии Комнины. Он был напористым и могущественным бароном, а что касается внешности, отличался удивительной густотой волосяного покрова, напоминавшего скорее медвежью шерсть. Балиан командовал гарнизоном Иерусалима, насчитывавшим на тот момент не больше нескольких десятков опытных солдат, а у стен города стояла армия численностью в десятки тысяч человек. 25 сентября враги пошли на приступ Святого города с применением лестниц, осадных машин, камнеметательных баллист. Атаковали они с западной стороны во второй половине дня, чтобы свет заходящего солнца слепил защитников стен, а затем переключились на уязвимую северную сторону, которая в 1099 году не устояла перед натиском первых крестоносцев.

В это время в Иерусалиме женщины-христианки остригали детям волосы, а босые монахи устраивали покаянные крестные ходы, умоляя Господа о спасении. Никакого толку от этого не было, писал один латинский хронист, ибо «зловоние прелюбодеяния, безобразной невоздержанности и противоестественного греха не позволило их молитвам достичь Господа»[551]. Осада длилась восемь дней, когда Балиан Ибелин наконец понял, что ситуацию не спасти, и попросил Саладина о перемирии, по условиям которого христианам отводилось немногим более месяца на то, чтобы выкупить себя из плена и покинуть город. В пятницу 2 октября — в годовщину «ночного путешествия» Пророка в Иерусалим в 621 году — Саладину вручили ключи от города, а беженцы потянулись прочь. Под крики «Аллах акбар» султан вошел в Иерусалим. Большой крест, воздвигнутый над Куполом Скалы, скинули вниз, и мусульмане немедленно приступили к освящению мечетей, оскверненных христианскими обрядами. Неделю спустя, 9 октября, Саладин уже возносил пятничную молитву в Куполе Скалы. Ученый имам из Дамаска Мухйи ад-Дин ибн аз-Заки прочел хутбу, в которой превозносил Саладина как восстановителя мира и веры и молился за Аббасидского халифа[552].

Часть III. Жатва на земле{127}

Глава 19. Львица и Львиное Сердце

Одни умирали медленно, другие быстро, но все пали жертвой одной судьбы…

Когда в конце сентября 1187 года Саладин осадил Иерусалим, стены города среди прочих защищала одна англичанка во взятых взаймы доспехах и в кастрюле вместо шлема на голове. Маргарет из Беверли родилась в королевстве крестоносцев в середине XII века, когда ее родители совершали паломническую поездку в Святую землю, но выросла она на севере Англии, помогая воспитывать брата Томаса, который был намного младше ее и который позже станет монахом-цистерцианцем. Потом, когда ей было, вероятно, чуть больше двадцати лет, Маргарет уже сама решила совершить паломничество в Иерусалим. Обстановка в королевстве была неспокойной, и в силу невезения и неудачно выбранного времени Маргарет застряла в Святой земле, когда туда вторглись Айюбиды. Позже она оставит воспоминания об ужасах осады Иерусалима, когда горожанам в отсутствие настоящих солдат приходилось самостоятельно оборонять город.

«Хоть я и женщина, — написано в воспоминаниях Маргарет, — выглядела я как воин»[553]. Она метала снаряды из пращи в солдат Саладина с крепостных стен и, преодолевая страх, бегала из города на стены и обратно, поднося воду своим товарищам. В какой-то момент камень размером с мельничный жернов, запущенный одной из катапульт Саладина, прилетел в город и чуть было не попал в Маргарет. Ее порезало осколками, одна из ран была так глубока, что от нее остался шрам[554]. Быстрый медицинский осмотр показал, что ранение жизни не угрожает, но, когда город пал, Маргарет взяли в плен, и она, как и все остальные христиане, должна была заплатить за свою свободу. Согласно договору Саладина с Балианом Ибелином, цена за свободу женщины составляла пять динаров.

Пережитое Маргарет при осаде Иерусалима не отличалось от опыта многих других женщин времен Крестовых походов — ее история необычна прежде всего потому, что зафиксирована письменно. Война, может, и считалась мужской работой, но франкским женщинам дозволялось запачкать руки — и даже обагрить их кровью. Более того, от них этого ожидали[555]. К несчастью для Маргарет, женщины в военное время подвергались особой опасности: их похищали в качестве трофея, принуждали к замужеству или обрекали на сексуальное рабство. Не успела Маргарет заплатить выкуп и покинуть Иерусалим, как недалеко от Лахиша, всего в паре километров от Яффских ворот, ее снова взяли в плен. В этот раз легко отделаться не удалось. Две горькие зимы ей приходилось колоть дрова, собирать камни, терпеть побои, унижения и муки каторжных работ. «Если я отказывалась, меня избивали палками, — вспоминала Маргарет. — Цепи мои заржавели от слез». Через пятнадцать месяцев издевательств Маргарет продали богатому человеку из Тира — одного из немногих городов крестоносцев, что устоял перед Саладином[556]. Празднуя рождение сына, покупатель Маргарет решил совершить богоугодный поступок и даровал женщине свободу. Но на этом ее беды не закончились. Без копейки денег, в обносках, которые едва прикрывали тело, Маргарет оставалось лишь скитаться по земле, не принадлежавшей больше христианам. Господь покинул франков — и Маргарет страдала так же, как и все остальные.

Падение Иерусалима потрясло христианский мир. Даже в Византии, где франкам не особенно симпатизировали, известие об этом встретили с ужасом. «Кто бы не оплакивал из глубин своего сердца и души такое бедствие? — вопрошал кипрский отшельник святой Неофит Затворник. — Святая паства той Святой земли была изгнана и святая святых брошена псам»[557]. Говорили, что папа Урбан III упал замертво, узнав о судьбе города[558]. Сообщать ужасную весть государям и народам Запада пришлось недолго протянувшему преемнику Урбана Григорию VIII{128}. 29 октября Григорий опубликовал буллу Audita tremendi, которая призывала всех мужчин исполнить свой долг воинов Христа и встать на защиту Утремера[559].

[Папа] послал сообщить всем вельможам христианского мира — императорам, королям, графам и маркизам, — а также рыцарям и сержантам, что он возьмет на себя и замолит перед Господом все грехи тех, кто примет крест и отправится отвоевывать Землю обетованную[560].

На этот раз никаких обтекаемых формулировок. Государствам крестоносцев, возможно, впервые в их истории, по-настоящему грозило уничтожение. Как писал папа Григорий, «любой в здравом уме, который не скорбит — хотя бы в сердце своем, — когда для этого есть такая причина, выглядит забывшим не только христианскую веру… но даже и саму гуманность»[561]. Рядовым крестоносцам в качестве вознаграждения по традиции предложили отпущение всех грехов, защиту со стороны Церкви их семей и имущества, а также освобождение от любых судебных исков и остановку выплат процентов по долгам на период крестового похода[562].

Подготовка к Третьему крестовому походу началась осенью 1187 года. Шестидесятипятилетний император Священной Римской империи и король Германии Фридрих I Барбаросса, получивший свое прозвище Ротбарт (от нем. Rotbart — «красная борода») за рыжеватую бороду, обновил клятву, данную сорок лет назад, когда он сопровождал своего дядю Конрада III во Втором крестовом походе. Почти четверть века Фридрих провел в конфликтах с папским престолом, но к 1187 году он уже достаточно примирился с Римом, чтобы с энтузиазмом взять на себя эту священную миссию. Чтобы вдохновить народ на войну, в Германию отправили цистерцианца Анри, кардинал-епископа Альбано, и тот обращался к людям с предложением подумать, «для чего Господь позволил бы неверным унести Крест Истинный, если только не для того, чтобы распять Его еще раз?»[563] На призыв, по разным оценкам, откликнулось от тридцати тысяч до (что маловероятно) шестисот тысяч человек[564]. 10 мая 1189 года они тронулись в путь из Регенсбурга: сначала вниз по Дунаю, а затем через Венгрию и Балканы на Константинополь. Возглавляла войско баварская, саксонская, швабская, австрийская и прочая знать. «Среди самых отважных воинов разгорелось славное желание сражаться против тех, кто вторгся в Святой город и в сам Святой Гроб Господень, — писал один хронист. — Это огромное множество людей, казалось, не думало ни о чем другом, кроме как „жизнь — Христос, и смерть — приобретение“{129}»[565].

Пока Фридрих собирал свое императорское войско, Генрих II — тот самый, что отказался отречься от английской короны и возглавить Иерусалимское королевство, — поддался, наконец, общественному давлению и принял крест. Клятвы крестоносца он принес в январе 1188 года, заключив мир с молодым французским королем Филиппом II Августом, который в 1180 году наследовал своему отцу Людовику VII. Два короля, находившиеся в состоянии перманентной войны, договорились оставить распри, обложить своих подданных подоходным налогом в десять процентов — так называемой десятиной Саладина — и направить эти деньги на нужды освободительной войны на Востоке. Энергичный и воинственный сын Генриха Ричард, граф Пуату — которого мир вскоре узнает под прозвищем Львиное Сердце — принял крест еще в ноябре 1187 года, на следующий же день после того, как узнал о падении Иерусалима. Как выяснится, именно Ричарду суждено будет возглавить английскую армию Третьего крестового похода: король Генрих скончается 6 июля 1189 года в замке Шинон.

Как и подобало человеку с таким прозвищем и такими родителями, Ричард был ярким персонажем. Если верить идеализированному описанию, сделанному после его смерти автором хроники Itinerarium Peregrinorum, он был «высок, изящного телосложения; волосы у него были цвета среднего между рыжим и золотистым; все члены его были гибкими и прямыми. Руки у него были довольно длинными, что очень удобно, когда вынимаешь меч из ножен и орудуешь им». Во главе своего войска он ехал верхом — писал тот же автор, — в красной шапочке во фламандском стиле, тунике из алой парчи и плаще, расшитом маленькими серебряными полумесяцами и сияющими солнцами. «Вид его услаждал взор»[566]. Менее восторженные хронисты отмечали, что на самом деле Ричард отличался бледностью, лишним весом и страдал от язв и лихорадок[567]. Все, однако, сходились во мнении, что он обожал и умел воевать и воевал что есть мочи с подросткового возраста до последнего дня жизни. Гиральд Камбрийский писал, что энергия переполняла Ричарда так, что его буквально била нервная дрожь, «и вместе с ним дрожал и трясся весь мир»[568]. История позвала его в нужный момент, и Ричард ответил на призыв всей душой.

3 сентября Ричард короновался и немедленно принялся распродавать с молотка государственные должности и имущество короны, собирая средства для крестового похода. Одновременно королевские чиновники лихорадочно скупали необходимые для долгого путешествия товары: сотни тысяч соленых свиных туш, головки сыра, бобы, галеты, бурдюки с вином и бочки эля, фураж для лошадей, подковы и гвозди, наконечники для стрел и арбалетные болты[569]. По Британским островам разъезжали проповедники, агитируя самых умелых ратников вступать в войско: курсируя по Уэльсу, архиепископ Кентерберийский Балдуин Фордский набрал около трех тысяч солдат[570].

Нетерпение Ричарда, рвавшегося крушить неверных, оказалось заразительным, и англичане несколько месяцев терроризировали местных евреев: погромы начались в день коронации Ричарда и достигли пика в Йорке в марте 1190 года, когда толпа заживо сожгла несколько сотен иудеев, укрывшихся в городском замке как будто бы под защитой короля. Многие повторили судьбу Бенедикта из Йорка, которого толпа догнала на улице, избила и препроводила в церковь для принудительного крещения[571]. «Пролив кровь, [народ] отправил кровопийцев в ад», — писал Ричард из Девайзеса[572].

Такая неистовая ксенофобия в качестве реакции на крестовый поход потрясает — и при этом отражает дух времени. Агрессия, ненависть и оргиастические проявления личной и коллективной жестокости были такими же неотъемлемыми чертами сборов в крестовый поход, как и религиозное благочестие. В 1190 году лихорадка крестовых походов, усиленная потерей города Христа, пронеслась по западным королевствам. Рассказывали, что монахи снимали сутаны и убегали воевать. Миряне подстрекали друг друга вступать в войско. «Великое множество мужчин посылали один другому шерсть и прялки, намекая, что ежели кто не присоединится к этому военному предприятию, то годится он разве что для женской работы, — писал автор Itinerarium Perigrinorum. — Жены убеждали отправиться в поход своих мужей, матери — сыновей, и печалило их лишь то, что сами они, из-за слабости своего пола, не могут пойти с ними»[573]. Как показывает история Маргарет из Беверли, образ слабых женщин, прощающихся со своими доблестными мужчинами, — не столько факт, сколько преувеличение, но все-таки это был устойчивый и распространенный мотив. Вот отрывок из песни тех времен, рассказывающий, как рвется сердце крестоносца, которому пришлось оставить дом и любимую и отправиться на священную войну:

Коль для тебя, о милосердный Боже,

Придется мне покинуть ту, что всех дороже,

Пообещай нам радость вечную в раю —

Мне вместе с ней — по милости твоей.

Пусть будет так любовь ее сильна,

Чтоб не забыла обо мне она, когда не будет долго от меня вестей[574].

Время грустных прощаний настало летом 1190 года, когда первые английские корабли приготовились выйти в море из Дартмута. Английский король в то время уже находился на континенте вместе с Филиппом Французским. 4 июля, в третью годовщину битвы при Хаттине, оба короля во главе своих армий покинули Лион. И тот и другой направлялись на юг, но каждый шел своей дорогой. В отличие от немецкого императора, Ричард и Филипп решили добираться до Святой земли морем, французы — из Генуи, а Ричард и его войско — из Марселя. Они договорились встретиться на Сицилии, и уже оттуда двигаться дальше. Под ногами их армий дрожала земля[575].

На Сицилии жила младшая дочь Генриха II Иоанна. Брата Ричарда она не видела больше десяти лет. Его воспитывали как будущего правителя французских и английских владений семейства Плантагенетов. Ее же в возрасте одиннадцати лет выдали замуж за сицилийского короля Вильгельма II Доброго, сына и наследника Вильгельма I. Сам Вильгельм I был человеком пугающего вида, носил густую черную бороду и отличался такой силой, что ему ничего не стоило согнуть две подковы сразу. Вильгельм II, в отличие от отца, не был ни силачом, ни воином, зато активно поддерживал движение крестоносцев[576]. В 1170-х годах сицилийский флот Вильгельма II атаковал Саладина в Александрии и Ифрикии. Каждое лето он посылал свои галеры патрулировать морские пути и охранять корабли паломников, а после падения Иерусалима приказал своему адмиралу Маргарито из Бриндизи (продолжателю дела amirratus amirratorum Георгия Антиохийского) обеспечить поддержку с моря франкам, удерживавшим на палестинском побережье Тир и Триполи[577].

Когда в 1190 году Ричард прибыл на Сицилию, короля Вильгельма уже не было в живых: прошлой осенью он скончался в Палермо. Их брак с Иоанной был бездетным, и, пользуясь отсутствием законных наследников, власть в королевстве захватил двоюродный брат Вильгельма Танкред, незаконнорожденный внук короля Рожера II. Один из англо-нормандских авторов хвалил Танкреда, называя «хитроумным» и «дальновидным», но итальянский скандалист Петр Эболийский вовсю потешался над его низкорослостью и непривлекательностью и обзывал Танкреда «несчастным зародышем и мерзким чудовищем», «ошибкой природы», «обезьяньим королем» и «недоноском»[578]. Завладев короной покойного мужа Иоанны, Танкред нанес ей смертельное оскорбление, лишив владения Монте-Сант-Анджело, жирного куска земли, отданного вдове, дабы обеспечить ей личный доход. Не удовлетворившись этим, Танкред прибрал к рукам ценные подарки, сделанные Иоанне отцом, в том числе золотой стол четырех метров в длину, большой обеденный шатер, двадцать четыре золотые тарелки и флотилию военных кораблей. К несчастью для обезьяньего короля, брат Иоанны Ричард не собирался спокойно смотреть, как обкрадывают его родню.

23 сентября Ричард пересек Мессинский пролив и с большой пышностью и военной торжественностью вошел в гавань. «Целое море усеяно было галерами, полными дельных людей и солдат, что держали себя молодецки», развевающихся хоругвей и знамен, писал хронист Амбруаз[579]. Те из крестоносцев, что по пути на Сицилию останавливались на Пиренейском полуострове, уже понюхали крови: они помогли португальскому королю Саншу I в битве с Альмохадами, а потом разгромили христианский город Лиссабон. Явившись на Сицилию, Ричард использовал в качестве предлога бунт так называемых «грифонов» — грекоговорящих жителей Мессины, которым решительно не нравились разнузданные крестоносцы, и спустил своих солдат с поводка. 4 октября он поднял боевое знамя — гигантский штандарт с изображением дракона, в щепки разнес тараном ворота и ворвался в город. В считаные часы люди Ричарда «захватили все укрепленные места, вплоть до дворца Танкреда», напугав французского короля Филиппа, который прибыл на Сицилию раньше Ричарда и остановился неподалеку. Танкред и Филипп могли лишь беспомощно наблюдать, как над стенами Мессины вздымаются английские знамена, а инженеры за воротами города принимаются строить деревянный форт, который англичане оскорбительно назвали «Матегрифон» — «побиватель греков»[580].

Перед лицом этой наглядной демонстрации военной мощи короля, который «ничего так не любил, как штурмовать города и разрушать крепости», Танкред быстро раскаялся в своих проступках. Иоанна воссоединилась с братом, который отправил ее в Калабрию дожидаться, пока он закончит переговоры о возвращении ей законного имущества. В качестве компенсации за похищенные земли и драгоценности Танкреду пришлось отдать 567 килограммов золота, а в обмен ему позволили сохранить за собой трон. К Рождеству все разногласия были улажены, и Ричард закатил в большом зале Матегрифона праздничный пир. Когда Ричард зимовал на Сицилии, оракул сказал английскому королю, что ему суждено победить Саладина и изгнать мусульман из Святой земли. Оставалось лишь дождаться весны и открытия навигации.

10 апреля 1191 года Ричард и Иоанна покинули Мессину, чтобы продолжить свой путь в «поруганную землю Христову»[581]. Они путешествовали в составе флотилии, освеженной за зимние каникулы. «Солнце никогда не вставало над таким мощным флотом», — писал Амбруаз, однако радовало это не всех[582]. Десятью днями ранее французский король Филипп Август покинул Сицилию, кипя от злости. Его крайне возмутили бесцеремонные действия Ричарда в Мессине, а когда выяснилось, что английский король решил отменить помолвку с сестрой Филиппа Алисой, он просто взбесился. Пара была помолвлена еще в детстве, но Ричард вдруг передумал и решил жениться на испанской принцессе Беренгарии Наваррской, правнучке великого воителя Реконкисты Альфонсо VI, короля Кастилии и Леона. Беренгарию привезла на Сицилию уже немолодая, но по-прежнему несравненная Алиенора Аквитанская, которой было хорошо известно, что такое быть юной невестой в крестовом походе. Отвергнув Алису, Ричард самым возмутительным образом обвинил девушку в любовной связи с его отцом, Генрихом II, которая якобы имела место, пока Алиса воспитывалась в английской королевской семье. И снова французский король не смог сделать ничего, кроме как, кипя от негодования, уступить. Однако на перспективах Третьего крестового похода все эти любовные и политические обиды скажутся самым явным образом.

Когда английские корабли, покинув Сицилию, вышли в море, их разметал шторм, и вскоре Иоанна опять попала в переплет. Она и Беренгария путешествовали на Восток на транспортном судне, которое называлось баусом. Проведя в море примерно две недели, они прибыли в кипрский порт Лимассол и увидели, что там кипит битва с участием команд английских кораблей, которые то ли пришвартовались в Лимассоле, чтобы пополнить припасы, то ли потерпели кораблекрушение недалеко от берега. Иоанна и Беренгария не стали сходить с корабля из страха, что попадут в плен к правителю Кипра Исааку Комнину.

Опасения женщин были вполне обоснованными. Один английский хронист называл Исаака «тираном», «самым злобным из всех плохих людей», писал, что Исаак «превзошел Иуду в вероломстве» и якобы заключил с Саладином договор о дружбе, скрепленный обрядом пития крови друг друга[583]. И не то чтобы это была обычная клевета на греков, которой грешили латинские авторы. После смерти Мануила Комнина в 1180 году и восшествия на престол его четырнадцатилетнего сына Алексея II Византия вступила в период политической нестабильности: переворот следовал за переворотом, а вражеские армии рвались в страну и с Балкан, и из Малой Азии. Воспользовавшись хаосом, Исаак захватил Кипр и принялся править как деспот, тираня и мучая свой народ почем зря. Даже византийские летописцы осуждали его за жестокость и беспринципность. Они называли Исаака «необузданным мерзавцем» и «богомерзким отвратительным развратником», ежечасно совершавшим «незаконные убийства»[584].

6 мая, причалив к Лимассолу и обнаружив, что его крестоносцы сражаются с войсками Исаака, а сестра и невеста трепещут от страха на своем корабле, Ричард не стал терять времени. Он высадился на берег и захватил все крупные города острова и несколько замков, а также взял в плен Исаака и его любимую дочь. Молниеносная военная кампания заняла пятнадцать дней. Тирана Кипра заковали в серебряные кандалы (соответственно его мнимому статусу императора) и приговорили к пожизненному пребыванию в темнице[585]. Завоевание острова далось Ричарду так легко, что у него осталось время для бракосочетания с Беренгарией Наваррской. Свадьбу отпраздновали второпях. Ричард принимал крест не затем, чтобы закатывать пиры на Кипре. Остров он решил продать тамплиерам (которые потом, в свою очередь, продадут его изгнаннику Ги де Лузиньяну, Иерусалимскому королю, разгромленному в битве при Хаттине). 7 июня 1191 года английский король взошел на борт галеры в Фамагусте и взял курс на Святую землю. Иоанна и Беренгария снова погрузились на транспортный корабль. Первая цель их крестового похода лежала всего в трех днях пути. Они шли к Акре.

К тому времени, как Ричард покинул Кипр, крестоносцы осаждали Акру, захваченную Саладином после битвы при Хаттине, уже почти два года. Через Акру, крупнейший торговый город на побережье Средиземного моря, пролегали пути как итальянских купцов, так и франкских паломников, направлявшихся в государства крестоносцев. Караванные маршруты связывали город со всем Ближним Востоком — важнее Акры был разве что Иерусалим. Охранял ее айюбидский гарнизон численностью более трех тысяч человек, а командовал им верный Саладину Каракуш. Сам султан стоял лагерем на холме Аль-Айядия, в нескольких километрах к востоку. Войско его колебалось в размерах в зависимости от того, сколько солдат он мог держать на позициях одновременно. Между городом и лагерем Саладина, пытаясь блокировать Акру с земли в надежде заморить ее голодом и заставить сдаться, расположился Ги де Лузиньян с армией, состоявшей из выживших при Хаттине, а также из воинов графства Триполи и княжества Антиохия, которые первыми откликнулись на призывы к Третьему крестовому походу. Генуэзский флот удерживал прибрежный плацдарм к северу от города. Ги, к большой его радости, выкупили у Саладина, в плен к которому он попал при Хаттине{130}, но во время осады он потерял жену: в 1190 году королева Сибилла умерла от лихорадки. Де Лузиньян совершенно не представлял себе, как победно завершить осаду, которая очень быстро зашла в тупик. Он не мог заставить Саладина уйти с позиций и был не в состоянии надлежащим образом поддерживать морскую блокаду, которая могла бы поставить Акру на колени. Саладин, в свою очередь, не смог собрать армию достаточного размера, чтобы разбить осаждающих, ряды которых периодически пополнялись добровольцами, прибывавшими на кораблях со всей Европы, — пизанцами, фламандцами, немцами, бретонцами, датчанами, валлийцами и корнуольцами. Однако, несмотря на подход подкреплений, благодаря которым армия латинян увеличилась примерно до тридцати тысяч человек, крестоносцам по-прежнему не хватало людей, чтобы обороняться и одновременно штурмовать мощные стены Акры. Только прибытие королей могло бы сдвинуть дело с мертвой точки.

Фридрих Барбаросса должен был вступить в бой первым из монархов западного христианского мира. Немецкая армия, усиленная несколькими тысячами венгерских солдат, быстро приближалась к Акре по суше. Немцы пересекли территорию Византии и 18 мая 1190 года одержали крупную победу над султаном Румского (Сельджукского) султаната Кылыч-Арсланом II, взяв штурмом и разграбив его столицу Икониум[586]. Однако немногим более трех недель спустя, 10 июня, случилась беда. Купаясь в реке Селиф (Гексу), Фридрих утонул — скорее всего, его разбил удар или случился сердечный приступ, и под весом одежды король пошел на дно. «Ужасная скорбь и печаль, не удивительная ввиду гибели такого великого князя, поселилась в сердце каждого», — писал немецкий хронист[587]. Потрясенные солдаты Фридриха продолжили путь в Антиохию под командованием его сына Фридриха Швабского. Но дальше, однако, на них обрушилось другое несчастье: «небывалая болезнь и моровая язва поразила буквально всех… Одни умирали медленно, другие быстро, но все пали жертвой одной судьбы». Погиб и Фридрих Швабский. Армия рассеялась по ветру. Поход продолжался чуть ли не год, но до Акры почти никто из немцев так и не добрался. А осада шла своим чередом.

Филипп Август, отчалив с Сицилии ранней весной и не попав в переделку на Кипре, оказался у Акры раньше Ричарда — 20 апреля 1191 года. Он привел с собой шесть кораблей и многих славных французских аристократов, в том числе ветерана крестоносного движения Филиппа, графа Фландрии, и Гуго, герцога Бургундии. Изможденная армия у стен города обрадовалась их появлению: по словам одного французского автора, Филиппа встречали будто «ангела господня»[588]. С его приходом осада немедленно оживилась: французские инженеры принялись строить батарею баллист, чтобы днем и ночью бомбардировать Акру камнями; французские саперы начали рыть туннели под стенами, а обычные паломники взялись засыпать городской ров чем придется, стараясь выровнять площадку для лестниц и осадных башен. Из уст в уста передавался рассказ об одной женщине-христианке — имя ее, к сожалению, не названо в источниках, — «которая трудилась без передышки… попутно подбадривая других». Автор Itinerarium Peregrinorum приводит мелодраматические подробности ее истории:

Пока эта женщина утаптывала землю, которую принесла, турецкий стрелок выстрелил в нее дротиком [т. е. из арбалета], и она, скорчившись, упала. Она лежала и стонала от сильной боли, а когда ее муж и многие другие подбежали к ней, она, рыдая, слабым голосом умоляла [их] об услуге…

Женщина попросила, чтобы после неминуемой смерти тело ее вместе с землей и камнями бросили в ров, чтобы она «знала, что жила не зря»[589].

Ричард со своими английскими крестоносцами прибыл к Акре 8 июня, и встретили его даже с бóльшим ликованием, чем Филиппа, который ненадолго поставил требования этикета выше личных обид и помог королеве Беренгарии сойти на берег. Воины армии крестоносцев торжествовали; ревели трубы, рожки, дудки, звучали песни, и вино лилось рекой. В честь праздника разожгли огромные костры. «Всех переполняла надежда», — писал Амбруаз[590]. И повод был: Ричард привел с собой двадцать пять галер и тысячи солдат, а также привез бочки, полные денег, которые он щедро раздавал осаждающим. Еще до высадки в Акре флот Ричарда потопил огромный корабль Айюбидов, который шел к Акре с намерением прорвать морскую блокаду, и уничтожил при этом почти тысячу пехотинцев, семерых эмиров, большой запас оружия, сотню верблюдов и две сотни ядовитых змей, которых мусульмане собирались использовать в качестве оружия. «Король выделялся среди живших в то время своей храбростью, хитроумием, твердостью и выносливостью, — писал Ибн аль-Асир. — В его лице на мусульман обрушилось невиданное бедствие»[591]. Ему вторил Ибн Шаддад: «Король Англии был очень сильным, бесстрашным и решительным человеком»{131}[592].

Усилению армии крестоносцев войсками Ричарда несколько помешал тот факт, что в середине июня и его, и Филиппа уложила в постель лагерная лихорадка и странная, похожая на цингу болезнь, которую называли «арнальдией» и из-за которой у крестоносцев выпадали волосы, ногти и зубы. Благородный Саладин, узнав об этом, наладил ежедневные поставки льда и свежих фруктов в лагерь крестоносцев. Однако крестоносцы не ответили взаимностью на его щедрый жест. Весь июнь бушевали артиллерийские дуэли: двум гигантским катапультам крестоносцев по прозвищу «Несносный сосед» и «Божий камнемет» противостояла катапульта, стоявшая на вооружении у городского гарнизона; эту называли «Несносный кузен». Саперы рыли под стенами тоннели, стараясь обрушить укрепление под названием «Проклятая башня». Обороняющиеся сжигали осадные орудия греческим огнем. Все это время не утихал привычный обмен оскорблениями и мелкие стычки, и ни одна, самая незначительная победа не считалась недостойной торжества. Ибн Шаддад с ликованием сообщал, что двое сицилийских слуг Иоанны, которые, как и многие сицилийские дворцовые евнухи, были тайными последователями ислама, дезертировали и перебежали в лагерь Саладина. Он же описал удивление султана, когда тому поднесли в качестве трофея деревянный лук, принадлежавший женщине-крестоносцу, которая сражалась, закутанная в яркую зеленую накидку. Отражая натиск армии Саладина на лагерь осаждающих, она ранила нескольких солдат султана, пока «превосходящие силы» не сразили ее[593].

В конце концов, Айюбидам только и оставалось радоваться маленьким победам, поскольку подход войск Филиппа и Ричарда означал, что конец осады близок. Прорвать морскую блокаду не удалось, и город начал голодать. Осаждающие так прочно окопались в своем лагере, огородившись частоколами, траншеями, земляными валами и вооруженной стражей, что нельзя было и надеяться, что Саладин вынудит их убраться восвояси. 3 июля саперы обрушили большой участок стены Акры, и на следующий день гарнизон запросил мира. Восемь дней под грохот неумолкающей артиллерийской канонады и стук лопат саперов, вгрызающихся в землю под Проклятой башней (которая таки рухнула 11 июля), продолжались переговоры, пока наконец стороны не договорились об условиях перемирия. Акра отходит крестоносцам, Истинный Крест должен быть возвращен, несколько тысяч пленных обменяны друг на друга, и вдобавок султан должен выплатить Ричарду и Филиппу двести тысяч безантов. Условия отправили Саладину на утверждение. А пока что ключи от города передали крестоносцам, и армии франков с гимнами и радостными восклицаниями на устах вошли в город.

Со взятием Акры в июле 1191 года Третий крестовый поход мог бы закончиться, и для многих предводителей франков так и случилось. Поделить добычу, полученную при взятии города, и раздать имущество, недвижимость, налоговые льготы и торговые привилегии всем заинтересованным сторонам — генуэзцам, пизанцам, венецианцам, тамплиерам, госпитальерам и прочим — было непростой задачей. Между победителями вспыхнули распри. Герцог Австрии Леопольд обиделся на то, как мало он выиграл, уцелев в крестовом походе немцев и поспешив на помощь крестоносцам под Акрой. А уж увидев, как кто-то из людей Ричарда втаптывает в грязь его боевой штандарт, Леопольд оставил Акру и поспешил домой, всю дорогу проклиная английского короля.

За ним последовал Филипп Август. Во время осады Акры список обид французского короля пополнился. Его возмущал произвол Ричарда, то, как легко английский король разбрасывался протекциями, не соглашался с его стратегией и хотел, чтобы королем Иерусалима признали Ги де Лузиньяна, а не союзника и кандидата Филиппа, Конрада Монферратского, сеньора Тира. Всему есть предел: когда Акра пала, французский король решил, что обеты крестоносца он исполнил, и вернулся во Францию, где планировал заняться внутренними делами, а именно мутить воду в западных владениях Ричарда. «Уходя, он услышал больше проклятий, чем благословений», — писал Амбруаз. Многие из его людей остались, но Филипп был сыт по горло.

А вот Ричард не уехал. Шире глядя на свой долг крестоносца, он принялся планировать кампанию, которая, используя разгон, взятый под Акрой, помогла бы отвоевать Иерусалимское королевство целиком. 20 августа, устав ждать, пока Саладин вернет Истинный Крест, выплатит вознаграждение и ратифицирует мирный договор, согласованный с гарнизоном Акры, Ричард вывел две тысячи шестьсот невооруженных и связанных пленников на равнину перед Акрой и казнил их всех до единого. Жестокость этого недостойного поступка была чрезмерной даже по стандартам эпохи: несмотря на то, что технически Ричард никакого закона не нарушил, устроенную им резню сочли военным преступлением[594]. Но что ни говори, а жестокость насквозь пронизывала войны XII века. И Саладин, как и многие до него, продавал в рабство и массово казнил пленных. Ни одна ни другая сторона не особенно задумывалась о правах человека.

После резни в Акре отдохнувшая армия Ричарда покинула город и по прибрежной дороге двинулась на юг — в Яффу и далее в Иерусалим. В следующие три недели они еле-еле преодолели 120 километров по берегу моря: с правого фланга их снабжал и защищал морской флот, зато с левого приходилось без конца отбиваться от настойчивых атак Саладина, а также от диких животных — злых тарантулов и крокодилов, которые не прочь были полакомиться рыцарями. Впереди, по ходу их марша, мусульманские гарнизоны оставляли крепости и города и разрушали укрепления, чтобы сделать их бесполезными в военном смысле, а их восстановление — бессмысленно дорогим. Примерно на середине пути, в Арсуфе (Арсуре), жарким утром 7 сентября противники сошлись в ожесточенной битве (один хронист охарактеризовал ее как «жестокую напасть»). Саладин бросил в бой все свои подразделения, в том числе чернокожих африканцев и бедуинов, надеясь разбить строй противника и заставить его в беспорядке отступить[595]. Однако благодаря уверенному командованию Ричарда и серии идеально рассчитанных по времени атак тяжелой конницы крестоносцы одержали убедительную победу. Три дня спустя они освободили Яффу и начали мирные переговоры.

Несмотря на долгую, жаркую, трудную кампанию, не всем крестоносцам нравилась идея договориться миром — и менее всего Иоанне, которая переехала из Акры в Яффу морем, как только город был взят. На первом этапе переговоров Ричард лично обсуждал условия мира за трапезой с братом Саладина аль-Адилем (Сафадином), который произвел на английского короля большое впечатление. Через пару дней он предложил Саладину сделку, согласно которой Иерусалим останется под контролем Айюбидов, но будет открыт для свободного посещения христиан, которые смогут молиться в святых местах и храмах. Остальные города на побережье Палестины должны быть возвращены крестоносцам. Договор предполагалось скрепить браком аль-Адиля и Иоанны[596]. Трудно сказать, был ли Ричард настроен серьезно, а вот Иоанна пришла в ужас. Аль-Адиль и Саладин, скорее, удивились. После полутора месяцев обсуждения план пустили побоку, и мирные переговоры сорвались.

Впоследствии Ричард еще дважды водил свою армию на Иерусалим: в декабре 1191 года и весной 1192 года, но, приблизившись к городу, в обоих случаях решал, что ему не хватит живой силы, чтобы повторить успех 1099 года и взять его штурмом. Последний этап этой кампании так ему и не дался. Хуже того, политическая борьба среди франков становилась смертельной — в буквальном смысле слова. Среди латинских дворян, уроженцев Утремера, прошли выборы нового короля Иерусалима взамен Ги де Лузиньяна. Победил на них Конрад Монферратский, супруг единственной оставшейся в живых дочери Амори, Изабеллы. Конрад давно враждовал с Ги де Лузиньяном — кандидатом Ричарда, и, когда через несколько дней после избрания ночью он попал в засаду и был убит двумя наемными убийцами, подосланными Рашидом ад-Дин Синаном, лидером низаритов-исмаилитов (ассасинов) по прозвищу Старец Горы, многие подозревали, что в деле замешан английский король.

Летом 1192 года путешествие Ричарда на Восток подошло к концу. Он не был в своем королевстве больше двух лет, а новости из Европы заставляли заподозрить, что бестолковый младший брат Ричарда, Иоанн, сговаривается против него с Филиппом Французским. Пришло время возвращаться домой. Одержав последнюю победу над Саладином в битве, состоявшейся 8 августа на взморье у Яффы, Ричард заключил с ним перемирие, по условиям которого прибрежные города между Яффой и Акрой возвращались франкам, а христианские паломники могли беспрепятственно посещать Святой город и молиться там. Новой столицей королевства крестоносцев стала Акра. Таким образом, экономическая реальность перевесила религиозный идеализм: решение, принятое, дабы королевство крестоносцев смогло выжить на враждебной территории, до неузнаваемости изменило его. Ричарду удалось вернуть не все утерянные земли; устроить династический союз Айюбидов и Плантагенетов он тоже не смог — но что ни говори, а его вклад в Третий крестовый поход стал решающим. Во всяком случае, мусульманские матери еще долго пугали своих непослушных детей тем, что, если они не будут слушаться, придет король Ричард и заберет их.

Ошибки, которые Ричард совершил в Утремере, догнали его по дороге в Англию. Потерпев кораблекрушение на Балканах, он попытался добраться до дома сушей — инкогнито, — но попал в плен к Леопольду Австрийскому, все еще обиженному на то, как король обошелся с ним в Акре. Леопольд передал Ричарда новому императору Священной Римской империи Генриху VI, и английскому королю пришлось больше года просидеть в заточении, ожидая, пока его подданные не соберут гигантский выкуп в размере ста тысяч фунтов серебром. Ричард вышел на свободу в 1194 году и почти все время царствования провел в войнах с Филиппом Августом: естественное соперничество соседствующих королей усугубила личная неприязнь, зародившаяся на Сицилии и в Акре.

Иоанне и Беренгарии повезло: Ричард отправил их на Запад другим кораблем, и в конце 1192 года они благополучно прибыли в Бриндизи, а о пленении Ричарда узнали, лишь посетив в Риме нового папу — Целестина III. Вслед за ними вернулась в Европу и Маргарет из Беверли, которая сражалась с Саладином, напялив на голову кастрюлю еще тогда, когда ни одной из этих знатных дам война на Востоке даже не снилась. Успех Ричарда в Акре и восстановление доступа христиан к святым местам позволило Маргарет завершить свое затянувшееся паломничество и вернуться в Европу на корабле, набитом английскими паломниками из освобожденной Акры. Она продолжила свое паломничество, посетив Рим и Сантьяго-де-Компостелу, а потом отыскала младшего брата Томаса в монастыре во Фройдмонте, недалеко от Кале, попотчевала его рассказом о своих удивительных приключениях и наконец разумно устроила собственную жизнь, поступив в цистерцианский монастырь в Монтрей, который позже прославился как место, где хранился Плат Вероники.

Беренгария пережила Ричарда, хоть больше его почти не видала, детей ему не родила, а бóльшую часть жизни посвятила строительству религиозных сооружений в Ле-Мане. Иоанна же, отказавшись выйти замуж за аль-Адиля, упустила шанс стать женой султана, поскольку после смерти Саладина, скончавшегося 4 марта 1193 года, аль-Адиль унаследовал титул правителя Сирии и Египта[597]. Похоже, Иоанну это не особенно расстроило: она обосновалась на Западе и вышла замуж за Раймунда VI, графа Тулузского, правнука и тезку прославленного крестоносца, основавшего графство Триполи. Этот короткий брак наделал много шума и произвел на свет будущего графа Раймунда VII. Иоанна многому научилась, наблюдая за крестовым походом брата, и в 1197 году, вскоре после рождения сына, руководила осадой замка, удерживаемого баронами, которые восстали против ее мужа.

Этим ее приключения не закончились. Когда весной 1199 года Ричард погиб при осаде замка Шалю-Шаброль — арбалетный болт попал ему в плечо, и началось заражение крови, — беременная Иоанна приказала заживо содрать кожу с человека, сделавшего смертельный выстрел. Это был типичный для Плантагенетов способ выразить любовь, которую она питала к брату, — и последнее крупное политическое деяние Иоанны. Принцесса умерла в родах в сентябре того же года. Погребена она рядом с Ричардом, в семейном мавзолее в аббатстве Фонтевро в Анжу.

Глава 20. Сгинувший в огне

Со времен сотворения мира еще ни один народ не брался за столь грандиозное предприятие.

Энрико Дандоло стал дожем Венеции в июне 1192 года, в почтенном возрасте около восьмидесяти семи лет. К тому времени уже много лет Дандоло был слеп. Рассказывали, что зрения он лишился в 1170-х годах, когда, будучи в Константинополе, вызвал неудовольствие византийского императора Мануила Комнина. По слухам, император приказал связать Дандоло и выжечь ему глаза солнечным лучом, пропущенным через полированное стекло. Однако эта чудовищная и, учитывая изобретательную жестокость, которой отличался византийский императорский двор, вполне правдоподобная история — чистая выдумка. За долгие годы служения Венецианской республике Дандоло действительно не раз встречался с императорами, но зрения его лишил не Мануил Комнин[598]. Как сам Дандоло рассказывал французскому рыцарю и хронисту Жоффруа де Виллардуэну, в 1175 году он получил удар по затылку, после чего зрение его стало слабеть, и за год он ослеп[599]. Это, безусловно, причиняло ему некоторые неудобства и означало, что передвигаться ему приходилось верхом на лошади, которую водили под уздцы, однако слепота не поставила крест на карьере старика[600]. Несмотря на физический недостаток и солидный возраст, после избрания дожем Дандоло еще десяток с лишним лет правил самой значительной морской державой Адриатики и был настолько влиятелен, что в буквальном смысле распоряжался судьбами императоров и королей.

История Венеции началась в VI веке, когда город выбрался за пределы лагуны, расположенной в самой северной точке Адриатики. В эпоху Дандоло это была гордая, богобоязненная и богатая аристократическая республика, управляемая выборными дожами и Большим советом, к которой прочие крупные игроки региона — Рим, Византия и Священная Римская империя — почитали за лучшее прислушиваться. Город давал приют шестидесяти тысячам душ, обитавших на островах, рассыпанных вокруг Риальто, пересеченного Гранд-каналом. Его можно было узнать издалека по прекрасной, возведенной в конце XI века базилике Святого Марка, построенной по образцу константинопольской церкви Святых Апостолов. Величайшим сокровищем Венеции считалось тело апостола Марка, выкраденное из Александрии Египетской в 828 году предприимчивыми купцами, которые пронесли его на свой корабль под носом мусульманских таможенников, спрятав в бочке со свиными тушами.

В те ранние годы благополучие Венеции зиждилось на производстве соли, сельском хозяйстве и рыболовстве, но впечатляющим расцветом XI и XII веков город был обязан мореходству. Венецианские корабли — быстрые, обтекаемые боевые галеры, оснащенные разномастными таранами и укомплектованные командами мускулистых гребцов, а также пузатые парусники с высокими мачтами, перевозившие товары и деньги из порта в порт, — сновали по всему Средиземному морю. Как и Пиза и Генуя, другие морские державы севера Италии, Венеция продавала свой военный потенциал на свободном рынке, обменивая морской террор на торговые привилегии. В 1080-х годах Алексей I Комнин заключил c республикой сделку: венецианские галеры должны были всячески препятствовать нормандскому морскому судоходству, а в обмен венецианские купцы получали право беспошлинной торговли в византийских портах и на рынках[601]. В XII веке венецианские галеры патрулировали побережье Леванта по поручению иерусалимских королей. В 1124 году венецианские крестоносцы помогли захватить Тир и получили право основать независимые торговые фактории во всех городах франкского Востока[602]. Завоеванные таким образом богатство и престиж вознесли Венецию к вершинам европейской политики, и слава ее лишь утвердилась в июле 1177 года, когда в городе состоялось торжественное примирение Фридриха Барбароссы с папой Александром III. В базилике Святого Марка рыжеволосый император Священной Римской империи прилюдно склонился перед понтификом и поцеловал его туфлю. Барбаросса сам предложил Венецию в качестве подходящего места для этого театрализованного представления на том основании, что город «подчиняется одному лишь Господу Богу»[603].

Клан Дандоло усиливался вместе с республикой: о его успехах зримо свидетельствовали обширные владения семьи в центре Риальто, прямо на берегу Гранд-канала. Ко временам Энрико семья трудилась во славу Венеции на протяжении почти двух столетий. Основал фамилию Доменико Дандоло, в начале XI века совершивший ряд торговых экспедиций в Византию, включая ту, в которой ему удалось раздобыть для Венеции мощи святого Тарасия. Отец Энрико, Витале Дандоло, служил советником и судьей при дожах Витале II Микьеле (занимавшем пост с 1155 по 1172 год) и Себастиано Дзиани (1172–1178). Его дядя, еще один Энрико, патриарх Градо, занимал высший духовный пост в Венецианской церкви и активно ее реформировал. И Витале, и старший Энрико ходили в Крестовые походы и в 1124 году принимали участие в осаде Тира.

Младший Энрико сделал себе имя на дипломатическом поприще. В 1171 году он отправился в Византию в составе вооруженной экспедиции, явившейся требовать компенсации от Мануила Комнина, который лишил венецианцев их торговых прав и побросал в тюрьмы около десяти тысяч купцов. Это была крайне неудачная миссия, закончившаяся полным провалом, когда венецианские моряки заразились чумой. Они потащились домой в Венецию и принесли заразу с собой. Горожане так обозлились на неудачи тогдашнего дожа, что кто-то из толпы вонзил в него кинжал прямо на улице. Дандоло, однако, вышел сухим из воды. В 1174–1175 годах он ездил в Египет: во-первых, чтобы встретиться с королем Сицилии Вильгельмом II, а во-вторых, с целью прощупать почву на предмет заключения торгового соглашения с Саладином. В 1180-х годах Энрико снова побывал в Константинополе — на этот раз чтобы разобраться с политическими последствиями «резни латинян»: кровавого бунта против богатых переселенцев с Запада, в котором тысячи были убиты, а папскому легату отрезали голову и привязали ее к собачьему хвосту. Может, Энрико был стар и слеп, когда его избрали дожем, но опыта ему было не занимать, и его расчетливая, прагматичная манера ведения дел отлично отвечала потребностям республики. Принося клятву при вступлении в должность, новый дож пообещал «блюсти и учитывать интересы венецианцев и трудиться ради их чести и выгоды добросовестно и без обмана»[604].

Первые девять лет правления Дондоло оказались хлопотными, дел у него было невпроворот: дожам вменялось в обязанность рассматривать судебные дела, определять экономическую политику, курировать политику внешнюю и отношения с церковью, и это еще далеко не все. Но, даже перевалив за девяносто, Дандоло трудился с энергией и воодушевлением. Он принял строгие законы, ограничивающие иммиграцию в республику новых купцов. Он привел в порядок запутанный свод законов Венеции. Он реформировал денежную систему республики и ввел в обращение новую монету, названную гроссо, которую чеканили почти из чистого серебра — его содержание составляло девяносто восемь процентов{132}. Он наладил постоянный обмен дипломатической корреспонденцией с византийскими императорами в попытке восстановить деловые отношения, расстроившиеся несколькими десятилетиями раньше. К концу XII века Дандоло с полным правом мог гордиться своими свершениями на службе Венеции. Торговля бурно развивалась, а республика процветала. А потом, в начале 1201 года, шесть послов из Франции совершили переход через Альпы, явились ко двору дожа и предложили Дандоло сделку века. И вот тут-то мир перевернулся.

Послы, прибывшие на встречу с Дандоло в феврале 1201 года, представляли трех самых влиятельных баронов Франции: Тибо, графа Шампани, Людовика, графа Блуа, и Балдуина, графа Фландрии. Один из высоких гостей, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, оставил красочный отчет о переговорах. Их господа, сообщили послы, вдохновились речами папских проповедников, призывающих организовать очередную экспедицию на Восток, дабы завершить труды Третьего крестового похода и вернуть Гроб Господень под власть христиан. Тибо в ту пору шел двадцать второй год, Людовику и Балдуину сравнялось по двадцать восемь, и, как большинству молодых людей их сословия, им кружили голову идеалы благородного рыцарства, превозносимые при дворах и в пиршественных залах Западной Европы и воспевавшиеся в популярных балладах о героях реальных и воображаемых, начиная с короля Артура и заканчивая первыми крестоносцами[605]. Все они происходили из семей легендарных искателей приключений на Востоке, а их владения издавна служили благодатным местом для вербовки новых воинов Христа. В число близких родственников Тибо входил даже король Иерусалима: его старший брат Генрих отправился в крестовый поход, в 1192 году женился на младшей дочери Амори Изабелле и был принцем-консортом Иерусалима вплоть до 1197 года, когда он выпал из окна королевского дворца в Акре и разбился насмерть[606].

Проповедь, так воодушевившая Тибо, Людовика, Балдуина, а также их ровесников и сотоварищей, принадлежала перу еще одного молодого владыки, папы римского Иннокентия III, избранного в 1198 году в возрасте тридцати семи лет. Под длинным носом своенравного аристократа Иннокентия, урожденного Лотарио, графа Сеньи и Лаваньи, топорщились густые усы. Иннокентий был блистательным правоведом и одаренным религиозным философом. Но самым главным его даром был дар убеждения — и в 1198 году он использовал свой талант, чтобы внушить рыцарям, подобным Тибо, Людовику и Балдуину, что их долг — возглавить свое поколение и снова повести его в Святую землю. В виртуозно написанной булле, обнародованной всего через семь месяцев после избрания на папство и названной Post miserabile («К сожалению, после»), Иннокентий в до боли знакомых выражениях оплакивал «достойную сожаления потерю Иерусалима… прискорбное нашествие [врага] на землю, на которой стояли ноги Христа… постыдную утрату Креста Животворящего»[607]. Он педантично, с юридической точностью излагал все мирские и духовные выгоды принятия креста. И что воодушевляло его слушателей больше всего — папа призывал к крестовому походу в по-рыцарски возвышенных выражениях, говорил об утрате Иерусалима как о личном оскорблении, нанесенном чести и репутации всех молодых и рьяных христианских воинов. Иннокентий измышлял нестерпимую клевету, которую якобы неустанно изрыгают уста Айюбидов, торжествующих свое превосходство:

…оскорбляют нас враги наши, говоря: «Где Бог ваш, который не может избавить от рук наших ни Себя, ни вас? И вот! Ныне осквернили мы святыни ваши. И еще! Ныне мы простерли руки свои над предметами любви вашей… И ослабили мы и сломили копья галльские, и сделали тщетными потуги англов… сдержали мы силу германскую, и усмирили гордость испанскую… И вот, где же Бог ваш?»{133}[608]

Это, конечно, была чистая фантазия — и притом абсолютно верное по тону обращение к рыцарскому классу Западной Европы того времени, призыв, идеально созвучный мироощущению и навязчивым идеям, распространенным среди военного сословия начала XIII века.

К моменту, когда послы Тибо, Людовика и Балдуина прибыли в Венецию, движение в поддержку Четвертого крестового похода, объявленного Иннокентием, уже набирало обороты. Простой люд поговаривал, что в Вавилоне — то есть Каире — родился дьявол и если ничего не предпринять, то очень скоро наступит конец света[609]. Во Франции масла в огонь подобных настроений подливали проповедники вроде Фулька из Нейи, известного в Париже своей необычайной прожорливостью, талантом к публичным выступлениям и совершению чудес, или цистерцианского аббата Мартина Пэрисского, который 3 мая 1200 года произнес в кафедральном соборе Святой Марии в эльзасском Базеле свою знаменитую проповедь, где сетовал на то, что Святая земля «попирается варварскими обычаями языческих племен»[610]. Многие знатные люди — в том числе Тибо и Людовик — приняли крест прямо посреди рыцарского турнира, который Тибо устроил 28 ноября 1199 года в окрестностях своего замка Экри{134}. В тот день обеты принесли графы Бриена, Амьена, Сен-Поля и Перша, епископ Суассона, а также десятки баронских сыновей, отважных рыцарей, и сотни людей попроще. Отряды баронов и священнослужителей начали формироваться и в Германской империи, несмотря на то, что германский Крестовый поход 1197–1198 годов, начатый с целью отвоевать Бейрут и Сидон, оказался сплошным недоразумением, а император Священной Римской империи Генрих VI скончался, пытаясь овладеть троном Сицилии (на который он претендовал по праву женитьбы на Констанции — дочери старого короля Рожера II), погрузив тем самым Германию и соседние государства в кризис престолонаследия, на разрешение которого уйдут десятилетия.

Но притом что по Европе распространялась горячка крестового похода, бароны-крестоносцы столкнулись с серьезными логистическими вызовами. Ни один западный монарх не соизволил возглавить движение: Филипп Август и думать не желал о повторении злосчастных авантюр предыдущего десятилетия; Иоанн, младший брат и преемник Ричарда Львиное Сердце на троне Англии, был слишком занят обороной своих континентальных владений от вторжений Филиппа, чтобы озаботиться печалями жителей Иерусалима; немцы же, лишившиеся в крестовых походах двух предыдущих монархов, никак не могли решить, кто должен ими править. Баронам, не располагавшим ресурсами, доступными венценосному патрону, требовалось привлечь на свою сторону богатого и влиятельного партнера — лучше всего кого-то с опытом крестовых походов и возможностью переправить войско через Средиземное море. Им нужны были корабли и военные советники, вот почему они пришли на поклон к Дандоло. Как сказал Виллардуэн, «в Венеции они смогут найти гораздо большее количество судов, чем в каком-либо другом порту»{135}[611].

Явление послов заставило дожа призадуматься. Предложение было заманчивым, но рискованным. И Венецианская республика, и семья Дандоло могли неплохо погреть руки на крестовом походе, обещавшем прибыльные грабежи и новые торговые привилегии, не говоря уже о возможности прославиться в качестве благочестивых христиан. Но когда дож приступил к переговорам, послы заговорили о цифрах, поражающих воображение. Виллардуэн и его товарищи рассчитывали собрать войско из более чем тридцати тысяч человек. Это значило, что им потребуются сотни кораблей — пятьдесят галер и в три раза больше транспортных судов, большую часть из которых придется построить на верфях венецианского Арсенала. Чтобы укомплектовать все эти корабли командами, потребовалось бы задействовать половину трудоспособных мужчин республики. Контракт мог бы стать крупнейшим в истории Венеции, и Дандоло сказал послам, что на такое предложение он не может согласиться, не обдумав все как следует. При этом дож был достаточно заинтригован, чтобы передать запрос Большому совету, и на его обсуждение знатные мужи Венеции потратили целых восемь дней. Наконец они пришли к согласию. Они сделают все, что от них хотят, — при условии, что народ Венеции согласится.

В конце месяца десять тысяч венецианцев заполнили собор Святого Марка и площадь перед ним и по окончании мессы громкими криками продемонстрировали свою поддержку дожу и Совету. Венеция, решили они, должна построить, оснастить, укомплектовать командами и снабдить припасами гигантскую армаду кораблей, способную перевезти на восток тридцать три с половиной тысячи крестоносцев и четыре с половиной тысячи лошадей. Под это дело они отдадут не только верфи Арсенала, но и почти весь годовой доход города. Население будет тянуть жребий, чтобы выбрать одного мужчину из двух, которому придется нести службу на борту. В обмен крестоносцы обещали выплатить Венеции восемьдесят пять тысяч марок — сумму, эквивалентную двойному годовому доходу целого Французского королевства, — и отдать половину всего и вся, добытого в ходе кампании[612]. Втайне была определена первая цель крестового похода — Александрия в дельте Нила, с тем расчетом, что этот богатый город станет не только легкой добычей (Египет страдал от голода и дороговизны из-за слабых разливов Нила на протяжении пяти лет подряд), но и серьезной стратегической предпосылкой для продвижения на северо-восток в Палестину{136}. Войско крестоносцев должно было прибыть в Венецию к весне 1202 года.

Обе стороны чудовищно рисковали. Французские послы за огромные деньги наняли лучшие военно-морские силы Запада, на святых реликвиях поклявшись собрать армию, способную заполнить зафрахтованные корабли. Дандоло и венецианцы согласились бросить все силы республики на одну-единственную военную кампанию, которая либо станет самой выгодной для Венеции экспедицией со времен завоевания Тира (1124 год), либо обанкротит ее. Стороны прекрасно понимали, насколько высоки ставки. При ратификации договора всех переполняли эмоции. «При этом много было пролито слез жалости, — писал Виддардуэн, — и сразу же одна и другая стороны отправили своих вестников в Рим к [папе] Иннокентию, чтобы он утвердил этот договор; и он сделал это весьма охотно»{137}[613]. Венецианцы взялись за работу. Подготовка к Четвертому крестовому походу началась.

Целый год венецианцы лихорадочно пилили, забивали, стругали и конопатили и, наконец, построили «флот, который… был столь прекрасен и хорошо оборудован, что никто в христианском мире никогда не видывал ничего подобного». Состоял он из примерно двухсот галер, военных кораблей и транспортных нефов. На рынках Италии в огромном количестве закупалось вино, мясо, сыр и фураж для лошадей, и транспортные суда под завязку набивались всем необходимым. Однако армия крестоносцев, стекавшаяся в Венецию в начале лета 1202 года и устроившая лагерь на длинной песчаной отмели Лидо, мало напоминала ту, что с такой уверенностью была обещана. Во-первых, графа Тибо Шампанского уже не было в живых: в мае 1201 года он скончался от горячки. Занять его место и взять на себя командование предложили человеку зрелых лет, уроженцу севера Италии Бонифацию, маркизу Монферратскому. Предложение было принято, но лично к походу маркиз не присоединится еще много месяцев. Армия, прибывшая к месту сбора, представляла собой лишь небольшую часть от того огромного воинства, что предполагалось собрать. Северную Францию и в самом деле охватила волна энтузиазма: мужчины и женщины принимали крест, вооружались, собирали пожитки, закладывали свои земли и делали подарки местным монастырям, испрашивая благословения церкви на такое долгое и непредсказуемое путешествие[614]. Но в итоге приблизиться к результату, столь смело обещанному Венеции, не удалось. И дело было не только в том, что не получилось завербовать столько солдат; многие из принявших крест решили, что идти через Альпы к месту сбора в Венецианской лагуне — лишний труд, когда можно отправиться в Марсель, Геную или южную Италию и уже оттуда добраться до Акры регулярным весенним рейсом. Дандоло рассчитывал, что крестоносцы выполнят свою часть сделки[615]. Но они этого не сделали — просто потому что не смогли. В Венецию явилась лишь треть обещанной армии крестоносцев; судовые команды венецианцев превосходили их по численности в отношении два к одному. Что хуже всего, предводители крестоносцев не смогли выплатить все восемьдесят пять тысяч марок, причитавшихся венецианцам за труды, — им удалось наскрести лишь чуть больше пятидесяти тысяч марок.

Это была катастрофа. Венецианцы трудились целый год, понесли огромные траты, а теперь им светило банкротство. Дандоло должен был что-то предпринять. Он остро осознавал необходимость найти выход, который спасет его соотечественников от надвигающегося разорения и в то же время позволит крестоносцам сохранить лицо и хотя бы покинуть порт. И поэтому он предложил смелое решение: первую остановку на своем пути крестоносцы сделают менее чем в 320 километрах от Венеции и ограбят порт Зара.

Дандоло и его сограждане-венецианцы считали, что имеют полное право так поступить. Порт Зара (Задар), расположенный на побережье Далмации, некогда подчинялся республике и платил ей дань, но в 1180 году город взбунтовался, а его правители заявили, что теперь подчиняются христианскому королю Имре Венгерскому. Это злостное предательство, настаивал Дандоло, заслуживает наказания. Но французским рыцарям, таким как Симон де Монфор, подобное отступление от первоначальной цели крестового похода представлялось немыслимым — не в последнюю очередь потому, что Имре был христианским королем, покорным Риму, да к тому же и сам принес обет крестоносца. Иннокентий подозревал, что в какой-то момент Дандоло может попытаться наказать Зару с помощью флота крестоносцев и особо предупредил, чтобы тот даже не пытался сделать это. И вот теперь дож призывал к открытому неповиновению. Летние месяцы, которые предполагалось посвятить доблестному штурму Александрии, а там, бог даст, и Иерусалима, прошли в спорах, дрязгах и повальной скуке в войсках. Наконец в первую неделю октября, буквально в последний момент перед зимними штормами, препятствующими судоходству, лидеры похода признали, что тянуть долее нельзя. Вопрос стоял ребром: либо они идут в Зару, либо отправляются по домам. Они выбрали меньшее из двух зол. Дож принял обет на глазах у многолюдного собрания, его крест не стали нашивать ему на плечо, но прикололи к шляпе. Вскоре под звуки труб и барабанов огромный флот, состоявший из пятидесяти больших транспортных судов, шестидесяти боевых галер, ста транспортов для перевозки лошадей и множества легких суденышек, следовавших в кильватере, вышел из венецианского порта в открытое море[616]. Галера Дандоло, увешанная алыми полотнищами и украшенная серебром, покинула порт последней. Домой дож больше не вернется.

10–11 ноября 1202 года, когда венецианский флот был уже в виду порта Зары, горожане развернули на стенах флаги с крестами, чтобы напомнить венецианцам и французам, что они и сами крестоносцы. Но для Дандоло это ничего не значило. Пропустив мимо ушей вопли протеста своих заказчиков-крестоносцев, он отдал команду приступать к штурму. Венецианские галеры прорвали цепь, натянутую у входа в порт. Войска высадились на берег и принялись бомбардировать город из катапульт, а саперы начали рыть подкоп под городскую стену. Жители Зары запаниковали: уже через три дня они запросили мира и, наконец, распахнули ворота — при условии, что победители избавят город от резни. Крови пролилось немного, но, войдя внутрь, венецианцы и французы стали захватывать все, на что падал взгляд, а затем, разделив город пополам, устроились на зимовку. Дандоло позже оправдывал свои действия в Заре как полностью законные. Хронист Гунтер Пэрисский назвал произошедшее «неприятным делом»[617].

И многие с ним согласились. Когда весть о том, что крестоносцы отклонились от курса, достигла Иннокентия III, папа пришел в ярость. В гневе он наказал преступников так ужасно, как только мог: отлучил от церкви всех причастных. Какая горькая ирония! Участники похода принимали крест, рассчитывая на отпущение грехов, теперь же, если они погибнут, то отправятся прямиком в ад! Предводители похода из кожи вон лезли, чтобы не дать известию об отлучении распространиться, поскольку это могло бы вызвать бунт среди рядовых. Посланники поспешили к папскому двору, умоляя Иннокентия передумать на том основании, что «необходимость была смягчающим обстоятельством»[618]. В конце концов Иннокентий нехотя согласился, хоть и отдал строгое распоряжение, чтобы подобные отвратительные поступки впредь не повторялись. Крестоносцы, писал он, более не должны «пытаться вторгнуться или нарушить границы христианских владений»[619]. Но Дандоло и венецианцы плевать хотели на распоряжения папы. Весной 1203 года, покидая Зару, они снесли стены города и сожгли дотла все, кроме церквей, а затем отправились на Восток. Однако армада шла не в Акру и даже не в Александрию. Крестоносцы — кто бы мог подумать! — нацелились на Константинополь.

Дела Византии, судьба которой была тесно связана с движением крестоносцев с самого его зарождения, в 1190-х годах приняли опасный оборот. Ричард Львиное Сердце, высадившись в 1191 году на Кипре по пути в Акру, воочию наблюдал хаос, охвативший империю, когда соперничающие ветви семейства Комнинов принялись рвать власть друг у друга из рук. Десятью годами позже проблем у Византии меньше не стало. В 1185 году Исаак II Ангел — мелкий князек, любезный и благонамеренный, но прославившийся прежде всего пристрастием к расточительным строительным проектам, душистым ваннам и дорогим нарядам, — захватил трон Византии. Десять лет он наряжался, «подобно влюбленному в свою красоту павлину… никогда не позволивши себе два раза надеть одно и то же платье»{138}, и держался за власть, но в марте 1195 года в результате переворота, устроенного его старшим братом Алексеем III Ангелом, был свергнут, ослеплен и отправлен в заключение, где питался только хлебом и вином[620].

Вскоре захват власти вышел Алексею боком, поскольку проблемы посыпались на него одна за другой, а его империю атаковали все подряд: сельджуки Анатолии, венгры, болгары и балканский народ валахи. Пока император пытался отбить нападения, юный сын Исаака II, которого также звали Алексеем, задумал отмщение. В 1201 году ему удалось бежать из страны на Запад, где он нашел пристанище при дворе Филиппа, герцога Швабии и короля Германии, женатого на сестре Алексея Ирине Ангелине. Когда Алексей прибился к Филиппу и Ирине, ему было едва ли девятнадцать лет, и почти все знакомые с ним считали его безнадежно незрелым, легкомысленным и склонным к пьянству. Тем не менее он сумел воспользоваться своим положением в Германии, чтобы организовать свержение дяди-императора. В 1201 году при дворе Филиппа Швабского он познакомился с предводителем крестоносцев Бонифацием Монферратским и заронил в его ум поистине ужасную идею.

Зимой 1202–1203 годов в Зару прибыли послы Алексея и от его имени сделали венецианским и французским крестоносцам неслыханное предложение. Если они помогут юноше вернуть отцовский трон, сказали послы, Алексей подчинит Византийскую империю духовной власти папы римского, выплатит крестоносцам двести тысяч серебряных марок, а также либо лично присоединится к крестовому походу, либо отрядит десять тысяч солдат в помощь крестоносцам в их походе на Александрию и, кроме того, обязуется в течение своей жизни содержать пятьсот рыцарей (что было примерно равно численности конных тамплиеров, находившихся в то время в Утремере), защищающих Иерусалимское королевство[621]. Это потрясающее предложение не только в мгновение ока решало все финансовые проблемы крестоносцев — оно давало возможность избавиться от угрозы со стороны Айюбидов на время жизни целого поколения. Юный Алексей подчеркивал, что «столь выгодные условия еще никогда и никому не предлагались»[622].

Как и любое предложение, слишком хорошее, чтобы быть честным, предложение Алексея представляло собой хитросплетение бравады и лжи. В армии крестоносцев вспыхнули горячие споры между теми, кто отчетливо это видел, и теми, кто видеть не желал. Самые трезвые головы — в том числе Симон де Монфор и Рено де Монмирай — в знак протеста покинули войско и отправились в Сирию своим ходом. «Им казалось глупым и неправильным, чтобы небольшой отряд паломников… отказался от предполагаемого паломничества и объявил войну — со всеми ее опасностями — городу, такому укрепленному и густонаселенному, для того чтобы потрафить незнакомцу, — писал Гунтер Пэрисский. — Эту войну невозможно было бы довести до конца без огромного количества жертв с одной стороны, а возможно, и с обеих»[623]. Но Бонифаций Монферратский, Балдуин Фландрский, Людовик Блуаский и Гуго де Сен-Поль приняли предложение Алексея — в надежде сыграть на предубеждении против греков, распространенном среди рядовых крестоносцев, которых издавна потчевали байками о византийском вероломстве как о причине неудач крестоносцев прошлого и которые считали восточных христиан изнеженными и развращенными «подлецами из подлецов»[624]. Что важнее всего, Дандоло тоже был обеими руками «за», поскольку затруднения его никуда не делись. Он вложил все богатство республики в эту авантюру и увяз в ней, так что иного выбора, кроме как продолжать начатое, у него не было.

25 апреля 1203 года, в день святого Марка, Алексей прибыл в Зару, чтобы присоединиться к походу. В начале лета венецианский флот поднял якоря, разорил Корфу, обогнул Пелопоннес и направился прямиком к Дарданеллам. Приближаясь к Константинополю, крестоносцы встретились с двумя кораблями, на борту которых были «пилигримы, и рыцари, и сержанты», которые ответили на призыв Иннокентия, но вместо Венеции вышли в море из Марселя, исполнили свои обеты, повоевав год в Иерусалимском королевстве, а теперь возвращались домой. «Когда же они увидали наш флот, столь богатый и хорошо снаряженный, то испытали такой стыд, что не осмелились показаться нам на глаза», — писал Виллардуэн. Однако слова его вызывают сомнения[625].

23 июня перед ними показался Царственный град — прекрасный, как всегда. Пораженный Виллардуэн восхищался его «высокими стенами и мощными башнями… а также богатыми дворцами и величественными храмами»[626]. Пусть Константинополь и не процветал под властью братьев Ангелов, но, как и прежде, был самым большим и надежно защищенным городом к западу от Багдада — и священнейшим к востоку от Рима: в его церквях покоились мощи почти пяти сотен христианских святых[627]. Виллардуэн вдруг осознал, какую непосильную задачу взяли на себя крестоносцы. «И не было ни одного человека, отважного и решительного, кто не содрогнулся бы от этого зрелища, — писал он. — И неудивительно, поскольку со времен сотворения мира еще ни один народ не брался за столь грандиозное предприятие»[628].

Добравшись до Константинополя, Дандоло посоветовал крестоносцам подождать с захватом города и пополнить запасы провианта, напав на соседние острова. Они последовали его совету, и следующие две недели прошли как «странная война». А потом наступило 10 июля, и грандиозное предприятие началось: крестоносцы атаковали одновременно с моря, со стороны Босфора, и с суши, нанеся удар по пригороду под названием Галата, где стояла крепость, от которой тянулась громадная цепь, перекрывавшая вход в бухту Золотой Рог. По этой бухте можно было подобраться к восточной части морской стены Константинополя и к оборонительным сооружениям на суше, протянувшимся на юг от Влахернского дворца. Вооруженное сопротивление греческих войск, посланных императором Алексеем III, быстро сошло на нет. Венецианские галеры прорвались через эскадру греческих трирем, большой отряд пеших и конных воинов высадился на сушу и проложил себе путь в Галату, где, опустив цепь, солдаты впустили флот в Золотой Рог. Юный самозванец Алексей продефилировал перед любопытствующими горожанами, рассматривавшими его с высоты константинопольских стен. Встретили его презрением и насмешками.

Всю следующую неделю крестоносцы разгружали корабли, разбивали лагерь и воздвигали осадные орудия. Затем, 17 июля, они вступили в «ужасающую схватку» с защитниками города, в которой «стоны неслись со всех сторон»[629]. Французы ломали таранами стены, окружавшие Влахернский дворец, сражаясь с греческими солдатами, пизанскими купцами и Варяжской гвардией, орудовавшей боевыми топорами. Венецианцы атаковали город с воды, и именно тогда произошла одна из самых известных в истории Крестовых походов сцен: когда загудели боевые трубы, старый, слепой Дандоло встал на носу своего увешанного алыми полотнищами корабля, а за его спиной развевался венецианский флаг с крылатым львом святого Марка. Затем галеры причалили, солдаты высыпали на сушу и вступили в бой на берегу.

Тем временем большие транспортные корабли, покрытые бычьими шкурами, что защищало их от греческого огня, подошли вплотную к стене, обращенной в сторону моря. Моряки зацепились за стену абордажными крюками, а затем опустили на нее штурмовые лестницы с корабельных мачт. Солдаты, которые не боялись высоты, могли пробежать по этим шатким «парящим мостам» и попытаться взобраться на городские башни. Венецианцы и французы перебежали на стены, «начали битву с римлянами, защищавшими башни, и легко обратили их в бегство»{139}[630]. Овладев частью стены, крестоносцы подожгли прилегавшие к ней дома, устроив пожар, который уничтожил северную часть города от Влахернского дворца до Евергетского монастыря, расположенного почти в трех километрах. К ночи город пылал, а в воздухе разносились крики и гневные протесты горожан, разъяренных неспособностью Алексея III защитить их. Алексей тем временем решил, что с него достаточно. Когда опустилась тьма, он взял из императорской казны золота почти в полтонны весом и столько драгоценностей, сколько смогли унести его слуги, и сбежал. Следующим же утром его слепого брата Исаака выпустили из заточения и усадили на трон, которого он лишился восемь лет назад. Через двенадцать дней, 1 августа, крестоносцы прислали в Константинополь Алексея, сына Исаака, где он тут же был возведен на императорский престол как соправитель отца, взяв себе имя Алексей IV.

Падение Константинополя крестоносцы восприняли как чудо. Вопреки всякой вероятности и несмотря на одолевавшие их войско расколы и неверие в собственные силы, Господь им все-таки улыбнулся. Граф Гуго де Сен-Поль, все еще мысливший в рыцарской парадигме, внушенной ему пятью годами ранее проповедями Иннокентия III, писал домой, похваляясь своими победами: «Ежели кто хочет послужить Господу… и желает носить благородное и светлейшее звание „рыцаря“, пусть примет Крест и следует за Спасителем, и придет пусть на турнир Божий, на который призван он самим Господом»{140}[631]. Однако вскоре энтузиазм Гуго испарится. Крестовый поход был еще далек от завершения.

Перед венценосными отцом и сыном, а заодно и перед крестоносцами, вернувшими им власть, немедленно встали две острейшие проблемы. Во-первых, жители Константинополя готовы были взбунтоваться. Во-вторых, в императорской сокровищнице не нашлось двухсот тысяч серебряных марок, обещанных юным Алексеем IV. И беда не замедлила случиться. 19 августа 1203 года в Константинополе вспыхнуло восстание против латинских христиан, спровоцированное отчаянными действиями императоров, которые святотатственно разоряли церкви и отправляли драгоценные оклады святых икон и церковную утварь на переплавку в уплату долга крестоносцам. В отместку отряд латинян во главе с венецианцами атаковал мечеть, принадлежавшую константинопольским мусульманам и находившуюся под императорской защитой. Беспорядки мгновенно переросли в уличные бои, и крестоносцы вновь прибегли к огню как к наилучшему средству обороны. В этот раз пламя вспыхнуло еще ярче: огонь пронесся по всему городу «от моря до моря», уничтожив на площади больше полутора квадратных километров древние дворцы, жилые дома и городские памятники, рынки и суды, и чуть было не сжег храм Святой Софии и ипподром. Зрелище, как писал Никита Хониат, было «жуткое»[632].

Не менее жуткими были и обстоятельства, в которых обнаружил себя новоявленный император Алексей IV. Не имея возможности заплатить крестоносцам, но по-прежнему заинтересованный в их военной поддержке (Алексей принялся рассылать войска в прилежащие к Константинополю земли, пытаясь укрепить свою власть во Фракии и в империи в целом), он приказал им не сниматься с лагеря на другом берегу Босфора и оставаться в его распоряжении до апреля 1204 года. Но чем дольше крестоносцы ждали вознаграждения, тем сильнее нервничали. К зиме выплаты французам и венецианцам прекратились, и отношения с ними расстроились окончательно. В декабре 1203 года в городской гавани состоялась встреча Дандоло и Алексея. Разговор принял совсем уж неприятный оборот, когда дож предупредил императора, что его неблагодарность и двуличие доведут их обоих до беды. Алексей попытался отмахнуться от него, и Дандоло в ярости удалился. «Мы тебя из выгребной ямы вытащили, мы тебя туда и бросим!» — прокричал дож[633]. И он не шутил.

С этого момента события развивались стремительно. Попытка сжечь венецианский флот в гавани Золотого Рога, предпринятая византийцами в первый день нового 1204 года, внесла ясность: война вот-вот начнется. Тем временем в самом городе сопротивление императору, который буквально привел варваров к городским воротам, как обычно, переросло в беспорядки. Оппозиционная партия, в которую входили в том числе и представители Варяжской гвардии, сплотилась за спиной знатного Алексея Дуки Мурзуфла, что означает «насупленный» (прозвищем своим он был обязан густым, сросшимся на переносице бровям). В конце января, когда старый император Исаак скончался — скорее всего, от естественных причин, — Мурзуфл воспользовался моментом. Он и его сторонники схватили Алексея IV, заковали в ножные кандалы и бросили в дворцовую темницу. Крестоносцы во главе с Дандоло слали во дворец гневные сообщения, требуя освободить их ненадежного союзника и исполнить его обязательства — лучше всего в виде ста тысяч марок, которые, согласно их подсчетам, он им задолжал. В ответ в ночь с 8 на 9 февраля Мурзуфл задушил Алексея и — согласно слухам, дошедшим до Балдуина Фландрского, — лично выпустил юноше кишки железным крюком. Он захватил корону, назвался Алексеем V Дукой и отправил крестоносцам резкое послание: если они не «уберутся прочь и не очистят его землю» за неделю, он «их всех перебьет»[634].

Понимая, что надвигается война, император Мурзуфл немедленно принялся ремонтировать и укреплять и так уже солидные оборонительные сооружения Константинополя. Обе враждующие стороны посвятили Великий пост перевооружению, и обе убедили себя в неизбежности победы. Выбора у них не было: учитывая, что Алексей был мертв, крестоносцы могли получить обещанные им в Заре деньги только взяв их грубой силой, а Мурзуфл мог сохранить трон, только доказав, что в состоянии защитить столицу империи.

Сражение началось в пятницу 9 апреля 1204 года. Венецианцы сперва попытались повторить трюк со штурмом стен и башен города с помощью парящих мостов, но провернуть его оказалось не так легко, как годом раньше. Башни укрепили, ветер мешал кораблям причалить, а из города летел шквал греческого огня и огромных камней из катапульт. Казалось, что пробиться сквозь него невозможно. Крестоносцы были вынуждены отступить и перегруппироваться. Конец недели они провели в лагере, где проповедники убеждали их в том, что дело их правое. А защитники Византии на верху башен «начали улюлюкать и выкрикивать непристойности», стягивать с себя штаны и оскорбительно трясти ягодицами[635].

К несчастью для развеселившихся эксгибиционистов, во второй половине дня понедельника 12 апреля ветер переменился. Улюлюканье стихло. Теперь венецианцам удалось подобраться вплотную к городским стенам. Два корабля — «Парадиз» и «Пилигрим» — опустили перекидные мостки с двух своих могучих мачт. Наконец крестоносцы перебрались на стены. Первого венецианца, зарубил топор варяга. Но вслед за ним хлынула такая толпа атакующих, что византийцам было не устоять. В тот момент, когда на башнях взвились французские и венецианские флаги, внизу, в замурованных воротах, пробили дыру. Жребий был брошен. К приходу темноты Константинополь оказался на грани гибели.

И снова византийский император бежал. Под покровом ночи Алексей V сел в рыбацкую лодку и переправился через Босфор, оставив свой город на произвол судьбы. Когда настало утро и страшная правда открылась оставшейся в городе знати и военачальникам, они отправили самых высокопоставленных представителей клира умолять о мирной сдаче города. Все было впустую. Крестоносцы пришли в Константинополь, алкая сокровищ. Они почти год стояли лагерем у стен, рассчитывая на обещанное вознаграждение, и теперь не собирались отказываться от шанса ограбить богатейший город христианского мира.

Воспевая чудовищные разрушения, устроенные в Константинополе венецианцами и французами в дни, последовавшие за сдачей города 13 апреля, Гунтер Пэрисский писал:

На штурм! Скорее, о доблестный воин Христа, на штурм!

Путь проложи в этот город, что отдал Христос на расправу.

Оком духовным представь Князя мира на ослике смирном.

Лик лучезарный его дорогу укажет тебе.

Воин Христа, ты орудие мести Господней.

Воля его упреждает стремительный натиск бойца[636].

Несомненно, его аудиторию это заводило. Но когда другой хронист, благородный грек Никита Хониат, наблюдал гибель своего города, его потрясла чудовищная банальность грабежа. Никаких божественных предзнаменований не было, писал он: «Ни кровавый дождь не шел с неба, ни солнце не обагрялось кровию, ни огненные камни не падали из воздуха»{141}. Город просто захлестнула преступность. «В тот день, когда город был взят, грабители, врываясь в обывательские дома, расхищали все, что находили в них, и затем пытали домовладетелей, не скрыто ли у них чего-нибудь еще, иной раз прибегая к побоям, нередко уговаривая ласкою и вообще всегда действуя угрозами»[637]. Изнасилования, грабежи, поджоги и расхищение святынь происходили по всему Константинополю. Сотни реликвий, в том числе Плащаница, в которую было завернуто тело Христа, голова его брата и Риза Богородицы, — все стало добычей грабителей[638]. Среди ценных предметов, увезенных венецианскими мародерами, были статуи четырех прекрасных коней, созданные во II или III веке. Их вывезли с ипподрома и отослали в Венецию, где они до сих пор с гордостью демонстрируются в соборе Святого Марка. Хониат видел своих разоренных соседей «с изменившимся цветом тела, с мертвенными лицами и глазами, обливавшимися кровью, потому что в то время плакали более кровью, чем слезами»[639]. А в храме Святой Софии проститутка из лагеря крестоносцев восседала на патриаршем троне и вытанцовывала вокруг алтаря. Столица Византии пала, а с нею пришел конец и великой империи.

Бросив город, Алексей V протянул недолго: осенью 1204 года его поймали, ослепили, привезли обратно в Константинополь и в качестве наказания за предательство скинули с колонны Феодосия в старом римском форуме. К тому времени у Византии уже был новый правитель: Балдуин Фландрский стал Балдуином I, первым латинским императором Константинополя. Этот титул Балдуину предложили, когда от него отказался Энрико Дандоло, — и поначалу граф из скромности тоже отнекивался. Но 16 мая на голову Балдуина все-таки водрузили корону. Вряд ли он рассчитывал на такой успех, четыре года назад принимая крест, но пути Господни неисповедимы.

Дандоло, который отверг императорскую корону, чтобы не лишиться звания дожа, в 1205 году писал Иннокентию III, излагая свою версию событий. Иннокентий, кипя от бессильного гнева, простил крестоносцам их прегрешения, но Дандоло знал, что папе категорически не по нраву пришелся тот факт, что крестовый поход, объявленный им рыцарским турниром против неверных, вылился в преследование братьев-христиан. Иннокентий отказался признавать обеты Дандоло исполненными. В ответ Дандоло сообщил папе, что принял крест, дабы сражаться во имя Христа и Римской церкви, и заявил, что все, что он делал, начиная с постройки флота, перевозившего Четвертый крестовый поход, и заканчивая уничтожением христианской империи, просуществовавшей более восьмисот лет, служило этой цели[640]. Он старательно обходил молчанием тот факт, что венецианцы здорово обогатились, бесчинствуя на христианском Востоке. Зачислив на свои счета трофеи, захваченные в Константинополе, Венеция наконец окупила все затраты[641].

Раздумывая об ужасах и кровавых расправах, пожарах и убийствах, обрушившихся на Константинополь во время событий 1203–1204 годов, Никита Хониат возлагал бóльшую часть вины на плечи Дандоло. Старик-венецианец, писал он, «отличаясь беспримерным пройдошеством, гордясь умом и сгорая безумною жаждою славы… не хотел умереть — и был как будто недоступен смерти, — до тех пор, пока не отомстит римлянам за все обиды, нанесенные ими его народу»[642]. Хониат считал, что вся эта авантюра была затеяна во исполнение тайного плана, задуманного Дандоло и шайкой негодяев из Венецианской лагуны, чтобы отомстить за то, что республика претерпела от Византии в 1170-х и 1180-х годах, когда многие из участников настоящих событий были еще детьми[643].

Справедливо это или нет, но в конечном счете трудно назвать Четвертый крестовый поход — организованный и проведенный Венецией и ее дожем Дандоло — иначе как трагедией, когда были попраны все до единого принципы крестоносного движения: венецианцы создали новое латинское государство на земле христиан, разрушили один из величайших городов христианского мира, вываляли в грязи репутацию крестоносцев и скорее обогатили, чем наказали Айюбидов. Константинополь сгорел, но Александрия стояла целехонькой, а Дамаск, как сообщал исламский хронист Абу Шама, вовсю украшали мрамором, украденным из константинопольских церквей и купленным мусульманскими купцами на рынках Сирии и Египта[644]. Да, крестоносцы захватили плацдарм, с которого можно было атаковать сирийское побережье. Но сколько крови было пролито и сколько денег потрачено, а крестоносцам не удалось пригрозить даже Египту, не говоря уже об Иерусалиме.

С падения Константинополя прошел целый год, но Энрико Дандоло все еще оставался в новой Латинской империи, которую — довольно предсказуемо — атаковали со всех сторон. Верный себе, он был занят многими делами: приобретал права на завоевание острова Крит, выкупал просроченные долги у Бонифация Монферратского и выторговывал для Венеции солидный куш от расчленения Византии, которое началось по окончании Четвертого крестового похода. По итогам раздела Венеции достались богатые земельные владения вдоль побережья от Дураццо до Пелопоннеса, а также острова Корфу и Кефалиния. Сам Дандоло удостоился странного, но довольно точного титула «владыка трех восьмых Римской империи».

Последние годы жизни он посвятил обороне этих трех восьмых, а кроме того, помогал Балдуину, пытавшемуся военной силой склонить к подчинению озлобленных и лишившихся родины греков. Скончался Дандоло в возрасте девяносто восьми лет. Смерть его была мучительной: тяготы кампании наградили дожа грыжей, защемившей часть кишечника, что стало причиной заражения. Его похоронили в Константинополе, в Святой Софии — он был единственным, кто удостоился такой чести. Старый дож вписал свое имя и свой город как в историю Крестовых походов, так и в историю величайшей христианской империи Востока. Он храбро сопротивлялся своему телесному изъяну и старческой немощи, а его прагматический стиль управления и невероятная личная доблесть не подлежат сомнению. Но в конце жизни Дандоло поставил свои таланты на службу недостойному делу и сыграл главную роль в ужасных событиях, которые даже по меркам жестокой эпохи крестоносцев полностью заслуживают эпитета, употребленного Хониатом: «вопиющие»[645].

Глава 21. Внутренний враг

Нарывы, которые не поддаются лечению припарками, приходится вскрывать клинком…

Вдали от пожаров и хаоса, бушевавших в Константинополе, суровой северной зимой 1205–1206 годов Альберт, епископ Риги, ставил мистерию. Как средство распространения слова Божия среди простого христианского люда мистерии бывали очень эффективны. Актеры исполняли роли библейских персонажей и разыгрывали чудесные сцены из Священного Писания в сопровождении пения или чтеца. Это был красочный театрализованный способ донести до неграмотных масс библейские послания, который пользовался популярностью повсюду в Европе. Но епископ Альберт — амбициозный и при этом неисправимо корыстолюбивый прелат, имевший больше склонности к дипломатии и государственному управлению, чем к заботе о душах, — нашел мистериям особое применение. В своем новооснованном епископате в Риге, старом портовом городе на берегу Балтики, он не только развлекал и просвещал паству, но и проповедовал слово Божие среди тех, кто никогда его не слышал — или слушать не желал.

Мистерия, которую ставил Альберт, предназначалась языческому народу — ливам. Ливы входили в большую группу финских племен, обитавших в северо-восточной части Балтики на берегах Рижского залива, в Ливонии (которая примерно соответствовала нынешней Латвии). Если верить одному христианскому поэту-историку, ливы были «спесивыми язычниками», которые ничего другого так не желали, как «отнимать жизни и добро у христиан»[646]. Но другой хронист, Арнольд Любекский, писал, что Ливония «изобиловала многими благами» и в ней «никогда не было недостатка ни в почитателях Христа, ни в прихожанах новой церкви»{142}. Полоса земли, где жили некрещеные народы, тянулась по территориям современных Эстонии, Латвии и Литвы, отделяя германские княжества от православного христианского государства Русь, и была плодородной и урожайной, богатой мехом, воском, древесиной, рыбой и янтарем, а потому крайне привлекательной в глазах предприимчивых купцов и честолюбивых церковников, стремившихся расширить свои диозецы. Единственное, что мешало им, так это люди, обитавшие там. Ливы и соседние племена — летты и эстонцы на севере, селы, земгалы и литовцы на юге — с прохладцей относились к идее внять слову Божию и подчиниться налоговому кодексу и порядкам Римской церкви. Их можно было заставить креститься — под угрозой смерти или ради заключения сиюминутного союза с христианскими ополчениями и совместного нападения на враждебное племя. Но и тут ливы обычно отступались от Христа при первом удобном случае — прыгая в ближайшую реку, дабы смыть с себя пятно крещения. Епископ Альберт был твердо намерен показать им, чего они лишаются.

Рис. 8. Языческие племена Прибалтики (ок. 1100 г.)

К разочарованию Альберта, постановка провалилась. Как сообщает хронист Генрих Латвийский, проповедник-миссионер, изложивший свою версию событий пару десятилетий спустя, спектакль, разыгранный актерами Альберта, на вкус языческой публики оказался совершенно непотребным. Годами ливы страдали от ежегодных набегов вооруженных отрядов христиан Германии и Скандинавии, пытавшихся крестить их под угрозой меча. Ливы знали, что те, кто пришли их крестить, пришли еще и грабить, убивать, угонять скот, сжигать посевы и разрушать дома, — и, хотя они давали захватчикам отпор столь же яростный, опыт этот был, без всякого сомнения, травмирующим. Недавно ряды налетчиков возглавили отъявленные головорезы — члены нового военного ордена, которые называли себя Братством рыцарей Христа в Ливонии или же просто меченосцами. Орден основали в 1202 году рыцари, приближенные к Альберту. Меченосцы носили одеяние, позаимствованное у тамплиеров, — белые мантии, украшенные красным крестом и мечом, — и в своих открытых всем ветрам казармах вели жизнь довольно аскетическую: питались одной капустой и делили свои дни поровну между молитвами и убийствами[647]. Один критически настроенный автор называл меченосцев преступниками, которые «рассчитывали жить сами по себе, не подчиняясь ни закону, ни королю»[648]. Меченосцы ставили перед собой цель крестить либо истребить ливов и другие языческие народы, а также закрепить за христианами долину реки Двины (Даугавы), впадающей в море у Риги. Братья делали свою работу с убийственной эффективностью: милю за милей они прорубали себе путь вверх по долине Двины, запугивая и подкупая, строя укрепленные поселения и сторожевые башни в расчете на то, что за ними последуют христианские колонисты, цистерцианские монахи и проповедники-миссионеры.

Ливы, которых уговорили прийти посмотреть мистерию епископа Альберта, были уже, мягко говоря, мало расположены прислушиваться к этому духовному посланию. Особенно им не понравились кровопролитные батальные сцены, изображавшие сражения отряда Гидеона с мадианитянами[649]. Потешный бой повторял события Книги Судей Ветхого Завета, а труппа отдавалась игре с избыточным рвением. Для собравшихся ливов вид трехсот воинов Христа, без разбора разящих во имя своего бога, стал болезненным напоминанием о событиях, пережитых в реальности. Только недавно с юга просочился слух, будто пятьдесят литовских женщин в отчаянии повесились после того, как их мужей убили христиане[650]. Зрители запаниковали, и прямо посреди представления публика разбежалась.

Папа римский Иннокентий III понятия не имел ни о трудностях постановки мистерий, ни о ливах. Зато он прекрасно знал и всецело одобрял тот факт, что на холодных окраинах северо-восточной Европы велась священная война с безбожниками. Конечно, в этом не было ничего нового. Начиная с похода против вендов в 1147 году будущим крестоносцам северной Германии разрешалось заменить трудное путешествие в Палестину, Египет или Испанию и войну с мусульманами на войну с язычниками поближе к дому — до тех пор, пока они делали вид, будто защищают новообращенных христиан от притеснения.

И пусть подобные заявления представляли собой не что иное, как обычную малоубедительную богословскую эквилибристику, шестидесяти лет военных действий уже было достаточно, чтобы оправдывать северные крестовые походы на основании традиции. Чуть ли не первое, что сделал Иннокентий, взойдя на престол, — удостоверился, что они продолжатся. В первый же год папства он подтвердил, что любой, кто предпримет паломничество с целью защитить новообращенных ливонских христиан, может считать себя крестоносцем и претендовать на все традиционные духовные награды. В 1204 году он снова засвидетельствовал это свое обещание и еще раз повторил его в 1215 году, уговаривая христиан Балтики пойти «против варваров и сражаться за новые насаждения христианской веры»[651]. В 1209 году папа писал королю Дании Вальдемару II, убеждая того «свергнуть вместе с идолами мерзость языческую». «Сражайтесь в этой битве смело и решительно, — писал папа, — как подобает настоящему рыцарю Христа»[652]. Горячая поддержка папой крестовых походов в Балтике помогла укрепить распространенную в тех местах идею, будто Ливония каким-то образом представляет собой Землю обетованную и находится под особой защитой и покровительством Девы Марии[653]. Вскоре с передовых рубежей кампании по зачистке, колонизации и крещению языческих земель стали поступать сообщения о чудесах. Тела умерших не подвергались гниению. Калеки заново учились ходить.

В некотором смысле Ливонский крестовый поход, как и последующие походы против эстонцев и других языческих племен вливались в русло давних попыток германских, датских и других скандинавских баронов расширить пределы своих владений в языческих землях Балтики — часто в пику торговым конкурентам с востока в целом и из русских земель в частности. Но папа Иннокентий III, направо и налево раздавая звание крестоносца бандитам вроде ливонских меченосцев епископа Альберта, преследовал другие, более амбициозные цели. Под влиянием Иннокентия крестовые походы из движения в защиту дальних рубежей, отделяющих мир латинского христианства от царства ислама, превратились в политический инструмент по принуждению светских владык к исполнению воли папы римского. За восемнадцать лет понтификата Иннокентий шесть раз объявлял крестовые походы и успел спланировать седьмой. Ни один из них не дошел до Иерусалима[654]. Более того, самые печально известные сражения крестовых походов Иннокентия (не считая разгрома Константинополя в ходе Четвертого крестового похода) велись не в тысячах миль от Рима, но во Французском королевстве: папа римский бросил все силы церкви и обратил христианские армии против секты, членов которой называли альбигойцами или катарами.

Катары, в отличие от ливов или эстонцев, не были язычниками. Они были еретиками, которые, отступив, по мнению Церкви, от учения Христа, придерживались собственного набора представлений о происхождении мира и природе божественного. Адепты христианской дуалистической системы верований, катары считали, что кроме доброго Бога существует и злой Творец, которого они отождествляли либо с Сатаной, либо с Богом Ветхого Завета. В ведении доброго Бога, полагали они, находится все духовное, но вот жестокий и грешный физический мир — творение Сатаны. Катаризм вырос отчасти из учения Богомила, которое в Х веке распространилось в византийской части Балкан. В 1140–1160-х годах богомилы засылали миссионеров в Рейнские земли, южную Францию и Италию. Но катаризм был не просто богомильством в изгнании. Ко времени, когда эта ересь пустила корни на христианском Западе, она была уже по-своему уникальным явлением.

Катары (название это происходит от греческого καθαρός, что означает «непорочный» или «чистый») верили, что падшие ангелы, унесенные с небес злым Богом, заперты в грешных телах, откуда могут спастись, лишь строго соблюдая катарский догмат, а самое главное, пройдя через ритуал под названием consolamentum (утешение) — своего рода крещения для взрослых, после которого душа утешенного считалась свободной, а он или она причислялись к духовенству и назывались теперь «совершенным» или perfecti (в случае женщин perfectae). От рядовых катаров (credentes, или верующих) ожидалось, что жить они будут, соблюдая обряды и учение катарской церкви, устроенной не менее иерархически, чем Римская: в ней были старейшины — что-то вроде епископов — и послушники (их еще называли старшими и младшими сыновьями). Катары признавали исповедь, благословляли пищу, читали проповеди и молитвы. Большинство верующих проходило через обряд утешения лишь на пороге смерти, поскольку совершенным приходилось вести крайне аскетичную жизнь, по строгости ограничений не уступавшую образу жизни самых воздержанных цистерцианских монахов. Скудная пища, которую позволяли себе совершенные, была исключительно растительной. Они воздерживались от любых сексуальных контактов и гнушались беременности и деторождения. В этом смысле учение катаров можно считать частью возникшего на рубеже XIII столетия общего движения к жизненному укладу, основой которого была крайняя нищета, проповедь и самоотрицание; сюда же можно отнести вальденсов (последователей Петра Вальдо из Лиона, которого объявили еретиком и яростно преследовали), гумилиатов (североитальянский орден бедных проповедников, за которым церковные власти следили с подозрением, хоть и не запрещали) и францисканцев (странствующих монахов, следовавших примеру набожного купеческого сына святого Франциска Ассизского, которых церковь тепло приняла в свои объятия после 1209 года).

В основе системы верований катаров лежало узаконенное отвращение к человеческому телу. Теологические следствия такого подхода мешали катарам воспринимать Иисуса Христа как живое воплощение доброго Бога; они же не позволяли им причащаться. Ничего более еретического и представить себе было невозможно, но катары еще сильнее противопоставили себя генеральной линии церкви, открыто осуждая очевидное обмирщение, корыстолюбие и коррупцию Рима. К тому же, невзирая на запреты, они переводили религиозные тексты, в том числе Библию Вульгату, с латинского на разговорные языки. При этом тайной сектой альбигойцы не были: они исповедовали свои заблуждения у всех на виду, строили общежития для perfecti, проводили обучающие и молитвенные собрания для credentes, хоронили своих мертвых на собственных кладбищах[655].

Третий Латеранский собор — высокое церковное собрание, состоявшееся в Риме в 1179 году, — признал катаризм «мерзкой ересью», «беззаконием», «заблуждением» и «грехом»[656]. Но ни официальное осуждение, ни проповеднические миссии, предпринимаемые цистерцианскими монахами, не смогли помешать катаризму пустить корни среди простого люда по всей Западной Европе и прежде всего в регионах, где светская власть была непрочной или оспаривалась. Особенно крупное гнездо свила эта ересь в южной Франции: в Лангедоке, Тулузе, Каркассоне, Альби (отсюда «альбигойцы») и вокруг них.

Папа Иннокентий считал своей приоритетной задачей изничтожение ересей — прежде всего катарской — и восстановление единства и догмата Римской церкви. Первые пять лет понтификата он неустанно пытался повлиять на старших епископов Западной церкви, обвиняя их в бездействии в отношении еретиков, которые «улавливают бесчисленное множество народа в свои силки и… сеют среди них семя лжи»[657]. Когда удовлетворительных результатов его усилия не принесли, Иннокентий решил прибегнуть к грубой силе военного сословия. В 1207 году он писал французскому королю Филиппу II, что «извращенная ересь… неустанно производит на свет чудовищное потомство… и отвратительную череду преступников». Он пытался, утверждал папа, переубедить еретиков. Но «нарывы, которые не поддаются лечению припарками, приходится вскрывать клинком»[658].

Всю силу ненависти Иннокентия к еретикам и его разочарование тем, что, казалось, немногие в его окружении эту ненависть разделяли, можно ощутить в послании папы жителям итальянского города Витербо, которые в 1205 году избрали нескольких катаров в члены городского совета:

Если земля восстанет против вас и звезды небесные обнажат ваше беззаконие и явят ваш позор всему миру… дабы не только люди, но и силы природы объединились, чтобы истребить вас, уничтожить вас и стереть с лица земли… даже этой кары вам было бы мало. Вы погрязли в своих грехах, как скот в испражнениях… мы уверены, что Господу вы омерзительны[659].

Особо гневное письмо папа отправил графу Раймунду VI Тулузскому (правнуку того самого Раймунда, предводителя Первого крестового похода, который основал на Востоке графство Триполи); в нем папа в пух и прах разносил графа за то, что тот позволил ереси расцвести в его землях: «Что за гордыня переполняет твое сердце, что за безумие охватило тебя, о несносный человек?»[660]

Однако вплоть до 1208 года одинокий голос Иннокентия казался гласом вопиющего в пустыне ереси. Несмотря на то что папа предлагал традиционные привилегии крестоносцев рыцарям, что помогут найти управу на катаров и других еретиков южной Франции, а в землях, подчинявшихся прямому папскому правлению, протолкнул законы, которые предписывали сносить дома еретиков и отбирать у них имущество, неуступчивость правителей, подобных Раймунду Тулузскому, делала задачу папы невыполнимой. Сам Раймунд не был катаром — он покровительствовал рыцарям-госпитальерам и строго следовал римскому обряду. Но многие из мелких феодалов Тулузского графства и в самом деле либо были credentes, либо покровительствовали катарской церкви, так что вряд ли Раймунд мог переломить ситуацию, даже несмотря на то, что папа дважды — в 1207 и 1208 годах — отлучал его от церкви. Раймунд не смог бы искоренить катаризм в Тулузе, даже если бы захотел, и ему совсем не нравился повелительный тон, в котором к нему обращались папские послания и посланники, пытавшиеся на него надавить.

Но затем, в самом начале 1208 года, произошло событие, давшее папе повод, в котором он так нуждался. 13 января папский легат Пьер де Кастельно встретился с Раймундом в аббатстве Сен-Жиль, надеясь уговорить графа поддержать папу. Раймунд, как обычно, пропустил его слова мимо ушей, и эти двое серьезно повздорили и обменялись оскорблениями. Пьер, в тот же вечер пустившись в обратный путь, расположился на ночь на берегу реки Роны, примерно в 16 километрах от Сен-Жиля. Наутро, едва он успел дослушать мессу, к нему ворвался рыцарь из числа вассалов Раймунда, ударил копьем в спину и сбежал, бросив легата умирать на берегу реки. Потребовалось около полутора месяцев, чтобы весть об этом диком поступке достигла Рима, но уже через несколько дней Иннокентий объявил Пьера мучеником, следуя традиции, заложенной после убийства английского архиепископа Томаса Бекета. В смерти Пьера папа напрямую обвинил Раймунда, которого объявил слугой дьявола, «лукавым, коварным и изменчивым»[661]. Вот теперь воззвания Иннокентия, призывавшие бороться с ересью и адресованные великим баронам и правителям Запада, обрели подлинный размах. Еретики и их покровители открыли свои истинные намерения, как заявил папа. Они показали себя жестокими, коварными убийцами, более опасными, чем даже сарацины. «Соблазнители душ наших стали губителями плоти нашей», — гремел папа. Все воины-христиане обязаны были примкнуть к нему и истребить носителей ереси.

В июне 1209 года армии крестоносцев сошлись в Лионе. Они откликнулись на призыв цистерцианских проповедников, обрабатывавших французские графства севернее реки Луары — традиционно плодоносную для движения крестоносцев почву — и регион, который географически, культурно, лингвистически и по темпераменту жителей был максимально далек от говорившего на окситанском, обласканного солнцем и расслабленного Лангедока. В ряды этого войска — первоначально насчитывавшего пять тысяч всадников и примерно в два раза больше всех остальных — вступили ветераны Третьего и Четвертого крестовых походов, а также такие владетельные бароны, как Одо, герцог Бургундии, и Генрих, граф Невера, которые, пусть друг друга на дух не переносили, считались на тот момент самыми могущественными аристократами Франции. Оба прибыли с благословения французского короля Филиппа II Августа, который с тех пор, как в 1191 году вернулся из провального Третьего крестового похода, посвящал все свои усилия укреплению власти французской короны в тех углах королевства, где она традиционно была слаба. В 1204 году Филипп изгнал английского короля Иоанна Плантагенета почти из всех его французских владений, вернув под власть короны Капетингов герцогства Нормандию и Бретань, графства Анжу, Мэн и Турень, а также большую часть Аквитании. Лангедок и графство Тулуза традиционно выступали в качестве еще одного бастиона сопротивления французскому монарху. Оказав молчаливую поддержку крестовому походу Иннокентия против графа Раймунда, Филипп верно рассчитал, что сможет таким образом привести к повиновению очередную неспокойную часть своего королевства.

Среди вассалов Филиппа, вступивших в ряды крестоносцев, выделялся Симон де Монфор, владелец небольшого имения недалеко от Парижа, в Ивелинском лесу[662]. Это был тот самый Монфор, что принял крест на турнире Тибо Шампанского в Экри в 1199 году, в возмущении покинул Четвертый крестовый поход под Зарой и исполнил свой обет крестоносца, самостоятельно поехав в Сирию, чтобы сражаться с Айюбидами. Монфор был фанатически религиозным, энергичным, беспощадным и безусловно талантливым полководцем, способным вести за собой людей. Он в буквальном смысле вселял страх божий в своих врагов. Петр Сернейский, цистерцианский монах, хорошо знавший Монфора и сопровождавший его в Крестовых походах, так описывает внешность Симона: «…высокий, с пышной шапкой волос и красивыми чертами лица… широкоплечий, с сильными руками… подвижный и гибкий в руках и ногах, быстрый и проворный… выразительный в речах… безупречно целомудренный… всегда готовый взяться за дело, неутомимый в его исполнении и полностью преданный служению Господу»[663]. Менее восторженные наблюдатели могли бы добавить, что Монфор был упрям и несговорчив, неумолимый фанатик, беспримерно жестокий даже по меркам своей эпохи. К тому же он страдал от аристократического комплекса неполноценности: несмотря на его, как писал Петр Сернейский, «знатное происхождение», владения Монфора, доставшиеся ему в наследство от отца, были весьма скромны, а права на престижное английское графство Лестер, наследство матери, подтвердить оказалось невозможно в силу политических волнений в Англии и Франции в годы правления короля Иоанна{143}. В общем, религиозность Монфора перетекла в неуемную жажду титулов и земель, и он начал эту жажду утолять, пойдя крестовым походом на альбигойцев.

24 июня Монфор и другие крестоносцы, в том числе папский легат Арно Амори, выступили из Лиона и отправились вниз по течению Роны в страну катаров, чтобы преподать жестокий урок Раймунду Тулузскому и еретикам, которых он покрывал. Смущало их лишь то, что, пока они шли, Раймунд примирился с папой римским. На церемонии в аббатстве Сен-Жиль граф покаялся в своих ошибках. Папский легат церемониально отхлестал графа по обнаженной спине, а потом Раймунда на глазах у всего народа провели по улицам перед гробом убитого Пьера де Кастельно. На некоторое время готовность графа терпеть унижения остановила занесенную было руку крестоносцев: вместо него они решили напасть на его двадцатичетырехлетнего племянника и соседа Раймунда-Роже Транкавеля, виконта Безье и Каркассона.

Надругательство крестоносцев над этими двумя городами, до которых они добрались к 22 июля, продемонстрировало, какую жестокую страсть воспламенил в душах Иннокентий. Граждане Безье отказались выдавать своих катаров, прослышав, что мужчин и женщин, подозреваемых в ереси, приближающееся войско сжигает без суда и следствия. После недолгой осады город взяли штурмом и началась беспорядочная резня: женщин, детей и священников, прятавшихся в городских церквях, вытаскивали из укрытий и убивали. Арно Амори писал Иннокентию, что в бойне погибло двадцать тысяч человек, абсолютное большинство из которых совершенно точно не были катарами. Легату позже приписывали печально известную фразу: «Убивайте всех, Господь узнает своих».

После того как Безье сожгли до основания, крестоносцы переключились на Каркассон. Виконт Раймунд-Роже сосредоточил в городе все свои силы и приказал сломать мельницы в пригородах, чтобы крестоносцы не могли печь хлеб, дабы поддерживать силы в ходе осады, а также велел пустить церковные скамьи на доски для строительства баррикад. Но больше он ничего сделать не смог. 1 августа крестоносцы расположились у стен города и принялись за осадные работы. Раймунд-Роже понял, что сопротивление бесполезно и 14 августа приказал гражданам выйти за стены в одних нательных рубахах и покаянно молить о пощаде, пока сам он будет сдаваться на милость победителей. Победители бросили виконта в тюрьму, где он спустя три месяца и умер, то ли от дизентерии, то ли по чьей-то злой воле[664].

Дотла спалив Безье и разграбив Каркассон, крестоносцы наконец претворили в жизнь все проклятия, которые Иннокентий обрушивал на катарскую ересь в предыдущее десятилетие. Но крестовый поход был еще далек от завершения. Овладев Каркассоном, крестоносцы избрали Симона де Монфора правителем конфискованных у Раймунда-Роже земель, а заодно и поставили во главе крестового похода. Эти позиции были неразрывно связаны. С этого момента и далее война с еретиками и их покровителями в Лангедоке велась по плану Монфора, преследовавшего две первоочередные цели: во-первых, причинить как можно больше боли и бед отступившим от истинной веры, а во-вторых, подчинить себе сначала владения Раймунда-Роже, а затем и все графство Тулуза.

С лета 1209 по лето 1211 года Монфор настойчиво преследовал обе эти цели. Девизом своим он сделал эффективность и жестокость, а помогал ему искусный военный инженер Гийом, архидьякон Парижа, признанный мастер в строительстве катапульт[665]. Летом 1210 года Монфор обстреливал стены города Минерв из катапульты «Несносный сосед», назвав ее так же, как Филипп Август окрестил свою камнеметательную машину при осаде Акры в 1191 году. Когда стены города рухнули, армия Монфора «сожгла множество еретиков, неистовых мужчин злобной натуры и безумных женщин, голосивших в языках пламени… Тела их потом выбросили вон и закидали грязью, чтобы вонь разлагающихся трупов не беспокоила наши иностранные войска»[666]. Следующей весной, когда Монфор овладел замком Лавор, какой-то из двух авторов «Песни о крестовом походе против альбигойцев» написал: «И тут пошла резня: начался сущий ад, что до конца времен забудется навряд»{144}[667]. Хозяйку замка Гиральду, катарскую perfectae, бросили в колодец и закидывали камнями, пока она не утонула. Ее брата Эмери повесили вместе с восьмьюдесятью его рыцарями, а четыре сотни заподозренных в ереси горожан сожгли на лугу[668]. В Кастельнодари в сентябре того же года крестоносцы разбили объединенные силы графа Фуа и Раймунда VI Тулузского (папа римский, несмотря на унизительное наказание, которому графа подвергли в 1209 году, в очередной раз отлучил его от церкви). Весь следующий год замки и города по всему Лангедоку сдавались один за другим.

Озлобление нарастало с обеих сторон: отряды защитников Лангедока патрулировали дороги, хватали отбившихся от своих крестоносцев, выкалывали им глаза и отрезали носы. Семейка аристократов, Бернар де Казенак и его жена Хелис, симпатизировавшие делу катаров, отрубали конечности предполагаемым сторонникам Монфора, а женщинам отрезали соски и большие пальцы рук, чтобы сделать их непригодными ни к труду, ни к вскармливанию детей[669]. Однако подобные тактики запугивания не испугали Монфора. Под его началом численность крестоносцев росла и убывала в такт со сменой времен года: иногда силы его сокращались до не более чем тридцати рыцарей, мародерствующих ради пропитания. Но, несмотря ни на что, Монфор неуклонно продвигался по территориям графства Тулуза, преследуя еретиков и расширяя пределы своей власти. Для поддержания боевого духа войско графа, не отвлекаясь от осад, обстрелов и поджогов, распевало религиозные гимны вроде Veni Creator Spiritus («Приди, Дух животворящий»). Петр Сернейский был занят фиксацией свидетельств о чудесах, которые, как казалось крестоносцам, доказывали, что Господь на их стороне.

В конце 1212 года Иннокентий III потерял интерес к проблемам южной Франции. Несмотря на разнузданный террор, устроенный Монфором, и обнародованные им в декабре «Статуты Памье» — законы, определявшие права его подданных и устанавливавшие своего рода апартеид на захваченных землях, жители которых делились теперь на еретиков и нееретиков, — статус, определявший отношение к ним властей — катаров так и не удалось стереть с лица земли[670]. Однако к тому времени внимание папы уже переключилось на другие поля сражений. Летом его неустанная проповедь принесла неожиданные плоды в виде так называемого Крестового похода детей — на самом деле двух отдельных движений, в рядах которых было немало молодежи. В Рейнской области харизматичный пастушок из Кельна по имени Николас собрал тысячи сторонников и убедил их пойти с ним на юг — через Альпы в Геную. Там, как он обещал, море перед ними расступится и позволит им пройти в Египет, где они станут обращать мусульман в истинную веру. Одновременно во Франции другой деревенский паренек, двенадцатилетний Стефан из Клуа, принялся творить чудеса и собирать вокруг себя чернь, которую обещал отвести в Иерусалим. В итоге Стефан и его последователи едва осилили дорогу от Парижа до Марселя — без сомнения, долгую, но все-таки не настолько, как обещанный поход в Землю обетованную. Николас же, вышагивая под сенью Антониева креста (крест в форме буквы Т), привел почти семь тысяч человек в Геную и совершенно растерялся, когда увидел, что Средиземное море перед ним не расступается. Он сопроводил часть немецких «крестоносцев» к папскому двору, где Иннокентий удостоил их аудиенции, а затем отправил по домам.

Мысли Иннокентия в то время занимали Испания и Португалия — с первых лет своего понтификата он пытался уговорить пятерых королей Пиренейского полуострова объединиться и дать бой Альмохадам, суровым берберам из Северной Африки, которые пришли к власти в маврской южной Испании, вытеснив оттуда Альморавидов. 18 июля 1195 года недалеко от Калатравы (примерно на полпути между Толедо и Кордовой) альмохадский халиф Абу Юсуф Якуб аль-Мансур нанес объединенному войску кастильских рыцарей и членов испанских военных орденов Сантьяго и Братство Девы Марии из Эворы сокрушительное поражение, которое вошло в историю как катастрофа у Аларкоса (аль-Арака). Победы Альмохадов грозили остановить или даже повернуть вспять ход Реконкисты. Как писал Ибн аль-Асир, «христианский мир в то время был слаб и дело ислама в Андалусии укрепилось»[671]. Убедить христианских монархов, что им лучше бы сражаться с врагами Христа, чем друг с другом, оказалось неожиданно трудным делом, даже когда Иннокентий объявил, что привилегии, даруемые крестоносцам, распространяются на всех, кто присоединится к этой борьбе. Но в 1212 году наконец-то наступил перелом. 16 июля в битве при Лас-Навас-де-Толоса (аль-Икабе) объединенные армии Кастилии, Арагона, Наварры и Португалии, усиленные французскими добровольцами и членами различных военных орденов, застали врасплох и наголову разбили нового альмохадского халифа ан-Насира и крупный отряд берберов. Шатер и боевое знамя халифа, захваченные в ходе битвы, отправили Иннокентию в качестве трофея. Ан-Насир бежал в Марракеш, где и был убит. Поставив перед собой цель развить этот успех и использовать его импульс для организации пятой полномасштабной экспедиции на Восток, папа принялся готовить новую большую буллу, которая станет известна под названием Quia major («Сколько»).

К несчастью, развороту крестовых походов в привычном направлении — против альмохадских халифов и айюбидских принцев — мешал Монфор, чьи завоевания в южной Франции начинали злить потенциальных союзников по крестоносному движению и прежде всего арагонского короля Педро II. Неизменно алчущий новых, якобы еретических земель, Монфор завоевал графства Фуа и Комэнж, простиравшиеся вглубь Пиренеев и в силу своего географического расположения присягавшие на верность Педро, а не королю Франции. Король Арагона (которому к тому же Раймунд Тулузский приходился зятем) горько жаловался на Монфора Иннокентию, и папа послушно попытался того приструнить, написав ему и легату Арно Амори следующее: «Вы протянули свои загребущие руки в земли, не запятнавшие себя ересью… не может быть, чтобы в тех местах обитали еретики»[672]. Монфор отреагировал жестко: 12 сентября 1213 года он сошелся с Педро II на поле боя в Мюре, пригороде Тулузы, разбил армию Арагона и прикончил арагонского короля. «И плакал весь народ в день скорбных похорон, — писал автор „Песни о крестовом походе против альбигойцев“, — и был весь христианский мир пристыжен и смущен»{145}[673]. Зато Монфора ничто не смущало. Педро мертв, наследник Арагона Хайме I еще ребенок, и некому было воспрепятствовать графу продолжать с того места, где он остановился: с энтузиазмом преследовать еретиков, отгрызать куски от графства Тулуза и превращаться в крупнейшего феодала французского юга. Иннокентий, обнародовавший к тому времени буллу Quia major и занятый проблемами Утремера, вынужден был уступить. Монфора он давно не контролировал.

В ноябре 1215 года Иннокентий созвал одно из крупнейших в истории собраний Западной церкви: Четвертый Латеранский собор. На повестке дня стояли вопросы подготовки к Пятому крестовому походу, реформирования церкви и повышения общего уровня жизни ее служителей, подавления евреев и введения требования к рядовым прихожанам исповедоваться и причащаться как минимум раз в год. Совет также взял на себя труд отлучить от церкви еретиков. Но к этому времени холодная ярость, которую папа питал к катарам несколькими годами ранее, поостыла, и энергия Альбигойского крестового похода окончательно и бесповоротно перетекла в кампанию по расширению власти и могущества Монфора. Вскоре после завершения собора Монфор довел до конца захват основной части графства Тулуза, что Иннокентий официально одобрил. В 1216 году Монфор принес оммаж за Тулузу французскому королю Филиппу, впервые на памяти живущих подчинив крупнейшее владение французского юга французской короне. Для них обоих это была победа, и добиться ее удалось исключительно благодаря бескомпромиссному ведению религиозной войны, что прямо признавал товарищ Монфора Петр Сернейский: «Все земли, которыми он владеет, крестоносцы отвоевали у еретиков и им сочувствующих»[674].

Симон де Монфор покинул этот мир 25 июня 1218 года. Погиб он, как полагается воину — инспектируя стены осажденной Тулузы. Город оборонял сын и наследник Раймунда VI Тулузского — тоже Раймунд (позже Раймунд VII), — который не собирался без борьбы смириться с тем, что его лишили отцовского наследства. Пока Монфор обозревал укрепления, группа горожан, управлявших большой катапультой, произвела удачный выстрел: огромный камень обрушился прямо на голову Монфора, и тот упал замертво. Похоронили его в Каркассоне, городе, с которого он начал завоевания в земле катаров{146}.

Что именно он сделал для церкви — в противоположность успехам, которых добился в части увеличения своих владений и прославления собственного имени, — неясно. В моменте его наследием стал террор, системное насилие, социальные потрясения и гражданская война на юге Франции, в результате которой графство Тулуза, лишившееся своей давней независимости, присоединили к укрепляющейся французской короне. Ересь в Лангедоке и окрестностях никуда, однако, не делась. Более того, после смерти Симона волну народного сопротивления возглавил Раймунд Тулузский — младший, и сын и наследник Филиппа Августа, Людовик Лев (с 1223 года — король Франции Людовик VIII), ничего этому сопротивлению противопоставить не смог. В результате южане вернули себе большую часть земель, захваченных Монфором. Долгая и ожесточенная гражданская война на юге Франции стихла лишь в 1229 году, через два десятилетия кровавых мятежей. И несмотря на это, жалобы на катаризм, разлагающий французскую церковь, эхом отдавались в регионе еще столетие с лишним. Только в XIV веке неустанными усилиями инквизиции катарскую ересь на юге Франции выкорчевали окончательно.

В краткосрочной перспективе основным бенефициаром участия Симона де Монфора в Альбигойском крестовом походе стал его сын и тезка Симон де Монфор — младший, судьба которого оказалась по-своему не менее драматична, чем отцовская. Сыграв на славном происхождении от такого известного крестоносца, Симон-младший заявил права на графство Лестер и добился своего, женился на Элеоноре, сестре английского короля Генриха III, а в 1260-х годах взбунтовался, возглавив восстание, которое чуть было не положило конец царствованию Генриха. Для своей военной кампании против английской короны Симон-младший позаимствовал одеяние крестоносцев: солдаты его войска нашивали на одежду белые кресты. Жизнь Симона закончилась трагически: его порубили на куски на поле боя, а отрезанные тестикулы повесили ему же на нос. Насилие, как известно, порождает насилие.

В 1218 году, когда Симона де Монфора — старшего прибило камнем, его покровителя Иннокентия III уже не было в живых. Папа скоропостижно скончался в Перудже 16 июля 1216 года в возрасте пятидесяти пяти лет. Для становления крестоносного движения он сделал больше любого папы, кроме разве что Урбана II: под его водительством священная война обрела широчайший размах, что коренным образом изменило облик целых регионов христианского мира. Иннокентий сподвигнул враждовавших меж собой королей Испании объединиться и дать отпор Альмохадам. Битва при Лас-Навас-де-Толоса стала ударом, от которого исламский мир так и не оправился: Реконкиста неспешно, но уверенно шла к завершению. Во Франции крестовый поход Иннокентия против катаров привел к радикальному пересмотру отношений между южными баронами и короной Капетингов, а также стал залогом того, что охота на еретиков на юге не прекратится и в XIII столетии. Всецелое одобрение Иннокентием Балтийских крестовых походов, маскировавших германские и датские захватнические войны в Литве, Латвии и Эстонии, обеспечило искоренение язычества в этих местах, хотя окончательно сделать это удалось лишь в начале XV века. В результате организованного Иннокентием Четвертого крестового похода Византия была смертельно ослаблена, разделена на Латинскую империю с центром в Константинополе и ряд отколовшихся от нее государств, правители которых постоянно пытались вернуть себе территорию, отнятую у них в 1204 году. А в Святой земле назревал Пятый крестовый поход: преемник Иннокентия Гонорий III уже готовил Запад ко всеобщей мобилизации на войну, целью которой был Иерусалим. Оценивать деятельность папы Иннокентия можно по-разному, но нельзя отрицать, что он немалого добился за восемнадцать с половиной лет своего понтификата, особенно учитывая, что в те годы случилась масса других политических кризисов, требовавших высочайшего внимания папы римского.

Однако, несмотря на все его достижения, равно достойной посмертной судьбы Иннокентию не выпало. В июле 1216 года французский прелат, проповедник и хронист Жак де Витри проезжал Перуджу. Он рассчитывал встретиться с папой, но увидел лишь его мертвое тело, выставленное для публичного прощания в городском кафедральном соборе. Охрана не уследила, и грабители сняли с Иннокентия дорогие одежды и украшения. Могущественнейший князь церкви лежал в гробу почти нагим; тело его медленно разлагалось[675]. Слабым утешением мог послужить лишь факт, что с другими обошлись еще хуже. Раймунд VI Тулузский умер в 1222 году по-прежнему отлученным от церкви. Хоронить его в освященной земле было нельзя, поэтому тело Раймунда держали в гробу под покровом в доме госпитальеров в Тулузе. Оно пролежало там больше века, поскольку папы один за другим отказывали Раймунду в посмертном прощении, до тех пор, пока в конце концов плоть его не доели крысы, а гроб — древоточцы. Какой зловещий конец постиг несчастного графа! Судьбы Монфора, Иннокентия, Раймунда и бесчисленных «еретиков» и крестоносцев, растерзанных в войне, которая сотрясала юг Франции на протяжении жизни целого поколения, никак не предвещали, что крестоносное движение может ждать славное будущее.

Глава 22. Райская река

Весь мир здесь сошелся в бою…

Когда нежное дыхание летнего ветра коснулось травы на лугу под Бедюмом, что во Фризии (теперь это Нидерланды), проповедник и ученый Оливер Кельнский собрал там горожан, чтобы поведать им о грядущей войне на Востоке. На приглашение откликнулись тысячи мужчин и женщин: отстояв торжественную мессу, они уселись на землю, а Оливер обратился к ним со словами, позаимствованными из послания святого Павла к галатам: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа»[676].

Для верных христиан Бедюма событие было своего рода развлечением. Оливер, которому в ту пору, летом 1214 года, было около сорока четырех лет, харизматичный человек энциклопедических знаний, полимат, возглавлял школу при Кельнском соборе, прежде чем отправиться на учебу в только что основанный Парижский университет. Со временем благодаря своим талантам Оливер дослужится до поста епископа Падерборна, а позже и до кардинальской шапки. А в 1214 году Оливер вербовал солдат для Пятого крестового похода. За работу он взялся с энтузиазмом и деловито разъезжал по городам и весям северо-западной Европы, агитируя добровольцев и выпрашивая пожертвования на экспедицию, которая, как утверждалось в булле Иннокентия III Quia major, очистит Святую землю от «коварных сарацин»{147}[677].

Ни один приличный проповедник крестовых походов не мог делать свою работу без помощи знаков, знамений и чудес, и Оливер был так успешен не в последнюю очередь потому, что, когда он произносил свои речи, сами стихии, казалось, становились на его сторону. Под Бедюмом, например, как только он пустился проповедовать, в небе появилось странное облако. Позже Оливер вспоминал об этом в письме к графу Намюра. Облако просияло, писал он, «и на нем был белый крест». Затем появился…

…еще один крест того же цвета и формы, а потом между ними и выше показался и третий огромный крест… на этот раз, казалось, в форме человеческого тела, высокого мужчины, обнаженного… голова его склонилась на грудь, а руки были не раскинуты, но вытянуты вверх. Отчетливо видны были гвозди, пронзившие ступни и ладони[678].

Первой чудесное облако увидала одиннадцатилетняя девочка, которая, подбадриваемая матерью и бабушкой, привела окружающих в состояние религиозного экстаза. Даже тех горожан, что не горели желанием отправляться в крестовый поход, охватила религиозная лихорадка. «Один из местных бросился ко мне… со словами „теперь Святая земля возвращена“, — вспоминал Оливер, — как будто бы сочтя произошедшее за предсказание будущего»[679]. Тогда-то народ Бедюма и решился выступить в Пятый крестовый поход.

Рис. 9. Дельта Нила в период Пятого крестового похода (1217–1221 гг.)

Три года спустя, 29 мая 1217 года, паломники и солдаты из Рейнских земель и Фризии, в том числе те, кто принял крест, став свидетелем бедюмского чуда, погрузились, наконец, на триста транспортных судов во Влардингене в южной Голландии и приготовились плыть на Восток. Подготовка к крестовому походу так затянулась, что папа Иннокентий успел покинуть этот мир. Но долгий подготовительный период с самого начала был частью плана: требовалось немало времени, чтобы запастись продовольствием, набрать и экипировать достаточное число солдат; к тому же приходилось принимать в расчет проблемы, с которыми сталкивались вербовщики во Франции, где бушевал Альбигойский крестовый поход, и в Англии, где гражданская война между сторонниками короля Иоанна и коалицией взбунтовавшихся баронов погрузила страну в многолетний кризис и стагнацию. Но даже необычно долгая задержка не погасила энтузиазм участников, которых английский хронист Роджер из Вендовера назвал «великим движением храбрых и воинственных людей»[680]. Повторяя путь, которым до них ходили поколения фламандцев и других паломников с севера, крестоносцы пересекли Ла-Манш, сделали остановку в Дартмуте, где подобрали английских добровольцев, жаждавших избежать опасностей гражданской войны, затем еще раз пересекли Ла-Манш и двинулись вдоль атлантического побережья Европы на юг, к Гибралтарскому проливу — воротам в Средиземное море.

Путешествие было трудным, и, хотя большие корабли старались не удаляться от берега, непогода жестоко потрепала их. Ко времени, когда флотилия вошла в Бискайский залив, вероятно, десятая ее часть была потеряна — унесена штормом или разбита о скалы. Даже для того, чтобы просто идти дальше, вспоминал Оливер Кельнский, требовалась «великая смелость со стороны воинов»[681]. Когда армада приблизилась к берегам христианских королевств Испании и Португалии, крестоносцы уже изнывали от желания сделать остановку. В Сантьяго-де-Компостела они сошли на берег, чтобы помолиться и, пусть ненадолго, насладились ощущением твердой почвы под ногами.

В те дни редкий морской переход из северо-западной Европы в Святую землю совершался в один прием, поэтому под конец лета флот разделился, чтобы найти укрытие в безопасной гавани, пока осеннее море не стало слишком бурным для плавания. Примерно третья часть кораблей, в основном фризских, вошла в Средиземное море, намереваясь перезимовать на западном побережье Италии. Остальные — сто восемьдесят германских кораблей — остановились на зимовку в Иберии, на побережье Португалии, где команды, вместо того чтобы сражаться с волнами, могли вступить в сражение с неверными. Следуя примеру крестоносцев прошлого и традиции, заложенной еще Сигурдом Норвежским в начале XII века и Вторым крестовым походом в 1147 году, они высадились на берег, чтобы бросить вызов маврам южной Испании.

Их целью был военный форпост Альмохадов аль-Каср (Алькасер-ду-Сал): мощная цитадель в устье реки Саду, к югу от Лиссабона. Цель эту подсказали крестоносцам епископы Лиссабона и Эворы, с удовлетворением отмечавшие бедственное положение, в котором оказались Альмохады, потерпев поражение в битве при Лас-Навас-де-Толоса, после которого альмохадского халифа Мухаммада ан-Насира убили. Наследовал ему сын, десятилетний Юсуф II. В конце июля крестоносцы при содействии тамплиеров, госпитальеров и иберийского ордена Сантьяго (или Святого Иакова и меча) осадили аль-Каср. Через шесть недель они отразили атаку армии Альмохадов, отправленной на выручку из Севильи и Кордовы. И наконец, 19 октября 1217 года приняли капитуляцию защитников крепости. Оливер Кельнский описывал победу с удовлетворением: «Сарацин покарала божественная сила: один из их королей [т. е. эмиров] был убит, а с ним великое множество перебито или взято в плен»[682]. Другой автор рассказывал, как пленники-мавры после битвы грустно спрашивали о явленном им видении: призрачной «сияющей боевой линии [воинов], носящих алые кресты», которые, казалось, помогали армии христиан[683]. Падение аль-Касра, случившееся через пять лет после поражения мусульман при Лас-Навас-де-Толоса, возвестило, что эпоха господства Альмохадов в южной Иберии приближается к концу[684]. К тому же эта победа предвещала успех новому крестовому походу.

Ранней весной 1218 года фламандские и германские крестоносцы покинули Португалию и Италию и взяли курс на Святую землю. В конце апреля их корабли с округлыми боками подошли к Акре. Небольшими партиями крестоносцы переправлялись на берег, чтобы осмотреть столицу Иерусалимского королевства. Вид, открывавшийся прибывающим в безопасную гавань процветающего порта, которую охраняла крепость, служившая штаб-квартирой ордена тамплиеров, и на которую выходили конторы и верфи итальянских купцов, неизменно производил впечатление, хоть и не всегда хорошее. Французский богослов Жак де Витри, епископ Акры, называл город, каким он был в ту пору, «исполинским драконом о девяти главах, вечно грызущихся меж собой», и горько жаловался на многогрешность его обитателей: на неправедный обычай обрезания христиан, на то, что горожане редко исповедуются, на обычай креститься не троеперстием, но одним лишь пальцем, на священников со странными прическами, на женщин, укутанных в чадру, на блуд, семейное насилие, торговлю наркотиками, проституцию и засилье изготовителей отравы, делавших дурь из помета животных[685]. А еще Жака огорчал тот факт, что столицей королевства была Акра, а не Иерусалим и что в руках мусульман оставалось такое множество святых мест. Если бы у латинских государств имелось хотя бы четыре тысячи добрых рыцарей, писал Жак, Святой город запросто можно было бы отвоевать.

Это была попытка выдать желаемое за действительное. Как бы ни жаловался Жак на отсутствие гигиены и преступления против общественной морали, он упускал из внимания тот факт, что в 1217 году государства крестоносцев в военном — если не в нравственном отношении — пребывали в сравнительной безопасности. Да, размеры их по сравнению с XII веком значительно сократились (Иерусалимское королевство больше не включало в себя Заиорданье и сам Святой город), но то, что удалось сохранить, представляло собой компактную и сравнительно легко поддающуюся управлению прибрежную полосу земли, простиравшуюся от Яффы на юге до Бейрута на севере, со столицей в Акре. Королем в 1218 году был вдовец по имени Жан де Бриенн, мелкий аристократ из Шампани, правивший от имени своей пятилетней дочери Изабеллы II{148}. К началу Пятого крестового похода Жану, в высшей степени амбициозному аристократу устрашающей внешности, было уже за сорок. Он уверенно держался в седле и владел грамотой в достаточной мере, чтобы в свободное время сочинять трубадурские баллады. Согласно одному льстецу-хронисту, «сарацины бежали при виде его, как будто бы узрели дьявола или льва, готового пожрать их»[686]. Учитывая, что прежние стандарты правления в Иерусалимском королевстве задавались прокаженными, детьми и женщинами, Жан был не худшим вариантом.

Оборона королевства Жана в промежутках между Крестовыми походами лежала на плечах военных орденов: тамплиеров, госпитальеров и нового германского ордена, основанного при осаде Акры в 1191 году, — Тевтонского. Каждый из орденов, щедро финансируемых западными патронами, мог выставить на поле боя примерно по три сотни вымуштрованных рыцарей и по несколько тысяч сержантов. Ордены содержали самые современные по тем временам замки, расположенные в стратегически важных местах королевства. Жемчужиной среди них считалась военная резиденция госпитальеров — расположенный на вершине холма на полпути между Триполи и Хомсом замок Крак-де-Шевалье, такой огромный, что под защитой его могучих стен могли разместиться две тысячи солдат. Совместные усилия военных орденов и их отличная выучка обеспечивали королевству надежную защиту в мирное время, особенно учитывая слабость Айюбидов. После смерти Саладина в 1193 году его сыновья, братья и племянники растащили Айюбидский султанат на куски. Сирия и Египет вернулись к состоянию извечно слабой центральной власти и мелочной вражды между соседствующими исламскими эмирами. К тому же непосредственный преемник Саладина на троне султана, его брат аль-Адиль (Сафадин), готов был терпеть крестоносцев в качестве соседей и поддерживал мир, обеспеченный серией долгосрочных соглашений, которые между 1198 и 1217 годами почти не нарушались{149}. Когда Иннокентий затевал Пятый крестовый поход, он рисовал образ находящегося в «великой нужде» христианского королевства, которому грозит неминуемое уничтожение, и живописал муки тысяч христиан, томящихся в плену. В этом и состоит один из основных парадоксов Пятого крестового похода: действительной его причиной — при всей настойчивости и красноречивости призывов понтифика — стали не столько реальные политические и военные нужды Иерусалимского королевства, сколько желание Иннокентия реформировать церковь путем массового покаянного паломничества.

Когда Оливер Кельнский и его товарищи высадились в Акре, оказалось, что их опередили. Еще предыдущей осенью в Акру с фанфарами, которых их последующие деяния, увы, не заслужили, явились другие крестоносцы: венгерский король Андраш, австрийский герцог Леопольд VI и двадцатитрехлетний Гуго де Лузиньян, король Кипра. Солдат у них хватало, но эти трое, которых язвительный Оливер Кельнский сравнил с библейскими волхвами, никак не могли придумать себе занятие. В ноябре и декабре 1217 года они предприняли три нелепые вылазки на вражескую территорию: одну, чтобы осмотреть оккупированные святые места, другую — чтобы безрезультатно атаковать крепость на горе Фавор, а третью с целью грабежа и добычи продовольствия. Сын аль-Адиля аль-Муаззам, эмир Дамаска и де-факто правитель айюбидской Палестины, даже не особенно озаботился войной с ними, а климат и местные условия вскоре показали всю безрассудность их зимних маневров. Передвижение войск затрудняла и замедляла необходимость транспортировки больных и обездвиженных на мулах и верблюдах. Сырые, ветреные дни и морозные ночи буквально убивали крестоносцев. Вскоре по лагерю поползли болезни, и в начале 1218 года Андраш Венгерский объявил, что захворал и дальше не пойдет. Он уехал в начале января, взяв с собой кипрского короля Гуго, который через несколько дней скончался. Единственное, чем можно было теперь занять войско и сопровождавших его паломников, так это помощью тамплиерам, строившим гигантскую военно-морскую крепость в Атлите, на побережье между Хайфой и Кесарией. Шато-де-Пелерин (Замок Паломника), одна из великолепнейших крепостей, возведенных крестоносцами в Святой земле, по завершении строительства эффективно нейтрализовала угрозу, исходившую с горы Фавор. Кроме этого, праздновать было нечего. В такие моменты, как писал Оливер, благоразумный крестоносец мог утешиться лишь мыслью о неисповедимости путей господних. «Око разума человеческого, — продолжал он, — не может проникнуть в бездну божественного замысла»[687].

Прибыв на место уже в финале этого вала несчастий, немцы и фризы твердо решили взяться за дело иначе. В городе они провели всего только месяц и, пополнив запасы продовольствия и отремонтировав корабли, снова пустились в путь. 24 мая 1218 года, в праздник Вознесения, крестоносцы подняли паруса и взяли курс на юг. Только вот шли они не в какой-то другой христианский порт Иерусалимского королевства, а к берегам Египта. На военном совете, возглавляли который Жан де Бриенн, Леопольд Австрийский и Оливер Кельнский, было решено, что штурм Святого города на повестке дня не стоит. Как сказал Жак де Витри, «осада Иерусалима летом была невозможна по причине нехватки воды». Предводители похода согласились, что опора Айюбидов — не Палестина, но Египет. «Сарацины силу свою черпают оттуда, и потому только могут владеть богатствами тех мест и нашей землей, — пояснил Жак де Витри. — Захватив эту землю, мы легко сможем отвоевать королевство Иерусалим целиком»[688]. Итак, план был такой: высадиться в дельте Нила и захватить город Дамьетту.

Дамьетта была одним из трех крупнейших городов Египта, наряду с Александрией на западе и Каиром, расположенным в 200 километрах выше по течению Нила. Религиозное ее значение для христиан было невелико: одни считали, что в этом портовом городе «на берегах райской реки» родился Моисей, другие верили, что Христос некогда побывал здесь со своей матерью[689]. Куда важнее было то, что Дамьетта сторожила вход в один из самых больших восточных рукавов Нила, а кроме того, в этом богатом торговом порту в изобилии водилось вино, зерно, масло, миро, пряности и другие товары[690].

Однако подобраться к такой заманчивой добыче, как Дамьетта, было чертовски трудно. Само путешествие туда представляло нешуточную опасность. Оливер Кельнский, который вдоволь поболтался в море по пути в Святую землю из северо-западной Европы, ухитрился совершить переход из Акры к Дамьетте всего за три дня, но остальных раскидал по морю северный ветер: одни потерпели крушение и утонули, а другие потерялись чуть ли не на месяц. Когда же крестоносцы в начале июня добрались до места, они увидели город такой же неприступный, как и все прочие в истории крестовых походов. С одного края его защищал Нил, с другого — соленая лагуна Мансалла. Чтобы подобраться к нему по суше, пришлось бы преодолеть три ряда стен, дюжину башен и глубокий ров. А посредине реки на маленьком островке стояла цепная башня, охранявшая доступ к городу с воды. Вокруг нее на мелководье грелись на солнце крокодилы. «Они лежат в ожидании людей и лошадей и пожирают все, что попадется им в зубы», — писал Жак де Витри[691]. Чтобы избежать всех этих опасностей, кораблям крестоносцев пришлось высадить солдат на клочке суши, протянувшемся с западного берега реки: отсюда через полосу воды Дамьетта была еле видна, и город можно было разве что обстреливать из требушетов. Прибытие крестоносцев ознаменовалось лунным затмением, которое Оливер Кельнский воспринял как знак, что Господь готов оставить сарацин[692]. Правда, каким образом это произойдет, оставалось неясно.

Кроме планирования осады Дамьетты, крестоносцам необходимо было решить вопрос командования. Когда четыре года назад Оливер проповедовал добрым людям Фризии, предполагалось, что во главе Пятого крестового похода встанет молодой харизматичный Фридрих II Гогенштауфен, король Германии, наследник короны Сицилии и на тот момент основной кандидат на корону Священной Римской империи, право на которую много лет яростно оспаривали между собой соперничающие немецкие династии. Фридрих принял крест в 1215 году и однозначно дал понять, что желает отправиться в крестовый поход. Но выполнение этой клятвы он поставил в зависимость от своей коронации. И пока Гонорий III, преемник Иннокентия, колебался, Фридрих отказывался рисковать головой под Дамьеттой. Ситуация сложилась патовая, и раз уж Фридрих был далеко, крестоносцы избрали главнокомандующим Жана де Бриенна. Летом 1218 года именно Жану в первую очередь нужно было решить, как подступиться к крепким стенам Дамьетты.

В конце лета ему удалось совершить мощный прорыв, и помог в этом не кто иной, как Оливер Кельнский. Он был не только проповедником, богословом и астрологом-любителем, но и компетентным военным инженером и еще в первые месяцы осады Дамьетты построил плавучую крепость, очень похожую на ту, что венецианцы использовали при штурме Константинополя в 1204 году. Два корабля соединили вместе, оборудовав верхушки мачт вращающимися парящими мостами. 24 августа, в разгар ожесточенного боя, посреди раскаленных потоков греческого огня, в неблагоприятных водных условиях — в тот момент река была на пике ежегодного летнего разлива, передовой отряд немцев, австрийцев и фризов придвинул эту плавучую осадную машину к цепной башне и опустил на нее с мачты длинный мост, по которому перебрался десант. Как позже вспоминал Оливер, юный фриз — возможно, из тех, кого завербовал сам проповедник, — набросился на стражей башни, вооруженный цепом, которым обычно пользуются для обмолота зерна. Он «поражал этим оружием направо и налево и, опрокинув того воина, который держал желтое знамя султана, овладел этим знаменем… О неизреченное милосердие Божие! О восторг невыразимой радости христиан!»[693]. Жак де Витри оставил еще более драматическое описание этой сцены: под стенания и мольбы паломников, которые, стоя на берегу, взывали к Господу о помощи, писал он, отряд из всего лишь десяти крестоносцев, преодолев «огонь, мечи, стрелы и град камней», перебрался с корабельной мачты на башню, после чего две с половиной сотни ее защитников были убиты, а оставшиеся сто двенадцать человек сдались в плен[694]. Так или иначе, башня была взята, цепь опустили, корабли крестоносцев вошли в реку и принялись перевозить людей и вооружения на новое место прямо у стен Дамьетты. Неделей позже пришли вести еще лучшие. 31 августа султан аль-Адиль, поспешивший на выручку осажденному городу, умер по пути из Сирии в Египет. Казалось, звезды благоприятствовали Пятому крестовому походу.

Год спустя крестоносцы все еще стояли под Дамьеттой. Ими овладевало уныние. Оливер Кельнский приветствовал смерть аль-Адиля язвительными насмешками — мол, султан, «постарев от невзгод и болезни, сошел прямиком в ад», но долго радоваться ему не пришлось[695]. Султанат унаследовал умный и деятельный сын аль-Адиля аль-Камиль, который обнаружил, что пользуется необычайно мощной поддержкой со стороны своих вздорных братьев и кузенов, правителей всевозможных уделов, составлявших Айюбидский мир. Это было довольно иронично: Пятый крестовый поход христиане начали, планируя воспользоваться расколами внутри семейства Айюбидов, но в результате лишь взрастили дух единства, не виданного на исламском Ближнем Востоке со времен Нур-ад-Дина и Саладина[696].

Стены Дамьетты постоянно атаковали с воды, круглосуточно обстреливали из катапульт и периодически обносили новым обломком Истинного креста, уцелевшего (как утверждалось), когда сам Крест был утрачен под Хаттином. И все-таки на протяжении большей части 1219 года казалось, что крестоносцы в Дамьетту так и не войдут. Защитники города топили в Ниле лодки, чтобы помешать судоходству, и поливали греческим огнем корабли, слишком близко подходившие к внешним стенам. Зимой лагерь крестоносцев трепали бури и наводнения, в нем свирепствовали болезни, в том числе заразная хворь, из-за которой десны крестоносцев гноились, а ноги покрывались ужасными черными язвами. Многие умерли. Некоторые отступились и отправились по домам. Их место занимали новые крестоносцы из Англии, Франции, Германии и Италии, хотя будущий император Священной Римской империи Фридрих Гогенштауфен так и не появился. Вместо него прибыл кардинал-епископ Альбано Пелагий, представлявший папу римского Гонория. Папский легат почти сразу начал раздражать многих светских лидеров похода, в особенности Жана де Бриенна, авторитет которого кардинал оспаривал и подрывал.

Когда же наступила весна 1219 года, из Иерусалима пришли шокирующие новости. В конце марта айюбидский эмир города, брат аль-Камиля аль-Муаззам, приказал снести городские стены и оборонительные башни. Этот на первый взгляд самоубийственный шаг на самом деле означал, что, если армии латинян когда-нибудь удастся захватить Иерусалим, удержать город она все равно не сможет. После ликования, которым было встречено взятие цепной башни осенью прошлого года, осада Дамьетты казалась теперь чередой деморализующих поражений. Все, что оставалось рядовым крестоносцам, так это дрожать от холода, претерпевать невзгоды и устало ждать, когда враг капитулирует или оголодает.

Султан аль-Камиль, стоявший лагерем выше по реке, проводил время в раздумьях о том, как выгнать франков, к его неудовольствию засевших в одном из важнейших торговых портов страны. Летом 1219 года его не столько впечатлил, сколько позабавил визит особого гостя, явившегося из лагеря крестоносцев: султана посетил сам Франциск Ассизский, сын богатого итальянского купца, отринувший земные блага, чтобы стать бродячим проповедником, которому папа римский официально разрешил жить согласно уставу, основанному на строгом и бесхитростном соблюдении евангельского учения. Франциск (позже канонизированный как святой Франциск) основал орден францисканцев — нищенствующих монахов. В Дамьетту он приехал по собственному почину, заявив, что сможет добиться мира, обратив султана в христианство. Франциск попросил аль-Камиля об аудиенции и получил ее, а потом предложил пройти сквозь огонь, чтобы доказать султану силу божественного покровительства. Аль-Камиль отказался, креститься тоже не захотел, и Франциск несолоно хлебавши убрался восвояси. Ему еще повезло вернуться в лагерь, не лишившись головы.

Вскоре после визита Франциска аль-Камиль в свою очередь сделал крестоносцам дерзкое предложение. В сентябре 1219 года, приняв во внимание, что экономическое положение Египта ухудшилось по причине неурожая, а жителям Дамьетты грозила голодная смерть, он передал крестоносцам предложение, которое — возможно, в этом и состояла его цель — вызвало среди них горячие споры. Если крестоносцы уберутся с Нила, сказали посланники аль-Камиля, султан уступит им город Иерусалим, а также значительную часть Палестины — за исключением крепостей, непосредственно охраняющих торговые и паломнические пути, связывающие Дамаск с Каиром и Меккой. Это было соблазнительное предложение. К согласию крестоносцам прийти не удалось, и в конце концов папский легат Пелагий убедил остальных предводителей похода в том, что, захватив Дамьетту, они добьются большего успеха. Сторону Пелагия приняли военные ордены, осознававшие невозможность удержать Иерусалим, стены которого теперь представляли собой горы мусора, и венецианские советники, которые оценили коммерческий потенциал постоянного христианского плацдарма в дельте Нила. Несмотря на все трудности осады и невероятную притягательность возможности вернуть себе Гроб Господень, крестоносцы решили ждать дальше.

В конце концов их настойчивость была вознаграждена. Выдержав под обстрелами восемнадцать месяцев, писал Ибн аль-Асир, «уцелевшие жители города не могли больше его удерживать, потому что их было слишком мало, а еду было невозможно достать»[697]. 5 ноября они оставили башню без охраны, сторожевой отряд крестоносцев это заметил, придвинул к стене лестницу и открыл ворота, через которые внутрь ворвалась вся остальная армия.

Зрелище, встретившее их в Дамьетте, было не менее жутким, чем все, виденное до сих пор. Полтора года лишений и обстрелов превратили город в зловонное, одолеваемое болезнями кладбище, населенное скелетами и призраками. «Сарацин в живых осталось слишком мало, чтобы похоронить множество лежащих на земле тел, — писал Жак де Витри. — Зловоние было так сильно, что большинство не могли вынести его». Есть тоже было почти нечего, зато в изобилии имелись великолепные, но несъедобные золотые и серебряные украшения, шелковые ткани и драгоценные камни[698]. Как бы то ни было, крестоносцы, хоть и потрясенные, сожаления не испытывали. Вскоре грабители-христиане уже рыскали по городу, набивая карманы и торопясь успеть до официального раздела добычи. Священники подбирали голодных мусульманских детей и силком крестили их.

Тем временем султан, осознав, что его ход с обменом Гроба Господня на презренный египетский металл не сработал, отступил со своим войском на 60 километров вверх по реке по направлению к Каиру. Потерю Дамьетты аль-Камиль счел серьезным, но не фатальным поражением: у него еще имелось кое-что в запасе. Если заманить крестоносцев выше по Нилу, он сможет втянуть их в битву, победа в которой им не светит. Это было рискованно, но имело шансы на успех — до тех пор, пока султан мог рассчитывать на отсутствие единства в стане крестоносцев, на их невежество и алчность.

В популярной балладе под названием Palästinalied («Песня палестинская»), написанной на средневерхненемецком языке во времена Пятого крестового похода, поэт Вальтер фон дер Фогельвейде воображает себя пилигримом, впервые посетившим Святую землю. «Христиане, язычники и иудеи / хотят эту землю назвать своею, — писал он. — Весь мир здесь сошелся в бою»[699]. Однако в Дамьетте в 1220 году военные действия затихли. Крестоносцы заняли город, отряды тамплиеров и госпитальеров рыскали по окрестностям в поисках пропитания. Аль-Камиль разбил большой военный лагерь на разветвлении Нила почти на полпути к Каиру, у крепости Эль-Мансура («Победоносная»). Но ни одна из сторон не спешила атаковать другую. Султан ясно представлял себе, какие нечеловеческие усилия потребуются, чтобы взять город штурмом. Крестоносцы, которыми командовал легат Пелагий (Жан де Бриенн уехал в Акру, куда его призвали государственные дела), понимали, что не смогут продолжать кампанию, если не получат серьезного подкрепления. Там и сям ходили слухи о новых армиях, которые якобы идут на подмогу крестоносцам: говорили, что войско собирается в православном христианском королевстве Грузия, что пресвитер Иоанн — таинственный мифический богатырь с Востока — продвигается по азиатским степям, разоряя земли ислама, и самое удивительное — что Фридрих Гогенштауфен наконец короновался как император Священной Римской империи и собирается взять на себя непосредственное командование походом. Но реальное подкрепление прибыло лишь весной 1221 года, когда в Египет вернулся Жан де Бриенн, а морем вместе с пятью тысячами солдат прибыл военный представитель Фридриха Гогенштауфена герцог Баварии Людвиг.

К тому времени с падения Дамьетты прошло уже полтора года, и, хотя легат Пелагий твердо верил, что дальнейшие успехи крестоносцам практически гарантированы — он отыскал в Дамьетте загадочный текст на арабском, названный «Книгой Климента» и содержащий пророчества, которые, казалось, предрекали славную победу, — Оливер Кельнский думал, что бездействие крестоносцев взращивает в них праздность, пороки и бездуховность. «Никому не под силу описать разложение нашей армии после того, как Господь отдал нам Дамьетту, — писал он. — Ленивые и изнеженные, люди испорчены распутством и пьянством, прелюбодеянием и блудом, воровством и грязными барышами»[700].

6 июля 1221 года громадное войско крестоносцев наконец выступило из Дамьетты, оставив в городе небольшой гарнизон и почти всех паломников, и двинулось вверх по реке, намереваясь атаковать укрепленный лагерь аль-Камиля у Эль-Мансуры. Солдаты маршировали по восточному берегу реки, а по правую руку от них по воде шел флот, состоявший из нескольких сотен кораблей. Оливер Кельнский с гордостью писал, что армия эта была так велика, что ее и исчислить было невозможно: «Сарацины сравнивали их с саранчой, потому что они заняли огромную территорию»[701]. Крестоносцы покрывали лишь несколько миль в день, к концу месяца едва миновали Шарамшах и все еще находились почти в неделе пути от позиций султана. Несмотря на такое медленное продвижение и предвещающие недоброе донесения разведчиков и шпионов, которые сообщали, что численность айюбидских войск растет, армия шла вперед в прекрасном расположении духа. Послы аль-Камиля выехали крестоносцам навстречу и предложили им уже знакомые условия: обменяйте Дамьетту на Иерусалим и убирайтесь. Уверенные в предсказанной победе и, по всей видимости, совершенно не понимающие, что ждет их впереди, крестоносцы опять ответили отказом. Вскоре у них будет серьезный повод пожалеть о своей опрометчивости.

В августе, как случалось каждый год за исключением периодов серьезной засухи, Нил разлился. Всему свету было известно, что длиннейшая река мира ежегодно выходит из берегов, изливаясь десятками миллионов литров илистой воды, задолго до эпохи фараонов питавшей великие земледельческие цивилизации. Каким-то образом, то ли не рассчитав, то ли в силу самонадеянности, глупости или слепой надежды подумав, что 1221 год окажется исключением и Нил не разольется, предводители крестоносцев проигнорировали простой географический факт и продолжили двигаться вверх по реке, как будто бы в расчете на то, что Нил их попросту не тронет. Они шли прямиком в ловушку.

Лагерь аль-Камиля при Эль-Мансуре располагался на дальней стороне образующего треугольник соединения двух рукавов реки. Оборона его и в обычных условиях труда не представляла. Но когда вода поднялась, лагерь стал неприступным. А по следам войска крестоносцев шли братья аль-Камиля аль-Муаззам, эмир Дамаска, и аль-Асраф, губернатор Джазиры, распределив свои силы так, чтобы блокировать отступление врага и по суше, и по воде. В последние дни августа корабли крестоносцев уже не могли двигаться по поднимающимся бурлящим водам, а сухопутное войско застряло у слияния двух рукавов Нила напротив Эль-Мансуры. Затем, точно рассчитав время, в ночь с 26 на 27 августа султан отдал приказ, к которому готовился все это время.

Той ночью люди султана открыли затворы плотин, перекрывавших оросительные каналы, устроенные, чтобы направлять паводковые воды, и земля буквально ушла из-под ног крестоносцев, за считаные часы превратившись из твердой как камень, высушенной солнцем почвы в глубокое засасывающее болото. Пьяные или попросту спавшие рядовые утонули, не успев выбраться из палаток. Проснувшиеся паломники и пехотинцы запаниковали и принялись карабкаться на корабли, перегрузив их так, что те пошли ко дну. Верблюдов и мулов, нагруженных оружием, сокровищами и продовольствием, смыло водой. Местами вода доходила до пояса, и, говоря словами магистра тамплиеров Пьера де Монтегю, армия попалась, «как рыба в сети»[702].

Людям аль-Камиля — подразделениям полуголых пехотинцев-эфиопов и эскадрам галер, что есть сил выгребающим против течения, — потребовалось всего два дня, чтобы убедить загнанных в угол крестоносцев сдаться и умолять султана принять капитуляцию. И теперь, конечно, никто им Иерусалима не предлагал. 28 августа Пелагию выдвинули условия, согласно которым Дамьетта должна была вернуться под власть Айюбидов, а все пленники-мусульмане в Египте, Тире и Акре освобождены. В обмен христианскую армию обещали накормить и выпроводить из Египта в целости и сохранности. Между султаном и Иерусалимским королевством был заключен мир на восемь лет, хотя в договоре намеренно не упомянули императора Фридриха Гогенштауфена — исходя из предположения, что император может однажды и впрямь посчитать нужным появиться на Востоке. Вот и все: Оливер Кельнский с горьким удовлетворением отметил, что аль-Камиль согласился вернуть обломок Истинного креста, захваченный Саладином при Хаттине. Увы, обещания он не сдержал — скорее всего, потому, что реликвия давно уже была утеряна, продана или уничтожена.

Когда крестоносцы, остававшиеся в Дамьетте, услыхали о судьбе, постигшей их товарищей, и узнали, что их выгоняют из нового дома, они с трудом смогли этому поверить. Оливер Кельнский возложил вину за поражение на них самих. «Если будет спрошено, почему Дамьетту так быстро возвратили неверным, ответ очевиден, — писал он. — Она любила роскошь, она была честолюбива, она была крамольна. А еще она была сверх всякой меры неблагодарна Господу и людям»[703]. Это многовековой давности объяснение военного поражения — по грехам нашим — восходит к объяснению, которое Бернард Клервоский давал провалу Второго крестового похода. Возможно, оправданию не хватало убедительности, зато оно не изменяло традициям. Скорбь и растерянность Оливера можно понять. Он посвятил почти восемь лет жизни делу, которое обещало столь многое, но обернулось ничем.

Однако не все, кто отправился в Египет с Пятым крестовым походом, оказались в проигрыше: английский крестоносец Джеффри Даттон, сражавшийся в отряде Честерского графа Ранульфа в первые месяцы осады Дамьетты, вернулся домой до катастрофы при Эль-Мансуре и привез с Востока реликвии, которые исцеляли слепых и немых в местном монастыре даже полвека спустя[704]. Что ж, ему повезло. Максимум, что можно сказать о тех участниках Пятого крестового похода, которые, подобно Оливеру Кельнскому, дотянули до мокрого, грязного, печального финала экспедиции, так это то, что они выжили благодаря милости султана и долготерпению граждан Дамьетты, которые не стали мстить, когда крестоносцы покидали город. «И так, в великой печали и скорби мы оставили порт Дамьетты, — писал Оливер. — И по своим странам мы разъехались, к нашему вечному позору»[705].

Глава 23. Immutator Mundi

Император жил и одевался совершенно как сарацин…

Когда в начале сентября 1221 года подавленные, разгромленные крестоносцы плелись вниз по Нилу из-под Эль-Мансуры, Германа фон Зальца, рыцаря средних лет, уроженца Тюрингии, что в центральной Германии, выходца из мелкого дворянского рода, в компании еще одного рыцаря послали впереди основного войска в Дамьетту, чтобы обеспечить сдачу города султану аль-Камилю[706]. Это была крайне незавидная задача, поскольку предполагала обнародование катастрофических просчетов и унизительную капитуляцию, а ведь нужно было еще сообщить боевым товарищам, которые с комфортом расположились в доставшемся дорогой ценой городе, что пришло время паковать вещички и выметаться вон. Но вряд ли кто-то другой справился бы с делом лучше Германа фон Зальца.

Фон Зальца был великим магистром рыцарей-тевтонцев, нового военного ордена, основанного для защиты государств крестоносцев. Сдержанный, повидавший мир немец считался одним из виднейших лидеров крестоносного движения и пользовался уважением как среди рядовых паломников и добровольцев, так и среди высшего командования. Он был испытанным воином и дипломатом, обходительным, мудрым, надежным и дельным человеком, и, по общему мнению, сам магистр и его орден в целом отлично проявили себя в походе. В Дамьетту фон Зальца приехал вместе с Пьером де Монтегю, магистром ордена тамплиеров. До Пятого крестового похода Монтегю считался старшим из них двоих — ведь он был князем воинствующей церкви и главой известнейшего из военных орденов. Теперь же их положение сравнялось. И фон Зальца, исполнив звездную роль в провалившейся пьесе, уже был на пути к тому, чтобы стать одной из важнейших фигур следующего десятилетия крестовых походов.

Тевтонский орден, который возглавлял фон Зальца, был основан у стен осажденной Акры в 1190 году, во времена Третьего крестового похода. Следовательно, он был на сотню лет младше иерусалимского ордена госпитальеров (открывших больницу для паломников у храма Гроба Господня еще в эпоху Фатимидов) и на семьдесят лет младше ордена тамплиеров (основанного в 1119 году). Число его членов тоже не шло ни в какое сравнение с любой из этих двух почтенных организаций. Первыми в Тевтонский орден вступили несколько немецких рыцарей из Бремена и Любека, организовавших небольшой полевой госпиталь для лечения паломников и солдат, заболевших или раненных во время осады. Первым магистром стал богатый выходец из Рейнских земель Генрих Вальпот, который обзавелся недвижимостью в Акре, когда город пал. Поначалу Тевтонский орден был сугубо благотворительной организацией, и братья посвящали себя спасению жизни (или облегчению смерти) других крестоносцев — так же, как поступали госпитальеры в начале своей истории. Так как орден пополнялся почти исключительно немецкими и немецкоговорящими рыцарями, он довольно быстро привлек внимание влиятельных немецких покровителей. Одним из них стал сын Фридриха Барбароссы Фридрих Швабский, лечившийся в полевом госпитале Акры в 1190–1191 годах. Там он и скончался, но перед смертью успел порекомендовать орден и его высокие стандарты оказания помощи своему брату, будущему императору Священной Римской империи Генриху VI. Генрих предложил тевтонским рыцарям финансовую поддержку, а через несколько лет, когда он отправил на Восток собственную экспедицию (его войско сражалось при Бейруте и Сидоне в 1197–1198 годах), Тевтонский орден оказывал немецким крестоносцам медицинскую помощь. В 1199 году Иннокентий III одобрил устав ордена и разрешил тевтонцам сформировать военное крыло. Вскоре они обзавелись и униформой: тевтонские рыцари носили белые мантии с черным крестом. Хотя их международной штаб-квартирой считалась Акра, тевтонцы называли себя «Госпиталем Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме». Это была, конечно, откровенная похвальба — и таковой она и останется, пока Иерусалим принадлежит Айюбидам, — но при этом убедительная декларация о намерениях.

Фон Зальца стал четвертым магистром тевтонских рыцарей где-то около 1210 года, когда ему было, вероятно, чуть больше тридцати. Орден все еще был невелик: в его ведении числилось около дюжины госпиталей, и, согласно Петру из Дусбурга, он мог выставить на поле боя не более десяти рыцарей за раз[707]. Но избрание фон Зальца ознаменовало начало впечатляющего роста благосостояния тевтонцев. В Иерусалимском королевстве орден постепенно обзаводился собственностью, необходимой, чтобы обеспечить поддержку немецким паломникам на Востоке. В ответ паломники стали отписывать ордену деньги и имущество в своих завещаниях. Тем временем фон Зальца завязывал стратегически важные политические знакомства: в 1211 году он побывал в Армении на коронации царя Левона I; в том же году отправил братьев-тевтонцев в Венгрию, чтобы помочь королю Андрашу II колонизировать беспокойный приграничный регион Бурценланд (Цара-Бырсей) в Трансильвании, подвергавшийся набегам тюркского племени куманов. Есть основания полагать, что в 1215 году магистр мог присутствовать на Четвертом Латеранском соборе, где Иннокентий III подробно изложил свое видение Пятого крестового похода. К моменту, когда армии были готовы тронуться в путь, фон Зальца уже считался одним из лидеров похода.

Герман фон Зальца и рыцари-тевтонцы играли важную и всеми признанную роль в Египетском походе, начиная с совета в Акре в 1217 году, когда было решено идти на Дамьетту, и вплоть до вылазки вверх по Нилу. Не считая нескольких месяцев, когда фон Зальца уезжал из Египта к папскому двору с докладом о ходе экспедиции, магистра регулярно видели в компании Жана де Бриенна, кардинала Пелагия, магистров тамплиеров и госпитальеров и других членов высшего командования, когда те обсуждали и определяли стратегию ведения боевых действий. Во время осады Дамьетты рыцари-тевтонцы отличились храбростью и не раз ввязывались в стычки с воинами султана. В процессе они несли тяжелые потери, но в армии, состоявшей по большей части из немецких солдат, не было недостатка в добровольцах, готовых пополнить ряды тевтонцев, — будь то полноправные братья-рыцари, которые давали монашеские обеты, или же кандидаты в члены ордена, которых называли confratres (эти продолжали вести мирскую жизнь, хоть и сражались под знаменами ордена). В самом начале осады Дамьетты, когда крестоносцы штурмовали цепную башню, особо прославился один из них по имени Литот. Хотя фон Зальца поддержал идею провального марша в Эль-Мансуру, славное имя — и его, и ордена — не было запятнано последствиями этого решения, что убедительно говорит о примерном во всех остальных отношениях поведении тевтонцев и их великого магистра. Напротив, в 1221 году, когда магистр покинул Дамьетту и вернулся в Западную Европу, его личная репутация не только не пострадала, но даже укрепилась. Папа Гонорий III, наблюдавший за походом издалека, вознаградил рыцарей-тевтонцев широкими финансовыми привилегиями, которые поставили их в один ряд с тамплиерами и госпитальерами. Папа с гордостью называл орден фон Зальца «новыми возлюбленными Маккавеями нашего времени… посредством которых Господь освобождает восточную церковь от языческой мерзости»[708]. И Гонорий был не единственным человеком, признательным фон Зальца за его труды в Египте. Вернувшись в Европу, магистр попал на службу к государю, который в корне изменит движение крестоносцев. Этим государем был император Священной Римской империи Фридрих II Гогенштауфен: король, император и всесторонне одаренный человек, личность настолько выдающегося масштаба, что обожатели называли его stupor mundi и immutator mundi: «чудо мира» и «преобразователь мира».

Фридрих и в самом деле был личностью исключительной. Физическими данными он похвастаться не мог: богослов и историк из Дамаска Сибт ибн аль-Джаузи писал, что Фридрих был краснолиц, лыс и близорук. «Будь он рабом, он бы и двухсот дирхамов не стоил», — заявлял Ибн аль-Джаузи[709]. Но недостаток волос и остроты зрения Фридрих с избытком компенсировал силой личности, широтой кругозора и масштабом императорских амбиций.

Родился он 26 декабря 1194 года в Джези, на восточном побережье Италии. Позже ходили слухи — скорее выдумка, чем правдивая история, — что его сорокалетняя мать Констанция, королева Сицилии, рожала сына на городской площади, дабы развеять любые сомнения в том, что это ее ребенок. Фридрих не знал своего отца, императора Священной Римской империи Генриха VI; более того, не достигнув и четырех лет, он лишился еще и матери{150}. Но всю свою жизнь он посвятил воплощению честолюбивых замыслов Генриха: объединить под своим началом Сицилию и Священную Римскую империю. Эта перспектива действовала на нервы сменявшим друг друга папам римским, которые не выносили и мысли о том, чтобы папскую область и с севера, и с юга окружали земли, принадлежащие одному государю — особенно такому, как Фридрих.

Когда Фридрих был ребенком, предположить, что он возьмет в свои руки власть где-нибудь, кроме принадлежавшего матери острова Сицилия, а также связанных с ним территорий в Калабрии и Апулии, было невозможно. После смерти Генриха VI Священную Римскую империю раздирала на части гражданская война между сторонниками двух взрослых кандидатов на наследство: брата Генриха Филиппа Швабского и племянника Ричарда Львиное Сердце Отто IV, представителя баварской династии Вельфов. В 1208 году, когда Филипп был убит на свадьбе племянницы, Отто заявил права на императорскую корону. Но в 1215 году он умудрился смертельно оскорбить папу Иннокентия III и немецких курфюрстов, которые его выбрали, и потерпел поражение в битве с Филиппом Августом, королем Франции. Отто отлучили от церкви, лишили короны и выслали в наследственное имение в Брунсвике, где три года спустя он и умер несчастным грешником. Его место тут же занял король Сицилии Фридрих, которому на тот момент сравнялось двадцать лет. 25 июля 1215 года Фридрих короновался в Аахене как король Германии и, к удивлению — то ли искреннему, то ли наигранному — присутствующих иерархов, первым делом принял крест.

Ибн аль-Джаузи, осмеявший внешность Фридриха, называл императора «материалистом», для которого «христианство было просто игрой»[710]. Обвинение несправедливое — в действительности Фридрих был ревностным христианином, и обещание отправиться в крестовый поход он дал от чистого сердца. К тому же император бóльшую часть своей жизни активно преследовал еретиков, проживавших в его владениях, не говоря уже о евреях и мусульманах Сицилии. Но в то же время — как это ни парадоксально — он испытывал неутолимый интерес к миру природы, далеко выходивший за рамки, определенные христианским Священным Писанием. Эта пытливость ума, которую Ибн аль-Джаузи осуждал как материализм, — а также тот факт, что вырос Фридрих на Сицилии, где греческая, арабская, еврейская и латинская культуры проникали одна в другую глубже, чем где бы то ни было, — позволяла ему игнорировать традиционные культурные границы, что возмущало фанатиков, причем как христиан, так и мусульман. Фридрих впитывал знание, откуда бы оно ни поступало, «неустанно вдыхая его сладкий аромат», как он сам говорил. Он обожал естествознание, астрологию, логику, риторику, медицину, право, философию и математику. Он был превосходным зоологом, содержал зверинец, в котором в разное время жили леопарды, верблюды, медведи, жираф и павлин-альбинос, и написал хрестоматийный текст о соколиной охоте, озаглавленный De arte venandi cum avibus («Искусство птичьей охоты»). На его взгляды серьезно повлияли комментарии испанского ученого-мусульманина Ибн Рушда (Аверроэса) к трудам Аристотеля. Фридрих был убежден, что невозможно проникнуть в тайны сотворенного Господом мира, отказываясь принимать во внимание достижения ученых других вероисповеданий. Он окружал себя латинскими, греческими, мусульманскими и еврейскими учителями, советниками, поэтами, учеными и чиновниками. Уже будучи взрослым, держал при себе арабского учителя логики и переписывался с еврейскими и арабскими учеными из южной Испании[711]. Фридрих с детства был знаком с исламом и понимал его, говорил по-арабски и любил распространяться о своем величии в словах, понятных не только христианам, но и мусульманам: себя он не раз называл «заступником римского имама», выражая сугубо христианский концепт в терминах, близких исламской публике[712]. Короче говоря, Фридрих был потрясающе либеральным интеллектуалом и крайне практичным монархом. Его увлечения питались не сомнениями в вере, но скорее рассудком, необходимостью и умением устанавливать приоритеты и балансировать между двумя крайностями, а также — в первую очередь — сицилийским происхождением. Ибн Василь, проявивший больше проницательности, чем аль-Джаузи, считал Фридриха «благородным и образованным» и «благосклонным к мусульманам, потому что вырос он на земле Сицилии… а жители того острова в основном мусульмане»[713]. В отличие от аль-Джаузи, Ибн Василь не сомневался в преданности Фридриха христианству и идее крестовых походов.

Герман фон Зальца попал в круг приближенных Фридриха после возвращения из Египта в 1221 году. Отказ Фридриха от участия в Пятом крестовом походе — результат изматывающего торга с папой Гонорием по поводу условий, на которых он мог получить корону Священной Римской империи, — вызвал большое недовольство, и немецкий король понимал, что рано или поздно (и чем раньше, тем лучше) ему придется исполнить свои обеты.

Отъезду Фридриха препятствовали и многочисленные обязательства, которыми он обзавелся вместе с императорской короной. Кроме того, ему приходилось совмещать императорские обязанности с управлением беспокойной Сицилией, которое требовало его личного внимания. Поэтому перед фон Зальца стояла задача, к исполнению которой он немедленно и приступил, — помочь Фридриху разрешить споры, тянувшиеся со времен последней гражданской войны в Германии, и одновременно поддерживать тесные дипломатические связи империи с папским престолом. Работенка та еще, но Герману она была по плечу. Одновременно фон Зальца преследовал и кое-какие личные цели — а именно обеспечить Тевтонскому ордену надежную поддержку со стороны двух самых важных покровителей: императора и папы. В общем, в 1220-х годах фон Зальца был занят по горло. Как Гуго де Пейн, магистр-основатель ордена тамплиеров, который некогда помогал поднять западные страны на крестовый поход на Дамаск, заодно обогатив свой орден, так и Герман прилагал усилия к тому, чтобы император однажды приехал-таки на Восток и подхватил упавшее знамя Пятого крестового похода[714].

С этой целью Герман провел несколько лет, объезжая германские княжества и близлежащие иностранные дворы: он вел переговоры с недовольными подданными и противниками императора, давил на его вассалов, вынуждая их принять крест, вербовал наемников и фрахтовал транспортные суда. Дело шло туго: после Пятого крестового похода немцы не испытывали энтузиазма относительно новой войны с аль-Камилем. Но фон Зальца упорно шел к цели. Он посетил Ломбардию и Сицилию и даже добрался до Дании, чтобы задобрить воинственного короля Вальдемара II. В 1222 году Герман как заведенный курсировал между папским и императорским дворами, помогая успокоить страсти, когда, пропустив дату выезда, Фридрих опять отложил свой крестовый поход — в этот раз до 1225 года. И в 1225 году, когда Фридрих попросил разрешения в очередной раз отложить отъезд (ссылаясь на невозможность набрать достаточное количество подготовленных солдат), фон Зальца помог заключить договор в Сан-Джермано, согласно которому император пообещал Гонорию — терпение которого уже подходило к концу, — что если он не отправится на Восток до 1227 года, то выплатит неустойку в 2800 килограммов золота и будет отлучен от церкви. Примерно в то же время отсутствие фон Зальца начало неудовлетворительным образом сказываться на делах Тевтонского ордена: в 1224 году братья, базировавшиеся в Венгрии, задумались об окончательном уходе из королевства — отношения с королем Андрашем расстроились, а фон Зальца не мог приехать лично, чтобы все уладить[715]. В 1226 году Тевтонский орден покинул Трансильванию. Однако великий магистр рассудил, что в долгосрочной перспективе в других краях у ордена будет больше возможностей.

Поклявшись выполнить условия договора в Сан-Джермано, в ноябре 1225 года Фридрих Гогенштауфен женился на дочери Жана де Бриенна тринадцатилетней Изабелле — или, если точнее, королеве Изабелле II Иерусалимской. Герман фон Зальца приложил руку и к этой договоренности. Сам брачный союз был идеей папы, но заключить его оказалось непросто: фон Зальца два года уговаривал Жана де Бриенна отдать дочь за императора, клятвенно обещая, что Фридрих позволит тому остаться в Акре и сохранить за собой корону Иерусалима (откровенная ложь, как выяснилось), потом согласовывал условия брачного контракта и, наконец, послал одного из братьев своего ордена привезти девушку в Италию для бракосочетания. Фон Зальца попал в неловкое положение, когда Фридрих, женившись на Изабелле, немедленно взял свои слова назад и потребовал, чтобы Жан де Бриенн передал ему его королевские права, но всякая неловкость испарилась, когда Фридрих и его юная супруга осыпали Тевтонский орден титулами и щедро одарили собственностью в Святой земле{151}. В отношении Жана Фридрих поступил бесцеремонно и даже гадко, но, как ни крути, он был в своем законном праве. Теперь, будучи королем Иерусалима, Фридрих больше не мог откладывать свой крестовый поход.

По договору в Сан-Джермано, Гогенштауфен обязался отчалить в Акру до 15 августа 1227 года. Гонорий его отъезда так и не дождался — 18 марта папа умер. Но его преемник, ревностный и бескомпромиссный кардинал Уголино деи Конти, который, став папой римским, взял себе имя Григорий IX, следил за Фридрихом подобно ястребу. У Григория был повод порадоваться, когда летом 1227 года император, как и было договорено, выступил в поход, но радость папы обернулась гневом и яростью, когда в самом начале путешествия Фридрих заболел — возможно, чумой. Не успев покинуть итальянских берегов, император снова поставил свой крестовый поход на паузу, поручил Герману фон Зальца и герцогу Лимбурга взять двадцать галер и с небольшим войском отправиться в Акру, а сам поехал в Кампанью, чтобы восстановить силы в горячих источниках в Поццуоли, недалеко от Неаполя.

Когда Григорий IX узнал об очередном отклонении Фридриха от курса, он просто взбесился. Время отговорок прошло. По условиям договора в Сан-Джермано папа с полным правом мог теперь отлучить императора от церкви, и он, не теряя времени, привел приговор в исполнение, обвинив Фридриха в том, что тот «пренебрег всеми обещаниями» и «без причины притворился больным». Фридрих в ответ пенял папе, что тот «занят лишь разжиганием ненависти к нам»[716]. Пока два влиятельнейших князя западного христианского мира выносили сор из избы, Герман фон Зальца не мешкая переправился в Акру. Наверняка в пути он размышлял, не напрасны ли все его усилия и исполнит ли когда-нибудь непостоянный император не раз данное им обещание освободить Иерусалим от неверных.

Наконец поздним летом 1228 года Фридрих все-таки явился в свое Иерусалимское королевство (эту экспедицию теперь иногда называют Шестым крестовым походом), по-прежнему отлученный от церкви, но, по всей видимости, этим не обеспокоенный. От болезни он уже вполне оправился, но несколькими месяцами ранее лишился своей юной жены Изабеллы, которая скончалась в родах, произведя на свет сына Конрада. Этот факт дополнительно ставил под сомнение притязания Фридриха на корону Иерусалима — но, похоже, также нисколько его не обескуражил. По пути из Италии в Палестину император ненадолго остановился на Кипре, где поссорился с влиятельнейшим восточным аристократом Жаном Ибелином, бальи (т. е. регентом) при малолетнем короле Кипра Генрихе де Лузиньяне. В начале сентября Фридрих уже был в Акре, готовясь засучив рукава взяться за реорганизацию обороны королевства. Однако его появление, хоть и давно ожидаемое, понравилось не всем. Крестоносец, отлученный от церкви, — эта мысль просто не укладывалась в голове, и все время пребывания на Востоке Фридриху приходилось мириться с враждебностью тамплиеров, которые отказывались размещать своих солдат ближе, чем в миле от его армии, и патриарха Иерусалимского Герольда Лозаннского, который считал Фридриха воплощением дьявола.

Не обращая внимания на поднявшийся ропот и антиимператорские настроения, Герман фон Зальца оставался верен своему господину. Годом ранее магистр надзирал за закладкой внушительного замка Монфор неподалеку от Акры. Новая резиденция тевтонских рыцарей ничем не уступала ни принадлежавшему госпитальерам Крак-де-Шевалье, ни крепости тамплиеров Шато-де-Пелерин. Однако осенью 1228 года он уже присоединился к остальным крестоносцам в Яффе и поэтому смог сообщить папе Григорию IX вести из первых рук. «Пока с энтузиазмом велись работы [над укреплением Яффы], — писал Герман, — послы сновали между господином императором и вавилонским султаном [аль-Камилем], которые вели переговоры о благах мира и мирных договоренностей»[717]. Император и султан общались в духе взаимного уважения, что бесило многих как с одной, так и с другой стороны, и в итоге заключили поразительное соглашение. Брат аль-Камиля аль-Муаззам недавно скончался, и султан не мешкая взял под контроль бóльшую часть мусульманской южной Палестины, в том числе город Иерусалим. Особой ценности этот город для султана не представлял: ему было важнее отнять Дамаск у юного сына аль-Муаззама ан-Насира. В общем, семейство Айюбидов в очередной раз погрузилось в свару, и султан не хотел усложнять ситуацию, открывая второй фронт против назойливых франков. Как сказал летописец Абу аль-Фида, император торчал в Палестине, «словно стрела в ране»[718]. Эту стрелу требовалось аккуратно изъять.

На личном уровне между султаном и императором царило глубокое взаимопонимание, какого не бывало на Востоке со времен Ричарда Львиное Сердце и Саладина. Посредником между монархами служил приближенный к султану эмир Фахр ад-Дин, который ранее побывал у Фридриха на Сицилии и напрямую, без переводчиков, беседовал с императором на арабском языке. Через Фахр ад-Дина монархи обменивались ценными подарками: в знак мирных намерений Фридрих послал аль-Камилю комплект своих доспехов, а султан благосклонно позволил Фридриху привлечь лучших ученых айюбидского двора к решению трудных математических задач. К бесконечному возмущению патриарха Герольда, аль-Камиль прислал в лагерь императора «танцовщиц, которые пели и жонглировали»[719]. Герольд ябедничал, что «император живет и одевается совершенно как сарацин, веселится и пьет вместе с этими танцовщицами… щедрость императора к сарацинам бесконечна, как будто бы он пытается купить мир, которого не может добиться силой или запугиванием»[720]. Патриарх был ослеплен ненавистью и не желал замечать, что сила и запугивание почти никогда не входили в арсенал Фридриха. Но даже он не мог отрицать, какого успеха удалось императору добиться лестью — при помощи некоторого взаимопроникновения культур. 18 февраля 1229 года султан аль-Камиль и Фридрих, король Иерусалима, подписали договор, повторявший те самые условия, что предлагались предводителям Пятого крестового похода и были ими отвергнуты. Город Иерусалим — «святой град, где ступали ноги Христа и где истинные поклонники почитают Отца»{152}[721], как писал Фридрих в письме английскому королю Генриху III, — возвращался христианам, а вместе с ним Вифлеем, Назарет и еще ряд областей в Палестине между Иерусалимом и Акрой. Кроме того, стороны заключили перемирие сроком на десять лет и, добавляет фон Зальца, «согласовали обмен всех пленных, взятых при падении Дамьетты». О праве христиан заново отстроить стены Иерусалима стороны толком не договорились, но в остальном, писал фон Зальца, «почти невозможно описать радость, которую все люди испытали, узнав об этом предложении»[722].

На самом деле радость переполняла отнюдь не всех. Многие были очень недовольны, особенно в стане Айюбидов. Хотя Фридрих согласился отдать мусульманам Храмовую гору (Харам аль-Шариф) и позволить им свободно молиться в Куполе Скалы и мечети Аль-Акса, Ибн аль-Джаузи выразил мнение многих, когда объявил сдачу Иерусалима позором. Он метал громы и молнии с кафедры великой мечети Дамаска: «О, позор мусульманским владыкам! — восклицал аль-Джаузи. — При виде совершающегося льются слезы, сердца разрываются от вздохов, печаль переполняет душу!»[723] Ибн аль-Асир писал, что «мусульмане возмущены и находят случившееся чудовищным. Из-за этого они ощущают такую боль и бессилие, что и описать невозможно»[724]. Патриарх Герольд не упустил возможности указать на все места, которые христианам не вернулись, и обвинил Фридриха в «тайных махинациях… лжи, злокозненности и мошенничестве»[725]. Но никто из этих достойных людей не мог помешать сделке. 18 марта торжествующий (и по-прежнему отлученный от церкви) Фридрих Гогенштауфен вошел в храм Гроба Господня — нога христианского правителя не ступала здесь со времен Ги де Лузиньяна и битвы при Хаттине в 1187 году. Корона Иерусалима ждала его на алтаре. В письме английскому королю Генриху III Фридрих писал: «Мы, католический император… носим корону, которую протянул нам Всемогущий Господь со своего Святого престола»[726]. Правда, он не упомянул, что корону эту он стянул с алтаря сам и сам же водрузил себе на голову, а помазанием на царство пренебрег. После чего удалился, оставив фон Зальца читать собравшимся лекцию на немецком и на латыни, прославляя деяния Фридриха, совершенные им с момента принятия креста в Аахене четырнадцатью годами ранее. Патриарх Герольд, который отказался присутствовать при этой сцене, позже слыхал, будто фон Зальца «оправдывал, а затем и превозносил императора, и в то же время не стесняясь критиковал церковь»[727]. Правда это или нет, но трудно отрицать, что с помощью дипломатии и немалой доли везения Фридрих добился величайшей — причем бескровной — победы в истории нескольких поколений крестоносцев.

Прибрав к рукам Иерусалим и приказав заново отстроить его стены, Фридрих не мешкая вернулся на Запад. Из Иерусалима он уехал в конце марта, а 1 мая императорский флот поднял паруса и покинул гавань Акры, препоручив королевство заботам бальи. Невзирая на все успехи императора на дипломатическом поприще, у него не было ни времени, ни желания задерживаться. Ходили слухи, будто тамплиеры — штаб-квартиру которых, с незапамятных времен занимавшую мечеть Аль-Акса на Храмовой горе, отдали мусульманам — задумали убить его. Кроме того, когда император покидал Акру, сторонники Ибелина, которых он с самого начала восстановил против себя, выстроились вдоль дороги и забросали его требухой и тухлым мясом. И наконец, с Запада пришли вести, будто неблагодарный папа Григорий, намеренный доказать Фридриху, что власть пап выше власти простых королей и императоров, разрешил Жану де Бриенну начать вооруженное вторжение на Сицилию. 10 июня Фридрих был уже в южной Италии. Фон Зальца следовал за ним по пятам.

Прежде всего магистру Тевтонского ордена нужно было примирить Фридриха со вспыльчивым Григорием IX и уговорить папу отменить решение об отлучении императора от церкви. Одновременно фон Зальца должен был обдумать будущее Тевтонского ордена. По воле Фридриха в собственность тевтонцев перешло немало имущества в Иерусалимском королевстве, что должно было обеспечить ордену стабильность на многие годы вперед. Но на Востоке тевтонцы вынуждены были конкурировать за ресурсы со старшими и давно зарекомендовавшими себя орденами тамплиеров и госпитальеров. Ближе к дому они могли добиться большего.

В 1226 году, после ухода тевтонцев из Трансильвании, фон Зальца выпросил у Фридриха щедрый дар: указ, получивший название «Золотая булла Римини» (он был скреплен золотой печатью), разрешал Тевтонскому ордену оказать военную помощь князю Конраду Мазовецкому, воевавшему с прусскими язычниками на окраинах принадлежавших ему земель. По условиям «Золотой буллы» люди фон Зальца имели право владеть и править — без всякого надзора и налогообложения — любыми землями, которые они завоюют на службе у князя. В тексте буллы особо отмечались достоинства Германа фон Зальца: «Он человек слова и дела и решительно начнет завоевания во имя Господа нашего, и не отступится от начатого, как многие другие, кто затратил немало сил на то же предприятие и не преуспел»[728]. Перед орденом расстилался новый путь — вдали от Святой земли, — и открылся он ему в подходящий момент, учитывая неудавшуюся колонизацию Трансильвании. Так тевтонские рыцари сделали первый шаг к основанию балтийского государства крестоносцев, которое просуществует вплоть до европейской Реформации XVI века.

В 1230 году ценой — или вознаграждением — фон Зальца за решение непростой задачи примирить Григория и Фридриха стало одобрение привилегий, перечисленных в «Золотой булле» четыре года назад. Григорий не подвел. 12 сентября папа издал буллу, обещавшую тевтонским рыцарям полную поддержку при переезде в Пруссию, где они будут воевать, убивать, крестить и покорять живущих там язычников. Григорий напомнил, что крестоносцы обязаны защищать крестившихся в христианство язычников Балтики. Но при этом заявил, что Господь поместил язычников на землю специально для того, чтобы люди, подобные братьям-рыцарям Германа фон Зальца, убивая их, могли спасти свои души: «чтобы у них было средство к искуплению грехов и спасению»[729]. Весной 1231 года братья-тевтонцы начали свой — фактически бесконечный — крестовый поход против язычников Балтики: там они возглавят добровольцев, откликнувшихся на призывы проповедников-доминиканцев в княжестве Польском и соседних германских государствах, а со временем к каждой их военной кампании станут присоединяться рыцари — искатели приключений со всей Европы. Под командованием ландмейстера ордена Германа фон Балка они будут медленно пробиваться вниз по долине реки Вислы от Хелмно (Кульм), строя деревянные (а позже каменные) крепости, покоряя и обращая в христианство прусские племена.

Напряженность в отношениях Фридриха и Григория сохранялась на протяжении всех 1230-х годов, и при каждом обострении в качестве посредника звали Германа фон Зальца — и всякий раз он возвращался с новыми концессиями для Тевтонского ордена, воюющего в дальних краях Балтии. В Пруссии, как и в Ливонии, Литве и Эстонии к северу от нее, жили воинственные племенные народы, которых протевтонские авторы вроде хрониста Петра из Дусбурга называли «примитивными сверх всякой меры»: они молились простым вещам вроде деревьев, погодных явлений и жаб[730]. Но земля эта таила в себе великие богатства, и каждая концессия, выбитая магистром в Риме, обещала Тевтонскому ордену рост прибылей — вдобавок к духовным привилегиям, которые по-прежнему позволяли крестоносцам смывать грехи теплой кровью неверующих.

К середине 1230-х годов тевтонские рыцари прочно закрепились в долине Вислы. Они построили крепости по всему северу до самого Эльблонга, взяли на ответственное хранение драгоценнейшую реликвию — обломок Истинного креста, который Фридрих Гогенштауфен получил от венецианцев и подарил Герману фон Зальца[731]. Но не они одни вели священные войны на севере Германии. В 1232 году с подачи Бременского архиепископа Рим провозгласил крестовым походом военную кампанию по усмирению мятежных жителей Стедингена — нескольких тысяч свободных крестьян, признанных еретиками за отказ платить церковную десятину, за что армия крестоносцев перебила их в битве при Альтенеше 27 мая 1234 года. Но на востоке, в Пруссии, усиливался Тевтонский орден: энергично продвигаясь в языческие земли, рыцари подавали себя как «благородных людей, немало повидавших, а также умных и знающих»[732]. В 1234 году Григорий объявил Пруссию «вотчиной святого Петра», что подразумевало ее постоянный статус в качестве цели крестовых походов. Сильную длань святого Петра должны были направлять тевтонские рыцари.

Бурный рост ордена в Пруссии ускорился в 1237 году, когда Ливонские братья меча — орден, основанный рыцарями Рижского епископа Альберта три десятка лет тому назад, — прекратил свое существование на фоне резкой критики, постоянных скандалов и военных поражений. С самого начала братья-меченосцы пользовались славой отъявленных головорезов, а к 1234 году до папского двора дошли жалобы на то, что они уничтожают своих противников, оскверняют трупы христиан, погрязли в междоусобицах, якшаются с русскими схизматиками и язычниками, убивают новообращенных христиан сотнями, обижают монахов-цистерцианцев, присваивают церковное имущество и препятствуют крещению неверующих, чтобы ничто не мешало обращать их в рабство[733]. Эта разбойничья банда, которая в действительности столкнулась с нехваткой новых братьев и недостаточностью финансирования, в конце концов развалилась, потерпев в 1236 году катастрофическое поражение в столкновении с войском литов и земгалов. Магистр меченосцев, Волквин, командовал отрядом добровольцев численностью примерно в три тысячи человек, когда язычники разбили его на берегах реки Сауле. На следующий год уцелевшие меченосцы влились в Тевтонский орден. Примерно в то же время тевтонские рыцари приняли в свой состав еще один небольшой местный военный орден: польский орден Добжиньских братьев. Звезда тевтонцев сияла все ярче.

Прусский Тевтонский орден надолго пережил Германа фон Зальца, Григория IX и Фридриха Гогенштауфена. Временами, особенно в 1240-х и 1260-х годах, казалось, его вот-вот прикончит необходимость вести бесконечную войну на истощение на окраинах христианского мира. Ордену не давали покоя не только язычники: беды его усугублялись ожесточенной и часто вооруженной конкуренцией с другими христианскими силами, положившими глаз на превосходные прибалтийские территории между Данцигом и землями финнов. Мало-помалу, однако, орден сколотил на Балтике внушительное государство крестоносцев. К 1283 году тевтонцы почти полностью покорили Пруссию и основали собственный Ordensstaat, где правили рыцари, возводя для обороны своих земель мощные каменные крепости. На протяжении следующей половины столетия тевтонские рыцари подмяли под себя Ливонию и Эстонию и начали крестовые походы — часто очень жестокие — против языческих государств Литвы и православных русских князей. В той или иной форме тевтонские государства просуществуют в Пруссии и Ливонии вплоть до середины XVI века, надолго пережив восточные государства крестоносцев. А основание под это заложил Герман фон Зальца, друг императоров и пап, один из самых скромных и притом успешных предводителей крестоносцев своего века.

Умер фон Зальца в Вербное воскресенье 20 марта 1239 года в Салерно, самом продвинутом с точки зрения медицины городе Европы, куда приехал лечиться от болезни, в конце концов и ставшей причиной его смерти. Сам он однажды описал себя как человека, «который высоко ценит честь Церкви и Империи и стремится к возвышению обеих»[734]. Такая взвешенная позиция — то, чего крайне не хватало после его кончины. При преемнике фон Зальца на посту магистра, аристократе Конраде Тюрингском, орден отказался от равной приверженности как императору, так и папе, и полностью перешел на сторону Фридриха — что вряд ли должно удивлять, поскольку Конрад Тюрингский приходился императору троюродным братом. Это решение создало ордену немало проблем в Утремере, где одного упоминания имени Фридриха было достаточно, чтобы половина баронов забилась в пароксизме ненависти. Оно же вынудило орден сразу после смерти фон Зальца оказаться на стороне государя, оставленного Богом, ибо в тот самый день, когда магистр скончался, папа Григорий в очередной раз отлучил императора от церкви — теперь в наказание за вооруженное вторжение Фридриха в северную Италию, где его армия воевала с так называемой Ломбардской лигой (союзом городов).

Теперь примирить их было некому. Император так и не вернулся в лоно церкви, даже когда в 1241 году Григорий умер, и большую часть последних девяти лет своей жизни провел в войне с папством. В общей сложности между 1227 и 1250 годами, когда сам Фридрих оставил этот мир, он был четырежды отлучен от церкви. Вендетта пап и императоров продлится и после его смерти — уже при участии сына и преемника Фридриха Конрада. Человек, который практически в одиночку вернул христианам Иерусалим и Гроб Господень, выхватив его из рук Айюбидов, умер, будучи сам объявлен целью крестового похода, к которому епископы, доминиканские и францисканские монахи и другие агенты папы призывали с той же энергией, с какой и к крестовым походам против неверных. Его врагам, сражавшимся по приказу папы, рекомендовали носить на одежде кресты и разрешили не ехать в Святую землю — они могли исполнить свои обеты, оставшись на Западе и попытавшись свергнуть императора Священной Римской империи. Трудно представить себе большее извращение сути и цели крестовых походов, чем проповедь войны против, говоря словами самого Фридриха, «заступника римского имама». Несомненно, Фридрих, властный и эгоистичный, кого угодно мог вывести из себя. Но движение крестоносцев пошло по кривой дорожке, когда императора Священной Римской империи объявили законной целью христианских воинов, жаждущих искупить свои грехи, поставив его тем самым на одну доску с ливонскими язычниками, испанскими Альмохадами, турками, курдами и арабами Ближнего Востока.

Правда, в известном смысле это было уже неважно, поскольку к тому времени, как Фридрих умер и был похоронен в порфирной гробнице в соборе Палермо, не только христианство, но, казалось, и весь остальной мир столкнулся с еще большей угрозой. С Дальнего Востока явилась орда варваров-завоевателей, куда более беспощадных, чем кто-либо другой на памяти живущих. Это были монголы, и их вторжение в мир крестоносцев изменит его так радикально, как не под силу было даже блистательному Фридриху Гогенштауфену и его проницательному и надежному помощнику, тевтонскому рыцарю Герману фон Зальца.

Глава 24. Ханы и короли

Из восточного царства жестокий зверь явился…

9 апреля 1241 года перепачканные в крови монгольские воины прочесывали поля у польского города Легница. Они переворачивали трупы поверженных врагов и отрезали им уши. Путем такого циничного членовредительства монголы подсчитывали, скольких они убили. В тот день добыча составила несколько тысяч — десять огромных кулей — ушей, но это были лишь последние из жертв, а общее их число — с тех пор, как четверть века назад вождь монголов Тэмуджин стал Чингисханом (что означает «великий правитель»), — исчислялось уже миллионами[735]. Какие-то народы осмеливались сопротивляться монголам, но гораздо больше было тех, кто просто сдавался. Ведь любой, кто опрометчиво пытался дать монголам отпор, заканчивал обычно как те христианские воины, что лежали сейчас с отрезанными ушами на земле Силезии. Их — посрамленных, разгромленных, мертвых — бросили на поле боя как предупреждение тем, кто попытается сопротивляться самой грозной военной силе, какую только знал мир.

Рис. 10. Монголы и мамлюки (ок. 1260 г.)

Битва при Легнице — лишь одно из тех отчаянных оборонительных сражений, что велись по всей Восточной и Центральной Европе в начале 1240-х годов, когда монголы — или, как называли их христианские летописцы, татары{153} — подались на запад из Центральной Азии, за два предыдущих десятилетия постепенно покорившейся их саблям. Теперь же татары атаковали христианское королевство Венгрия, граничившее с Великой степью, что простиралась более чем на 6000 километров от подножий Карпатских гор до священной горы Бурхан-Халдун, где, как говорили, родился Тэмуджин[736]. Нападение на Легницу было обманным маневром, позволившим отвлечь внимание христиан, в том числе тевтонских рыцарей и тамплиеров, и помешать их участию в еще более кровопролитном сражении, которое состоялось на следующий день при Мохи в Трансильвании, где превосходящие силы монголов разгромили войско венгерского короля Белы IV. Но даже отвлекающий удар монголов ощущался как разгромный. Командующий польским войском при Легнице князь Силезии Генрих II Набожный не просто лишился ушей. Его притащили в лагерь монголов, где обезглавили, а голову отвезли в ближайший город, насадив на копье. (Истерзанное тело князя удалось опознать лишь благодаря особой примете, о которой рассказала жена: у князя на левой ноге было шесть пальцев.) Все деревни и крестьянские хозяйства в округе монголы предали огню. Польский летописец Ян Длугош, описывая события несколько десятилетий спустя, ужасался дикости монгольской армии, наступавшей сплошным потоком: «Они сжигают, убивают и терзают сколько хотят, потому что никто не смеет дать им отпор»[737].

За усилением монголов Западная Европа наблюдала уже много лет, сначала с любопытством, затем с тревогой и, наконец, в совершеннейшей панике. В 1220–1221 годах, во время Пятого крестового похода, до легата Пелагия через его связи в Дамьетте дошел искаженный слух о восточном государе по имени «царь Давид», огнем и мечом покорявшем Персию. Пелагий оптимистично предположил, что этот царь Давид может иметь какое-то отношение к давним и очень популярным пророчествам о некоем пресвитере Иоанне, христианском властителе с Востока, о котором еще во времена Второго крестового похода рассказывали, будто он правит невероятно богатым царством в Индии и только и мечтает отправиться в дальние страны, чтобы вместе с другими христианами сражаться против неверных[738].

Увы, легат обманулся, пытаясь выдать желаемое за действительное. На самом деле он услыхал самые первые, дошедшие до Западной Европы сообщения о завоеваниях Чингисхана, который в 1207 году объединил под своей властью кочевые племена Монголии и принялся наносить удары направо и налево, захватив Западное Ся, а также Манчжурию и Северный Китай, входившие в государство Цзинь, а потом ворвался в Центральную Азию, неутомимо продвигаясь в сторону Кавказских гор. Монгольские полководцы командовали многонациональной, многоконфессиональной ордой из десятков тысяч превосходных конников, вооруженных луками, копьями и топорами, способных многие месяцы проводить в седле и ночевать под открытым небом. Монгольские армии были хорошо обучены, их возглавляли умелые командиры, знавшие толк не только в осадах и полевых сражениях, но и в психологической войне, терроризме и геноциде. Монголы брали города, требуя от противника безоговорочного подчинения и истребляя целые народы при первом намеке на сопротивление. При этом в религиозных вопросах они были на удивление толерантны, не ограничивали свободу вероисповедания на покоренных территориях и частенько сами обращались в местные религии уже через несколько лет после переселения — редкий проблеск просвещенного либерализма в мире монголов. Незадолго до смерти Чингисхан четко изложил свою философию войны, отдавая распоряжения относительно судьбы жителей города, бросившего ему вызов: «Убейте храбрых, смелых, мужественных и лучших… и пусть солдаты возьмут себе столько обычных [людей], сколько смогут захватить»[739]. Такой категоричный подход — повиновение или смерть, — как правило, оказывался очень действенным. К 1227 году, когда умер Чингисхан, вид монгольских всадников, одетых в длинные, удобные, отороченные мехом кафтаны, сыромятные кожи и кожаные ботинки, вселял ужас в народы Азии. Христианский мир тоже начинал содрогаться.

В 1230-е годы монголы настойчиво продвигались на запад: под командованием сына Чингисхана Угэдэя они пронеслись по Грузии (куда первый раз вторглись в 1223 году), на севере углубились в русские княжества и в декабре 1240 года овладели Киевом. К этому времени западные державы уже хорошо понимали, с кем имеют дело, и о завоеваниях монголов было известно даже в Шотландии[740]. Император Священной Римской империи Фридрих Гогенштауфен, потрясенный успехами монголов, но при этом, как и следовало ожидать, заинтересованный ими как явлением природы, через несколько месяцев после битвы при Легнице описывал их так: «Дикие, необузданные и не ведающие законов человечности… сами же люди они маленькие и невысокого роста… но коренастые, плотные и крепкие, решительные, сильные и отважные… у них большие лица и грозный вид, и издают они ужасные крики, приятные их сердцам»[741]. В том же году заклятый враг Фридриха папа Григорий IX писал священнослужителям всего Запада, предупреждая об экзистенциальной опасности, какую представляют монголы. «Опьяняя свои мечи кровью всех, кого могут схватить, — писал папа, — они желают напасть на чешское и германское королевства [т. е. германские княжества], обратить в пустыню всю христианскую землю и погубить нашу веру»{154}[742]. Григорий уполномочил проповедников предлагать статус крестоносца всем, кто встанет на защиту этих земель от варваров.

Решение Григория в 1241 году объявить крестовый поход против монголов было логичным, поскольку, вопреки бредням о пресвитере Иоанне, направление движения монголов грозило привести их в самое сердце римско-католического мира. Но крестоносцы в те годы были нарасхват. Во времена монгольского нашествия по материковой Европе и Средиземноморью гремело как минимум полдюжины других крестовых походов, конкурировавших за внимание, людей и ресурсы.

В Испании молодой король Арагона Хайме I (сын несчастного Педро II Арагонского, павшего от руки Симона де Монфора в одной из битв Альбигойских войн) возглавлял решительную кампанию против разномастных эмиров рушащегося государства Альмохадов. В 1229–1231 годах он отвоевал у мусульманского правителя Балеарских островов Абу Яхьи Майорку, атаковав остров с моря при поддержке кораблей и крестоносцев из Генуи, Пизы, Марселя и других мест. После этого Хайме остановил свой взор на Валенсии. В то же время другие христианские государи полуострова — и среди них король Кастилии Фердинанд III — с каждым новым военным сезоном все дальше продвигались на юг, покоряя города и территории, в том числе бывшую столицу Омейядов Кордову, которая пала в 1236 году. Одновременно велись крестовые походы против еретиков в Боснии, катаров во Франции, язычников в Пруссии и Ливонии, а также против турок, угрожавших Латинской империи в Константинополе. Фридрих Гогенштауфен, западный монарх, самым очевидным образом подходивший для того, чтобы возглавить сопротивление монголам, меньше всех хотел браться за это дело, поскольку папа Григорий IX отлучил его от церкви и только в прошлом году объявил крестовым походом войну против самого Гогенштауфена. В каком-то смысле 1230-е годы продемонстрировали абсолютный успех крестоносного движения как одобренного церковью применения силы как внутри христианского мира, так и за его пределами. Но, расширяясь, движение крестоносцев становилось более локализованным и нормализованным. В 1241 году Венгрию, Польшу и земли к западу от них от ханов и их всадников апокалипсиса спас отнюдь не призыв Григория к крестоносцам с требованием оградить Европу от орды, а погода и везение. Изнуряюще жаркое венгерское лето 1241 года сменилось экстремально холодной зимой с ливнями. Неурожай вызвал большой голод, а венгерские равнины сделались почти непроходимыми для конницы[743]. Это — а еще смерть хана Угэдэя в декабре 1241 года, из-за которой многим монгольским полководцам пришлось вернуться в столицу империи Каракорум для выборов нового хана, — означало, что в 1242 году наступление монголов остановилось, и Европа была спасена: благодаря Божьему промыслу, а не героическим усилиям армий, осененных знаком креста. Но пусть шторм ненадолго утих, совсем он не прекратился, и до конца XIII столетия история монголов будет переплетаться с историей крестоносцев.

В государствах крестоносцев Латинского Востока о монгольской угрозе были хорошо осведомлены, хотя в начале 1240-х годов напрямую с ней еще не сталкивались. В то время правителей Иерусалима, Триполи и Антиохии беспокоила все та же угроза, что и предыдущие пятьдесят лет: Айюбиды. Султан аль-Камиль умер в 1238 году, за год до окончания действия мирного договора с Фридрихом Гогенштауфеном. Следующие пять лет на Востоке прошли под знаком затянувшейся гражданской войны между двумя родственниками аль-Камиля, сражавшимися за господство в семейных владениях: сыном ас-Салихом Айюбом, который правил Египтом, и братом ас-Салихом Исмаилом, эмиром Дамаска. В 1240-х годах Айюбиды были заняты не столько уничтожением христианского мира, сколько семейными дрязгами, и тем не менее периодически происходили нападения на Святую землю, ответом на что стало очередное явление крестоносцев с Запада — на этот раз крупного контингента французских и английских солдат, которых позвала на Восток булла Григория IX Rachel suum videns, выпущенная в ноябре 1234 года. В числе предводителей экспедиции были такие знатные люди, как Ричард Корнуоллский, брат английского короля Генриха III; сын Симона де Монфора Амори де Монфор и Тибо IV, граф Шампанский, очаровательный трувер — так в северной Франции называли трубадуров. В число музыкальных творений Тибо входили победные песни Крестовых походов, призывающие его товарищей-христиан поспешить в Сирию и взять в руки оружие во имя Девы Марии, а среди покоренных им женщин, по слухам, была и королева Франции, жена Людовика VIII Бланка Кастильская.

Крестовый поход баронов — под таким названием вошла в историю эта экспедиция — выжал максимум из раздробленности Айюбидов: стравливая враждующих правителей меж собой, бароны закрепили успех, которого добился в 1229 году Фридрих Гогенштауфен. Своих целей они в общем-то достигли. Пределы Иерусалимского королевства к 1241 году значительно расширились, и государства крестоносцев, казалось, стояли на ногах прочнее, чем когда-либо со времен битвы при Хаттине в 1187 году. Хотя в королевстве не было короля — сын Фридриха Гогенштауфена Конрад находился в своих европейских владениях, занятый наследственной войной с папством (а если бы он и приехал на Восток, вряд ли его ждал бы там теплый прием), — казалось, что в Утремере все благополучно. Но в 1244 году пришла беда.

Среди множества народов, снявшихся с места в результате монгольских завоеваний, оказались и хорезмийские тюрки, обитавшие в Персии на обширной территории от Кабула (современный Афганистан) на востоке до Кавказских гор на западе. Держава Хорезмшахов не выжила в столкновении с ордой Чингисхана: в 1220 году столица государства Самарканд (современный Узбекистан) пала, а коллективную волю к сопротивлению элит и простого народа подавила казнь одного несчастного хорезмийского вождя: монголы прикончили его, заливая ему в глаза, нос и рот расплавленный металл[744]. Падение Хорезма означало не только конец одного из крупнейших политических образований Центральной Азии и его поглощение расширяющейся монгольской империей. Когда эта махина рухнула, огромное хорезмийское войско разбежалось в разные стороны. В поисках выгодной работы солдаты подались на север и на восток, неся с собой опустошение. «Из восточного царства жестокий зверь явился», — причитал один христианский автор, добавляя, что бегущие хорезмийцы напоминали «змиев, выгнанных из логова»[745]. Для начала эти змии приземлились в северной Месопотамии, а вскоре они уже дышали огнем по всей Палестине — с катастрофическими последствиями для крестоносцев. В 1244 году хорезмийское войско на службе Айюба, султана Египта, внезапно и безжалостно атаковало Иерусалим, удерживавших его крестоносцев и их союзника — Исмаила, эмира Дамаска.

Тем летом султан Айюб готовился воевать с Исмаилом, надеясь изгнать его из Дамаска. С этой целью он собрал в Газе армию и принял на службу десять тысяч хорезмийских конников. По дороге на юг они с подачи Айюба завернули в Священный город, который удерживали франки, союзники Исмаила. Иерусалимский патриарх Роберт, епископ Нанта, оставил горькие воспоминания о нашествии хорезмийских наемников. «Эти неверные хорезмийцы беспрестанно атаковали почти беззащитный город Иерусалим», — писал он, имея в виду негодное состояние его стен, срытых в правление Айюбидов несколько десятилетий назад и так толком не восстановленных. Хорезмийцы завладели Иерусалимом, почти не встретив сопротивления, и устроили разгром, от которого ряд городских районов так никогда и не оправился.

Узнав о приближении хорезмийцев, почти шесть тысяч мирных христиан, предчувствуя беду, бежали из города — но почти всех их поймали и перерезали на Иудейских холмах. Затем 23 августа

…хорезмийцы вошли в почти пустой город израильтян и перед Гробом Господним взрезали животы всем оставшимся христианам, искавшим убежища внутри церкви. Они обезглавили священников… они наложили нечестивые свои руки на склеп Воскресения Господня, осквернив его многими способами[746].

Мрамор, которым была отделана гробница Христа, частично разбили, частично сорвали, усыпальницы всех королей Иерусалима, погребенных у Голгофы, вскрыли, а их кости выбросили. С другими особо почитаемыми христианскими церквями и святынями хорезмийцы обошлись не лучше: они осквернили приорат на горе Сион, гробницу Девы Марии в Иосафатовой долине, базилику Рождества Христова в Вифлееме. Но, как писал патриарх, «этим хорезмийцам все было мало; они жаждали захватить и опустошить всю землю»[747].

Эту свою жажду они утолили не до конца, но разгром, учиненный в Иерусалиме, и сам по себе был чудовищен. 4 октября 1244 года армия христиан, в которую вступили все военные ордены и почти все бароны королевства, вышла из Акры, чтобы отомстить хорезмийцам и их египетским патронам. Войско Исмаила пошло с ними — факт, который дамасский проповедник Ибн аль-Джаузи счел особенно возмутительным: больше всего ему не понравилось, что мусульмане маршировали под знаком креста[748]. 17 октября христианско-дамасское войско сошлось с хорезмийцами и египтянами в битве недалеко от Газы, в месте, которое крестоносцы называли Форбия (аль-Харбийя). Как писал патриарх, войско Дамаска обратилось в бегство, не успев толком вступить в бой, а христиане сражались «как святые богатыри и заступники католической веры», но все равно были разбиты наголову[749]. Почти все тамплиеры, госпитальеры и рыцари-тевтонцы полегли на поле боя — из немецкого ордена уцелели лишь трое. Рыцари и пехотинцы, епископы, аббаты и священники гибли и попадали в плен тысячами. Когда патриарх унес оттуда ноги и вернулся в Акру, он нашел город в состоянии «горя, плача и бесконечного страдания; не было ни единого дома или человека, которому некого было бы оплакивать»[750]. Христиане потерпели в этой битве самое сокрушительное военное поражение со времен Хаттина, и, даже учитывая, что крестоносцам приходилось разрываться на части, а Восточной Европе грозило нашествие монголов, оно вызвало традиционный ответ. Летом 1245 года на Первом Лионском соборе, где основное внимание было уделено монгольской угрозе и попыткам официально низложить Фридриха Гогенштауфена, новый папа римский Иннокентий IV объявил Седьмой крестовый поход с целью отомстить за потерю Иерусалима и Форбии. Возглавить его должен был король Франции — первый французский монарх, готовый отправиться на Восток после того, как Филипп II Август в гневе покинул Акру в 1191 году. Перед Людовиком IX, внуком Филиппа, богобоязненным и в прямом смысле слова святым, стояла непосильная задача.

Людовик стал королем Франции в 1226 году в возрасте двенадцати лет. В тот год его отец Людовик VIII, принимавший участие в Альбигойском крестовом походе, внезапно скончался (злые языки во Франции утверждали, будто его отравил любовник матери, крестоносец и трувер барон Тибо IV Шампанский). Регентом при юном Людовике стала его мать: под ее строгим оком он рос, она руководила его образованием и воспитала исключительно набожного, милосердного, прекрасно образованного и эрудированного монарха с честолюбивыми планами утвердить величие и святость французского престола и с представлением о Франции как о величайшем христианском королевстве Запада.

Людовик строил величественные готические соборы и оказывал щедрую поддержку бедным и неимущим. Он был удачлив, хорошо разбирался как в политике, так и в экономике, и добился всеобщего уважения на международном дипломатическом поприще. В 1238 году, дабы подчеркнуть свой высокий статус и славу французской короны, он купил у кредиторов разорившегося латинского императора Константинополя Балдуина II драгоценнейшую реликвию мира: терновый венец Христа, который Балдуин отдал в залог венецианским купцам{155}. Людовик выкупил сокровище — не уступавшее любому, хранившемуся в Константинополе, да и где бы то ни было еще — за гигантскую сумму в десять тысяч иперпиров, или сто тридцать пять тысяч парижских ливров, что составляло половину годового дохода короны. После этого он потратился еще и построил Сент-Шапель — часовню, где будет храниться реликвия. Этот эффектный жест подчеркивал тот факт, что в 1244 году Людовик IX был первым среди владык христианского мира, а его слава давно превзошла славу Фридриха Гогенштауфена, изнывавшего под тяжестью отлучения.

Людовик принял крест в декабре 1244 года, уже через несколько недель после катастрофы при Форбии, и тут же чудесным образом излечился от приступа дизентерии, такой тяжелой, что чуть его не прикончила. Несмотря на чудесное исцеление, мать Людовика Бланка пришла в ужас, когда узнала, что он сделал: по словам Жана де Жуанвиля, автора подробной и красочной биографии Людовика, которую он написал в начале XIV столетия, опираясь на собственные воспоминания о короле, Бланку «охватила паника» — как будто «она предпочла бы лучше увидать его мертвым»[751]. Но раз уж король решил отправиться в крестовый поход, отговаривать его было не по чину.

Папа Иннокентий IV не ожидал, что Людовик так быстро примет крест. Сам он считал, что эффективнее всего решить проблемы Латинской церкви на Востоке можно было бы, не отправляя туда французов, но уговорив монголов примерить-таки мантию мифического пресвитера Иоанна и принести христианскому миру спасение, а не погибель. В марте 1245 года Иннокентий поручил своему послу, монаху-францисканцу Джиованни дель Плано Карпини, отыскать в Монголии нового хана Гуюка и передать ему письма, в которых папа бранил татар за набеги на христианские земли и предлагал им самим перейти в христианство, надеясь, что это обяжет монголов помогать государствам крестоносцев в их борьбе с Айюбидами и турками.

Сама по себе идея была не так уж и абсурдна: о завоевателях-монголах было доподлинно известно, что они с готовностью мирятся с верованиями покоренных народов или даже перенимают их. Однако высокомерный тон, в котором папа обращался к правителю, чьи предки, вселяя ужас в народы, покорили пол-Евразии, Гуюку не понравился и совершенно не убедил его принять веру Христову. Было бы лучше, ответил он Иннокентию, если бы «ты сам во главе королей, все вмеcте без исключения, пришел предложить нам службу и покорность… Вот что Вам следует знать. А если вы поступите иначе, то разве мы знаем, что будет, одному богу это известно»{156}[752]. Так что спасать Иерусалим было поручено не Гуюк-хану, а Людовику IX.

Экспедиция Людовика на Восток очень напоминала Пятый крестовый поход, по крайней мере, что касается ее стратегических целей и печального финала. Летом 1248 года король сел на корабль в Эг-Морте, портовом городе, построенном специально ради крестовых походов. Моряки его распевали старый гимн Veni Creator Spiritus, заделывая швы на транспортных судах для перевозки лошадей. Священная французская орифламма развевалась над флагманским кораблем «Монжуа»{157}. Первым делом, покинув Францию, Людовик отправился на Кипр, в Никосию, где остановился, чтобы оценить обстановку на Востоке. Пока он стоял на Кипре, просьбы о помощи сыпались на него со всех сторон: его звали на побережье Сирии, где Айюбиды недавно захватили Сидон; в Константинополь, где Балдуин II отчаянно цеплялся за власть; и в Антиохию, где землям князя Боэмунда V напрямую угрожали монголы, терроризировавшие его соседей — армянского царя Хетума и турок-сельджуков Малой Азии. Отринув все конкурирующие требования, Людовик решил направиться в дельту Нила, которая все еще считалась сердцем государства Айюбидов. Ранней весной, перезимовав на Кипре, он и его армия, состоявшая по меньшей мере из двадцати тысяч солдат, отплыла на юг и в субботу 5 июня атаковала Дамьетту с моря. Жан Сарразен, королевский камергер, отправил из Дамьетты домой письмо, рассказывающее о прибытии крестоносцев: по его словам, рыцари так спешили атаковать врага, что прыгали в море прямо в доспехах и по подмышки в воде рвались на берег под шквальным арбалетным огнем: «опасная и трудная задача, требовавшая отчаянной смелости». Даже Людовик, как пишет Сарразен, пробирался по пояс в воде, торопясь вступить в бой с врагами, которые «атаковали наших людей так свирепо и неистово, будто не сомневались, что разнесут нас в пух и прах»[753].

Начало было удачным, и дальше дела пошли не хуже. Войска Людовика не собирались месяцами торчать под стенами Дамьетты, как это было в 1218 году, и не прошло и недели, как они вломились в город. Гарнизон Дамьетты решил, что лучше извлечь из истории урок и, чем умирать голодной смертью, сдать город крестоносцам, в проверенной временем манере отступив вверх по Нилу. Крестоносцам оставалось только войти внутрь. Сарразен писал о странных зрелищах, которые им открылись, — они нашли там, например, «пятьдесят четырех рабов-христиан, которые томились здесь двадцать два года». Счастливые освобожденные рассказали французам, как «сарацины бежали… и говорили друг другу, что свиньи явились»[754]. Если верить мусульманскому хронисту аль-Макризи, султан Айюб взбесился, узнав, как легко сдался гарнизон Дамьетты, и в качестве наказания приказал задушить пять десятков солдат[755]. А еще Сарразен заметил, что Нил вот-вот должен был разлиться, а это означало, что французам придется повременить с наступлением. Людовик провел свободное время с пользой: переделывал мечети в церкви, укреплял стены города и ждал, пока спадет вода. Армия рыла траншеи вокруг стен и организовала круглосуточную стражу, пытаясь защитить себя от налетчиков-бедуинов, которые отрезали христианам головы и продавали их султану в Каир по десяти безантов за штуку.

20 ноября христианское войско наконец выдвинулось из Дамьетты в сторону Каира и почти сразу узнало воодушевляющую новость: 22 ноября султан Айюб умер в результате продолжительной болезни, проявившейся, по словам аль-Макризи, «фистулой и язвой на легком»[756]. Новым султаном объявили его сына Туран-шаха, эмира небольшого владения в Джазире, но, чтобы добраться до Египта, Туран-шаху потребовалось три месяца, а по приезде оказалось, что власть его как в империи Айюбидов, так и в Каирском дворце не крепче, чем у любого из его предшественников. В его отсутствие жена Айюба, султанша Шаджар ад-Дурр, турчанка, твердо решила взять власть в свои руки: по сути, она стала первой в династии женщиной-правителем. За ней стояла группа мамлюков (рабов-телохранителей) старого султана, которых называли «аль-Бахрийя» («Бахрия») — по названию острова на Ниле напротив Каира, где стояли их казармы. Мамлюки замыслили полномасштабный военный переворот с целью подчинить себе Египетское государство. Решив, что, каким бы ни был пример крестоносцев прошлого, ориентироваться на него не стоит в силу неразберихи в стане врага и общего хаоса, Людовик — посоветовавшись со своими братьями: Робертом, графом Артуа, Альфонсом, графом Пуатье, и Карлом, графом Анжу — приказал армии и флоту крестоносцев полным ходом идти к развилке Нила у Эль-Мансуры.

В первых числах декабря после мучительно медлительного перехода — сильный встречный ветер затруднял движение транспортных судов — французы встали напротив Эль-Мансуры и осадили ее. Но то, что некогда было военным лагерем, превратилось в надежно укрепленный город, и взять его с лету было невозможно, даже если бы Нил не разлился. В отличие от гарнизона Дамьетты, гарнизон Эль-Мансуры не собирался сдаваться и уносить ноги. Французам же, вопреки тщательно продуманным военным планам Людовика, не удалось установить надежных линий снабжения армии. Началась нудная, изматывающая кампания, которая сводилась к перестрелкам из катапульт через водную преграду, неудачным попыткам обеих сторон навести переправу и взять штурмом вражеский лагерь и коварной шпионской войне, в ходе которой один отважный египтянин умудрился пробраться во французский лагерь, переплыв реку под прикрытием пустого арбуза на голове. Он похитил солдата-христианина и уволок его в Эль-Мансуру для допроса[757]. Вдобавок лагерь короля терзали эпидемии — обе стороны сбрасывали разлагающиеся трупы в ту же воду, в которой крестоносцы ловили рыбу себе на обед. «Войско поразила ужасная болезнь, от которой мышцы ног усыхали до самых костей», — вспоминал Жан де Жуанвиль. Еще одним симптомом болезни были «мучительные нарывы во рту из-за поедания этой рыбы; от нее десны начинали гнить, а дыхание делалось зловонным. Немногие из заболевших избежали смерти»[758]. Самого короля Людовика настиг рецидив дизентерии, которая чуть не убила его в 1244 году. Король так мучился, что ему пришлось вырезать дыру в нижнем белье, чтобы приноровиться к непрекращающимся позывам.

Победа забрезжила перед французами 8 февраля, когда они наконец отыскали на реке брод и обрушили неожиданную атаку конницы с фланга на лагерь египтян. Однако египтяне устояли, отбросили крестоносцев, убив десятки человек, в том числе брата короля Роберта д’Артуа. Больше побед на долю франков не выпало. Из Сирии подоспел Туран-шах с подкреплением. Мусульмане блокировали Нил ниже по течению, отрезав крестоносцев от поставок продовольствия из Дамьетты. Свирепствующие болезни, истощающиеся запасы и тупиковая военная ситуация вынудили короля к Пасхе признать поражение.

5 апреля началось беспорядочное отступление вниз по Нилу, которое очень быстро превратилось в бегство: дисциплина в армии ослабла, а солдаты султана и элитные подразделения мамлюков-бахритов, не щадивших никого, кроме самых высокопоставленных (и потому самых ценных) пленников, изводили крестоносцев, атакуя их на протяжении всего пути. 6 апреля Людовик, уже такой слабый, что еле стоял на ногах, сдался армии преследователей и взмолился о мире на любых условиях, угодных султану. В общей сложности египтяне запросили за французского монарха и других знатных лиц, в том числе брата короля Карла Анжуйского и аристократа Жана де Жуанвиля, восемьсот тысяч безантов: поистине королевский выкуп, первую часть которого христиане смогли уплатить, лишь обратившись к тамплиерам, состоявшим в армии Людовика. Их убедили распечатать свою кубышку, которую они держали на галере в дельте Нила, и запустить руки в частные фонды, доверенные им на хранение другими крестоносцами. То, что тамплиеры откликнулись на просьбу, — знак серьезности ситуации и полного провала крестового похода. По условиям соглашения об освобождении Людовика Дамьетту снова сдали. На этот раз крестоносцы удерживали ее всего одиннадцать месяцев.

6 мая город вернули египтянам, а Людовика отпустили. Король немедленно отплыл в Акру и оставался в Святой земле до 1254 года, потратив немало времени и еще больше денег на восстановление защитных сооружений важнейших городов Иерусалимского королевства, прежде всего Акры и Кесарии. Но больше он не смог сделать ничего, что улучшило бы или даже просто повлияло на положение государств крестоносцев. Людовик завоевал репутацию короля, готового рискнуть своим королевством и самой жизнью в ходе священной войны, но после второго провала при Дамьетте было уже почти невозможно считать западных франков в Восточном Средиземноморье чем-то, кроме простого недоразумения: в регионе господствовали теперь монголы и — как вскоре станет ясно — усилившиеся мамлюки-бахриты, разгромившие французскую армию на Ниле.

За четыре дня до того, как Людовик выкупил свою свободу, бахриты прикончили султана Туран-шаха. Руководствовались они простым самосохранением: у Туран-шаха имелись собственные мамлюки, которых он привел из Сирии и которые грозили вытеснить бахритов из столицы. Но какими бы соображениями они ни руководствовались, султана мамлюки прикончили с изощренной жестокостью. Убийцы поначалу попытались сжечь его заживо греческим огнем прямо в его шатре, а затем посекли Туран-шаха мечами, вырезали ему сердце и выбросили изуродованное тело в реку. На этом династия Айюбидов, насчитывавшая восемь правителей и правившая на протяжении восьмидесяти лет, прервалась. Оставался только один вопрос — кто придет на смену Айюбидам?

Несколько месяцев кипела борьба за власть при регентстве мачехи Туран-шаха, султанши Шаджар ад-Дурр. Приз в итоге достался одному из старших командиров бахритов, Айбеку ат-Туркмани. Чтобы упрочить свое положение во дворце, он женился на Шаджар ад-Дурр. При Айбеке и его преемниках Мамлюкский султанат и каста солдат-рабов, столь долгое время довольствовавшаяся положением телохранителей и штурмовиков, сделались господствующей силой в Египте и далеко за его пределами. К тому времени, как в 1254 году Людовик покинул Святую землю, мамлюки окончательно закрепились в Каире и начали бросать жадные взгляды на Сирию.

Был в их рядах и один молодой воин, происходивший из тюркского народа кипчаков. На одном глазу у него было бельмо — эта его отличительная черта станет известна всем, когда он превратится в заклятого врага крестоносцев Святой земли и творца их роковой и окончательной гибели. Звали его Аль-Малик аз-Захир Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари. Почитатели называли его львом Египта, и даже недоброхоты знали как человека «доблестного и выносливого», который «причинил огромный вред христианам»[759]. Один из самых могущественных монгольских ханов с подозрением следил за Бейбарсом, называя армии, которыми он командовал, «вавилонскими псами»[760]. Оскорбление было заслуженным: Бейбарсу и его мамлюкам удалось одолеть и отбросить монголов, посягавших на ближневосточные земли.

Бейбарс довершит то, что не удалось сделать Занги, Нур ад-Дину и Саладину, вместе взятым, — он окончательно уничтожит франкские государства Сирии и Палестины. Приходу Бейбарса к власти помогла христианская армия под командованием святого Людовика IX, мечтавшего раз и навсегда вернуть Иерусалим в руки ревнителей истинной веры — горчайшая ирония последнего печального этапа заката Утремера.

Глава 25. По воле врага рода человеческого

Они превосходно сражались в священной войне…

Летом 1260 года в Каир прибыли четыре монгольских посла. Они доставили распоряжения своего хозяина, Хулагу, приземистого, плосконосого и громкоголосого монгольского вождя, командовавшего монгольскими завоеваниями в Персии и Западной Азии, младшего брата великого хана Мункэ. Письма, написанные на арабском и расцвеченные цитатами из Корана, дышали не терпящей возражений властностью, типичной для монгольских ханов[761]. Распоряжения свои Хулагу адресовал мамлюкскому султану Египта Кутузу: хан обзывал султана трусом и грозил ему уничтожением, если тот тотчас же не возьмется за ум и не преклонит перед ним колена.

«Вам известно, как мы завоевали огромную империю и очистили землю от беспорядка, ее осквернявшего», — писал Хулагу.

Вы не сможете скрыться от наших грозных армий. Куда вы подадитесь? Какой дорогой попытаетесь бежать? Наши кони быстры, наши стрелы остры, наши мечи подобны молниям, наши сердца тверды, как скалы, наши солдаты бесчисленны, как песок. Крепости не удержат нас, армии не остановят. Ваши мольбы к Богу против нас не подействуют. Нас не тронуть ни слезами, ни причитаниями. Спасутся лишь те, кто попросит нашей защиты.

Если вы своевременно и безоговорочно не подчинитесь, писал хан Кутузу, Египет падет, разделив судьбу всех прочих. «Мы разрушим ваши мечети и разоблачим бессилие вашего Бога, а потом мы убьем ваших детей и стариков», — угрожал Хулагу[762]. Попробуете оказать сопротивление — и Египет ждут «чудовищные бедствия».

Хулагу не шутил, и тому было полно доказательств: продвижение монголов в Западной Азии не замедлилось. В 1255 году монгольские армии разгромили Анатолию, потушив последние очаги сопротивления Румского султаната, с которым воевали на протяжении пятнадцати с лишним лет. В декабре 1256 года воины Хулагу захватили горную крепость Аламут, персидскую резиденцию шиитской секты убийц-ассасинов. А в 1258 году из Багдада, давнишней религиозной столицы суннитского мира, пришли поистине ужасающие известия. В январе к стенам города явились монгольские всадники, они осадили Багдад и взяли его меньше чем за двенадцать дней, а ворвавшись внутрь, разгромили до основания: жгли древние здания и оскверняли мечети, разрушали больницы и уничтожили великую библиотеку, Дом Мудрости, где хранилось лучшее и крупнейшее в мире собрание книг. Тысячи бесценных томов и манускриптов выбросили в Тигр, воды которого, рассказывали, потемнели от чернил. Монголы убили как минимум сто тысяч человек, в том числе самого аббасидского халифа: Аль-Мустасима завернули в ковер и бросили под копыта лошадей — вероятно, для того чтобы не запятнать землю монаршей кровью. Эта безжалостная казнь уничтожила Аббасидский халифат, правивший суннитским миром на протяжении пяти с лишним столетий{158}. Багдад, по словам хрониста Ибн Касира, «наикультурнейший из городов, превратился в руины, а немногие уцелевшие его обитатели пребывали в страхе и голоде, крайней нужде и бесправии»[763].

После этой демонстрации силы в Ираке армии Хулагу — своего предводителя они теперь называли ильханом, а принадлежавшие ему провинции Ильханатом — двинулись в сторону Сирии{159}. В 1259 году полководец Хулагу Китбука атаковал айюбидских эмиров, правивших городами-государствами Алеппо, Дамаском и Джазирой. Алеппо Китбука взял силой, после чего эмиры Хамы, Хомса и Дамаска безропотно покорились монголам. Но государства крестоносцев завоеватели не трогали, за исключением единственного налета на Сидон, когда они разрушили стены города и увели с собой три сотни пленников. И все равно христианские князья Боэмунд VI, правитель Антиохии и Триполи, а также его тесть, царь киликийской Армении Хетум, предпочли выкуп уничтожению, пообещав платить дань и сохранять лояльность ильхану в обмен на гарантии мира. Сирия безропотно ложилась под монголов. Довольный тем, что может переключиться на другие дела, Хулагу подался на восток и увел большую часть своих войск в Азербайджан, поближе к монгольской столице, где после смерти Мункэ в 1259 году назревал кризис престолонаследия. У него и мысли не мелькнуло, что правитель Египта Кутуз будет настолько силен — или глуп, — чтобы не покориться его требованиям. В Сирии оставался Китбука со своими двенадцатью тысячами всадников, готовыми наказать любого, кто осмелится бросить в их сторону хоть один дерзкий взгляд. Этого, считал Хулагу, будет достаточно.

Однако неповиновение оказалось именно тем выбором, к которому летом 1260 года склонился Кутуз — в немалой степени с подачи Бейбарса, одноглазого командира элитного корпуса мамлюков-бахритов. Партии Кутуза и Бейбарса противостояли друг другу в жестокой и беспринципной политической борьбе, разгоревшейся в Египте в первое десятилетие правления мамлюков. Более того, Бейбарс и его бахриты вернулись в Каир лишь недавно: несколько лет они копили недовольство в сирийском изгнании. Однако в момент, когда, казалось, на кону стоит судьба ислама в Восточном Средиземноморье, Бейбарс примирился с Кутузом и убедил султана, что на удар следует отвечать ударом. Поэтому летом 1260 года, когда монгольские послы зачитали султану высокомерные угрозы, предвещающие Египту неминуемую погибель, Кутуз ответил жестом, который ильхан, без всякого сомнения, должен был понять. Он приказал схватить послов Хулагу, разрубить их прилюдно надвое, обезглавить и повесить отрубленные головы гнить на каирских воротах Баб-Зувейла — там, где вывешивали останки обычных преступников. Хулагу считал Кутуза одним из «народа мамлюков, которые бегут от наших мечей». Но султан — под уговорами Бейбарса — убедительно заявил, что готов рискнуть и пойти против монгольских сабель.

Правители государств крестоносцев сочли перспективу вооруженного противостояния между монголами и мамлюками интересным и даже многообещающим поворотом событий. Боэмунд VI, князь Антиохии, не сомневался, что усохшие латинские государства не выстоят, если им придется в одиночку столкнуться с армиями Хулагу. Как писал из Акры весной 1260 года Фома Аньи, папский легат и епископ Вифлеема, близость «татар» к латинским государствам «парализовала [их обитателей] страхом при мысли о грозной каре Божьей»[764]. При первых признаках приближения монголов к Акре устрашенные горожане вырубили фруктовые сады вокруг города и поснимали надгробные камни с могил, чтобы укрепить ими городские стены. Когда Китбука громил Дамаск, правившие в Иерусалимском королевстве бароны и военные ордены предложили снабжать монгольскую армию продовольствием, лишь бы она не повернула в их сторону[765]. Но такое умиротворение вряд ли сгодилось бы в качестве долговременной стратегии. Если бы мамлюки и монголы сосредоточились на войне друг с другом, рассуждали латиняне, государства крестоносцев от этого только выиграли бы.

Итак, когда в конце июля 1260 года Кутуз повел свою армию из Египта навстречу монголам, лидеры христиан придерживались стратегии подчеркнутого нейтралитета. Они позволили двенадцатитысячной мамлюкской армии, в ряды которой влились айюбидские солдаты, бежавшие из Сирии в Египет, спасаясь от монголов, свободно пройти по своим землям. Когда те шли мимо Акры, граждане даже снабжали их продовольствием[766]. Так далеко, чтобы предложить египтянам военную поддержку и отправить своих солдат сражаться под знаменами султана, они не заходили, но в душе молились о победе мамлюков.

Поддержка египетских армий воздалась им сторицей 3 сентября, когда на равнине недалеко от Назарета, у оазиса под названием Айн-Джалут («Источник Голиафа»), силы Кутуза и Бейбарса сошлись с монгольскими всадниками Китбуки, в армии которого сражались пестрые отряды грузин, армян и двух мелких айюбидских эмиров. Два войска были примерно равны по численности, но у мамлюков имелся козырь: сирийские шпионы в рядах Китбуки донесли султану, что если он решительно атакует, то оба айюбидских эмира побегут с поля боя и перевес окажется на его стороне.

Когда битва началась, именно так и случилось. Как было обещано Кутузу и Бейбарсу, айюбиды, сражавшиеся вместе с монголами, бросили своих хозяев и бежали, что позволило армии мамлюков окружить противника. Кутуз отважно бился, сорвав с себя шлем, чтобы его люди могли его видеть, и подбадривал их криками: «О ислам! О Аллах! Помоги твоему слуге Кутузу одолеть монголов!»[767] Аллах ответил на его молитву. В горячке битвы Китбуку зарубили, а голову его взяли как боевой трофей.

Лишившись командира, монгольская армия дрогнула и побежала, спасая свои жизни. Бейбарс во главе мамлюков-бахритов преследовал их несколько дней. Они кромсали на куски всех, кого смогли поймать, и поджигали поля, чтобы заживо сжечь беглецов, прячущихся в зарослях травы. Когда все было кончено, потери монголов убитыми достигли полутора тысяч, и армия, на которую Хулагу оставил Сирию, оказалась рассеяна по ветру. Дамаск и Алеппо тут же избавились от навязанных монголами губернаторов. Чиновников-мусульман, сотрудничавших с Хулагу, казнили. Похоже, монголы наконец столкнулись с достойным противником. «Натиск сарацин был таким яростным, что татары не могли ему противостоять», — писал франкский автор, известный как «тамплиер из Тира»[768]. На выручку франкам пришли мамлюки — кто бы мог подумать! Но вскоре облегчение крестоносцев сменится глубочайшей озабоченностью.

Союз Бейбарса и Кутуза, заключенный летом 1260 года, оказался крайне эффективен в противостоянии монгольской угрозе. Но это был союз по расчету, а не по любви[769]. Не успела армия мамлюков покинуть Сирию, как он распался. В северном Синае, на пути из Айн-Джалута Кутуз в компании нескольких эмиров решил отклониться от основного маршрута и поохотиться на зайцев — занятие, к которому султан всегда питал склонность. Когда они удалились от войска на безопасное расстояние, Бейбарс поцеловал Кутузу руку, тем самым подав оговоренный заранее сигнал остальным эмирам, которые набросились на султана с мечами. Переворот был безжалостным и молниеносным. Кутузу перерезали горло, исполосовали его мечами и прикончили выстрелом из лука. Бейбарс обшарил тело и забрал у него султанские регалии, а затем вернулся в лагерь, где его провозгласили новым главнокомандующим. 22 октября армия во главе с Бейбарсом вернулась в Каир. Там он обосновался в цитадели и объявил себя султаном и законным преемником человека, которого только что прикончил.

Если верить помощнику и личному секретарю Бейбарса Ибн Абд аз-Захиру, народ Каира принял нового султана с восторгом: «Сердца подданных радовались, потому что Аллах вручил их заботам человека, который возьмет на себя долг священной войны и будет править ими справедливо и милостиво»[770]. Это была беззастенчивая ложь. На самом деле перспектива тирании бахритов привела народ в ужас, и Бейбарсу удалось успокоить людей лишь обещанием немедленно снизить налоги. Ему потребовались месяцы, чтобы стабилизировать ситуацию в Каире, закрепиться на египетском троне и наладить оборону Сирии от монголов. Но его успех в достижении этих целей будет иметь далеко идущие — и болезненные — последствия для будущего государств крестоносцев.

В 1260-х годах франкские владения на Востоке пребывали в ужасающем состоянии. Территориально они сократились чуть ли не до 16-километрового прибрежного коридора между Яффой на юге и Антиохийской гаванью Святого Симеона на севере. Защита границ почти целиком лежала на плечах военных орденов и их крепостей Монфор, Шато-де-Пелерин и Крак-де-Шевалье. Иерусалимское королевство — скорее уже королевство Акра — не видело своего монарха живьем три десятка лет. В 1260 году королем, по идее, был восьмилетний внук Фридриха II Гогенштауфена Конрад (Конрад III Иерусалимский, больше известный как Конрадин), но нога его на Святую землю так никогда и не ступит. Регентские обязанности исполняли латинские короли Кипра, но такую ситуацию вряд ли можно было считать нормальной. Временами дело доходило до полнейшего абсурда, как, например, между 1258 и 1261 годами, когда регентом Иерусалима был король Кипра Гуго II — мальчик младше самого Конрадина. От его имени правила мать, королева Плезанция, которая вскоре оскандалилась на все королевство, вступив в любовную связь с богатым рыцарем и известным правоведом Жаном Ибелином, графом Яффы, который ради нее бросил жену и детей.

По причине затянувшегося кризиса власти латинские территории существовали уже не столько как феодальное королевство, сколько как мелкие города-государства под управлением баронов, руководствовавшихся своими личными интересами. Правление регента при участии совета знати не могло заменить собой руководящую руку монарха вроде Балдуина II и Амори I, вершивших дела в период расцвета Иерусалимского королевства в XII веке. Королевство раздирали на части неизбежные политические расколы, которые в 1256 году вылились в полномасштабную гражданскую войну: конфликт, который вошел в историю как Война святого Саввы. Когда препирательства генуэзских и венецианских купцов из-за собственности в Акре переросли в вооруженные столкновения, бароны, военные ордены и крупные торговые корпорации Утремера разделились на враждующие лагеря. На море шли яростные сражения между венецианскими, пизанскими и генуэзскими кораблями, а в Акре и Тире вспыхнули уличные бои. Генуэзцы воевали с венецианцами, тамплиеры — с госпитальерами, а в крупных городах противники задействовали огромные осадные катапульты, причинив «много вреда друг другу и [разрушив] несколько домов»[771].

На фоне этого разброда и шатания усиливался Бейбарс. Захватив власть в султанате, летом следующего года он уже был достаточно уверен в своих силах, чтобы строить далеко идущие планы. Начал он с князя Антиохии Боэмунда VI, чьей дерзости — поддержки монголов в преддверии битвы при Айн-Джалуте — султан не позабыл. В 1261–1262 годах армия мамлюков с целью устрашения вторглась в Сирию: пройдя в опасной близости от Антиохии, мамлюки атаковали гавань Святого Симеона, где, по словам секретаря Бейбарса Ибн Абд аз-Захира, «взяли порт, подожгли корабли… захватили гавань, убивали и брали в плен. Они превосходно сражались в священной войне»[772]. Одновременно Бейбарс отправил послов в Константинополь, поручив им изучить возможность заключить торговый договор и пакт о ненападении с новым императором Михаилом VIII Палеологом, который в июле 1261 года выставил вон последнего латинского императора Балдуина II, вернув Византии историческую столицу. Так что пусть в 1261 году Боэмунд VI еще числился правителем Антиохии, Бейбарс лишил его основного торгового порта и предпринимал шаги, чтобы помешать ему заключить союз с возрождающимся греческим государством. А дальше дела пошли еще хуже, гораздо хуже.

Бейбарсу в наследство достался долгосрочный мирный договор между Египтом и Иерусалимским королевством. Когда в 1265 году его срок истек, султан продлевать договор не стал. К тому времени Хулагу установил дипломатические отношения с правителями Запада — прежде всего с папой римским и с ветераном крестоносного движения королем Франции Людовиком IX. В 1262 году Хулагу писал Людовику, понося мамлюков на чем свет стоит и намекая, что, если только они его тронут, он вернется в Сирию и сокрушит их[773]. Если что-то и было способно по-настоящему устрашить мамлюков, так это перспектива объединенного нападения на Египет и Сирию силами государства Хулагуидов и крестоносцев с Запада. Поэтому Бейбарс был твердо настроен придушить более слабую сторону предполагаемого союза так быстро, как это только возможно: в 1263 году он продемонстрировал свои намерения, разрушив церковь Девы Марии в Назарете (построенную на месте Благовещения) и пригрозив Акре. В тот момент большего султан сделать не смог, зато усердно готовился к тому дню, когда окрепнет настолько, чтобы пойти дальше.

В своих владениях Бейбарс изо всех сил старался утвердить себя в качестве благородного и щедрого мусульманского правителя, памятующего о мирных сторонах джихада: он строил библиотеки, школы, больницы и мечети, реформировал судебную систему, покровительствовал ученым, совершенствовал ирригационные системы, укреплял прибрежные оборонительные сооружения и улучшал инфраструктуру, восстанавливал исторические памятники, в том числе Купол Скалы в Иерусалиме, и учредил новую почтовую службу (барид), благодаря которой время доставки корреспонденции из Каира в Дамаск сократилось до четырех дней[774]. В 1261 году он восстановил суннитский Аббасидский халифат, посадив на трон нового халифа — мелкого аббасидского аристократа, прекрасно подходившего на роль полезной марионетки. Церемония в Каире была пышной, но с тех пор мамлюки держали халифа под стражей, в состоянии блестящего королевского бессилия. Однако за пределами своих владений Бейбарс был прежде всего воином во главе милитаристского государства. С 1261 года и далее он сколачивал мощную и отлично вооруженную армию, способную вести военные действия вдали от дома, будь то с монголами, Айюбидами или франками. В 1265 году, когда истек срок действия мирного договора с Иерусалимским королевством, мамлюкский султан готов был пустить ее в дело.

Свою кампанию он начал с южной Палестины: из Газы пошел в сторону Яффы и в конце февраля 1265 года прибыл к стенам Кесарии. В ночь с 26 на 27 февраля армия Бейбарса окружила город, застав его жителей врасплох. Стража на стенах моментально потеряла самообладание и укрылась в цитадели, надеясь, что мощные гранитные укрепления и стены, защищавшие город с моря и за огромные деньги перестроенные Людовиком IX в 1250-х годах, задержат Бейбарса на время, достаточное, чтобы он потерял к Кесарии интерес. Тщетная надежда! Катапульты мамлюков обстреливали цитадель, а сам Бейбарс вскарабкался на церковную колокольню и пускал стрелы в каждого, кто осмеливался высунуть нос[775]. Одновременно он отправил легкую конницу на перехват освободительной армии христиан, буде таковая появится, — однако перехватывать оказалось некого. Подмоги ждать было неоткуда, единственной реальной перспективой для франков было бегство. 5 марта, после осады, продлившейся меньше недели, защитники цитадели погрузились на корабли и морем отправились в Акру. Город они бросили на произвол судьбы. Победа досталась Бейбарсу почти без усилий.

Когда Кесария капитулировала, Бейбарс приказал своим людям сровнять город и цитадель с землей. В отличие от Саладина, сражавшегося с франками в 1180-х годах, Бейбарс не думал захватывать франкские города и передавать их в руки мусульман. Единственным — и важнейшим — военным преимуществом, которым располагали франки со времен краха империи Фатимидов в XII веке, было морское господство в Средиземноморье и немалое число портов, куда каждую весну прибывали с запада новые крестоносцы[776]. Разрушив Кесарию, Бейбарс продемонстрировал, что выучил урок истории. Он собирался не просто брать города крестоносцев: он хотел навсегда лишить их возможности отправляться в крестовые походы.

После падения Кесарии соседнюю Хайфу покорили почти тем же манером. Еще через две недели войско Бейбарса появилось у стен огромной крепости тамплиеров Шато-де-Пелерин. Взять ее штурмом было невозможно, но, чтобы продемонстрировать тамплиерам, как мало он впечатлен их репутацией, Бейбарс разрушил жилые дома и другие строения, возведенные вне стен крепости. Затем он развернулся, двинулся обратно в сторону Яффы и 21 марта подошел к Арсуфу, где размещался гарнизон госпитальеров. Защитники города стояли насмерть под шквалом снарядов из катапульт, несколько раз им удалось поджечь осадные орудия Бейбарса. Но долго продержаться они не смогли. В конце апреля город пал, и пленных госпитальеров увели в египетскую тюрьму. После этого, как и в Кесарии, и в Хайфе, Бейбарс не оставил в Арсуфе камня на камне. В конце мая султан вернулся в Каир. Меньше чем за полгода он уничтожил три важнейших франкских города к югу от Акры. Более того, монголов на Востоке на некоторое время охватил хаос, когда в феврале Хулагу умер, а между Ильханатом — персидским государством Хулагуидов и так называемой Золотой Ордой — огромным монгольским ханством в северном Причерноморье разгорелась вражда. Руки мамлюков были развязаны.

Между 1265 и 1271 годами Бейбарс водил свои армии против государств крестоносцев почти каждый год — с точно такими же результатами. Поздней весной 1266 года он и его эмиры рассыпались во все стороны, терроризируя местность от руин Арсуфа до Галилейского моря на севере, особое внимание уделив землям Боэмунда VI в графстве Триполи. Затем, собравшись вместе, они нанесли массированный удар по Сафаду, стоявшему на полпути между Акрой и Тиром: этот укрепрайон тамплиеров султан считал «комом в горле ислама»[777]. Когда после тяжелых шестинедельных боев Сафад капитулировал, Бейбарс обещал сохранить жизнь полутора тысячам его защитников и позволить им спокойно уйти, но, едва они стали покидать крепость, султан передумал и казнил на вершине соседнего холма всех, за исключением двух человек. Сафад, который к морскому сообщению никакого отношения не имел, разрушать не стали и разместили в нем гарнизон мамлюкских войск.

Год за годом беды крестоносцев множились. Летом 1267 года Бейбарс, который к тому времени охромел после падения с лошади, что, однако, не сделало его менее опасным, сжег урожай и вырубил фруктовые сады вокруг Акры, чем обрек ее жителей на голодную зиму. 8 марта 1268 года он послал войско в Яффу, и город капитулировал за считаные часы — гарнизон бежал, как обычно, морем. Оборонительные сооружения Яффы разобрали, а строительные материалы погрузили на корабли и отвезли в Каир, где использовали на религиозных стройках во благо правоверных мусульман. «Он увез голову святого Георгия и сжег тело святой Христины», — печалился «тамплиер из Тира»[778]. В апреле Бейбарс осадил и взял замок тамплиеров Бофор. Затем он совершил марш-бросок на север, чтобы в очередной раз пригрозить князю Антиохии и Триполи Боэмунду VI.

В 1098 году первым крестоносцам потребовалось семь с половиной месяцев, чтобы вырвать Антиохию из рук сельджукского наместника Яги-Сияна. Сто семьдесят лет спустя Бейбарс справился за два дня. 18 мая люди султана взобрались по лестницам на стены. Ворота они забаррикадировали, чтобы никто не смог избежать резни. «Тамплиер из Тира» писал, что в тот день было убито семнадцать тысяч человек, а еще сто тысяч взяли в плен. Цены на невольничьих рынках Сирии обвалились, а Антиохия запылала: цитадель подожгли, и вместе с нею сгорела бóльшая часть города[779]. Пока бушевал огонь, Бейбарс строчил торжествующее письмо Боэмунду, которого в момент осады в городе не было. Султан всячески глумился над ним, говорил, что тот больше не имеет права именовать себя «князем», а потом живописал чудовищное наказание, которому подверг город. Если бы Боэмунд был там и попытался защитить свой народ, то, как писал Бейбарс:

…увидел бы твоих рыцарей, простертых под копытами лошадей, твои дома, в которые врывались мародеры и опустошали грабители… твоих женщин, продаваемых по четверо за раз и покупаемых по цене одного динара твоих же денег! Видел бы ты твои церкви с сорванными крестами, листы, выдранные из неверного Евангелия, разрытые могилы патриархов! Видел бы ты твоего врага, мусульманина, топчущего ногами место богослужения, видел бы, как монахи, священники и диаконы забивались на алтаре… Видел бы ты, как огонь распространялся по твоим дворцам, как горели ваши мертвецы в огне этого мира, перед огнем другого мира… И сказал бы ты: «Был бы я прахом, не получил бы никогда письма с подобным известием»[780].

И это были не просто слова. Звезда Антиохии, величайшего города северо-западной Сирии, закатилась.

В прежние времена такой чудовищной серии поражений в Утремере было бы достаточно, чтобы вызвать на Западе панику, подобную той, что спровоцировала Второй и Третий крестовые походы. Но в конце 1260-х годов аппетит к крестовым походам на Восток угасал так же стремительно, как и сами государства крестоносцев. Пока Бейбарс ровнял с землей христианские поселения и крепости по всему Леванту, самая активная и энергичная военная кампания бушевала на Сицилии, где Карл Анжуйский, брат французского короля Людовика IX и участник Дамьеттской кампании 1249–1250 годов, возглавлял санкционированную папой миссию по изгнанию с острова последних потомков Фридриха Гогенштауфена. В 1266 году Карл командовал армией крестоносцев, которые в битве при Беневенто разгромили войско младшего сына Фридриха Манфреда и прикончили его самого. Через два года Карл схватил внука Фридриха, шестнадцатилетнего Конрадина, титулованного короля Иерусалима и наследника сицилийского трона. 28 октября 1268 года Конрадина публично обезглавили в Неаполе, положив конец династии Гогенштауфенов, присоединив Сицилию к Франции и — благодаря затянувшейся вендетте, которую сменяющие друг друга папы вели с Гогенштауфенами, — наметив очередное дно в бесконечном извращении идеи крестовых походов.

Были, конечно, на Западе правители, которые хотели бы встать на защиту Утремера, но их усилия раз за разом оказывались недостаточными и обреченными на неудачу. В 1269 году в Акру морем прибыло небольшое войско из Арагона под командованием сразу двух принцев королевской крови, но принцы явились без своего короля, героя Реконкисты Хайме I, который попал в кораблекрушение и отказался от поездки. В 1270 году французский король Людовик IX собирался еще раз наведаться в Святую землю, в оборону которой вложил так много средств в 1250–1254 годах. Но Людовику к тому времени исполнилось пятьдесят шесть лет, и силы у него были уже не те. К тому же в стратегическом планировании он никогда особо не отличался. Посоветовавшись с братом Карлом, новым королем Сицилии, Людовик решил отправить свой скромных размеров флот в Святую землю через Ифрикию (которой в те времена правила династия берберов-суннитов Хафсидов) и напасть на Тунис. Экспедиция провалилась, а когда Людовик стоял у стен города, лагерь французов выкосила эпидемия. Король скончался от дизентерии 25 августа 1270 года и, согласно легенде, перед смертью прошептал: «Иерусалим». На том его крестовый поход закончился. Тело короля отвезли в Париж, где и похоронили. Когда известие о смерти короля дошло до Каира, Бейбарс с облегчением выдохнул. Двадцать семь лет спустя Людовика канонизировали — но как бы свят он ни был, для защиты Гроба Господня французский король сделал катастрофически мало.

Только в начале лета 1271 года, с прибытием в Акру отряда английских крестоносцев во главе с лордом Эдуардом Плантагенетом, наследником английского трона (будущим Эдуардом I Длинноногим), которого сопровождала его юная жена Элеонора Кастильская, бедствия, терзавшие государства крестоносцев, временно прекратились. Эдуард был высок, неимоверно силен и беспощаден. Он уже успел повоевать в опустошительной гражданской войне в Англии, а в будущем станет лучшим воином и полководцем своего поколения. С собой он привел примерно тысячу человек, четверть из которых составляли рыцари. Но даже он не смог сделать большего, чем просто приостановить истекание кровью. Эдуард прибыл в Акру слишком поздно, чтобы помешать падению важнейших крепостей крестоносцев на Востоке. Жемчужина госпитальеров замок Крак-де-Шевалье был взят в апреле 1271 года, в июне того же года пал Монфор — величественная цитадель Тевтонского ордена и памятник славным дням, когда великим магистром был Герман фон Зальца[781]. Пребывание Эдуарда на Востоке запомнилось прежде всего решением Бейбарса осенью 1271 года заключить с безутешным графом Триполи Боэмундом VI десятилетний мир, который позволил бы мамлюкскому султану полностью сфокусироваться на монгольской угрозе в Сирии. Эдуард решительно возражал против этого мирного договора, поэтому в мае 1272 года Бейбарс попытался разобраться с упрямым принцем, подослав к нему ассасина, который должен был прокрасться к Эдуарду в спальню и заколоть его кинжалом{160}. План Бейбарса провалился — Эдуард дал убийце достойный отпор: ударил кулаком в лицо, повалил на землю и бил по голове до тех пор, пока тот не испустил дух[782]. Оправившись от серьезного ранения, Эдуард решил, что повидал достаточно. Осенью 1272 года он уехал домой и больше не возвращался.

30 июня 1277 года в Дамаске умер Бейбарс. Несколько дней подряд он упивался своим любимым напитком из забродившего кобыльего молока, и неизбежное похмелье обернулось смертельным сочетанием лихорадки и острой диареи. Внезапность болезни (подозревали яд) и потрясения, вызванные переходом власти к новому мамлюкскому султану спустя почти семнадцать лет исключительно успешного правления, даровали еще несколько лет сравнительно мирной жизни тому, что осталось от государств крестоносцев[783]. Но и до кончины Бейбарса латинян уже охватило ощущение, что их дни на Востоке сочтены. В 1276 году кипрский король Гуго III, избранный правителем Иерусалима после казни Конрадина, перенес королевский двор на родной остров. За его спиной на власть в Акре стали притязать представители правителя Сицилии Карла Анжуйского, заявлявшего о своих законных правах на трон латинского королевства. Этот раскол во власти, а также мелочные склоки по поводу формальных полномочий, которую она давала, многое могли сказать о реальном положении дел в государстве франков.

Развязка наступила через двенадцать лет после смерти Бейбарса, в 1289 году, в правление мамлюкского султана Калауна, старого бахрита, которого еще в детстве привезли в Египет, чтобы сделать из него раба-солдата при дворе великого айюбидского султана аль-Камиля. В 1289 году Калаун атаковал город Триполи, окруженный прочными стенами, но прогнивший изнутри и раздираемый междоусобицами генуэзцев, пизанцев, венецианцев и госпитальеров. У малочисленных и разобщенных защитников Триполи не было ни единого шанса выстоять против Калауна, и, едва на горизонте показалась мамлюкская армия, из городской гавани потянулись корабли, увозившие жителей в Армению. «В конце концов город был так ослаблен, что сарацины взяли его с одного приступа, — писал „тамплиер из Тира“. — Ему недоставало достойных защитников, которые один за другим покидали укрепления»[784]. Мамлюки вошли в город и принялись грабить, убивать и крушить дома. На маленький островок у берега, где стояла церковь Святого Фомы, в которой испуганные семьи мирных жителей искали спасения, послали пловцов. Женщин и детей взяли в плен, мужчин убили. Тела их грудами побросали на берегу, и даже недели спустя «было невозможно высадиться там из-за ужасного запаха»[785].

Но и на этот раз потеря крупного латинского города широкого международного отклика не вызвала. Папа Николай IV нанял двадцать венецианских галер для укрепления обороны последних христианских городов Акры и Тира, однако из этого вышло больше вреда, чем пользы. «По воле врага рода человеческого [т. е. сатаны] произошло так, что эти крестоносцы, которые прибыли, чтобы творить добро, и вооружились на помощь городу Акре, способствовали его уничтожению», — писал «тамплиер из Тира»[786]. В 1290 году эти вооруженные гости устроили в Акре погром, десятками убивая бедных торговцев-мусульман, продававших на рынке пшеницу и другие товары. Когда пропитанные кровью одежды жертв показали Калауну, тот объявил о намерении наказать Акру и снарядил войско на штурм города. Отомстить Калаун не успел — он умер в октябре 1290 года. Добиваться торжества справедливости будет уже его преемник — султан аль-Ашраф Халиль.

Говорили, что армия аль-Ашраф Халиля, подошедшая в апреле 1291 года к стенам Акры, насчитывала семьдесят тысяч всадников и еще сто пятьдесят тысяч пехотинцев. Даже если сделать скидку на привычное преувеличение, это была огромная сила. Когда из Акры вышли парламентеры, которые должны были смягчить султана щедрыми дарами, тот принимать их отказался и в ответ передал в город послание, в котором объявлял о своем намерении захватить и разрушить столицу крестоносцев и напоминал, что он «султан султанов, король королей, владыка владык… могущественный и грозный, бич мятежников, победитель франков, татар и армян, вырывающий крепости из рук неверных, повелитель двух морей, страж обеих святынь»[787]. 5 апреля аль-Ашраф Халиль установил у стен Акры осадные орудия и открыл по городу огонь из катапульт под названием «Яростная» и «Победоносная», которые могли запускать в воздух камни весом до 50 килограммов и были так огромны, что для перевозки деталей каждой из них потребовалась сотня повозок[788].

Войско султана было столь многочисленно, что ему удалось полностью блокировать город с суши. Пехота возводила временные заграждения, из-за которых солдаты в четыре смены круглосуточно обстреливали город. Саперы в это время зарывались под фундаменты главных оборонительных башен Акры. По ночам тамплиеры во главе с великим магистром Гийомом де Боже и отряды других рыцарей делали вылазки за ворота, стараясь причинить лагерю осаждающих максимум ущерба. Но их всегда было слишком мало, и обычно, понеся тяжелые потери, рыцари отходили обратно в город. Так продолжалось несколько недель, и к 4 мая, когда король Генрих прибыл с Кипра с подкреплением, уже ничего сделать было нельзя: мамлюки взорвали внешнюю часть двойной городской стены, а через несколько дней рухнула и самая большая башня Акры — Проклятая, или башня Короля. В стене образовался огромный пролом, и стало ясно, что город долго не продержится. «Все полностью утратили силу духа, — писал „тамплиер из Тира“, который был в то время в Акре, — и начали отсылать своих жен и детей на корабли». Быстрой эвакуации препятствовала плохая погода и неспокойное море, но другого способа уйти из Акры живым просто не было[789].

Незадолго до рассвета 18 мая Акра проснулась от звука тяжелых ударов, «производивших чудовищный, ужасающий шум»[790]. Звук был такой, как будто вся мамлюкская армия напирала на стены. Все, кто мог держать в руках оружие, — во главе с магистрами тамплиеров и госпитальеров — кое-как натянув доспехи, побежали к воротам во внутренней стене. Но было поздно: стенобитные орудия сделали свое дело, и солдаты неприятеля уже хлынули внутрь.

«Тамплиер из Тира», свидетель дальнейших событий, вспоминал, как мамлюки принялись метать в противника горшки с греческим огнем и как все вокруг окутал густой, плотный дым. Этот маслянистый, ядовитый туман пронзали копья и стрелы, разя людей и лошадей. Рыцари метались, пытаясь потушить занявшуюся одежду, а пламя пожирало их лица, поджаривая людей на месте. Магистр тамплиеров Гийом де Боже сражался верхом на коне, но был смертельно ранен стрелой, попавшей в просвет между пластинами доспеха в подмышке и глубоко вонзившейся в тело. Он упал с коня, что привело в смятение окружавших его людей, не все из которых говорили на одном языке. Отряд опытных французских рыцарей, оставленный в Акре по приказанию Людовика IX, отчаянно сопротивлялся, но в конце концов мамлюки одолели и их, «ранив и убив многих»[791]. Какими бы храбрецами ни были защитники Акры, мамлюки превосходили их числом десять к одному. Мамлюкским солдатам, сплошным потоком текущим сквозь пролом, не видно было конца, сопротивление казалось бесполезным. Улица за улицей крестоносцев оттесняли к гавани: сначала им пришлось уйти от стен, затем из предместья Монмазар, и, наконец, бой переместился в доки.

Король Генрих, а вместе с ним и другие высокопоставленные лица, в том числе магистр госпитальеров, не дожидаясь финала, погрузились на корабли и бросили город. Покидая гавань Акры и направляясь в неспокойное море, эти корабли оставляли позади «дам, и горожан, и монашек, и других незнатных людей, которые бежали по улицам с детьми на руках, крича в отчаянии и умоляя моряков спасти их»[792]. Но мест на кораблях на всех отчаявшихся беженцев не хватало, и вскоре пристань превратилась в сцену жестокой расправы: мамлюкские всадники пронзали копьями тех, за кого не надеялись взять выкуп, топтали детей и беременных женщин копытами коней. «Мусульмане вошли в Акру как хозяева», — писал Абд Аллах[793].

Последним рубежом обороны Акры стала крепость тамплиеров на морском берегу: надежная цитадель, центральная башня которой была увенчана четырьмя позолоченными статуями львов в натуральную величину. Внутрь набились тысячи горожан: в тоске они смотрели вслед галерам, увозящим последних из сильных (и везучих) мира сего на Кипр, в Армению и другие пока еще безопасные гавани. Когда вдали скрылась последняя из них, исчезла и последняя надежда на спасение. Десять дней тамплиеры преграждали врагу вход в крепость. Время от времени неприятели вступали в переговоры. Как-то раз братьям удалось запереть небольшой отряд мамлюкских всадников в одном из внутренних дворов и порубить их на куски. Но саперы мамлюков уже рыли подкопы. 28 мая враг обрушил участок стены и ворвался внутрь. Последний рубеж обороны Акры пал, а вместе с ним была решена судьба государств крестоносцев на Ближнем Востоке.

Когда Акра пала, франкские поселения на побережье обезлюдели в считаные недели. Гарнизон тамплиеров, расквартированный в морской крепости Сидона, оставил свой пост и отбыл на Кипр. Вскоре после этого Бейрут и Тир тоже эвакуировались. Последним, в августе, франки покинули Шато-де-Пелерин, неприступную крепость тамплиеров между Хайфой и Кесарией. Иерусалимское королевство превратилось в королевство в изгнании — на Кипре. Антиохия и Триполи были стерты с карты. «Все было потеряно, — писал „тамплиер из Тира“, — и у христиан в Сирии земли осталось не больше, чем на ширину ладони». Курдский историк и географ Абу аль-Фида, оставивший подробный рассказ очевидца о последней кампании султана против крестоносцев, с удовлетворением отмечал полноту победы и ее историческую значимость. «Благодаря его завоеваниям вся Палестина была теперь в руках мусульман, — писал он, — результат, на который никто не смел надеяться и даже мечтать. Вся Сирия и все побережье очищены от франков… Хвала Аллаху!»[794]

Глава 26. Осколки и мечты

Ступайте в вечный огонь, проклятье на себя навлекшие!

Марино Санудо Старший, богатый венецианец и неутомимый путешественник, один из пяти сыновей преуспевающего аристократического семейства с острова Риальто, родился приблизительно в 1270 году. Отец дал ему прозвище Торселло[795]. Бороздить Средиземноморье Марино начал еще подростком. Его пращуры командовали галерами в таких прославленных и бесславных венецианских авантюрах, как поджог Константинополя в ходе Четвертого крестового похода. Один из предков Марино был женат на родственнице легендарного слепого дожа-крестоносца Энрико Дандоло. В начале XIV столетия имя Санудо было известно далеко за пределами самой Венеции: семья торговала на бирже, занималась недвижимостью, морскими перевозками, а также ссужала деньги под проценты. По делам бизнеса Марино бывал на Наксосе (Кикладскими островами правили его кузены — «герцоги архипелага»), в Негропонте (современная Халкида, город на острове Эвбея к северу от Афин), в Палермо и Риме, в Акре (еще до того, как в 1291 году город пал под натиском мамлюков), в Константинополе и Александрии, на Кипре, Родосе и в Армении, и даже в Северной Европе — в Брюгге и в Гамбурге, куда Санудо прибыл со всей пышностью на борту государственной венецианской галеры[796]. В число знакомцев и друзей, которыми он обзавелся в путешествиях, входили чуть ли не все заметные политические деятели и правители тех времен: несколько пап, византийский император, короли Франции и Англии, царь Армении, итальянские и французские герцоги, фламандские графы и без счета легатов, епископов и кардиналов[797].

Бесстрашный путешественник и удачливый делец, Санудо был к тому же заядлым книгочеем и вдумчивым интеллектуалом. Он получил превосходное образование: с детства знал латынь, итальянский, французский и греческий, питал жгучий интерес к античным авторам — Аристотелю, Платону, Цицерону и Боэцию, читал комментаторов Библии вроде Беды Достопочтенного и святого Августина, а также летописцев истории Утремера, прежде всего Гийома Тирского и Жака де Витри, оставивших яркие, скандальные и увлекательные воспоминания о взлете и падении государств франков в Святой земле. В годы юности Санудо эта драматическая история разыгрывалась прямо у него на глазах, и он чувствовал, что ему предстоит сыграть в ней важную роль.

В 1306 году Санудо решил соединить свое знание жизни с литературными талантами и приступил к работе над текстом, который станет известен под названием Liber Secretorum Fidelium Crucis или «Книга тайн верных креста». Работа над «Книгой тайн» — отчасти наставлением, отчасти манифестом, отчасти историей Святой земли и отчасти демонстрацией начитанности Санудо — займет целых пятнадцать лет и завершится лишь в сентябре 1321 года, когда, посетив папский двор в Авиньоне{161}, Марино подарит два экземпляра своего труда, помещенного в жизнерадостные желтую и красную обложки, папе Иоанну XII. Но тема, за которую взялся Санудо, определенно была достаточно обширной, чтобы оправдать столь долгий процесс написания и столь высокопоставленного адресата: это был план нового крестового похода, который позволит вернуть Иерусалимское королевство в лоно Западной церкви.

Планы по возвращению Святой земли были в большой моде после того, как мамлюки разгромили государства крестоносцев. Уже в 1274 году папа Григорий Х собрал в Лионе собор, на который пригласил свободомыслящих ученых и стратегов, способных придумать способ вернуть христианам отнятое у них Бейбарсом, «поскольку освобождение той земли — забота всех исповедующих католическую веру»[798]. Вслед за падением Акры в 1291 году папа Николай IV еще раз повторил этот запрос, и так же будут поступать после него и другие папы. Это приведет к расцвету нового литературного жанра — проектов крестовых походов, частью прогрессивных, частью анахроничных и частью откровенно несуразных. Математик с Майорки Раймонд Луллий выступал за открытие языковых школ для подготовки миссионеров в преддверии решительного вторжения в Святую землю элитных войск, во главе которых должны встать военные ордены. Магистр госпитальеров Фульк де Вилларе предлагал организовать крестовый поход в точности «в той же самой манере, к которой прибег [папа] Урбан», имея в виду экспедицию, целиком и полностью устроенную по образцу Первого крестового похода[799]. Одни авторы, в том числе францисканец Фиденций Падуанский, в пух и прах разносили франков разгромленного Утремера за поведение, которое казалось им недостойной мужчин трусостью и пристрастием к злословию. Фиденций советовал новому поколению крестоносцев изучать мамлюкские методы ведения войны и шпионажа, а лучшие — заимствовать[800]. Другие же лелеяли мечту о новой непобедимой христианской армии, созданной путем радикального реформирования военных орденов и отданной под начало какого-нибудь решительного и доблестного западного монарха, пригодного на роль, как писал Луллий, bellator rex — короля-воина. В ярких идеях недостатка не было, особенно среди тех, кто в жизни не ходил в крестовые походы и на своей шкуре всех их превратностей не испытал.

План Санудо не назовешь потрясающе оригинальным. Честно говоря, стратегически он был довольно безыскусным и предполагал экономическую блокаду всех мусульманских портов Малой Азии, Сирии, Египта, Северной Африки и южной Испании силами венецианских галер. Блокада сама по себе должна была причинить врагу немало ущерба, а потом еще и крупный флот доставил бы ему на порог армию из пятнадцати тысяч солдат, которой предстояло углубиться в дельту Нила при поддержке широкой коалиции антиисламских сил, в том числе монголов и христиан-нубийцев с верхнего Нила. Крестоносцы с оружием в руках должны были пройти Египет и Палестину, отвоевать Святую землю и с той поры сохранять ее «в хорошем, спокойном и мирном состоянии во славу Божию и к чести Святой Римской церкви»[801]. Со временем христианские корабли стали бы доминировать в торговле на Востоке и патрулировать моря, вплоть до самого Индийского океана. По большей части это был простой и оптимистичный план. Основным его достоинством были не столько стратегические фантазии, сколько одержимость деталями и практическими аспектами. «Книга тайн» — длиною в более чем сто тысяч слов — изобиловала подробностями. Пространные отступления, посвященные численности войск, конструкции кораблей, приобретению вооружений и продовольствия, подробные подсчеты затрат и утомительное перечисление исторических примеров (современных и библейских) превосходили по объему и конкретике все написанное другими авторами. К тому же Санудо заказал у работавшего в Венеции картографа-генуэзца Пьетро Весконте чудесные подробные карты, в том числе великолепную mappa mundi (карту мира), изображавшую весь средиземноморский театр действий, и еще пять подробных морских карт, детально передававших очертания береговых линий Европы и Северной Африки, а также ландшафт Святой земли[802]. Каждая страница плана свидетельствовала о жизни, целиком посвященной раздумьям о Крестовых походах и крестоносцах. При этом Санудо позаботился о том, чтобы копии его труда попали в руки не одного только папы римского, но и каждого достойного внимания владыки Западной Европы.

При всех затраченных усилиях план Санудо реализован не был. Несмотря на потрясение 1291 года и желание отвоевать государства крестоносцев, о чем громко и гордо заявляли при папском дворе и при дворах европейских королей, экспедиция, которой жаждал Санудо, — «большой поход», как его называли, — так и не состоялась. На горизонте маячил XIV век, и привлекательность массового движения крестоносцев стремительно тускнела. Да, Святой землей теперь владели мамлюки, и христианам ездить туда было опасно, но доступ в Иерусалим для паломников не был закрыт — когда дело касалось сбора пошлины за вход в город и возможность помолиться в святых местах, бахриты были скорее прагматиками, чем догматиками. За Гробом Господним с официального дозволения мусульманских властей присматривали францисканские монахи, у которых с 1335 года в Святом городе был собственный монастырь. И пусть мечта овладеть Иерусалимом все еще будоражила христианские сердца, западные рыцари, жаждавшие поучаствовать в искупительной (или любой другой) войне, без труда могли найти таковую поближе к дому. Над Европой уже сгущались тучи новых, нерелигиозных конфликтов — таких как Столетняя война между Англией и Францией, в которую время от времени втягивались и соседние страны: Шотландия, Фландрия, Арагон, Кастилия, Португалия. Продолжалась Реконкиста, а также разнообразные папские войны и сражения с язычниками Северной Европы. Крестовые походы и крестоносцы уходили в другие места.

Еще за несколько десятилетий до того, как Санудо засел за свой труд, центр тяжести движения крестоносцев переместился с Латинского Востока в западное Средиземноморье. На Апеннинском полуострове и в Сицилии, где папство десятилетиями воевало с соседними державами (наглядный тому пример — конфликт с династией Гогенштауфенов), крестовым походом объявляли чуть ли не любую войну. К этому инструменту обращались уже не ради массового покаяния или освобождения Христовой вотчины, но как к инструменту набора контрактников, чьи услуги можно было оплачивать снятием епитимьи и отпущением грехов. В XII веке папы, пытаясь застращать светских владык и вынудить их подчиняться эдиктам, без долгих раздумий пускали в ход духовное оружие отлучения от церкви и интердикта. К концу XIII века таким оружием стал крестовый поход. С 1250-х годов и далее крестовые походы велись не только против старых врагов в Восточном Средиземноморье — монголов, мамлюков и схизматиков-греков, но и против противников папы на Западе: против потомков Фридриха Гогенштауфена Конрада, Манфреда и Конрадина Сицилийского; против сторонников Гогенштауфенов братьев Эццелино и Альберико да Романо, сеньоров Падуи и Вероны; против военного поселения в Лучере в южной Италии, где жили мусульмане, выселенные с Сицилии и присоединенные к армиям Гогенштауфенов (проповедники папы называли их «змеями», обитающими в «пещере греха»); против группы кардиналов, разругавшихся с папой Бонифацием VIII; а в 1309 году даже против Венецианской республики[803].

Такой хаотичный выбор целей крестовых походов порождал массу абсурдных ситуаций, но апофеозом абсурда стали события 1284–1285 годов, когда папа Мартин IV попытался наказать короля Арагона Педро III за то, что тот вторгся на Сицилию, посягнув на права избранного папой претендента на корону, французского принца Карла Валуа{162}. Мартин объявил крестовый поход против Педро, предварительно заручившись поддержкой французской короны. Для Педро превратиться в объект крестового похода было столь же нелепо, сколь и невероятно. В юности он сражался вместе с отцом Хайме I в войнах по освобождению Валенсии от власти мусульман. У смертного одра отца в 1276 году Педро поклялся «выгнать всех мавров из королевства Валенсия, потому что все они изменники»[804]. В 1281 году, готовясь вторгнуться на Сицилию, он сражался с мусульманами в Ифрикии[805]. Но согласно булле, изданной папой Мартином IV, он вдруг оказался не защитником христианства, а грешником и врагом церкви, заслуживающим лишь поругания со стороны верующих[806]. В итоге крестовый поход против Педро Арагонского (с 1285 года он велся уже против его сына Федериго, который продолжил борьбу отца за Сицилию) не увенчался успехом: по Кальтабеллотскому договору, подписанному в августе 1302 года, остров Сицилия оставался в руках арагонцев, а власть в королевстве в материковой Италии — которое теперь называлось Неаполитанским — перешла к Карлу. И это был не единственный случай, когда французский король и папа-француз объединились, чтобы атаковать, а не поддерживать преданных христиан-крестоносцев, которых они считали опасным расходным материалом. И в этом смысле самой горькой и поразительной стала участь, постигшая тамплиеров после катаклизмов 1291 года.

Падение Акры и оставление последних прибрежных крепостей привели к тому, что короли Иерусалима принуждены были жить в изгнании на Кипре. Отсюда возврат материковых территорий превратился в задачу неизмеримо более сложную, чем удержание городов под натиском мамлюков, поскольку невозможно было начать никакой военной кампании, не подготовив плацдарма для высадки солдат и лошадей, выгрузки вооружения, продовольствия и воды и не организовав бесперебойной линии снабжения по морю. Но несмотря на всю сложность задачи, на Латинском Востоке были еще крестоносцы, верившие в ее осуществимость, и в первую очередь — военные ордены.

В 1300 году кипрские рыцари-тамплиеры во главе с Амори де Лузиньяном (братом Генриха II, короля Иерусалима и Кипра) совершили серьезную попытку высадиться десантом в бывшем графстве Триполи, в крепости Тортоса, которая служила оплотом тамплиеров на протяжении почти ста сорока лет, прежде чем досталась мамлюкам. В ноябре того года Амори и магистр тамплиеров Жак де Моле высадили в Тортосе шесть сотен человек, около четверти которых были рыцарями ордена. И хотя им не удалось вернуть себе старую военную базу — по вине монголов Ильханата, нарушивших обещание поддержать операцию, — крестоносцы овладели крошечным островком Арвад в водах напротив Тортосы. Тамплиеры удерживали Арвад почти восемнадцать месяцев, до лета 1302 года, разместив на острове больше ста рыцарей, а также несколько тысяч наемников и обслуживающего персонала. Но и эта крепость пала, осажденная мамлюками под командованием перешедшего в мусульманство грузина, которого звали Сайф ад-Дин Эсендемур. Чуть ли не все поголовно члены ордена, оборонявшие остров, либо пали в бою, либо были «бесславно препровождены» в Египет, где их бросили в темницу или продали в рабство[807]. Тамплиеры предприняли героическое усилие, но его было совершенно недостаточно.

Магистр тамплиеров Жак де Моле усвоил горький урок поражения. Через четыре года он отправился в Западную Европу, чтобы представить папе план нового крестового похода, твердо убежденный, что слабо подготовленные вторжения вроде того, что потерпело поражение на Арваде, не помогут христианам вернуться в Иерусалим. «Малая экспедиция была бы неэффективной и не принесла бы христианству ничего, кроме вреда и позора», — писал он[808]. Моле, как позже венецианец Марино Санудо, считал, что новый крестовый поход необходимо замышлять и планировать с гораздо большим размахом. Разумеется, Моле был также убежден, что центральная роль в этом предприятии должна быть отдана военным орденам. Оказалось, однако, что роль военных орденов вот-вот резко — и в случае тамплиеров фатально — изменится.

Многие из составленных в начале XIV столетия планов по возвращению крестоносцев в Сирию и Палестину уделяли немало внимания той роли, какую сыграли в падении государств крестоносцев военные ордены, и предусматривали проведение реформ, которые приспособят их к целям новой эпохи завоеваний. Ряд авторов пришли к выводу, что в существовании отдельных орденов тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев нет никакого смысла: они утверждали, что гораздо разумней будет слить все три ордена в один, присовокупив к ним еще и независимые ордены, существующие в Испании, и сформировать единую организацию, которая будет действовать в качестве интернациональной военной силы. Мыслитель с Майорки Раймунд Луллий был с ними согласен. Он писал, что «все рыцарские ордены должны приветствовать этот шаг… и если кто будет противиться ему, да не будет он сочтен ни верным, ни набожным, и да задумается он о приговоре в Судный день, когда Господь Иисус Христос скажет: „Ступайте в вечный огонь, проклятье на себя навлекшие“»{163}[809]. Слова Луллия окажутся мрачным пророчеством.

Папа римский, на встречу с которым в 1306 году ехал Жак де Моле, тоже был французом: бывший архиепископ Бордо Бертран де Го при вступлении на престол взял себе имя Климент V. Климента избрали папой в значительной степени благодаря политическому давлению со стороны короля Франции Филиппа IV Красивого, и впрямь рослого красавца и при этом абсолютно бездушного и фанатически религиозного человека, чью безотчетную паранойю и страсть жестоко преследовать каждого, кого он считал врагом французской короны, с энтузиазмом эксплуатировали его министры. В 1306 году, во время поездки Жака де Моле на Запад, придворные Филиппа — не в последнюю очередь блестящий и абсолютно беспринципный юрист Гийом де Ногаре — убедили короля в том, что орден тамплиеров — это порочная, развращенная организация, члены которой тайно совершают святотатственные обряды, что необходимо тщательно расследовать, а затем наказать их по всей строгости закона. Конечная цель Ногаре и его приспешников заключалась в том, чтобы оправдать захват имущества тамплиеров во французском королевстве и передачу его французской короне, страдавшей от хронических финансовых неурядиц. Движение крестоносцев пало побочной жертвой этой авантюры.

Доказательства предполагаемых злодеяний тамплиеров, собранные французами, представляли собой истерическое, беспочвенное и нелепое досье: братьев обвиняли в том, что они якобы регулярно плевали и мочились на кресты, отрицали имя Христово, целовали и ласкали друг друга в развратных ритуалах посвящения и поклонялись статуям и идолам. То, что в этих обвинениях не было ни слова правды, не имело никакого значения. В пятницу 13 октября 1307 года всех тамплиеров Франции, в том числе великого магистра Жака де Моле, именем короля арестовали, взяли под стражу и во многих случаях пытали, чтобы заставить сознаться в «преступлениях». Папа Климент почти и не пытался противостоять атаке на религиозный орден со стороны французской короны, хотя дело это, по большому счету, относилось к папской юрисдикции. Климента вынудили начать расследование «злодеяний» тамплиеров во всех христианских королевствах, после чего братьев ордена стали массово арестовывать и допрашивать повсюду, от Ирландии до Кипра, несмотря на то, что в их виновность никто не верил.

После долгого и изматывающего судебного процесса, запомнившегося массовым сожжением французских тамплиеров, когда десятки рыцарей отправили на костер как упорствующих в ереси, Венский церковный собор 1311–1312 годов официально распустил орден. Рыцарей отправляли в отставку, бросали в темницы, принуждали удаляться в монастыри в качестве простых монахов, а иногда — в основном в испанских королевствах, где тамплиеры активно помогали завершению Реконкисты, — им позволяли вступать в другие военные ордены, например, в португальский орден Христа, основанный в 1319 году королем Динишем I. Жака де Моле сожгли на кресте в Париже в марте 1314 года по приказу Филиппа IV, чью внезапную смерть в том же году в результате несчастного случая на охоте многие посчитали исполнением проклятия, которому предал короля Моле, когда его пожирало пламя. Таким был бесславный конец ордена тамплиеров, о которых великий исламский летописец Ибн аль-Асир однажды сказал, что — наряду с госпитальерами — «в битве они яростнее всех франков»[810]. Это лишило движение крестоносцев силы, которая — при всех ее недостатках — хотя бы попыталась вернуть утраченное в 1291 году.

С разгромом тамплиеров двум другим международным военным орденам, на которых держалась оборона Святой земли, пришлось переосмыслить свои цели в угоду меняющимся временам. В обоих случаях речь шла об отъезде из Иерусалимского королевства — или того, что от него осталось.

Одним из основных бенефициаров падения и посрамления тамплиеров стали госпитальеры. На церковном соборе в Вене в 1312 году говорили о моральном облике братьев ордена и о том, что сражениям с врагами Христа они предпочитают строительство роскошных домов и замков. Тем не менее именно им досталась бóльшая часть имущества тамплиеров, поскольку папа Климент V считал госпитальеров «бесстрашными солдатами Христа… ревностными в своих попытках вернуть Святую землю, пренебрегающими всеми угрозами… Чем лучше они обеспечены… тем более укрепляются силы магистров и братьев ордена госпитальеров»[811]. Несомненно, приобретение обширных владений и коммерческих интересов почти во всех западных королевствах на поколения вперед обеспечило сохранение ордена в качестве института крестовых походов. Примерно в то же время госпитальеры приняли самое судьбоносное решение в их истории и перебрались на Родос, крупнейший остров архипелага Додеканес, расположенный в нескольких километрах от берегов юго-западной Анатолии.

В 1306 году, когда магистр ордена госпитальеров Фульк де Вилларе решил напасть на Родос, остров формально принадлежал Византии. На деле, однако, его делили меж собой генуэзские наместники, которым доверил власть византийский император, и турецкие пираты, удерживавшие восточную часть Родоса[812]. Завоевание острова далось госпитальерам нелегко: для начала им пришлось совершить с небольшим флотом переход с Кипра, осадить город на севере Родоса, выстоять против двух византийских армий, высланных на подмогу, а затем провести зачистку соседних островов архипелага при поддержке некоторого количества крестоносцев с Запада. Их усилия окупились, когда Родос пал — это событие на короткое время вдохновило десятки тысяч паломников и бедняков из Англии, северной Франции и Рейнских земель, которые мечтали отправиться в крестовый поход: они принялись нашивать на рубахи кресты, маршировать по окрестностям, избивать евреев и требовать, чтобы какой-нибудь богатый правитель организовал им перевозку на Средиземное море, где они смогут принять участие в военных действиях. До Родоса добрались единицы, но госпитальерам удалось перенести туда свою международную штаб-квартиру с Кипра и основать на острове военно-монашеское государство под собственным началом. Теперь у них была база у берегов Малой Азии и Византии, с которой гарнизон из почти трех сотен рыцарей и нескольких тысяч сержантов и наемников мог нападать на греческие и турецкие города и пиратствовать — чем, собственно, и будет заниматься большинство крестоносцев Средиземноморья в XIV веке.

В этот период они одержали ряд славных побед — самой примечательной из них стал захват в 1344 году Смирны (Измира), города на турецком побережье, взятого в союзничестве с Венецией и Кипром. Госпитальеры удерживали Смирну вплоть до 1402 года. Кроме того, Родос мог теперь предложить безопасный привал паломникам, не оставлявшим попыток добраться до Иерусалима[813]. На западе Европы госпитальеры, как и веками до этого, по-прежнему участвовали в сражениях испанской Реконкисты[814]. На Родосе они продержались до 1522 года. Чтобы изгнать их оттуда, великому османскому султану Сулейману Великолепному понадобилось полгода и четыреста кораблей. Потеряв Родос, госпитальеры обосновались на Мальте, которой правили до 1798 года, когда на остров прибыл Наполеон Бонапарт. В этом смысле госпитальеров можно считать одним из величайших реликтов эпохи крестоносцев: орден был основан в Иерусалиме еще до Первого крестового похода и продолжал играть свою роль в христианской священной войне долго после того, как закончилось Средневековье. И в то же время смещение фокуса и сферы их деятельности свидетельствовало о постепенном распаде и затухании движения крестоносцев по мере того, как таяла надежда на возрождение Иерусалимского королевства.

Тевтонцы после 1291 года тоже решили оставить Кипр. Какое-то время они базировались в Венеции, а потом полностью переключились на крещение Балтики — эта задача обеспечит их занятием на весь XIII век. Как и госпитальеры, переехавшие на Родос, тевтонцы хотели не только сражаться с неверными, но и обзавестись государством, которое гарантирует им политическую независимость, а при необходимости и неприкосновенность. Одновременно с процессами против тамплиеров папа Климент V инициировал расследование предполагаемых злодеяний тевтонцев в Ливонии, где они якобы якшались с язычниками и третировали местных священников. В 1309 году штаб-квартиру ордена перенесли в Мариенбург (Мальборк в современной Польше), внушительную крепость на берегу реки Ногат. Вместе с рядом других крепостей Мариенбург стал основой военно-монашеского государства тевтонцев, которое в конце XIV века простиралось от Данцига (Гданьска) на юго-западе до самых дальних северных окраин Эстонии.

Этот процесс колонизации уходил корнями в причастность тевтонского ордена к движению крестоносцев, и свою экспансионистскую политику они по-прежнему подавали под соусом защиты христиан и очищения земли во имя Христа. Но после 1386 года языческие соседи тевтонцев фактически исчезли: Ягайло, последний языческий великий князь Литвы, объединил свое княжество с королевством Польским и принял католичество. В 1410 году этот бесстрашный государь (известный теперь под христианским именем Владислав II Ягелло) разгромил тевтонских рыцарей в Грюнвальдской битве, которую называют также битвой при Танненберге, и крупные репарации, наложенные на рыцарей, ознаменовали начало долгого медленного заката тевтонского государства, которое окончательно прекратило существование в XVI столетии. Хотя некоторые из новобранцев, сражавшихся в рядах тевтонских рыцарей при Грюнвальде, называли себя крестоносцами, на самом деле какой-либо серьезной цели, имеющей касательство к крестоносному движению, им уже давно не предлагалось.

Исчезновение военных орденов из разгромленных государств Латинского Востока в начале XIV столетия — важное событие: вкупе с упорным обесцениванием идеи крестового похода папами, превращавшими его в оружие против своих политических оппонентов, оно знаменовало удаление с ключевого и символического для крестоносцев театра действий тех институтов, что еще способны были вести постоянную искупительную войну против господствующих в Сирии и Палестине мусульманских держав. Само собой разумеется, что у движения крестоносцев, по крайней мере с 1120-х годов (а может, и с самого начала), существовало множество проявлений помимо борьбы за Иерусалим. Но лишившись этой центральной, побуждающей к действию задачи, движение крестоносцев постепенно утратило всякое ощущение целостности, как и способность объединять ведущие державы христианского Запада общей высшей целью. В XIV веке еще случались волнующие столкновения между коалициями христианских держав и мусульманами или другими неверными: морские победы так называемых лиг крестоносцев Венеции, Кипра и госпитальеров Родоса или захват и разграбление мамлюкской Александрии силами морской армады короля Кипра Петра I в 1365 году. Но Крестовые походы XIV столетия не шли ни в какое сравнение с грандиозными экспедициями XII и XIII веков, во главе которых вставали западные монархи и аристократы, и почти не оказывали влияния на регион в целом.

По правде говоря, лишившись центра притяжения в Иерусалиме и латинских государствах Востока, движение крестоносцев обречено было рассыпаться на разрозненные второстепенные кампании — с блестящей историей, но утрачивающие значение в глазах как королей, так и простых верующих. И когда это случилось, организовать масштабную интернациональную военную кампанию по завоеванию дальних стран ради торжества христианства уже не представлялось возможным. Такие кампании превратились в объект несбыточных мечтаний и реализовались лишь в виде нелепых планов, лелеемых благонамеренными, но оторванными от реальности людьми, подобными венецианцу Марино Санудо, автору блестящей, но исключительно воображаемой военной кампании, которая еще на стадии планирования уже была пережитком прошлого.

Глава 27. Дивный новый мир

Не бывает похода достойнее, чем поход ради служения Господу…

Весной 1390 года Генрих Болингброк, двадцатитрехлетний двоюродный брат короля Англии, собрал компанию из сотни друзей и вассалов и переправился через Ла-Манш, чтобы принять участие в рыцарском состязании. Турнир, куда они направлялись, должен был состояться неподалеку от принадлежавшего англичанам города Кале — в местечке Сен-Инглевер. Осенью предыдущего года герольды анонсировали его с большой помпой, изо всех сил стараясь взволновать сердца и разжечь гордость в кругах молодых, одержимых статусом аристократов, где вращались люди, подобные Болингброку. Хозяином турнира был француз, почти ровесник Болингброка и самопровозглашенный образец рыцарства, Жан II ле Менгр по прозвищу Бусико. Призы обещались бесценные: честь, слава и репутация человека, не знающего страха[815].

Даже просто обменяться ударами копий с Бусико почиталось за честь. С двенадцати лет он участвовал в битвах по всей Европе, сражаясь с бургундцами в Нормандии, англичанами в Британии и Гаскони и восставшими фламандцами во Фландрии. Он принимал участие в бесконечном крестовом походе на Балтике, сражался бок о бок с тевтонскими рыцарями против литовских язычников в Пруссии. Съездил в Константинополь и совершил паломничество в захваченный мамлюками Иерусалим. Он даже побывал в Дамаске, где со времен собственного неудавшегося паломничества томился в плену родственник французского короля граф д’Э. Бусико, и провел там три месяца в качестве добровольного заложника, пока шли переговоры об освобождении графа. Сам юноша был, по словам восхищенного биографа, его современника, «привлекательной внешности… обходительный, приветливый и жизнерадостный, немного смуглый, но этот яркий цвет лица шел ему», такой отчаянный, что слугам приходилось порой сдерживать Бусико ради его же собственного блага, и такой сильный, что мог «сделать сальто в полном вооружении, сняв один лишь только шлем, и танцевать в полном доспехе»[816]. Турнир, организованный им в Сен-Инглевере, был, что неудивительно, лихим и молодецким. Он сам и два его лучших товарища расположились в поле под гигантским вязом, на котором развесили щиты со своими гербами. Они поклялись сразиться с каждым, кто прискачет к вязу и бросит им вызов, сбив своим оружием один из щитов. Когда вызов будет принят, каждый рыцарь должен пять раз выехать с копьем против Бусико или одного из его компаньонов. Чтобы сбить с коня любого из них, нужно было быть очень опытным воином.

Поездку Болингброка на состязание с Бусико в Сен-Инглевер, в которой его сопровождало более сотни английских рыцарей, одобрил и оплатил его отец, Джон Гонт, один из богатейших магнатов Западной Европы. Значительную часть своего состояния Гонт унаследовал: он был дядей короля Ричарда II и герцогом Ланкастера, и английские земельные владения Гонта уступали по размеру разве что владениям самого короля. Но еще больше он взял в ходе военной кампании, которая — технически — считалась крестовым походом. В 1380-х годах Гонт провел четыре года, сражаясь на Пиренейском полуострове за корону Кастилии, на которую он претендовал по праву жены Констанции, старшей дочери и наследницы кастильского короля Педро Жестокого. Доходом от этого крестового похода он и оплатил путешествие сына.

Тот факт, что в этом так называемом крестовом походе Гонт сражался с христианами — людьми, верными его сопернику, кастильскому претенденту на корону Хуану Трастамара, — а не с испанскими мусульманами, которые к тому моменту правили на юге Испании единственным эмиратом — Гранадой, ничего не значил. В конце XIV века папство пребывало в расколе, и между 1378 и 1417 годами существовало сразу два (а в какой-то момент даже три) соперничающих папы: один в Риме, другой в Авиньоне. Это означало, что война, которую вел Гонт, запросто могла получить статус крестового похода, поскольку он был сторонником папы римского Урбана VI, а Хуан Трастамара поддерживал авиньонского антипапу Климента VII. Урбан с той же готовностью, что и все его предшественники, использовал крестовый поход в качестве орудия достижения целей церкви. В общем, Гонт отправился в крестовый поход за короной, и хоть короны он не добыл, зато в 1388 году закончил дело миром, отдав свою дочь Екатерину замуж за сына Хуана Трастамары, и испанцы отвалили ему за это столько золота, что для перевозки его в Англию потребовалось сорок семь мулов[817]. Озолотившись и разжившись гордым званием крестоносца, Гонт захотел, чтобы его сын Болингброк пошел по стопам отца.

Проспонсировав увеселительную поездку сына на турнир, Гонт заранее написал Бусико и попросил, чтобы вместо стандартных пяти туров сын его принял участие в десяти, чтобы как можно большему научиться у такого славного рыцаря. Несомненно, он рад был потом узнать, что, согласно общему мнению, Болингброк проявил себя достойным образом. Сразу несколько хронистов написали, что он был лучшим воином среди всех англичан[818]. Более того, с Бусико они состязались боевыми копьями, а не затупленными, которыми иногда пользовались на турнирах, чтобы не было серьезных ран и травм. К тому же участие в турнире подготовило Болингброка к следующему этапу его экспедиции, потому что после Сен-Инглевера Генрих решил, что, подобно отцу, наведет лоск на свою рыцарскую репутацию, отправившись в крестовый поход.

Первоначально Болингброк решил отправиться в Северную Африку, где шурин французского короля Людовик II Бурбон — наставник самого Бусико — готовился напасть на берберских пиратов Махдии, преследуя интересы генуэзских купцов. Однако из-за непростых отношений английской и французской корон Болингброку было отказано в праве пересечь французские территории на пути в Марсель, где он собирался сесть на корабль. Тогда Генрих переключил внимание на северо-запад, на Пруссию. Летом 1390 года он отправился в Балтику — опять со свитой из нескольких десятков полных энтузиазма юных англичан, планируя разыскать тевтонских рыцарей и посвятить некоторое время сражениям с язычниками-литовцами{164}.

Единственной серьезной помехой крестоносным амбициям Болингброка в его северном походе могло послужить то, что, как нам уже известно, за четыре года до этого главный язычник Балтики Ягайло Литовский, дабы взойти на трон Польского королевства, крестился. Прибыв в Пруссию, Болингброк попал в неловкую ситуацию — он собирался присоединиться к крестовому походу, который лишился своей основной цели. Это было далеко от идеала и в прежние времена привело бы к полной отмене похода. Но в конце XIV века для искателей приключений вроде Болингброка крестовый поход был прежде всего способом продемонстрировать свою доблесть, и, хотя желание проявить личное благочестие все еще играло определенную роль, враг, с которым боролись крестоносцы, был уже до некоторой степени нематериален. К радости молодого англичанина, в 1390 году тевтонские рыцари еще не окончательно прекратили воевать в Литве. Они вмешались в конфликт родственников Ягайло, оспаривавших право быть его наместником. Под таким политическим прикрытием военные действия можно было вести обычным порядком, поскольку в Литве оставалось еще немало народа, который упорствовал в языческих верованиях и обычаях и прямо-таки напрашивался на перековку. В общем, Болингброк и его люди все-таки смогли поразвлечься. Они участвовали в осаде Вильнюса, столицы неприспособившейся к новым порядкам языческой земли Самогитии (Жмуди). Осада длилась с августа 1390 по март 1391 года и привела к чудовищному кровопролитию. Согласно письму, полученному автором английской Вестминстерской хроники, Болингброк со товарищи приняли активное участие в летней осаде, помогли взять Вильнюс «огнем и сталью», убив и пленив четыре тысячи человек, и сражались «превосходно»[819].

Потом они долго и с размахом праздновали. Зима для сражений выдалась излишне теплой, болотистая пустошь Самогитии — «Глухомань» — в тот год не замерзла так, чтобы по ней могли передвигаться боевые лошади, и англичане провели темные и холодные месяцы, распивая вино, играя в кости и предаваясь кутежам в городе Кенигсберге. Значительную часть денег Джона Гонта Болингброк потратил на пленных язычников, чье обращение в христианство он мог записать себе на счет[820]. Только в апреле следующего года отряд вернулся в Англию, хвастаясь своими победами и военными трофеями, среди которых были прекрасные хищные птицы, лось, медведь и множество невероятных историй, которые становились все невероятнее, когда их потом пересказывали еще лет двадцать.

В 1392 году Болингброк вновь приехал в Пруссию, мечтая еще раз сразиться с неверными, но с разочарованием узнал, что никаких крестовых походов тут больше не предвидится. Не желая возвращаться домой с пустыми руками, он последовал примеру Бусико: превратил свой крестовый поход в паломничество и отправился на Восток. Следующие десять месяцев во главе небольшого отряда слуг и сторонников (а также мастера по имени Якоб и личного трубача по имени Кракилл, который возвещал об их прибытии в города) Болингброк продвигался по Центральной Европе, направляясь в Венецию[821]. Там они взяли деньги у одного из деловых партнеров Гонта, зафрахтовали корабли и отчалили на остров госпитальеров Родос. Оттуда двинулись в Яффу, отданную мамлюкам больше века назад, где высадились на берег и по старой паломнической дороге, что тянулась через Иудейские холмы, отправились в Иерусалим. Так что, в отличие от самого известного крестоносца из числа его предков-Плантагенетов — Ричарда Львиное Сердце, — Болингброк и в самом деле посетил Гроб Господень, за которым теперь присматривали францисканские монахи. Немного передохнув, Болингброк двинулся обратно той же дорогой и в июле 1393 года вернулся в Англию с историями еще более увлекательными, чем те, что он привез из Пруссии два года назад, и с животными еще более экзотическими: страусом, попугаем и леопардом, которого он приобрел на Кипре[822].

К тому времени Болингброку сравнялось двадцать шесть лет, и пусть крестоносцем он по большому счету не был, его юношеские подвиги делали его одним из самых опытных и повидавших мир аристократов в королевстве, а его рыцарская репутация поднялась на недосягаемую высоту. Честно завоеванная слава доблестного воина, прямота характера и преданность вере сослужили ему добрую службу. Шесть с половиной лет спустя Англию сотрясла революция: Болингброк сместил своего кузена Ричарда и взошел на трон как Генрих IV. И хотя события, которые вознесли его на такую высоту, были кровопролитными, жестокими и неоднозначными, немногие стали бы спорить, что у Болингброка, крестоносца, характер настоящего короля.

Пока Болингброк прокладывал себе путь к трону, Бусико вершил не менее великие дела. Когда закончился турнир в Сен-Инглевере (после которого славный рыцарь ненадолго заскочил в Париж, чтобы «дамы его почитали и превозносили»), он тоже отправился в Пруссию на службу к тевтонским рыцарям[823]. Это был уже третий его крестовый поход в Балтику, и сей факт не ускользнул от внимания французского двора. Совершив «деяния настолько достойные восхищения, что все возносили ему хвалу», Бусико съездил в Тур, где встретился с королем Карлом VI, который удостоил его звания маршала Франции — одного из двух высочайших воинских званий королевства. Эта должность обеспечит Бусико занятием до конца жизни — он будет воевать в периодически вспыхивавших конфликтах с англичанами в рамках неоконченной Столетней войны и вновь покроет себя славой в мире крестоносцев. Очередная война против турок звала к оружию, и в 1396 году Бусико решил принять в ней участие. Той весной он поехал в Восточную Европу вместе с большим отрядом «рыцарей и оруженосцев… юных аристократов королевской крови и множеством баронов и дворян, [которые] желали избежать праздности и посвятить свое время и усилия рыцарским подвигам». Все они верили, как писал биограф и современник Бусико, «что не бывает похода достойнее, чем поход ради служения Господу»[824]. И хотя никто из них этого не знал, они присоединились к последней великой армии крестоносцев Средневековья, собравшейся в западном христианском мире, чтобы дать бой армиям ислама.

Врагом, битв с которым они искали, была новая турецкая держава, которая вскоре превратится в Османскую империю. Османы получили свое название от имени первого их предводителя Османа I. В 1290-х годах, когда в результате постоянных набегов мамлюков и монголов звезда сельджуков закатилась окончательно, османы — этнические тюрки — отвоевали себе клочок земли в Малой Азии, а спустя сто лет они уже были главной силой в регионе{165}. В 1360-х годах османы пересекли Босфор и двинулись вглубь Балкан: заняли Сербию и заставили болгарских царей платить им дань. Византийцы также жили теперь в бесконечной осаде, цепляясь за жалкие клочки территорий в непосредственной близости к городу, а турецкие отряды почти постоянно стояли у стен Константинополя. Кроме того, османы всерьез угрожали территориальной целостности Венгрии и Польши, что побудило венгерского короля Сигизмунда обратиться к другим христианским державам и попросить помощи в защите границ. К нему с готовностью прислушались венецианцы и генуэзцы, торговому владычеству которых на островах и в портах Восточного Средиземноморья османская экспансия серьезно угрожала. Римский папа Бонифаций IX призывал к крестовому походу против османов, ему вторил и авиньонский папа Бенедикт XIII. Во Франции и Англии старый солдат и писатель Филипп де Мезьер лоббировал учреждение общества рыцарей-крестоносцев, которое он называл Новым орденом Страстей, и докучал европейским правителям своими рассуждениями о пользе войны на Востоке[825]. Весь этот энтузиазм вскипел в подходящий момент. Временное перемирие в ходе Столетней войны и политические волнения во Франции, вызванные помрачением рассудка Карла VI, означали, что для рыцарей вроде Бусико настало время героически встать на защиту христианского мира[826]. В 1396 году реакция на проповедь крестового похода впервые с XIII века оказалась больше всего похожа на «большой поход».

Да и исход этой кампании против турок-османов прекрасно вписывался в традицию XIII века. Ранней весной 1396 года в Венгрии собралась огромная армия. В нее вступили сотни рыцарей и тысячи пехотинцев из Франции, Бургундии, Польши, Чехии и Германии. Войско из пятнадцати тысяч крестоносцев вышло из венгерской столицы Буды и двинулось вниз по Дунаю к болгарским землям, где османский султан Баязид I один за другим захватывал города. Крестоносцы решили попробовать отбить Никополь. В начале сентября они встали лагерем у города, осадили его и принялись минировать стены. Недели две все, казалось, шло хорошо. Затем, говоря словами биографа Бусико, «злая Фортуна» ополчилась на крестоносцев[827]. Во главе войска, не уступающего по размеру армии христиан, явился султан Баязид. 25 сентября он дал крестоносцам решительный бой и наголову их разбил. Трения между венгерским и французским контингентом армии спровоцировали хаос на поле боя. Французы понесли поистине чудовищные потери: в бою сложили головы многие известные воины, в том числе адмирал Франции Жан де Вьен. Бусико попал в плен. Турки заставили его смотреть, как тысячи простых французских солдат были раздеты до исподнего и обезглавлены ятаганами. В плену он находился до конца июня 1397 года, когда в Малую Азию прибыли посланники герцога Бургундии, предложившие выкупить его за двести тысяч флоринов. Деньги султану выплатили венецианские банкиры. Бусико вышел на свободу, но французское рыцарство под Никополем было серьезно посрамлено. Хронист Жан Фруассар сравнивал это поражение с легендарным разгромом в Ронсевальском ущелье в 778 году, когда двенадцать великих пэров Франции погибли, сражаясь на стороне Карла Великого против мусульман, властвовавших к югу от Пиренеев[828]. «Сердце сжималось при звуке колоколов, звонящих во всех церквях Парижа, где служили мессы и возносили молитвы за мертвых, — писал биограф Бусико. — И каждый, кто их слышал, печалился и начинал молиться»[829].

Едва оправившись после османского плена, Бусико тут же вернулся к своей героической карьере, сосредоточившись на войнах с Османским государством и другими державами Восточного Средиземноморья. Пока в 1399 году его современник Генрих Болингброк на волне беспорядков шел к власти в Англии, Бусико оборонял Константинополь от османов. В следующем году он основал орден Белой дамы на Зеленом щите, благотворительное общество, члены которого поклялись защищать вдов и сирот, потерявших своих мужей и отцов под Никополем. Когда в 1401 году французы захватили Геную, Бусико стал ее губернатором и остаток десятилетия провел в стычках с венецианцами, османами и мамлюками в водах Кипра и у берегов Малой Азии и Сирии. В 1403 году Бусико разгромил Бейрут, хотя главной жертвой его нападения стали торговавшие в городе венецианские купцы, лишившиеся своих товарных запасов. В 1407 году он попытался организовать наступление на египетский город Александрию, но ему помешало отсутствие политической поддержки со стороны короля Кипра. Еще через год Бусико дал захватывающий морской бой четырем североафриканским галерам в водах между Генуей и Провансом. В общем, без дела он не сидел.

Но пусть Бусико воевал в том числе с мусульманами и в том числе на традиционных для крестовых походов территориях, сам он едва ли был крестоносцем в полном смысле слова. Когда льстец-биограф многословно распространялся о тех чертах характера Бусико, которые убедительнее всего говорили о его набожности, он приводил в пример раздачу милостыни, сострадание к бедным и слабым, усердную молитву, регулярные паломничества и соблюдение постных дней, отказ от сквернословия и богохульных клятв, строгое воздержание от азартных игр, крепкого алкоголя, острой пищи и внимания к женщинам[830]. Убийство неверных во имя Христа и Его вотчины упоминания не удостоилось. Соответственно и окончил свои дни Бусико не в сражениях за Иерусалим и даже не в Святой земле. 25 октября 1415 года он возглавил французский авангард в битве при Азенкуре, где Франция понесла очередное катастрофическое поражение, попал в плен к англичанам и в 1421 году — 25 июня или около того — умер в английском плену в Йоркшире в возрасте пятидесяти шести лет. Есть, вероятно, тень иронии в том, что человеком, до самой смерти продержавшим его в тюрьме, был английский главнокомандующий при Азенкуре король Генрих V, который в 1413 году унаследовал английский трон после смерти своего отца Генриха Болингброка.

Уход в небытие поколения рыцарей-крестоносцев, к которому принадлежали Болингброк и Бусико, еще не ознаменовал конца эпохи крестовых походов. Не завершилась она и с преодолением раскола Западной церкви в 1417 году, когда папство наконец объединилось под властью Мартина V. Напряженность и соперничество, порожденные расколом, вылились в Центральной Европе в серию чешских войн, в ходе которых сторонников реформатора церкви Яна Гуса много лет преследовали разнообразные альянсы сил внутри Священной Римской империи и вне ее. Среди них были, в частности, рыцари Тевтонского ордена и в 1427 году один из единокровных братьев усопшего Болингброка кардинал Генри Бофорт, епископ Винчестера. Но среди английских и французских крестоносцев в XV веке наблюдалось заметное снижение энтузиазма — хоть и не риторики — крестовых походов. В XVI веке европейские короли — Генрих VIII Английский, Франциск I Французский и Карл V, король Испании и император Священной Римской империи, — продолжали в высокопарных выражениях разглагольствовать о сборе христианских армий для войны с несносными турками. Но чаще всего эту идею предлагали для вида в ходе мирных переговоров между постоянно воюющими странами: шаблонный ход, который лишь теоретически способен был объединить христианских монархов и заставить их воздержаться от сражений друг с другом. В реальности зарождение национальных государств и мучительные противоречия, спровоцированные Реформацией, привели к тому, что все разговоры о крестовых походах превратились в Западной Европе того времени в пустую болтовню и дипломатическое раздувание щек.

В Восточной Европе дела обстояли несколько иначе, потому что на протяжении всего XV столетия угроза региону со стороны османов сохранялась. В 1402 году турки потерпели в Малой Азии серьезное поражение: армию султана Баязида I, победившего под Никополем, разгромили полчища Тимура Хромого (Тамерлана), предводителя воспрявшей монгольской империи из Центральной Азии. Однако уже к середине столетия османы снова стали главной силой на территории от Балкан до северной Сирии. К 1526 году они завоевали еще и государство мамлюков и распространили свою власть на всю Сирию, Палестину, Месопотамию, Египет и Хиджаз на западе Аравийского полуострова. Присутствие в Восточном Средиземноморье, как и следовало ожидать, регулярно сталкивало их с христианскими монархиями. В 1453 году османы наконец взяли Константинополь после осады, продлившейся пятьдесят три дня, окончательно уничтожив Византийскую империю. Ее последний император Константин IX Палеолог погиб. Эта победа османов предсказуемо погрузила в духовный кризис весь христианский мир и заставила вновь зазвучать призывы к крестовому походу. Вскоре венгерским и сербским крестоносцам пришлось защищать от османов Белград, и еще много лет спустя военные флотилии, сражавшиеся с османскими моряками у островов Восточного Средиземноморья, украшали свои знамена крестами. Учитывая долгую историю региона, все столкновения между христианскими и мусульманскими державами долго будут ассоциироваться с крестовыми походами. Но в действительности ко времени завоевания Иерусалима османами в 1517 году — после чего великий султан Сулейман Великолепный изменит город до неузнаваемости и основательно перестроит — крестовых походов как таковых уже не существовало. Они стали не более чем лозунгом.

Если уж искать какое-то конкретное событие, которое знаменовало бы собой конец эпохи крестоносцев, то это не падение Константинополя или Иерусалима. Скорее, все случилось в Гранаде, на юге Испании, 2 января 1492 года. Влияние ислама на Пиренейском полуострове ослабевало со времен битвы при Лас-Навас-де-Толоса (1212), освободившей Испанию от хватки Альмохадов. К середине XIII столетия последним оплотом мусульман на материке оставался Гранадский эмират. Это была всего лишь тень некогда могучего Испанского халифата, и, хотя Гранада географически была защищена горами Сьерра-Невада и связана с исламским миром Северной Африки через Гибралтар, эмиры Гранады — династия Насридов — платили дань кастильским королям, чтобы те оставили их в покое.

В 1480-х годах, однако, Насриды попали под прицел пристального внимания новой могущественной силы: объединенной монархии короля Фердинанда II Арагонского и королевы Изабеллы I Кастильской, католических монархов, чей брак объединил два великих христианских королевства Иберии. Фердинанд и Изабелла поставили перед собой общую благочестивую задачу вытоптать последние следы мусульманского господства в Испании. Десять лет они вели военные кампании против Гранады и, наконец, поставили ее на колени: последний эмир Гранады Мухаммед XII (Боабдиль) официально передал Фердинанду и Изабелле ключи от дворца Альгамбра, а сам со вздохом покинул страну и отправился в изгнание в Марокко. И еще долго после этого испанские воины пересекали Гибралтар, атаковали города Северной Африки и захватывали на юге полезные военные аванпосты, добравшись до самых Канарских островов. Реконкиста была завершена[831].

Очевидцем событий в Альгамбре 2 января 1492 года был генуэзский путешественник по имени Кристофоро Коломбо, который войдет в историю как Христофор Колумб. «…Видел я, вознесенное силою воинства, королевское знамя Ваших Величеств, на башнях Альгамбры, составляющей крепость реченного града, видел и Короля Мавританского, в градских вратах, лобызающего августейшие длани Ваших Величеств», — писал он позже Фердинанду и Изабелле{166}[832]. Безусловно, это зрелище взволновало его душу. Позже в том же месяце Колумб получил от католических монархов задание отыскать новый морской путь, который, обогнув земной шар с запада, приведет его на Дальний Восток, как писал он сам, «…в реченные страны Индейские, дабы видеть реченных Государей, и народы, и земли, и их расположение, и состояние всего, и способы, какие можно иметь для обращения их в нашу святую веру».

Хотя Колумб и не скрывал, что главной целью его амбициозной миссии было обогащение, он ясно высказал и религиозную мотивацию путешествия, которая перекликалась с идеологией движения крестоносцев. Даже в лести, которую он изливал на своих монарших спонсоров, звучат отголоски четырех веков религиозного фанатизма: «Ваши Величества, яко православные христиане, благоверные государи и распространители Св. Веры Христианской, и враги секты Мугаммеда и всех идолослужений и ересей…»[833] В субботу 12 мая 1492 года, через пять месяцев после падения Альгамбры, Колумб покинул Гранаду и взял курс на Канарские острова, откуда 3 октября вышел в Атлантический океан.

4 марта 1493 года Колумб вернулся: его корабли добрались до родных берегов, преодолев последние удары «жестокого шторма», и вошли в порт Лиссабона в устье реки Тахо. С собой он привез странных людей, невиданные диковинки и истории о баснословных богатствах, таящихся в открытых им землях: Америках. Невероятное количество специй, золота и рабов, которыми там можно было разжиться, не поддавалось описанию, как и число языческих душ, которых, по мнению Колумба, можно было обратить в христианство. Объявляя о своем возвращении, он писал Фердинанду и Изабелле:

…должны… возрадоваться все христиане и праздновать… с превеликим ликованием и вознести благодарность Святой Троице со многими торжественными молебствиями за грядущее огромное приумножение их числа, когда столь многие народы обратятся в нашу Святую Веру, и также за блага земные, которые не только Испании, но всем христианам принесут утешение и выгоду{167}[834].

Нет нужды говорить, что путешествие, предпринятое Колумбом в 1492 году, изменило мир. Известие о новых землях, изобилующих сокровищами, которые можно было выторговать или присвоить, и кишащих людьми, которых можно было покорять, крестить или убивать, открыло новую страницу всемирной истории. После Колумба будущее ждало Европу на Западе, а не на Востоке. И постепенно вся энергия, воодушевление и пугающая безжалостная религиозность, которая вдохновляла предыдущие поколения на полные опасностей путешествия в Святую землю, обратились в другую сторону, когда христианские искатели приключений сделали сальто в воздухе, чтобы двинуться в противоположном направлении. Времени на это ушло немало, но христианские державы западного мира наконец отыскали себе новый Иерусалим.

Они отправились за море тысячами — как будто сам Господь того хотел.

Эпилог. Крестоносцы 2.0

Битва ислама и его народа с крестоносцами и их последователями — долгая битва.

В середине дня 15 марта 2019 года стрелок-одиночка подъехал к мечети Аль-Нур в Риккартоне, пригороде новозеландского Крайстчерча. Выйдя из машины, он направился в мечеть, а там начал стрелять. С собой у него были полуавтоматическое ружье и полуавтоматическая винтовка, оснащенная стробоскопом, а на голове — шлем с веб-камерой, с помощью которой он транслировал видео на Facebook Live{168}. Всего за шесть минут он убил более сорока человек. Затем снова сел в машину и поехал в Исламский центр Линвуда, расположенный в нескольких километрах от мечети на другом конце города. Там он убил еще семерых и двинулся дальше. В конце концов его схватили и арестовали по пути в еще одну мечеть. Прежде чем его остановили, он вслух анализировал свои действия, адресуясь к онлайн-аудитории. «Не было даже времени прицелиться, — сказал он, — так много [sic] там было мишеней».

Человеком, которого арестовали и обвинили в стрельбе в мечети Крайстчерча, оказался двадцативосьмилетний австралиец по имени Брентон Таррант. На момент написания этой книги судебный процесс против Тарранта в Новой Зеландии еще не окончен, но миллионы людей по всему миру видели картины стрельбы в Крайстчерче и читали пояснительный манифест, написанный, очевидно, лично Таррантом и незадолго до теракта выложенный им в Сеть, а также отправленный по электронной почте на несколько десятков адресов, в том числе в офис новозеландского премьер-министра Джасинды Ардерн.

Манифест был озаглавлен «Великое замещение», а его автор называл себя «экофашистом» и «этнонационалистом». Но еще он называл себя бойцом векового конфликта христиан и мусульман. Манифест переполнен экстремистскими идеями белых шовинистов, а свое преступление его автор считает «местью исламу за тысячу триста лет войны и опустошения, которые он принес народам Запада». Таррант перечисляет прошлые конфликты мусульманских и христианских держав на Балканах и не только, имевшие место в период с VIII по XIX столетие. Упоминает он и сражения средневековых крестовых походов. На одном из магазинов с патронами он намалевал имя «Боэмунд I Антиохийский». Другой его девиз, отсылающий к Третьему крестовому походу, гласил: «Акра 1189». Одно из ружей он назвал Turkofagos, то есть «пожиратель турок». В манифесте говорилось, что некая группа, называющая себя «возрожденными рыцарями-тамплиерами», благословила атаку Тарранта. Также текст содержал славословия в адрес крайне правого массового убийцы Андерса Беринга Брейвика, который в 2011 году застрелил семьдесят семь человек на норвежском острове Утёйа. (Брейвик в ходе судебного процесса тоже называл себя членом возрожденного ордена тамплиеров, где, по его словам, числился под псевдонимом Сигурд — в честь короля-крестоносца Сигурда I.) В одном месте автор Крайстчерчского манифеста вспомнил Клермонскую проповедь Урбана II, в 1095 году положившую начало Первому крестовому походу. «Спроси себя, что сделал бы папа Урбан?» — писал он.

Хотя в открытую он так себя не называл, автор манифеста явно считал себя крестоносцем XXI века[835].

Почти все историки сходятся во мнении, что Крестовые походы давно позади. Когда именно они закончились — этот вопрос все еще обсуждается. Одни считают конечной точкой падение Акры и крах государств крестоносцев в Палестине и Сирии летом 1291 года. Другие, как и я в этой книге, называют в этом качестве завершение Реконкисты в 1492 году. Исследователи с самыми широкими взглядами могут дотянуть историю крестовых походов до 1798 года, когда Наполеон Бонапарт по пути в Египет, где он захватил Александрию, выгнал с Мальты рыцарей ордена Святого Иоанна. К консенсусу здесь прийти сложно, и в пользу каждой из этих дат можно привести вполне состоятельные доводы. В целом, однако, ученые соглашаются, что «настоящие» Крестовые походы — дело прошлого. Давно миновали дни, когда католическая церковь активно содействовала сбору армий для завоевания и убийства людей нехристианской веры, обещая воинам духовное спасение. Наш мир почти неузнаваемо изменился со времен Готфрида Бульонского, Ричарда Львиное Сердце, Занги и Саладина. Конфликты Средневековья чужды нам. Тот мир канул в Лету.

Но обоснованное мнение историков разделяют не все. Более того, сегодня в мире полно экстремистов — и христиан, и мусульман, — убежденных, что крестовые походы даже в наши дни — важная концепция, которая по-прежнему может (или должна) определять отношения двух религий. Для них крестовые походы не просто метафора или даже вдохновляющий пример зловещей исторической реконструкции. Для них они реальный, длящийся феномен: война, которая гремит по всему миру, от Ближнего Востока и Северной Африки до улиц западных городов: Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Берлина, Мадрида, Крайстчерча.

Даже беглый взгляд на большинство печально известных террористических атак XXI столетия подтверждает популярность такой точки зрения. В феврале 1998 года Усама бен Ладен, лидер террористической организации «Аль-Каида»{169}, и ряд его приспешников-радикалов из Египта, Пакистана и Бангладеш публично призвали к джихаду против «евреев и крестоносцев», чьи «злодеяния и прегрешения» на Аравийском полуострове, как сказали они, есть «прямое объявление войны Аллаху, его Пророку и мусульманам»[836]. Полгода спустя у посольств Соединенных Штатов в Дар-эс-Саламе (Танзания) и Найроби (Кения) взорвались начиненные взрывчаткой грузовики, в результате чего погибло более двухсот человек. 11 сентября 2001 года еще более чудовищная серия атак обрушилась на Нью-Йорк и Вашингтон. Угнанные самолеты протаранили Всемирный торговый центр и частично разрушили Пентагон, унеся с собою тысячи жизней.

Через пять дней после теракта 9/11 тогдашний президент США Джордж Буш, стоя на южной лужайке Белого дома, сообщил американскому народу и его союзникам, что «этот крестовый поход, эта война с терроризмом потребует времени»[837]. Чудовищный просчет! Несмотря на то что Буш весь оставшийся срок своего президентства избегал упоминания крестовых походов, забыть об этой ошибке ему не дали. Бен Ладен немедленно потребовал, чтобы мусульмане всего мира дали отпор «американскому крестовому походу», и назвал Буша «предводителем крестоносцев… под знаменем креста»[838]. Когда США и Британия с союзниками готовились к вторжению в Ирак в 2003 году, бен Ладен повторил свое воззвание против «крестоносцев», ведущих «крестовый поход… прежде всего против народа ислама»[839]. В 2005 году он обвинил советников Буша Дика Чейни и Дональда Рамсфелда в том, что они разрушили Багдад основательнее, чем вождь монголов Хулагу в 1258 году.

После смерти бен Ладена порождение «Аль-Каиды»{170} «Исламское государство» (ИГ){171} и его самоназначенный «халиф» Абу Бакр аль-Багдади взяли на себя руководство всемирным исламистским террористическим движением и продолжили говорить о западных христианских державах как о «крестоносцах», а свои атаки на них называть военными действиями, оправданными необходимостью сопротивляться агрессии этих самых «крестоносцев». Преемник Буша президент Барак Обама периодически пытался отвечать им менее прямолинейным прочтением истории: во время Национального молитвенного завтрака в 2015 году он сказал, что «в эпоху Крестовых походов и инквизиции люди совершали чудовищные вещи во имя Христа»[840]. Но это ему не помогло. Издания ИГ{172}, в том числе официальный журнал организации «Дабик», просто назначили Обаму новым предводителем крестоносцев, а жертв террористических атак вроде взрыва в лондонском метро и в пассажирском автобусе 7 июля 2005 года называли «крестоносцами» — и нетрудно понять почему. Слишком велика пропагандистская ценность идеи бесконечного крестового похода, связывающая воедино все якобы беззаконные действия Запада в наши дни с действиями франков девять веков тому назад.

Конечно, использовать в своих целях память о крестовых походах придумала не «Аль-Каида»{173} и не ИГ{174}. В октябре 1898 года кайзер Германии Вильгельм II разъезжал по Иерусалиму на белом коне, разряженный в смехотворный псевдосредневековый костюм, как будто считал себя реинкарнацией Фридриха II Гогенштауфена. (Позже он возложил массивный бронзовый венок с высокопарной надписью на арабском на могилу Саладина в Дамаске.)

Почти два десятилетия спустя, в декабре 1917 года, ближе к концу Первой мировой войны, за которую кайзер несет значительную долю ответственности, Иерусалим пал под ударами британской армии. В отличие от кайзера, британский генерал Эдмунд Алленби вошел в Иерусалим пешком. Скорее всего, он не говорил, как ему порой приписывают, что «войны крестовых походов не закончились». Но ура-патриотическая британская пресса сделала это за него. Британское правительство, прекрасно осведомленное, что в империи проживает примерно сто миллионов мусульман, сурово (но тщетно) предупредило о «нежелательности публикации статей, заметок или изображений, дающих основания предполагать, что военные операции против турок есть в каком бы то ни было смысле священная война, современный крестовый поход или что они имеют какое-либо касательство к вопросам религии». Но сам факт, что правительству пришлось выступить с подобным заявлением, со всей очевидностью демонстрирует, насколько популярны были подобные взгляды. К тому же вскоре после падения Иерусалима то же самое правительство проигнорировало свой собственный совет, когда Департамент информации выпустил пропагандистский фильм о кампании против османских турок, названный «Новые крестоносцы»[841].

На перечисление всех случаев обращения к памяти крестовых походов и примеров злоупотребления ею за последние сто лет у меня просто не хватит места. Начать пришлось бы с битвы при Танненберге в 1914 году, которую многие в Германии сочли реваншем за поражение тевтонских рыцарей в столкновении с поляками и литовцами примерно в том же месте в 1410 году, и закончить генералом (а позже президентом) Дуайтом Эйзенхауэром, настаивавшим, что возглавляемая им кампания по освобождению Европы от нацистов в 1944 году была «великим крестовым походом». Нам пришлось бы проанализировать, как присваивали идею крестовых походов разнообразные деятели, начиная с американского евангелиста Билли Грэма и его «крестового» проповеднического тура и заканчивая бывшим британским премьер-министром Дэвидом Кэмероном с его бессмысленным объявлением в 2015 году «национального крестового похода по строительству нового жилья». Короче говоря, это не входит в мою задачу.

Вместо этого я закончу книгу личной историей. Чуть меньше чем через месяц после расстрела в мечети Крайстчерча, 21 апреля 2019 года, в Пасхальное воскресенье, в церквях и отелях на острове Шри-Ланка взорвалось несколько бомб, унеся жизни более чем двухсот пятидесяти человек, большинство из которых были христианами. В то время я, закончив работу над основным текстом книги, которую вы сейчас читаете, отдыхал с семьей на Шри-Ланке. Помимо того, что мы были потрясены гибелью людей, мы испугались и за себя, узнав, что один из отелей, в котором мы планировали остановиться, — «Шангри-Ла Коломбо» — атаковал террорист-смертник. Он активировал мощное взрывное устройство в ресторане отеля во время завтрака. Случись это на сутки позже, мы могли бы быть в числе пострадавших или погибших, хотя, конечно, неприятное ощущение потенциальной опасности не идет ни в какое сравнение с потерями тех, кому повезло меньше нашего.

Вскоре новостные агентства всего мира сообщили, что ответственность за взрывы на Шри-Ланке взяли на себя две местные исламистские группировки, связанные с ИГ{175}. Еще не прочитав опубликованных ими заявлений, я уже знал, что они скажут. И действительно, принимая на себя ответственность за взрывы, ИГ{176} заявило, что их агенты проникли в «церкви и отели, в которых находились граждане стран коалиции крестоносцев», и «взорвали свои пояса смертников, целясь в крестоносцев», «праздновавших свой богомерзкий праздник». Видео, отправленное в интернет-издание «Азиатское время», злорадствовало: «О крестоносцы… этот кровавый день — наша месть вам»[842]. Работая над книгой, я никогда всерьез не думал, что я сам (не говоря уже о моих дочерях) — крестоносец или даже гражданин страны крестоносцев. И вдруг я живо ощутил, что в каком-то смысле мы ими были.

Через неделю после терактов на Шри-Ланке лидер ИГ{177} Абу Бакр аль-Багдади опубликовал пропагандистский видеоролик, в первый раз за пять лет показавшись широкой публике. Аль-Багдади с одобрением отзывался о кровавой бойне в Коломбо и призывал к дальнейшим атакам по всему миру. Вторя президенту Бушу и речи, произнесенной им в сентябре 2001 года, аль-Багдади сказал, что «битва ислама и его народа с крестоносцами и их сторонниками — долгая битва».

Он был и прав и не прав. Крестовые походы давно закончились. Но пока в мире существуют крестоносцы — реальные или воображаемые, — войне не будет ни конца ни края.

Приложения

Приложение 1. Главные действующие лица

Аделаида Савонская, регент Сицилии (ум. в 1118 г.). Жена Рожера I Сицилийского, регент при Рожере II. В браке с королем Балдуином I недолгое время была королевой-консортом Иерусалима.

Адемар, епископ Ле-Пюи (ум. в 1098 г.). Одним из первых принял крест в Клермоне. В должности папского легата представлял Урбана II в Первом крестовом походе.

Аз-Зафир (1133–1154). Фатимидский халиф, убитый своим любовником при дворцовом перевороте: событие, которое дестабилизировало Египет и облегчило задачу завоевателям-Айюбидам.

Алексей I Комнин (1048–1118). Византийский император, на чье долгое правление пришлись набеги турок-сельджуков из Малой Азии и нормандцев, в том числе Роберта Гвискара, с Балкан. Обратившись за военной помощью к западным правителям, содействовал началу Первого крестового похода.

Алексей IV Ангел (ум. в 1204 г.). Византийский император, который воспользовался помощью участников Четвертого крестового похода, чтобы свергнуть своего дядю Алексея III и провозгласить себя и своего отца Исаака II Ангела правителями империи. Убит во время завоевания Константинополя.

Алиенора Аквитанская (1122/4–1204). В первом браке — жена Людовика VII, королева Франции. Поехала на Восток со Вторым крестовым походом, и в этом путешествии ее брак с Людовиком расстроился. Ходили слухи о ее связи с дядей, Раймундом де Пуатье, князем Антиохии. Впоследствии развелась с Людовиком и вышла замуж за Генриха II, короля Англии.

Аль-Адид (1151–1171). Четырнадцатый и последний правитель из династии Фатимидов, провозглашенный халифом в 1160 году в возрасте девяти лет и низложенный, когда Ширкух и Саладин овладели Каиром.

Аль-Адиль (1145–1218). Известен также как Сайф ад-Дин или Сафадин. Крупный эмир времен Третьего крестового похода. Какое-то время обсуждался его брак с Иоанной Сицилийской. После смерти брата Саладина стал султаном и сохранил власть курдской династии Айюбидов в Египте и Сирии.

Аль-Ашраф Халиль (ум. в 1293 г.). Мамлюкский султан. В 1291 году, овладев Акрой, довершил уничтожение государств крестоносцев на Ближнем Востоке.

Альберт, епископ Риги (ум. в 1229). Священнослужитель, инициатор начального этапа Балтийских крестовых походов. Его рыцари основали орден, известный как Литовский орден меченосцев.

Аль-Камиль (ум. в 1238 г.). Айюбидский султан Египта. В 1218 году, когда только начался Третий крестовый поход, наследовал отцу Аль-Адилю. Приятельствовал с Фридрихом Гогенштауфеном, с которым в 1229 году заключил договор о возврате Иерусалима в христианское владение.

Аль-Мутамид (ум. в 1095 г.). Третий и последний эмир тайфы Севилья. У себя при дворе предавался чувственным удовольствиям и писал стихи. Потерпев поражение от Альфонсо VI Кастильского, пригласил в свой эмират марокканских Альморавидов, которые его и сместили.

Альфонсо VI Храбрый (ум. в 1109 г.). Христианский король Леона, Кастилии и Галиции. Вел войну с мусульманскими тайфами в начале Реконкисты. Именовал себя «императором двух религий».

Амори I, король Иерусалима (1136–1174). Грубоватый, грузный и при этом весьма успешный король Иерусалима, взошедший на престол в 1163 году после смерти брата Балдуина III. Попытался вторгнуться в Египет Фатимидов и подчинить его себе, но потерпел неудачу. Оставил корону Иерусалима своему больному проказой сыну Балдуину IV.

Анна Комнина (1083–1153). Автор «Алексиады», важнейшего памятника исторической литературы Византии, прославляющего правление ее отца, императора Алексея I Комнина. Непримиримый враг франков и в особенности Боэмунда Тарентского.

Ас-Салих Айюб (1205–1249). Сын Аль-Камиля. Айюбидский султан Египта в начале крестового похода Людовика IX на Дамьетту. Вступил в союз с хорезмийцами, чтобы дать отпор армии крестоносцев в битве при Форбии в 1244 году.

Ас-Салих Исмаил (ум. в 1245 г.). Брат Аль-Камиля, айюбидский эмир Дамаска. Сражался на стороне крестоносцев в битве при Форбии.

Афонсу I Великий, король Португалии (ум. в 1185 г.). Первый король Португалии. В 1147 году крестоносцы, ехавшие на Восток с намерением присоединиться ко Второму крестовому походу, помогли ему захватить Лиссабон.

Балдуин II, король Иерусалима (ум. в 1131 г.). Известен также как Балдуин де Бур; граф Эдессы, а впоследствии король Иерусалима. Дважды был взят в плен в битвах. Оставил трон дочери Мелисенде и ее мужу Фульку, графу Анжуйскому.

Балдуин III, король Иерусалима (1130–1163). Жестокий правитель Иерусалимского королевства, сын Фулька Анжуйского и королевы Мелисенды. В начале 1150-х годов конфликтовал с матерью, желая править самостоятельно. Возглавлял кампанию по взятию Аскалона в 1153 году.

Балдуин IV, король Иерусалима (1161–1185). Преемник своего отца Амори I. Страдал от жестокой прогрессирующей проказы, которая его изувечила и в конце концов свела в могилу.

Балдуин IX, граф Фландрии (1172–1205). Аристократ, один из лидеров Четвертого крестового похода. В 1204 году, после того как франки и венецианцы захватили Константинополь, был избран императором Латинской империи.

Балдуин Булонский (ум. в 1118 г.). Вместе с братом Готфридом возглавлял Первый крестовый поход. В 1098 году основал Эдесское графство. Впоследствии стал первым коронованным королем Иерусалима, правил под именем Балдуин I.

Бейбарс (ум. в 1277 г.). Полное имя — Аль-Малик аз-Захир Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари. Бесстрашный мамлюкский султан, сражавшийся в битве при Айн-Джалуте, убивший своего предшественника султана Кутуза и организовывавший военные кампании против государств крестоносцев.

Бен Руззик (ум. в 1161 г.). Посетил фатимидский Каир после убийства халифа Аль-Зафира в 1154 году.

Бернард Клервоский (1090–1153). Цистерцианский аббат, настойчивый лоббист интересов пап и королей, сыгравший ключевую роль в проповедовании Второго крестового похода. В 1129 году участвовал в составлении устава ордена тамплиеров. В 1174 году канонизирован как святой Бернард.

Боэмунд VI (1237–1275). Князь Антиохии и граф Триполи с 1251 года. Вступил в союз с монголами и поплатился за это, уступив Антиохию мамлюкам.

Боэмунд Тарентский (ум. в 1111). Нормандец, один из предводителей Первого крестового похода, первый христианский князь Антиохии. Всю жизнь враждовал с византийским императором Алексеем Комнином.

Бусико (1366–1421). Полное имя — Жан II Ле Менгр. Прославленный рыцарь и маршал Франции. Сражался в многочисленных крестовых походах конца эпохи крестоносцев.

Генрих II, король Англии (1133–1189). Английский король из династии Плантагенетов. Женился на королеве Алиеноре Аквитанской. Отец Ричарда Львиное Сердце. Отказался от короны Иерусалима незадолго до разгрома при Хаттине. Принял крест, но умер прежде, чем сумел исполнить обет.

Генрих Болингброк (1367–1413). Будущий король Генрих IV Английский. Сын Джона Гонта, чьи войны в Испании иногда относят к крестовым походам. В юности воевал вместе с тевтонскими рыцарями в Пруссии, совершил паломничество в Иерусалим.

Георгий Антиохийский (ум. в 1151/2 г.). Адмирал и советник короля Сицилии Рожера II. Рожденный в Сирии христианин, принадлежавший к Греческой православной церкви. В 1140-х годах, во время Второго крестового похода, терроризировал греческие острова и Северную Африку.

Герман фон Зальца (ум. в 1239 г.). Великий магистр Тевтонского ордена и искусный дипломат. Один из предводителей Пятого крестового похода. Сопровождал Фридриха Гогенштауфена в походе в Святую землю в 1228–1229 годах. Стоял за вторжением Тевтонского ордена в Балтику.

Ги де Лузиньян (ум. в 1194 г.). Женился на Сибилле, дочери короля Иерусалима Амори. Привел франков к военной катастрофе при Хаттине. После смерти Сибиллы стал сеньором Кипра, купив остров у тамплиеров.

Гийом Тирский (ум. в 1186 г.). Ученый и историк, родившийся в Иерусалиме. Получил образование на Западе, вернулся на Восток и стал архиепископом Тира. Его хроники «История деяний в заморских землях» — основной источник информации о событиях XII века на Латинском Востоке.

Гонорий III, папа римский (1150–1227). В 1216 году сменил Иннокентия III и строил планы Пятого крестового похода. Безуспешно пытался убедить своего протеже Фридриха II Гогенштауфена принять командование.

Готфрид Бульонский (1060–1100). Герцог Нижней Лотарингии, талантливый полководец Первого крестового похода. Избран первым правителем Иерусалимского королевства, но от титула короля отказался. Ему наследовал брат Балдуин.

Григорий IX, папа римский (ум. в 1241 г.). Был избран папой в 1227 году. Долго враждовал с Фридрихом Гогенштауфеном и отлучил его от церкви прежде, чем тот успел добраться до Святой земли. Для борьбы с ересью основал инквизицию.

Гуго де Пейн (ум. в 1136 г.). Первый великий магистр ордена тамплиеров. Основал орден примерно в 1119 году, добился его признания папством и христианскими монархами. Помогал вербовать солдат для неудачного крестового похода на Дамаск в 1129 году.

Даимберт, архиепископ Пизы (ум. в 1105 г.). Священник из Майнца, принимавший участие в войнах крестоносцев в Испании и на Востоке. После Первого крестового похода недолгое время был Иерусалимским патриархом.

Доменико Микьель (ум. в 1129). Дож Венеции с 1118 года и до кончины. Возглавлял венецианскую экспедицию, которая в 1124 году участвовала в завоевании Тира. Усилил присутствие венецианцев в государствах крестоносцев.

Евгений III, папа римский (ум. в 1153). Цистерцианский монах и ученик Бернарда Клервоского. Стал папой в 1145 году и инициировал Второй крестовый поход, издав буллу Quantum praedecessores.

Жан (Иоанн) де Бриенн (ум. в 1237 г.). Французский рыцарь, король Иерусалима (1212–1225), правивший от имени дочери, королевы Изабеллы II. Предводитель Пятого крестового похода и император Латинской империи (соправитель Балдуина II).

Жослен I, граф Эдессы (ум. в 1131 г.). Также известен как Жослен де Куртене. Лорд Турбесселя, а затем граф Эдессы. Принимал участие в войнах с Иль-Гази и другими турецкими эмирами в 1110-х и 1120-х годах.

Жослен II, граф Эдессы (ум. в 1159 г.). Четвертый и последний франкский граф Эдессы, лишившийся города, когда его захватил Занги. Был пленен, ослеплен и заключен в темницу Нур ад-Дином.

Ибн аль-Асир (1160–1233). Иракский ученый и историк, автор «Полного свода всеобщей истории» — одной из самых известных и подробных исламских хроник эпохи Крестовых походов.

Ибн аль-Каланиси (ум. в 1160 г.). Мусульманский хронист, поэт и государственный служащий из Дамаска. Жил во времена Первого крестового похода и стал свидетелем множества связанных с ним событий. Автор «Продолжения хроники Дамаска».

Ибн Хамдис (ум. в 1133 г.). Арабский поэт, живший на Сицилии. Бежал с Сицилии, когда ее захватили норманны, пристроился при дворе севильского эмира Аль-Мутамида. Бежал из Севильи после вторжения Альморавидов, умер на Майорке.

Иль-Гази (ум. в 1122 г.). Турецкий военачальник, политик и скандально известный пьяница. Сельджукский правитель Иерусалима до его завоевания Фатимидами в 1098 году. Одержал легендарную победу над армией крестоносцев в битве на Кровавом поле в 1119 году.

Имад ад-Дин Занги (ум. в 1146 г.). Свирепый турецкий воин, дослужившийся до положения атабека Мосула и Алеппо. Завоевал Эдессу в 1144 году, спровоцировав Второй крестовый поход. Его наследников, в том числе сына Нур ад-Дина, называют Зангидами.

Иннокентий III, папа римский (1161–1216). Крайне могущественный и влиятельный папа периода Средневековья, призывавший к Четвертому и Пятому крестовым походам. Вывел идею крестовых походов далеко за ее традиционные рамки.

Иоанна Английская, королева Сицилии (1165–1199). Младшая сестра Ричарда Львиное Сердце, спасенная с Сицилии в начале Третьего крестового похода. Ее предлагали в качестве жены Аль-Адилю, прощупывая возможность заключения династического союза между крестоносцами и Айюбидами.

Исаак Комнин (1155–1195). Паршивая овца большой византийской династии Комнинов: в 1180-х годах захватил Кипр и сделался диктатором, но был низложен и заключен в тюрьму Ричардом Львиное Сердце.

Исма Хатун (ум. в 1142 г.). Жена аббасидского халифа Аль-Мустазира, оказывавшая покровительство ученым Исфахана. Славилась умом и решительностью.

Конрад III, король Германии (1093–1152). Первый король Германии из династии Гогенштауфенов (королем Священной Римской империи не был). Повел крупную армию во Второй крестовый поход, заложив тем самым семейную традицию Гогенштауфенов.

Кутуз (ум. в 1260). Мамлюкский султан Египта, который привел свою армию к победе над монголами в битве при Айн-Джалуте. Убит Бейбарсом.

Кылыч-Арслан I (1079–1107). Султан Румского (сельджукского) султаната в Малой Азии во времена Первого крестового похода.

Людовик VII, король Франции (1120–1180). Набожный король Франции, возглавлявший одну из крупнейших армий Второго крестового похода. Ревностный крестоносец, но плохой полководец, как стало ясно во время перехода из Константинополя по территории Малой Азии.

Людовик IX, король Франции (1214–1270). Благочестивый французский король, коллекционировавший реликвии, спонсировавший готические строительные проекты, в том числе Сент-Шапель, и возглавлявший неудачный крестовый поход в Дамьетту и Палестину в 1248 году. Пытался заключить союз с монгольскими правителями. Умер в 1270 году недалеко от Туниса в другом крестовом походе. Канонизирован как святой Людовик.

Мануил I Комнин (1118–1180). Византийский император и внук Алексея I Комнина. Позволил пройти по своим землям армиям Второго крестового похода.

Маргарет из Беверли (ум. ок. 1215 г.). Английская паломница, которая принимала участие в обороне осажденного Саладином Иерусалима, была продана в рабство, освобождена и покинула Святую землю с возвращающимися воинами Третьего крестового похода. Оставила воспоминания, в которых живо, хоть и не без приукрашиваний, описала свои приключения.

Мелик-шах I (1055–1092). Султан Сельджукской империи, время от времени вступавший в союз с Византийской империей. Его смерть усугубила кризис в Византии, побудив Константинополь запросить помощь у Запада, что в итоге вылилось в Первый крестовый поход.

Мелисенда, королева Иерусалима (1105–1161). Дочь и наследница короля Иерусалима Балдуина II, курировала великолепные строительные проекты в городе и вокруг него. Правила совместно с мужем Фульком, а затем с сыном Балдуином III. С обоими была в непростых отношениях.

Нур ад-Дин (1118–1174). Сын Занги и один из самых выдающихся лидеров исламского мира в эпоху крестовых походов. Объединил под своей властью главные сирийские города. Переосмыслил сопротивление франкам Святой земли как разновидность джихада — это идею позже подхватил Саладин.

Одон Дейльский (1110–1162). Капеллан при армии Людовика VII во Втором крестовом походе; его хроники, написанные по инициативе аббата Сугерия, советника Людовика, важный источник информации об участии французов в экспедиции.

Оливер Кельнский (1170–1227). Известен также как Оливер фон Падерборн, епископ Падерборна. Высокопоставленный проповедник и один из лидеров Пятого крестового похода, ответственный за вербовку добровольцев и снаряжение армии. Вел подробную хронику крестового похода.

Оттон Фрейзингенский (1114–1158). Епископ, хронист и сводный брат Конрада III. Принимал участие во Втором крестовом походе, оставил живое описание событий.

Пелагий, кардинал (ум. в 1230). Епископ Альбано и папский легат в Пятом крестовом походе. Конфликтовал с предводителями-аристократами и поддержал пагубное решение отправиться вверх по Нилу в 1221 году.

Петр Пустынник (ум. в 1115 г.). Харизматичный проповедник из Амьена (северная Франция). Собрал народное ополчение Первого крестового похода (Крестьянский крестовый поход) и впоследствии вошел в число его лидеров.

Раймунд IV, граф Тулузы (ум. в 1105 г.). Барон из южной Франции, известный также как Раймунд Сен-Жильский. Принял крест в Клермоне. Выдающийся лидер Первого крестового похода, первый граф Триполи.

Раймунд VI, граф Тулузы (1156–1222). Потомок Раймунда IV, предводителя Первого крестового похода. Женился на Иоанне, королеве Сицилии, когда та вернулась из Третьего крестового похода. Позже воевал против Симона де Монфора и крестоносцев Альбигойского крестового похода.

Раймунд де Пуатье (ум. в 1149 г.). Князь Антиохии с 1136 года до своей гибели при Инабе в битве с войсками Нур ад-Дина. Ходили слухи, что он соблазнил свою племянницу Алиенору Аквитанскую, когда та посещала государства крестоносцев во время Второго крестового похода.

Рено де Шатильон (ум. в 1187 г.). Неуживчивый французский рыцарь, который присоединился ко Второму крестовому походу, стал князем Антиохии, но попал в плен к Нур ад-Дину, где томился шестнадцать лет. Позже грабил порты Красного моря и мусульманские караваны, спровоцировав ответные нападения Саладина на Иерусалимское королевство.

Ричард Львиное Сердце (1157–1199). Король Англии с 1189 года до кончины. Самый известный из предводителей Третьего крестового похода, во время которого постоянно ссорился в Филиппом II Августом и вступил в соперничество с Саладином.

Роберт II, граф Фландрии (ум. в 1111 г.). Представитель высшей знати, лидер Первого крестового похода. Его отец, Роберт I, совершил паломничество в Иерусалим, где встретился с Алексеем Комнином, а позже оказал военную помощь Византийской империи. Прославился участием в крупнейших кампаниях Первого крестового похода.

Роберт Гвискар (ум. в 1085 г.). Нормандский искатель приключений. Завоевал территории в южной Италии и атаковал византийские территории на Балканах. Отец Боэмунда I, предводителя Первого крестового похода, князя Антиохии.

Роберт, герцог Нормандии (ум. в 1134 г.). Представитель высшей знати, один из предводителей Первого крестового похода. Сын английского короля Вильгельма Завоевателя. Отправившись в крестовый поход, упустил шанс заявить права на трон отца. Носил прозвище Роберт Куртгёз (Роберт Короткие штаны).

Рожер I Сицилийский (ум. в 1101 г.). Первый нормандский граф Сицилии, брат Роберта Гвискара и отец первого короля Сицилии, Рожера II. Ибн аль-Асир рассказывает красочную, хоть и туманную, историю, в которой Рожеру приписывается идея завоевать Иерусалим.

Рожер II Сицилийский (1095–1154). Первый коронованный король Сицилии. Был враждебно настроен к крестоносцам Иерусалимского королевства после аннулирования брака его матери Аделаиды Савонской с Балдуином I Иерусалимским.

Саладин (1137/8–1193). Полное имя — Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб. Воин-курд, который стал султаном Сирии и Египта. Уничтожил армию франков в битве при Хаттине (1187) и вернул Иерусалим под власть мусульман. Своими действиями спровоцировал Третий крестовый поход и стал легендой как в мусульманском, так и в христианском мире.

Сибилла, королева Иерусалима (ум. в 1190 г.). Дочь Амори I. Благодаря браку с ней королем Иерусалима стал Ги де Лузиньян, который потерпел поражение от Саладина в битве при Хаттине.

Сигурд I Норвежский (1090–1130). Викинг, король Норвегии. Посетил королевство Иерусалим примерно в 1107–1111 годах и помог Балдуину I захватить город Сидон. Позже его прозвали Сигурдом Крестоносцем.

Симон де Монфор (ум. в 1218 г.). Французский барон, который принимал участие в Четвертом крестовом походе, но отказался присоединиться к венецианцам, разграбившим Зару. Позже возглавлял Альбигойский крестовый поход против катаров в южной Франции. Отец Симона де Монфора — младшего, английского дворянина, поднявшего восстание против Генриха III.

Стефан, граф Блуа (ум. в 1102 г.). Выдающийся предводитель Первого крестового похода. Писал увлекательные письма из Сирии своей жене Адели. Покрыл себя позором, когда бежал из-под осажденной Антиохии. Позже вернулся на Восток и погиб в сражении.

Танкред де Готвиль (ум. в 1112 г.). Племянник Боэмунда Тарентского, один из предводителей Первого крестового похода. Регент Антиохийского княжества во время отсутствия/пленения Боэмунда. Хроника Рауля Канского «Деяния Танкреда» описывает его подвиги в крестовом походе.

Танкред, король Сицилии (1138–1194). Незаконнорожденный внук короля Рожера II Сицилийского. Захватил трон Сицилии после смерти кузена Вильгельма II. Плохо обращался с вдовой Вильгельма Иоанной, за что был жестоко наказан Ричардом Львиное Сердце. Был прозван «обезьяньим королем».

Тугтегин (ум. в 1128 г.). Атабек Дамаска и полководец, сыгравший важную роль в войнах первого поколения крестоносцев с эмирами великих городов Сирии.

Туран-шах (ум. в 1250 г.). Сын Салах ад-Дина Айюба и последний айюбидский султан Египта. Убит во время дворцового переворота мамлюками-бахритами.

Урбан II, папа римский (ум. в 1099 г.). Урожденный Одо де Лажери, монах Клюнийского аббатства и последователь папы-реформатора Григория VII. Благословил Первый крестовый поход в Клермоне в ноябре 1095 года, но скончался еще до того, как о взятии Иерусалима стало известно на Западе.

Фердинанд II Арагонский (1452–1516) и Изабелла I Кастильская (1451–1504). «Католические монархи», чей брак объединил христианскую Испанию, а победа в войне с последним эмиром Гранады завершила Реконкисту. Спонсировали экспедицию Христофора Колумба в Новый Свет в 1492 году.

Филипп II Август (1165–1223). Король Франции с 1180 года до кончины. Принимал участие в Третьем крестовом походе и в отвоевании Акры у Саладина. В раздражении оставил Святую землю, повздорив с Ричардом Львиное Сердце.

Франциск Ассизский (ум. в 1226 г.). Итальянский монах, основавший орден францисканцев и пользовавшийся всеобщим обожанием за простоту и набожность. Подражая Христу, вел жизнь в бедности. Во время Пятого крестового похода ездил в Египет, чтобы попытаться обратить Аль-Камиля в христианство.

Фридрих II Гогенштауфен (1194–1250). Император Священной Римской империи, который правил Германией, северной Италией и Сицилией. Возглавлял армию крестоносцев в походе в Святую землю в 1220-х годах, при этом четырежды был отлучен от церкви. Во время его конфликтов с папством папы римские не раз призывали христианский мир к крестовому походу против Фридриха.

Фульк Анжуйский (1092–1143). Влиятельный барон из центральной Франции, который отправился на Восток, чтобы жениться на Мелисенде, дочери Балдуина II, и стать королем Иерусалима.

Хулагу, хан (ум. в 1265 г.). Внук Чингисхана, основатель и правитель иранского Ильханата. В 1258 году завоевал Багдад, писал письма Людовику IX Французскому, прощупывая почву на предмет заключения дипломатического союза с крестоносцами.

Чингисхан (ум. в 1227 г.). Урожденный Тэмуджин, основатель Монгольской империи, которая, расширяясь, вобрала в себя крупные территории Дальнего Востока, Центральной Азии и Ближнего Востока и угрожала Восточной Европе. Наследовал ему сын Угэдэй.

Шавар (ум. в 1169 г.). Египетский визирь с 1162 года и до кончины. Безуспешно лавировал между крестоносцами Иерусалимского королевства и Нур ад-Дином с его полководцами-курдами, Ширкухом и Саладином, который его в итоге и убил.

Ширкух (ум. в 1169 г.). Также известен как Асад ад-Дин. Упрямый полководец-курд, любитель поесть, на службе у Нур ад-Дина. Аннексировал фатимидский Египет. Дядя Саладина.

Эдуард, лорд (1239–1307). Будущий Эдуард I Английский. Посетил Акру в 1271–1272 годах. Недовольный мирным договором с мамлюками, чуть не стал жертвой убийцы-ассасина.

Энрико Дандоло (ум. в 1205 г.). Старый и слепой дож Венеции, предводитель Четвертого крестового похода. Несет значительную долю ответственности за разгром христианских городов Зары и Константинополя.

Яги-Сиян (ум. в 1098 г.). Сельджукский военачальник и правитель Антиохии во времена Первого крестового похода. Сдал город крестоносцам в 1098 году, бежал и был убит.

Приложение 2. Короли и королевы Иерусалима

Готфрид Бульонский{178} 1099–1100

Балдуин I 1100–1118

Балдуин II 1118–1131

Фульк и Мелисенда 1131–1143

Балдуин III и Мелисенда 1143–1153

Балдуин III 1153–1163

Амори I 1163–1174

Балдуин IV 1174–1183

Балдуин IV и Балдуин V 1183–1185

Балдуин V 1185–1186

Сибилла и Ги де Лузиньян 1186–1190

Ги де Лузиньян 1190–1192

Изабелла I и Конрад Монферратский 1192

Изабелла I и Генрих Шампанский 1192–1197

Изабелла I и Амори II 1197–1205

Мария I 1205–1210

Мария I и Жан де Бриенн 1210–1212

Изабелла II и Жан де Бриенн 1212–1225

Изабелла II и Фридрих II Гогенштауфен 1225–1228

Конрад II{179} 1228–1254

Конрад III (Конрадин) 1254–1268

Гуго I 1268–1284

Иоанн I 1284–1285

Генрих II{180} 1285–1324

Приложение 3. Папы римские (антипапы не включены в список)

Урбан II 1088–1099

Пасхалий II 1099–1118

Геласий II 1118–1119

Каликст II 1119–1124

Гонорий II 1124–1130

Иннокентий II 1130–1143

Целестин II 1143–1144

Луций II 1144–1145

Евгений III 1145–1153

Анастасий IV 1153–1154

Адриан IV 1154–1159

Александр III 1159–1181

Луций III 1181–1185

Урбан III 1185–1187

Григорий VIII 1187

Климент III 1187–1191

Целестин III 1191–1198

Иннокентий III 1198–1216

Гонорий III 1216–1227

Григорий IX 1227–1241

Целестин IV 1241

Иннокентий IV 1243–1254

Александр VI 1254–1261

Урбан IV 1261–1264

Климент IV 1265–1268

Григорий X 1271–1276

Иннокентий V 1276

Адриан V 1276

Иоанн XXI 1276–1277

Николай III 1277–1280

Мартин IV 1281–1285

Гонорий IV 1285–1287

Николай IV 1288–1292

Целестин V 1294

Бонифаций VIII 1294–1303

Бенедикт IX 1303–1304

Климент V 1305–1314

Иоанн XXII 1316–1334

Приложение 4. Императоры

Императоры Византии

Алексей I Комнин 1081–1118

Иоанн II Комнин 1118–1143

Мануил I Комнин 1143–1180

Алексей II Комнин 1180–1183

Андроник I Комнин 1183–1185

Исаак II Ангел 1185–1195

Алексей III Ангел 1195–1203

Исаак II Ангел и Алексей IV Ангел 1203–1204

Алексей V Дука Мурзуфл 1204

Императоры Латинской империи

Балдуин I 1204–1205

Генрих I 1206–1216

Пьер I 1217–1219

Роберт I 1221–1228

Иоанн I (Жан де Бриенн) и Балдуин II 1229–1237

Балдуин II 1237–1261

Императоры Византии (восстановленной)

Михаил VIII Палеолог 1261–1282

Андроник II Палеолог 1282–1328

Андроник III Палеолог 1328–1341

Иоанн V Палеолог 1341–1376

Иоанн V Палеолог и Иоанн VI Кантакузин 1347–1354

Андроник IV Палеолог 1376–1379

Иоанн V Палеолог (восстановленный на троне) 1379–1390

Иоанн VII Палеолог 1390

Иоанн V Палеолог (восстановленный на троне) 1390–1391

Мануил II Палеолог 1391–1425

Иоанн VIII Палеолог 1425–1448

Константин XI Палеолог 1449–1453

Об авторе

Дэн Джонс — историк, телеведущий и журналист, отмеченный престижными наградами. Его книги, в числе которых «Тамплиеры», «Плантагенеты», «Война Алой и Белой розы», разошлись по всему миру тиражом более чем миллион экземпляров. Выступал автором сценария и ведущим десятков телешоу, включая знаменитый сериал «Тайны величайших британских замков», выходивший на канале Netflix/Channel 5. В течение десяти лет Дэн вел еженедельную авторскую колонку в лондонской газете Evening Standard; его статьи печатали такие журналы и газеты, как The Sunday Times, The Daily Telegraph, The Wall Street Journal, Smithsonian, GQ и The Spectator.

Рекомендуем книги по теме

Плантагенеты: Короли и королевы, создавшие Англию

Дэн Джонс

Империи Средневековья. От Каролингов до Чингизидов

Сильвен Гугенхейм

Война Алой и Белой розы: Крах Плантагенетов и воцарение Тюдоров

Дэн Джонс

Краткая история Европы

Саймон Дженкинс

Примечания редакции

1

«Прекрасное — трудно» (Аристотель). — Прим. пер.

2

Пер. М. А. Заборова.

3

Пер. И. В. Дьяконова.

4

Сегодня эту местность называют Восточным Магрибом: это примерно та часть морского побережья Северной Африки, на которой находятся северо-восточный Алжир, Тунис и северо-западные области Ливии.

5

Пер. М. А. Заборова.

6

Через несколько лет папский штандарт послали еще одному нормандскому правителю: Вильгельм Бастард, герцог Нормандии, развернул его перед своей армией, когда в 1066 году вторгся в Англию.

7

Интересно, что о демонстративном испускании газов упоминает не только Ибн аль-Асир. Гоффредо Малатерра задокументировал случай, имевший место во время осады нормандцами Палермо в 1064 году, в процессе которой армии досаждали тарантулы. Малатерра пишет: «…всех, кого он ужалит, наполняет обильными и ядовитыми газами; люди так сильно страдают, что никоим образом не могут сдерживать эти газы, которые непристойно и с шумом вырываются через задний проход».

(Перевод на русский: Готфрид Малатерра. О деяниях Рожера, графа Калабрии и Сицилии, и его брата, герцога Роберта Гвискара // Хроники Сицилийского королевства / Пер. с лат. И. В. Дьяконова. — М.: Русская панорама, 2021.)

8

Пер. С. Железнова.

9

Здесь и далее пер. Я. Н. Любарского.

10

В битве при Манцикерте (26 августа 1071 г.) Алп-Арслан взял в плен тогдашнего императора Византии Романа IV Диогена и сделал его своим должником, отпустив в обмен на крупный выкуп. Попытавшись вернуться в Константинополь, Роман столкнулся с открытым сопротивлением, был низложен и безжалостно ослеплен. В 1072 году он скончался от инфекции, развившейся в ранах.

11

Пер. Е. А. Гуринова.

12

Пер. Я. Н. Любарского.

13

Суженым Анны был порфирородный Константин Дука, сын низложенного императора Михаила VII Дуки (прав. 1071–1078), с 1081 по 1087 год официальный соправитель Алексея. До обручения с Анной Комниной Константин был обручен с Олимпией, дочерью Роберта Гвискара. Аннулирование этой договоренности послужило поводом для вторжения Роберта в земли империи. Не зря слово «византийский» в современном английском языке стало синонимом выражения «непостижимо запутанный».

14

Роберт I, граф Фландрии, и сам был связан с нормандцами: его сестра Матильда была женой Вильгельма Завоевателя, первого нормандского короля Англии (годы правления 1066–1087).

15

Историки называют эту вторую перестройку аббатской церкви в Клюни «Клюни III»; по завершении строительства храм в Клюни стал крупнейшим церковным сооружением в мире.

16

Убийство архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета рыцарями, верными английскому королю Генриху II, было непосредственно связано с этим же затянувшимся конфликтом.

17

Пер. И. Дьяконова.

18

Здесь и далее пер. А. Н. Слезкина.

19

Пер. М. М. Стасюлевича.

20

Пер. А. Н. Слезкина.

21

Пер. М. А. Заборова.

22

Папские проповедники настойчиво отговаривали от участия в походе людей, которые могли бы стать ему только обузой. Известен случай, когда епископ Тулузы умаялся убеждать одну богатую женщину, Эмерию из Альтеи, что биться с неверными не ее дело и что лучше бы она направила свое человеколюбие на обездоленных поближе к дому и основала бы богадельню. См. запись о ней в книге A Database of Crusaders to the Holy Land, 1095–1149, https://www.dhi.ac.uk.

23

Согласно летописи Гвиберта Ножанского, папа Урбан, проповедуя в Клермоне, приводил в пример Маккавеев, чтобы объяснить, почему «вам, христианским воинам, по справедливости даровано право защищать свободу своей страны с оружием в руках». Этот отрывок из Гвиберта выдержан в оправдательном тоне, но пример он приводит именно такой, который должен был понравиться его читателям. Levine, Robert (пер. на англ.) The Deeds of God through the Franks: A Translation of Guibert de Nogent’s Gesta Dei per Francos (Woodbridge: 1997), с. 43.

24

Цит. по: Блаженный Августин. Творения. Том 3–4. — СПб.: Алетейя, 1998. Подготовка текста к печати С. И. Еремеева.

25

Пер. И. Дьяконова.

26

Здесь и далее пер. М. М. Стасюлевича.

27

Пер. Я. Н. Любарского.

28

Пер. М. М. Стасюлевича.

29

Пер. Т. Г. Мякина, В. Л. Портных.

30

И все равно короля Франции в 1095 году отлучили от церкви и объявили персоной нон-грата.

31

Вильгельм Завоеватель скончался в 1087 году, и английскую корону унаследовал второй из троих его сыновей Вильгельм II Рыжий (ум. в 1100 г.).

32

Пер. М. М. Стасюлевича.

33

Пер. М. М. Стасюлевича.

34

Третья голова Иоанна Крестителя хранится в Дамаске.

35

Цит. по: Деяния франков и прочих иерусалимцев. — Новосибирск: НГУ, 2010. С. 157.

36

Там же.

37

Критяне пользовались славой тех еще пройдох. Сегодня мы сказали бы «перехитрить хитреца».

38

Алексей не особо жаждал отправиться вместе с франками на Восток: он не был уверен в прочности своей власти в Константинополе и опасался, что в его отсутствие враги могут напасть на западные земли империи.

39

Пер. С. Г. Лавшук.

40

Пер. Т. Г. Мякина, В. Л. Портных.

41

Пер. М. М. Стасюлевича.

42

Старый морской порт Антиохии, Селевкия Пиерия, заилился и пришел в упадок к V веку.

43

Как следствие, сельджуки контролировали главные сухопутные торговые пути, сходившиеся на Ближнем Востоке, по которым товары из Центральной Азии и Китая поступали на европейские рынки.

44

Пер. Е. Б. Межевитинова.

45

Пер. М. А. Заборова.

46

Здесь и далее пер. М. А. Заборова.

47

Пер. Е. Б. Межевитинова.

48

Пер. Т. Г. Мякина, В. Л. Портных.

49

Пер. М. А. Заборова.

50

Пер. М. А. Заборова.

51

В период захвата крестоносцами Антиохии и Иерусалима Тугтегин был атабеком Дамаска и служил внуку Алп-Арслана Дукаку. В 1104 году он стал самостоятельным правителем.

52

Важнейшей причиной расколов в империи Фатимидов в 1090-х годах была борьба за престолонаследие, развернувшаяся после смерти халифа аль-Мустансира в 1094 году. Сторонники его старшего сына Низара, которого лишили наследства и убили, не признавали власть нового халифа аль-Мустали. Этот раскол нанес удар по единству египетских Фатимидов и привел к образованию в Сирии государства шиитских исмаилитов-низаритов, которых обычно (пусть и неточно) называют хашишинами или асассинами.

53

Пер. Е. Б. Межевитинова.

54

Пер. Я. Н. Любарского.

55

Пер. М. А. Заборова.

56

Пер. М. А. Заборова.

57

Здесь и далее пер. Т. Г. Мякина, В. Л. Портных.

58

Пер. М. А. Заборова.

59

У множества европейских хронистов есть рассказы о загрязненности и нехватке воды при осаде Иерусалима, из-за чего осаждающих одолевали болезни и плохое самочувствие: водоносы взимали непомерную плату со своих же товарищей-крестоносцев за привилегию сделать хотя бы глоток грязной, кишевшей паразитами жижи.

60

Пер. М. А. Заборова.

61

Чтобы расчистить место для осадных машин и штурмовать с их помощью пролом, крестоносцы сначала подожгли стенобитное орудие, которое, сделав свое дело, застряло в стене; им это удалось, несмотря на все усилия обороняющихся, которые лили со стен воду, чтобы потушить огонь.

62

Пер. Е. Б. Межевитинова.

63

Пер. М. А. Заборова.

64

Пер. Е. Б. Межевитинова.

65

Эти пальмовые листья высоко ценились крестоносцами; их хранили как свидетельство своих побед и нередко привозили домой, где возлагали на алтари местных церквей в доказательство того, что их миссия выполнена. Подробнее: Riley-Smith, Jonathan, The First Crusaders: 1095–1131 (Cambridge, 1997), с. 144–145.

66

Пер. П. С. Черепанова.

67

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

68

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

69

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

70

Пер. Т. М. Калининой.

71

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

72

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

73

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

74

Пер. Е. Б. Межевитинова.

75

Пер. Я. Н. Любарского.

76

Пер. М. И. Стеблина-Каменского.

77

Пер. Е. Б. Межевитинова.

78

Пер. Е. Б. Межевитинова.

79

Пер. Б. Романова.

80

В 1111 году государствами крестоносцев правили: Боэмунд II, князь Антиохии (младший сын Боэмунда Тарентского, регентом при котором был сначала Танкред де Готвиль, а затем Рожер Салернский); Бертран, граф Триполи (сын Раймунда Тулузского); Балдуин де Бур, граф Эдессы (будущий король Иерусалима Балдуин II).

81

Пер. Е. Б. Межевитинова.

82

Ассасины были известны еще как «батани», или «хашишины». «Хашишинами» их прозвали из-за пристрастия членов секты к курению гашиша, хотя это, скорее всего, исторический поклеп.

83

Победа осталась за Иоанном, который взошел на престол под именем Иоанн II Комнин. Он правил до самой смерти, которая наступила 8 апреля 1143 года.

84

Пер. Е. Б. Межевитинова.

85

Здесь и далее пер. Е. Б. Межевитинова.

86

Пер. М. М. Стасюлевича.

87

Пер. М. М. Стасюлевича.

88

Эти нападения были откровенной попыткой принудить нового императора Византии Иоанна II Комнина обновить выгодный торговый договор, который он расторг после смерти отца. Венецианцы преуспели: в 1126 году договор заключили заново.

89

Отцом Тибо был Стефан Блуаский, который заслужил всеобщее презрение, бежав из-под Антиохии в 1098 году. Отцом Вильгельма был Роберт, герцог Нормандии, который в те годы томился в тюрьме в Англии, в плену у своего брата Генриха I.

90

Жоффруа Плантагенет, будущий отец Генриха II Английского и основатель династии, которая правила Англией с 1154 по 1485 год.

91

Позже Устав тамплиеров будет значительно расширен и пересмотрен: в него войдет военный справочник и большой раздел с прецедентами, описывающими нарушения Устава и наказания, налагаемые на нарушителей.

92

Здесь и далее пер. Е. Б. Межевитинова.

93

Пер. Е. Б. Межевитинова.

94

Жослен I Эдесский умер осенью 1131 года через нескольких недель после смерти Балдуина II. Жослен II — его сын.

95

Пер. под ред. С. Д. Сказкина.

96

Пер. М. М. Стасюлевича.

97

Пер. М. М. Стасюлевича.

98

Кроме Евгения, папскую тиару будет носить только еще один цистерцианец: Бенедикт XII (1334–1342).

99

Здесь и далее пер. М. М. Стасюлевича.

100

Здесь и далее пер. М. М. Стасюлевича.

101

Пер. М. М. Стасюлевича.

102

Пер. М. М. Стасюлевича.

103

Западный Триполи (Тарабулус эль-Гарб) — это город-порт, расположенный на территории современной Ливии, и его не нужно путать с сирийским/ливанским Триполи (Тарабулус эш-Шам), столицей государства крестоносцев на Востоке.

104

Здесь и далее пер. М. М. Стасюлевича.

105

При этом следует признать, что папа официально одобрил королевский статус Афонсу Энрикиша только в 1179 году.

106

Пер. под ред. В. Н. Карпова.

107

В истории о «гадаринских свиньях» (Матфей 8:28–34, Марк 5:1–20, Лука 8:26–39) Иисус встретил человека, одержимого легионом бесов, изгнал их и вселил в стадо из примерно двух тысяч свиней, которые немедленно побежали к Галилейскому морю и утопились.

108

Пер. под ред. В. Н. Карпова.

109

Императрица Ирина была урожденная Берта Зульцбахская, но в 1146 году, выйдя замуж за Мануила, сменила имя на греческое.

110

Пер. Е. Б. Межевитинова.

111

Пер. М. М. Стасюлевича.

112

Здесь и далее пер. М. М. Стасюлевича.

113

Пер. Е. Б. Межевитинова.

114

Пер. М. М. Стасюлевича.

115

Здесь и далее пер. Е. Б. Межевитинова.

116

Пер. Ю. И. Крачковского.

117

Пер. Т. И. Кузнецовой.

118

Мелисенда скончалась в 1161 году; ее похоронили за стенами Иерусалима, в церкви, построенной над гробницей Девы Марии.

119

Пер. Е. Б. Межевитинова.

120

Пер. Л. И. Надирадзе.

121

Здесь и далее цит. по: Саладин. Победитель крестоносцев / Пер. с араб. — СПб.: ДИЛЯ, 2009.

122

Пер. М. М. Стасюлевича.

123

Брак Алиеноры Аквитанской с Генрихом II был, как известно, довольно бурным: хотя семеро их отпрысков дожили до совершеннолетия (пятеро из них впоследствии носили корону), Алиенора выступила против Генриха в гражданской войне 1173–1174 годов и в наказание провела пятнадцать лет под домашним арестом.

124

Балдуин V был коронован как соправитель Балдуина IV в 1183 году, еще при жизни дяди; полновластным королем он стал лишь после смерти последнего.

125

Пер. Л. А. Семеновой.

126

Цит. по: Саладин. Победитель крестоносцев.

127

Откровение ап. Иоанна Богослова 14:15.

128

Григорий взошел на папский престол 21 октября 1187 года и умер 20 декабря того же года. Ему наследовал Климент III.

129

Послание к Филиппийцам 1:21.

130

Ги очень повезло выйти на свободу. Решение Саладина освободить его было актом низкого политического коварства, замаскированного под рыцарский жест. Полагая, что на воле крайне непопулярный Ги создаст франкам больше проблем, чем в тюрьме в Алеппо, Саладин отпустил его, заставив дать обещание не нападать на мусульман. Ги незамедлительно нарушил свое обещание.

131

Цит. по: Саладин. Победитель крестоносцев.

132

В век, когда в монетах, чеканившихся по всему Средиземноморью — от западных королевств до Византии и государств Айюбидов, — резко сокращалось содержание драгоценного металла, введение гроссо оказалось гениальной экономической мерой и сделало венецианские деньги самой твердой и популярной валютой международной торговли.

133

Пер. Г. В. Михайлова.

134

Несмотря на резкое осуждение со стороны церкви, не одобрявшей царившего на турнирах насилия и торжества тщеславия, в них находила свое выражение рыцарская культура рубежа XIII столетия. На турниры съезжался весь свет, но, вопреки окутывающему их ореолу романтики, они были делом опасным: полномасштабные потешные бои между огромными рыцарскими отрядами велись на площади в несколько миль; в битве легко можно было получить увечье или даже погибнуть. См. Barber, Richard и Barker, Juliet, Tournaments: Jousts, Chivalry and Pageants in the Middle Ages (Woodbridge, 2000), с. 13–27.

135

Пер. М. А. Заборова.

136

Проложить путь в Иерусалим через завоевание Египта предлагал еще Ричард Львиное Сердце, но тогда этот план не был реализован. Крестоносцам приходилось также учитывать тот факт, что Иерусалимское королевство заключило с Айюбидами долгосрочное перемирие, и это исключало прямое нападение на Иерусалим, но не препятствовало захвату крестоносцами Египта.

137

Пер. М. А. Заборова.

138

Пер. под ред. Н. В. Чельцова.

139

Пер. под ред. Н. В. Чельцова.

140

Пер. Г. В. Михайлова.

141

Здесь и далее пер. под ред. Н. В. Чельцова.

142

Пер. И. В. Дьяконова.

143

Монфор был вассалом Филиппа Августа, против которого английский король Иоанн вел ожесточенную затяжную войну. Хотя в 1207 году Симон ненадолго вступил во владение большей частью земель графства Лестер, Иоанн почти тут же конфисковал и их, и доходы с них в свою пользу. В правление Генриха III легендарный сын Симона, Симон де Монфор — младший, вернул эти владения в семью.

144

Пер. С. Б. Лихачевой.

145

Пер. И. О. Белавина, Е. В. Морозовой.

146

Через несколько лет его тело эксгумировали и перезахоронили в отцовском владении Монфор-л’Амори.

147

Одним из важнейших вкладов Иннокентия в развитие крестоносного движения можно считать положение буллы Quia major, позволявшее людям, которым не хватало ресурсов или физической силы для того, чтобы лично отправиться в Палестину, посылать вместо себя заместителя или же жертвовать деньги на поход — причем и то и другое давало право на все те же духовные привилегии, что полагались настоящим крестоносцам.

148

Жан де Бриенн приехал на Восток в 1210 году, чтобы жениться на Марии, внучке Амори I. Отцом Марии был Конрад Монферратский — аристократ, избранный королем Иерусалима и убитый во время пребывания на Востоке Ричарда Львиное Сердце, а матерью — дочь Амори Изабелла. Мария умерла в 1212 году, вскоре после рождения дочери, оставив королевство на попечении Жана.

149

Обстановка в двух северных государствах крестоносцев различалась: графство Триполи и княжество Антиохия были втянуты в долгий и запутанный внутренний конфликт, который стали называть войной за антиохийское наследство. В ней судьбы обоих государств, а также их правителей оказались тесно переплетены с судьбой еще одного христианского королевства, расположенного севернее: независимого Киликийского армянского царства, которое освободилось от власти Византии в 1170-х годах. Ко времени Пятого крестового похода этот конфликт длился с перерывами уже шестнадцатый год и мучительно продвигался к развязке. Она наступит в 1219 году, когда Триполи и Антиохия покорятся власти Боэмунда IV Одноглазого, который победит, а потом и переживет своего главного соперника, царя Киликийской Армении Левона II.

150

Генрих VI умер на Сицилии в сентябре 1197 года, Констанция — в ноябре 1198 года.

151

Жан де Бриенн компенсировал потерю короны Иерусалима в 1229 году, когда его избрали латинским императором Константинополя. Он перебрался в бывшую столицу Византии и в 1231 году короновался в Святой Софии. Умер де Бриенн в Константинополе в марте 1237 года и на смертном одре постригся в монахи ордена францисканцев.

152

Пер. И. В. Старикова.

153

Название «татары», по всей видимости, произошло от слова, которым монголы сами себя называли и которое жители Запада сочли весьма подходящим из-за его сходства с заимствованным из греческого латинским словом «тартар», то есть преисподняя.

154

Пер. А. С. Досаева.

155

Балдуин был соправителем Жана де Бриенна, а после смерти последнего стал править единолично. Когда византийские солдаты в 1261 году отвоевали город, ему пришлось покинуть Константинополь, став, таким образом, последним правящим латинским императором недолго просуществовавшего государства крестоносцев, основанного в результате Четвертого крестового похода.

156

Пер. А. И. Малеина.

157

Военный клич французов в Средние века и девиз королей Франции. — Прим. пер.

158

Суннитский халифат восстановят в 1261 году, столицей его станет Каир, а халифом — дядя аль-Мустасима, аль-Мустансир II. Но это уже будет марионеточный режим, контролируемый мамлюкскими султанами.

159

После смерти великого хана Мункэ (1259) и последовавшего раздела Монгольской империи Ильханат станет самостоятельным государством, однако ислам Хулагуиды примут только в 1295 году.

160

Выбор ассасина в качестве исполнителя заказного убийства — интересный факт: Бейбарс нападал не только на государства крестоносцев, он еще и систематически громил последние крепости ассасинов в Сирии, завершая дело, начатое монголами в Персии.

161

С 1309 по 1376 год папский престол размещался не в Риме, а в Авиньоне.

162

Войны за Сицилию, последовавшие за уничтожением мужской линии династии Гогенштауфенов, тянулись двадцать лет, начавшись с бунта против французского правления в Палермо в пасхальный понедельник 1282 года. Их еще называют войнами Сицилийской вечерни.

163

Евангелие от Матфея 25:41.

164

По традиции иностранные крестоносцы присоединялись к тевтонским рыцарям на периоды летних и зимних сезонов военных действий против язычников Балтики. Такие кампании назывались «рейсами» (нем. Reisen).

165

Монгольский Ильханат (государство Хулагуидов), которое претендовало на господство в Малой Азии в середине XIII столетия, к 1350-м годам развалилось.

166

Здесь и далее пер. Н. Полевого.

167

Пер. Е. А. Лысенко.

168

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

169

Организация признана террористической решением Верховного Суда РФ от 13 ноября 2008 г. № ГКПИ 08–1956, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации.

170

Организация признана террористической решением Верховного Суда РФ от 13 ноября 2008 г. № ГКПИ 08–1956, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации.

171

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

172

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

173

Организация признана террористической решением Верховного Суда РФ от 13 ноября 2008 г. № ГКПИ 08–1956, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации.

174

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

175

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

176

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

177

Решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. «Исламское государство» признано террористической организацией, деятельность которой в Российской Федерации запрещена.

178

Не короновался; носил титул «барон и защитник Гроба Господня».

179

До 1243 года за него правил Фридрих II Гогенштауфен, а потом — другие регенты.

180

Номинально с 1291 года.

Примечания

1

Wright, Thomas (ed.) The Historical Works of Giraldus Cambrensis (London, 1894), с. 425–6.

2

Runciman, Steven, ’The Decline of the Crusading Ideal’ в The Sewanee Review 79 (1971), с. 513.

3

Richards, D. S. (ред.), The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l Ta’rikh (Aldershot, 2006), том. I, с. 13.

4

Wolf, Kenneth Baxter (пер. на англ.), The Deeds of Count Roger of Calabria and Sicily and of his Brother Duke Robert Guiscard: by Geoffrey Malaterra (Ann Arbor, Michigan, 2005), с. 66–7.

5

Ibn al-Athir, том. I, с. 13.

6

Там же.

7

О жестокости нормандцев: Loud, G. A. The Age of Robert Guiscard: Southern Italy and the Norman Conquest (Harlow, 2000), с. 114.

8

Об этом говорится, например, в History of the Normans/Dudo of St Quentin Эрика Кристиансена (пер.), (Woodbridge, 1998), с. 30. Роллон стал первым герцогом Нормандии и графом Руана, получив фьеф от франкского короля Карла Простоватого в 911 г.

9

Бенцо, епископ Альбы; написано ок. 1090 г., процитировано там же.

10

Hubert Houben, Roger II of Sicily: A Ruler between East and West (Cambridge, 2002), с. 10.

11

Alex Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy (Edinburgh, 2009), с. 88.

12

Wolf, The Deeds of Count Roger of Calabria, с. 85–6. Перевод на русский язык: Готфрид Малатерра. О деяниях Рожера, графа Калабрии и Сицилии, и его брата, герцога Роберта Гвискара // Хроники Сицилийского королевства / Пер. с лат. И. В. Дьяконова. — М.: Русская панорама, 2021.

13

Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy, с. 93–5.

14

Wolf, The Deeds of Count Roger of Calabria, с. 181.

15

Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy, с. 106.

16

Houben, Roger II of Sicily, с. 18–19.

17

См. экспонаты, хранящиеся в Кембридже (Англия) в музее Фицуильяма. Это можно сделать онлайн: http://classic.fitzmuseum.cam.ac.uk/gallery/normans/chapters/Normans_3_2.htm

18

Houben, Roger II of Sicily, с. 23.

19

Wolf, The Deeds of Count Roger of Calabria, с. 179.

20

Ibn al-Athir, том. I, с. 13.

21

То же соображение в специфически сицилийском контексте: Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy, с. 88.

22

Чтобы получить представление о темах и контексте лирики Ибн Хамдиса, см. Granara, W., ’Ibn Hamdis and the Poetry of Nostalgia’ в Menocal, Maria Rosa, Scheindlin, Raymond P. & Sells, Michael A. (ред.) The literature of Al-Andalus, (Cambridge, 2000), с. 388–403. «Меня изгнали из рая» см. там же, с. 397.

23

Fletcher, Richard, Moorish Spain (New York, 1992), с. 87.

24

Примеры стихотворений аль-Мутамида на английском языке можно отыскать в Franzen, Cola, Poems of Arab Andalusia (San Francisco, 1989), с. 82–91.

25

Fletcher, Moorish Spain, с. 91.

26

Там же, с. 86, 90.

27

Епископ Пелайо из Овьедо, «Хроника королей Леона» (Chronicon Regum Legionensium): Barton, Simon & Fletcher, Richard (пер. на англ.), The World of El Cid: Chronicles of the Spanish Reconquest (Manchester, 2000), с. 85.

28

Разрозненные хроники, обычно называемые Historia Silense. Перевод на англ.: Barton & Fletcher, The World of El Cid, с. 29.

29

Gerson, Paula, Shaver-Crandell, Annie and Stones, Alison, The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela. A Gazetteer, с 500 иллюстрациями (London, 1995), с. 73.

30

Gerson et al., The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela, с. 67; Ryan, William Granger (пер. на англ.) and Duffy, Eamon (введение), Jacobus de Voragine, The Golden Legend: Readings on the Saints (Princeton and Oxford, 2012), с. 393–4.

31

Письмо от папы Александра, датированное 1063/64 г. и адресованное всем его епископам в Испании, ссылается на «всех тех, кто выступит против сарацинов» данной местности, и восхваляет духовенство за защиту евреев от убийств иностранными рыцарями. Обсуждение см.: O’Callaghan, Joseph F., Reconquest and Crusade in Medieval Spain (Philadelphia, 2002), с. 25.

32

De Gayangos, Pascuel (пер. на англ.), The History of the Mohammedan Dynasties in Spain/ by Ahmed ibn Mohammed al Makkari (London, 1843), том. II, с. 266–7.

33

Tayyibi, Amin Tawfiq (пер.), The Tibyan: memoirs of ʿAbd Allāh B. Buluggīn, last Zīrid Amīr of Granada (Leiden: 1986), с. 90.

34

Reilly, Bernard F., The Contest of Christian and Muslim Spain 1031–1157 (Oxford, 1992), с. 82–4.

35

Cobb, Paul, The Race for Paradise: An Islamic History of the Crusades (Oxford, 2014), с. 68–70.

36

Поэт Ибн аль-Ассаль аль-Ясуби, переведено у Melville, Charles and Ubaydli, Ahmad, Christians and Moors in Spain (Warminster, 1992), с. 91.

37

O’Callaghan, Reconquest and Crusade in Medieval Spain, с. 30.

38

Franzen, Poems of Arab Andalusia, с. 87.

39

Levtzion, N. and Hopkins, J. F. P. (ред.), Corpus of Early Arabic Sources for West African History (Princeton, 2000), с. 165.

40

ʿAbd al-Wahid al Marrakushi, перевод из Melville and Ubaydli, Christians and Moors in Spain, с. 98–9.

41

O’Callaghan, Joseph F., A History of Medieval Spain (London: 1975), с. 209.

42

Franzen, Poems of Arab Andalusia, с. 88–9.

43

Там же, с. 90.

44

Granara, ’Ibn Hamdis and the Poetry of Nostalgia’, с. 389.

45

Sewter, E. R. A. (пер. на англ.) & Frankopan, Peter (введ.) The Alexiad / Anna Komnene (London, 2009), с. 167.

46

Там же, с. 188.

47

Там же, с. 85.

48

Феодор Продром, процитировано в Frankopan, Peter, ’The Literary, Cultural And Political Context For The Twelfth-Century Commentary On The Nicomachean Ethics’ в Barber, Charles & Jenkins, David (ред.), Medieval Greek Commentaries on the Nicomachean Ethics (Leiden and Boston, 2009), с. 47.

49

Alexiad, с. 7.

50

Cobb, The Race for Paradise, с. 70.

51

Hillenbrand, Caroline, Turkish Myth and Muslim Symbol: The Battle of Manzikert (Edinburgh, 2007), с. 147.

52

Alexiad, с. 204–5.

53

Dostourian, Ara Edmond (пер.), Armenia and the Crusades: Tenth to Twelfth Centuries: The Chronicle of Matthew of Edessa (London, 1993), с. 44.

54

Там же, с. 263.

55

Там же, с. 226.

56

Alexiad, с. 111; Frankopan, Peter, The First Crusade: The Call from the East (Cambridge, MA, 2012), с. 46–8, 54–5. Перевод на русский язык: Франкопан П. Первый крестовый поход. Зов с Востока. — М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

57

Frankopan, The Call from the East, с. 71.

58

См., например, Bernold of St Blasien in Robinson, I. S., EleventhCentury Germany: The Swabian Chronicles (Manchester, 2008), с. 274.

59

Alexiad, с. 199.

60

Письмо опубликовано в Hagenmeyer, Heinrich, Epistulae et chartae ad historiam primi Belli Sacri spectantes quæ supersunt aevo aequales ac genuinae (Innsbruck, 1901), с. 130–6. Об авторстве и надежности этого письма, которое часто списывают со счета как подделку, см. Frankopan, The Call from the East, с. 60–1 и, для сравнения, Joranson, Einar, ’The Problem of the Spurious Letter of Emperor Alexius to the Court of Flanders’, American Historical Review 55 (1950), с. 811–32.

61

Alexiad, с. 274–5.

62

Там же.

63

Robinson, Eleventh-Century Germany, с. 292.

64

MacCulloch, Diarmaid, A History of Christianity (London, 2009), с. 365–7.

65

Mullins, Edwin, In Search of Cluny: God’s Lost Empire (Oxford, 2006), p. 235.

66

Что касается идейных основ папского правления Урбана, см. Chevenden, Paul E., ’Pope Urban II and the ideology of the crusades’, в Boas, Adrian J. (ред.) The Crusader World (Abingdon, 2016), везде, но в первую очередь с. 15–20.

67

Smith, L. M., The Early History of the Monastery of Cluny (Oxford, 1920), с. 130.

68

Там же, с. 135–6.

69

MacCulloch, A History of Christianity, с. 367.

70

Williams, John, ’Cluny and Spain’, Gesta 27 (1988), с. 93

71

O’Callaghan, Reconquest and Crusade in Medieval Spain, с. 167.

72

Chevenden, ’Pope Urban II and the ideology of the crusades’, с. 13–14.

73

Дополнительно по этой важной теме см.: Morris, Colin, The Papal Monarchy: The Western Church from 1050 to 1250 (Oxford, 1989), с. 112–13.

74

Robinson, Eleventh-Century Germany, с. 296; Somerville, Robert, Pope Urban II’s Council of Piacenza: March 1–7, 1095 (Oxford, 2011), с. 6

75

Somerville, Pope Urban II’s Council of Piacenza, с. 16. Примечания к страницам 37–63.

76

Bernold of St Blasien в Robinson, Eleventh-Century Germany, с. 324.

77

Loud, G. A. The Age of Robert Guiscard: Southern Italy and the Norman Conquest (Harlow, 2000), с. 230.

78

Cowdrey, H. E. J., The Register of Pope Gregory VII, 1073–1085 / An English translation (Oxford, 2002), с. 50–1.

79

Joranson, ’The Problem of the Spurious Letter of Emperor Alexius’, с. 815.

80

Ryan, Frances Rita (перев.) & Fink, Harold S. (ред.), Fulcher of Chartres / A History of the Expedition to Jerusalem, 1095–1127 (Knoxville, 1969), с. 65–6.

81

Sweetenham, Carol (пер. на англ.), Robert the Monk’s History of the First Crusade / Historia Iherosolimitana (Abingdon, 2016), с. 81.

82

Там же, с. 82.

83

Kostick, Conor, The Social Structure of the First Crusade (Leiden, 2008), с. 99–101.

84

Pertz, G. H. Monumenta Germaniae Historica, Scriptores XVI (Hanover, 1859), с. 101. Более широкую картину можно составить по книге Rubenstein, Jay, Nebuchadnezzar’s Dream: The Crusades, Apocalyptic Prophecy, and the End of History (New York, 2019).

85

Fulcher of Chartres, с. 68.

86

Riley-Smith, Jonathan & Riley-Smith, Louise (ред.), The Crusades: Idea and Reality, 1095–1274 (London, 1981), с. 38.

87

Riley-Smith, Jonathan (ред.) The Atlas of the Crusades (London, 1990), с. 28.

88

Levine, Robert (пер. на англ.) The Deeds of God through the Franks: A Translation of Guibert de Nogent’s ’Gesta Dei per Francos’ (Woodbridge, 1997), с. 47–8.

89

Robert the Monk, с. 83.

90

Riley-Smith, The First Crusaders: 1095–1131, с. 56. Райли-Смит называет Петра — довольно деликатно — «прирожденным хвастуном». Обсуждение противоречий в сообщениях о происхождении Петра Пустынника см.: Blake, E. O. & Morris, C., ’A Hermit Goes To War: Peter the Hermit and the Origins of the First Crusade’, Studies in Church History 22 (1985).

91

Tyerman, Christopher, God’s War: A New History of the Crusades (London, 2006), с. 79; Edgington, Susan (пер. на англ.), Albert of Aachen: Historia Ierosolominitana / History of the Journey to Jerusalem (Oxford, 2007), с. 59.

92

Мф 5:7.

93

Исход 21:23–25, 31:15; Второзаконие 21:18–21; Левит 20:13.

94

1-я Маккавеев 8:3–4.

95

К Ефесянам 6:17.

96

Откровение 11:7–10.

97

Sinclair, T. A. (пер. на англ.) & Saunders, Trevor J. (ред.), The Politics / Aristotle, (London: 1992), 1333b37.

98

См., например, Lane Fox, Robin, Augustine: Conversions and Confessions (London, 2015).

99

Bettenson, Henry (пер. на англ.) & Evans, G. R. (введение.), City of God / Saint Augustine (London: 2003), XIX, ч. 7.

100

Riley-Smith, Jonathan, The First Crusaders and the Idea of Crusading (London, 1986) с. 29–30.

101

Ekkehard of Aura, приводится в Krey, August. C., The First Crusade: The Accounts of Eyewitnesses and Participants (Princeton: 1921), с. 53.

102

Там же.

103

Albert of Aachen, с. 52–3.

104

Chazan, Robert, God, Humanity and History: The First Crusade Narratives (Berkeley and London, 2000), с. 24.

105

Chazan, Robert, In the Year 1096: The First Crusade and the Jews (Philadelphia, 1996), с. 44–6.

106

См., однако, дискуссию по поводу историографии и свидетельств: Malkiel, David, ’Destruction or Conversion: Intention and Reaction, Crusaders and Jews, in 1096’, Jewish History 15 (2001), с. 257–80.

107

Albert of Aachen, с. 52–3.

108

Sweeney, James Ross, ’Hungary in the Crusades, 1169–1218’, The International History Review 3 (1981), с. 468.

109

Alexiad, с. 276; Albert of Aachen, с. 46–7.

110

France, John, Victory in the East: A Military History of the First Crusade (Cambridge, 1994), с. 91–2.

111

Alexiad, с. 274–5. Анна Комнина в своей летописи настаивает, что именно Петр Пустынник сыграл ключевую роль в возникновении движения крестоносцев, однако надо иметь в виду, что перед Анной стояла задача обелить отца и перенести вину за приглашение крестоносцев в Константинополь на кого угодно другого.

112

Robert the Monk, с. 84–5.

113

Albert of Aachen, с. 36–7. Несколько месяцев спустя Фульхерий Шартрский, проезжая рядом с местом сражения, видел «множество отрубленных голов… и костей убитых» (Fulcher of Chartres, с. 80).

114

Chibnall, Marjorie (ред. и пер. на англ.), The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis (Oxford, 1978), том VI, с. 70–1.

115

Там же.

116

Bachrach, Bernard S. & Bachrach, David S. (пер. на англ.), The Gesta Tancredi of Ralph of Caen: A History of the Normans on the First Crusade (Aldershot, 2005), с. 23.

117

Hill, Rosalind (ред.), Gesta Francorum et Aliorum Hierosolimitanorum: The Deeds of the Franks and the Other Pilgrims to Jerusalem (Oxford, 1962), с. 7, 11.

118

Edgington, Susan B. & Sweetenham, Carol (пер. на англ.), The ’Chanson d’Antioche’: An Old French Account of the First Crusade (Aldershot, 2011), с. 129.

119

Alexiad, с. 293–4.

120

Alexiad, с. 383–4.

121

Gesta Francorum, с. 6–7.

122

См. Albert of Aachen, с. 32–3: «этот пестрый народ, не желающий слушать ни Петра, ни его слов».

123

Gesta Francorum, с. 7; см. также главу 1.

124

См. Riley-Smith, Jonathan, The First Crusaders and The Idea of Crusading, с. 34–49 и France, Victory in the East, с. 10–16.

125

См. Ralph of Caen, с. 23.

126

Gesta Francorum, с. 1: «[Папа] начал с обстоятельностью проповедовать и предписывать, говоря, что если кто пожелает спасти свою душу непорочной, то пусть не усомнится смиренно последовать путем Господа».

127

Robert the Monk, с. 80.

128

Orderic Vitalis, том. V, с. 170.

129

Ralph of Caen, с. 22.

130

Gesta Francorum, с. 10–11; Guibert de Nogent, с. 60–1.

131

Alexiad, с. 277, 285.

132

Gesta Francorum, с. 10, Guibert de Nogent, с. 61, Orderic Vitalis, том. V, с. 46–7.

133

О вызванных прагматичными соображениями «особых отношениях» Алексея и Боэмунда см. Shephard, Jonathan, ’When Greek meets Greek: Alexius Comnenus and Bohemond in 1097–98’, Byzantine and Modern Greek Studies 12 (1988), с. 185–278.

134

Alexiad, с. 279.

135

О реликвиях см. Hill, John Hugh & Hill, Laurita L. (пер. на англ.), Raymond d’Aguilers / Historia Francorum Qui Ceperunt Iherusalem (Philadelphia, 1968), с. 75.

136

Gesta Francorum, с. 12.

137

Там же, с. 12.

138

Guibert de Nogent, с. 60.

139

О баллистах: Raymond D’Aguilers, с. 25.

140

Robert the Monk, с. 106.

141

Fulcher of Chartres, с. 82.

142

Robert the Monk, с. 104.

143

Gesta Francorum, с. 15.

144

Там же, с. 16.

145

Ralph of Caen, с. 42. Рауль Канский упоминает этот роскошный шатер, потому что Танкред де Готвиль, к большому неудовольствию Алексея, попросил его в качестве подарка за принесенную им клятву верности.

146

Robert the Monk, с. 106.

147

Ralph of Caen, с. 39.

148

Guibert de Nogent, с. 65.

149

Gesta Francorum, с. 18.

150

Там же, с. 19–20.

151

Raymond D’Aguilers, с. 28.

152

2-я Книга Маккавейская 10:30.

153

Robert the Monk, с. 114.

154

О рельефе внутренней Анатолии и о предполагаемых маршрутах крестоносцев см. France, Victory in the East, с. 185–7.

155

Hill, John Hugh & Hill, Laurita L. (пер. на англ.), Peter Tudebode / Historia de Hierosolymitano Itinere (Philadelphia, 1974), с. 38.

156

Albert of Aachen, с. 138–41.

157

Там же, с. 143.

158

Там же, с. 145.

159

Ralph of Caen, с. 58.

160

Ralph of Caen, с. 73.

161

Barber, Malcolm & Bate, Keith (пер. на англ.), Letters from the East: Crusaders, Pilgrims and Settlers in the 12th-13th Centuries (Farnham, 2010), с. 23.

162

Albert of Aachen, с. 248–9, 286–7.

163

Gibb H. A. R. (пер. на англ.), The Damascus Chronicle of the Crusades: Extracted and Translated from the Chronicle of Ibn Al-Qalanisi (London, 1932), с. 41.

164

Cobb, The Race for Paradise, с. 88.

165

Gesta Francorum, с. 28.

166

Cobb, The Race for Paradise, с. 90; Ibn al-Qalanisi, с. 42–3.

167

Эти и другие подробности осады см. в Asbridge, Thomas, The Creation of the Principality of Antioch, 1098–1130 (Woodbridge, 2000), с. 25–42.

168

Ibn al-Qalanisi, с. 43.

169

Gesta Francorum, с. 28.

170

Ibn al-Qalanisi, с. 43.

171

О внешности и сексуальных предпочтениях Балдуина см. Babcock, Emily Atwater & Krey, A. C., A History of Deeds Done Beyond The Sea / William of Tyre (New York, 1943), том. I, с. 416.

172

О важности морского сообщения с Антиохией, см. France, Victory in the East, с. 209–15.

173

Barber & Bate, Letters from the East, с. 23.

174

Ralph of Caen, с. 81

175

Ibn al-Athir, том. I, с. 14.

176

Fulcher of Chartres, с. 98.

177

Gesta Francorum, с. 47–8.

178

Ibn al-Athir, том. I, с. 15.

179

Там же.

180

Ibn al-Qalanisi, с. 44.

181

Albert of Aachen, с. 284–5.

182

О составе войска см. France, Victory in the East, с. 261. Указанные числа приводит Матфей Эдесский.

183

Albert of Aachen, с. 314–15.

184

Gesta Francorum, с. 62.

185

Ralph of Caen, с. 102.

186

Там же, с. 55.

187

Raymond d’Aguilers, с. 57–8.

188

Там же, с. 101–3.

189

Ibn al-Athir, том. I, с. 16.

190

Raymond d’Aguilers, с. 62.

191

Chanson d’Antioche, с. 201.

192

Albert of Aachen, с. 337.

193

Raymond d’Aguilers, с. 64.

194

Одна из последних дискуссий, посвященных характеру Иль-Гази: Morton, Nicholas, ’Walter the Chancellor on Ilghazi and Tughtakin: a prisoner’s perspective’, Journal of Medieval History 44 (2018), с. 170–86.

195

Matthew the Chancellor, 108–9; Guibert de Nogent, с. 165. Morton, ’Walter the Chancellor on Ilghazi and Tughtakin’.

196

Ibn Al-Athir, том. I, с. 21.

197

Это прямо утверждает Ибн аль-Асир: Ibn Al-Athir, том. I, с. 13–14.

198

Доступный анализ этой напряженности см. Cobb, The Race for Paradise, с. 45–9, 77–88; Hillenbrand, Carole, The Crusades: Islamic Perspectives (Edinburgh, 1999), с. 42–54.

199

Slane, William MacGuckin (пер. на англ.), Ibn Khallikan’s biographical dictionary (Paris, 1871), том. IV, с. 612–14.

200

Ibn al-Qalanisi, с. 44–5.

201

Alexiad, с. 321.

202

Что касается основания, границ и судьбы княжества Антиохийского, см. Asbridge, Thomas S., The Creation of the Principality of Antioch, 1098–1130 (Woodbridge, 2000) и Buck, Andrew D., The Principality of Antioch and its Frontiers in the Twelfth Century (Woodbridge, 2017).

203

Raymond D’Aguilers, с. 75.

204

Thackston, W. M. (пер. на англ.), Naser-e Khosraw’s Book of travels (Safarnama) / перевод с персидского (Albany, 1986), с. 14.

205

Raymond d’Aguilers, с. 78.

206

Там же, с. 79.

207

Gesta Francorum, с. 80.

208

Hillenbrand, Turkish Myth and Muslim Symbol, с. 151.

209

Albert of Aachen, с. 388–9.

210

Raymond of Aguilers, с. 91.

211

Там же, с. 114.

212

Ibn al-Qalanisi, с. 47.

213

Albert of Aachen, с. 392–3.

214

Fulcher of Chartres, с. 121.

215

Ibn al-Qalanisi, с. 47.

216

Robert the Monk, с. 213.

217

Albert of Aachen, с. 422–3.

218

Raymond of Aguilers, с. 121–2; Albert of Aachen, с. 412–13.

219

Albert of Aachen, с. 416–17.

220

Там же, с. 424–5. France, Victory in the East, с. 351, оценивает высоту башни в 15–17 метров — это примерно высота пятиэтажного здания.

221

Ralph of Caen, с. 140; Albert of Aachen, с. 422–3.

222

Albert of Aachen, с. 424–5.

223

Raymond of Aguilers, с. 126.

224

Там же, с. 127.

225

Ibn al-Athir, том. I, с. 21.

226

Raymond of Aguilers, с. 127.

227

Ibn al-Qalanisi, с. 48.

228

См., например, Raymond of Aguilers, с. 127–8 и Gesta Francorum, с. 91. Ср. Откровение 14:20: «И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских».

229

Albert of Aachen, с. 432–3.

230

John, Simon, ’The «Feast of the Liberation of Jerusalem»: Remembering and Reconstructing the First Crusade in the Holy City, 1099–1187’, в Kedar, Benjamin Z. et al., Crusades, том 3 (Abingdon, 2004), с. 413–4.

231

Albert of Aachen, с. 442–3.

232

Gesta Francorum, с. 92.

233

Ibn al-Athir, том I, с. 22.

234

Там же. Это мнение разделяет, например, и испанский путешественник Ибн аль-Араби, см. Drory, Joseph, ’Some Observations During a Visit to Palestine by Ibn al-Arabi of Seville in 1092–1095’, в Kedar et al., Crusades, том 3, с. 120.

235

Guibert de Nogent, с. 132.

236

Fulcher of Chartres, с. 130–1.

237

Там же, с. 132.

238

Gesta Francorum, с. 97.

239

Там же, с. 96.

240

Относительно историографической неопределенности, окружающей статус легата Даимберта, см. Skinner, Patricia, ’From Pisa to the Patriarchate: Chapters in the Life of (Arch)bishop Daibert’, в Skinner, Patricia (ред.), Challenging the Boundaries of Medieval History: The Legacy of Timothy Reuter (Turnhout, 2009), с. 164.

241

Albert of Aachen, с. 496–7.

242

Fulcher of Chartres, с. 131–2.

243

Alexiad, с. 325.

244

Barber, Malcolm, The Crusader States (New Haven and London, 2012), с. 56–7.

245

Alexiad, с. 324.

246

Gesta Francorum, с. 64–5. См. также Kostick, Conor, ’Courage and Cowardice on the First Crusade, 1096–1099’, War in History 20 (2013), с. 37–8.

247

Riley-Smith, Jonathan, The First Crusaders: 1095–1131 (Cambridge, 1997), с. 151–2.

248

Там же, с. 169–88.

249

См., например, Hall, M. & Phillips, J., Caffaro, Genoa and the Twelfth-Century Crusades (Farnham, 2013), с. 50.

250

Что касается сложной и запутанной мотивации итальянских государств того времени, см. Marshall, Christopher J., ’The Crusading Motivations of the Italian City Republics in the Latin East, c. 1096–1104; Rivista di Bizantinistica 1 (1991), с. 41–68.

251

Недавнее обсуждение нападения пизанцев на Махдию: Grant, Alasdair C, ’Pisan Perspectives: The Carmen in victoriam and Holy War, c. 1000–1150. в English Historical Review (2016) с. 983–1009, где есть английский прозаический перевод стихотворения Carmen in victoriam Pisanorum. См. также Cowdrey, H. E. J., ’The Mahdia Campaign of 1087’, English Historical Review (1977), с. 1–29.

252

Перевод текста хартии см. Hagenmeyer, Heinrich, Epistulae et chartae ad historiam primi belli sacri spectantes quae supersunt aevo aequales ac genvinae. Die Kreuzzugsbriefe aus den Jahren 1088–1100; eine Quellensammlung zur Geschichte des ersten Kreuzzuges. Mit Erläuterungen (Innsbruck, 1901), с. 155–6.

253

Houben, Roger II of Sicily, с. 24.

254

См. de Ayala, Carlos, ’On the Origins of Crusading in the Peninsula: the Reign of Alfonso VI (1065–1109)’, Imago Temporis: Medium Aevum 7 (2013), с. 266.

255

O’Callaghan, Reconquest and Crusade in Medieval Spain, с. 33. См. также Erdmann, Carl, The Origin of the Idea of Crusade (Princeton, 1977), с. 317–18.

256

Barber and Bate, Letters from the East, с. 34–5.

257

Там же.

258

Hollander, Lee M. (пер. на англ.), Heimskringla: History of the Kings of Norway / Snorri Sturluson (Austin, 1964), с. 700.

259

Там же, с. 685.

260

Там же, с. 687.

261

Там же, с. 688.

262

Albert of Aachen, с. 222–5. Через несколько лет единокровный брат Свена, Эрик I, король Дании, и его жена, королева Бодиль, также отправились паломниками в Иерусалим. В 1103 году, в пути из Константинополя в Иерусалим Эрик умер и был похоронен на Пафосе. Королева Бодиль добралась до Святого города, но там и она умерла. Ее похоронили в Иосафатовой долине.

263

Да и к ним приезжали гости с юга. В 921 году посол Багдада Ибн Фадлан добрался до верховий Волги и видел, как скандинавские викинги проводят пугающие церемонии жертвоприношения и погребения корабля. См. Lunde, Paul and Stone, Caroline (пер. на англ.), Ibn Fadlan and the Land of Darkness: Arab Travellers in the Far North (London, 2012), с. 50–4.

264

Heimskringla, с. 689.

265

Наглядным примером может послужить Скульделев 2, построенный в окрестностях Дублина в 1040-х годах: его останки демонстрируются в Музее кораблей викингов в Роскилле (Дания); уже в 21 веке была построена действующая копия этого корабля, которая называется «Морской жеребец из Глендалу» (Havhingsten fra Glendalough).

266

Giles, John Allen (пер на англ.), William of Malmesbury’s Chronicle of the Kings of England (London, 1847), с. 443.

267

Там же, с. 444.

268

Качественный современный разбор испанской части путешествия Сигурда в Иерусалим см. в: Doxey, Gary B., ’Norwegian Crusaders and the Balearic Islands’, Scandinavian Studies 68 (1996), с. 139–60.

269

Heimskringla, с. 690.

270

Там же.

271

Пер. на англ.: Steffanson, J., ’The Vikings in Spain: from Arabic (Moorish) and Spanish Sources’, Saga Book for the Viking Club 6 (1908–9), с. 35–6. Об этом налете см. Christys, Ann, Vikings In The South: Voyages to Iberia and the Mediterranean (London, 2015), с. 1–14.

272

Heimskringla, с. 691. См. также Christys, Vikings In The South, с. 100–2.

273

Там же, с. 692. Doxey, ’Norwegian Crusaders and the Balearic Islands’, с. 147. Утверждения о местоположении утеса базируются на правдоподобных предположениях и данных местного краеведения.

274

Heimskringla, с. 692.

275

Там же, с. 694.

276

Houben, Roger II of Sicily, с. 27.

277

Дневник Саульфа: Wilkinson, John, Hill, Joyce & Ryan, W. F. (пер. на англ.), Jerusalem Pilgrimage 1099–1185 (London, 1988), с. 94.

278

Heimskringla, с. 695, утверждает, что Сигурд пересек «Греческое море», и я предполагаю, что он следовал стандартному маршруту, описанному в дневнике Саульфа, и не удалялся далеко от побережья; см. Wilkinson et al., Jerusalem Pilgrimage, с. 95–8.

279

Albert of Aachen, с. 800–1.

280

Там же, с. 798–801.

281

Там же, с. 804–5.

282

Heimskringla, с. 695.

283

Олава канонизировал папа Александр III в 1164 году; этот святой до сих пор популярен в Норвегии и на Фарерских островах; каждый год 29 июля в его честь проводится праздник Олсок. Как именно он умер, вопрос спорный.

284

Ibn al-Qalanisi, с. 106–7; Albert of Aachen, с. 804–5.

285

Ibn al-Qalanisi, с. 107.

286

Там же, с. 108.

287

Heimskringla, с. 696.

288

Там же, с. 697.

289

Там же, с. 699.

290

Там же, с. 714

291

Классическое эссе, в котором рассматривается разница между паломником и крестоносцем в этом контексте: Tyerman, C. J., ’Were There Any Crusades in the Twelfth Century?’, The English Historical Review 110 (1995), с. 553–77.

292

Toorawa, Shawkat M. (пер на англ.), Consorts of the Caliphs: Women and the Court of Baghdad / Ibn Al-sā’I (New York, 2017), с. 62.

293

Ibn al-Athir, том I, с. 155.

294

Ibn al-Qalanisi, с. 111.

295

Там же.

296

Ibn al-Athir, том I, с. 154.

297

Там же, с. 155.

298

Ibn al-Qalanisi, с. 112.

299

Fulcher of Chartres, с. 150.

300

Wilkinson et al., Jerusalem Pilgrimage, с. 145, 149.

301

Там же, с. 101.

302

Ibn al-Qalanisi, с. 136.

303

Переводы отрывков из текстов Ибн аль-Адима приведены в Recueil des historiens des croisades: Historiens Orientaux (Paris, 1884), том III, с. 616.

304

Ibn al-Qalanisi, с. 158–9.

305

Asbridge, Thomas S. & Edgington, Susan B., Walter the Chancellor’s ’The Antiochene Wars’: A Translation and Commentary (Aldershot, 1999), с. 127.

306

Ibn al-Qalanisi, с. 160.

307

Walter the Chancellor, с. 132–6.

308

О дурной репутации Иль-Гази, составленной по воспоминаниям свидетелей вроде Вальтера Канцлера, см. Morton, ’Walter the Chancellor on Ilghazi’, с. 170–86.

309

Cobb, Paul (пер. на англ.), Usama ibn Munqidh / The Book of Contemplation: Islam and the Crusades (London, 2008), с. 131.

310

Albert of Aachen, с. 868–9.

311

William of Tyre, том I, с. 514.

312

William of Tyre, том I, с. 522.

313

О судьбоносности этого периода см. Morton, Nicholas, The Field of Blood: The Battle for Aleppo and the Remaking of the Medieval Middle East (New York, 2018), с. 8–9.

314

В переводе на англ.: Barber & Bate, Letters from the East, с. 42–4.

315

Там же.

316

Morton, The Field of Blood, с. 125.

317

William of Tyre, том I, с. 536.

318

Willaim of Tyre, том I, с. 540.

319

Ibn al-Athir, том I, с. 251.

320

Емкое изложение событий так называемого Венецианского крестового похода см.: Riley-Smith, Jonathan, ’The Venetian Crusade of 1122–24’ в Airaldi, Gabriella & Kedar, Benjamin Z. (ред.), I Comuni Italiani nel Regno Crociato di Gerusalemme / The Italian communes in the Crusading Kingdom of Jerusalem (Genoa, 1986), с. 339–50.

321

William of Tyre том I, с. 549.

322

Там же, с. 554–5.

323

Ibn al-Athir, том I, с. 253.

324

Там же, с. 254.

325

Там же.

326

Ibn al-Adim, с. 647.

327

Там же, с. 646.

328

Строительство порта Акры описано писателем и ученым аль-Мукаддаси, дед которого руководил стройкой. Collins, Basil (пер. на англ.), The Best Divisions for Knowledge of the Regions: Ahsan al-Taqasim fi Ma’rifat al-Aqalim / Al-Muqaddasi (Reading, 2001), с. 138–9.

329

О развитии Акры в первые сто лет франкской оккупации см. Ehrlich, Michael, ’Urban Landscape Development in Twelfth-Century Acre’, Journal of the Royal Asiatic Society 18 (2008), с. 257–74.

330

Röhricht, Reinhold (ред.), Regesta Regni Hierosolymitani, 1097–1291 (Innsbruck, 1893), том I, с. 25.

331

Основание ордена тамплиеров описано в хрониках трех летописцев: Гийома Тирского, Михаила Сирийца и Вальтера Мапа. Обсуждение сравнительных достоинств и недостатков их трудов см. Barber, Malcolm, The New Knighthood: A History of the Order of the Temple (Cambridge, 1994), с. 6–9.

332

Указ, дарующий эти привилегии, называется pie postulatio voluntatis; его можно сегодня увидеть в Национальной библиотеке Мальты в городе Валетта.

333

William of Tyre, том I, с. 525.

334

James, M. R. (пер. на англ.), Brooke, C. N. L. & Mynors, R. A. B. (переизд.), Walter Map: De Nugis Curialium / Courtiers’ Trifles (Oxford, 1983), с. 54–5.

335

Marquis d’Albon, Cartulaire général de l’Ordre du Temple, 1119?–1150 (Paris, 1913), том I, с. 1.

336

William of Tyre, том II, с. 40.

337

О стараниях Гуго завербовать достаточно добровольцев для наступления на Дамаск, см. Phillips, Jonathan, ’Hugh of Payns and the 1129 Damascus Crusade’, в Barber, Malcolm (ред.), The Military Orders I: Fighting for the Faith and Caring for the Sick (Aldershot, 1994), с. 141–7.

338

William of Tyre, том II, с. 47.

339

Barber, The New Knighthood, с. 14.

340

Garmonsway, G. N. (пер. на англ.), The Anglo-Saxon Chronicle (London, 1953), с. 259.

341

Phillips, ’Hugh of Payns and the 1129 Damascus Crusade’, с. 144.

342

Новый перевод писем святого Бернара на английский: Scott James, Bruno (пер.) & Kienzle, Beverly Mayne (введение), The Letters of St Bernard of Clairvaux (Guildford, 1998).

343

Наиболее удачная современная редакция Устава тамплиеров: Upton-Ward, J. M., The Rule of the Templars: The French Text of the Rule of the Order of the Knights Templar (Woodbridge, 1992).

344

Greenia, M. Conrad (пер. на англ.) & Barber, Malcolm (введение), Bernard of Clairvaux / In Praise of the New Knighthood (Trappist, Kentucky, 2000), с. 33, 39.

345

Riley-Smith, The First Crusaders: 1095–1131, с. 183–5.

346

Anglo-Saxon Chronicle, с. 259.

347

Дату смерти Тугтегина приводит Ибн аль-Асир: Ibn al-Athir, том I, с. 274.

348

Ibn al-Qalanisi, с. 195.

349

Al-Muqaddasi, с. 133–4.

350

Ibn al-Athir, том I, с. 278.

351

Ibn al-Qalanisi, с. 192–3.

352

Деяния 9: 2–9.

353

Ibn al-Qalanisi, с. 197.

354

Там же, с. 198.

355

William of Tyre, том II, с. 42.

356

Ibn al-Qalanisi, с. 199–200.

357

William of Tyre, том II, с. 45.

358

Классический анализ ситуации можно найти в тексте Mayer, Hans Eberhard, ’Studies in the History of Queen Melisende of Jerusalem’, Dumbarton Oaks Papers 26 (1972), в частности, см. с. 98–110. Ср. Hamilton, Bernard, ’Women in the Crusader States: The Queens of Jerusalem, 1100–1190’, в Baker, Derek (ред.), Medieval Women (Oxford, 1978), с. 149, где подвергаются сомнению первоначальные условия сделанного Фульку предложения.

359

Ibn al-Qalanisi, с. 208.

360

Chibnall, Orderic Vitalis, том VI, с. 390–3. Утверждение Ордерика сравнивается с другими свидетельствами в статье Mayer, Hans Eberhard, ’Angevins versus Normans: The New Men of King Fulk of Jerusalem’, Proceedings of the American Philosophical Society 133 (1989), с. 1–25.

361

Ibn al-Athir, том I, с. 382.

362

William of Tyre, том II, с. 44.

363

Ibn al-Qalanisi, с. 215.

364

William of Tyre, том II, с. 71.

365

Там же, с. 73.

366

Там же, с. 76.

367

Сегодня «Псалтирь Мелисенды» хранится в фондах Британской библиотеки: Egerton MS 1139; его оцифрованную копию можно увидеть на сайте http://www.bl.uk/manuscripts/FullDisplay.aspx?ref=Egerton_MS_1139

368

Folda, Jaroslav, Crusader Art: The Art of the Crusaders in the Holy Land, 1099–1291 (Aldershot, 2008), с. 36. См. также Tranovich, Margaret, Melisende of Jerusalem: The World of a Forgotten Crusader Queen (London, 2011), с. 126–9.

369

Сегодня реликварий хранится в Вюртембергском историческом музее в Штутгарте. Об этом и других реликвариях подобного типа, хранящихся в Аугсбурге, Барлетте, Шайерне и т. д., см. Boas, Adrian J., Jerusalem in the Time of the Crusades: Society, Landscape and Art in the Holy City under Frankish Rule (London, 2001), с. 198.

370

Tranovich, Melisende of Jerusalem, с. xviii, 142–3.

371

Boas, Jerusalem in the Time of the Crusades, с. 147. Строительство крытого рынка относится к концу периода максимального влияния Мелисенды и датируется приблизительно 1152 годом.

372

Ibn al-Athir, том I, с. 21–2.

373

Описание старой церкви есть в сочинении игумена Даниила: Wilkinson, Hill & Ryan (ред), Jerusalem Pilgrimage, с. 133. См. также Pringle, Denys, The Churches of the Crusader Kingdom of Jerusalem: A Corpus (Cambridge, 1993), том I, с. 123–37.

374

William of Tyre, том II, с. 133.

375

Этим наблюдением я обязан разговору с профессором Джонатаном Филипсом в конце лета 2018 года.

376

Boas, Jerusalem in the Time of the Crusades, с. 103–5.

377

William of Tyre, том II, с. 81.

378

Kennedy, Hugh, Crusader Castles (Cambridge, 1994), с. 32.

379

Ср. Riley-Smith, Jonathan, Hospitallers: The History of the Order of St John (London and Rio Grande, 1999), где отмечается, что орден госпитальеров стал реальной военной силой только после 1160 года.

380

Греческие источники, откуда взята эта история, пересказанная Гийомом Тирским, анализируются в работе Browning, Robert, ’The Death of John II Comnenus’, Byzantion 31 (1961), с. 229–35.

381

William of Tyre, том II, с. 134.

382

Письма св. Бернарда, nos. 273, 346.

383

William of Tyre, том II, с. 139–40.

384

Mirot, Léon (ed.), La Chronique de Morigny (1095–1152) (Paris, 1909), с. 82–3.

385

Ryan, William Granger (пер.) & Duffy, Eamon (предисл.), The Golden Legend: Readings on the Saints / Jacobus de Voraigne (Princeton and Oxford, 2012), с. 35.

386

William of Tyre, том II, с. 143.

387

Ibn al-Athir, том I, с. 373.

388

Chronique de Morigny, с. 83.

389

Летописные источники сведений о еретической деятельности Петра и Генриха см.: Colish, Marcia L., ’Peter of Bruys, Henry of Lausanne, and the Façade of St.-Gilles’, Traditio 28 (1972), с. 451–7.

390

Phillips, Jonathan, The Second Crusade: Extending the Frontiers of Christendom (New Haven and London, 2007), с. 43–4.

391

Letters of St Bernard, с. 384.

392

См. Ferzoco, George, ’The Origin of the Second Crusade’ в Gervers, Michael (ред.), The Second Crusade and the Cistercians (New York, 1992), с. 91–9.

393

Английский перевод буллы Quantum Praedecessores взят в Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 57–9.

394

Paul, Nicholas L., To Follow in their Footsteps: The Crusades and Family Memory in the High Middle Ages (Ithaca and London, 2012), с. 103–4. Подобных реликвий и сокровищ было немало: чудотворный кусок топаза, привезенный в Нормандию герцогом Робертом, передавался по наследству как фамильная ценность. Далеко на севере Шотландии, в округе Файф, в Кафедральном соборе Св. Андрея хранилось турецкое оружие и великолепное седло арабского скакуна, привезенные с Востока в первое десятилетие XII века.

395

Записано Вильямом Ньюбургским. Stevenson, Joseph (пер.), The History of William of Newburgh (Felinfach, 1996), с. 442.

396

Berry, Virginia Gingerick (ред.), Odo of Deuil: De Profectione Ludovici VII in Orientem (New York, 1948), с. 6–7.

397

Там же.

398

Там же, с. 8–9.

399

Там же, с. 11.

400

Bédier, J. & Aubry, P. (ред.), Les Chansons de croisade avec leurs melodies (Paris, 1909), с. 8–10.

401

Ward, Benedicta, Miracles and the Medieval Mind (Aldershot, 1987), с. 180, 182.

402

Letters of St Bernard, с. 461.

403

Там же, с. 464.

404

Там же, с. 465.

405

Eidelberg, Shlomo (пер.), The Jews and the Crusaders: The Hebrew Chronicles of the First and Second Crusades (Madison and London, 1977), с. 122.

406

Там же, с. 123.

407

Letters of St Bernard, с. 465.

408

Eidelberg, The Jews and the Crusaders, с. 127.

409

Mierow, Charles Christopher (пер.), Otto of Freising and his continuator, Rahewin / The Deeds of Frederick Barbarossa (Toronto, 1994), с. 75.

410

Deeds of Frederick Barbarossa, с. 75.

411

Там же, с. 76.

412

Описание внешности Георгия Антиохийского основано на мозаике с его изображением в церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо в Палермо, которая была сделана по его заказу и при его жизни.

413

Сведения о жизни и карьере Георгия Антиохийского см. Houben, Roger II of Sicily, с. 33–4, 150; Metcalf, The Muslims of Medieval Italy, с. 126–8.

414

Metcalf, The Muslims of Medieval Italy, с. 79

415

Ibn al-Athir, том II, с. 16–17.

416

См. гл. 1.

417

Ibn al-Athir, том I, с. 380.

418

Ibn al-Athir, том II, с. 14.

419

Houben, Roger II of Sicily, с. 79.

420

Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy, с. 163.

421

Ibn al-Athir, том I, с. 380.

422

Этот замечательный предмет гардероба, по крою напоминающий церковное одеяние и прекрасно сохранившийся, демонстрируется сегодня (наряду со множеством других сокровищ Священной Римской империи) в Венской сокровищнице; инвентарный номер Treasury, WS XIII 14.

423

Sanders, Paula, Ritual, Politics and the City in Fatimid Cairo (Albany, 1994), с. 25–6.

424

Пер. на англ.: Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 75–7.

425

Там же; Dragnea, Mihai, ’Divine Vengeance and Human Justice in the Wendish Crusade of 1147’, Collegium Medievale 29 (2016), с. 53.

426

Christiansen, Eric, The Northern Crusades, 2-я ред. (London, 1997), с. 53.

427

Deeds of Frederick Barbarossa, с. 76.

428

Там же.

429

Letters of St Bernard, с. 466–7.

430

Там же. Букв. «крещены или истреблены».

431

David, Charles Wendell (пер.), The Conquest of Lisbon / De Expugnatione Lyxbonensi, новая редакция (New York, 2001), с. 90–3.

432

Phillips, The Second Crusade, с. 255–6.

433

The Conquest of Lisbon, с. 16.

434

Bennett, Matthew, ’Military Aspects of the conquet of Lisbon, 1147’, в Phillips, Jonathan & Hoch, Martin (ред.), The Second Crusade: Scope and Consequences (Manchester, 2001), с. 73.

435

The Conquest of Lisbon, с. 56–7.

436

Там же, с. 70–3.

437

Там же, с. 78–81.

438

Там же, с. 90–1.

439

Там же, с. 128–9, 134–5, 142–3.

440

Там же, с. 136–9.

441

Там же, с. 132–3.

442

Там же, с. 138–9, 144–5.

443

Relatio de translatione S. Vincentii martyris; переведено на англ. в Constable, Giles, Crusaders and Crusading in the Twelfth Century (Farnham, 2008), с. 303.

444

The Conquest of Lisbon, с. 182–3.

445

Alexiad, с. 422.

446

Brand, Charles M. (пер.), Deeds of John and Manuel Comnenus / John Kinnamos (New York, 1976), с. 58.

447

Stephenson, P., ’Anna Comnena’s Alexiad as a source for the Second Crusade?’, Journal of Medieval History 29 (2012); на с. 41–54 литература, посвященная «Алексиаде», анализируется в контексте Второго крестового похода.

448

Jeffreys, E. & Jeffreys, M., ’The «Wild Beast from the West»: Immediate Literary Reactions in Byzantium to the Second Crusade’, Laiou, Angeliki & Mottahedeh, Roy P. (ред.), The Crusades from the Perspective of Byzantium and the Muslim World (Washington DC, 2001), с. 104.

449

Brial, Michel-Jean-Joseph (ред.), Recueil des Historiens des Gaules et de la France (Paris, 1878), том XVI, с. 9.

450

Оценка Иоанна Киннама — «девяносто мириад» (9 млн человек) — полностью надуманна. Deeds of John and Manuel Comnenus, с. 60.

451

Jeffreys & Jeffreys, ’The «Wild Beast» from the West’, с. 109.

452

Deeds of Frederick Barbarossa, с. 81.

453

Deeds of John and Manuel Comnenus, с. 63.

454

О реалистичных темпах продвижения по Анатолии см. Phillips, The Second Crusade, с. 177–8.

455

Cobb, The Race for Paradise, с. 138–9.

456

Ibn al-Qalanisi, с. 281.

457

Письмо Вибальду, аббату Ставло и Корвея, написанное в конце февраля 1148 г. Пер. на англ. Barber & Bate, Letters from the East, с. 45.

458

Odo of Deuil, с. 17.

459

Пример, касающийся аббатства Флери: Constable, Crusaders and Crusading in the Twelfth Century, с. 117–19.

460

Deeds of John and Manuel Comnenus, с. 69.

461

Odo of Deuil, с. 64–5.

462

Там же, с. 56–9.

463

Там же, с. 112–13. Напротив, разгрому Конрада под Дорилеем предшествовало пугающее частичное затмение: долгие минуты солнце по форме напоминало «половинку хлебной краюшки» — видимо, имитируя военный провал «недопеченного» полководца Конрада.

464

Там же, с. 114–15.

465

Там же, с. 116–17.

466

Там же.

467

Там же, с. 118–19.

468

Ibn al-Qalanisi, с. 271–2.

469

Ibn al-Athir, том I, с. 382–3.

470

Довольно изобретательная шутка, основанная на сходстве имени Занги с латинским словом «кровь» (sanguis, sanguinis). William of Tyre, том II, с. 146.

471

Ibn al-Athir, том II, с. 222–3.

472

William of Tyre, том II, с. 394–5.

473

Ibn al-Athir, том II, с. 8, рассказывает печальную историю девушки, которую дважды — сначала Занги, а потом и Нур ад-Дин — увозили из Эдессы в качестве трофея; в обоих случаях ее отвозили в Мосул, в подарок Зайн ад-Дину Али, который (по словам Ибн аль-Асира) ее насиловал.

474

Перевод на англ.: Phillips, The Second Crusade, с. 210.

475

William of Tyre, том II, с. 179.

476

Там же, с. 180.

477

См. Turner, Ralph V., Eleanor of Aquitaine (New Haven and London, 2009), с. 87.

478

William of Tyre, том II, с. 180.

479

Deeds of John and Manuel Comnenus, с. 71.

480

William of Tyre, том II, с. 189–90.

481

Там же, с. 191.

482

Ibn al-Qalanisi, с. 286.

483

Там же, с. 287.

484

William of Tyre, том II, с. 180.

485

Alexiad, с. 331.

486

Usama ibn Munqidh, с. 29; Ibn al-Athir, том II, с. 67. Ибн Мункыз пишет, что этого слугу звали Саид ад-Даула.

487

The Book of Contemplation, с. 30.

488

Ibn al-Athir, том II, с. 68.

489

Самая свежая работа, посвященная Фатимидскому халифату: Brett, Michael, The Fatimid Empire (Edinburgh, 2017).

490

The Best Divisions For Knowledge of the Regions, с. 163–6.

491

Ibn al-Qalanisi, с. 317, описывает события с точки зрения Дамаска.

492

William of Tyre, том II, с. 296.

493

Там же, с. 297–8.

494

Zaki al-Din Muhammad al-Wahrani. Перевод на англ. см.: Lyons, Malcolm Cameron & Jackson, D. E. P., Saladin: The Politics of the Holy War (Cambridge, 1982), с. 6.

495

Ibn al-Athir, том I, с. 138.

496

См. Buck, The Principality of Antioch, с. 38–44.

497

Ibn al-Qalanisi, с. 319–21.

498

Об этом минбаре см. Hillenbrand, The Crusades: Islamic Perspectives, с. 152.

499

Tyerman, God’s War, с. 345.

500

William of Tyre, том II, с. 302.

501

Ibn al-Athir, том II, с. 144.

502

William of Tyre, том II, с. 313.

503

Там же, с. 303–4.

504

Ibn al-Athir, том II, с. 146.

505

William of Tyre, том II, с. 308.

506

Там же.

507

Там же, с. 319–20, есть превосходное описание дворцовых покоев халифа, основанное на свидетельстве очевидца.

508

Abu Shama, ’The Book of the Two Gardens’, перевод см.: Recueil des historiens des croisades: historiens orientaux (Paris, 1898), том IV, с. 137.

509

Там же, с. 351.

510

Там же, с. 356.

511

Там же, с. 357.

512

Ibn al-Athir, том II, с. 175; Qur’an, том VI, с. 44.

513

Ibn al-Athir, том II, с. 196.

514

Там же.

515

Там же.

516

Некоторые источники, включая «Историю патриархов Египетской церкви», дают другие объяснения смерти аль-Адида: что он будто бы совершил самоубийство, узнав, что брат Саладина Туран-шах намеревался убить его; что Туран-шах действительно убил его, выведав предварительно, где халиф хранит свои сокровища; и что Саладин и Туран-шах будто бы обманом заставили халифа выпить с ними вина, а затем заявили, что он теперь лишен власти, потому что преступил закон ислама. См. Lev, Yaacov, Saladin in Egypt (Leiden, 1998), с. 82–3.

517

Ibn al-Athir, том II, с. 197.

518

Richards, D. S. (пер.), Baha al-Din Ibn Shaddad / The Rare and Excellent History of Saladin (Farnham, 2002), с. 17.

519

Ibn al-Qalanisi, с. 273.

520

Ibn Shaddad, с. 26–7.

521

Там же, с. 28.

522

Nicholson, Helen, The Chronicle of the Third Crusade: The ’Itinerarium Peregrinorum et Gesta Regis Ricardi’ (Farnham, 1997), с. 23.

523

Imad al-Din, процитировано: Abu Shama, Recueil des historiens des croisades orientaux, том IV, с. 147.

524

Там же, с. 153.

525

О деятельности Каракуша в Северной Африке: Baadj, Amar, ’Saladin and the Ayyubid Campaigns in the Maghrib’, Al-Qantara 34 (2013).

526

Прагматический довод в пользу буферного государства франков, в те времена отделявшего Египет от Великой Сельджукской империи, в эпоху Первого крестового похода признавали многие в фатимидском Египте.

527

Перевод на английский язык см. в Hillenbrand, The Crusades: Islamic Perspectives, с. 166.

528

Об использовании Саладином метафоры землетрясения см. Lyons and Jackson, Saladin: The Politics of Holy War, с. 74; о землятрясении 1170 года см.: Guidoboni, Emanuela et al., ’The large earthquake on 29 June 1170 (Syria, Lebanon, and central southern Turkey)’, Journal of Geophysical Research, 109 (2004).

529

Lyons and Jackson, Saladin: The Politics of Holy War, с. 75. Слова Саладина о «горьком наказании» Амори — игра слов, основанная на созвучии имени короля и арабского слова, означающего «горький».

530

William of Tyre, том II, с. 398.

531

Об этом проявлении болезни Балдуина см. Lay, Stephen, ’A leper in purple: the coronation of Baldwin IV of Jerusalem’, Journal of Medieval History 23 (1997), с. 318–19.

532

Lyons & Jackson, Saladin: The Politics of Holy War, с. 239.

533

William of Tyre, том II, с. 407.

534

О Филиппе Эльзасском см. Stubbs, William (ред.), Radulfi de Diceto Decani Lundoniensis Opera Historica / The Historical Works of Master Ralph de Diceto (London, 1876), том I, с. 402. В числе других баронов, примерно в то же время отправившихся в личные крестовые походы (хотя и по менее нашумевшей причине), были Стефан дю Перш, архиепископ Палермо; Гильом, граф Невера; Стефан, граф Сансера; Стефан, граф Соны; и Гуго, герцог Бургундский. См. Barber, The Crusader States, с. 252–3.

535

Christiansen, The Northern Crusades, с. 71.

536

Barber & Bate, Letters from the East, с. 53–4.

537

Там же, с. 73.

538

Ralph de Diceto, том II, с. 34.

539

Подробный рассказ об этой встрече см.: Warren W. L., Henry II, новая редакция (New Haven and London, 2000), с. 604–5.

540

Broadhurst, Roland, The Travels of Ibn Jubayr (London, 1952), с. 311.

541

См. Lee, Jeffrey, God’s Wolf: The Life of the Most Notorious of All Crusaders, Reynald de Chatillon (London, 2016), с. 202–7.

542

Французское продолжение хроники Гийома Тирского, см.: Edbury, Peter W., The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade (Farnham, 1998), с. 11.

543

Barber & Bate, Letters from the East, с. 76.

544

Ibn Shaddad, с. 72.

545

Там же, с. 73.

546

Ibn al-Athir, том II, с. 323.

547

Barber & Bate, Letters from the East, с. 77.

548

Пункт 419 Устава теоретически приговаривал к изгнанию из ордена братьев, которые «убежали с поля [боя] из страха перед сарацинами, пока босеан [официальный черно-белый флаг тамплиеров] не опущен». См. Upton-Ward, The Rule of the Templars, с. 112.

549

Barber & Bate, Letters from the East, с. 79.

550

Как сообщал папе Урбану III патриарх Ираклий в сентябре 1187 г.; там же, с. 80–1.

551

Позднее французское продолжение хроники Гийома Тирского в The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade, с. 59.

552

О личности имама см. Ibn al-Athir, том II, с. 334. Английский перевод хутбы Мухйи ад-Дина см.: Slane, William MacGuckin (пер.), Ibn Khallikan’s biographical dictionary (Paris, 1842), том II, с. 634–41.

553

Последняя научная редакция латинского текста, известного как Hodoeporicon et percale Margarite Iherosolimitane — Schmidt, Paul Gerhard, ’Peregrinatio periculosa’: Thomas of Froidmont über die Jerusalemfahrten seiner Schwester Margareta’, в Munari et al., Kontinuität und Wandel. Lateinische Poesie von Naevius bis Baudelaire (Hildesheim, 1986), с. 476–85. Перевод на французский см. Michaud, M., Bibliothèque des Croisades: Troisième partie (Paris, 1829), с. 369–75. Вопрос авторства воспоминаний Маргарет не решен: намеренно составленные так, чтобы подчеркнуть мысль, что ее страдания — аналогия мученичества, свидетельства, содержащиеся в самом тексте, позволяют предположить, что Маргарет была грамотна; но не менее вероятно и то, что воспоминания записаны ее братом Томасом из Фройдмонта.

554

Там же.

555

Литературы, посвященной участию женщин в крестовых походах, все больше; см. Edgington, Susan B. & Lambert, Sarah, Gendering the Crusades (Cardiff, 2001); Hamilton, Bernard, ’Women in the crusader states: the queens of Jerusalem 1100–90’, в Baker, Derek (ред.), Medieval Women (Oxford, 1978), с. 143–74; Nicholson, Helen, ’Women’s involvement in the crusades’, в Boas (ред.), The Crusader World, с. 54–67; Hodgson, Natasha, Women, Crusading and the Holy Land in Historical Narrative (Woodbridge, 2007); Maier, Christoph T., ’The Roles of women in the crusade movement: a survey’, Journal of Medieval History 30 (2004), с. 61–82; и конкретно о Третьем крестовом походе: Nicholson, Helen, ’Women on the Third Crusade’, Journal of Medieval History 23 (1997), с. 335–49.

556

Тир выстоял в основном благодаря своим внушительным оборонительным сооружениям и усилиям Конрада Монферратского, итальянского дворянина, которого называли «дьяволом среди людей, хорошо разбирающимся в организации и обороне, человеком большой храбрости». См. Ibn al-Athir, том II, с. 329. Триполи и Антиохия тоже устояли.

557

Galatariotou, Catia, The Making of a Saint: The Life, Times and Sanctification of Neophytos the Recluse (Cambridge, 1991), с. 206–7; Angold, Michael, ’The fall of Jerusalem (1187) as viewed from Byzantium’, в Boas, The Crusader World, с. 296.

558

Папство Урбана III продлилось с 25 ноября 1180 года до его смерти 20 октября 1187 года — он явно скончался еще до того, как мог бы узнать о падении Иерусалима, которое случилось всего за восемнадцать дней до этого. Английский хронист Вильям Ньюбургский утверждает, что даже новости о битве при Хаттине (4 июля) достигли Италии только через четыре дня после смерти Урбана. См. Edbury (пер.), The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade, с. 75; William of Newburgh, с. 542.

559

Английский перевод этой буллы есть в Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades, Idea and Reality, с. 63–7.

560

The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade, с. 75.

561

Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades, Idea and Reality, с. 65.

562

Как сформулировано в булле Аudita tremendi; там же, с. 67.

563

Loud, G. A. (пер.), The Crusade of Frederick Barbarossa: The History of the Expedition of the Emperor Frederick and Related Texts (Farnham, 2010), с. 41.

564

Первая цифра более вероятна. См. там же, с. 19.

565

Там же, с. 45.

566

Itinerarium Peregrinorum, с. 146, 190.

567

См. Gillingham, John, Richard I (New Haven and London, 1999), с. 266–7.

568

Перевод на англ.: там же.

569

Tyerman, Christopher, How to Plan a Crusade: Reason and Religious War in the High Middle Ages (London, 2015), с. 263.

570

См. выше «Введение»

571

William of Newburgh, с. 556.

572

Appleby, John T., The Chronicle of Richard of Devizes of the Time of King Richard the First (London, 1963), с. 4.

573

Itinerarium Peregrinorum, с. 48

574

Bédier & Aubry, Les Chansons de croisade avec leurs melodies, с. 283–5; пер. на англ: Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 157–9.

575

Ailes, Marianne & Barber, Malcolm (пер. и ред.), The History of the Holy War: Ambroise’s Estoire De La Guerre Sainte (Woodbridge, 2003), том II, с. 34.

576

О силе и бороде Вильгельма I, а также о том, почему в исторических записях сохранилось так мало сведений о его сыне, см. Matthew, Donald, The Norman Kingdom of Sicily (Cambridge, 1992), с. 167.

577

Там же, с. 280.

578

Ср. Ambroise’s Estoire De La Guerre Sainte, том II, с. 44, с переводом из Петра Эболийского у Wolsing, Ivo, ’«Look, there comes the half-man!» Delegitimising Tancred of Lecce in Peter of Eboli’s Liber ad honorem Augusti’, Al-Masaq (2018), с. 6 (и комментарий, там же, с. 1–15).

579

Ambroise’s Estoire De La Guerre Sainte, том II, с. 39.

580

«Матегрифон»; Appleby, Richard of Devizes, на с. 24–5 называет его «убийцей грифонов».

581

Ambroise’s Estoire De La Guerre Sainte, том II, с. 48.

582

Там же.

583

Itinerarium Peregrinorum, с. 179.

584

Magoulias, Harry J., O City of Byzantium, Annals of Niketas Choniates (Detroit, 1984), с. 161.

585

О серебряных кандалах см. Itinerarium Peregrinorum, с. 194. Позже Исаака освободили, но прожил он недолго и умер в 1195 году.

586

Описано в The Crusade of Frederick Barbarossa, с. 111.

587

Там же, с. 115.

588

Rigord of St Denis; перевод на англ. см. Hosler, John D., The Siege of Acre: 1189–1191 (New Haven and London, 2018), с. 109.

589

Itinerarium Peregrinorum, с. 106.

590

Ambroise’s Estoire De La Guerre Sainte, том II, с. 66.

591

Ibn al-Athir, том II, с. 387.

592

Ibn Shaddad, с. 146.

593

Там же, с. 158.

594

Дискуссию о законности этого приказа и краткое сравнение с действиями Саладина, который жестоко перебил двести тамплиеров и госпитальеров после битвы при Хаттине см. Hosler, The Siege of Acre, с. 154–5.

595

Itinerarium Peregrinorum, с. 249.

596

Ibn Shaddad, с. 195–6.

597

После смерти Саладина среди Айюбидов началась беспощадная борьба за власть. Только в 1200 году аль-Адиль наконец отстоял свое право наследовать брату.

598

История о том, что Дандоло получил травму в уличной драке в Константинополе, тоже неправда. См. Runciman, Steven, A History of the Crusades, том 3, The Kingdom of Acre and the Later Crusades (Cambridge, 1954), с. 97. Обсуждение причин слепоты Дандоло и примеры его ухудшающегося почерка см. Madden, Thomas F., Enrico Dandolo and the Rise of Venice (Baltimore, 2003), с. 65–8.

599

Marzials, Frank Thomas (пер. на англ.), Chronicles of the Crusades by Villehardouin and De Joinville (London, 1908), с. 17.

600

Ibn al-Athir, том III, с. 76, сообщает о необходимости водить лошадь Дандоло под уздцы.

601

Alexiad, с. 162–3.

602

См. выше, гл. 11.

603

Madden, Enrico Dandolo and the Rise of Venice, с. 71.

604

Полный текст клятвы Дандоло, первой сохранившейся из подобных речей, переведен на английской язык там же, с. 96–8.

605

Edgington, & Susan B. Sweetenham Carol (пер. на англ.) The Chanson d’Antioche: An Old French Account of the First Crusade (Farnham, 2011).

606

В The Conquest of Jerusalem and the Third Crusade, с. 143, утверждается, что Генрих выжил бы, если бы его придворный карлик не выпал бы вместе с ним, приземлившись королю на спину.

607

Перевод буллы Рost miserabile на английский язык есть в Bird et al. (ред), Crusade and Christendom: Annotated Documents in Translation from Innocent III to the Fall of Acre, 1187–1291 (Philadelphia, 2013), с. 31–7.

608

Там же, с. 32.

609

Moore, John C., Pope Innocent III (1160/1–1216): To Root Up and to Plant (Leiden, 2003), с. 103.

610

Долгое время считалось, что Фульк из Нейи сыграл главную роль в событиях в Экри, но теперь это представление отвергнуто. Новое осмысление его проповеди в целом см. Jones, Andrew W., ’Fulk of Neuilly, Innocent III, and the Preaching of the Fourth Crusade’, Comitatus: A Journal of Medieval and Renaissance Studies 41 (2010), с. 119–48. О Мартине Пэрисском см. Andrea, Alfred J. (пер. на англ.), The Capture of Constantinople: The ’Hystoria Constantinopolitana’ of Gunther of Pairis (Philadelphia, 1997), с. 69–70.

611

Villehardouin and De Joinville, с. 5.

612

Phillips, The Fourth Crusade, с. 66.

613

Villehardouin and De Joinville, с. 8.

614

Примеры подарков местным монастырям приводятся в хартиях Виара де Пре и Симона де Малене; см. Slack, Corliss Konwiser (ред.), Crusade Charters: 1178–1270 (Tempe, 2001), с. 132–3, 140–1.

615

Robert of Clari, часть 7 в Stone, Edward N. (ред.), Three Old French Chronicles of the Crusades (Seattle, 1939).

616

Madden, Enrico Dandolo and the Rise of Venice, с. 141.

617

The Capture of Constantinople, с. 79.

618

Там же, с. 80.

619

Andrea, A. J., Contemporary Sources for the Fourth Crusade (Leiden, 2000) с. 48.

620

Annals of Niketas Choniates, с. 242, 248.

621

Villehardouin and De Joinville, с. 23.

622

Там же.

623

The Capture of Constantinople, с. 83.

624

Там же, с. 89.

625

Там же, с. 30.

626

Villehardouin and De Joinville, с. 31.

627

Harris, Jonathan, Constantinople: Capital of Byzantium, второе издание. (London, 2017), с. 6.

628

Villehardouin and De Joinville, с. 31.

629

Annals of Niketas Choniates, с. 298.

630

Там же.

631

Английский перевод и обсуждение связи между рыцарством и движением крестоносцев, см. Hodgson, Natasha, ’Honour, Shame and the Fourth Crusade’, Journal of Medieval History 39 (2013), с. 220–39.

632

Annals of Niketas Choniates, с. 304.

633

Robert of Clari, с. 59.

634

Там же, с. 62.

635

Там же, с. 71.

636

The Capture of Constantinople, с. 105–6.

637

Annals of Niketas Choniates, с. 322.

638

Phillips, The Fourth Crusade, с. 263.

639

Annals of Niketas Choniates, с. 323.

640

О линии защиты, избранной Дандоло в 1205 г., см. Queller, Donald E. & Katele, Irene B., ’Attitudes Towards the Venetians in the Fourth Crusade: The Western Sources’, The International History Review 4 (1982), с. 2–3.

641

О соотношении религиозных и корыстных мотивов см. Neocleous, Savvas, ’Financial, chivalric or religious? The motives of the Fourth Crusaders reconsidered’, Journal of Medieval History 38 (2012), с. 183–206.

642

Annals of Niketas Choniates, с. 295.

643

Спор о виновности Венеции и Дандоло в событиях Четвертого крестового похода со временем не угас — см. увлекательное предисловие к статье Madden, Thomas F., ’Outside and Inside the Fourth Crusade’, The International History Review 17 (1995), с. 726–7.

644

Что касается вгляда мусульман на Четвертый крестовый поход, включая это утверждение Абу Шамы, см. el-Azhari, Taef, ’Muslim Chroniclers and the Fourth Crusade’, Crusades 6 (2007), с. 107–16 (цитата на с. 109).

645

Annals of Niketas Choniates, с. 316.

646

Smith, Jerry C. & Urban, William L. The Livonian Rhymed Chronicle (London, 2007), с. 3.

647

Christiansen, The Northern Crusades, с. 80.

648

Chronica Alberti monachi trium fontium, переведенная в источнике из предыдущей ссылки, с. 99.

649

Brundage, James A. (пер. на англ.), The Chronicle of Henry of Livonia/Henricus Lettus, новая ред. (New York, 2004), с. 53. Генрих Латвийский говорит о «филистимлянах», но ссылается на Книгу Судей 7:7, где описывается победа Гидеона и трехсот его сторонников над мадианитянами.

650

Там же, с. 52.

651

См. Fonnesberg-Schmidt, Iben, The Popes and the Baltic Crusades 1147–1254 (Leiden, 2007), с. 92–3.

652

Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 78.

653

См. Tamm, Marek, ’How to justify a crusade? The conquest of Livonia and new crusade rhetoric in the early thirteenth century’, Journal of Medieval History 39 (2013), с. 446–7.

654

Dickson, Gary, The Children’s Crusade: Medieval History, Modern Mythistory (London, 2008), с. 31.

655

Tyerman, God’s War, с. 572.

656

Канон 27 Третьего Латеранского собора — английский перевод см.: http://www.papalencyclicals.net/councils/ecum11.htm

657

Перевод на англ. дан по Moore, Pope Innocent III, с. 149.

658

Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 78–9.

659

Там же, с. 156.

660

Там же, с. 167.

661

Riley-Smith и Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 81.

662

Lippiatt, G. E. M., Simon V of Montfort & Baronial Government (Oxford, 2017), с. 99.

663

Sibly, W. A. & Sibly, M. D., The History of the Albigensian Crusade: Peter of les Vaux-de-Cernay’s ’Historia Albigensis’ (Woodbridge, 1998), с. 56. Аналогичное, пусть и не такое пространное славословие см. Shirley, Janet (пер. на англ.), The Song of the Cathar Wars: A History of the Albigensian Crusade (Aldershot, 1996), с. 27.

664

The History of the Albigensian Crusade, с. 69; ср. The Song of the Cathar Wars, с. 29.

665

The History of the Albigensian Crusade, с. 93–4.

666

The Song of the Cathar Wars, с. 33.

667

Там же, с. 41.

668

Там же.

669

The History of the Albigensian Crusade, с. 238. О зверствах Бернарда и Хелис стало известно, когда в 1214 году был взят их замок, стоявший неподалеку от Дордоня.

670

Английский перевод «Статутов Памье» приводится в The History of the Albigensian Crusade, с. 321–9. О правах еретиков говорится в статутах 10, 11, 14, 15, 24, 25.

671

Ibn al-Athir, том III, с. 21.

672

The History of the Albigensian Crusade, с. 310.

673

The Song of the Cathar Wars, с. 71.

674

The History of the Albigensian Crusade, с. 256. Moore, Pope Innocent III, с. 288.

675

Moore, Pope Innocent III, с. 288.

676

Послание к Галатам 6:14.

677

Текст буллы Quia Major приводится в Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 118–24. Что касается карьеры Оливера, см. Smith, Thomas W., ’Oliver of Cologne’s Historia Damiatina: A new manuscript witness in Dublin, Trinity College Library MS 496’, Hermathena 194 (2013), с. 37–9.

678

Перевод письма приводится в Riley-Smith & Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, с. 135–6.

679

Там же. Во время проповедования Пятого крестового похода случалась масса подобных чудес: в том же письме Оливер сообщает о танцующих в небе крестах, окрашенных в цвета радуги. Английский хронист Роджер из Вендовера повторяет многие из рассказов Оливера и добавляет другие примеры небесных крестов, посланных, чтобы побудить верующих отправиться в крестовый поход. Peters, Edward (ред.), Christian Society and the Crusades 1198–1229 (Philadelphia, 1971), с. 48–49. (Далее Oliver of Cologne.)

680

Oliver of Cologne, с. 48–49.

681

Там же, с. 59.

682

Там же, с. 60.

683

Gesta crucigerorum Rhenanorum (Деяния рейнских крестоносцев); английский перевод в Bird et al. (ред.), Crusade and Christendom, с. 157.

684

O’Callaghan, A History of Medieval Spain, с. 336–7.

685

Письма Жака де Витри переведены на английский в Barber & Bate, Letters from the East, с. 98–108.

686

См. Perry, Guy, John of Brienne: King of Jerusalem, Emperor of Constantinople, c.1175–1237 (Cambridge, 2013), с. 30.

687

Там же, с. 55. См. также Powell, James M., Anatomy of a Crusade: 1213–1221 (Philadelphia, 1986), с. 130–1.

688

Barber & Bate, Letters from the East, с. 112.

689

Cassidy-Welch, Megan, ’«O Damietta»: war memory and crusade in thirteenth-century Egypt’, Journal of Medieval History 40 (2014); Barber & Bate, Letters from the East, с. 110.

690

Oliver of Cologne, с. 102.

691

Barber & Bate, Letters from the East, с. 113.

692

Oliver of Cologne, с. 62–3.

693

Там же, с. 67.

694

Barber & Bate, Letters from the East, с. 114.

695

Oliver of Cologne, с. 70.

696

Cobb, The Race for Paradise, с. 208.

697

Ibn al-Athir, том III, с. 178.

698

Barber & Bate, Letters from the East, с. 120.

699

Pfeiffer, Franz (ред.), Deutsche Classiker Des Mittelalters (Leipzig, 1864), том I, с. 155–8.

700

Oliver of Cologne, с. 106.

701

Там же, с. 114.

702

Barber & Bate, Letters from the East, с. 125.

703

Oliver of Cologne, с. 134.

704

Hurlock, Kathryn, ’A Transformed Life? Geoffrey of Dutton, the Fifth Crusade, and the Holy Cross of Norton’, Northern History 54 (2017), с. 18–19.

705

Oliver of Cologne, с. 139.

706

Что касается происхождения и возраста фон Зальца в 1221 году, см. Urban, William: The Teutonic Knights: A Military History (London, 2003), с. 23–4.

707

Peter of Dursburg: Hirsch, Theodor и др. (ред.), Scriptores rerum Prussicarum: Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft (Leipzig, 1861), том I, с. 31. Петр с большой вероятностью преувеличивал военную слабость ордена, чтобы подчеркнуть внезапность его взлета.

708

Эту цитату и описание деятельности тевтонских рыцарей в 1217–1221 годах см. Morton, Nicholas, The Teutonic Knights in the Holy Land, 1190–1291 (Woodbridge, 2009), с. 32–8.

709

Перевод: Bird и др. (ред.), Crusade and Christendom, с. 260.

710

Там же.

711

Van Cleve, Thomas Curtis, The Emperor Frederick II of Hohenstaufen: Immutator Mundi (Oxford, 1972), с. 304–5.

712

Sharon, Moshe & Schrager, Ami, ’Frederick II’s Arabic Inscription from Jaffa (1229)’, Crusades 11 (2012), с. 145–6.

713

Там же, с. 154.

714

Morton, The Teutonic Knights in the Holy Land, с. 47.

715

Там же, с. 47–8.

716

Английский перевод: Van Cleve, The Emperor Frederick II of Hohenstaufen, с. 198–9.

717

Barber & Bate, Letters from the East, с. 126.

718

Recueil des historiens des croisades: Historiens Orientaux (Paris, 1872), том I, с. 103.

719

Barber & Bate, Letters from the East, с. 129.

720

Там же.

721

Giles, J. A. (пер. на англ.), Roger of Wendover’s Flowers of History (London, 1849), том I, с. 522–3.

722

Barber & Bate, Letters from the East, с. 127.

723

Bird et al. (ред.), Crusade and Christendom, с. 259.

724

Ibn al-Athir, том III, с. 294.

725

Barber and Bate, Letters from the East, с. 131.

726

Roger of Wendover’s Flowers of History, том I, с. 524.

727

Barber & Bate, Letters from the East, с. 132.

728

Оригинальный текст: Huillard-Bréholles, Jean Louis Alphonse, Historia diplomatica Friderici secundi (Paris, 1855), том II.1, с. 549–52.

729

Christiansen, The Northern Crusades, с. 123.

730

Urban, The Teutonic Knights, с. 44

731

Fonnesberg-Schmidt, The Popes and the Baltic Crusades, с. 195–6.

732

Со слов тевтонского брата-рыцаря Хартмана фон Хельдрунгена, английский перевод приводится в The Livonian Rhymed Chronicle, с. 145.

733

Christiansen, The Northern Crusades, с. 128.

734

Перевод: Morton, The Teutonic Knights in the Holy Land, с. 82.

735

Michael, Maurice (пер.), The Annals of Jan Długosz: Annales seu cronicae incliti regni Poloniae (Chichester, 1997), с. 180. Длугош добавляет интригующую деталь: якобы монголы вели примитивную биологическую войну, используя знамя, украшенное гигантским знаком X и изображением бородатой головы; когда им трясли, оно испускало «облако вони», которая накрывала польских солдат, после чего они теряли сознание (там же).

736

Büngten, Ulf & Di Cosmo, Nicola, ’Climatic and environmental aspects of the Mongol withdrawal from Hungary in 1242 ce’, Scientific Reports 6 (2016), с. 1.

737

The Annals of Jan Długosz, с. 181.

738

Слухи о пресвитере Иоанне подогревались поддельным письмом от 1165 года, адресованным византийскому императору Мануилу I Комнину, которое один историк метко назвал «вакханалией вздорной высокопарности и ребяческого хвастовства». Helleiner, Karl F., ’Prester John’s Letter: A Mediaeval Utopia’, Phoenix 13 (1959), с. 48. Английский перевод ранней версии этого письма приведен в Uebel, Michael, Ecstatic Transformation: On the Uses of Alterity in the Middle Ages (New York and Basingstoke, 2005), с. 155–60. См. также de Rachewiltz, Igor, Papal Envoys to the Great Khans (London, 1971), с. 34–40.

739

Этой несчастной жертвой был народ тангутов из Западного Ся. De Rachewiltz, Igor (пер. на англ.), The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century (Leiden, 2006), том I, с. 198.

740

Jackson, Peter, The Mongols and the West, 1221–1410 (Abingdon, 2014), с. 60.

741

Bird et al. (ред.), Crusade and Christendom, с. 316.

742

Там же, с. 322.

743

Этот вывод, основанный на данных дендрохронологии, приведен в Büngten & Di Cosmo, ’Climatic and environmental aspects of the Mongol withdrawal from Hungary’, с. 6. См. также Jackson, The Mongols and the West, с. 72–3.

744

Jackson, Peter, The Mongols and the Islamic World: From Conquest to Conversion (New Haven and London, 2017), с. 78.

745

Роберт, патриарх Иерусалима в Barber & Bate, Letters from the East, с. 142–3.

746

Там же, с. 143–3.

747

Там же, с. 144.

748

Hillenbrand, The Crusades: Islamic Perspectives, с. 222.

749

Barber & Bate, Letters from the East, с. 145.

750

Там же.

751

Chronicles of the Crusades: Being contemporary narratives of the Crusade of Richard Coeur de Lion / by Richard of Devizes and Geoffrey de Vinsauf; and of the Crusade of Saint Louis / by Lord John de Joinville (London, 1848), с. 379.

752

De Rachewiltz, Papal Envoys to the Great Khans, с. 214.

753

Английский перевод письма Жана Саррасена: Bird et al (eds.), Crusade and Christendom, с. 354–60.

754

Там же.

755

Al-Makrisi, в Chronicles of the Crusades: Being contemporary narratives, с. 544.

756

Там же, с. 545.

757

Там же, с. 547.

758

Там же, с. 432.

759

Crawford, Paul (ред.), The ’Templar of Tyre’: Part III of the ’Deeds of the Cypriots’ (Aldershot, 2003), с. 37–8.

760

Хулагу-хан в письме к Людовику IX, переведено в Barber & Bate, Letters from the East, с. 145.

761

Amitai-Preiss, Reuven, Mongols and Mamluks: The Mamluk-Ilkhanid War, 1260–1281 (Cambridge, 1995), с. 36.

762

Письмо Хулагу-хана Кутузу; английский перевод: Lewis, Bernard, Islam: From the Prophet Muhammad to the Capture of Constantinople (New York, 1974), том I, с. 84–5.

763

Там же, с. 84.

764

Barber & Bate, Letters from the East, с. 155. Обратите внимание, однако, на довод Питера Джексона, что в действительности франки недооценили нежелание монголов атаковать очевидно слабые латинские государства из опасения вызвать новый крестовый поход и тем самым исполнить пророчество, предрекавшее им разгром на земле христиан. Jackson, Peter, ’The Crisis in the Holy Land in 1260’, English Historical Review 95 (1980), с. 496–9.

765

Amitai-Preiss, Mongols and Mamluks, с. 33.

766

Обсуждение свидетельств нейтралитета, сведения о котором отрывочны, см. Jackson, ’The Crisis in the Holy Land in 1260’, с. 503.

767

Amitai-Preiss, Mongols and Mamluks, с. 41; Lewis, Islam: From the Prophet Muhammad to the Capture of Constantinople, том I, с. 87.

768

’Templar of Tyre’, с. 38. На самом деле автор, написавший бóльшую часть хроники «Деяния киприотов», скорее всего, был не тамплиером, а писарем, какое-то время состоявшим на службе у великого магистра тамплиеров Гийома де Боже.

769

См. Khowaiter, Abdul-Aziz, Baibars the First: His Endeavours and Achievements (London, 1978), с. 24.

770

Ibn ʿAbd al-Zahir в Fatima, Baybars I of Egypt, с. 98.

771

’Templar of Tyre’, с. 24.

772

Ibn ʿAbd al-Zahir в Fatima, Baybars I of Egypt, с. 151.

773

Barber & Bate, Letters from the East, с. 159.

774

Thorau, Peter, The Lion of Egypt: Sultan Baybars I & the Near East in the Thirteenth Century (London and New York, 1992), с. 98–104.

775

Там же, с. 160.

776

Humphreys, R. Stephen, ’Ayyubids, Mamluks, and the Latin East in the Thirteenth Century’, Mamluk Studies Review 2 (1998), с. 11–13.

777

Thorau, The Lion of Egypt, с. 168.

778

’Templar of Tyre’, с. 59.

779

Там же. См. также Thorau, The Lion of Egypt, с. 191–2.

780

Ibn ʿAbd al-Zahir; в переводе на англ.: Gabrieli, Francesco, Arab Historians of the Crusades (Berkeley and Los Angeles, 1969), с. 311.

781

О невероятной энергичности Бейбарса в те годы см. Irwin, Robert, The Middle East in the Middle Ages: The Early Mamluk Sultanate, 1250–1382 (Beckenham, 1986), с. 46.

782

’Templar of Tyre’, с. 69.

783

Обсуждение предположений об отравлении: Thorau, The Lion of Egypt, с. 241–3.

784

’Templar of Tyre’, с. 100.

785

Abu al-Fida; в переводе на англ.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades, с. 342.

786

’Templar of Tyre’, с. 101–2.

787

Там же, с. 104.

788

Abu al-Fida; в переводе на англ.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades, с. 345.

789

’Templar of Tyre’, с. 109.

790

Abu al-Mahasin; в переводе на англ.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades, с. 347.

791

’Templar of Tyre’, с. 113.

792

Там же.

793

Abu al-Mahasin; в переводе на англ.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades, с. 347.

794

Abu al-Fida; в переводе на англ.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades, с. 346.

795

Происхождение прозвища «Торселло» сейчас неясно.

796

О семье Марино Санудо и о его пристрастии к чтению см. Lock, Peter (пер. на англ.), Marino Sanudo Torsello, the Book of the Secrets of the Faithful of the Cross / Liber secretorum fidelium crucis (Farnham, 2011), с. 1–8. В дальнейшем я опирался на биографические данные и переводы, данные в этом источнике.

797

Tyerman, C. J., ’Marino Sanudo Torsello and the Lost Crusade: Lobbying in the Fourteenth Century’, Transactions of the Royal Historical Society 32 (1982), с. 65.

798

Перевод на англ.: Housley, Norman (ред.), Documents on the Later Crusades: 1274–1580 (Basingstoke, 1996), с. 17.

799

Там же, с. 41.

800

Обсуждение идей Фиденция см. Schein, Sylvia, Fideles Crucis: The Papacy, The West and the Recovery of the Holy Land 1274–1314 (Oxford, 1991), с. 93–102. Что касается жанра трактатов о возвращении утраченного в целом, см. Leopold, Antony, How to Recover the Holy Land: The Crusade Proposals of the Late Thirteenth and Early Fourteenth Centuries (Aldershot, 2000).

801

Lock (ред.), Book of the Secrets of the Faithful of the Cross, с. 154.

802

Карты (British Library Add.MS 27376) оцифрованы, на них можно взглянуть на сайте Британской библиотеки The British Library — The British Library (bl.uk).

803

О поселении сицилийских мусульман в Лучере см. Maier, Christoph T., ’Crusade and rhetoric against the Muslim colony of Lucera: Eudes of Châteauroux’s Sermones de Rebellione Sarracenorum Lucherie in Apulia’, Journal of Medieval History 21 (1995), особенно с. 366 и приложения.

804

Smith, Damian J. & Buffery, Helena, The Book of the Deeds of James I of Aragon / A Translation of the Medieval Catalan Llibre dels Fets (Farnham, 2003), с. 379–80.

805

См. Strayer, J. R., ’The Crusade against Aragon’, Speculum 28 (1953), с. 104.

806

Латинский текст буллы против Педро Арагонского приводится в Fontemoing, Albert, Les Registres de Martin IV (1281–1285) (Paris, 1901), с. 107–14.

807

Цитата из ’The Templar of Tyre’, с. 164. См. также Barber, Malcolm, The New Knighthood: A History of the Order of the Temple (Cambridge, 1994), с. 294.

808

Английский перевод составленного Моле плана крестового похода есть в Barber, Malcolm & Bate, Keith (ред.), The Templars: Selected Sources (Manchester, 2002), с. 105–9.

809

Перевод на англ: Housley, Documents on the Later Crusades, с. 36–7.

810

Ibn al-Athir, том II, с. 324.

811

Папская булла Ad providam; перевод на англ.: Barber & Bate, The Templars: Selected Sources, с. 320. Собственность тамплиеров в Испании и Португалии госпитальерам не досталась. Право распоряжаться ею папа сохранил за собой.

812

Nicholson, Helen, The Knights Hospitaller (Woodbridge, 2001), с. 46–7.

813

Dupuy, Mark, ’«An Island Called Rhodes» and the «Way» to Jerusalem: Change and Continuity in Hospitaller Exordia in the Later Middle Ages’; Nicholson, Helen (ред.), The Military Orders 2: Welfare and Warfare (Farnham, 1998), с. 346–7.

814

См.: Luttrell, Anthony, ’The Aragonese Crown and the Knights Hospitallers of Rhodes: 1291–1350’, English Historical Review 76 (1961), с. 1–19.

815

Taylor, Craig & Taylor, Jane H. M. (пер.), The Chivalric Biography of Boucicaut, Jean II Le Meingre (Woodbridge, 2016), с. 49.

816

Taylor & Taylor, The Chivalric Biography of Boucicaut, с. 25, 30.

817

Given Wilson, Chris, Henry IV (New Haven and London, 2016), с. 61

818

Там же, с. 62.

819

Hector, L. C. & Harvey, Barbara F., The Westminster Chronicle, 1381–1394 (Oxford, 1982), с. 446–9.

820

Given Wilson, Henry IV, с. 69.

821

Toulmin Smith, Lucy (ред.), Expeditions to Prussia and the Holy Land made by Henry, Earl of Derby in the years 1390–1 and 1392–3: being the accounts kept by his Treasurer during two years (London, 1894).

822

Given Wilson, Henry IV, с. 73

823

Taylor & Taylor, The Chivalric Biography of Boucicaut, с. 52.

824

Там же, с. 59.

825

См., например, Coopland, G. W. (пер.), Letter to King Richard II: a plea made in 1395 for peace between England and France: original text and English version of Epistre au Roi Richart / Philippe de Mézières (Liverpool, 1975).

826

Как сказал Кристоф Брахманн, Никопольская кампания была «интригующим слиянием крестового похода, рыцарского путешествия и нападения на турок для защиты Венгерского королевства». Brachmann, Christoph, ’The Crusade of Nicopolis, Burgundy and the Entombment of Christ at Pont-à-Mousson’, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 74 (2011), с. 183.

827

Taylor & Taylor, The Chivalric Biography of Boucicaut, с. 63.

828

Macaulay G. C. (ред.), The Chronicles of Froissart (London, 1904), с. 444.

829

Taylor & Taylor, The Chivalric Biography of Boucicaut, с. 72.

830

Там же, с. 187–98.

831

Самое свежее на настоящий момент описание падения Гранады: Drayson, Elizabeth, The Moor’s Last Stand: How Seven Centuries of Muslim Rule in Spain Came to an End (London, 2017).

832

Согласно краткому изложению ныне утраченного судового журнала его первого путешествия, сделанному историком Бартоломе де лас Касасом. Эта цитата: Cohen, J. M. (пер. на англ.), The Four Voyages of Christopher Columbus (London, 1969), с. 37.

833

Там же.

834

Там же.

835

Подобно многим средствам массовой информации и во исполнение решения главного цензора Новой Зеландии запретить распространение материалов, касающихся этого теракта, я решил не приводить здесь ссылок на видео или текст манифеста преступника. И то и другое легко найти в интернете, и нет нужды говорить, что это шокирующие и отталкивающие материалы.

836

Заявление Всемирного исламского фронта, архивировано на странице https://fas.org/irp/world/para/docs/980223-fatwa.htm

837

Архивы Белого дома; доступно на странице https://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2001/09/20010916–2.html. Недвусмысленная реакция бен Ладена на использование Бушем выражения «крестовый поход» см. Transcript of Bin Laden’s October Interview’, CNN.com, 5 февраля 2002, http://edition.cnn.com/2002/WORLD/asiapcf/south/02/05/binladen.transcript/

838

’Bin Laden war on «crusaders»’, Daily Telegraph, 25 сентября 2001.

839

Трансляция выступления бен Ладена на канале Al Jazeera, 15 февраля 2003.

840

Eilperin, Juliet, ’Critics pounce after Obama talks Crusades, slavery at prayer breakfast’, Washington Post, 5 февраля 2015.

841

Bar-Yosef, Eitan, ’The Last Crusade? British Propaganda and the Palestine Campaign, 1917–18’, Journal of Contemprary History 36 (2001).

842

’ISIS Sri Lanka claim mixes Tamil, Arabic’, Asia Times, 22 April 2019.

Content

Дэн Джонс
Крестоносцы. Полная история

Карты

Введение

Часть I. Испытание судом Божиим

Глава 1. Граф и имам

Глава 2. Поэты и эмиры

Глава 3. Империя в осаде

Глава 4. Deus Vult!

Глава 5. Рассказ проповедника

Глава 6. Поход князей

Глава 7. Долгая зима

Глава 8. Иерусалим

Глава 9. Дележ добычи

Часть II. Царствие Небесное

Глава 10. Сигурд, ходивший в Иерусалим

Глава 11. Поля крови

Глава 12. Новое рыцарство

Глава 13. Мелисенда Великолепная

Глава 14. Мечи отцов

Глава 15. Крещены или истреблены

Глава 16. История повторяется

Глава 17. Борьба за Египет

Глава 18. По грехам нашим

Часть III. Жатва на земле

Глава 19. Львица и Львиное Сердце

Глава 20. Сгинувший в огне

Глава 21. Внутренний враг

Глава 22. Райская река

Глава 23. Immutator Mundi

Глава 24. Ханы и короли

Глава 25. По воле врага рода человеческого

Глава 26. Осколки и мечты

Глава 27. Дивный новый мир

Эпилог. Крестоносцы 2.0

Приложения

Приложение 1. Главные действующие лица

Приложение 2. Короли и королевы Иерусалима

Приложение 3. Папы римские (антипапы не включены в список)

Приложение 4. Императоры

Об авторе

Рекомендуем книги по теме

Примечания редакции

Примечания