Харпер Л. Вудс

Что охотится в тени

Harper L. Woods

WHAT HUNTS INSIDE THE SHADOWS

All rights reserved.

No part of this book may be reproduced in any form or by any electronic or mechanical means, including information storage and retrieval systems, without written permission from the author, except for the use of brief quotations in a book review.

© 2022 by Harper L. Woods & Adelaide Forrest.

© Map design by Abigail M. Hair

© Е. Бойченко, перевод на русский, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Для тех, кто вынужден отправиться в путь…

О книге «Что охотится в тени»

Однажды я влюбилась в человека, который меня обманул.

Неделя за неделей он был рядом со мной и, играя словами, рассказывал красивую полуправду. Он очаровал меня. Мягко соблазнил. Постепенно он проник в самые потаенные уголки моей души. Поглотил мой разум и тело и в конце концов забрал сердце. Но истинная сущность Кэлума настолько ужасна, что он, ни минуты не сомневаясь, поставит меня на колени и сломает.

Потом я узнала правду. Правду о том, кто он на самом деле.

«Калдрис», – шепчет ветер Нотрека. Легенда, о которой мы говорим только шепотом, за закрытыми дверями, из страха снова навлечь на себя его гнев. Его намерения – тайна, его желания – непристойны. Он стремится приковать меня к себе на целую вечность. Под охраной Дикой Охоты он снова ведет нас туда, где все началось: деревня Мистфел – там находится граница, где когда-то мерцала на ветру Завеса.

Теперь там таится еще один секрет, который может изменить все.

Стражи Тумана поклялись, что не дадут нам пересечь границу Альвхейма и ступить на землю фейри, даже если невинным придется заплатить за это своими жизнями. Им приказано восстановить мерцающий барьер у Мистфела, но это будет дорого стоить – гораздо дороже, чем было озвучено ранее. Совсем недавно жители Нортрека обвинили меня в падении Завесы.

Теперь они хотят, чтобы я заплатила цену, которую требует магия.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Эта книга предназначена для читателей старше 18 лет. В тексте содержатся грубые ругательства, сцены насилия и откровенные сцены с элементами темного фэнтези. Это вторая книга трилогии с открытой концовкой.

Глоссарий

Альвхейм: мир фейри.

Ведьмы: бессмертные существа, обладающие силами, связанными со стихиями и небесными телами. Существуют ведьмы теней, ведьмы луны, ведьмы природы, ведьмы воды и т. д.

Верховный жрец/жрица: главные жрец и жрица, которые утверждают, что разговаривают с Отцом и Матерью и передают людям их послания.

Виникулум: метка фейри на теле человека, представляет собой чернильный завиток цвета двора фейри, нанесшего ее. Располагается на руке и тянется до плеча или груди.

Дикая Охота: армия фейри-призраков из двора Теней, которым поручено выслеживать и ловить людей с меткой фейри, чтобы доставить их к таким же меченым в Альвхейм. Они также ведут охоту на всех, кого можно считать врагами фейри.

Древние боги: самые могущественные представители расы фейри, известной как сидхе. Чаще всего это потомки Первородных.

Завеса: магическая граница, отделяющая Нотрек, мир людей, от Альвхейма, мира фейри.

Жрец/Жрица: мужчины и женщины, которые стоят во главе храмов и служат Новым богам (Отцу и Матери), исполняя их волю.

Инеберн-Сити: столица мира людей, сверкающий город золота.

Калфолс: Разрушенный город. Его когда-то построили в честь бога Мертвых, который и разгромил его во время войны между фейри и людьми.

Королевская гвардия: армия, которая действует от имени короля Нотрека и следит за тем, чтобы люди в королевстве вели мирную жизнь и подчинялись воле короля.

Мистфел: деревня, расположенная у Завесы, на границе с Альвхеймом. Служит точкой перехода между мирами, когда проход открыт.

Новые боги: Отец и Мать. Люди стали им поклоняться, когда узнали правду о том, что Древние боги на самом деле были не богами, а фейри. Отец и Мать определяют, куда отправится душа после истинной смерти в конце цикла из тринадцати жизней – в Вальхаллу, Фолькванг или Хельхейм.

Нотрек: мир людей.

Первородные: первые существа из всех сотворенных. По своей природе они не имеют человеческого облика, хотя могут принимать его по тем или иным причинам. Они просто олицетворяют то, чем являются.

Сидхе: человекоподобные фейри, которые не принадлежат к первым поколениям и менее могущественны, чем Древние боги. Они обладают магической силой, но гораздо более ограниченной, чем магия их древних собратьев.

Сопротивление: тайное сообщество, проживающее в катакомбах Полых гор (а также в других местах Нотрека), которое борется против правил королевства и живет как заблагорассудится. Они также противостоят фейри и предлагают защиту меченым (людям с меткой фейри) и другим беглецам, спасающимся от Королевской гвардии или Стражи Тумана.

Стража Тумана: отдельная армия, единственная цель которой – защита Завесы от повреждения и борьба с фейри, если Завеса падет.

Иерархия богов и фейри

ПЕРВОРОДНЫЕ

Хаос: первородное существо Пустоты, существовавшее до сотворения.

Ильта: первородное существо ночи.

Эдрус: первородное существо тьмы.

Зейн: первородное существо неба.

Диэлль: первородное существо дня.

Убель: первородное существо, ответственное за тюрьму в Тартаре – бездне.

Брин: первородное существо природы.

Ошун: первородное существо моря.

Гервин: первородное существо любви.

Эрвина: первородное существо морских тварей.

Темпест: первородное существо бурь.

Пери: первородное существо гор.

Сауда: первородное существо ядов.

Анке: первородное существо принуждения.

Марат: первородное существо света.

Эйлам: первородное существо времени.

Мойры: первородные существа судьбы.

Ахимот: первородное существо обреченности.

ОСНОВНЫЕ ДРЕВНИЕ БОГИ

Адерин: богиня Урожая и королева двора Осени.

Аластор: король двора Зимы и муж Твайлы до ее смерти.

Джонаб: бог Смены Времен Года. Убит во время первой войны фейри.

Калдрис: бог Мертвых.

Кало: бог Зверей и король двора Осени.

Маб: королева двора Теней. Известна в основном как королева Воздуха и Тьмы. Сестра Рейгана.

Рейган: бог Солнца и король двора Лета. Законный король двора Благих.

Сефтис: бог Преисподней и король двора Теней.

Твайла: богиня Луны и королева двора Зимы. Законная королева двора Неблагих.

Тиам: бог Юности и король двора Весны.

Шена: богиня Флоры и королева двора Весны.

Пролог

КАЛДРИС

Душа моя раскололась пополам. Одну половину поглотила растекающаяся по венам паника – страх, который, как я знал, по сути принадлежал не мне, а ей. Другой половиной, которая, собственно, и была моим существом, я ощущал призрачные нежные прикосновения к своей коже, которых наконец дождался после мучительных столетий надежд и ожиданий.

Ею же владел ужас, которого она никогда не испытывала, который с каждым шагом толкал ее все дальше. Этот ослепляющий страх укрепил существующую между нами связь, мешая мне как следует разглядеть ее. Мне надо было выследить ее, найти и предложить убежище, в котором она так нуждалась. Но из-за охватившей ее паники я не мог использовать нашу связь. Я все кружил на одном месте, пытаясь внедриться в ее реальность, чтобы закрепиться там и сориентироваться. Но из ее сознания мне удалось выудить только быстро мелькавшие деревья и ее запах, витающий в окружающем меня воздухе.

Уловив боковым зрением призрачные образы леса, я на мгновение остановился, чтобы обнаружить хоть какие-нибудь признаки, которые могли бы мне помочь напасть на ее след. Подготовиться к тому, что может ждать меня, когда я найду дорогу к своей половине, нуждавшейся в моей защите.

За века, что разделяли нас, деревня Мистфел совсем не изменилась. Судя по маячившим на горизонте очертаниям, обновлялись только постройки поместий и казарм, в которых размещалась Стража Тумана. А сама деревня за столетия, прошедшие с тех пор, как я в последний раз пересекал границу, даже пришла в упадок – как будто разрыв в доходах между богатыми союзниками короны и обездоленными в наше отсутствие увеличился еще больше.

Хотел бы я сказать, что это обычная человеческая традиция, когда одни страдают в нищете, а другие обладают богатством, превышающим их потребности, но, к сожалению, это касается и нас. Именно эта беда объединяла наши расы. В другой день и в другое время я бы, возможно, посочувствовал жителям Мистфела, но в этой деревне чуть не погибла моя половина. Это была адская дыра, повергнутая в прах клоака, которой нечего предложить паре бога – паре принца богов.

Сквозь границу просачивался туман, цепляясь за землю, из которой были созданы люди, и прикрывая грязь, в которой они жили. Я шел по вымощенной камнями главной улице поселка, удаляясь от садов, где сильнее всего чувствовал присутствие своей половины.

Из теней между домами вышел мужчина, в воздухе повис запах железа, когда он направил на меня свой меч, намереваясь пронзить мне сердце. И я подумал, что вот это все – напрасная, пустая трата времени. Нашего времени. Времени, которое мы могли бы провести вместе.

Целые столетия прошли впустую, потому что нас разделила эта Завеса, проклятая богами. Но терпение мое иссякло.

Я прижал мужчину к стене одного из ветхих строений на главной улице и сомкнул у него на горле пальцы. Он выронил меч, который, лязгнув, упал на камни, и этот звук эхом разнесся в тишине.

Большинство людей попрятались в домах, отказавшись от веселья, которое явно должно было перерасти в большой пир. На площади у фонтана были расставлены длинные столы в ожидании блюд с едой для празднования. Самайн наступил и прошел, но люди, вероятно, давно отказались от традиций, которыми так дорожили, когда королевство Нотрек было под нашим управлением.

Большинство Стражей Тумана отступили в защищенную железом крепость, прихватив с собой нового лорда деревни, но оставив умирать свой народ, бросив людей на растерзание тем фейри, которые находились совсем рядом и готовы были сбежать в Нотрек до того, как Маб получит контроль над границей.

Мы были в ярости. Мы горели желанием. Мы вожделели того, что веками скрывали от нас, и мы уничтожили бы любого, кто посмеет встать у нас на пути.

– Где она? – рыкнул я, приставив меч к его боку.

Мужчина дернулся и потянулся руками к моим запястьям, как будто надеялся, что ему удастся освободиться от хватки.

– Кто?

Голос с хрипом вырывался у него из горла, растягиваясь, зависая между нами отдельными звуками, пока у меня за спиной бушевала битва. Люди сражались – слишком глупые, чтобы понять: мне потребуется лишь мгновение, и я уничтожу их всех, если пожелаю.

– Женщина, – прорычал я, ненавидя себя за то, что не могу описать ее внешность.

Свою половину я мог чувствовать и ощущать. Говорить о том, что существовало внутри нее, только о ее душе, но не о сосуде, в котором она существовала. Этот человек, вероятно, видел мою половину каждый день. Он знал цвет ее глаз и волос, знал, как она улыбается. А мне такое счастье еще только предстояло.

– Она была на грани смерти, когда пала Завеса, но я знаю, что она все еще жива. Я чувствую ее свет. Где она?

По нашей с нею невидимой связи меня окатила новая волна паники, вибрируя в беспорядочном потоке. Это мешало сосредоточиться, мне было трудно определить, куда она ушла и насколько далеко успела убежать за то время, которое понадобилось, чтобы пробиться сквозь Туман.

По крайней мере, она все еще дышала.

– Девчонка Барлоу? – спросил он, глядя туда, где когда-то качалась на ветру Завеса.

Земля под ней была выжжена, трава на окраинах садов почернела и была покрыта пятнами магии, которую я использовал в отчаянии, чтобы прорваться сквозь Завесу, чтобы добраться до нее, чтобы спасти ее от смерти.

– Ее как раз хотели принести в жертву Завесе. Так эта гребаная девка взяла и коснулась ее. Тут все и рухнуло.

Барлоу.

Я чувствовал ее, когда она была с другой стороны – так близко, но при этом так далеко. Возможно, наши миры разделял глубокий канал с водой, по обе стороны от которого качались две половины Завесы. Но магия границы создавала ощущение, будто она была совсем рядом – сразу за Завесой. Казалось, что стоит мне протянуть сквозь нее руку, как я сразу заполучу ее в свои объятия.

– Куда она пошла? – спросил я, чувствуя ее на расстоянии.

Она была уже слишком далеко, и на мгновение я подумал, не забрал ли ее кто-нибудь. Ее могли погрузить на лошадь и увезти как можно дальше от меня. В спешке я бросил Азру с Холтом и другими членами Дикой Охоты, чтобы переправиться через пролив на гребной лодке, а не ждать, пока к отплытию снарядят корабль.

В конце главной улицы деревни уже полыхал пожар. Посреди битвы вспыхнули и запылали деревянные постройки. Я не хотел этого. Не хотел возобновления войны.

– Хватит! – крикнул я, взывая к фейри.

Какой бы яростной ни была вражда между нашими народами за десять лет войны, что предшествовала Завесе, эти люди прожили слишком мало, чтобы помнить об этом. С помощью насилия мы могли добиться только одного – возобновить войну, которая была прервана несколько столетий назад.

– Как скажешь, Калдрис, – пробормотал один из фейри, бросив на землю факел.

Он погасил пламя, а я снова обратил внимание на человека, которого прижимал к стене дома.

– Калдрис? – прохрипел он, выпучив от ужаса глаза, когда увидел корону, что сияла у меня на голове, сливаясь с моими серебристыми волосами.

А потом его взгляд скользнул вниз, к моему лицу и к мечу, привязанному у меня за спиной.

– Эта женщина – моя половина. Моя пара, – сказал я, склонив голову набок, и рассказал ему правду, которую немногие имели честь знать.

Но моя тайна скоро умрет вместе с ним.

– Думаю, ты догадываешься, как далеко я зайду, чтобы найти ее.

Я пронзил его ледяным взглядом. Мужчина сглотнул, его нижняя губа задрожала, когда он понял, кто его удерживает. У кого в руках его жизнь. Я провел пальцами по его коже, предупреждающе вонзив острый кончик черного ногтя ему в шею.

– Она пошла в лес, – наконец выдохнул он. – А куда потом… я не знаю.

– За ней следили? – спросил я, сжав ему для верности горло.

Его меч валялся у ног на земле. Он выронил его, когда я, развернувшись, прижал его к стене после того, как он посмел вступить в борьбу с неизбежным. Его предки поклонялись мне как своему богу. И этому была причина.

Он был не более чем червь, ожидающий возвращения в землю. Жизнь и сила людей были ничем по сравнению с жизнью и силой фейри.

– За ней отправили в погоню Стражей Тумана, – сказал он.

– Черт, – выругался я, наклонив голову, и выпустил его горло.

На окраинах Нотрека собрались тени, образовав пустоту, с которой я слишком хорошо свыкся за столетия, проведенные рядом с королевой. Я перехватил свой меч, вонзил его в бок мужчины и быстро вытащил. Он захрипел и опустил руки, пытаясь зажать рану, будто у него могло хватить сил, чтобы удержать внутри жизнь, сочившуюся из тела прямо на каменную дорожку у нас под ногами.

Тело у него обвисло и съехало вниз по стене, когда я отпустил его горло. Я смотрел на него сверху вниз. На лице у него было написано: он считает себя обманутым.

– Я же рассказал тебе то, что ты хотел знать, – прохрипел он, склонив голову набок, так как она стала слишком тяжелой. – Ты действительно бог Мертвых.

Я присел перед ним на корточки и, глядя прямо в глаза, похлопал по плечу.

– В смерти ты обретешь покой, которого больше нет в этом месте. В Пустоте ты поймешь, что есть судьбы гораздо хуже смерти, – ответил я, наблюдая, как закрываются его глаза.

Когда его душа покинула тело, оставив только шелуху, я обратил свой взор на призрачную пустоту на краю садов. Медленно встав, я повернул туда, где королева Воздуха и Тьмы готовилась ступить на землю мира людей – впервые за несколько столетий.

Тени расступились, открыв проход для Маб, и она шагнула вперед со всей смертоносной грацией женщины – королевской особы, практикующей свою жестокость и оттачивающей ее, как оттачивают самый острый клинок, за бесчисленные столетия своей жизни.

Ее платье было собрано вверху у горла, откуда тонкая ткань ниспадала на тело, образуя замочную скважину у нее на груди, плотно облегая талию, пока ткань, темная как ночь, не становилась темно-красной. Словно она окунула ее края в кровь своих бесчисленных жертв. Создавалось впечатление, будто за ней по траве тянутся кровавые пятна, когда она обратила свой бдительный взор на хаос, творившийся в Мистфеле.

Она глубоко вдохнула и улыбнулась, поскольку страдания вокруг придавали ей силы. Ее губы темно-красного цвета приоткрылись, обнажив белоснежные зубы, и взгляд темных глаз проник сквозь сады и обратился ко мне. Она сделала шаг вперед, подняла руку, расправляя складки на платье, в ожидании меня.

Я тоже шагнул вперед, призвал тени и позволил им отнести меня к ней. Они обернулись вокруг меня, поймав в ловушку своей пустоты, и я покинул деревню Мистфел. Призрачные руки ее слуг с тихим шорохом скользнули по моей коже, когда я шагнул сквозь Мир Теней, и, оказавшись перед ней, опустился на колени.

Склонив голову, я взял ее руку в свою прежде, чем она успела подать ее в нужном положении, и прикоснулся губами к задней стороне кольца на ее среднем пальце. В центре кольца сверкал единственный блестящий черный турмалин, гармонировавший с колоннами из этого же камня, вделанными в золотую основу ее короны. В центре короны, прямо надо лбом, сиял драгоценный камень тьмы, идеально угнездившийся в ее волосах.

Прóклятая корона. Камень, превративший Маб из дочери короля двора Лета в королеву Воздуха и Тьмы.

Больше всего мне хотелось разбить его и вонзить осколки ей в глаза.

– Встань, дитя мое, – сказала она, медленно вытягивая руку из моей хватки.

Я встал, заставив себя убрать ненависть с лица, прячась под маской безразличия, чтобы укрыться от жестокости, которую она применила бы ко мне, если бы узнала о ненависти. Если бы она считала, что может добиться реакции в ответ на свою ненависть, свою горечь и свою боль, она бы обращалась со мной гораздо хуже, а не просто использовала меня в качестве оружия.

– Слушаюсь, моя королева, – пробормотал я, встречая ее злобный взгляд.

Когда она снисходительно похлопала меня по щеке, ее темные глаза блестели – жесткие и неумолимые, как камень.

– Для тебя есть работа, и ее нужно выполнить.

1

КАЛДРИС

Колени у Эстреллы задрожали, ноги подкосились, и она осела на землю, скользя спиной по стене, пока не опустилась на зазубренные камни. Подтянув ноги к груди и слегка подавшись вперед, она коснулась подбородком коленей, обхватила их руками и потрясенно уставилась на царившие вокруг последствия бойни. Взгляд ее зеленых глаз стал чужим, отстраненным. Медленно осматривая поле битвы, которую я устроил, чтобы спасти ей жизнь, она проигнорировала причины, чтобы сосредоточиться на конечном результате. Превратив меня в злодея ее романа, хотя мне всего лишь хотелось стать для нее всем.

Когда она увидела изувеченные тела Стражей Тумана, которые поднимались сразу же, как только их трупы касались земли, ее бронзовая кожа стала практически белой на фоне чернильно-черных волос. Она уставилась на дыру, образовавшуюся там, где должно было быть сердце, глаза у нее остекленели, а пухлая нижняя губа задрожала. И внутри меня вдруг что-то треснуло, сломалось, едва я увидел, как у нее на лице отразилась скорбь, когда она пыталась осознать развернувшуюся перед ней картину.

Она взвешивала все мои признания, оценивая все, чего прежде не видела – не хотела замечать, обвиняя себя в том, что верила мне так безоглядно.

Ее взгляд перемещался с одной группы мертвецов на другую. Ожившие мертвецы окружали людей с метками фейри, позволяя им удобно устроиться в кругу, пока из них по капле вытекало желание драться.

Присев перед ней на корточки, я попросил, чтобы она внимательно посмотрела на меня – на меня, а не на последствия моей ярости, – и увидела перед собой мужчину, который делает и будет делать все, чтобы защитить ее. Чтобы наконец разглядела меня – без иллюзий, с которыми она просто продолжила бы блуждать во тьме.

Мы встретились взглядами, и между нами вновь образовалась связующая дуга. Вокруг не было ничего, кроме нас двоих. Мир снаружи существовал за пределами созданного нами тихого убежища. Даже мои чары не могли ослабить магию, которая, казалось, пульсировала в воздухе, а руки Судеб плели нити так, чтобы соединить нас, как нам всегда было суждено.

С момента моего создания, с того самого момента, как я пришел в этот мир и сделал свой первый вдох, она все еще была в Пустоте – между жизнью и смертью.

В ожидании собственного рождения. В ожидании того, чтобы стать моей.

Она отвела глаза так же резко, как перед этим взглянула на меня, и магическая связь между нами разорвалась – будто ветку сломали. Но она все еще существовала, хотя и скрытая, просто ждала момента, когда моя человеческая пара вернется ко мне, но у меня уже не было сомнений, что моя половина каким-то образом нашла способ закрыть для меня свой разум.

Я приблизился к ней на полшага, наблюдая, как она пытается еще сильнее вжаться в стену. Мне очень хотелось дать ей больше пространства – обеспечить надежную гавань, в которой она так нуждалась, где она могла бы привыкнуть и смириться с новой реальностью, и это желание боролось во мне с желанием просто заключить ее в свои объятия и показать, что меня не нужно бояться.

Она влюбилась в Кэлума, и по ужасу, отражавшемуся у нее на лице, я понял, что она думает, что он мертв – погиб. Проиграл монстру, которым я себя показал.

– Это я, детка, – сказал я, снова протягивая ей руку. – Я – все еще я.

Мне очень хотелось поставить ее на ноги, поднять с земли, которая была запятнана смертями людей, гибелью целого города за столетия до ее рождения. Привести ее во дворец, который всегда должен был быть ее домом. Купать в роскоши, которую я мог ей предоставить.

– Это должно меня утешить? Я даже не знаю тебя, – отрезала она, повернув голову в сторону.

Она отказалась дать мне благословение своих глаз, отказалась смотреть на меня, сделала все, что было в ее силах, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Она знала не хуже меня, что пульсировавшую между нами магическую связь отрицать невозможно, что она никогда и никуда не исчезнет и даже не уменьшится. Когда она окинула взглядом ближайший к ней скелет, я подумал, не впервые ли моя половина видит такую смерть и разложение.

Нам обоим повезло, что трупы, которые я оставлял за собой, не разлагались, как обычно разлагаются тела за столетия, прошедшие с тех пор, как я сровнял с землей Калфолс. Как богу Мертвых, мне нужны были тела, чтобы оживлять их. Поэтому после битв, в которых я навлекаю смерть на своих врагов, я предаю трупы земле. Для армии мне нужны слуги, которые не думают, а просто исполняют приказы, и потому тела моих жертв будут храниться до тех пор, пока я не покину этот мир.

– Ты знаешь меня так же хорошо, как себя, звезда моя. Сердце, что бьется в твоей груди, принадлежит мне. Душа, обитающая в твоем теле, принадлежит мне дольше, чем ты живешь, – сказал я, сохраняя мягкость и нежность в голосе, и сделал еще полшага к ней. – Все, что ты чувствовала, реально. Все, что ты будешь продолжать чувствовать ко мне, реально. Ты была создана, чтобы быть моей.

Эстрелла опустила глаза, уставившись на мои ноги, внимательно следя за тем, как осторожно я сокращаю дистанцию, которую она сохраняла между нами в своей безумной потребности сбежать от моей правды. Она взглянула на них всего на мгновение, упершись взглядом, и я остановился.

Ее паника была ощутима, тело дергалось, будто она была животным, загнанным в угол, отчаянно жаждавшим вырваться и сбежать. Внезапно она встала на четвереньки и нырнула между костями ног ближайшего скелета, вынырнув с другой стороны образованного ими защитного круга. Он потянулся к ней костями рук, но она быстро проскользнула мимо, его движения были слишком вялыми, чтобы успеть ее поймать.

– Эстрелла! – крикнул я, вскакивая на ноги и следуя за ней.

Вырвавшись из круга, она остановилась на четвереньках посреди дороги и изо всех сил пыталась сориентироваться. Казалось, она не могла встать на ноги. Это открытие шокировало ее. Тело у нее сделалось вялым, пока мозг пытался обработать все, что она умышленно игнорировала в погоне за счастьем, которого так отчаянно желала. Кто-то вроде Эстреллы или кто-то вроде меня, никогда не знавший ни радости, ни даже просто удовлетворения, готов на все, чтобы сохранить его, если оно вдруг обнаружилось. На все. Даже на то, чтобы игнорировать полуправду.

Оттолкнув один из искалеченных скелетов с дороги, я подкрался к тому месту, где она повернулась ко мне лицом. Отскочив назад на руках, скользя ногами по пропитанной кровью земле, она отпрянула от меня, когда я встал рядом, возвышаясь над ней. Глядя на нее сверху вниз, я изобразил на лице нежность, стараясь показать всю любовь, которую чувствовал к ней, а не ярость, вызванную ее отказом смотреть на меня и бегством.

В воздухе все равно пульсировал ее страх, и я грудью чувствовал его биение, когда она смотрела на меня. Ее пальцы судорожно сжимались, сгребая пыль на земле, а пухлая нижняя губа дрожала так, что мне захотелось успокоить ее, прижавшись к ней ртом. Я жаждал дать ей утешение, которое может и готова дать ее половина, если только она примет меня в свое сердце, если только впустит меня в свой разум и признает, что в ней существует другая половина ее души.

– Мин астерен, – инстинктивно произнес я на древнем языке.

Мне нечего было скрывать, и я мог называть ее своей звездой, говоря на родном языке, даже если и нечасто его использовал.

– Я не твоя. И я тебе никто, – ответила она, ощерившись, когда посмотрела на меня.

Исчезли все признаки привязанности, которую она проявляла ко мне за проведенное вместе время. В глазах горела ненависть, ожесточая взгляд, когда она заставила свою дрожащую нижнюю губу замереть. Я подошел ближе, решив доказать ей, что, куда бы ни завели нас нити наших Судеб, она всегда была, есть и всегда будет моей.

Где бы она ни была – в мире живых или в загробной жизни, – я буду следовать за ней всюду, куда бы она ни пошла. Если наступит день, когда она умрет своей истинной смертью, без меня, я буду сопровождать ее в Пустоту, чтобы дождаться окончательного суда Отца и Матери. Я никогда не вернусь к жизни без Эстреллы, без тепла ее обжигающего света, сияющего вокруг меня.

Куда бы она ни пошла, я пойду за ней – будь проклято бессмертие.

Я протянул руку, надеясь, что она обопрется на нее, чтобы подняться с земли. Но моя упрямая звезда проигнорировала этот жест, решив остаться на пропитанной кровью земле – лишь бы не принимать от меня никакой помощи. Ее тело дернулось, напряглось, приготовившись к бегству, но хищник во мне распознал это еще до того, как она сделала сознательный выбор.

– Не делай этого, – предупредил я, зная, что результатом моего инстинкта погони за ней будет то, что ей совсем не понравится, пока в венах у нее струится настоящий страх.

Я не сомневался, что когда-нибудь она будет получать удовольствие от таких игр, но не сегодня.

– Я серьезно, детка, – продолжил я. – Если я начну тебя преследовать – как жертву, как добычу, – я не смогу ни контролировать себя, ни отвечать за свои действия.

Она все равно вскочила на ноги, развернувшись и побежав с такой скоростью, на какую вообще не должна была быть способна.

Для женщины, пусть даже и с меткой фейри, Эстрелла была немыслимо быстрой по сравнению с другими, подобными ей, теми, которых я видел столетия назад. Она была сильнее и проворнее, и ее тело, казалось, изо всех сил пыталось приспособиться к изменениям, которые произвела с ней метка, – как новорожденный олененок, который только учится ходить.

Я двинулся, прыгнув вперед. Повалив ее на землю, я подкатился под нее, чтобы смягчить ее падение. Распластавшись телом на покрытых пеплом каменных руинах Калфолса, я принял на себя приземлившуюся сверху Эстреллу и обнял ее, крепко прижимая к груди.

– Пусти меня! – закричала она и с силой начала вырываться и молотить руками по мне, по земле, по воздуху – куда удавалось дотянуться.

А я пытался удержать ее. В глаза мне полетели песчинки. Ей удалось зачерпнуть в горсть немного песка, и она швырнула его мне в лицо, на мгновение ослепив. Я поднял руку и тщательно вытер глаза.

Пока я удерживал ее одной рукой, Эстрелла умудрилась вырваться из моей хватки, выскользнула, как угорь, и повернулась, чтобы оседлать мои бедра. Она воспользовалась моментом и быстро ударила меня в живот три раза, выбивая воздух из моих легких. Несмотря на все мои старания, мне не удалось сдержать смешок.

С ума сойти.

Грудь у меня вздымалась от вырвавшегося на свободу смеха, а желудок сжимался от боли, вызванной ударами, которые она наносила из последних сил. А потом вскочила на ноги и, обогнув меня, попыталась сбежать по улицам разрушенного Калфолса.

Я перевернулся на живот, выбросил вперед руку, схватил ее за лодыжку, потянув к себе, надеясь, что инстинкт самосохранения заставит ее прикрыть лицо. Она извернулась при падении, успев выставить перед собой руки, и, громко шлепнув ладонями о зазубренный камень, рухнула на землю. Согнув в момент падения колено, она злобно нацелилась врезать мне ногой в нос с такой мстительностью во взгляде, от которой у меня перехватило дыхание.

Я вовремя отпрянул от удара, так что она лишь едва коснулась моего лица тканью штанов, крепко сжал ее лодыжку, пока она пыталась вырваться, и сильно дернул за нее так, что она снова оказалась на четвереньках.

Приподнявшись с места, где лежал, я на животе подполз к ней и закинул ноги ей на бедра, чтобы не дать подняться. Затем я наконец освободил ее лодыжку и накрыл ее тело своим, образовав ловушку, из которой ей было не вырваться. Я больше не мог бороться с весельем, нахлынувшим на ту извращенную часть меня, которая находила очень забавным то, как эта крошечная человеческая девчонка осмелилась сражаться с мужчиной, от которого без оглядки бежали многие фейри.

– Ну, может, хватит? – спросил я, слегка посмеиваясь.

Она откинула голову назад так внезапно, что я не успел среагировать и получил отменный удар по лицу. Нос у меня хрустнул, почти впечатавшись в лицо, а губы рассекло ударом. Я поднял руку и вытер кровь, хлюпающую у меня под носом. После этого она все же успокоилась и упала вперед, опустив голову, как будто удивившись силе своего удара.

Я убрал руку, которая стала красной, и громко вдохнул через нос, чтобы втянуть в себя остатки крови.

– Просто для ясности, – сказала она, тяжело дыша, когда я быстро скользнул руками под ее тело и перевернул ее на спину.

Накрыв ее тело своим, я крепко прижал к себе Эстреллу и держал неподвижно, насколько это было возможно. Неизвестно, какой еще трюк она выкинет в своем отчаянии, а каждый такой удар грозил только еще большей травмой для нее самой.

– Это так и должно было быть – чертовски больно.

Она подняла кулак и быстро ударила меня в висок, очевидно, в очередной раз намереваясь вышибить из меня дух. Я поймал ее руку в воздухе, хлопнув по земле рядом с ее головой, и схватил за другое запястье, сомкнув на нем пальцы. Сделал то же самое с другой рукой, прижал к земле обе и приподнялся над ней.

В венах под моей хваткой у нее гудела кровь, и этот звук был прямым эхом моего бешеного сердцебиения. Я покачал головой, все следы веселья исчезли, когда я подумал, не разодрала ли она себе кожу на затылке, не пролилась ли ее кровь на камни под головой.

– Я не хочу делать тебе больно, детка.

– Уже сделал! – закричала она, отрывая верхнюю часть спины и шею от земли, пытаясь освободиться.

Она не хуже меня знала, что это бессмысленно. Пока я удерживал ее бедра своими ногами, шансов вырваться у нее не было.

– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – сказал я, пытаясь воззвать к той ее части, которая должна была знать, что это правда.

Уголки ее рта приподнялись в улыбке, и в зеленых глазах на кратчайшее мгновение мелькнуло что-то зловещее, словно она готовилась к очередному броску – удару, который намеревалась мне нанести.

– Можешь говорить что угодно, но это не помешает мне вырезать твое сердце при первой же возможности, – прорычала она.

Она толкнула бедра вверх, приподняв мое тело, и мои руки одновременно заскользили по земле. Моя хватка на ее запястьях ослабла, и я лишился равновесия и отпустил ее, чтобы не удариться лицом о камни разбитой дороги. Двигалась она стремительно, и ее действия были почти виртуозны, так что мне пришлось стиснуть зубы от напряжения. Обхватив рукой мой локоть, она вдавливала ладонь в сустав, пока он не хрустнул, обрушив и меня. Тогда она оттолкнула меня, перевернув на спину.

Глядя, как она поспешила встать, я опять не смог сдержать вырвавшийся смех.

– Здорово ты меня отделала, – сказал я, вставая на ноги.

На этот раз она не побежала, глядя на меня с высоко поднятым подбородком, как будто она была воином-победителем. Я сделал шаг к ней, чувствуя, как мой нос смещается в сторону, заживая. Эстрелла в ужасе уставилась на него, когда я сделал еще один шаг.

– Хочешь узнать, где я чувствую боль, мин астерен?

– Да пошел ты в жопу, – прорычала она, делая шаг назад.

Ожившие трупы сомкнулись у нее за спиной, образовав непроницаемую стену. Отступать ей было некуда.

– Я бы с удовольствием, а можно? – спросил я, изогнув бровь и шагая к ней.

Я не останавливался, пока ее грудь не прижалась к черному металлу и кожаным доспехам у меня на животе, заставляя меня жаждать, чтобы между нами не было никаких преград, даже одежды. Я чувствовал ее тело. Чувствовал ее кожу магией своих чар и все время желал, чтобы я мог прижаться к ней голым телом.

Рот у нее дернулся в попытке что-то ответить, высказать язвительное замечание, но, как только она придумала, что сказать, у нее с лица слетело все притворство. Она опустила глаза, избегая моего взгляда, и задала вопрос, который сжигал ее внутри:

– Почему?

Она даже не прошептала, а выдохнула его. Так тихо и так беззвучно, что этого не заметили бы ни мертвые, ни меченые, наблюдавшие за нами издалека. Это было просто движение губ.

Я смотрел, как меняется выражение ее лица. Видел, что сердце ее разбито. Наблюдал, как уходит ярость, исказившая ее черты. Глаза наполнились слезами, но Эстрелла не позволила им пролиться. Шмыгнув носом, она вдохнула их в себя, слегка покачав головой, будто отталкивая эту уязвимую часть себя подальше вглубь.

Если я хотел, чтобы моя половина любила меня как раньше, мне пора было двигаться дальше.

– Мы знали о Сопротивлении еще до того, как была создана Завеса. Поэтому Маб отправила меня сюда, чтобы я проник к ним и узнал, не прячут ли там ведьмы ее дочь. Я не смог бы этого сделать, если бы признался, что я – твоя половина. Поэтому я просто дал тебе возможность влюбиться в меня до того, как ты узнаешь правду, – сказал я, протягивая руку, чтобы коснуться ее щеки.

Она подняла руку и дрожащими пальцами коснулась носа, который точно сломала. Там, где Эстрелла меня ударила, уже наросла новая кожа, свежая, упругая, будто она никогда не причиняла мне вреда. Потрясенно уставившись на нее, Эстрелла не верила, что мое тело зажило так быстро, ликвидировав все доказательства ее нападения. А затем опустила руку. Я видел, что руки у нее все еще дрожат.

– Ты лгал мне, – сказала она, закусив уголок губы зубами.

Грудь у нее вздымалась в попытке справиться с нарастающими эмоциями. На волне угасающей ярости, разочарования и опустошения из-за того, что она не сумела убежать от меня, ничто не могло отвлечь ее от ощущения, что я ее предал. И это предательство пылало между нами, превращая нашу любовь в пепел.

– Ни разу я не солгал тебе, мин астерен. Да я бы и не смог, даже если бы захотел. Никогда я тебе не говорил, что я не твоя половина, – сказал я, прижавшись лбом к ее лбу и глядя на нее сверху вниз. – Ты увидела то, что хотела увидеть. А я… я просто не стал тебя поправлять. Все, что тебе нужно было сделать, – просто спросить.

2

ЭСТРЕЛЛА

– Фейри не умеют лгать, – прошептала я про себя, вспоминая легенды, которые читала в книгах во время нашего короткого пребывания в туннелях Сопротивления.

Я допускала, что большинство из них были высокопарными версиями правды: таково человеческое восприятие живых существ, которые всегда были больше, чем сама жизнь.

– Все истории, которые я рассказывал тебе о своей жизни, были правдой. Все, что ты узнала обо мне и моей жизни, было правдой. Я никогда не лгал тебе, – сказал он, стиснув зубы, тщательно обдумывая слова.

– Ты рассказал мне кучу полуправды о фейри, заменив ею реальность. То, что ты не лгал, еще не означает, что ты был честен.

Я провела языком по зубам, борясь с приступом тошноты, волной поднимавшейся у меня в животе. Он смотрел на меня, как будто ничего не изменилось, как будто он все еще был человеком, в которого я влюбилась, потеряв голову. Но… из-за него я потеряла не только голову – я потеряла все.

Он был виноват в том, что моя мать осталась одна в деревне, населенной жестокими людьми, которые больше в ней не нуждались. Он был виноват в том, что тело моего брата плавало где-то в море. Если бы Калдриса не существовало, я была бы уже… мертва, но, по крайней мере, с моей семьей ничего бы не случилось.

– Я просто никогда не говорил тебе, что я – фейри. В этом, если хочешь, можешь меня винить, но только тогда, когда точно ответишь на вопрос – зачем это было необходимо? – сказал он, склонив голову набок.

Он наблюдал за мной и видел, что в глазах у меня горит ненависть.

– Ты забрал у меня все, – ответила я.

Слова прозвучали с такой же хрупкостью, какую я чувствовала внутри. Возможно, он не был виноват в событиях, которые привели к моему падению, но все равно все они были так или иначе сопряжены с ним. С его существованием и с этой дурацкой связью, что нитью протянулась между нами, несмотря на мое желание разорвать ее в клочья, как будто она имела какое-то право владеть моей душой, несмотря на мои возражения.

Он поднял руку, чтобы коснуться моей шеи, и завитки его метки фейри ожили, извиваясь у него по коже. Черный круг на тыльной стороне его ладони стал казаться каким-то более глубоким, от него отходили затененные щупальца чистой тьмы, будто он не мог полностью сдерживать сочившуюся из него магию. Чернила его метки расползались все дальше и уже скользили по всем его пальцам.

– Все? Ты имеешь в виду свою невообразимо прекрасную жизнь? – спросил он хриплым от ярости голосом. – Домогательства и издевательства лорда вашей деревни. Ежедневный адский труд до кровавых ран и шрамов, чтобы накормить людей, которых ты не знаешь и, очевидно, никогда не узнаешь.

Он взял меня за руку, сжал ее и провел большим пальцем по бледным белым шрамам, оставленным шипами кустов с лиловыми ягодами. Круг, который когда-то казался тусклым по сравнению с остальной частью моей метки фейри, ожил под его прикосновением. Рука у меня загорелась, метка запульсировала, направив ударную волну обжигающего жара сквозь мои пальцы, чернила сплелись вокруг костяшек, чтобы совпасть с его кругом.

– Что ты сделал? – спросила я, чувствуя шок от боли, и попыталась оторвать свою руку от его.

Он держал меня крепко, отказываясь отпускать, пока моя кожа горела и шипела. Наконец жар метки начал угасать, а чернила осели на моей плоти.

– Когда Стража Тумана попыталась убить тебя, твой страх пробудил зимнюю часть твоего Виникулума. С того момента ты надеялась на него, верила, что он защитит тебя, и даже не пыталась получить доступ к другой части себя – той, что исходит из двора Теней. Да, в тебе существует еще одна часть, она ждет внутри, пока ты не решишь воспользоваться ею впервые. Ты можешь делать все то же, что и я, правда, немного в меньшем масштабе, детка, – сказал он, указывая на мертвых вокруг себя и на то, как они ждали его безмолвной команды. – Если я – бог Мертвых, то зеркало моей власти позволяет тебе воскрешать мертвых так же, как это делаю я.

Я сглотнула, глядя на новые чернильные завитки, вьющиеся у меня по руке, желая, чтобы они исчезли. Я не хотела иметь ничего общего с некромантией, которую он навязал мне, с коварной магией, о которой я не просила и в которой не нуждалась. Я не хотела, чтобы она пульсировала в моем теле. Но она упруго сжалась внутри меня – темная, тяжелая, угрожающая.

– Пришло время пробудить другую часть тебя, – сказал Калдрис, склонив голову набок, наблюдая, как я собираюсь воевать с тем, что сидит у меня внутри.

Мне было интересно, слышит ли он это. Дала ли ему наша связь доступ к моим внутренним мыслям – единственному, что, как мне казалось, было от него закрыто?

Единственная моя часть, которой он не мог коснуться.

– Я не хочу этого, – запротестовала я, качая головой и окидывая его взглядом.

– Это такая же часть тебя, как и я, – сказал Кэлум.

Мысленно я отругала себя за имя, которым больше не могла его называть. Бог Мертвых не был тем человеком, с которым я провела несколько недель. А имя Калдрис совсем не подходило мужчине, в которого я влюбилась по уши, несмотря на здравый смысл.

Я знала, что в конце концов он только разобьет мне сердце. Но такого я просто не ожидала.

Мое сердце сжалось еще сильнее после того, как он признался, что ищет дочь Маб. Значит, он здесь вообще не ради меня, а ради дочери королевы Воздуха и Тьмы.

– Как ты можешь быть частью меня, если я даже не знаю твоего настоящего имени? Почему Кэлум? – спросила я, не обращая внимания на холодный страх, пульсирующий у меня в венах из-за того, что мне может не понравиться ответ.

Станет мне еще больнее или полегчает, если окажется, что он просто назвал первое попавшееся имя? Если имя, которое я полюбила всеми фибрами своей души, тоже окажется ложью.

Но фейри не умеют лгать.

– Это имя мне дали при рождении. Так назвала меня моя мать, когда я родился, – до того, как Маб украла меня из колыбели и принесла во двор Теней, чтобы наказать ее, – признался Кэлум, отвечая на вопрос, почему он назвался вымышленным именем.

По всей вероятности, именно это имя и было настоящим, а не то, под которым его знал мир.

Имя Калдрис было ложью. Это имя ему навязала Маб, чтобы украсть его личность.

Его признание тронуло мне сердце. Мысль о ребенке, украденном из дома и доставленном в такое место, которым, по его утверждению, правит самая чудовищная из всех фейри, была чем-то совершенно невообразимым. Я даже подумать не могла о том, каково это – находиться рядом с королевой Воздуха и Тьмы, будучи маленьким мальчиком.

Дыхание у меня внезапно сбилось, когда до меня дошло. Она была его мачехой. Женой его отца. Женщиной, о которой он рассказывал и которая была с ним так жестока, что разрушила его отношения с отцом, была королева Маб.

Я потрясла головой, пытаясь избавиться и от этой мысли, и от жалости к такой жизни. Его трагическая предыстория никак не умаляла его вины за то, что он сделал со мной и что явно собирался делать дальше.

Я больше не буду узницей собственной жизни, даже если мне придется убить его, чтобы обрести свободу.

Он в ответ уставился на меня, пытаясь обнаружить реакцию, но этого я ему не позволила, хотя она и бурлила внутри, медленно пожирая меня. Я попросила его оставить меня в покое, глядя на него, чтобы взрастить в себе жестокость, а не сочувствие. Я не хотела ему сочувствовать.

Он медленно отстранился, смиренно вздохнул и задумчиво скривил губы. Коротко посмотрев вдаль, он снова обратил на меня свой пылающий взгляд.

– Я должен вызвать Дикую Охоту, – сказал он наконец, приподняв бровь, словно ожидая моего протеста.

Я промолчала, и он, развернувшись на каблуках, начал уходить. Вокруг меня стеной сомкнулись мертвые, заключая в круг их защиты в его отсутствие.

Я не смогла удержаться от вопроса, который сорвался у меня с губ, несмотря на мою решимость хранить молчание:

– Почему же они дрались с тобой? Наверняка они должны были знать, кто ты?

Он оглянулся на меня через плечо, и уголки его рта приподнялись в ухмылке.

– Думаешь, члены Дикой Охоты умеют видеть сквозь чары бога? – спросил он, снова отвернувшись, и продолжил свой путь.

А мне осталось лишь переваривать этот кусочек информации. Из-за высокомерия, звеневшего в его голосе, я почувствовала себя глупо, осознав, как мало я понимаю в различиях между Дикой Охотой, обычными фейри, которых в книгах называют сидхе, и собственно богами.

Основная предпосылка их иерархии была достаточно проста: Первородные были самыми могущественными существами из всех когда-либо живших, а боги – их детьми. Но сколько силы разделяло богов и сидхе?

Калдрис не спеша шагал среди развалин по городской улице, оставив людей с метками фейри и меня на свою верную армию мертвецов, которая охраняла нас. У меня были личные охранники, и я, стоя внутри их защитного круга, отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит, попыталась отбросить в сторону воспоминания о том дне, когда наблюдала за его упругой задницей. Когда он прогуливался по горячему источнику. Когда я впервые увидела его голым.

Сейчас не время вспоминать об этом. Да и он оказался не тем мужчиной, которого стоило вожделеть. Он оказался даже не мужчиной.

Я увидела других меченых, которые стояли на коленях, загнанные в свой круг, из которого вырвалась я, когда сбежала. Мертвецы не выпускали их, но внутри они передвигались свободно. Выражение их лиц давило мне на душу, меня переполняла ненависть к себе – ведь это я привела их прямо в лапы к монстру.

– Мне жаль, что так вышло…

– Оставь при себе свою жалость, предательница. Подстилка фейри, – сказал один из них, сплюнув на землю, как будто я заслуживала чего-то худшего, чем то, что приготовила мне судьба.

Возможно, они были правы. Я перевела взгляд на землю у своих ног и закрыла глаза, стараясь справиться с дрожью в конечностях.

При первой же возможности я бы освободила их, но как я могла это сделать, если была не в состоянии помочь даже себе?

Что-то влажное и грязное ударило меня в лоб и потекло по лицу, затуманив зрение. Меченые засмеялись, когда я подняла руку, чтобы стереть грязь, сбрасывая ее на землю. В этот момент в меня швырнули еще раз.

Я отклонилась в сторону, чтобы избежать попадания в лицо, и вздрогнула, когда мокрое полузастывшее месиво ударило меня сбоку в шею. Грязь попала под тунику и, согреваясь, оттаивая, заскользила по коже. Я посмотрела на мужчину, который плюнул на землю, когда я попыталась извиниться. Он уставился на меня, и его рот скривился в рычании, которое и меня заставило опуститься до их уровня. Собрать в руки грязь и присоединиться к их жестокой игре.

С другой стороны их круга вылетел еще один комок грязи, попав мне в скулу. Я сдержала крик, который обжег мне горло, когда измельченные обломки разрушенных строений города впились мне в кожу. За ним последовал еще один, а затем еще один, и скоро я была уже полностью покрыта слоем грязи. Их удары были довольно меткими. Ведь им нужно было прицелиться и попасть в щели между окружавшими меня трупами.

Я повернулась к ним спиной, пытаясь понять, куда ушел Калдрис. Его нигде не было видно, и я подозревала, что он специально не обращал внимания на унижение и грубые выходки, которые другие меченые обрушили на меня.

Я бы не стала так поступать даже с фейри. Я бы не стала так унижать ни одно живое существо. Ни за что и ни над кем не стала бы так издеваться. Но они издевались надо мной, унижали меня – унижали себе подобного человека. Того, кто мог бы стать им другом при других обстоятельствах.

Плечо мне пронзила боль. Вспыхнула белым пламенем и поставила меня на колени. Я упала на камни, успев выставить перед собою руки, но правая рука рухнула под моим весом. Щекой я ударилась о камень, в голове затрещало, а перед глазами все поплыло, как в тумане.

Борясь с тошнотой, бурлившей в животе, я подняла левую руку над головой и потянулась ею за спину. К жару, прожигающему меня насквозь. Пальцы коснулись рукояти кинжала. Он торчал у меня из плеча, а рука безжизненно висела на боку.

Я никак не могла ухватиться пальцами за рукоять, не могла полностью обхватить ее, чтобы вытащить лезвие из плоти. Опустив левую руку на землю и приподнявшись на одной ладони и коленях, я изо всех сил попыталась встать на ноги, но поскользнулась в грязи и не смогла защититься даже от комьев, которые они продолжали швырять в меня. Мы все знали, что я это заслужила. Я попалась на его ложь, как рыба на крючок. И, может быть, если мне повезет, они найдут еще один метательный кинжал и убьют меня, прежде чем Калдрис сможет вернуть меня в Альвхейм. В голове все еще звенело обещание, которое я дала своему брату. Он говорил, что лучше мне умереть, прежде чем я когда-либо ступлю на землю фейри. И теперь эти его слова казались еще более важными. Я не могла позволить Калдрису победить. Не могла допустить, чтобы он заполучил меня. Счастливого конца у нашей истории быть никак не могло.

– Ты привела его сюда, – обвинила меня одна из меченых, и ее голос прозвучал в воздухе, словно хлыст, когда я наконец с трудом поднялась на ноги.

Я покачнулась, голова пульсировала от боли, рука бессильно висела на боку, но я медленно повернулась к ним лицом.

– Если бы не ты, мы до сих пор были бы свободны.

– Мы пришли сюда, чтобы спасти вас. Мы хотели доставить вас в безопасное место, где вас не смогли бы найти фейри, – говорила я, опустив голову и оглядываясь через плечо. – По крайней мере, я так думала. Я не знала, что он – фейри.

– Удобная отговорка, – сказала она, наклонившись, чтобы собрать побольше грязи с того места, где когда-то был сад и обочина мощеной дороги.

Эти люди не знали меня. Они ничего не знали ни о Кэлуме, ни обо мне, ни о сложном пути, который мы прошли вместе. Но они были правы, когда говорили, что это я виновата в том, что он здесь появился, даже если и не понимали, насколько нежеланной была эта роль для меня.

Еще один комок грязи ударил меня в грудь, брызги попали на горло и подбородок.

– Прекратите, – сказал мертвенно-тихий голос.

Воздух вокруг замер и, казалось, застыл в унисон с его яростью, нахлынувшей на меня. Я по личному опыту знала, что бездонный холодный гнев, возникающий в тишине, гораздо опаснее поверхностной ярости человека, кричащего мне в лицо.

Холодная расчетливая ярость была куда страшнее.

Я повернулась в сторону голоса, чтобы посмотреть на Калдриса во всей его красе, пока он приближался ко мне. Мертвые расступились перед ним, молча пропуская его. Он поднял руки к моему лицу, обхватил ладонями мою голову и большими пальцами смахнул с кожи грязь. На щеке у меня алели царапины от щебня в комках грязи. Он внимательно осмотрел их, затем переместил взгляд на другую щеку, которая опухла от удара, когда я упала.

Он не прикоснулся к ножу у меня в плече, но я знала, что он должен был его видеть. Приблизившись, он должен был сразу заметить блестящую рукоять. Ноздри у него раздулись, когда он опускал мне на шею руку, которая вдруг зависла в воздухе, будто он не мог заставить себя прикоснуться ко мне. Когда он наконец взял меня за плечо, его пальцы коснулись кожи, жаром пульсирующей вокруг лезвия. Он отдернул руку, на мгновение уставившись на кровь на большом пальце. А потом положил его в рот и облизал.

– Кто? – спросил он, махнув головой в сторону группы меченых.

Я сглотнула, покачав головой, отказываясь отвечать на вопрос. Даже если бы я знала, кто из них метнул кинжал, я бы не смогла обречь их на неминуемое наказание. Я чувствовала, как ярость волнами изливается из Калдриса, и знала: что бы он ни сделал с людьми, которые, по его мнению, причинили мне боль, это будет ужасно.

– Ты собираешься убивать себе подобных? – спросила я, склонив голову набок.

У него из груди вырвалось рычание, и этот звук был совершенно нечеловеческим. Он окинул их взглядом черных глаз. На его лице отражалась борьба – неуверенность боролась против ярости – за господство. Но наконец он схватился за рукоять кинжала, торчащего из моего плеча.

Когда он выдернул его из моей плоти, я закричала от боли. Колени у меня подогнулись, и я бы упала, если бы он не поймал меня, крепко удерживая в руках. Затем он, используя тот же нож, провел лезвием по своему запястью.

В воздухе возник запах его крови, смешанной с моей, и у меня перехватило дыхание. На меня нахлынули нежелательные воспоминания, что все это уже было, когда он поднес кинжал к моему лицу. Из раны, которую он нанес себе, капала кровь, орошая землю у его ног.

Я сглотнула, прогоняя странное скручивание в животе. Во мне нарастало желание, которое я никак не могла понять. Это был не голод и не какое-то другое знакомое мне чувство. Это было ощущение, что нечто в его крови ждало признания – завершения.

– Лучше я буду чувствовать боль от тысячи клинков, чем знать, что какая-то часть тебя проникла внутрь меня.

Его голова склонилась набок, а кровь продолжала капать на землю.

– Напомнить тебе, что моя кровь уже есть внутри тебя? Что ты приняла в себя мой член? Что моя проклятая душа уже живет внутри тебя? – спросил он, не отводя от меня взгляда своих темных глаз.

Он провел большим пальцем по крови на запястье и прижал его к моим губам, так что желание открыться ему навстречу стало почти невыносимым. Надавив еще сильнее, он заставил мои губы разжаться и капнул своей кровью мне на язык. Ее вкус затопил меня, заставив душу плакать, когда он отстранился. Кожа на его запястье снова затянулась, и я все смотрела и смотрела на свежий шрам, чувствуя, как заживают мои собственные раны, и теплое покалывание, которое оставляет за собой ощущение стянутости.

– Я не позволю тебе страдать без нужды, звезда моя. Я – твоя плоть и кровь. Что бы ты ни делала, ты никогда не сможешь отделить меня от своих костей. Я – владыка твоей души. Все прочее не имеет значения.

3

Армия Кэлума двигалась по улицам разрушенного Калфолса – города, который когда-то принадлежал ему и где ему, как Калдрису, поклонялись жившие там люди.

Город, который он разрушил, когда они напали на него – пытали и резали на куски.

Нет ничего более сбивающего с толку, чем наблюдать, как фаланги пальцев скелета отрывают ткань с подола женского платья, чтобы обернуть вокруг раны, кровоточащей на плече. Мертвые заботились о живых, обрабатывая их раны. А выжившие меченые жались друг к другу в защитном круге мертвых и отстранялись от их странно бережных прикосновений.

Остальная часть армии, в которой он больше не нуждался, пала на землю без лишних церемоний. Повинуясь его молчаливому внушению, тела падали с глухим стуком, а их плоть морщилась и быстро разлагалась. Эти удары о землю болью отдавались в моей душе, напоминая о смертях, которым я поспособствовала благодаря собственному невежеству.

Кэлум подошел к одному из лежавших на земле меченых, которого он не успел спасти от меча Стражей Тумана, и, мягко коснувшись пальцами его век, закрыл ему глаза. Он взглянул на один из скелетов, наблюдая, как тот идет по пыльной земле за обочиной мощеной улицы и вонзает в нее кости своих пальцев. Скелет копал землю, выкладывал ее на камни, расширяя яму. От группы мертвецов отделился еще один скелет и подошел, чтобы помочь.

– Что они делают? – спросила я в замешательстве, с ужасом наблюдая, как они продолжают копать.

Они работали не останавливаясь, хотя любой живой человек ощутил бы боль от всей этой грязи, которая попадала им под ногти.

Под ногти… которых у них нет, напомнила я себе.

– Каждый заслуживает похорон, – ответил Кэлум, бросив на меня взгляд, явно выражавший неодобрение.

– Похорон? – переспросила я.

– Все тела должны быть возвращены земле, чтобы они могли снова примкнуть к круговороту жизни. Иначе мы оскорбим Первородных, – объяснил он, наблюдая, как скелеты продолжают копать.

Внезапно он повернулся ко мне, подошел сзади, оставив между нами небольшое расстояние. У меня дернулись и руки, и ноги, когда я попыталась отойти, чтобы увеличить дистанцию. Но я ни за что не покажу ему, как сильно меня беспокоит его близость, ни за что не доставлю ему такого удовольствия. Он извратит это чувство, превратит его в другое – которое за гранью, едва различимой между любовью и ненавистью.

Тем утром я любила его больше всего на свете. А сейчас я с такой же силой его ненавижу.

– Мы сжигаем наших мертвецов, – прямо сказала я, глядя на мертвое тело на земле.

Кэлум вздрогнул, схватил меня за плечи и развернул так, чтобы взглянуть на меня сверху вниз.

– Нет. Больше никогда ты не будешь так делать, – сказал он, ухватив меня за подбородок большим и указательным пальцами. – Я обязан провести надлежащие погребальные обряды для всех погибших фейри и всех погибших людей с метками фейри. Все остальное будет считаться варварством с моей стороны.

– Значит, это автоматически неправильно, поскольку это не то, во что ты веришь? – спросила я, скрестив руки на груди и поджав губы.

– Нет, не так. Это неправильно, потому что все существа заслуживают похорон и должны знать, что они станут частью этого мира после того, как уйдут. А взять их тела – то, чем они когда-то были, и сжечь – это преступление против них, – сказал он.

– Потому что ты в это веришь.

– Потому что я внук самих Первородных. Потому что я понимаю мертвых и смерть лучше, чем кто-либо другой в этих двух мирах. Потому что веками я отвожу души в Пустоту, где они ждут суда Отца и Матери.

– Какое тебе дело до того, что с нами будет после того, как мы уйдем? Ты его даже не знал. И, скорее всего, никогда не узнаешь, – сказала я и поняла, что из моего голоса исчезла горячность.

Мне захотелось понять, разобраться, почему этого мужчину, который, казалось, так мало ценил жизнь, так сильно заботит, что происходит после того, как наши души покинут тела. И при этом он был готов осквернить эти тела, достать их из земли для своих целей, лишив так называемых погребальных обрядов.

Скелеты закончили копать неглубокую могилу для меченого мужчины, и Кэлум присел рядом с телом, приподнял и осторожно опустил его в яму. Потом залез в карман штанов и вытащил две блестящие серебряные монеты. Положив их на веки погибшему, он снова посмотрел на меня, пока я внимательно наблюдала за его действиями.

– Мне не все равно, потому что я бы хотел, чтобы кто-то сделал то же самое для тебя, если этот миг когда-нибудь настанет. Меня это беспокоит, потому что ведьмы прокляли нас, чтобы сохранить баланс природы после того, как фейри стали слишком могущественными. Цикл жизни является частью этого баланса, и неуважение к нему равнозначно угрозе самой природе.

– А монеты зачем? – спросила я, закрыв глаза, когда скелеты начали засыпать яму землей.

– Паромщик бесплатно не работает. Без монет души не смогут пересечь реку Стикс и войти в Пустоту и проведут в безмирье десятилетия. За свою многовековую жизнь я платил ему бесчисленное количество раз, но сейчас я не в Тар-Месе и не могу заплатить. Все, кто тем временем умирает, уязвимы, – пояснил он, уходя от ямы и направляясь к центру улицы, где ждали другие меченые.

Он раскинул руки в стороны, и по его ладоням и предплечьям поползли щупальца чернильно-черной тьмы, падая на землю вокруг нас. Трупы Стражей Тумана снова поднялись и двинулись к пространству с голой землей за пределами центра города. Там они опустились на землю, погрузили в нее руки и стали копать точно так же, как другие скелеты выкопали яму для человека.

– Есть в этом что-то успокаивающее, когда наблюдаешь, как твои враги роют себе могилы, – произнес он, повернувшись ко мне.

Его глаза сияли голубым светом, а сила, исходящая от тела, делала воздух вязким, так что было трудно дышать. Из легких у меня вырвался выдох, грудь сжалась, когда этот властный взгляд остановился на мне.

Даже сейчас, когда я узнала, кто он на самом деле, и увидела его во всем могуществе, я все равно замечала в нем признаки человека, в которого влюбилась. В боге все еще мелькали человеческие искры, и я спрашивала себя, не станет ли мне когда-нибудь больно смотреть на него.

– Не смотри на меня так, – сказал он, сдвинув брови, поскольку, казалось, понимал охватившие меня эмоции.

Но внутри меня существовало что-то еще, требуя выхода: злоба раздирала меня изнутри, когда это что-то рвалось на свободу. Мое сердце содрогалось в груди, когда фантомные когти впивались в мою бьющуюся плоть, как будто существо, которому они принадлежали, могло поглотить меня, чтобы обрести свободу. Глядя на врагов Калдриса, копающих себе могилы, мне захотелось сделать то же самое для себя. Его душа питала и питалась лишь из самых темных уголков моей, заставляя меня жаждать такого очищающего возмездия, которого я не должна была желать для себя.

– Кэлум, – сказала я умоляющим голосом, хотя и не хотела проявлять слабость.

То, что находилось внутри меня сейчас, никогда не существовало там раньше, темные щупальца на моей руке молили меня протянуть ее и прикоснуться к силе, которую он использовал для управления мертвыми. Они звали меня, притягивая к себе, как будто я больше принадлежала к мертвым, чем к живым.

– Знаешь, как это больно? Знать, что каждый раз, когда ты на меня смотришь, ты на самом деле видишь не меня? – спросил он, подходя ко мне.

Он двигался медленно, и с каждым шагом его сила приближалась, заключая меня в удушающие объятия, омывая запахом мускусного разложения, напоминающим гниение листьев осенью. Но сквозь нее прорывался и другой запах – запах свежести и чистоты – запах Кэлума, проникающий сквозь дымку, принесенную его силой.

– Знаешь, как больно осознавать, что, если я покажу тебе свое истинное лицо, ты сбежишь от меня?

– Знаешь, как больно осознавать, что все было полуправдой? – спросила я, наклоняясь и прижимая ладонь к сердцу, пытаясь взять себя в руки.

Он вырвал бы все, что вложил в меня, силой, если бы прикоснулся ко мне, извлекая из меня ту силу, с которой я не хотела иметь ничего общего.

– У нас с тобой в распоряжении все время мира, мин астерен, – сказал он, отступая на шаг.

Как будто чувствовал, что я не выдержу его прикосновений, не выживу, если меня оттащат еще на шаг от моей человечности.

– Скоро ты увидишь, что все, что я сделал, было сделано для тебя, чтобы облегчить неизбежные изменения в твоей жизни и защитить тебя от того, что грядет.

– А что грядет? Ты имеешь в виду что-то еще, кроме того, что мне придется стать твоей парой по принуждению? – спросила я, и если бы не боль, пронзившая тело, я бы, наверное, усмехнулась.

Он вел себя так, будто жертва – это он и будто он не может контролировать то, что происходит со мной из-за объединяющей нас связи, о которой я не просила.

– Я не могу заставить тебя принять эту связь, – сказал он сквозь стиснутые зубы. – Неважно, что ты думаешь обо мне прямо сейчас, фейри никогда не переступают некоторые границы, которые не стесняются переходить люди. Мы не насилуем. Мы не навязываем связь, которая будет длиться вечно. Это ведь то же самое, как если бы тебя принудили к браку, которого ты не желаешь.

– В любом случае ты просто заставишь меня поехать в Альвхейм и жить рядом с тобой, – сказала я, и ноги у меня были готовы подкоситься.

Бог Мертвых прищурился, глядя на руку, которую я прижала к своей груди, как будто могла запихнуть эту силу обратно внутрь себя и не дать ей вырваться наружу. Он склонил голову набок, поднял руку с кругом на тыльной стороне и приложил ее к моей.

– Нет, – сказал он, грустно покачав головой.

Он медленно опустил руку, и его ошеломляюще голубые глаза потемнели, когда он бросил взгляд через плечо туда, где Стражи Тумана рыли себе могилы. Все, кроме одного, упали в выкопанные ямы и теперь засыпали себя, пока остальные помогали в погребении.

– Если ты решишь отказаться от меня, я оставлю тебя доживать твою жизнь при дворе Зимы. Моя мать будет заботиться о тебе, как о родной, а я буду держаться подальше.

Я изучала его, нахмурив брови, пытаясь понять, почему он пошел на такую уступку. Почему он допускает такой вариант, если приложил столько усилий, чтобы заставить меня влюбиться в него? Весь этот разговор казался мне ловушкой.

– Не понимаю.

– Все очень просто. Ты – моя, а я – твой. Но я не могу заставить тебя быть со мной, если ты не любишь меня так, как я люблю тебя, звезда моя. У моей матери ты будешь в безопасности и умрешь своей смертью, когда придет твое естественное время, – сказал он, опустив взгляд в землю.

– А где будешь ты? – спросила я, обдумывая все, что знала о Калдрисе.

У меня было много вопросов о правде, спрятанной за намеками, которыми он ограничивался, рассказывая о своей жизни.

– Пока не наступит день, когда ты примешь меня как свою пару, я должен буду находиться при дворе Теней. А когда ты умрешь, прожив свою последнюю жизнь как человек, я присоединюсь к тебе в Пустоте, чтобы дождаться суда, – ответил он, наблюдая, как последний Страж Тумана опустился в свою могилу.

От группы, охраняющей меченых, отделился один из скелетов, взяв на себя задачу похоронить его должным образом.

Скелет наконец закончил хоронить последнего Стража, полностью закрыв землей униформу – с глаз долой. Теперь мы остались только с теми, кто умер давно. Кэлум протянул мне руку. Его сила уменьшилась и перестала быть такой удушающей, количество мертвецов, которых ему нужно было контролировать, сократилось вдвое, и в мои легкие стремительно вернулся воздух.

– Почему же ты на это согласился? – спросила я, игнорируя протянутую им руку.

– Потому что, пока ты не примешь нашу связь, я должен оставаться таким, каким был всегда. Ты не единственная, кому известно, что значит быть пленником собственной жизни, мин астерен. Я хочу, чтобы у тебя было как можно больше свободы, и не хочу держать тебя в заточении рядом с собой.

– Тогда оставь меня в Нотреке, – сказала я, поморщившись, когда его пальцы нежно сомкнулись вокруг моих.

Он баюкал мою дрожащую руку, проводя большим пальцем по темной отметине на тыльной стороне.

– Здесь я тебя не оставлю. Здесь тебя ждут страдания до самой смерти, когда придет твое время. В Катансии тебе будет хорошо, и ты сможешь жить полноценной жизнью, если уж на то пошло, – сказал он, прижавшись лбом к моему.

В темных обсидиановых глазах у него вспыхивали синие искры и плавала боль, не оставляя сомнений, что он все еще надеется, что я передумаю.

Но я не могла. Он заставил меня пережить предательство. Если я не доверяю ему, то как смогу поверить в то, что он будет действовать в моих интересах, если я приму нашу связь?

Я чувствовала, как эта связь притягивает меня каждый раз, когда он приближался, крепко сжимая в те моменты, когда его глаза встречаются с моими. Его чары сделали очень много: не просто изменили его внешность, но изменили нашу связь, заметно ослабив ее.

– А чего хочу от жизни я, тебя совершенно не волнует? Однажды я была готова выбрать смерть. Не пойму, что заставляет тебя думать, что я не выберу ее снова, если она будет означать мою свободу, – сказала я, глядя в его ошеломляюще глубокие глаза.

Он положил руку мне на плечо, и контраст его золотистой кожи с моей, цвета глубокой бронзы, заставил меня вздохнуть. Он всегда был красивее меня, но теперь его кожа сияла, как мерцающий отблеск солнца на заснеженных полях.

– Ты была готова умереть? – спросил он, понизив голос.

Мы не говорили об этом подробно и никогда не обсуждали тот факт, что я была всего в нескольких шагах от смерти, когда рухнула Завеса.

Он посмотрел на меня сверху вниз с жестким прищуром, в ярости раздувая ноздри.

– Я почувствовал твою покорность судьбе еще до того, как прорвался сквозь Завесу. Может, потрудишься объяснить? Правда готова?

– Не особенно, – ответила я, полностью уклоняясь от вопроса.

Кэлум знал о лорде Байроне, его мерзких наклонностях и особом интересе ко мне, но ему не нужно было знать подробности того, насколько ужасной казалась мне эта судьба.

Мои секреты знал Кэлум. Калдрису я такой возможности не предоставлю.

У него из горла вырвался натужный смех, неловкий и одновременно довольный.

– Я же просил тебя не лгать мне, – сказал он, приподняв бровь, как будто вспомнил, сколько раз я поступала именно так в гораздо менее серьезных ситуациях.

– А меня не волнует, чего ты хочешь, – усмехнулась я, изворачиваясь, пытаясь отойти от него подальше.

Он взял мою руку в свою, переплетя наши пальцы, и увел меня от места, где его мертвецы охраняли оставшихся меченых. Они перешептывались между собой, пока он вел меня назад по той дороге, которой мы пришли. Я посмотрела на них через плечо, когда мы проходили мимо.

– Куда мы идем?

– У нас есть еще один мертвец, о котором нужно позаботиться, – ответил он тихо. Мы шагали по улицам города, прошли мимо камня, с которого я спрыгнула, когда мне на горло накинули железные цепи, затем прошли по извилистой дороге, вернувшись на главную улицу, где исчез Бек и была ранена Мелиан.

Когда в поле зрения появилось ее скрюченное тело, я вырвалась из его хватки, поспешила пересечь разрушенную улицу и упала рядом с ней на колени. Я не смогла подойти к ней сразу после нападения. В тот момент я была сосредоточена на том, чтобы выжить. А ее рана, я понимала, была смертельной. После такой даже меченые не смогли бы выжить.

Рука у меня дрожала, когда я подняла ее над раной, из которой все еще сочилась кровь. Тело у нее содрогнулось, изо рта вырвался рваный вздох, и она с усилием открыла глаза. Ее магическая метка светилась оттенком красного, сила ее Виникулума продолжала работать, чтобы спасти ее от чего-то, что она сама уже не могла предотвратить.

– Она жива! – крикнула я, повернувшись и обнаружив, что за моей спиной ждет Калдрис.

Он смотрел на нее глазами, в которых плескалось страдание. Но меня поразило, что у Мелиан не было сил даже взглянуть на него. Я заметила, как смягчился ее взгляд, когда их глаза все-таки встретились. И это было самое худшее, поскольку означало, как далеко она уже ушла.

– Ты должен исцелить ее.

Губы Калдриса скривились, когда он перевел взгляд на меня.

– Я бы так и сделал, если бы мог, мин астерен.

– Ты только что исцелил меня, хотя это едва ли имело значение! Просто дай ей свою кровь…

– Магия крови работает только внутри парной связи. Фейри не могут исцелить человека, который не является второй половиной нашей души, – объяснил он, заставив меня в отчаянии опустить голову.

Мне надо было, чтобы она жила, чтобы сказала, что мне делать. Он отошел, дав мне время сжать руку Мелиан в своей и поднести ее к щеке. Все тело у нее было в крови, как будто она пыталась наклониться и удержать внутренности в себе, чтобы предотвратить смерть, которая, она знала, уже рядом.

– Все в порядке, – прошептала она, прерывисто дыша. – В любом случае лучше умереть, чем отправиться в Альвхейм.

– Нет, не в порядке. Ты должна вернуться в туннели и предупредить обитателей о Кэлуме. Я должна была послушать тебя. А не быть настолько слепой, чтобы не увидеть, кто он на самом деле, – прошептала я, и слова повисли в воздухе между нами.

Ее губы дернулись в грустной улыбке. Она не хуже меня знала, что это правда. Все это время она знала. А он сделал из меня дуру.

– Тебе нужно уйти от него, – сказала она и прервалась, чтобы сглотнуть и продолжить: – Ты уже видела, как он силен. Только представь, что произойдет, если ваша парная связь замкнется. Он обретет полную силу. Чего бы это ни стоило, Эстрелла, ты не должна позволить ему забрать тебя в Альвхейм.

Ее речь оборвалась, и она уставилась на мою руку, слабо сжимая ее своими пальцами.

– Я не позволю. Обещаю, – сказала я, зная: что бы ни случилось, я должна сдержать обещания, которые дала ей и брату.

Я не могла позволить Калдрису забрать меня в мир фейри.

Глаза у нее наполовину закрылись, тело обмякло, хотя она еще продолжала дышать.

– Избавь меня от страданий, – простонала она, убирая свою руку с моей, чтобы еще раз коснуться раны.

Калдрис, казалось, услышал ее мольбу, хотя находился достаточно далеко – ни один человек не услышал бы ее слов на таком расстоянии. Он обнажил меч и подошел ближе к нам, не обращая внимания на мои широко распахнутые глаза.

– Закрой глаза, Мелиан, – сказал он, опустив руку ей на лоб, закрывая глаза. – И обрети покой в Пустоте, пока следующая жизнь вновь не призовет тебя к нам, или обрети покой с Отцом в Валгалле.

– Я думала, что женщины попадают во владения Матери, – сказала она едва слышным шепотом.

Калдрис улыбнулся ей, хотя она этого не видела. Это была первая искренняя улыбка женщине, которую, он, казалось, терпеть не мог.

– Люди могли бы так подумать, но Отец и Мать не подразумевают отношение к полу, в которое верите вы. Такого воина, как ты, Отец примет с распростертыми объятиями.

Он коснулся мечом ее шеи, плавно провел по ней острием, быстро покончив с ее жизнью, не угрожая ее сердцу и не принуждая к окончательной смерти до того, как придет ее естественное время. Ее рука упала с туловища, скользнув вниз на покрытую щебнем землю. Калдрис вернул свой меч в ножны у себя на спине.

Я смотрела на женщину, которая была руководителем Сопротивления и казалась большей, чем сама жизнь, в том мире, где женщины считались лишь дополнением к мужчинам. Из раздумий меня вырвал скрежет кости о камень, и я увидела, как вызванный Калдрисом скелет поднял валун и вонзил его в землю у дороги.

– Позволь мне совершить человеческий обряд для ее погребения, – попросила я, желая почтить смерть Мелиан и похоронить ее так, как хотела бы она, если бы могла выбрать.

Кэлум посмотрел на меня, и глаза у него стали серо-голубые, как первый зимний лед на озере.

– Я обязан похоронить ее надлежащим образом, – ответил он.

Вид у него был такой, будто он хотел извиниться за то, что должен был сделать. Но у меня почти не было сомнений, что он должен был уступить и сделать то, что выбрал бы для себя сам человек.

Я молча стояла на коленях, пока скелет копал могилу для Мелиан. Смотрела, как Кэлум осторожно поднял ее на руки и опустил в яму в земле. На глаза легли две серебряные монеты. Металл блеснул на свету, и у меня из горла вырвался сдавленный всхлип. Затем он зачерпнул первую горсть земли и начал засыпать тело. Он работал в тандеме со скелетом, закапывая могилу, пока Мелиан не исчезла из виду, полностью засыпанная землей.

4

Как только Мелиан не стало видно, Калдрис повернулся ко мне, его взгляд смягчился, когда он увидел влагу у меня на щеках.

– Мне жаль, детка, – сказал он, взяв меня двумя пальцами за подбородок.

Прохлада его кожи проникла сквозь оцепенение, охватившее мое тело, наполнив приторной печалью, грозившей захлестнуть меня с головой.

На несколько мгновений страх ушел. Страх за выживание или за то, что произойдет, если я не уйду от мужчины, который хотел объявить меня своей парой. Осталось только странное, непрекращающееся желание снова ощутить то удовлетворение, которое я почувствовала на границе у Завесы. Когда Пустота ждала меня, звала меня по имени, и я знала, пусть совсем недолго, что боли больше не будет.

Этот мир был уродлив. Он был несовершенен и горек, и в нем было слишком много смерти, чтобы продолжать жить. Призраки прошлого будут преследовать меня и людей, которых я любила, целую вечность, если Калдрис сделает по-своему, а я считала, что не настолько сильна, чтобы пережить это.

– Когда придет мое время, я хочу погребальный костер, – сказала я.

Мои слова звучали громко, в голове у меня было пусто, и пустота проникла в мой голос и повисла между нами. Я сосредоточилась на его лице и увидела боль, которая исказила его черты от моего резкого заявления. Он понял, что я хотела сказать: это был отказ от всего, что было так важно для него.

– И я не хочу никаких монет на глаза, – продолжила я. – Я хочу, чтобы моя душа блуждала и ждала прохода. Мне нужно больше времени, прежде чем я вернусь к тебе в следующей жизни.

Он закрыл глаза и сильно прикусил себе нижнюю губу. Темные глаза наполнились тоской, и когда он снова открыл их, мне стало трудно дышать.

– Ты хочешь сделать мне больно, звезда моя? Ты этого добиваешься? Мне и так пришлось прожить несколько веков без тебя.

Я поднялась в полный рост там же, где стояла в грязи на коленях и смотрела, как скелеты хоронят Мелиан. Рука Калдриса упала.

– Я просто не хочу иметь с тобой ничего общего, – сказала я, высоко вздернув подбородок и глядя ему в глаза. – Если это означает, что мне придется бесцельно скитаться без места, которое можно было бы назвать домом, то пусть так и будет.

Он грустно улыбнулся, поднял руку и положил ее на метку фейри у меня на шее.

– Ты просто накажешь себя. У тебя не будет следующей жизни. Больше не будет никаких реинкарнаций, чтобы вернуть тебя мне. Это твоя последняя жизнь, мин астерен. Мы уже потеряли столько лет, – сказал он, хватая меня за руку.

Он положил мою руку на свой Виникулум, зазеркалив свое положение, и у меня по телу запульсировало тепло. Подобно замкнутому кругу, его энергия с гулом проходила сквозь меня и возвращалась к нему, соединяя нас таким образом, что это казалось гораздо более близким, чем те ночи, когда он был внутри меня со своими чарами.

– Пожалуйста, не упусти наш последний шанс на счастье.

– Довольно смело с твоей стороны предположить, что я когда-нибудь смогу быть счастлива с человеком, который лгал мне, – сказала я с придыханием, когда он коснулся моего лба своим.

Тьма его глаз заглянула мне в душу, угрожая украсть мысли прямо у меня из разума. Я не сомневалась, что если он их обнаружит, то обязательно использует против меня.

– Я не человек, мин астерен. Тебе придется перестать предъявлять ко мне стандарты, которые ты предъявляешь к человеку, – сказал он, нежно проводя большим пальцем по моей скуле и подбородку. – У фейри совсем другие мотивы и потребности. Если человек теряет жену, он в конце концов находит другую. У фейри может быть только одна пара. Среди всех созданий этого мира есть только одно существо, которое может заставить нас почувствовать себя одним целым. Только одно-единственное существо, которое может принести нам радость, связанную с рождением детей. Как думаешь, что сделал бы человек, оказавшись в таких обстоятельствах?

Я молчала. Ответить мне было нечего, а сотрясать словами воздух не очень хотелось. Человеческие мужчины брали то, что хотели, не задумываясь. Они заставляли нас подчиняться их потребностям, действуя при этом так, будто мы были вращающимися дверями. Они легко меняли нас.

– Тот факт, что они отвратительно ведут себя, не оправдывает твоего поведения. Это просто означает, что все вы есть зло. А я цеплялась за надежду, что, может быть, в этом богом забытом мире есть хоть одно хорошее существо. Спасибо, что показал мне, как сильно я ошибалась в своих надеждах, – сказала я, отводя глаза.

Связь между нами прерывалась, и от этого становилось трудно, почти невозможно дышать.

– Наверное, мне следовало забрать тебя из компании твоего брата той ночью в амбаре? Зарезать его за то, что он посмел встать между мной и моей половиной, и забрать тебя к себе в дом прямо там и тогда? Я дал тебе то, чего большинство никогда не имело: возможность узнать меня, возможность полюбить меня, прежде чем я лишил тебя всего, что, как ты думала, знаешь о себе. – Рука, лежавшая на метке у меня на шее, сместилась вниз, ладонь прижалась к краям метки и замерла прямо над моим сердцем. – Можешь сколько угодно притворяться, что ненавидишь меня, мин астерен, но я знаю правду.

– И что это за правда? – спросила я дрожащим голосом, когда он впился пальцами в то место, где в вырезе моего платья виднелась грудь.

Когда он прикоснулся рукой к моей голой коже, у меня перехватило дыхание. Теперь между нами был только слой грязи.

Он провел моей рукой вниз по своей шее, подсунул ее под развязанную шнуровку своей туники, чтобы я тоже прикоснулась к его золотистой коже. Положив мою руку себе на сердце и полностью зазеркалив положение наших тел и рук, он ухмыльнулся и легонько стукнул меня по груди ладонью.

И мое сердце замерло, перестав биться.

Прошла секунда. Затем еще одна. Я ждала, когда меня снова наполнит ровный гул, ждала, когда мое тело почувствует, что оно снова может функционировать, а потом в ужасе посмотрела на его руку, лежавшую у меня на груди. Без стука моего сердца, перекачивающего кровь по венам, тишина вокруг нас казалась слишком громкой.

Я напряглась, пытаясь высвободить сдавленное дыхание, и от паники глаза у меня были готовы выскочить из орбит. Даже сквозь дымку ужаса моя ладонь на его груди оставалась неподвижной. Его сердце тоже остановилось. Ничего не указывало на то, что он вообще был жив, поскольку его лицо исказила гримаса, которая, должно быть, полностью отражала мою.

Он еще раз легонько толкнул меня ладонью в грудь, и мое сердце снова забилось, будто никогда не останавливалось. Грудь расширилась, снова стало можно дышать, но я не сразу поняла это, забыв наполнить легкие. Его сердце забилось в одном ритме с моим.

– Мы – две половинки одной души. Сердце, которое бьется в твоей груди, принадлежит мне, и только мне.

– Никогда больше так не делай.

Грудь у меня тяжело вздымалась и опадала, пока я вырывалась из его объятий, устанавливая столь необходимое между нами расстояние. Я чуть не упала на задницу, едва оторвав себя от связи, которая крепла с каждым мгновением, которое я проводила с ним в его истинном обличье. Он поднял на меня взгляд, опустил руку и посмотрел из-под ресниц. Глаза его опасно мерцали.

– Не делать что? – спросил он, склонив голову набок.

В этот момент в его чертах мелькнуло что-то дикое. Он напомнил мне хищника, наблюдающего за своей добычей за несколько мгновений до нападения.

– Напомнить тебе, что мы уже связаны безвозвратно? Какую бы жалкую ложь ты себе ни придумывала. Мы предназначены друг для друга. Так решили Судьбы. Даже несмотря на то, что наша связь неполная, она крепче, чем у большинства.

Он поднял руку, его ладонь была обращена к моей. Моя рука поднялась, словно по команде, прижавшись к невидимой преграде между нами, которая так сильно напомнила мне о том дне, когда я коснулась Завесы и на мгновение ощутила чье-то присутствие по ту сторону. И в угасающем свете дня, сверкая, появилась единственная золотая нить судьбы. Я завороженно смотрела, как двигаются мои пальцы – туда-сюда, туда-сюда. Нить обернулась вокруг моего среднего пальца, протянулась к его руке и обернулась вокруг его пальца.

– Даже ты не можешь избежать своей судьбы, звезда моя, – сказал он, протягивая руку вперед, пока нить не обвилась вокруг наших соединенных рук. – Если ты умрешь, я последую за тобой.

– Я умирала двенадцать раз, а ты все еще здесь и продолжаешь мучить меня, – сказала я, отстраняясь, когда он переплел наши пальцы.

– Тогда мы еще не встретились. Наша связь не окрепла. И те жизни не были твоей последней жизнью, мин астерен. Все эти вещи влияют на то, последует ли фейри за своей половиной в загробную жизнь. Закольцуем мы нашу связь или нет, все равно мы теперь связаны, – ответил он, наблюдая, как нить исчезает из виду.

Вырвав свою руку, я наконец освободилась и, споткнувшись, отступила. Я повернулась лицом к покрытой щебнем дороге, которая должна была привести меня назад к другим людям с меткой фейри.

– Как наша связь может укрепляться, если я не могу даже смотреть на тебя? – спросила я, бросив на него быстрый взгляд через плечо.

В нем еще оставалось что-то от человека, которого, как я думала, я люблю, и это почти раскололо мое сердце на две половинки. Но мужчина, который смотрел на меня сейчас, был намного больше. Выше, шире в плечах, грознее и опаснее, но при этом каким-то образом умопомрачительно красив, несмотря на резкие черты его неземного лица.

– Первое правило существования в мире фейри: никогда не поворачивайся спиной к хищнику, – сказал он, подойдя ко мне сзади.

Он не коснулся меня даже на мгновение, но я почувствовала его присутствие позвоночником. Я стояла не двигаясь, отказываясь повернуться и посмотреть на него, подарить ему хотя бы взгляд. В глазах у меня горели слезы, я чувствовала горе каждой частичкой тела, и мне не хотелось, чтобы он видел меня такую.

Хотя Мелиан я знала не так давно и она не всегда мне нравилась из-за резкого характера, но она стала для меня кем-то, кого я уважала и к кому прислушивалась. Зная, что она присоединилась к мертвым – была вне моей досягаемости, рядом с моим братом, – горе, которое я не позволяла себе чувствовать, когда моя жизнь была в опасности, теперь угрожало поглотить меня целиком.

Я почувствовала его руку у себя под коленями. Сначала мне показалось, что он сбил меня с ног, затем я на мгновение оказалась невесомой, когда Калдрис подхватил меня на руки. Он прижал меня к груди и слегка подбросил в воздух, так что я повернулась к нему лицом и в панике обвила его шею руками.

– Отпусти меня!

Я кричала и вырывалась, но при этом цеплялась за него в страхе, что он может просто бросить меня. Мы оба знали, что, если бы мы поменялись местами, я бы первая швырнула его на землю в надежде, что он ударится головой о камень.

– Кажется, мне совсем не нравится этот вариант, – размышлял он, широко шагая вперед по неровной земле, по кочкам и по трещинам в камнях, будто они для него не существовали. Но даже сейчас мне все равно хотелось упасть лицом вниз.

– Куда ты меня тащишь? – спросила я, бросив панический взгляд через его плечо.

Группа меченых осталась в противоположном направлении, и я думала, что ему не захочется уходить от них слишком далеко.

А что, если они сбегут?

– К водопаду, чтобы как следует отмыть тебя, – ответил он, наступая на особенно сильно зазубренный камень.

Кончики моих пальцев коснулись рукояти его меча. Мне страстно захотелось вытащить клинок и прижать к его горлу. Вернуть себе свободу через насилие и кровь – точно так, как он хотел владеть мной.

– Это было бы неразумно, мин астерен. Мы оба знаем, что ты меня не убьешь.

Я не была уверена, преднамеренно ли он так выразился или по чистой случайности. Он не сказал «не сможешь». Он сказал «не убьешь». И я решила, что однажды докажу, что он ошибается.

– Может, я хочу забрать не твою жизнь, – сказала я, когда он повернулся.

Я отпустила его шею и скользнула рукою вниз, крепко ухватившись за ткань его туники.

Тело у него стало твердым, мышцы на груди напряглись под моими пальцами, и он вздрогнул от моих слов. Я смотрела ему не в глаза, а в шею, сбоку, не желая, чтобы он заметил страх, который мои же слова вызвали у меня. Я была бы рада однажды отправиться в Пустоту, рада, что покончу с собой, даже подозревая, после ритуала в лесу на Самайн, что это, возможно, моя последняя жизнь.

Но я точно знала, что предстану перед судом Отца и Матери, а уж они-то будут знать, что мой последний поступок был проявлением трусости. И это была совсем другая картина смерти. Раньше я пыталась выбрать ее, чтобы не жить жизнью пленницы. А теперь мне казалось, что я хочу использовать смерть, чтобы сбежать от страха перед неизвестным, от того уродливого, вывернутого наизнанку существа, которое Калдрис поселил внутри меня, от связи между нами, которая угрожала всему, что, как мне казалось, я знала о себе.

Если Судьбы выбрали для меня именно это, не рассердятся ли Отец и Мать на меня, что я отвергла такой путь? Не бросят ли они меня в Тартар, приговорив к вечному проклятию?

А существовал ли Тартар на самом деле? Или он просто был еще одной концепцией, чтобы заставить нас подчиняться богам, которым мы поклоняемся в Храме?

Рев водопада становился все громче по мере того, как мы приближались к нему в тишине. Напряжение его тела так и не ослабло, так и не вернулось к спокойствию, которого я ждала от него даже перед лицом своего гнева. Слезы, обжигающие мне глаза, наконец пролились, когда вокруг меня сомкнулась ловушка нашей проклятой связи.

Только остановившись у озерца у подножия водопада, он поставил меня на землю, осторожно опустив на скалу. Я вцепилась в его рубашку и вытерла о нее щеки, пытаясь скрыть следы своего плача. Ему пришлось ощупать мокрое пятно на своей одежде, но он не сказал ни слова, позволив мне попытаться обрести хоть какое-то подобие достоинства.

Когда я всхлипнула последний раз, вытирая остатки влаги с лица, Калдрис схватил меня за волосы на затылке и осторожно отвел мою голову от себя. Тогда я наконец выпустила из рук его тунику и посмотрела в его сияющие голубые глаза. Они были совсем не похожи на обсидиановый взгляд, к которому я привыкла, они не излучали тепла, которое излучал взгляд темных глаз.

Эти глаза… Они были такими… другими.

– Ты не станешь себе вредить. Это понятно? – спросил он хриплым голосом, когда его испытующий взгляд изучал мое лицо.

– Я не собираюсь подчиняться твоим приказам. Может, тебе следует задуматься о том, в каком я нахожусь отчаянии, думая об этом. Как сильно я хочу избавиться от предательства, которым ты так изгадил мне жизнь, что я даже готова перерезать себе горло, лишь бы ты больше никогда не смог прикоснуться ко мне, – прорычала я.

Он сердито повернул голову в сторону, и по выражению его лица было понятно, что терпение у него закончилось.

– В конце концов, это бессмысленно. Я могу исцелить любую твою рану, мин астерен, – сказал он, отпустив мои волосы.

Голова у меня склонилась вперед, и лицо приблизилось к его лицу ближе, чем мне хотелось бы.

– Почему ты не отпускаешь меня? Я не хочу тебя. Я не хочу быть твоей парой. Наверняка тебе лучше проводить время с кем-то, кто этого хочет, – запротестовала я, крепко закрывая глаза и отворачиваясь в сторону.

Он перекинул мне волосы через плечо, обнажив шею, и коснулся губами Виникулума. Меня захлестнула целая волна ощущений, и тепло его тела заполнило грудь. Опустившись на землю, он встал передо мной на колени и прижался так сильно, будто между нами не существовало преграды в виде одежды.

– Ты слишком молода, чтобы понять, какие чувства существуют между нами. Сейчас ты воспринимаешь их как должное. Но пройдет время, и ты оценишь меня по достоинству. Твой страх и предубеждения против меня и мне подобных рассеются, и ты будешь признательна и благодарна. Тебе предстоит преодолеть ложь, с которой ты жила всю жизнь, но я буду ждать, на тебя у меня хватит терпения. Я уже ждал несколько веков, чтобы почувствовать нашу любовь. И буду ждать еще сотню, если потребуется.

Он бормотал, его слова скользили у меня по коже, шелковая нежность дыхания омывала мою метку фейри и вызывала невольную дрожь во всем теле. В голове мелькнуло воспоминание – он лежит у меня между ног. Затем пронеслись другие воспоминания и другие образы. Они были искажены, переиначены и показаны с его точки зрения, так что, хотя это были мои воспоминания, они были новыми – совсем другими. Калдрис провел носом по моей шее, глубоко вдохнув, бедра у меня инстинктивно сжались, и я вздрогнула.

– Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме секса?

– О, детка, то, что я чувствую, когда нахожусь в тебе, вовсе не связано с такой обыденной вещью, как секс. То, что я чувствую, это не секс – это чувство единения с тобой, – мы как одно целое. Наши тела двигаются одновременно, навстречу друг другу, и наши души сливаются в одну. Суть нашего соития не в том, что я хочу трахнуть тебя, а в том, чтобы быть внутри тебя во всех смыслах. В те моменты, когда ты испытываешь оргазм, ты по-настоящему открываешься мне, делишься со мной своими чувствами, чтобы я тоже мог их испытать, – сказал он, страстно покусывая меня за шею. – Кроме того, тебе это всегда нравилось – слишком сильно для того, кто меня ненавидит, – поддразнил он, продолжая вдыхать меня, проводя зубами по моей коже.

Он слегка отстранился, оторвал кусок ткани от подола плаща и окунул его в холодную воду озерца, у которого мы остановились. Я вздрогнула, когда он прикоснулся ледяной тканью к моей коже, нежно стирая пальцами грязь с моего лица. Его взгляд блуждал по мне, а от нежности в его глазах у меня перехватило дыхание.

– Я ненавижу тебя больше, чем ты можешь себе представить, – пробормотала я, борясь с желанием шлепнуть его по руке.

Оно бурлило внутри меня, сражаясь с той моей частью, которая нуждалась в его нежности и утешении. Из-за собственной жестокости я чувствовала себя так, будто меня тащили по камням речного русла, сдирая кожу, обнажая те части тела и души, которые я никому не хотела показывать.

– Что мне сделать, чтобы уменьшить твою ненависть? – спросил он, ополаскивая ткань в воде и прикасаясь к моей шее, покрытой коркой грязи.

Его пальцы мягко двигались, отмывая меня, согревали ткань, чтобы вода не обжигала меня холодом.

– Отпусти их, – сказала я, прекрасно понимая, что умолять его отпустить меня бессмысленно.

Он уже ясно дал понять, что никогда не согласится с этим желанием, но, может, я смогу договориться о других.

– После того, что они сделали с тобой, ты все равно будешь пытаться освободить их? – спросил он, приподняв бровь, и сунул ткань под вырез моего платья.

Я сглотнула, стряхивая непроизвольную реакцию на его прикосновение.

– Они напуганы. Они видят во мне врага, и я не могу их винить. Будь я на их месте, наверное, сделала бы то же самое…

– Ты бы не стала так поступать, – сказал Калдрис, перебивая меня. – Сколько бы ярости ни было в твоем сердце, ты просто не способна ни на что подобное. Убить ты, конечно, можешь, но только чтобы выжить. Ты можешь ранить или покалечить кого-нибудь, но никогда не станешь никого мучить так бессмысленно. Они сделали это не для собственной защиты, а с единственной целью – унизить тебя, ранить в самое сердце.

Я усмехнулась.

– Думаю, ты просто не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется, – сказала я, отворачиваясь от него.

Он протянул руку, мягко взял меня за подбородок и повернул к себе.

– А мне кажется, что ты совсем не знаешь себя.

Он выдержал мой взгляд. В его глазах пылал вызов, когда он провоцировал меня опровергнуть эти слова. А я не могла, просто не видела, как можно опровергнуть то, что он говорил, – ведь это была правда. Моя жизнь больше не была моей. Она стала чужой. Но, что еще хуже, я чувствовала, что не знаю, не понимаю, что за личность скрывается в моем теле.

– Ненавижу тебя, – прошептала я, и слезы вновь обожгли мне глаза и нос.

Его лицо смягчилось еще больше, и на нем отразилась боль и сочувствие, когда он сжал губы и кивнул.

– Знаю, – пробормотал он.

Его сострадательность только еще больше разозлила меня, и в глазах вскипели злые слезы. Оттолкнув его от себя, я уперлась руками ему в грудь, стараясь сдержать слезы.

– Я ненавижу тебя! – закричала я, и лицо у меня исказилось от боли.

– Я знаю, детка, знаю, – тихо ответил он.

– А больше тебе нечего сказать?! Перестань вести себя, как будто это ты оказался жертвой в текущей ситуации. Перестань вести себя так, будто я неправа. Потому что я никогда тебя не прощу.

– Что ты хочешь услышать от меня, детка? Хочешь, я скажу тебе, что, по-моему, ты ведешь себя как испорченный вредный ребенок? – спросил он, бросая ткань на камни и глядя на меня сверху вниз. – Что через несколько лет ты пожалеешь о словах, сказанных мне в гневе? Эти несколько лет могут показаться тебе вечностью, но для меня они ничто – мгновенье. Ты одумаешься и научишься ценить то, что я тебе предлагаю. Все, что мне нужно сделать, – это подождать.

Грудь у меня высоко вздымалась, я судорожно дышала, пытаясь укротить свою ярость. Я ненавидела его за то, что он сказал, потому что знала, что в его словах есть правда. У него было время все обдумать, он прожил такую долгую жизнь, о которой я и мечтать не могла. Ему оставалось только ждать.

Я снова толкнула его в грудь, дернувшись, когда он поймал меня за запястья. Он держал меня неподвижно, глядя сверху вниз, и из его глаз сочилась такая знакомая мне тьма, в которую раньше я смотрела много раз.

– Если ты ненавидишь меня, значит, ненавидишь и себя, детка. Подумай об этом в следующий раз, когда захочешь обвинить меня за то, что между нами существует связь. Ты говоришь, что не выбирала меня, но ведь и я тебя не выбирал. Так в чем моя вина?

Его слова обрушились на меня, резкие, разящие, обидные – именно так вела себя и я, когда злилась.

– Просто я не настолько злобен и мстителен, чтобы пустить тебя в расход из принципа.

– Звучит чертовски романтично, – горько усмехнулась я. – И ты удивляешься, почему люди считают фейри жестокими.

– А тебе хочется сейчас романтики? – спросил он, нежно проведя пальцами по моему запястью.

Отпустив его, он поднял руку к моему горлу, нежно погладил меня, слегка поддразнивая.

– Или чтобы я вел себя как монстр, в которого ты меня уже превратила?

Его ладонь сомкнулась вокруг моего горла, пальцы обхватили шею, когда он наклонился вперед и коснулся своим лбом моего.

Все следы мягкости исчезли, остались только горящие глаза фейри – чудовища, монстра, в которого, я знала, он может легко превратиться.

– Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос, – ответил он сам себе и потерся своим носом о мой.

– Заткнись! Заткнись уже, наконец! – рявкнула я, оторвав глаза от его напряженного взгляда, и посмотрела на его рот, на греховный изгиб губ, сложенных в четкую линию.

– С удовольствием, – прорычал он.

Он рванулся вперед, сократив расстояние между нами, и впился своим ртом в мой. Это было совсем не похоже на то, как мягко и нежно он соблазнял меня. Не было и намека на осторожность, с которой он обычно прикасался ко мне. Сейчас это был монстр – фейри. Зверь, прикрывшийся его оболочкой, вырвался на свободу, его зубы впились мне в нижнюю губу, и он одним глотком выпил весь воздух из моих легких.

Я открылась навстречу ему, и он тут же ворвался внутрь, прошелся языком по моему языку, наклонил голову и схватил меня в объятия. Я толкнула его в грудь руками, пытаясь оторваться от него, от его губ, но его вкус поглотил меня, распространившись по всему телу, каким-то животным образом утверждая, что я – его, заставляя и меня хотеть пометить его точно так же.

Он отстранился и посмотрел на меня. Грудь у него вздымалась, щеки раскраснелись. Упершись коленями в землю, он неуклюже сдвинулся назад, давая мне дистанцию, которая мне требовалась, чтобы отдышаться.

Я посмотрела на него. Так мы застыли, уставившись друг на друга, через пропасть, зияющую между нами, которая, казалось, с каждым моментом становилась все шире. Его губы растянулись в ухмылке, которая говорила все, о чем я не хотела слышать. Это было снисходительное напоминание, что я добровольно сдамся монстру, с которым не хочу иметь ничего общего. Но во тьме внутри меня горели угольки пламени, ожидая удобного момента, чтобы сжечь его мир дотла. Момента, когда я смогу подняться и напомнить миру, почему никогда нельзя недооценивать обиженную женщину.

Мой взгляд упал на его рот, на губы, распухшие от жестокости поцелуя.

– Если хочешь, чтобы я тебя не касался, то настоятельно рекомендую тебе перестать так смотреть на меня, звезда моя.

– Да я вообще никак на тебя не смотрю, – сказала я, сглатывая комок в горле.

– Между любовью и ненавистью тонкая грань, детка, а ты смотришь на меня так, будто не можешь решить, поцеловать меня или убить. – Его губы расплылись в пугающе высокомерной улыбке.

– Ты – проклятие моего существования, – сказала я, качая головой с горькой улыбкой, оторвав взгляд от его рта и пытаясь избавиться от желания почувствовать его губы на своих, от желания упасть в его крепкие объятия, закутаться в тепло его тела.

– А ты – все, чего я всегда хотел, и даже больше, – ответил он, и его слова могли бы показаться сладкими, если бы не их горечь.

Лицо у него пылало злобой, будто он винил меня в том, что я не хочу его так, как он хочет меня.

– Продолжай лгать себе, мин астерен. Поверь, я не настолько глуп, чтобы верить лжи, которая льется с твоего языка, противореча тому, как в унисон бьются наши сердца. Я знаю все твои секреты.

Я скривилась, и на короткое мгновение наши взгляды встретились. Легкие у меня сжимались от надрыва, будто я только что пробежала через весь разрушенный город, а тело устало от напряжения, которое удерживало меня на камне. Все это время он просто сверлил меня мучительным взглядом, погружаясь глубоко внутрь, заставляя чувствовать себя неправой на инстинктивном уровне.

Мудак.

Я двинулась раньше, чем мой мозг успел среагировать, спрыгнула с камня и шагнула к нему. Он заключил меня в объятия, его руки удобно легли мне на ягодицы, а я обвила свои ноги вокруг его талии. И теперь мой рот накрыл его губы. Теперь я погрузила пальцы в его волосы, пожирая его рот своим. Он шевельнулся, когда я схватила корону у него на голове, сорвала ее с серебряных локонов и отбросила в сторону. Со звоном отскочив от камня, она замерцала в свете заходящего солнца, когда мы на короткое время оторвались друг от друга, чтобы взглянуть на нее.

Калдрис ухмыльнулся, приподнял бровь и посмотрел на меня с игривым вызовом во взгляде.

– Может, мне снова надеть ее? Может, моя половина хочет трахнуть короля?

– Ты не король, – сказала я, яростно расшнуровывая его тунику.

Запутавшись, я разорвала шнурки, опустив руку вниз, туда, где у него в штанах ждала меня та часть его тела, которая была мне нужна.

– Пока еще нет, – сказал он.

Слова повисли между нами, но я не придала им значения. Мне не хотелось думать о последствиях этого заявления сейчас, когда я стаскивала с него тунику через голову. Бросив ее на камни, я снова наклонилась к нему и впилась в его рот своим. Мне не хотелось ничего, только бы на время забыть, кто он, позволить себе почувствовать что-нибудь другое, а не бесконечную мучительную скорбь, грозившую поглотить меня.

Скорбь по Мелиан. Скорбь по мужчине, которого я любила и который никогда не существовал.

Когда он проник языком мне в рот, вырвалось рычание, исходившее из глубины его души. Он уложил меня на землю и накрыл своим телом, так что мой позвоночник вдавился в землю под его весом. Развязав шнурки на моей тунике, он скользнул рукой внутрь, чтобы обхватить мою грудь под тканью.

Я опустила руки к его брюкам, лихорадочно распутывая завязки на ширинке пальцами, которые, казалось, отказывались действовать, потому что его язык снова и снова погружался мне в рот, а может, потому что он сжимал мне сосок, добавляя сладкой боли к нахлынувшим на меня ощущениям.

Расправившись наконец с завязками, я потянулась рукой внутрь и, крепко сжав его член, провела по нему от основания до головки, получив огромное удовлетворение от стона, который раздался в ответ. Он спустил штаны, оголив себе зад, и слегка приподнялся надо мной, чтобы развязать мои.

Он завладел моим ртом и освободил его лишь для того, чтобы покрыть поцелуями шею, грудь, тело, спускаясь все ниже, его лицо скользило по ткани туники у меня на животе, когда он стягивал штаны с моих бедер. Стащив с меня штаны, а вместе с ними и ботинки, он отшвырнул их в сторону и снова накрыл меня своим телом.

Земля подо мной была промозглой, по коже размазывалась холодная как лед грязь. А его тело было теплым и согревало меня, когда он устроился между моими раздвинутыми бедрами. Улегшись на меня, он снова впился мне в рот губами, а я потянулась, чтобы схватить его за ягодицы. Нас больше не разделяла ткань, и жар его члена был подобен раскаленному клейму, впивающемуся в меня.

Он застонал, отстраняясь от моего рта, чтобы посмотреть мне в лицо, пока я смотрела в узкое пространство между нашими телами. В таком положении все в нем казалось более пугающим: его тело, более крупное и рельефное, целиком накрывало собой мое. Несмотря на прозвище, которым он меня называл, за те недели, что я его знала, я всего лишь несколько раз чувствовала себя маленькой – деткой.

Но теперь, когда я увидела его истинную форму и размеры, смысл этого прозвища стал понятен гораздо лучше. По сравнению с ним любой человек выглядел бы маленьким.

– Скажи лишь слово, и я остановлюсь, – сказал он, хотя его лицо исказила гримаса боли.

Не было никаких сомнений, что такая остановка дорого ему обойдется, и мелочная часть меня хотела заставить его заплатить за это. Но вместо этого я потянулась к нему, взяла его за член и, сжав губы, направила его внутрь себя.

– Я не хочу, чтобы ты притворялся милым прямо сейчас, – сказала я.

Из груди у меня со свистом вырвалось дыхание, когда он уставился вниз, на то место, где его член прижимался к моей киске. Один рывок вперед, и он был бы внутри меня, пронзая заживо той самой частью, которую я должна ненавидеть больше всего на свете.

– Ты – бог. Так давай, трахни меня как бог.

Он зарычал, толкнувшись вперед бедрами, пока в меня не вошла головка. Мое тело изо всех сил пыталось растянуться, чтобы принять его, но сейчас это казалось таким невозможным, хотя я столько раз делала это раньше.

– Богу поклоняются, мин астерен, – сказал он, перекатываясь на спину и удерживая меня на себе.

Взяв меня за бедра, он осторожно потянул их вниз, чтобы поглубже войти, и у меня в горле застрял сдавленный вздох.

– Бог сидит сложа руки, позволяя тем, кто под ним, доставлять удовольствие ему. А не наоборот. Ты этого хочешь? Будешь обслуживать меня, пока я не кончу?

У меня из горла вырвался звериный рык, губы скривились от чего-то дикого, что уж точно никогда не было мной. Калдрис ухмыльнулся, ведь это было подтверждением того, что он говорил. Сколько бы я ни пыталась убедить себя, что это ничего не значит, я никогда не хотела быть похожей на женщин, которые были до меня.

Потому что он был моим.

– Ты – моя половина. Пара бога, – сказал он, удерживая меня руками за бедра, чтобы приподнять и снова насадить на член еще ниже.

А потом еще и еще раз, словно вскрывая меня по чуть-чуть, пока я не опустилась на его бедра, а он не достиг моего дна, заполнив меня до краев.

– А я – тот, кто поклоняется тебе.

Он протянул руку, обхватил меня за шею и притянул к себе, снова захватив мой рот своими губами. Он поднимал бедра в такт движениям, которыми направлял мое тело, снова и снова заполняя меня, доминируя надо мной снизу.

– Боги, – простонала я, обвивая его руками, когда он снова перевернул меня на спину и начал двигаться внутри меня, находясь сверху.

Его бедра будто танцевали, медленно, методично, а член двигался внутри меня, достигая той точки, после касания которой мне хотелось воспарить. Когда он вошел еще глубже, я обвила его ногами, сцепив лодыжки у него на пояснице.

– Правильно, звезда моя. Я – твой гребаный бог, – рычал он, и эти слова напомнили мне о словах, которым я не придала значения раньше. – А ты – моя половина, и ты чертовски совершенна.

Он погружался в меня, опустив мне руку на лобок, лаская клитор. Он молчал, но слова, которые он не сказал, мелькнули у меня в голове фантомом воспоминаний, когда он смотрел на меня сверху вниз в другое время, в другом месте. «А теперь кончи для своего бога».

Перед моим взором возникло мое собственное изображение – то, какой он видел меня в тот день, – лицо у меня было искажено всепоглощающим удовольствием. Я кончила, моя киска сжалась, крепко обнимая его член, и у меня в ушах зазвенел звериный стон, когда он последовал за мной, излив в меня свое семя и наполнив теплом.

Голова у меня упала на землю, дыхание стало прерывистым, мыслей не осталось, я даже не могла вспомнить, как меня зовут. У меня было чувство, что я и не хотела вспоминать, потому что, вспомнив, сразу же пожалела обо всем, в чем только что принимала очень охотное участие.

В моей жизни было много падений, но трахаться с врагом… это была новая крайность.

5

Калдрис никак не мог оторваться от меня, время шло, а его тело продолжало давить на мое. Я как будто зависла во времени, витая в облаках в ожидании, когда на нас снова навалится реальность, и изо всех сил пыталась прийти в себя.

Его голова лежала у меня на плече, омывая дыханием чернила моей метки, и ее завитки, словно лианы, казалось, извивались в ответ на его близость.

– Мин астерен, – выдохнул он.

Во мне проснулся инстинкт, желая прогнать его страхи по поводу того, как я отреагирую, но я не смогла.

Я вздрогнула, когда его рот коснулся метки, и губы скользнули по ней в нежной ласке, как будто он знал ее наизусть и боготворил каждую черточку на моей коже.

– Слезь с меня, – сказала я, упираясь руками ему в грудь.

Я провела пальцами по его метке, и у меня в теле возникло знакомое покалывание, предупреждение, пришедшее откуда-то из глубины моей души.

От той части меня, которая хотела, чтобы он был рядом, хотела втянуть саму его сущность в легкие и хранить ее там, но все же я не могла остановить охватившую меня панику.

Что я наделала?

– Не надо корить себя, – тихо сказал он, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

Он обнял меня рукой за шею, и его взгляд был мягким, нежным, хотя изучавшие меня глаза казались абсолютно незнакомыми, да и лицо я не совсем узнавала.

– Это естественно – искать утешения в объятиях своей половины. Не стоит считать это извращением.

– Это не что иное, как извращение, – ответила я, и голос у меня сорвался от всхлипа, зажатого в горле и пытавшегося вырваться. – Оставь меня…

– Ты просто скорбишь, моя звезда. Скорбишь о том, кого потеряла, к кому привыкла и кем восхищалась, о человеке, которым ты меня считала, и о той человеческой жизни, которую мы могли бы прожить. Но ты справишься, сделаешь все возможное, чтобы избавиться от охватившего тебя оцепенения, даже если тебе придется упасть в мои объятия, – сказал он, и эти слова больно ударили меня в грудь.

Они были слишком похожи на правду, слишком похожи на то, что я называла пустотой внутри себя, которая угрожала поглотить меня целиком.

С каждым днем, с каждым новым открытием она превращалась в пропасть, которая все росла и росла и из которой я никогда не выберусь, если упаду в нее. Из пропасти, окруженной тенями, можно увидеть только мерцание звезд в небе.

– Не говори со мной так, будто ты знаешь обо мне хоть что-то, – сказала я, качая головой, пытаясь избавиться от чувства успокоения, исходившего от кого-то, кто понимал, что творится у меня внутри.

Там и до падения Завесы существовало что-то живое, что наблюдало и ждало, как если бы оно было живым и материальным и знало, что его время наступит уже скоро.

– Мы с тобой одинаковые. Я потратил столетия, изгоняя из себя эту поселившуюся внутри пустоту, прежде чем ты родилась для своей первой жизни. Я пытался найти маленькие утешения везде, где только можно. Не знаю, что это, что живет внутри нас, что толкает нас к этой наполненной пустотой пропасти. Знаю только, что ничего хорошего не выйдет, если мы туда упадем, – сказал он, прикоснувшись своим лбом к моему.

Он говорил все это так нежно, так ласково, что зревший во мне бунт тихо увял и умер, а слезы, сжигавшие мне горло, наконец добрались до глаз, так что мне пришлось крепко зажмуриться.

– Мне нужно, чтобы ты слез с меня, Кэлум, – сказала я, убирая руки с его груди, неловко указывая на наши бедра, где мы все еще были соединены в одно целое, где бог Мертвых все еще был внутри меня.

– Пожалуйста, – прошептала я.

Слово прозвучало тихо, как мольба, как принятие, а мне так не хотелось показывать ему свою слабость. Он был достоин моей ярости, и гнева, и предательства. Но только не моей боли.

Он начал молча отделяться от меня и наконец выскользнул на свободу, а мое тело, казалось, уже оплакивало потерю. И это совершенно не соответствовало облегчению, которое я почувствовала головой. Паника, метавшаяся где-то по краям моего сознания, постепенно исчезала, пока он поднимался, чтобы встать у меня между ног. Я услышала шорох его шагов по усыпанной щебнем улице – он уходил, оставив меня одну. Я медленно открыла глаза, села, скрестив руки на груди, и вдруг ощутила внезапный холод в теле. Обняв себя за колени, я попыталась успокоить испуганно бившееся сердце и выровнять дыхание.

Подстилка фейри.

Слова звенели у меня в ушах. Я понимала, что раньше могла сказать, что ничего не знала о нем, когда позволяла прикасаться ко мне. Но на этот раз я точно знала, что делаю.

На мгновение я прижалась щекой к коленям, глядя в сторону, противоположную той, где стоял Кэлум. Слишком хорошо я осознавала его присутствие рядом с собой, мое тело чувствовало его близость, даже если я не слышала его тихих шагов, когда он двигался. Звук рвущейся ткани наконец заставил меня посмотреть на него, я повернула голову в его сторону, прижавшись к коленям другой мокрой щекой.

В руке у него был кусок ткани, оторванный от края рубашки. Он снова бросил его на землю рядом с собой в кучу собранной одежды и протянул мне руку, чтобы помочь подняться, приподняв бровь, как будто это был такой же невинный жест, как и любой другой. Но все, что он делал, отнюдь не было безобидным – все служило некой цели.

А я не хотела иметь ничего общего с этим.

Я попыталась подняться на ноги, опираясь обеими руками о землю. Наконец, мне это удалось, хотя ноги едва держали, до костей пронизанные исходившей изнутри усталостью. Слегка покачнувшись, я все же заставила себя выпрямиться перед богом Мертвых с высоко поднятой головой. Стряхнув с себя образ уязвимой девчушки, которая пыталась сжаться в комок от стыда за то, что сделала, я посмотрела в темные глаза монстра.

– Вот, моя звезда, – сказал он, складывая в руках кусок ткани.

Положив его на раскрытую ладонь, он потянулся вперед, выдерживая мой взгляд в молчаливом вызове. Просунув руку мне между бедер, он стер следы своего удовольствия с моей кожи. Ни разу не взглянув ни на то, что делал, ни туда, где прикасался ко мне. Лишь изогнул бровь, когда я сдержала дрожь чувственности, пока он нежно касался меня между ног.

– Смотри, как ярко ты вспыхиваешь, когда погружаешься во всю эту ненависть в своем сердце. Подумай, на что ты будешь способна, если не будешь тратить свою силу впустую на единственного человека в этом мире, который любит тебя больше всего на свете.

Он бросил ткань на землю, поправил штаны, завязал их и продолжил одеваться. А я стояла перед ним голая, на мгновение взглянув на свою одежду, а затем снова перевела взгляд на него.

– Я никогда не смогу забыть человека, которым тебя считала, не смогу забыть, как сильно я любила его. Но остаток своей жизни я проведу, стараясь забыть о твоем существовании.

Он поморщился, когда я присела на корточки, чтобы схватить свои брюки, вывернув их лицевой стороной наружу и сунув ноги в штанины. Подтягивая их вверх, пока они не сели на бедра как положено, я изо всех сил старалась не обращать внимания на вспышку боли, которая импульсом передалась от него ко мне. Чувства его были приглушены, как будто это были мои собственные вернувшиеся эмоции – более слабые, но все же узнаваемые.

– Не делай из меня своего личного злодея, – сказал он, глядя на меня.

Его рубашка все еще лежала на земле рядом с ним, и золотистая кожа блестела в лучах скрывающегося за горизонтом солнца. В сумерках на вечернем небе появилась луна, танцуя с солнцем под звуки краткой серенады, прежде чем оно скроется на ночь.

– Ты сам все это сделал, Калдрис, – произнесла я.

Это имя, произнесенное мной, казалось неправильным во всех смыслах. Он поморщился, словно соглашаясь с этим, хотя это было его настоящее имя.

Он вздохнул, нагнулся и сердито подхватил свою рубашку с земли, а я уселась перед ним, чтобы натянуть носки и ботинки. Надев рубашку через голову, он сунул руки в рукава, пока его волосы развевались на легком ветру.

– Однажды ты поймешь, что ничего не знаешь об этом мире, детка. Если бы тебе так не повезло и твоей половиной оказался бы кто-то похуже, менее терпеливый мужчина низшего вида, ты бы уже сгнила в страданиях, которые создала бы из-за собственного невежества.

– Но можно угадаю? Ты никогда не отпустишь меня, – сказала я, вставая на ноги и выпрямляясь перед ним. – Навряд ли бы мне стало от этого хуже. Похоже, ты просто еще более эгоистичен.

Он изучающе уставился на меня, и черты его лица исказились, а верхняя губа дернулась, будто у него возникла животная потребность зарычать, угрожая нарушить его самообладание.

– Эгоистичен? Защищая тебя от твоего же безрассудства? Как же быстро ты осудила меня за то, что еще даже не начала понимать? Однажды я сказал тебе, что, если ты попросишь меня сжечь мир, я сделаю это. Как думаешь, что я сделаю, если потеряю тебя? Как думаешь, для чего предназначена связь между половинами? Эту связь создали ведьмы, чтобы наладить баланс в мире – между фейри и людьми – так, чтобы все работало как должно. Пару выбирают, чтобы уравновесить мир и нас. Мое равновесие – это ты. Все, что есть во мне хорошего, исходит от тебя. Если я потеряю тебя, ты и сама сможешь сжечь мир дотла, – сказал он, подходя ближе, пока не склонился надо мной.

Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом, хотя этого совсем не хотелось.

– Так скажи мне еще раз, детка, я – эгоист?

Он уставился на меня, его глаза вспыхнули, когда внутри меня вскипел гнев в унисон с его разочарованием, которое исходило волнами, наполняя воздух тошнотворным запахом смерти. Я взглянула на могилу Мелиан, и при воспоминании о ней в грудь меня ударило что-то чуждое, пронзая и угрожая сбить с ног.

– Не надо возлагать на меня эту ответственность, – сказала я, в ужасе глядя на него.

Он не мог заставить меня возложить себе на плечи судьбу мира. Ведь, отвергая его, я бы отвергла и мир и обрекла его на участь худшую, чем смерть. Он поднял руки, указывая на город вокруг нас, на развалины и остовы зданий на улицах, которые, вероятно, блистали великолепием во времена своего расцвета.

– Я разрушил этот город, чтобы отомстить за то, что они сделали со мной. За то, как они предали меня. Хочешь, чтобы и мир выглядел так? Такую надежду ты хочешь дать своему дому и людям, которых, как ты утверждаешь, любишь и хочешь защитить? – спросил он, усмехаясь, потому что уже знал ответ.

Он знал, я сделаю все необходимое для общего блага, потому что меня тревожило то, на что ему было плевать.

– Конечно нет, – сказала я, отчаянно замотав головой в отрицании.

Калфолс лишили жизни. Этот город являл собой смерть, распад и разрушение. В нем не осталось и следа человечества – только те, кто был отмечен фейри, скрывались среди руин, отчаянно нуждаясь в защите от них, прячась там, где не было ни еды, ни воды, в которой бы не плавал пепел погибшего города. Вообще ничего не было.

– Ты не можешь прикрываться миром и этим извращенным чувством высшего блага, чтобы заставить меня быть с тобой. Чтобы заставить меня любить тебя. Так это не работает, Кэлум, – сказала я сдавленным голосом.

Он подошел ближе, коснувшись рукой моей щеки и нежно погладив ее, что полностью противоречило напряжению, пульсирующему у него в теле. Чувствовалось, что он был в шаге от того, чтобы взорваться в неистовой ярости.

Как будто через секунду был готов погрузиться в безумие.

– Я пытаюсь добиться совсем другого, – сказал он, тяжело вздохнув.

Он провел большим пальцем по моей щеке и скуле, и выражение лица у него смягчилось.

– Я прожил века, – произнес он, более внимательно обдумывая слова. – Я видел, что этот мир делает с хорошим – с прекрасным. Я жил, не чувствуя доброты, и был предан людьми, которым должен был доверять. Этот мир уродлив и полон жестокости. – Он помолчал и грустно улыбнулся мне. – А потом появилась ты.

Что-то в выражении его лица заставило сердце затрепетать в груди, угрожая расколоть меня пополам от горько-сладкой боли.

– Твоя сущность перетекает ко мне по связи между нами – твои свет и добро попадают в меня, окрашиваясь моей тьмой. Но в глубине твоей души бьет источник красоты. Ты не любишь легко, но любишь крепко. И я провел века, чувствуя, как ты влюбляешься в мужчин, которые тебя не заслуживают. Чувствуя, как трепещет твое сердце из-за мужчин, которые никогда не смогли бы дать тебе то, чего жаждала твоя душа. Зная это, я застрял в ловушке с другой стороны Завесы в ожидании тебя. Я ждал. Просто ждал. Веками. Чтобы получить шанс удержать тебя.

– Кэлум, – запротестовала я, замотав головой.

Я попыталась вырваться из его хватки, но он крепко держал меня, глядя сверху вниз, как будто ему было необходимо, чтобы я услышала слова, слышать которые не хотела.

– А затем Завеса рухнула, и я встретил тебя, и ты была всем, о чем я когда-либо мечтал, и даже больше. Я чувствовал, что ты снова влюбляешься, но на этот раз в меня. В твоих глазах я вижу, что больше всего на свете ты хочешь вернуть это, но не можешь. Потому что ты и я – мы оба знаем, что ты чувствовала. Мы оба знаем, что ты любила меня всем сердцем. Больше, чем ты когда-либо любила своих мужей во всех прошлых жизнях. Ты все еще любишь, и ты не можешь отказаться от этого, потому что ты рождена, чтобы любить меня, заслуживаю я этого или нет.

Несколько мгновений я изучала его, стараясь не думать о том, как бы я себя чувствовала, если бы наши роли поменялись. Мне не хотелось даже думать, что он может развлекаться с другой женщиной. Одна только мысль об этом вызывала во мне огромную невообразимую ярость. Как он вынес все это? Чувствуя, понимая, что это была любовь, снова и снова на протяжении веков. Я бы, наверное, так не смогла. Но я не хотела ни сочувствовать, ни сопереживать ему из-за ситуации, в которую он попал в результате злых игр судьбы от рук ведьм.

Я просто хотела быть свободной, быть собой. Просто хотела не любить его.

Но он был прав. Что-то во мне не отпускало Кэлума. Что-то никак не могло отделить человеческого мужчину от самца фейри. Я знала, что это одна и та же личность. На первый взгляд это казалось подтасовкой, но я же видела, как в оболочке Кэлума иногда мелькал Калдрис. Это можно было определить по тому, как он защищал меня от всего. Как он хотел обладать мной – и телом, и душой. И как он оставил Дженсена умирать только потому, что тот оскорбил меня в библиотеке.

Я не знала, что ему сказать. Соглашаться с тем, что он говорил, я не хотела и не хотела доставлять ему удовольствие, признаваясь в любви. Он этого не заслужил. Он потерял право услышать эти слова от меня. Независимо от того, могла ли я контролировать то, что чувствую, я пока еще могла контролировать то, что говорю.

Он со стоном вздохнул, уронив голову на грудь. Наш зрительный контакт прервался… сильно ранив его, и я ненавидела себя за это. Ненавидела то чувство, будто я предала его, не подарив ему уверенность, в которой он нуждался после того, как я поддалась искушению почувствовать его кожу на своей, хотя это было последнее, чего я должна была хотеть.

Я ненавидела себя и то, какой я стала.

– Я ни за что не потеряю тебя снова, – сказал он, поднимая голову, пока его глаза снова не встретились с моими. – Я пойду за тобой, потому что, если ты уйдешь, я превращусь в разбитую оболочку, от которой будет больше вреда, чем пользы. Все, чего я хочу, – это быть с тобой. Скажи мне, как это сделать, Эстрелла.

Я прищурилась, пытаясь найти решение. Нам некуда было идти. Куда бы мы ни пошли, мы бы везде представляли опасность для тех, кто нас окружает. Мы не могли отправиться в мир фейри, не опасаясь того, о чем предупреждал меня Бранн, но и в человеческом мире мы тоже никак не могли остаться – теперь люди знали, кто он такой. Мы не могли вернуться в туннели, ведь Мелиан и остальные члены нашего отряда погибли, и мы не смогли бы объяснить, как нам удалось бежать от Стражи Тумана. Слишком много совпадений, и слишком мало времени.

– Не знаю, – сказала я вместо ответа.

Он кивнул, как будто именно этого и ожидал, изучая мое лицо. Целомудренно поцеловав меня в лоб, он наконец отступил и взял мою руку в свою.

– Тебе нужно отдохнуть. Я чувствую, как ты устала.

Он повел меня туда, где ждали другие меченые, о которых мы почти не вспоминали, и во мне тут же возникло чувство вины. Мне не следовало переживать из-за них. Ведь им было на меня плевать.

– Мы останемся здесь? – спросила я, глядя на темнеющее небо.

– На ночь. Дикая Охота будет здесь к утру.

Мы завернули за угол улицы, и в поле зрения появились меченые под охраной скелетов. Они сбились в кучу, лицом к охраняющим их живым мертвецам, прижавшись друг к другу спинами; пройдет много времени, прежде чем кто-либо из них забудется сном.

Калдрис подобрал брошенный мной плащ и повел меня к грязной поляне на противоположной стороне улицы. Он сел сам и притянул меня к себе, усадив между своими коленями, пока я не прижалась к нему спиной. И немедленно почувствовала на себе взгляды других меченых, которые, несомненно, считали, что мы обнимаемся. Что ж, именно так оно и было.

Я долго возилась, поудобнее устраиваясь на его широкой груди. Он накинул на нас плащ, и мы оказались как будто в коконе, где он согревал меня своим теплом.

– Я не хочу спать здесь сегодня ночью, – сказала я.

Этот город был полон призраков и вызывал холод внутри меня, несмотря на тепло его тела.

– Я тоже, детка, – сказал он, и звуки его голоса гулко зазвучали в его груди у меня за спиной. – Надеюсь, тебе никогда не придется испытать ту боль, которую испытал здесь я. Мы уйдем с первыми лучами солнца, но сегодня ночью не броди с духами, которые попытаются соблазнить тебя.

– Духи? – спросила я, оглядывая темнеющую улицу.

Вокруг не было ничего необычного, никаких признаков чего-либо или кого-либо – лишь мы и меченые.

– Да, духи или чьи-то души. Они могут быть довольно мстительными, и у них есть веская причина меня ненавидеть, – ответил он, обнимая меня.

Он крепче прижал меня к себе, и, несмотря на независимость, которой я жаждала и которая шептала мне оттолкнуть его, я и сама прижалась еще крепче.

Как можно бороться с мстительными духами-душами, которых я даже не вижу?

6

Я еще крепче прижалась щекой к его теплой груди, чувствуя мягкое покалывание на коже от пальцев, пробегавших по моим волосам. Оно и вырвало меня из глубин сна, но до конца не разбудило. Зависнув между сном и бодрствованием, я попыталась уклониться от прикосновений, но просыпаться не хотела. Не хотела возвращаться в реальность, которая преследовала меня зудящим беспокойством где-то на краю моего сознания, угрожая разрушить покой, который я обрела в царстве снов.

– Рассветает, детка, и звездам на небе пора отдыхать, а значит, должна взойти звезда, которую я держу в своих руках, – прошептал Кэлум, и его голос эхом отдавался в самых дальних уголках моей души.

Я узнала бы его где угодно, даже сейчас, когда он был окрашен немного другим баритональным тембром, незнакомо звучавшим в голосе человека, которого я знала.

– Не хочу просыпаться, – проворчала я, зарываясь лицом в ткань его рубашки.

Я почувствовала, что ткань стала грубее, чем была вечером, и, приоткрыв один глаз, быстро огляделась. Да, он действительно переместил меня, пока я спала. Теперь моя голова покоилась у него на коленях, а тело лежало на боку, свернувшись калачиком.

– Наверное, тебе снилось что-то приятное, раз тебе не хочется просыпаться. Может, тебе следует превратить свои сны в реальность. Ты держишь эту силу в своих руках, – сказал он с насмешкой в голосе.

Я снова быстро закрыла глаза. Он потянулся вперед, слегка толкнув меня, взял мою руку в свою и прочертил пальцем круг на тыльной стороне. По телу у меня прошла дрожь, когда его прикосновение пробудило то темное таинственное существо, что скрывалось внутри меня.

– С богом Мертвых, из которого ты вьешь веревки, ты сумеешь превратить мир во что угодно.

Казалось, он ухватился за кончик нити судьбы и теперь тянул за него, чтобы напомнить мне о реальных узах между нами.

Наконец, я открыла глаза и увидела мерцающее золотом восходящее солнце, стараясь не обращать внимания на тяжесть, которую чувствовала на щеке от его взгляда, уставившегося на меня сверху вниз.

– Я не хочу ничего делать с этим миром. Никто не должен владеть такой силой.

– Те, кто этого не хочет, – единственные, кто должен владеть ею в первую очередь, – сказал он, и в его голосе зазвучала печаль.

Я наклонила голову, повернувшись, чтобы посмотреть на так внезапно поглотившее его уныние.

– К сожалению, так бывает нечасто, по крайней мере, исходя из моего опыта. Даже если у тех, кто правит, нет дурных намерений, обладание подобной силой способно развратить даже самый добрый ум.

– Есть ли у меня причина бояться Маб? – продолжила я, сглотнув подступившую к горлу желчь при этой мысли. – Это из-за нее ты хочешь оставить меня со своей матерью во дворе Зимы, а не брать с собой во двор Теней?

Кто-то или что-то много раз ранило этого фейри так сильно, что он до сих пор носит шрамы от этих ударов. Я сама едва выдерживала удары тростью, которыми награждала меня жрица.

– У тебя есть все основания бояться Маб, – сказал он, согласно кивая. – Она знает лучше, чем кто-либо другой, какую силу я получу, если закольцую связь с моей половиной. Она сделает все, чтобы этого не произошло, даже если это вступит в противоречие с Соглашением, которое защищает людей, являющихся парами фейри, от вреда в играх, которые ведут их половины. Она бы убила тебя, если бы не знала, что ввергнет меня в последнюю стадию безумия. Для ее дел я должен быть в полном уме и здравии и должен быть готов к сотрудничеству. Поэтому она оставила бы тебя в живых, но, возможно, заперла бы в своей темнице. Она знает, что я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Я заставила себя сесть, отодвигаясь от жара его тела, хотя мне хотелось остаться рядом с ним навсегда, позволить ему обнять меня и развеять ту реальность, что мы сотворили. То, кем мы стали, и все то, что нас ждет, если мы когда-нибудь достигнем берегов Альвхейма.

Он сидел на земле в том же месте, где я его оставила. Одежда у него не выглядела мятой, будто он так и не прилег отдохнуть, не позволяя себе спать. Если бы он был человеком, то, наверное, у него под глазами появились бы черные круги или еще какие-нибудь признаки усталости после бессонной ночи, которую он провел, охраняя мой сон. Как работают скелеты или живые трупы, я не знала. Продолжали ли они выполнять его приказы, пока он спал, или переставали им подчиняться, как только он закрывал глаза и уплывал в другое царство?

– И ты думаешь, что твоя мать сможет меня защитить? – спросила я.

Мне не хотелось произносить вслух ту мысль, которая поселилась у меня в голове. Мне не хотелось говорить обидные вещи, но… она ведь не смогла защитить даже собственного ребенка. Она позволила, чтобы его украли из колыбели, когда он был всего лишь младенцем. Если то, что он рассказывал мне, будучи Кэлумом, все же правда, то он продолжал жить со своим отцом и мачехой, никогда не встречаясь со своей биологической матерью. И каким образом королева Зимы сможет защитить меня? И зачем ей защищать меня? Для нее я была никем – пустым местом, ведь даже ее собственный сын так мало для нее значил.

– Она не повторит ошибки, которую совершила в прошлом, и она лучше, чем кто-либо другой, понимает, насколько важно жить со своей половиной. Маб ей этого не позволила, нарушив Соглашение, захватив ее половину, связав его узами политического брака с ней. Но они бросили ей вызов и встретились на одну ночь, чтобы сотворить меня. И тогда она заточила моего отца в пещерах Тар-Меса, а потом убила его, – объяснил он, положив мне руку на поясницу.

Мне было невыносимо смотреть на него, думать о жизни, которую он, должно быть, прожил под контролем женщины, убившей его отца.

– Она уже давно обнаружила, что обладание наследником своих соперников является гораздо более убедительным мотивом. Отец стал ей не нужен, потому что у нее появился я. Моя мать не позволит мне страдать так, как страдала всю жизнь она, зная, что моя половина в руках у Маб.

Я кивнула, хотя даже представить себе не могла, что это за пытка – знать, что тот, кто мне дорог, в руках моего врага. Маб пока не была мне врагом, но то, что я слышала о ней, говорило, что она им станет, если узнает о моем существовании.

Я взглянула на других меченых. Они уже начали пробуждаться, оглядывая широко распахнутыми глазами окраины города. На другой стороне улицы одна из боковых дорог уходила в пещеру. Казалось, что в дыре, ведущей глубоко под землю, исчезало все живое, как будто оттуда, из глубин отчаяния, выползло что-то огромное, поглощая все вокруг себя.

– В этом месте Калфолс хоронил мертвых, когда город процветал, – объяснил Калдрис, перекидывая мне волосы через плечо.

Он аккуратно распутывал узелки волос с такой нежностью, от которой меня пробирал холодок.

– Вот, значит, где их похоронили, когда ты поднял на ноги мертвых и поставил Калфолс на колени, – сказала я, мысленно отмечая, что надо будет подойти поближе, если у меня когда-нибудь будет возможность передвигаться по своему желанию.

Меня переполнила внезапная потребность понять, насколько глубока яма, как глубоко в земле зарыты мертвые и насколько мощной была сила, чтобы столь многие поднялись.

На той же стороне улицы возник размытый образ женщины. Ее фигура выглядела лишь струйкой воздуха на ветру, а платье развевалось, переливаясь оттенками белого и серого. Она была более прозрачной, чем всадники Дикой Охоты, и сквозь нее были видны деревья. Я повернулась к Кэлуму, вцепившись в его руку своими изломанными ногтями.

– Это дух? – спросила я, тяжело сглотнув, пытаясь сопротивляться желанию еще сильнее прижаться к его телу и найти в нем утешение.

– Дикая Охота идет, – сказал он, кивая головой, как будто это что-то объясняло. – Непокорные духи тянутся к предводителю Охоты и следуют за ним по земле, пока не найдут собственную версию мира.

Он наклонил голову назад, к уходившей в глубь земли пещере, откуда поднимались призраки мужчин, и женщин, и – детей. Они парили в воздухе, не касаясь земли ногами, хотя двигались точно так же, как и живые. Женщина приблизилась первой, встала на перекрестке и замерла. На короткое мгновение она остановила взгляд на нас, черные пятна ее глаз контрастировали с призрачной бледностью лица. В груди у нее была дыра, темная пропасть, которая, должно быть, и была той раной, что убила ее.

В отличие от нее у некоторых других призраков не было никаких повреждений, их прозрачные тела были практически целыми, наверное, их смерть не была сопряжена с полученными ранами. Но те, кто умер насильственной смертью, несли признаки этого на своих душах.

– Я думала, что смерть стирает все с грифельной доски жизни. Дает нам возможность начать с чистого листа, – сказала я, вспомнив обещания, которые давал мне Верховный жрец.

Я хотела забвения, которое пришло бы вместе со смертью, прекращения всех страданий, которые я перенесла в этой жизни.

– Так и происходит, как только мы находим путь в Пустоту. А до тех пор мы блуждаем с воспоминаниями о том, кем мы когда-то были. Вот почему быстрый переход через реку Стикс – это доброта, детка. Ничего хорошего не выйдет, если мы будем долго вариться в собственных сожалениях, – ответил Калдрис.

Дух женщины наконец отвел свой взгляд, оглянувшись через плечо на пропасть, когда над гребнем утеса появился первый всадник Дикой Охоты. Тот самый мужчина, который едва не увидел меня той ночью в лесу, тот самый, что сражался с Кэлумом на утесе после того, как другой всадник прикончил моего брата.

Он ехал с высоко поднятой головой, пока скелет его лошади выруливал на улицу, стуча копытами по камням. За ним последовала группа других всадников, их ряды расходились веером за ним и духами, которые прокладывали путь. Взгляд предводителя остановился на Калдрисе, который поднял меня на ноги. Я стояла прямо, а все остальные меченые сбились в кучу. Несмотря на страх на их лицах, в них не было даже проблеска силы. Виникулум у них на шеях так и не ожил. Наверное, ему не нужно было защищать их от того, что счел бы опасным любой нормальный человек. Для меченых Дикая Охота никогда не представляла опасности. Наоборот: единственной задачей было найти их и доставить в Альвхейм.

Калдрис шагнул ко мне, обмениваясь долгим взглядом с предводителем Дикой Охоты. Из пустых могил на вершину холма поднялись остальные призраки. Их было около двадцати, и все они стояли в том порядке, в каком я увидела бы стаю гусей, улетающих в теплые края на зиму.

Лошадь предводителя сделала первый шаг. Ее костяное копыто звякнуло о камень, и стук эхом разнесся по дороге. Никогда мне не забыть жуткое зрелище, которое я тогда увидела впервые: серо-голубые отметины на его лице были заметны даже на расстоянии. Все всадники Дикой Охоты были отмечены такими льдисто-голубыми линиями.

Некоторые лошади шагали вперед, неся на спинах всадников, а некоторые тащили за собой телеги. С крутого уклона дороги одна за другой спрыгивали гончие Дикой Охоты, чтобы последовать за всадниками. Их было с дюжину, и все они выглядели ужасно, с ядовитыми тенями, которые, как нити слюны, стекали у них из пасти. Клыки толщиной с мое запястье блестели в свете восходящего солнца, торча из челюстей, с которых свешивались остатки сгнившей шкуры.

Я сглотнула, представив, каково это – стать их добычей и видеть, как эти клыки пронзают твою кожу, впиваются в плоть, пока наконец не наступит момент смерти.

За ними следовали три белых волка с малиновыми кончиками ушей. Уголки губ Калдриса приподнялись в улыбке, и я с болью вспомнила того игривого мужчину, которого знала раньше. Три зверя вырвались вперед, промчавшись мимо всадников Дикой Охоты. Я содрогнулась, увидев их оскаленные пасти и рычащие морды, и впилась ногтями в рукав Калдриса.

– Кэлум, – пробормотала я, понимая, что звери не собираются останавливаться.

Казалось, что они становились все больше с каждым прыжком, приближавшим их к нам, пока не стали размером выше моей талии.

Улыбка сползла с лица Калдриса, на мгновение мелькнуло раздражение, а потом он сжал челюсти.

– Черт, – проворчал он, вырывая свою руку из моей.

Первый из волков прыгнул и в следующий момент ударил его лапами в грудь, отбросив на шаг назад, когда он поймал огромное существо в свои объятия. Задними лапами животное упиралось в землю, а передние положило на плечи Калдрису. Так они и стояли, почти одинаковые по росту, глядя друг на друга.

– А-а-а, не делай этого, черт…

Волк радостно тявкнул и облизал Калдрису лицо, и я судорожно выдохнула.

Подбежал второй волк, прыгнув на спину первому, отталкивая его от Калдриса. Первый тут же опустился на все четыре лапы, радостно прыгая вместе со своим собратом. Они тыкали Калдриса носами, покусывая за руки, когда он пытался оттолкнуть их.

Я так увлеклась наблюдением за их общением, что не заметила третьего волка, приближавшегося ко мне. Он налетел на меня всем телом, сильно ударив в грудь и сбив с ног. С глухим стуком я грохнулась на землю, больно ударившись спиной так, что у меня перехватило дыхание.

– Фенрир! – закричал Калдрис, но огромное существо удерживало меня между лап как в ловушке.

Он прижал меня своим телом и полз вперед, пока не добрался мордой до лица, внимательно уставившись на меня. Моя голова оказалась у него между лап, а его голова по-звериному склонилась набок, как у бога Мертвых, и мне стало почти больно от его взгляда.

Я тяжело сглотнула, стараясь успокоиться, и взглянула прямо ему в глаза. Казалось, он изучал меня, обнаруживая недостатки, выискивая слабости, которые, как я знала, скрывались прямо у меня под кожей. Вцепившись руками в землю, я приподнялась, чтобы приблизиться к морде волка, к его зубам, которые он скалил на меня, когда я пыталась пошевелиться.

– Мне не хочется делать тебе больно, – сказала я, глядя в его гранатовые глаза. – Но это не значит, что не сделаю, если ты не слезешь с меня сейчас же.

Он вздохнул, и его красноватые глаза на мгновение замерцали. Потом нос у него дернулся, будто волк наконец почуял мой запах. Он наклонил морду к моей шее, я схватила горсть земли и приготовилась к бою, в котором у меня не было шансов выжить. Его влажный нос коснулся моей шеи и двинулся к завиткам моей метки фейри, заставив меня вздрогнуть.

И как только я подумала, что сейчас он перекусит мне горло, волк лизнул меня, оставив влажную дорожку на плече, шее и щеке. Выражение морды у него было не таким восторженным, как у его собратьев, когда они радовались встрече с Калдрисом, но когда он все-таки выпустил меня из ловушки своих лап, в его взгляде отразилось невольное принятие.

Калдрис поднялся, глядя на волка, который сбил меня с ног. Два других сидели рядом с ним, навострив уши, и смотрели, как поднимаюсь и я.

– Вы не должны нападать на мою половину, – сказал он, когда Фенрир приблизился к нему. – Вы должны ее защищать.

Фенрир был самым крупным из троих, и его голова доставала почти до груди Калдриса.

Два других волка встали, подошли ко мне и обнюхали мои руки, которые я держала совершенно неподвижно, крепко прижав к бокам. Пальцы у меня дернулись, несмотря на самые лучшие намерения, когда один из них прижался мокрым носом к моей коже, подсовывая голову под руку. Я почесала ему макушку, наблюдая, как удовлетворенно он вертит шеей, как любая из бродячих собак, которых я видела в Мистфеле.

– Они были совершенно невыносимы, – сказал предводитель Дикой Охоты, подъехав поближе на своей костяной лошади.

Он остановился прямо передо мной, но не сводил глаз с Калдриса, стоящего рядом.

– Даже и не думай оставлять их у меня в следующий раз, – предупредил он, спешившись с грацией, противоречащей логике.

Там, где все прочие духи парили, неуклюже двигаясь, и казались потерянными, этот мужчина выглядел во всех смыслах человеком.

За исключением того, что он им не был.

Его уши были слегка заострены на кончиках, скрытые темной тенью волосы убраны с лица, падая на отороченный мехом капюшон плаща. Его белые глаза выглядели жутко, когда он перевел их с Калдриса на меня и пригвоздил взглядом, которым смотрел на меня в тот день в лесу.

В голове у меня крутилось множество вопросов и мыслей и о той ночи, и о следующей, когда они с Калдрисом сражались на утесе.

Отороченный мехом плащ предводителя был распахнут, на груди скрещивались кожаные лямки, соединяя его полы. Больше под плащом ничего не было – только голая кожа, несмотря на холодную погоду. А на коже закручивалась бледно-голубыми завитками метка, спускаясь на грудь и ниже, до самого живота.

Кэлум рыкнул у меня за спиной, и низкий рокот этого звука заставил меня вздрогнуть. Я резко развернулась и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Посмотри на него еще немного, звезда моя. Давай, попробуй.

Мне захотелось подальше спрятать свое любопытство, и щеки вспыхнули от смущения. Предводитель Дикой Охоты усмехнулся, его пухлые губы скривились, пока он с высокомерием смотрел на меня.

– Я не собираюсь жаловаться, бестия, – сказал он, и при упоминании этого имени мои вены заледенели. – Все, что раздражает, идет мне бонусом.

Я взглянула ему за спину, скользнув глазами по перьям, вплетенным в пряди его черных волос. Призрачные, почти прозрачные всадники Дикой Охоты сидели верхом на лошадях с совершенно ничего не выражающими лицами. Я внимательно рассматривала их, пока мой взгляд не остановился на том, кого я никогда не смогу вычеркнуть из своих кошмаров. Его лицо врезалось мне в память: угловатое, с невероятно высокими скулами.

Губы у него были тонкими, нос с ярко выраженной горбинкой. Темные волосы были длинными и свободно ниспадали на плечи, за исключением тех прядей, которые он убрал с лица и приколол к затылку двумя костями. Взгляд его серых глаз встретился с моим. И этот взгляд говорил, что я недостойна даже того, чтобы посмотреть на меня. Ноздри у него раздулись, и на мгновение на лице мелькнуло раздражение. Но быстро исчезло, и он тут же забыл про меня, считая чем-то неважным, на что не стоит тратить время.

Он убил моего брата, забрал у меня последнего члена семьи – просто так, безо всякой причины, кроме собственного злобного крестового похода против людей.

Я бросилась вперед, шагнув в брешь между волками, которые были полны решимости обнюхать каждую часть моего тела. Пробегая мимо предводителя Дикой Охоты, я трясущимися пальцами схватила кинжал, висевший у него на поясе, вытащила клинок из ножен и помчалась к мужчине, который заслуживал смерти больше, чем кто-либо другой.

Если бы у меня была возможность действовать по-своему, то они все встретили бы свою судьбу. Но у меня был долг перед одним, и этот долг можно было заплатить только кровью.

– Эстрелла, нет! – закричал Калдрис, и что-то в его голосе проникло внутрь меня.

Это напомнило мне о тех временах, когда я бежала от угрожающей нам опасности, когда поклялась всегда быть на его стороне. Только для того, чтобы в конце концов сделать обратное. Я отмахнулась, покачав головой, когда добралась до скелета лошади всадника, которого хотела убить. Его костяной скакун отпрянул, когда я схватилась за свисавший сбоку плащ и, приложив всю силу, сдернула его вниз и повалила на землю. Он упал на бок, рухнув на землю сердитой кучей, но быстро вскочил на ноги.

– Чувствую, я с тобой намучаюсь, заноза в заднице, – сказал он, стряхивая пыль со своей одежды. – Из всех клинков ты схватилась за Дайнслейф? Глупица.

Я рванулась к нему, намереваясь пронзить кинжалом, но лишилась решимости, когда он внезапно отпрянул в удивлении. Я не поняла, почему он удивился, когда я бросилась на него, желая выпотрошить. Когда мы виделись в последний раз, я ударила его клинком, который принадлежал ему.

– Не понимаю, о чем ты, и мне, собственно, по хрену, – сказала я, вращая рукой с кинжалом.

– Тогда, может, тебе не стоит играть с игрушками, о которых ты ничего не знаешь, – сказал предводитель Дикой Охоты у меня за спиной. – Дайнслейф выковали гномы и прокляли его. Каждый раз, когда его используют в бою, он требует заплатить жизнью. Как только его вынимают из ножен, он требует оплаты долга жизнью.

– Меня это вполне устраивает, – пожала плечами я. – Я не собираюсь отпускать мужчину, убившего моего брата.

Предводитель изогнул бровь и перевел свой любопытный взгляд туда, где стоял Калдрис, наблюдая за происходящим.

– Эта твоя половина вполне тебе подходит. Она такая злобная.

– Это же здорово, – согласился Калдрис, поглаживая руками по костям, которые представляли собой морду лошади.

Я не стала думать о последствиях того, что бог Мертвых, по всей видимости, считал привлекательным, или о том, что я, очевидно, поэтому ему и подходила.

Снова обратив все свое внимание на всадника, который должен был умереть, я увидела, как он закатывает глаза.

– Смотрю, от тебя помощи не дождешься, – сказал он, глядя на предводителя. – И как я должен с ней драться? Калдрис живо снимет с меня шкуру, если я причиню ей боль.

– Не причинишь, – ответил предводитель, подняв руку, чтобы осмотреть свои ногти, как будто ему было все равно. – Но, думаю, будет забавно понаблюдать, как она поиграет с тобой.

– Я не собираюсь с ним играть, – возразила я, снова бросаясь вперед, чтобы ударить его кинжалом.

Он едва избежал удара, который должен был попасть ему в живот, извернувшись с таким мастерством, на оттачивание которого, наверное, ушли столетия.

– Я его просто убью.

– Ты ударила меня уже три раза, маленькая чертова злодейка! Я бы сказал, что мы квиты, – запротестовал он, уворачиваясь, когда я снова замахнулась.

Клинок согревал мне ладонь, и скрытая в нем магия пульсировала у меня в руке. Он жаждал платы. Жаждал крови.

– Черт возьми, Арамис, хватить ныть. Просто позволь уже девушке нанести тебе смертельный удар. Дайнслейф потребует жизнь в качестве оплаты, и ему все равно, чья это будет жизнь. Пусть будет твоя, – сказал предводитель Дикой Охоты, скрестив руки на груди.

Он медленно оперся спиной о своего костяного коня, скрестив ноги, когда тот выгнул шею, чтобы нежно ткнуться ему в плечо.

– Но с кончиной всегда столько хлопот и неудобств, – ответил Арамис.

Но даже эти слова меня не остановили. Я не задумалась, что они могут значить, а просто воспользовалась возможностью, которую он мне дал, и вонзила лезвие ему в грудь. На мгновение он запнулся, уставившись на темный клинок так же, как Бранн, когда всадник убил его. Потом медленно опустился на колени, когда я вытащила нож из раны, глядя, как черная кровь льется наружу и заливает землю у его ног. Она лилась плавным потоком, а не толчками, как я ожидала. Он взглянул на меня в последний раз и рухнул в грязь лицом, под его телом растеклось чернильно-черное пятно.

Предводитель Дикой Охоты встал рядом со мной, вынул кинжал из моей руки и вложил его в ножны на поясе.

– Теперь подождем, когда он снова встанет.

– Встанет? Я же его убила, – сказала я, растерянно глядя на Калдриса.

Возможно, он умел воскрешать мертвых, но, судя по тому, что я видела, эти всадники больше не были самими собой. Они были просто телами тех, кто жил когда-то.

Предводитель вернулся к своей лошади, стащил со спины сумку и снова повернулся ко мне.

– Нельзя убить то, что уже мертво.

7

Один из членов Дикой Охоты перевернул Арамиса на спину. Но ничего больше они делать не стали, оставив своего товарища лежать в грязи. У меня в голове всплыли слова Калдриса, что для всех мертвых он старается провести надлежащий похоронный обряд, подтверждая все, что сказал предводитель Охоты.

Он не был мертв, и кажется, я никогда не смогу выплатить свой кровный долг по-настоящему.

– Холт, это моя половина, Эстрелла, – сказал Калдрис, отталкиваясь от лошади и направляясь ко мне.

Он заправил прядь волос мне за ухо, и радостное выражение у него на лице заставило меня в отчаянии сжать челюсти.

– Эстрелла, Холт – самое близкое мне существо. Он у меня вместо друга.

Не друг, а самое близкое существо. Если эта фраза не убедила меня в том, каким человеком была моя проклятая половина, то не знаю, что еще мне надо было услышать или увидеть.

– Тогда почему он дрался с тобой на утесе? – спросила я, скрестив на груди руки.

Калдрис усмехнулся, повернувшись к своему другу.

– Сначала он просто не узнал меня. Даже Дикая Охота не всегда может разглядеть, кто есть кто, сквозь чары бога. А когда до него дошло, нам пришлось притворяться ради тебя. Пока ты не сбросила свою упрямую задницу с гребаной скалы.

– Какой позор… ну почему я не умерла? – рявкнула я и отстранилась от него настолько, насколько осмелилась, чтобы не упасть.

Мне очень хотелось отойти от него подальше, чтобы он не заметил, насколько сильно меня волнует его близость.

– Только ты жаждешь смерти вместо того, чтобы позволить любить себя, звезда моя, – сказал Калдрис, и его губы изогнулись в почти неуловимой насмешке, которая все же не достигла глаз, чтобы не подшучивать над тем, что не должно было быть смешным вовсе.

Холт усмехнулся, бросив на Калдриса взгляд, который безмолвно сообщил ему о чем-то. Я не сомневалась, что эти двое хорошо знают друг друга, но взгляд Холта тоже не нуждался в переводе.

Удачи вам с этим, ребята.

– Это все? – спросил Холт, кивая через плечо туда, где в кругу мертвых Калдриса ждали меченые.

– Пока да. В туннелях, о которых я тебе говорил, есть и другие, – сказал Калдрис.

От его признания у меня перехватило дыхание, и я на мгновение впала в ступор. Глядя на него широко раскрытыми глазами, я недоумевала, когда он успевал общаться с Дикой Охотой, если почти не отходил от меня.

Потом всплыло воспоминание, как я потеряла его, когда мы ночевали в лесу, как поразило меня свирепое выражение его лица, когда я наткнулась на него среди деревьев.

– Ты не мог, – прошептала я дрожащим от ужаса голосом.

Холт уступил место Калдрису и отошел от нас, пока другие всадники слезали со своих лошадей.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты этого не делал.

– Они принадлежат своим половинам, звезда моя. Они будут в бóльшей безопасности, когда соединятся с фейри, которые сделают все, чтобы защитить их, – сказал он, вздернув подбородок и глядя на меня сверху вниз.

– Они доверяли тебе, – выдавила я, недоверчиво качая головой, слова застревали у меня в горле. – Они предоставили нам убежище, когда мы в нем нуждались.

Его губы скривились в жестокой злобной усмешке.

– Нет. Это тебе они доверяли. И убежище они дали тебе. А я для них был просто еще одним телом, которое можно использовать в качестве бойца. И если бы ты позволила, Мелиан сама бы проткнула меня мечом. Я всегда буду признателен им за то, что они предоставили нам место, где ты смогла спокойно отдохнуть некоторое время. Но я не обязан сохранять по отношению к ним лояльность, которую они вряд ли проявили бы ко мне.

– Надо было позволить ей убить тебя, как только она меня предупредила, – прорычала я, выворачиваясь из его рук.

Я повернулась спиной, не в силах смотреть ему в глаза. Я не могла его простить за то, что он предал Сопротивление, вместо того чтобы просто оставить их в покое.

– Там живут целые семьи. Дети, которым нужны родители. Что, если один из меченых – мать? Или отец? Что с ними будет? – спросила я, чувствуя, что он подошел ко мне сзади.

Его близость успокаивала даже в тех случаях, когда источником моих переживаний был именно он.

Получалось, что я утешаюсь просто от того факта, что он – тот самый монстр, которого нужно было убить, – находится рядом со мной.

– Если получится, мы не будем разлучать семьи. Меченые должны прибыть в Альвхейм, но вместе с ними будет разрешено приехать их детям и супругам. После падения Завесы мы переправили через границу довольно много людей с метками фейри, – крикнул Холт, снимая пару наручников со своей лошади. – Но пока мы еще не сталкивались с такой ситуацией, потому что все те, кого мы уже поймали, были в бегах и вынуждены оставить и своих супругов, и детей, если они у них были. Многие женщины обнаружили, что их собственные мужья хотели их убить, а многие меченые мужчины – что их жены забрали детей и сбежали.

– С Сопротивлением так не получится. Многие из них прожили в туннелях всю свою жизнь. Бежать им некуда, и супруги от них не откажутся, – объяснила я, стараясь не думать о брошенных детях, о распавшихся семьях.

Что бы Холт ни говорил о том, как они поведут себя в таких случаях, у меня были десятки причин не доверять ему.

– Мы разберемся с этим, когда доберемся туда, мин астерен, – сказал Калдрис.

Он мягко ухватил меня за предплечье и повернул лицом к себе. Я уставилась в толстую кожу доспехов, закрывающих его грудь, разглядывая замысловатый изгиб, где металл брони защищал его сердце, прикладывая все усилия, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он с нежностью взял меня за подбородок, приподнимая его с плавной, но действенной силой, чтобы увидеть мои глаза.

– Ты не должна за них переживать. И, поверь, если что-то случится с тобой, они вообще не будут переживать.

– Не могу винить их за это. Меня бы тоже не волновало, что со мной произойдет, – сказала я, выворачивая подбородок из его хватки.

Я посмотрела на сцену, которая разворачивалась у него за спиной, и заметила, как обмякло его тело, когда у меня от потрясения открылся рот. Каждый член Дикой Охоты, двигаясь к меченым, нес в руках кандалы. Армия мертвецов Калдриса отступила, давая всадникам возможность проскользнуть в защитный круг.

Люди дрались, расталкивая всадников Охоты в попытке вырваться на свободу. Какая-то женщина ударила Холта в грудь обеими руками, пытаясь оттолкнуть, но он устоял. Он старался действовать мягко, схватил ее за запястье и притянул к себе, надевая и поправляя наручники у нее на руках. Она сильно согнулась под их весом. Я не ожидала, что простые цепи могут быть настолько тяжелыми. Колени у нее подогнулись, и она с трудом устояла на ногах.

– Что вы делаете? – спросила я, в ужасе глядя на Калдриса.

Они сковывали их не просто цепями. Они сковывали их железными оковами.

Калдрис наклонил голову вперед, и на лице у него было написано отвращение к происходящему – к тому, что он позволил делать.

– Они не должны причинить вред себе, – сказал он.

Я уставилась на метки фейри, на Виникулум, который должен был защищать нас, но ни разу не выступил против него или Дикой Охоты. Метка не защищала нас от тех существ, которые сами же ее нанесли.

– Они же не могут использовать свою магию против вас. Они не могут с вами бороться. Какой вред вы пытаетесь предотвратить? – спросила я, толкая его в грудь, пока он не сделал шаг в сторону.

Я двинулась рядом с ним и теперь беспрепятственно видела все, что происходило вокруг меня. Близко к меченым я подойти не осмелилась. Воспоминания о грязи и ноже, который они швырнули в меня, были слишком свежи в моей памяти. Я не хотела их ненавидеть, но я была бы дурой, если бы доверяла им.

– Против нас они не смогут использовать Виникулум, но могут использовать его против друг друга, если посчитают, что кто-то из них представляет угрозу, – ответил он.

Слова повисли между нами, и невысказанный смысл прояснился, когда он вздохнул.

– Ты имеешь в виду, что они могут использовать его против меня? – спросила я, расправляя плечи.

– Да, – согласился он.

Не было даже беглого кивка, сопровождающего его заявление, ничего, что указывало бы на то, что он только что снова перевернул мой мир с ног на голову. Он переворачивал его снова и снова, пока все не рассыпалось на земле у моих ног.

– Это значит, что у нас есть некоторый контроль над Виникулумом. Это значит, что мы можем научиться использовать его как оружие, – сказала я.

– Ты можешь, – ответил он, кивая головой. – Виникулум – это инстинктивная сила, которая существует для собственной защиты, пытаешься ты ею пользоваться или нет. Но это не значит, что ее нельзя практиковать и изучать, как любой другой вид магии. Ее можно призвать на помощь, когда хочется или когда необходимо. Все, что нужно сделать, – это просто попробовать.

Его заявление напоминало откровение о том, что я могу воскрешать мертвых – эхо его силы, существующей в моем теле.

– Я не хочу быть такой, как ты, – сказала я, думая о тьме, которая скрывалась внутри меня.

Я не хотела прикасаться к тьме, не хотела выпускать ее наружу, не хотела чувствовать, как бурлит внутри ярость, вырываясь на поверхность.

– О, мин астерен, – сказал он, сделав паузу, склонив голову набок и изучая меня. Его взгляд был наполнен сочувствием, удивительно похожим на жалость, и впервые за все то время, что он смотрел на меня, я почувствовала себя наивным ребенком. – Ты уже такая.

В его голосе скрывалась едва заметная насмешка – нотка, которую кто-то, кто не знал его так хорошо, как я, возможно, даже бы не заметил.

Но я заметила. Я видела его таким, каким он был, – напоминанием обо всем, чем я быть не хотела.

– Нет, – возразила я, стиснув зубы и глядя на него в ответ, желая, чтобы он увидел все, что я в нем ненавидела. – Я никогда не смогу делать то, что делаешь ты.

Дикая Охота продолжала заковывать меченых в кандалы. Они кричали, и их крики были полны страданий и боли, бьющих мне прямо в сердце, когда я смотрела на свою половину, обрекшую их на такую судьбу. Я подумала, что их вообще можно было бы не заковывать, если бы не я и не то, как они повели себя со мной, пытаясь причинить боль.

Он был готов подвергнуть страданиям десятки мужчин и женщин, погрузив их в пучину боли и истощения, и все ради того, чтобы уберечь меня от вреда. При любых других обстоятельствах это могло бы меня порадовать, но сейчас это просто казалось неправильным.

– Думаешь, я не чувствую жажды мести, которая клокочет в тебе? Я знаю, как сильно ты желаешь, чтобы лорд Байрон истек кровью за то, что он сделал с тобой, – сказал он, поймав мой взгляд.

– Это не значит, что я должна принять эту часть себя. Никто не будет контролировать мои действия, кроме меня. Если я опущусь до его уровня, буду ничем не лучше, чем он, – ответила я, грустно качая головой.

В мире было много чего, чем я быть не хотела, но стать похожим на него было худшим из того, что я могла себе представить.

– Ты никогда не причиняла вреда невиновным. Ты никогда не применяла насилие по отношению к девочке, которую ты должна была бы защищать. Ты никогда не станешь лордом Байроном из Мистфела, Эстрелла. Но чем ты можешь стать, так это карающей яростью на поле битвы. – Он наклонился ко мне и закончил, рыча: – И я не могу дождаться, когда увижу, как ты спалишь все дотла.

Его губы изогнулись в легком намеке на ухмылку, как будто он только что нарисовал эту сцену в своем воображении.

– Единственное, что я собираюсь сжечь, – это ты, – прошипела я.

В этот миг ко мне подошел один из волков и заскулил. Недолго думая, я положила руку ему на голову, не в силах удержаться, чтобы не взглянуть на этого красноухого зверя.

Калдрис посмотрел, как нежно я коснулась животного, и уголки его губ удовлетворенно приподнялись. Этот несносный осел вел себя так, словно я погладила его, а не волка. Но все его довольство быстро сошло с лица, когда к нему подошел Холт и протянул пару наручников.

– Твоя очередь, бестия, – сказал он мне с сочувствием в голосе.

– Только через мой гребаный труп, – ответила я.

В моей памяти еще было свежо воспоминание о железе, обжигающем мне кожу. Реакция остальных меченых на железные оковы не была такой ужасной, как у меня. Им было тяжело, их тела ослабли, но железо не причинило им прямого вреда.

– В этом нет необходимости. Она не причинит вреда другим, – сказал Калдрис и оттолкнул руку Холта с кандалами от меня.

Я почувствовала тяжесть взглядов со стороны меченых. Они испытующе наблюдали за происходящим, гадая, постигнет ли меня та же судьба, что и их.

Холт удивленно повернулся к нему и понизил голос:

– Если ты продемонстрируешь привилегированное отношение к ней, то сделаешь только хуже – они начнут ее ненавидеть, – тихо произнес он.

– Как же мне повезло, что они уже меня ненавидят, – возразила я, скрестив на груди руки и глядя на предводителя Дикой Охоты.

– Тогда не давай им еще один повод для усиления этой ненависти. Ты – одна из них. Различие только в том, что тебе повезло, что твоя половина здесь, с тобой. Он не застрял в Альвхейме в ожидании, пока тебя доставят к Маб. Лишь немногим избранным фейри было позволено отправиться в Нотрек в поисках своей пары – тем, кто наиболее предан ей. У тебя уже и так есть привилегии. Я вынужден настаивать, Калд.

Несмотря на очевидную дружбу этих двоих, Холт все еще смотрел на Калдриса и ждал его разрешения заковать меня. А я в это время прокручивала в голове его заявление, задаваясь вопросом, скольким фейри было приказано оставаться в Альвхейме, полагаясь на Дикую Охоту, которая должна была отыскать их половины.

Стряхнув с себя любопытство, я повернулась и посмотрела на Калдриса, который медленно принимал кандалы у Холта.

– Мы – люди, которые не сделали абсолютно ничего плохого. Мы – люди, которые, как вы говорите, важны для вас. Если вы так обращаетесь с равными себе людьми, которых вы цените, страшно подумать, что вы делаете с врагами. Вы не должны обращаться с нами как с пленниками.

– Ты не знаешь, что значит быть пленником, – вдруг прорычал бог Мертвых.

Внезапная горячность в его голосе заставила меня сделать шаг назад. Лицо у него исказилось от этих слов, выражая абсолютное презрение.

– Считаешь, что я тебя похитил? Что я все равно что тюремщик?

Я сделала еще шаг назад, когда он подошел ближе, так что я почувствовала его дыхание у себя на щеке, когда он изогнул бровь в жестокой насмешке.

– Остановись, – сказала я.

– Я всегда буду хорошо к тебе относиться, мин астерен. Даже когда ты будешь вести себя слишком глупо, не замечая, что правда прямо у тебя под носом. Ты уже была моей задолго до того, как родилась твоя душа. И эта связь не тюрьма и не плен. Это убежище, твоя тихая гавань, где ты можешь укрыться от уродства этого мира, с человеком, которому судьбой назначено любить тебя. Принадлежать тебе.

Он коснулся ладонью моей щеки, его прикосновение было нежным, несмотря на язвительный упрек на лице.

Я потянулась вперед, схватилась за кинжал у него на боку и коснулась острием лезвия его горла. Молча предупреждая его, требуя, чтобы он держался на расстоянии и не испытывал судьбу, когда я чувствую, что не готова к его ухаживаниям. То, что я сделала раньше, было ошибкой – все сомнения, которые были у меня на этот счет, исчезли в тот момент, когда он заковал в цепи других меченых.

– Твоя тихая гавань похожа на темницу, – сказала я, взмахнув рукой с кинжалом, когда он наклонился ближе.

Его глаза заблестели, и на напряженном лице отразилось что-то вроде веселья.

– Звезда моя, хватит уже тыкать мне в горло острыми предметами. Однажды ты можешь поскользнуться. Только представь, какую вину ты почувствуешь в этом случае, – сказал он.

Внезапно он поднял руку, схватил меня за запястье и убрал мою руку от горла быстрее, чем я успела отследить его движения.

Он забрал у меня кинжал, сунул его обратно в ножны и опустил мои руки, зажав их между нашими телами. Хватка у него была крепкой, но было совсем не больно.

– Я буду сражаться в этой войне вместе с тобой до самой смерти, – заявил он, прижавшись лбом к моему.

Он застегнул сначала один наручник вокруг моего запястья, наблюдая, как подгибаются у меня ноги под тяжестью энергии, покидающей мое тело. Железо не опалило меня, как в прошлый раз, словно какая-то преграда защитила меня от ожогов, пока он морщился. Когда он застегивал второй наручник, его глаза были полны раскаяния, потому что он все же обращался со мной как с пленницей, хотя, по его собственному утверждению, я ею не была. От оков волнами шло тепло, словно железо знало, что между ним и моей кожей лишь тонкая преграда, и если бы оно могло просто прожечь ее, оно бы прожгло и меня насквозь.

– Прости, мин астерен. Я не хотел, чтобы было так.

Кожа под кандалами чесалась и покраснела от тепла, исходящего от железа. Калдрис взглянул на мои запястья, на покраснение под наручниками, которое, казалось, росло и расползалось, как сыпь. Холт проследил за его взглядом, нахмурив брови, когда обнаружил, что беспокоит Калдриса.

– Такого быть не должно, – сказал Калдрис, повернувшись к другим меченым, у которых не было ни сыпи, ни покраснений.

– Должно быть, это как-то связано с тем, что твоя магия сильнее, поскольку ты внук Первородного. Ни у кого из других меченых никогда не было такого раздражения, – сказал Холт, стиснув зубы и глядя на кандалы.

– Дай мне ключи, – попросил Калдрис, протягивая руку.

– Нет, – запротестовала я, пригвоздив мою так называемую половину взглядом. – Если у них нет проблем с наручниками, то и я в состоянии потерпеть. Я не собираюсь радоваться свободе, пока они страдают в оковах. Поэтому, если хочешь освободить меня, освободи всех.

– К сожалению для тебя, бестия, твоя пара не имеет никаких прав и полномочий по отношению к остальным. Меченых нужно доставить их половинам, и за это несет ответственность Дикая Охота, а не бог Мертвых, – сказал Холт.

Он бросил ключ в руки Калдриса, и я дернулась, когда он начал открывать наручники.

– Если ты будешь относиться ко мне иначе, я никогда тебе этого не прощу, – предупредила я, бросая взгляды на людей, страдающих от ослабляющего действия оков. Члены Дикой Охоты подводили их к телегам и усаживали на них.

Всадник Дикой Охоты, которого я убила, пошевелился на земле и сильно закашлялся, затем бросил на меня быстрый взгляд и встал, как будто он не лежал трупом всего несколько мгновений назад. К нам подошел еще один, осторожно ведя за собой живую лошадь. Ключ в замке наручников наконец повернулся, и они распались на две половинки, пропуская свежий воздух к моей горевшей коже.

– Добавь это в свой список, – проворчал Калдрис, бросая оковы и ключ обратно Холту.

Он повернулся, чтобы поприветствовать скакуна, но не всадника, прикоснувшись лицом к морде коня цвета оникса. Взяв в руки поводья, он вставил ногу в стремя и сел в седло.

Я еще раз посмотрела на него, а потом повернулась и двинулась туда, где Дикая Охота усаживала меченых в телеги, чтобы найти место, где могла бы втиснуться и я. Но Холт поймал меня за талию и приподнял так, что я оказалась прямо перед Калдрисом, который протянул руку, перехватил меня и, слегка сдвинувшись назад, усадил меня в седло перед собой.

Приобняв, чтобы удержать меня на месте, он перехватил поводья, наклонился ко мне, и мою щеку и шею согрело тепло его дыхания, когда он произнес:

– Ты поедешь со мной, мин астерен. Будешь рядом. Всегда.

8

В небе ярко сияло солнце, бросая вызов зиме, которая пыталась овладеть нами, пока мы огибали водопад и уверенно взбирались вверх по насыпи. Огибая утес по дороге, где мы с Кэлумом и Мелиан шли всего несколько дней назад, я не могла не оглянуться на руины города внизу.

В голове не укладывалось, что мы посмели прийти сюда, где вокруг нас оживала легенда, нарисованная тенями, созданная из кошмаров того, что не должно было быть возможным. А покидала я это легендарное место с тем самым богом, который вызвал такие разрушения. И этот бог обнимал меня своими руками, что казалось еще более непостижимым, как в какой-то замысловатой трагедии.

Тропа была узкой даже для лошадей, не говоря уже о телегах с мечеными, которые они тянули за собой. Трое белых волков вились вокруг коня, на котором ехали мы с Калдрисом. Наши огромные дозорные слились бы с лежавшим на земле снегом, если бы не их уши с красными кончиками, контрастирующие с белым фоном.

Бог Мертвых коснулся подбородком моей макушки, когда его конь двинулся вперед. Он слегка наваливался на меня своим телом, пока мы медленно поднимались вверх по насыпи. Я старалась не слишком сильно цепляться за гриву лошади, не желая навредить единственному существу, которое выглядело знакомым. Скелетные останки тех, кто, наверное, стал жертвами Калдриса много столетий назад, тоже карабкались по грязи, впиваясь в почву костяными пальцами.

Рядом со мной был не только бог Мертвых, но и вся его армия, созданная из трупов и призраков, зверей и гончих, легенды о которых вряд ли смогли бы нарисовать их точный портрет.

Холт ехал рядом с нами, упершись взглядом белых глаз в дорогу и обшаривая склоны холма до самой вершины.

– Ему не будет больно, – пробормотал Калдрис, заставив меня подпрыгнуть в его объятиях.

– Кому? – спросила я, слегка расслабив руки, когда поняла, что он, должно быть, имел в виду своего коня.

– Азре, – ответил Калдрис, потянувшись вперед, чтобы похлопать лошадь по шее сбоку. – Не переживай, ему не будет больно, если ты схватишь его за гриву.

– У тебя, наверное, слишком много волос, вот ты особо и не переживаешь об их потере. Представь, если бы тебя стали так дергать за волосы. Тебя никто не дергал? – спросила я, обернувшись к нему, чтобы посмотреть на его гриву до плеч, обрамлявшую лицо.

Было немного странно, что такая роскошная грива принадлежала мужчине и только добавляла грубости его красоте.

– Никто не осмелился, – ответил он со смешком, и по спине у меня скользнул тихий рокот, погружаясь внутрь. – Хотя можешь попробовать, – низким голосом проговорил он, наклонившись к моему уху.

Когда мы наконец достигли вершины холма, Калдрис развернул Азру в сторону туннелей.

– Сначала нам нужно двигаться в обход, – сказал Холт, блуждая взглядом в противоположном направлении.

– Нет. Нам нужно пересечь границу как можно быстрее, – возразил Калдрис, сжимая поводья.

– Как бы мне ни хотелось присоединиться к вам в этом устремлении, мой часовой доложил о группе людей с метками фейри, которая скрывается в деревне у Черных Вод. Он хотел попытаться вывести их в одиночку, но поблизости находился целый полк Стражей Тумана, – сказал Холт, направляя своего костяного скакуна в сторону от туннелей.

К нам подъехала и остановилась рядом еще одна лошадь. Я повернулась посмотреть, кто это, и увидела всадника, который проткнул моего брата. Калдрис вздохнул.

– Что тебе надо, Арамис?

– Маленькая злодейка доказала, что кандалы нужны ей больше, чем другим, – прорычал он, оглядываясь через плечо, пока он и Калдрис подгоняли своих лошадей, чтобы быстро последовать за Холтом. – Ты, конечно, склонен оказывать ей предпочтение и относиться по-особому, Холт позволяет тебе это из-за того, кто ты для него, но это не значит, что она не заставляет нервничать остальных. Даже сейчас, сидя в телегах и окруженные Дикой Охотой, меченые говорят о том, как ненавидят ее и что она продала своих людей, чтобы чувствовать себя комфортно. Ее необходимо заковать в кандалы и отправить в телегу, чтобы она ехала вместе с остальными.

Калдрис зарычал, и я, повернувшись, чтобы посмотреть на его лицо, увидела звериный оскал. Он так крепко схватил меня за бока, что мне стало больно.

– Давай, попробуй.

– Проклятые спаренные половины. Клянусь богами, вы всем снитесь в ночных кошмарах. Я же не предлагаю ей прокатиться с одним из нас…

– На этом месте тебе стоит заткнуться! – отозвался Холт, даже не взглянув на своего подчиненного.

– Лучше послушайся его, – сказал Калдрис более низким голосом, чем обычно.

В нем появилась какая-то другая интонация, как будто ему в голос влилась сила самой смерти. Глаза вспыхнули голубым светом, и это немое предупреждение усилило его слова.

Но исчезла она так же быстро, как и появилась, как будто в нем не было силы, необходимой, чтобы поддерживать бушующую внутри ярость.

– Иногда мне кажется, что нам всем повезло, что Судьбы так долго удерживали тебя от нее, – сказал Арамис, качая головой. – Все, что могло бы соперничать с силой Маб, которую дает ей эта проклятая корона, не должно быть возможным.

– Я смотрю, ты решительно настроен еще раз получить ножом в сердце. Уверен, Эстрелла будет рада тебе угодить. Так что мне даже не нужно будет беспокоиться, – сказал Калдрис, когда я повернулась вперед.

Я постаралась не захихикать, затолкнув глубоко внутрь ту часть себя, которая находила юмор в его сухом остроумии.

– Или ты просто хотел позлить меня?

– Ее нужно заковать в кандалы, Калдрис, – сказал Арамис.

Он полез в сумку, висевшую на крупе лошади, и вытащил пару кандалов. Все внутри меня сжалось при одном только их виде, напоминая о чувстве, будто из меня высасывают душу, заковывая руки в кандалы.

– Моя магия слишком сильна. Они, черт возьми, чуть не убили ее, – сказал Калдрис, качая головой.

– Это не железо, а обычная бронза, – сказал Арамис, протягивая кандалы.

Калдрис вздохнул и протянул руку, чтобы взять их. Спиной я почувствовала, как он кивнул, и Арамис пустил лошадь рысью, следуя за Холтом, который ехал впереди.

– А теперь скажи мне еще раз, что я не твоя пленница, – произнесла я, поморщившись, когда холодный металл коснулся моих запястий.

Арамис сказал правду, и от бронзы не исходило ни жжения, ни жара. Калдрис наклонился вперед, накинул поводья на шею Азры и уткнулся носом мне в волосы. Его губы нежно скользили у меня по шее, вызывая мурашки на коже.

– Я хочу, чтобы ты была в цепях только тогда, когда я подхожу к своей кровати, а там лежишь ты и извиваешься от желания, – пробормотал он, прижимая наручник к моему левому запястью.

Он защелкнул половинки, и рука у меня слегка опустилась под весом металла.

Он провел кончиками пальцев по тыльной стороне моей руки, прижав ее к шее Азры прямо у моего бедра. Затем накрыл мне руку, переплетя свои пальцы с моими, захватывая и гриву лошади, и я почувствовала себя так, словно меня не просто приковали, а еще и окружили со всех сторон.

Он не обращал ни малейшего внимания ни на Дикую Охоту, ни на меченых, которые следовали за нами. И наша аудитория ничуть не мешала ему превращать мое заточение в нечто интимное.

– Можешь себе представить, сколько раз я заставлю тебя кончить со мной? – пробормотал он, скользя свободной рукой вниз по моей руке, чтобы коснуться пока еще не скованного запястья.

Его прикосновение возбудило меня, выплеснув мое желание наружу, заставив что-то, принадлежавшее теням, выйти на всеобщее обозрение. Он поднял мою свободную руку и, положив рядом с другой, надел второй наручник и защелкнул его. Повернув замки на каждом запястье, он убедился, что мои руки тяжелым весом лежат у меня на бедрах, и притянул меня к себе, пока я не прижалась спиной к его груди.

Я не осознавала, как далеко наклонилась вперед, пытаясь отстраниться от его такого знакомого тепла у себя на спине.

Кандалы звякнули, когда я уселась поудобнее, чтобы смотреть на открывшиеся перед нами просторы. Вдалеке на юго-востоке маячили горы, но перед нами расстилалась обширная пустынная равнина, скрывавшаяся за деревьями, обрамляющими дорогу, что вела в некогда оживленный и процветающий город.

Копыта Азры зацокали обо что-то твердое, прикрытое тонким слоем снега, сверкающего под лучами солнца. Впереди двигались лошади Холта и Арамиса, вскрывая копытами нечто, похожее на остатки булыжника с неровными зазубренными краями, над которыми поработали столетия забвения.

Несмотря на любопытство, грозившее поглотить меня, я воздержалась от вопроса, каким было это место в расцвете. Мне очень хотелось получить ответы на вопросы о прошлом, проникнув в мозг моей древней половины, чтобы узнать все, что было до меня.

То, что он, должно быть, видел – пережил, – было за гранью моего воображения.

Азра внезапно остановился, застыв на месте, хотя остальные члены Дикой Охоты прошли мимо нас.

– В чем дело? – спросил Калдрис, наклоняясь вперед, чтобы похлопать лошадь по шее.

Спиной я почувствовала, как напряглось его тело и каждый мускул, когда он отреагировал на внезапную нервозность лошади.

Бежавший рядом Фенрир зарычал, и его рык прозвучал низким рокотом. Он ткнул меня носом в ногу, встретив мой взгляд своим красным взглядом, который, казалось, говорил тысячу слов.

– Что-то не так, – пробормотала я, глядя на Дикую Охоту, которая продолжала свой путь вместе с сидевшими в телегах мечеными.

Они не сводили с нас полных осуждения взглядов, пока я пыталась услышать еще какие-нибудь звуки, кроме стука колес по булыжнику и скрипа болтов при каждом ударе о камень. Калдрис делал то же самое, склонив голову набок и глядя вперед.

Холт внезапно развернул своего костяного коня и пригвоздил нас взглядом, передав всю информацию на расстоянии.

– Черт, – пробурчал Калдрис, слегка наклоняясь ко мне.

Перекинув ногу через круп Азры, он спешился, встал рядом с конем и потрепал Фенрира по макушке.

– Кун Аннун [1], вперед, искать! – скомандовал он, и три белых волка исчезли в расположенном у дороги лесу.

Мы ждали в тишине, время, казалось, замедлилось, по лесу эхом разнесся вой волков, и Холт развернулся и снова пошел в том же направлении, что и раньше.

Первая стрела вылетела справа и вонзилась в бок коня Холта. Конь повернул голову, чтобы посмотреть на стрелу, торчащую из ребер, мотнул головой и в ярости топнул копытом. Командование взял на себя Арамис, пришпорив своего коня и двинувшись вперед, а Холт отступил, чтобы присоединиться к остальной части Дикой Охоты и окружить телеги.

Арамис закричал, лошадь под ним заржала, и я увидела, как из ветвей на верхушке одной из сосен появился человек.

– Берегись! – крикнула я, привлекая внимание притаившейся фигуры.

Клинок сверкал на солнце, отбрасывая блики, когда спрятавшийся стражник перерезал веревку, замаскированную среди веток.

С другой стороны тропы солнце тоже отражалось от сверкающего сталью кинжала.

– Уберите их оттуда! – приказал Калдрис одному из всадников Дикой Охоты, ехавшему перед нами.

Тот кивнул и направил своего скакуна вперед, чтобы нагнать тех, кто тянул телегу.

Он был как раз в центре рощицы, когда сверху полетели сосновые иголки, тканевый полог над головой раздвинулся, и на солнце заблестела красная пыль, посыпавшаяся на них сверху. Мне никогда не забыть, как они кричали, когда этот железный порошок сжигал их плоть, как они прятались под плащами, чтобы защитить свои тела.

Я с ужасом наблюдала, как ткань опадала вниз постепенно, пока люди вверху перерезали веревки, как она наконец нависла над нами. Небо в зеленой ряби над головой, казалось, разверзлось, когда они свернули ткань, разрисованную так, чтобы имитировать деревья.

Калдрис целое мгновение ошеломленно смотрел на ткань, а потом перевел взгляд на меня, двинувшись ко мне как в тумане. Он сорвал меня с лошади и так резко толкнул вниз, что Азра вздрогнул и отбросил меня назад. Меня охватила ярость вместе со страхом, обостряя чувства, пока я готовилась к удару. Глядя в небо, падая назад со скованными перед собой руками, я смотрела, как сыплется сверху железный порошок.

В глазах у меня потемнело, когда я приземлилась на Калдриса, но его тело смягчило мое падение с лошади. Он бросился на землю, чтобы поймать меня, и сорвал с плеч плащ, накрыв им нас обоих. Я пыталась отдышаться, слушая его тихие стоны, полные боли, эхом отдававшиеся у меня в груди.

Лежа в темноте под плащом, прижавшись к телу Калдриса и к земле, я слушала, как звенит у меня в ушах, и ждала, когда железная пыль рассеется. Я чувствовала, как она окружает меня, вытягивает энергию из моего Виникулума, как исчезает у меня из крови тот странный гул, который обычно появлялся в случае опасной угрозы. Сила, которая должна была защитить меня, пропала, ее у меня украли – будто высосали воздух из легких.

– Фенрир! – позвал Калдрис, наконец выпуская меня на свободу.

Он снял плащ с моих плеч, помогая сесть. Оглянувшись, я увидела, что все вокруг покрыто этой пылью, и посмотрела вниз, на руки Калдриса. Они тоже были обожжены. Плоть воспалилась, кожа покрылась красными пятнами и волдырями, где пыль прожгла ее.

– Кэлум, – прошептала я, потрясенно глядя на него.

Мне хотелось прикоснуться к ранам, прочувствовать его боль, понять, что он принес в жертву себя, заплатив собственной обожженной плотью. Я неизменно представляла его монстром, злодеем, который только и делает, что рвет меня на части раз за разом, но нельзя было отрицать, что он всегда был готов отдать часть себя ради моей защиты.

Оставив плащ, которым он пожертвовал ради меня, лежать на земле, он поднялся и подполз ко мне на коленях, внимательно осматривая мое тело и лицо в поисках ран.

– Ты ранена? – спросил он, доставая из кармана штанов ключ от моих кандалов. Он снял их, стараясь не касаться моей кожи своими изуродованными, обоженными руками.

– Ты же знаешь, что нет, – сказала я, проглотив комок в горле и волну чувств внутри.

Сейчас я не могла позволить себе никаких эмоций по отношению к нему – ведь мы все еще враги.

Он кивнул, вздохнув с облегчением, и поднялся на ноги, собираясь присоединиться к битве, готовой разгореться совсем рядом.

– Охраняйте ее, Кун Аннун, – сказал он, когда подошли волки.

Наверное, так он называл всю их маленькую стаю. Меня распирало от любопытства, но сейчас было не время для вопросов.

Он взглянул на волков, которые окружили меня. Клыки и челюсти у них были красными, с них капала кровь. Прямо перед нами гончие Дикой Охоты тоже окружили телеги с мечеными. Мои стражи рычали и огрызались на воздух вокруг, а я сидела в образованном ими круге. Калдрис шагнул вперед с плавной животной грацией. Его армия мертвецов лежала на земле. Когда резкий запах железа наполнил мне легкие, их трупы снова окаменели.

Калдрис вытащил свои мечи из ножен, висевших на спине. Его шея блестела у основания, и там, где железо коснулось кожи, сочилась кровь. Он шагнул вперед, к опушке леса, исчез из виду, и в это время воздух взорвался криком.

С деревьев упало тело, к моменту приземления уже мертвое. Страж Тумана уставился в небо пустыми, невидящими глазами на изрезанном лице.

– Думаю, они его разозлили, – прошептала я, наклоняясь, чтобы погладить одного из волков.

Я покрутила запястьями, разминая их, заполучив свободу. Я понимала, что он снял с меня кандалы, чтобы я могла защитить себя, если битва сместится в нашу сторону, но лучше бы он дал мне клинок. Говнюк.

Волчица подняла на меня свои рубиновые глаза, которые, как ее рот и уши, были окрашены в цвет смерти. Она низко зарычала себе под нос, и этот рык пронзил меня насквозь, словно был продолжением связи, существовавшей между мной и Калдрисом.

Из леса неслись крики и звуки битвы. Когда он наконец появился снова, его одежда и доспехи были залиты кровью. Дикая Охота сражалась со Стражами, появившимися с другой стороны, но тела мертвецов все еще лежали на земле. Скелеты не шевелились, и я понимала, что на них тоже подействовало железо, окружившее нас, пронзившее его кожу, – железо, которое сделало контролирующую магию Калдриса бесполезной.

Даже связь между нами стала казаться далекой, будто я не могла просто протянуть руку и дернуть за нить Судьбы, которая связала нас вместе.

Взглянув на ряд деревьев напротив того места, где сражался Калдрис, я увидела, как Холт пронзает мечом одного человека за другим, убивая их со смертоносной грацией, которой, как я всегда представляла, обладают фейри. Он сражался так, как будто его тренировали вместе с Калдрисом: они двигались синхронно, хотя и находились на расстоянии друг от друга.

Кто-то из Стражей Тумана ударил ножом одного из всадников, пробив созданный Дикой Охотой барьер. Потом пал еще один. Стражей Тумана оказалось слишком много для Дикой Охоты, ослабленной трюком с железом.

Фенрир оскалил зубы на Стража, подошедшего ко мне ближе всех, и из его груди вырвался такой свирепый рык, какого я никогда в жизни не слышала. Калдрис резко повернул к нам голову, наши взгляды на мгновение встретились. Но внимания он не утратил. Бросив меч и выхватив из ножен топор, он взмахнул им по дуге и вонзил в лицо Стража, посмевшего бросить ему вызов. Застыв на месте, мужчина лишился лица, которое было вдавлено внутрь под ударом топора Калдриса. Подняв ногу и надавив на грудь зарубленной жертве, Калдрис вырвал топор, кровь брызнула во все стороны, и тело упало на землю.

– Сделай мне одолжение, бестия, – крикнул Холт, привлекая мое внимание, пока ехал ко мне.

Он вытащил кинжал Дайнслейф из ножен и бросил его мне. Я поймала его за рукоять обеими руками, и по мне разлилось уже знакомое пульсирующее тепло, означающее, что проклятый клинок требует плату за то, что его достали.

– Перестань пялиться на своего парня и убей уже кого-нибудь.

– Моя половина не твой всадник! – заорал Калдрис, когда Холт проехал мимо него, зарубив на своем пути еще одного Стража.

Холт лишь усмехнулся в ответ, его лицо озарила улыбка, когда он продолжил сражаться и убивать своих врагов. Нутром я почувствовала, что не следует нападать на тех, кто улыбается во время битвы, еще до того, как поняла, что они не могут умереть.

Фенрир толкнул мордой мою свободную руку, и его глаза заблестели от жажды крови. Я почувствовала, как она гудит во мне, словно продолжение далекой связи, которую я разделяла с Калдрисом. Клинок у меня в руке, казалось, снова нагрелся, распространяя жар своего проклятия сквозь меня и тлея в моей крови, как раскаленные угли в огне.

Меня стала окружать чернота, заливая мир неестественной тьмой, пока я крутила рукой с кинжалом. Одна из гончих Дикой Охоты всхлипнула, и Фенрир склонил голову набок, полностью сосредоточив свое внимание на том месте, где животное упало на землю. Над огромным полусгнившим псом стоял Страж Тумана, он хмурился, поднимая свой меч.

Я шагнула вперед, даже не сообразив, что делаю, а другая нога так и не приземлилась, когда Фенрир бросился вперед, скользнув головой у меня между ног, и я потеряла равновесие. Другой волк настойчиво подтолкнул меня, и я с удивлением уставилась на них обоих. Подавив нервозность, я выдержала взгляд Фенрира и оседлала его большое пушистое тело.

Едва я уселась ему на спину, как он рванулся вперед. Я изо всех сил вцепилась в его мех, пока он мчался чуть ли не в самую гущу битвы. Люди вокруг меня кричали, когда другие волки разрывали плоть, брызгая кровью на меня, а мы проносились мимо.

Человек, который собирался нанести удар собаке, повернулся к огромному рычащему волку, несущемуся прямо на него, и поднял меч, хотя в глазах у него вспыхнул страх. Но Фенрир притормозил, перешел на шаг и немного присел, чтобы помочь мне спешиться.

Он прижался ко мне шеей, обеспечивая поддержку, когда я шагнула к мужчине, крепко сжав руками кинжал. Сам момент казался церемониальным, как будто я собиралась принести жертву, как будто у меня хотели оторвать части души, чтобы я сражалась вместе с теми самыми существами, которых должна была ненавидеть. Но снизу, с лесной подстилки, снова раздался всхлип, заставив меня шагнуть вперед к человеку, пока тот смотрел на волка, ожидающего у меня за спиной.

– Вот и умница, что сбежала от остальных, – сказал Страж, сдвигая меч на бок и шагая вперед.

Магия Дайнслейфа пульсировала у меня в руке, шептала в моем сознании, как она жаждет крови. Она заполнила пустоту внутри меня, проникая когтистыми пальцами все дальше, вытягивая и мой голод на поверхность, а я наклоняла голову набок, точно так же, как, я это видела, часто делал Калдрис. Краем глаза я наблюдала, как Фенрир повторяет мои движения, будто перенимать их заставляет его та уникальная связь, которую мы разделяли через его хозяина.

Железо, покрывающее землю, подавляло магию фейри, и Виникулум у меня на коже молчал и бездействовал, но проклятый клинок продолжал подталкивать мою руку, требуя жизнь в качестве платы за свое использование. Страж Тумана поднял руку, чтобы нанести удар, его выпад был медленным и ленивым. Я отскочила в сторону, чтобы избежать удара, и полоснула мужчину кинжалом по запястью.

Он задохнулся, отдернув руку, из которой закапала на землю кровь. Зажав рану свободной рукой, он попытался остановить кровотечение, избежать которого было невозможно. Клинок у меня в руке гудел, кровь толчками вытекала из раны, все быстрее и быстрее, а мы смотрели.

Он ударил снова, и отчаяние заставило его атаковать и двигаться быстрее. Я повернулась слишком медленно, поморщившись, когда лезвие врезалось мне в руку, рассекая плоть бицепса, сжигая ее под давлением железа. Калдрис рыкнул, и одновременно с ним зарычал Фенрир, их рычание заполнило воздух вокруг. Я поспешила положить руку на голову Фенрира, чтобы успокоить его и не позволить забрать жизнь, которую должна была забрать я.

Я хотела получить причитающуюся мне кровь.

Она лилась из раны на запястье Стража, но жестокость внутри меня требовала большего, заставляя убивать, убивать, убивать. Поиграв Дайнслейфом в руке и ухватившись за него поудобнее, я провела им по горлу мужчины. Плоть под лезвием разошлась, и кровь брызнула мне на лицо. Глядя на рану у него на шее, где ненадолго показались слои мышц, я увидела, как он уронил меч и обеими руками зажал рану.

Он упал на колени, и, когда человека настигла смерть, пульсирующее тепло кинжала рассеялось.

– Мне не нравятся люди, которые обижают животных. Даже если они на полпути к могиле, – сказала я, чувствуя, как горит внутри меня пустота.

Из раны на горле Стража страшными волнами хлестала кровь, жизнь покидала тело, взгляд остекленел, а я все стояла и смотрела на него сверху вниз.

Фенрир прижался носом к моей руке, заставив меня оторвать взгляд от лежащего передо мной тела и разорвав связь, которую я чувствовала между нами. Его призвала Пустота, притяжение его души оставалось лишь где-то на краю моего сознания.

Я взглянула в красные глаза волка. У него на морде было написано понимание, которое заставило меня тяжело сглотнуть и взглянуть на Калдриса. Бог Мертвых продолжал сражаться и пробивал себе путь сквозь членов Дикой Охоты, чтобы добраться до меня. Казалось, он не подозревал ни о том, как загробная жизнь притягивает к себе души, ни о том, как она искушала и призывала саму мою душу покинуть тело.

Я шагнула к раненой собаке, присела перед ней на корточки и медленно протянула руку. Я сглотнула, когда она оскалила зубы, и из груди у нее вырвалось рычание. Убрав руку, я ждала и смотрела, как она наконец подняла голову и вытянула шею. То, что осталось от плоти у нее на носу, сморщилось, пытаясь учуять меня. Осматривая рану на боку животного, я избегала касаться ядовитых теней, стекающих с клыков, касаясь только макушки.

Кожа уже начала стягиваться, покрывая изувеченное месиво из плоти и костей, которые обнажила рана.

– Ты же будешь в порядке, да? – спросила я, почесывая макушку животного, когда гончая слегка склонилась под моей рукой.

Дикая Охота была слишком занята, чтобы ответить на мой вопрос, но я могла бы поклясться, что видела, как гончая едва заметно кивнула, если бы это было возможно. В последнее время моя жизнь казалась наполненной невозможным, но в этот кивок я пока была не совсем готова верить.

Фенрир, виляя хвостом, пригнулся возле меня, чтобы мне было легче забраться ему на спину. Я встала, перекинула ногу и снова оседлала его, и он, медленно поднявшись, стал продвигаться сквозь кровавую бойню. Он больше не останавливался, чтобы позволить мне снова слезть и заплатить кинжалу долг чьей-то жизнью. Он просто использовал свои зубы, чтобы рвать плоть и ломать кости, в клочья разрывая оставшихся Стражей Тумана, пока мы пробирались к Калдрису.

Моя половина стояла и смотрела, как я приближаюсь к нему, сидя верхом на одном из его волков. В глазах у него блестела тьма, пока он осматривал мое тело, порадовавшись, что я почти цела и невредима, несмотря на то, что покрыта кровью.

– Хороший мальчик, – сказал он, когда Фенрир наконец сократил расстояние между нами, подошел к Калдрису и потерся носом о его грудь.

Когда его внимание вернулось ко мне, в ониксовой тьме его глаз таилось что-то опасное.

– Тебе следует слезть с волка сейчас же, мин астерен.

– И почему же? – спросила я, и звук произнесенных слов показался мне чужим.

Как будто у меня изменился голос, как будто та магия, которую я так часто слышала в голосе Калдриса, проникла и в меня. Она эхом летала между нами, и Калдрис склонил голову набок, будто тоже ее слышал.

– Мне нужно заняться твоей раной, – просто сказал он, но в его словах сквозило что-то более мрачное.

Желание потрескивало в воздухе между нами, когда мы смотрели друг на друга.

Но в этот момент Фенрир внезапно развернулся в противоположную от Калдриса сторону, привлекая наше внимание к опасности. В меня летела стрела. Я увидела ее слишком поздно и слишком медленно подняла кинжал в руке, чтобы отразить удар. Зажмурившись, чтобы не видеть, как стрела с железным наконечником вонзается в мою плоть, я застыла в ожидании боли. Но боль так и не пришла.

По спине у меня разлилось тепло. Я слегка приоткрыла глаза и обнаружила, что к моему правому боку сзади прижался Калдрис, его пальцы сомкнулись на деревянном древке стрелы. Он поймал ее на расстоянии одного вздоха от моего сердца. Она почти достигла цели, едва не положив конец всему.

Он бросил стрелу на землю, и я взглянула на него, наблюдая, как два других белых волка приближаются к своей добыче. Они окружили последнего оставшегося Стража Тумана, и вся группа смотрела, как они играют с ним.

– Прекрати это, – сказала я, не желая смотреть, как волки превращают смерть в игру.

Из страха перед человеком, который думал, что поступает правильно. Насколько я знала, так и было. Я не была уверена, что фейри были так уж добры к нам, и пока они не сделали ничего, чтобы опровергнуть заявления, что мы для них как домашние животные.

Калдрис что-то возразил мне, и его слова прозвучали злобно, а голос был полон жестокости.

– Ему повезло, что ты осталась жива. – Он убрал волосы у меня с шеи. – В противном случае я бы оставил его в живых, чтобы играть с ним в течение многих лет. Пусть Кун Аннун развлекаются. Они гораздо милосерднее меня.

Я закрыла глаза, услышав звук рвущейся плоти, когда они наконец оборвали жизнь последнего Стража Тумана. И этот хлюпающий звук значил для меня слишком много. Он притянул ту часть меня, которая им упивалась. Ту искаженную часть меня, которая тянулась к душам, томившимся в ожидании дальнейшего пути.

Фенрир опустился на землю, Калдрис помог мне слезть с него и весело посмотрел на волка.

– Почему же ты мне никогда не предлагал прокатиться?

Фенрир фыркнул, повернулся спиной к Калдрису и присоединился к двум другим волкам.

– Ты вся в крови, – сказал Калдрис, коснувшись моего подбородка.

Он сделал паузу, глядя на пятна на теле, на все еще заживающую плоть. Его кожа снова срасталась и медленно избавлялась от железа.

– Прости, но что-то я нигде не вижу ванны. А ты видишь? – спросила я, с усмешкой глядя на него.

Он был весь в крови – с ног до головы, но, простят меня боги, я тоже.

– Разве я сказал, что хочу, чтобы ты ее смыла? – спросил он, склонив голову набок, изучая меня. – Уверяю тебя, у меня было совсем другое намерение. Я хочу трахнуть тебя, пока ты вся в крови и пахнешь смертью наших врагов, которые думали, что смогут забрать тебя у меня.

Я сглотнула. В его темном взгляде сквозило такое напряжение, что у меня внезапно пересохло в горле.

– Это не…

– …нормально? Ты – моя половина. Я мог бы провести вечность, похороненный внутри тебя, и все равно хотеть большего, детка. Никогда не наступит день, когда мне перестанет нравиться смотреть, как ты ставишь мужчин на колени и перерезаешь им горло, когда они недооценивают тебя. Тебе стоит помнить об этом, – сказал он, поднимая руки так, чтобы я увидела серебро, сияющее у него под кожей. – Единственная причина, по которой я не взял тебя сейчас, в том, что я не могу прикоснуться к тебе, не причинив боли.

Я сглотнула, глядя на раны, которые он получил из-за меня, и испытывая дискомфорт от чувства благодарности, которое это знание оставило во мне.

– Тебе не следовало…

– Ты – моя половина. Я всегда буду защищать тебя, мин астерен. И неважно, какой ценой, – пробормотал он, его глубокие глаза сияли, когда он смотрел на меня сверху вниз.

Впившись зубами в нижнюю губу, я не знала, что сказать перед лицом тяжести его признания. Все было бы намного проще, если бы он был просто монстром.

9

Кожа Кэлума медленно приходила в норму, а тело освобождалось от железа в течение следующих нескольких часов, пока мы продолжали свой путь. На поле битвы мы оставили несколько трупов со значительными повреждениями, на которые попало слишком много железа, так что даже сила Кэлума не смогла поднять этих мертвецов.

Могилу вырыли только одну – для единственного меченого мужчины, чье сердце в хаосе битвы пронзила стрела с железным наконечником. Остальных удалось защитить после того, как на нас дождем обрушились стрелы во время первой атаки.

Пока мы ехали по заснеженным равнинам, Кэлум старался не касаться моей кожи. Вокруг было пустынно – никаких укрытий или леса, ничего, где мы могли бы скрыться в пути. После битвы, к которой мы не были готовы, Дикая Охота окружила людей, рядом держались и гончие. Я знала, что в крайнем случае они будут защищать жизни тех, у кого отняли возможность защищаться самостоятельно, и это немного утешало меня.

Хотя железный порошок все равно лишил бы их возможности защититься и даже мог убить.

– Ты не знал о железной пыли, – сказала я, глядя на покрытую волдырями кожу его рук, держащих поводья.

Его израненные руки и мои вновь скованные запястья лежали рядом, и в этом было что-то неправильное. Наглядный пример двух крайних случаев того, каким образом моя половина относится ко мне. Где-то глубоко у меня внутри возникал вопрос, а вернется ли испарившаяся метка фейри на кожу, чтобы украсить новую плоть символом нашей связи. На тыльной стороне его ладони теперь не было круга, а с пальцев исчезли темные завитки, и их отсутствие почему-то заставляло что-то внутри меня страстно желать прикоснуться к нему. Мне было просто необходимо ласкать и гладить его, пока чернила не вернулись на кожу, которую я так любила исследовать неуверенными пальцами при свете свечи в туннелях.

– Не знал, – согласился он.

Я почувствовала, как он покачал головой позади меня, когда я, стараясь не касаться его кожи, все еще покрытой железной пылью, схватилась за его руку, чтобы удержаться, когда Азра переступил через какую-то колдобину на дороге. Когда я двигалась, цепи, соединявшие кандалы, звенели, болтаясь у меня под запястьями, касаясь гривы Азры.

– Мы знали, что у людей было несколько столетий, чтобы создать новое оружие для борьбы с нами, но такого я и представить себе не мог. Такая засада могла создать реальную опасность для фейри, и если бы Стражей Тумана было больше, они вполне могли бы одолеть нас. Не все фейри так искусны в бою, как мы. Сидхе почти ни с кем не сражались со времен последней войны с людьми.

– Но ведь здесь почти нет фейри, разве не так? Одного мы видели в Трейдсхольде, а больше я не видела никого, кроме тебя и Дикой Охоты, – сказала я, поджав губы.

Возможно, так получилось, потому что я почти не бывала в тех местах, где фейри охотились за своими половинами, но это казалось гораздо более важным.

– Маб весьма избирательна в отношении тех, кому она позволяет бродить по Нотреку. Потому что, если взять под контроль судьбу чьей-то половины, можно получить великую власть. Даже самые активные ее противники согласились бы с ней сотрудничать, если бы она держала вторую половину их души в своих руках, – объяснил Калдрис, наклоняясь вперед, пока его подбородок не уперся мне в макушку.

– Неужели она могла бы так поступить? Мне кажется, ты говорил, что фейри считают своих половин чем-то священным? И готовы защищать эту связь любой ценой? Зачем же королеве Воздуха и Тьмы выступать против такого? – спросила я, отпуская его руку, когда Азра миновал рытвины и вышел на относительно ровный участок.

Мне потребовалось собрать все силы, чтобы не закатать рукав его туники и не погладить метку, заверив измученную часть собственной души, что он все еще мой.

И эта часть меня была не чем иным, как сукой-предательницей, с которой я не хотела иметь ничего общего.

Калдрис слегка натянул поводья Азры, замедляя шаг лошади, пока мы не оказались в хвосте группы. Взгляд Холта задержался на нас, когда его конь прошагал мимо, и он понимающе кивнул.

– Маб делает все, что ей заблагорассудится. Ей плевать на то, что фейри стремятся защитить любой ценой. И она не остановится ни перед чем, чтобы добиться большей власти, и будет делать все возможное, чтобы сохранить ее и заполучить лояльность других дворов – любой ценой, – сказал Калдрис, кладя руку мне на бедра, прикрытые штанами.

Волдыри только начали исчезать, и там, где они были всего несколько мгновений назад, уже нарастала новая бело-розовая плоть.

– А как получилось, что тебя воспитывали отец и мачеха? – спросила я, вспоминая все кусочки головоломки, которые он мне задал.

Я знала, что Маб ненавидела его всю жизнь, а отец сделал очень мало, чтобы защитить от последствий ее гнева.

Он вздохнул и прижался грудью к моей спине.

– Ее демоны украли меня из колыбели в Катансии, когда мне было всего несколько дней от роду. Они убили охранников и женщин, которые за мной ухаживали, пока моя мать и отчим присутствовали на срочной встрече с Маб. Она не скрывала своей ярости из-за того, что моя мать осмелилась прикоснуться к ее мужу, поэтому моя мать решила немного пригладить ей взъерошенные перья.

– Твоя мать тоже была замужем за другим мужчиной? И он терпел ее роман с твоим отцом? – спросила я, совершенно не понимая мир, где женщина могла бы так поступить.

В Мистфеле, если бы женщина переспала с кем-то, кроме человека, избранного ей в мужья, то ее, скорее всего, отправили бы на перевоспитание к жрицам или повесили бы. Зато мужчины могли делать все, что им заблагорассудится.

– Брак является следствием закольцованной связи между половинами. Мои мать и отец были предназначены друг другу судьбой, но так случилось, что, когда моя мать достигла совершеннолетия, отец уже состоял в политическом браке с Маб. Обычно в таких случаях политический брак расторгается полюбовно, но Маб не пожелала уважать традицию, потому что ей пришлось бы вернуться к своему брату в двор Лета. Королевой двора Теней она стала только благодаря браку с моим отцом, и отказаться от него значило бы лишиться титула и перестать быть королевой.

Снег продолжал сверкать даже в сгущающейся тьме, когда солнце уже начало садиться, и Дикая Охота остановилась на поляне. Калдрис остановил Азру, держась на расстоянии от группы, пока всадники слезали с лошадей и вытаскивали из повозок все необходимое, чтобы установить несколько палаток для ночевки.

– Но дети не могут родиться вне парной связи, и у моих родителей не было ни одного шанса произвести наследника ни с одним из своих супругов. В день зимнего солнцестояния они встретились, планируя скрыть от Маб любовную связь и ребенка, заявив, что он родился в результате связи моего отчима с его половиной, назначенной ему судьбой. К несчастью, у Маб есть много способов добыть правду с помощью загадок и игры слов. Она всегда знает, какие нужно задать вопросы и как их формулировать, всегда присутствует, когда используются более болезненные методы допроса. Отец не смог сохранить тайну. Поэтому она забрала меня, чтобы наказать мою мать, и быстро поняла, насколько лояльной будет женщина, когда ее единственный ребенок находится в твоей власти. Я был первым ребенком, которого она украла, но далеко не последним.

– Она и других забрала? – спросила я с нарастающим в душе ужасом.

Неудивительно, что Калдрис не испытывал сочувствия к пропавшей дочери Маб, но если дети не рождаются вне парных уз, то…

Кто же был парой Маб?

– У большинства королевских семей нет детей, которых можно было бы украсть, – признал он, качая головой. – Но она забрала по крайней мере по одному ребенку из каждого двора – самых высокопоставленных отпрысков, до которых смогла добраться. Мэйли – единственная наследница двора Весны, Риека – дочь лучшего друга короля Лета, Ликус – племянник королевы Осени. Есть и другие – дети советников, которые надеются бросить ей вызов, – все они объединяются, чтобы создать группу избранных подневольных фейри, которые не в состоянии противостоять ей из-за того, как она связала нас своей магией, когда мы были слишком молоды и не могли дать ей отпор. Иногда я думаю, что хорошо, что у нее не было доступа к нашим половинам и потенциальным потомкам. Это замедлило ее путь к достижению полной власти. Потому что нельзя украсть то, чего у фейри пока нет.

Он пришпорил Азру, направляя его вперед, и я погрузилась в молчание. Вокруг нас воцарилась полная тьма, по-настоящему опустившаяся на равнины. Деревьев, за которыми мы могли бы скрыться от посторонних глаз, не было, и это заставило меня нервничать. Мне не хотелось ехать под охраной Дикой Охоты, но также не хотелось еще раз подвергнуться испытанию железным порошком, разъедающим кожу, если нас снова подкараулит Стража Тумана.

– Вы двое можете занять палатку в самом конце, – сказал Холт, когда всадники Дикой Охоты разместили меченых в трех палатках.

– Нам не нужна целая палатка, – сказала я, думая о дюжине несчастных, которых набили в три палатки. – Уверяю тебя, нам не требуется уединение.

– Мне нужно, чтобы Калдрис к утру отдохнул. А он не заснет, если ему придется переживать, что тебя кто-нибудь прирежет ночью. И я бы предпочел, чтобы ты не скакала на нем, пока не взойдет солнце, чтобы он мог немного поспать. Поэтому боюсь, что в данном случае уединение необходимо, – ответил он, подмигивая с ухмылкой, которая приводила меня в бешенство.

Он развернулся, чтобы помочь меченым благополучно укрыться в палатках на ночь.

Я проигнорировала румянец, вспыхнувший у меня на щеках. Я не собиралась ни на ком и ни на чем скакать, пока не взойдет солнце. Калдрис спешился с коня и протянул почти зажившие руки ко мне, чтобы обхватить меня за талию и помочь спрыгнуть вниз. Палатка, к которой он повел меня, была маленькой и представляла собой кусок простой коричневой холстины, накинутой на деревянный столб в центре. Полотно было прикреплено к земле по четырем углам, и передний полог откинут и подвязан так, чтобы был виден вход.

– Пойдем, мин астерен, – сказал Калдрис, положив руку мне на пояс.

Он повел меня к палатке, сокращая расстояние между нами и тем местом, где мы сможем побыть в полном одиночестве. Мне не хотелось оставаться с ним наедине. Расчувствовавшись, я не доверяла себе: с одной стороны, он пострадал, чтобы защитить меня от железа, с другой – я осталась закованной в цепи, как пленница.

Эти действия так противоречили друг другу, что просто не могли исходить от одного и того же человека.

Внутри меня шла похожая борьба: мой разум вступил в противоречие с моим сердцем. Мне хотелось только одного – примирить человека, которого я не так давно узнала, с жестоким самцом фейри, который считал, что цель оправдывает средства.

– Ты сказал, что Маб захочет получить контроль над мечеными. Значит ли это, что они в опасности? Что их везут совсем не к их половинам? – спросила я, позволив ему сопроводить меня в палатку.

Он слегка ухмыльнулся, покачал головой, повернулся и опустил полог. Крепко завязав тесемки, пришитые к полотну, он снова повернулся ко мне, приподняв бровь.

– Их половины будут вести переговоры, чтобы Маб их освободила, и она просто получит от них то, что хочет, – сказал он, делая шаг вперед.

– Но не лучше ли тогда найти какое-нибудь другое место, куда можно было бы привести меченых? Туда, где их никто не сможет найти? – спросила я, отступая назад, прежде чем поняла, что делаю.

То, как он смотрел на меня глазами, в которых горело желание и радость, было больше похоже на нападение. Как будто ему удавалось превратить в оружие все, что я в нем любила, настраивая меня против моих же собственных интересов.

– Ты намерена и дальше отказываться лечь рядом со мной, детка? – спросил он, склонив голову набок, и из горла у него вырвался смех.

Но не было ничего забавного в том, что мы обсуждали судьбу живых существ, как если бы они были пешками в игре, которую им не понять.

– Нет-нет, я не собираюсь бежать, – сказала я, качая головой, хотя его слова проникли внутрь меня, и я знала, что в них есть правда.

Сделав еще один шаг назад, я коснулась головой полога палатки.

– Именно этим ты и занимаешься, – сказал он с ухмылкой, расшнуровывая воротник своей туники.

Он подтянул его вверх, снял тунику через голову и встал передо мной без рубашки.

– Что ты делаешь? – спросила я, плотнее закутываясь в плащ.

Было слишком холодно, чтобы спать голышом, и сквозь тонкие стенки палатки внутрь проникал прохладный ветер.

А я не собиралась его согревать.

Я сглотнула, стараясь не смотреть вниз на скульптурные мускулы у него на животе, на мощь груди и широких плеч. Он был невероятно привлекателен, если смотреть на него как на мужчину-человека. Его тело выглядело так, словно было создано тяжелым трудом. Но если взглянуть на него как на самца фейри… было в нем что-то такое, чего не в состоянии достичь ни один человек. Его красота была легкой, естественной, слишком сильно напоминая мне его скульптуру, вырезанную в каменной скале, с двумя женщинами, преклонившими колени у его ног, готовыми поклоняться ему.

Горло мне обожгло едким вкусом желчи, вскипевшей в желудке, когда я подумала обо всех женщинах, с которыми он, должно быть, был до меня. Ведь в его распоряжении были все века истории, прежде чем он нашел свою жалкую, малоопытную человеческую пару.

Он склонил голову набок, словно ощутил бушующие во мне эмоции, ярость, которую я испытывала, понимая, какое бесчисленное количество женщин до меня исследовали его тело так, как я исследую сейчас. Он развернулся и накинул рубашку на завязанные узлами тесемки, как белье на веревку.

– К чему именно моя звезда сейчас ревнует? – спросил он, повернувшись ко мне лицом.

Глаза у него потемнели, когда он двинулся вперед, сокращая расстояние между нами. Он стоял передо мной, возвышаясь как утес, действительно подчеркивая, насколько я мала по сравнению с ним. Он хоть и фейри, но был почему-то больше, выше, чем любой мужчина, которого я когда-либо знала, как будто его душа и заключенная в ней сила были слишком велики для размера смертного существа.

– Ненавижу тебя, – сказала я, не в силах сдержать охватившую меня ревность.

Как бы мне ни хотелось отрицать это, но слова не могли пробиться сквозь тошноту, бурлившую у меня в животе.

– Часто ли вы ревнуете игрушки, которые ненавидите? – спросил он, наклоняясь, чтобы схватить горсть нетронутого снега на краю палатки.

Он поднес его к моему лицу, касаясь холодным снежным пухом кожи. Снежинки таяли, и он, используя влагу, стирал брызги крови, которые затвердели и покрыли коркой мою кожу.

– Или я особенная игрушка?

– Ты – самец, а не игрушка, – сказала я, стараясь не смотреть вниз, где растаявший снег стал розовым от крови, которую он смыл у меня с лица.

Медленно ухмыльнувшись, он опустился в снег на колени передо мной. В таком положении его голова находилась на уровне моей груди, и на меня из-под несправедливо длинных ресниц уставился соблазняющий взгляд блестящих темных глаз. Он поднял руку к моей шее, и его влажные пальцы, уже покрывшиеся мягкой и гладкой новой кожей, коснулись метки, вызвав теплое покалывание узнавания на моей плоти.

Он медленно и аккуратно смыл с меня кровь, стараясь не сделать больно, не сводя с меня манящего взгляда.

– Я буду твоей игрушкой всегда – в любое время, когда тебе захочется поиграть со мной, мин астерен, – сказал он, и его улыбка стала еще шире.

Щеки у меня вспыхнули в ответ на эти слова.

Он прижался лицом к моему животу, нас отделяла друг от друга только ткань моей туники. Его руки скользнули вниз, опускаясь все ниже по моему телу, пока не очутились на ботинках, и он начал медленно развязывать шнурки.

– Ты все еще пахнешь мной.

Я сглотнула, стараясь не думать о последствиях его заявления.

– Если бы можно было смыть этот запах с кожи, я бы сделала это, – сказала я.

Слова сорвались у меня с языка, полные яда, как я и хотела. Я не хотела пахнуть как он, не хотела иметь с ним ничего общего, даже если его прикосновения согревали мое тело.

– Тогда мне бы снова пришлось окутать тебя своим запахом, – допустил он, стягивая с моей ноги ботинок.

Затем приступил ко второму, отложил их в сторону и посмотрел на меня снизу. Он нахмурился, когда его взгляд опустился на мои скованные запястья. Он смотрел на них так, словно ненавидел эти кандалы так же сильно, как и я. Потянувшись, он коснулся наручника на левом запястье, затем провел рукой по замку, наблюдая, как разъединяются бронзовые половинки. За первым раскрылся второй наручник, и он отбросил их в сторону, затем поднес мое запястье к своим губам. Целуя натертую кожу, он позволил им скользнуть по ране.

Он встал, приподнял меня и, взяв на руки, отнес к спальникам и усадил на один из них. Я поджала ноги к груди, когда он провел рукой по своим волосам.

– Пойду раздобуду тебе что-нибудь поесть, – сказал он, подходя к выходу из палатки. Рубашку он надевать не собирался, развязал тесемки и распахнул полог.

Во мне снова пульсом забила ревность, когда я думала о женщинах с метками фейри и о женщинах – членах Дикой Охоты, которые могли его увидеть.

Он ухмыльнулся, будто знал, что эта мысль будет мучить меня.

– Эстрелла? – спросил он, выходя из палатки и поворачиваясь лицом ко мне. – Даже не думай сбежать – выслежу. И теперь ты наверняка знаешь, что произойдет, когда я тебя поймаю.

Он закрыл полог палатки, оставив ткань качаться на прохладном зимнем ветру, пока я смотрела ему вслед. Желание сбежать пульсировало во мне, а руки и ноги покалывало от жажды освободиться. Мне хотелось двигаться, бродить во тьме, как я делала всегда.

Наслаждаться прогулкой под звездами.

Я уставилась на свои ботинки, которые он убрал в сторону, усадив меня на спальный мешок. Мне надо было надеть их, чтобы не замочить носки подтаявшим снегом. Но тогда я потеряю драгоценное время. Все равно я вскочила на ноги.

Ступая по снегу и морщась от холода, обжигающего пальцы ног, я сунула ноги в ботинки и завязала шнурки с такой скоростью, на какую только был способен человек. Бросившись к выходу из палатки, я притормозила у полога и медленно откинула его.

– Куда собралась, бестия? – спросил Холт, возникший в обрамлении ткани проема палатки.

Скрестив руки на груди, он вызывающе изогнул бровь, пока я что-то бормотала, подыскивая слова, которые могли бы противостоять тому, что было правдой, и мы оба это знали.

– Я просто…

– Избавь меня от лжи. Сделай себе одолжение, разверни свою пугливую задницу обратно и сядь вон на тот спальник, пока не вернулся Калдрис и снова не разочаровался в тебе, – сказал он, кивнув на палатку у меня за спиной.

– Разочаровался во мне? – переспросила я с нарастающим возмущением.

Я не стала повышать голос, чтобы не извещать понапрасну Калдриса о моей попытке побега.

– Он притворялся человеком, чтобы я влюбилась в него.

– Да, разочаровался в тебе. Ты застряла головой в собственной заднице так глубоко, что не видишь, что он сделает для тебя что угодно. Он притворился человеком, чтобы дать тебе время узнать его получше, прежде чем ты столкнешься с проблемами, связанными с тем, чтобы стать его половиной – парой, предназначенной ему судьбой. Перестань вести себя как неблагодарное дитя, просто посмотри и увидишь то, что находится прямо у тебя под носом.

Он покачал головой, глядя на меня сверху вниз, затем отступил в сторону и вытянул вперед руку, будто указывая мне путь. Будто, если я воспользуюсь возможностью сбежать и пронесусь мимо него, он сможет указать Калдрису, в каком направлении я исчезла.

– Он тот же, что и неделю назад. Единственное, что изменилось, – это ты.

– Думаешь, я поверю, что ты просто так выпустишь меня отсюда? – спросила я, глядя на него прищурившись.

– Я надеюсь, что поверишь. А попытаешься ты бежать или нет, не имеет для меня ни малейшего значения. Он все равно тебя найдет и притащит обратно, даже если ты будешь брыкаться и орать. Я бы сказал, что вся эта суета выглядит бессмысленной тратой энергии, но это твой выбор. – Он пожал плечами, и его губы медленно приподнялись в расчетливой ухмылке. – Если только ты не надеешься на награду, которую получишь, когда тебя поймают. Если хочешь, чтобы твоя половина трахнула тебя, просто скажи ему об этом, и он будет счастлив угодить тебе.

– Об этом не может быть и речи, – сказала я, закатывая глаза и возвращаясь в палатку.

Холт и я оба знали, что он фактически лишил меня возможности бежать, при этом подразумевая, что в глубине души я надеялась именно на такой исход после того, как Калдрис закончит охоту на меня в лесу.

Печальная реальность заключалась в том, что я в этом тоже не сомневалась. Даже когда головой я понимала, что не надо желать мужчину, который был моей половиной, мои тело и сердце не могли до конца понять, почему он является для меня источником всего плохого и почему принять его совершенно и абсолютно невозможно.

– Теперь ты в мире фейри, Эстрелла Барлоу из Мистфела, – сказал Холт, кланяясь, как будто в издевку над уважением, с которым он произнес эти слова. – Твои человеческие чувства здесь не имеют значения, потому что скоро наступит день, когда твоя половина захочет трахнуть тебя на глазах у всех. И когда ты будешь кончать, Дикая Охота будет смотреть на тебя и слушать, как ты в экстазе выкрикиваешь его имя. Так поступают фейри. Мы берем то, что принадлежит нам, и заявляем об этом при всех, – сказал он, заставив мои щеки вспыхнуть от воспоминаний, когда за нами наблюдало все Сопротивление после битвы с пещерным зверем.

Когда они смотрели, как опускается его голова у меня между ног, как проникает в меня его член, насквозь пронзая меня. Я изо всех сил пыталась найти слова, чтобы отмахнуться от его заявления и притвориться, что ничего не знаю о том, что он мне тут рассказывает.

Холт склонил голову набок, и на лице у него расплылась широкая улыбка. Глаза засияли белым в полупрозрачных тенях его плоти. Перья, привязанные к его волосам, задрожали, когда из горла вырвался резкий смех, и он весело откинул голову назад.

– О, бестия! Неужели он уже проделал с тобой такое?

Я отвернулась и направилась туда, где Калдрис чуть ранее оставил мои ботинки. В ярости я рванула шнурки, стараясь спрятать свое разгоряченное лицо от испытующего взгляда Холта, и потопала обратно к спальному мешку, чувствуя себя побежденной.

– Для таких существ, как ты, в загробном мире есть особое место, – прорычала я, когда наконец бросила на него самый яростный взгляд, на который была способна из-за смущения.

– Надеюсь, что еще нет. Мне бы очень не хотелось пропустить такое шоу, – сказал Холт, отворачиваясь от палатки.

Я натянула на колени одеяло и уютно свернулась под прохладным вязаным полотном, желая согреть его теплом своего тела и пытаясь отогнать шокирующее возбуждение, охватившее меня при мысли о том, как Калдрис трахнет меня на глазах у публики.

Нет, это была не я. Может, для фейри это нормально, но я-то человек. Я родилась человеком и, ради богов, человеком покину этот мир.

Холт остался стоять на месте, не говоря ни слова, пока мы ждали, когда вернется Калдрис с обещанной едой. Желудок у меня заурчал, словно подчеркивая мой голод, и урчание разнеслось по палатке.

– В разгар зимы трудно найти, чем можно набить себе желудок, – многозначительно сказал он, словно подтверждая, что у меня мало шансов выжить в одиночку.

Как будто я без него этого не знала. Как будто тот горький, но короткий период, который мы с Бранном провели вместе, выживая сами по себе, был чем угодно, но только не очевидным показателем моей собственной неадекватности.

Голова Холта внезапно склонилась набок, и его внимание переключилось на небо, когда он взглянул вверх.

– Оставайся внутри. Если ты хочешь получить хоть какой-то шанс на выживание, оставайся в этой гребаной палатке, Эстрелла, – сказал он, закрыв полог и оставив меня в темноте.

Потянулись долгие мгновения в тишине, пока я ждала, прислушиваясь к звуку любого движения за стенками палатки. Но ничего не происходило, будто сам мир застыл.

Когда полог наконец откинули, я вздрогнула. В палатку в спешке вошел Калдрис. Он увидел, что я сижу на спальнике, и спина у него расслабилась, плечи опустились от облегчения. Рука, в которой он держал тарелку, полную еды, опустилась ниже, когда он сделал первый шаг ко мне.

– Она вообще не выходила? – спросил он, поворачиваясь, чтобы пригвоздить Холта взглядом, в котором было столько страха, что мое сердцебиение участилось в ответ.

Что, черт возьми, происходит?

Холт посмотрел на меня, пронзив насквозь многозначительным, но ничего не выражающим взглядом.

– Нет, – ответил он, удивив меня. Хотя, конечно, он был прав. За пределы палатки я не вышла, но только благодаря его вмешательству. – Из палатки она не выходила.

Слова были не ложью, а тщательно продуманным заявлением, чтобы избежать правды.

Калдрис скинул ботинки, опустился на спальник рядом со мной и наклонился вперед, чтобы агрессивно коснуться губами моего лба.

– Слава гребаным богам, – пробормотал он, и даже когда его губы прижались к моей коже, я чувствовала, что его внимание сосредоточено на другом человеке.

– Что происходит? – спросила я, отстраняясь и глядя на него в замешательстве.

Было что-то необычное в его беспокойстве, что-то, что не имело никакого смысла, потому что вокруг не было никакой суматохи – ничего, кроме заполнившей пространство тишины.

– Ты когда-нибудь видел их такими раньше? – спросил Калдрис, игнорируя мой вопрос.

Его испытующий взгляд был по-прежнему прикован к Холту.

Этот мужчина представлял собой смесь белого цвета, теней, струй воздуха, которые, переплетясь, каким-то образом обрели телесную форму. Он выглядел бледнее обычного, когда ненадолго переключил свое внимание на меня.

– Нет. Она теряет терпение, – сказал он, приложив руку к груди.

Калдрис повторил это движение, потирая рукой сердце так, что мне стало больно.

– Кто? – спросила я, ненавидя себя за то, что целиком и полностью погрузилась в разговор, который, казалось, касался меня.

– Маб, – ответил Калдрис, и его темный взгляд встретился с моим.

Он вздохнул, скользнув у меня по лицу полными беспокойства глазами.

– Убийца-козодой только что пролетел над нами. Они что-то ищут.

– Дочь Маб? – спросила я, переключая на себя их внимание.

– Может быть. Скорее всего, она хочет посмотреть, что меня так задержало. Доверие к своим детям не является ее сильной стороной, – признал он, ненадолго наклонив голову вперед, и снова повернулся и кивнул Холту, который, завязав шнурки на пологе, исчез из проема, наконец оставив нас одних.

– Она называет вас своими детьми? – спросила я, нахмурив брови, подумав, как это было ужасно, когда она украла их из родных семей.

– Не подумай, что из любви, – сказал он, меняя позу, чтобы усесться поудобнее.

Он поднес к моим губам кусок хлеба, позволив мне нерешительно откусить от него. Хлеб был далеко не свежим, а черствым и засохшим снаружи, но все равно на вкус был одним из лучших блюд, которые мне довелось пробовать. Желудок у меня снова заурчал, пока я жевала, наблюдая, как Калдрис тоже откусил кусочек от той же корки.

– Просто напоминает нашим семьям, что теперь мы принадлежим ей. Вот и все.

Он поднес ко рту кусок вяленого мяса, и я, скривившись от усилий, откусила. Он улыбнулся и оторвал зубами свой кусок.

– Как это сходит ей с рук? Почему никто не пытается сбежать? – спросила я, постаравшись прожевать и проглотить свой кусок.

Он поднял руку, чтобы снова коснуться своей груди и потереть ее там же, где они с Холтом касались чуть ранее.

– Это история для другого раза, детка, и ее не следует рассказывать, наслаждаясь такими деликатесами.

На лице у него расплылась игривая улыбка, почти заставив меня рассмеяться, когда он снова поднес черствый хлеб к моим губам.

– Где ты нашел еду? – спросила я, думая о том, какой должна быть еда в Альвхейме.

Если самой зеленой зоной в Нотреке были сады на краю границы, то вряд ли можно было предполагать что-то иное о самой земле фейри. Но плоды и ягоды быстро портятся при перевозке.

– О, знаешь ли, все немного проголодались, поэтому ободрали лошадей до костей, – сказал он, приподняв бровь и размахивая кусочком мяса у меня перед носом.

Я усмехнулась его глупой шутке, забрав себе хлеб из его руки, и откусила еще один кусочек, пока он вгрызался в мясо.

– Украли? – спросила я, жуя.

– Украли – это сильно сказано, – сказал он, замолчав и отводя взгляд в сторону.

Он посмотрел на мою руку, которой я держала оставшийся хлеб, и прижался к моему бедру. Своей исцеленной рукой он схватил мою и поднес прямо ко рту, чтобы откусить еще кусочек. Его глаза все это время неотрывно смотрели на меня.

Задумчиво жуя, он скормил мне последний кусочек мяса. Когда я открыла рот и он положил его мне на язык, у меня возникло ощущение обжигающей близости. Просто удивительно, как у него получалось даже самый обыденный момент превратить в сексуальный заряд.

– Однажды, совсем скоро, мы будем лежать в постели во дворце – в Катансии. В углу комнаты будет бушевать огонь. А я буду кормить тебя с рук вот такой лиловикой – так мы называем лиловые ягоды, – сказал он, протягивая ко мне согнутую в горсть ладонь, чтобы продемонстрировать размер прекрасных ягод.

– Нет! – выкрикнула я.

Голос прозвучал резче, чем мне хотелось, и я отклонилась от него. Но тут же поняла, что меня снова притянуло к нему, как мотылька к огню. А я не должна была ничего хотеть – только держаться от него как можно дальше.

Лиловые ягоды напомнили мне об играх, в которые играют мужчины, о том, что они опасны и им нельзя доверять.

– Нет? – спросил Калдрис, в замешательстве нахмурив брови. – Никто в здравом уме не может отказаться от лиловой ягоды.

Он рассмеялся, и звук его смеха отозвался во мне очень странным образом. Тело у меня стало слишком горячим, запылав словно в лихорадке, когда я вспомнила все, что мне довелось пережить от рук человека, который имел власть над моей жизнью.

Все, что он хотел, – это вырастить и подготовить меня к тому, чтобы однажды я стала его женой. Я была так молода, годилась ему в дочери, и эта разница в возрасте была просто шокирующей.

Хотя, ради всех богов, о чем я говорю – Калдрис был еще старше. Он вообще мог быть моим доисторическим предком.

– Я могу, – сказала я, сбрасывая с себя одеяло. – Я их ненавижу.

– Та-а-ак… что я пропустил? – спросил он, отставляя тарелку в сторону и наклоняясь ко мне.

Он взял меня за подбородок большим и указательным пальцами, повернув мое лицо к себе и встретив пристальный взгляд своим испытующим.

– Ничего, – сказала я, чувствуя, как глаз у меня дергается от лжи.

– Ничего? Как и твои шрамы? – спросил он внезапно севшим голосом, когда взглянул туда, где я сжала руки. – Скажи мне, детка. Я хочу знать, как долго мне надо будет его мучить, прежде чем я дарую ему смерть. Нескольких десятков лет пыток будет достаточно? Или мне отправить его душу в преисподнюю бездну Тартара, чтобы ее склевал козодой и она исчезла навечно?

Я сглотнула, пытаясь придумать ответ, который избавил бы меня от этого разговора. Я не хотела ни о чем говорить – не хотела больше раскрывать Калдрису свои тайны. Он не должен владеть этой частью меня, но девушка, ожесточенная своим прошлым и жаждущая мести, наслаждалась бы знанием того, что Калдрис отомстит моему мучителю, даже спустя много времени после того, как он меня потерял.

Но мне не хотелось быть такой. Я хотела быть сильной – человеком, который спасся и выжил, чтобы повернуться спиной к тем, кто причинил мне зло, и не тратить энергию на такие вещи, как месть. Об этом мы говорили с Мелиан.

– Пусть будет где-то посередине, – ответила я, и мои губы скривились в сухой улыбке, когда я подняла на него глаза.

Его взгляд, казалось, окутывал меня тьмой, а ноздри раздувались.

– Но разве можно вести такие разговоры, вкушая деликатесы, – сказала я, сунув в рот последний кусок хлеба и тщательно пережевывая его, чтобы отсрочить разговор.

– Как замечательно, что ты только что съела последний кусочек, мин астерен, – сказал он, отпуская мой подбородок и забирая мои руки в свои.

Он смотрел на меня сверху вниз, пытаясь заставить сказать правду.

– Ты считаешь меня равной себе? – вместо этого спросила я, глядя на свои руки в его руках. – Или я просто домашнее животное, как нам вдалбливали в голову?

– Ты – моя половина, – произнес он, протягивая ладонь к моему лицу.

Он погладил меня по скуле большим пальцем, не отводя от меня пристального взгляда, и больше всего на свете мне хотелось верить его словам.

– Тогда расскажи мне свою правду, – сказала я, прижимаясь лицом к его рукам, а не отстраняясь от него.

Если он мог превратить свою любовь в оружие, если он использовал ее, чтобы заставить меня нуждаться в нем, когда мне этого не хотелось, то, может, и у меня получится использовать его любовь ко мне против него.

Использовать его, чтобы узнать правду обо всем, что грядет.

– Ты знаешь мою правду, – сказал он, опустив взгляд, обдумывая мои слова.

– Почему ты прикоснулся к груди, когда Холт сказал, что Маб теряет терпение? Что за власть у нее над вами, что вы против воли выполняете ее желания, даже если считаете, что это неправильно? Почему ты не можешь бросить ей вызов, чтобы спасти меня от жизни, которой я не желаю? – спросила я, протягивая руку, чтобы отодвинуть в сторону тарелку.

– Это не те секреты, которые я храню ради собственной выгоды. Я защищаю тебя от боли, которую причинит правда, звезда моя.

– Если ты считаешь меня действительно равной себе, то твоя защита мне не нужна. Ты не можешь получить сразу все, ничего не дав взамен. Требуешь, чтобы я тебе рассказала все, а сам ничего про себя не рассказываешь. Если хочешь, чтобы я верила тебе, ты должен начать с того, что сам будешь со мной честен. И, пока этого не произойдет… – сказала я и сделала паузу, вставая перед ним на колени.

Я приподняла тунику повыше, обнажив колени и бедра. Другой рукой расстегнула плащ, позволив ему упасть на спальник за спиной. Потом переместилась вперед, оседлав его вытянутые ноги, и устроилась у него на коленях. Наклонившись, чтобы нежно коснуться его лица рукой, я посмотрела в знакомые темные глаза, от которых у меня всегда перехватывало дыхание.

– Ты больше ничего про меня не узнаешь.

Его руки легли мне на бедра, и тепло его ладоней проникало прямо мне в душу.

– Это самое жестокое наказание, – сказал он, запрокинув голову, когда я наклонилась над ним.

Мои волосы упали, окружив наши лица темной завесой, создавая ощущение близости в окружающей нас темноте.

– Скажи мне, – пробормотала я, стараясь не реагировать, когда кончики его пальцев коснулись моей ягодицы и сжали ее.

– А если скажу, ты займешься со мной любовью сегодня? – спросил он, приподнимаясь так, что его рот оказался на расстоянии вдоха от моего.

Он провел своими красиво очерченными губами по моим, поддразнивая и стремясь превратить мою смелую игру во что-то, что он мог бы использовать в своих интересах.

– Ты получишь только одну награду. Мое тело, обнимающее твое, или причину, по которой я больше никогда не захочу вкушать лиловые ягоды, – сказала я, возвращая его внимание к обсуждаемой проблеме.

Теперь ему придется решить, чего он хочет больше, и сделать выбор: мое тело или мой разум. Моя киска или мои тайны.

Он отстранился, обдумывая свой выбор с серьезным выражением лица, затем кивнул, откинувшись спиной на спальник. Его руки лежали у меня на бедрах совершенно неподвижно, хотя я и чувствовала в них напряжение. Он хотел притянуть меня ближе и приподнять, сымитировав движения, которые сделала бы я, если бы оседлала его.

– Мое сердце принадлежит Маб, – сказал он.

И от этих слов внутри у меня все застыло. Он мог много чего сказать, но услышать такое… я точно не хотела. Подумать только, что я была влюблена в мужчину, который любит такое злобное существо. Я чувствовала себя так, что сердце у меня в груди вот-вот разорвется.

Он убрал руку с моего бедра. Взяв меня за кончики пальцев, он потянул мою руку вперед и прижал к своей груди там, где у него находилось сердце. Другую руку он положил мне на грудь там, где билось мое сердце. Точно так, как он уже делал раньше.

– Не надо, – запротестовала я, широко распахнув глаза как раз перед тем, как он хлопнул меня ладонью по груди.

Сердце у меня снова остановилось, звон в ушах заглушил все звуки, и я качнулась вперед. Тем не менее Калдрис крепче прижал мою руку к своей груди, и его губы шевелились, несмотря на гримасу на лице.

– Почувствуй, – сказал он одними губами, и я впилась кончиками пальцев ему в кожу.

Сердце у него не билось, грудь была неподвижной, если не считать того, что внутри него что-то скользило. Я наблюдала, как медленной волной движется его кожа, когда это что-то внутри вызывало рябь на его плоти.

Рот у меня открылся от удивления, но я никак не могла вдохнуть, чтобы справиться с непреодолимым чувством смерти, зависшим на краю моего сознания. Оно угрожало затянуть меня под воду, увести в Пустоту, взывающую ко мне, ожидающую меня.

Калдрис еще раз хлопнул меня по груди, снова запустив мое сердце, оттягивая меня от туманного края существования. Из места между жизнью и смертью, где ждут момента, чтобы пересечь реку.

Я отдернула руку с резким вдохом, когда в груди у него что-то тихо защелкало.

– Что это? – спросила я, и у меня в голосе прозвучали все оттенки ужаса, который я испытала.

– Одна из змей Маб, – ответил он, повернув голову и откинувшись спиной на спальник, словно у него закончились все силы. – Обвившаяся вокруг моего сердца.

– Ты имеешь в виду, что она владеет твоим сердцем в прямом смысле?

Я ударила его ладонью по груди, пытаясь встать с него. Этот гребаный придурок должен был понимать, как я это восприму. Должен был знать, что это меня сломает.

Он поднял руку к груди, потер покрасневшую кожу на месте удара и потянул меня к себе другой рукой, пока я не улеглась на нем. Перекатив меня вниз, на спину, он широко раздвинул мои бедра и улегся между ними.

Прижавшись ко мне, он почти не оставил сомнений относительно того, что он предпочтет, если ему придется сделать выбор между моим телом и моими секретами.

– А ты что подумала? Что я люблю Маб? – изумленно спросил он, и в голосе у него прозвучал смешок. – Зачем мне любить чудовище, если подо мной лежит такая красавица, моя милая половинка?

– Но был же кто-то, кого ты любил. Ты сказал, что это было довольно сложно и ты не скучал по ней. Если это была не Маб, то кто? – спросила я, глядя на него, погрузившись в его взгляд.

Он ласково улыбнулся мне, поднял руку, положил мне на щеку и посмотрел на меня с такой нежностью и тоской, что я потеряла способность дышать.

– Ты, Эстрелла. Это было сложно, потому что я не мог связаться с тобой, но я все равно скучал по тебе каждый день. Ждал того дня, когда я встречу и узнаю тебя, – сказал он.

Мое сердце снова остановилось, и никакой сверхъестественной причины для этого не было, кроме одной – своим признанием он заставил его трепетать и пропускать удары.

Пока я рассказывала ему о мужчине, который лишил меня девственности, он поэтически восхвалял… меня?

Я сглотнула, прикусив щеку изнутри, когда он усмехнулся.

– Я же сказал тебе, что это хорошо, что он уже мертв. Твой Виникулум облегчил его страдания. Если бы я мог выследить всех мужчин, которые касались тебя в прошлых жизнях, и покончить с ними навсегда, я бы так и сделал.

– Если ты не позволишь мне ответить тем же женщинам, с которыми был ты, пока я находилась в ловушке этого бесконечного цикла перевоплощений, это вряд ли покажется справедливым, – сказала я, отворачиваясь, чтобы попытаться понять реальность того, что он сказал.

Что заставил меня почувствовать.

Но он, похоже, не собирался останавливаться и хотел продолжать потрясать мой мир и переворачивать его. Он усмехнулся, наклоняясь вперед, чтобы, поддразнивая меня, коснуться моих губ своими.

– Этот список будет милосердно коротким, звезда моя. Потому что с того момента, как ты достигла совершеннолетия в своей первой жизни и между нами установилась связь, у меня не было никого.

Я сделала паузу, пытаясь не думать о звоне в ушах.

– Что? – глупо спросила я, моргая, в изумлении повернувшись к нему лицом.

– Чтобы ты не попыталась обвинить меня, что я исказил свои слова, я буду предельно ясен. Я не целовался ни с одной женщиной. Я ни к кому не прикасался, не трахался и не позволял никому прикасаться ко мне подобным образом с того самого момента, как узнал, что ты существуешь. Я бы никогда не проявил такое неуважение к своей половине, которую считаю равной себе, – сказал он, проводя своим носом по моему. – Я не был невинен за столетия до твоего создания, но я бы ждал тебя еще десяток веков.

– Значит, до той ночи, когда мы были в источнике, под звездами, у тебя не было секса…

– Более трехсот лет, – признался он, усаживаясь подо мной.

Его живот изогнулся от движения, и лицо оказалось прямо перед моим. Оно было абсолютно искренним, и даже в его выражении ничего не скрывалось. Сейчас он хотел, чтобы я увидела правду, чтобы поверила ему.

– Неужели все фейри подавляют свои… – я замолчала, обдумывая слова, чтобы правильно передать то, что хотела сказать, – порывы, если их половина находится с другой стороны Завесы?

– Не все, но некоторые, я уверен. Трудно убедить себя быть верным своей половинке, когда знаешь, что где-то там она ведет других мужчин в свою постель. Были времена, когда я хотел наказать тебя за это, – признался он, сжимая мою щеку. – Но я не мог, потому что знал, что это будет несправедливо по отношению к тебе. Ты же обо мне не знала, но я тебя знал лучше, чем себя.

– Я не знаю, что на это сказать, – призналась я, вздыхая и глядя ему в глаза.

Никогда бы не подумала, что он так долго хранил целомудрие. Он оставался верным мне, хотя я при этом не могла быть с ним: мужчина, которого я даже не знала, ждал меня так долго.

У меня в сознании вспыхнуло воспоминание о его изображении: он, сидящий у скалы, и две человеческие женщины, преклонившие колени у его ног, – он мог бы получить все что угодно, если бы захотел. За всю свою жизнь я не встретила ни одного мужчины, который был бы способен на такое ради меня, и это дорогого стоило.

– Тебе не надо ничего говорить. Я поступил так, потому что просто не вынес бы прикосновение другой женщины к своей коже, – сказал он, наклоняясь вперед, чтобы с нежностью прикусить кончик моего носа. – А теперь расскажи мне о лиловике.

Я остолбенела, глядя на него в изумлении, нисколько не сомневаясь, что он выберет физическую близость, которой он так жаждал.

– Что?

– Ты сказала, что, если я расскажу тебе, какую власть имеет надо мной Маб, ты расскажешь мне, почему не переносишь вкус лиловики, – объяснил он, потянувшись вперед, чтобы заправить прядь волос мне за ухо.

Он фыркнул, когда понял, что я ожидала, что он выберет мое тело, а не секрет.

– Я всегда выберу тебя, мин астерен, – произнес он, нахмурив брови, и посмотрел на меня взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на смущение. – Твое тело – это просто упаковка, которая дает второй половине моей души временное пристанище. Став твоей половиной, я, можно сказать, вышел из строя, если ты еще этого не знаешь.

– Думаю, мне следовало это знать, – вырвалось у меня хриплым шепотом, хотя я и не хотела произносить эти слова вслух.

Калдрис широко мне улыбнулся, и его улыбка засветилась в окружающей нас тьме. В закрытой палатке не было видно ни луны, ни звезд, которые могли бы дать хоть немного света ночью. Я не была уверена, что была способна так хорошо видеть в темноте.

По крайней мере, когда была человеком.

– Лорд Байрон любил усадить меня к себе на колени и кормить этими ягодами, пока обрабатывал мне раны на руках, полученные во время сбора урожая, – сказала я просто, наблюдая, как взгляд Калдриса упал на тонкие белые шрамы на тыльной стороне ладони.

– А сколько тебе было лет, когда лорд Байрон начал этим заниматься? – спросил он.

Голос у него стал очень низким, его звучание теперь даже отдаленно не походило на голос человека. Он стал глубоким, словно его божественная сила проходила через горло и накрывала собой воздух.

– Семь, – вздохнула я, наблюдая, как он в изумлении поднял голову. – Когда я стала старше, он заставлял меня кормить его ими, пока он… – Я сделала паузу, не в силах подобрать слова, чтобы описать те ужасы, через которые мне пришлось пройти, как только я достигла совершеннолетия.

– Он что? – спросил Калдрис, прищурившись, глядя прямо мне в лицо.

Его голос окутывал меня пеленой, вызывая мурашки на коже, когда я почувствовала, что мое признание может нести в себе опасность.

– Пока он трахал ночных бабочек, которые приходили, чтобы доставить ему удовольствие. Он заставлял меня садиться на край стола перед ним, пока он сидел в кресле. А женщины… либо скакали на нем, либо отсасывали.

Калдрис осторожно уложил меня на спальник, а сам встал. Ему было плевать на холод, пока он мерил шагами маленькое пространство палатки.

– Он к тебе прикасался? – спросил он.

Тело у него напряглось, когда он расправил плечи, руки сжались в кулаки. На мгновение он отвел взгляд, потому что я стала сомневаться, стоит ли мне отвечать.

Ярость, волнами катившаяся от него, заставила меня пожалеть, что он выбрал мой разум, а не физическую близость.

– Вернись, пожалуйста, в постель, – мягко сказала я, выдавливая из себя улыбку, которую он не мог видеть, повернувшись ко мне спиной.

В голове у меня билась мысль, что, наверное, он просто больше не хочет меня, потому что надо мной надругались, осквернили меня, что заставило его сомневаться в чувствах ко мне, о которых я не хотела знать.

– Он. К тебе. Прикасался? – спросил он еще раз, поворачиваясь, чтобы впериться в меня своим ярко-голубым взглядом.

Снаружи дул ветер, злобно дергая за полотно палатки, напоминая о зимней непогоде. Снаружи кричали люди, и я невольно уставилась на завязки на пологе.

Нервно сглотнув, я натянула одеяло до плеч. Мне хотелось спрятаться в него, как в норку.

– Не в те ночи, – ответила я, уклоняясь от правды о том, что происходило в те ночи, когда мы были одни в этой богом забытой библиотеке.

– Не в те ночи, – сказал Калдрис, склонив голову набок и горько усмехнувшись. – А в какие?

– Он не трахал меня, если тебя волнует это, – огрызнулась я, сердито глядя на него.

– Он применял к тебе насилие? Касался тебя непристойным образом – так, как ты не хотела? – спросил он.

Эти вопросы не оставили мне возможности избежать ответа. Я не хотела ему лгать. Я хотела проявить к нему такое же уважение, которое ждала и от него, и что-то мне говорило, что именно так и надо поступить.

Нижняя губа у меня дрожала, пока я готовилась произнести слово, которое, как мне казалось, могло изменить все между нами. Мой ответ мог оттолкнуть его раз и навсегда. Он должен прозвучать так, как я хотела. Отвечать надо было с гордостью. Возможно, тогда у меня появился бы шанс обрести свободу.

– Да, – прошептала я.

Слово прозвучало резко, словно удар хлыста, и его отзвук эхом прокатился по палатке.

Он дышал глубоко, но прерывисто, у него сотрясалось все тело, когда он снова повернулся ко мне. Он посмотрел на меня сверху вниз, челюсти у него сжались, а голубые глаза стали черными. Затем протянул руку и схватил тарелку со спального мешка.

Взорвавшись, он швырнул ее в стенку палатки с ревом, который эхом отозвался во мне. В ответ на этот звук внутри у меня все замерло, и боль стрелой пронзила душу.

Он бросился к выходу из палатки, разорвав завязки. Полог распахнуло ветром – снаружи бушевала буря. Буря, вызванная силой его гнева. Снег валил плотной стеной, так что не было видно ни зги. Выскочив из палатки, он исчез, будто слившись с самой бурей.

– Калдрис! – крикнула я, бросаясь за ним.

Холод кусал меня за ноги, когда я вышла из палатки и, нырнув в бурю, потащилась по снегу, оглядываясь в поисках каких-либо признаков присутствия бога Мертвых.

– Что ты, черт тебя дери, опять натворила?! – крикнул мне мужской голос, и из снежной пелены возник Холт.

Он подошел ко мне, коснувшись прозрачной рукой моего плеча.

– Он спросил о человеке, который сделал мне больно, – ответила я, переводя полный страха взгляд на предводителя Дикой Охоты.

– Гребаные боги, – сказал он, наклоняясь ко мне и беря за руку.

Меня передернуло от отвращения. Прикосновение любого существа, кроме Калдриса, казалось мне ужасным, вызывая приступ тошноты.

– Он притащит сюда козодоев. Они чувствуют такую силу, и, когда обнаружат ее источник, она отправит сюда кого-нибудь, чтобы выяснить, что его так разозлило. Она веками пыталась добиться от него хоть какой-нибудь реакции. Понимаешь? Ей нельзя знать о твоем существовании. Давай, Эстрелла, сделай что-нибудь, чтобы успокоить его, – сказал он и потащил меня через весь лагерь.

Члены Дикой Охоты пытались удержать палатки, которые едва не сносило ветром бури, которую наслал на нас Калдрис.

Он стоял в центре равнины, и вокруг него вихрем кружили лед и ветер. Он медленно поднял руки, и в небе над ним заклубились тучи.

– Калдрис! – крикнула я, подняв руку, чтобы прикрыть лицо, потому что снег обжигал мне кожу холодом.

Ответа не последовало, и это заставило меня поверить, что он полностью погрузился в бурю.

Я поспешила вперед, пробиваясь к эпицентру, но сильные порывы ветра набрасывались на меня, норовя отбросить в сторону. Наконец, я нашла его и встала рядом, положила твердую руку на предплечье, пытаясь опустить его руку вниз. Взгляд у него был черный, как сама бездна в самую темную ночь, когда он наконец взглянул на меня.

– Прекрати, – сказала я, поморщившись, когда он пронзил меня своим взглядом.

– Он должен умереть, – произнес он гортанным голосом.

– Да, но по-другому. Подумай обо всех людях, которым ты навредишь, поступая таким образом, – сказала я, даже не пытаясь посчитать всех, кто стоял между Калдрисом и Байроном.

Эта буря убьет их всех.

– Мне на них плевать! – крикнул он, и его губы изогнулись в диком рыке. – Разве они защитили тебя от монстра, который хотел причинить тебе боль? Может, они предложили тебе убежище, когда пришлось бежать в никуда из родного дома? Они не заслуживают жизни.

– Кэлум, не надо. Я хочу не этого, – печально сказала я, обхватив ладонью его щеку.

Внутри я боролась с желанием применить насилие и отомстить. Мне хотелось притвориться, что я выше этого.

– Я хочу сама перерезать ему горло. Я хочу быть там и смотреть, как угасает жизнь в его глазах, как гасла она в глазах моего отца, а Байрон заставлял меня смотреть на это. Я хочу, чтобы он знал, что это я убила его. Не лишай меня этого удовольствия.

Тьма в его глазах смягчилась, рот скривился в жестокой улыбке. Он поднял руку и обхватил ладонью мою щеку, зеркально повторив мой жест. Ветер вокруг нас начал стихать, и буря медленно пошла на убыль.

– Не хочу лишать мир твоей мести, – сказал он, прижавшись лбом к моему. – А когда он отправится в Тартар за свои преступления, у меня будет целая вечность, чтобы заставить его страдать.

– Можешь делать с ним все что хочешь, но только после того, как я его убью, – ответила я.

Отсутствие интереса в моем тоне свидетельствовало о том, как сильно я устала. Кэлум почувствовал, что энергия во мне слабеет, а может, понял, что я стою на снегу в одних носках. Он поднял меня, и мне пришлось обхватить ногами его бедра, пока он нес меня обратно в нашу палатку – наше временное прибежище.

Я уткнулась лицом в его плечо, пытаясь скрыться от пытливых, любопытных глаз тех, кто наблюдал за нами.

К моменту, когда мы добрались до палатки, я уже заснула.

10

Спина у меня была теплой, согретой жаром, проникающим сквозь кожу и ткань туники. А лицу было слишком жарко от прижатой к нему обнаженной кожи. Я медленно отстранилась, смещаясь ниже, кутаясь в ткань спального мешка, медленно открывая глаза. Вокруг были серые стены палатки, мягко колыхавшиеся под воздействием легкого ветерка, которого почти не чувствовалось, если сравнивать его с воем бури, налетевшей на нас прошлой ночью.

Я повернулась и посмотрела через плечо на Калдриса. Глаза у него были закрыты, поскольку он мирно спал. Я двинулась, и цепи моих кандалов зазвенели, заставив меня вздрогнуть, пока я ждала, когда он проснется. Во сне его лицо всегда принимало расслабленное выражение, которое я так редко видела. Отсутствие эмоций делало его еще больше похожим на скульптуры и портреты моей половины, вырезанные в камне, которые я видела раньше.

Лишенный всех человеческих эмоций, он являл собой образец непревзойденной красоты, которому не хватало искры жизни внутри, будто он проводил слишком много времени с мертвыми, над которыми имел власть.

Я повернулась, пытаясь не обращать внимания на биение собственного сердца, на то, как кипела кровь, пока я изучала его. Моя интуитивная реакция на него стерла все сомнения, которые у меня были относительно правдивости его признания, что он – моя половина, моя пара. Медленно перекатившись, чтобы не разбудить его своим движением, я вдруг заметила, как в палатке материализовалась игра теней, и завизжала.

В воздухе возник пучок темных щупалец, который был еще менее осязаем, чем призраки, сопровождавшие Дикую Охоту накануне. В этом пучке не было ничего – только клубящаяся тьма и сияющие золотом глаза.

Калдрис дернулся, быстро принял сидячее положение, и в утреннем воздухе прокатился лязг меча, который он выхватил из ножен. Я в ужасе уставилась на тень человека, задержавшегося у входа в нашу палатку.

– Простите, мэм, вы, случайно, не знаете, как я сюда попал? – спросила тень, наклоняясь вперед с выражением любопытства на лице. Ноги тени цеплялись за заснеженную траву, а щупальца тонули в земле, будто только она и связывала ее с миром живых.

Калдрис вонзил клинок острием в землю и затрясся от смеха.

– Что тут, черт возьми, такого смешного?! – спросила я, взмахнув рукой и повернувшись, чтобы посмотреть на него через плечо.

Он стоял на коленях у меня за спиной, штаны были накрыты одеялом, а золотистая кожа на торсе блестела в лучах зари.

– Ты так кричала, будто сейчас умрешь, – рассмеялся Калдрис.

Грудь у него снова затряслась от смеха, он полностью выпустил рукоять меча, и тот упал на землю передо мной. Я едва устояла, чтобы не воспользоваться моментом, не схватить его и не проткнуть насквозь свою половину.

Едва-едва.

– Конечно, я кричала, осел! На меня что-то смотрит, – сказала я, пытаясь подобрать правильное слово для такого существа.

Он не был призраком и не был членом Дикой Охоты. Каким-то удивительным образом он был создан из ничего – из одного лишь воздуха, его черты можно было разглядеть только благодаря свету, лившемуся из его глаз.

– Я видел, как ты дралась с членом Дикой Охоты – с храбростью воина и без всякого страха, который должна была бы испытывать, – сказал он, падая боком на спальник и снова прижимаясь к моей спине.

Он обнял меня, и мы слились в одно целое, без швов и неровностей, как идеальная пара, которой мы должны будем стать, как он старательно убеждал меня.

– Но призрачное лицо шейда [2]? Как оно могло вселить страх в твое сердце?

– Что еще за шейд? – спросила я, скрестив руки на груди и заставив себя сесть.

Мне не хотелось иметь ничего общего ни с урчащим весельем, которое бурлило у него в груди и которое я чувствовала спиной, ни с тем, как его смех согревал мою душу от окружающего нас холода.

– Шейды – это тени, люди, которых привлекает Дикая Охота, пока они спят. Их душа ненадолго покидает тело, когда мы проходим мимо, давая им возможность присоединиться к Дикой Охоте, пока она идет своим путем. Это всего лишь нереализованный потенциал души до того, как она полностью покинула тело, – объяснил он, обвив сильными руками мою талию и потянув вниз, чтобы я легла.

Немного сдвинувшись, он склонился надо мной, поставил руки у моей головы и закрыл обзор. Затем он удостоил взглядом притаившуюся в углу тень, выражение лица которой наполнило меня странным чувством любопытства.

Он выглядел таким… потерянным.

– Иди поприставай к кому-нибудь другому, – сказал Калдрис глубоким властным голосом.

Тень, словно по приказу, отступила от нашей палатки, рассеялась по полотну и растворилась в утреннем свете.

– А если он жив, ему все равно нужно тебе подчиняться? – спросила я.

Мне было интересно, насколько далеко может простираться власть бога Мертвых. На каком расстоянии надо было находиться, чтобы остерегаться его приказов? Мог ли он так же управлять живыми?

– В данный момент он не мертв и не жив. Его сердце продолжает биться у него в теле, к которому он вернется с восходом солнца, полагая, что все эти приключения ему приснились. Он послушался, потому что только дурак останется, когда мужчина, лежащий на своей половинке, говорит ему убираться, – сказал он, наклоняясь вперед, чтобы провести своим носом по моему боку.

Странный интимный жест, который он повторял довольно часто и который я научилась ценить и даже любить за то короткое время, что мы провели вместе.

– О-о, – вырвалось у меня, когда я перевела взгляд туда, где сквозь ткань проплывала тень.

Она сильно отличалась от телесных форм Дикой Охоты, и я изо всех сил пыталась понять, как устроены все существа, которые населяли этот мир, но которых я почему-то никогда не видела.

– А почему я вижу их сейчас, если никогда не видела раньше?

– Магия Альвхейма открыла для людей все виды чувств, которых у них не было, когда они жили в ограниченном пространстве другого мира. Духи и тени всегда там присутствовали, даже когда ты их не видела. Вряд ли можно увидеть что-то, если твое сознание и восприятие закрыто и открываться не хочет, – пояснил он.

Увидев, что я недовольна этим объяснением, он наклонился, чтобы поцеловать мне запястье.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, отвлекая мое внимание от эротического образа его губ на моей коже.

Это было приятно. Он делал это с легкой нежностью, будто обрабатывал небольшую рану. Даже если он сам был причиной того, что это было необходимо.

– Уставшей, – призналась я, вздохнув, когда он положил руку рядом с моей головой, переплел свои пальцы с моими, повторяя это же движение и другой рукой. Когда тень исчезла, я оглядела палатку, пытаясь вспомнить, как мы оказались лежащими на одном спальнике, когда появился призрак.

– А что произошло?

– Ты заснула, пока я выносил тебя из бури, – пробормотал Калдрис, склоняясь над моим телом и глядя на меня сверху вниз. – Пока ты не примешь связь и силу, которая с ней связана, Виникулум будет тянуть из тебя ту энергию, которую он дает, если я буду слишком быстро использовать свою. Ты провела несколько очень долгих и утомительных дней, и подозреваю, что продержалась только благодаря Виникулуму. Сила будет возвращаться, но медленно, а я сделаю все возможное, чтобы снова не перестараться.

– Значит, истощение, которое я почувствовала, было вызвано исключительно тем, что я снова стала на несколько мгновений человеком? – спросила я, сглатывая остатки замешательства.

Мне не хотелось считать слабостью то, что я – человек. Мне хотелось думать о способности быть человеком как о силе, которая заставляет меня заботиться об окружающих. Но нельзя было отрицать тот факт, что сейчас мне просто хотелось перевернуться на бок и заснуть до конца дня.

– Да, – сказал Калдрис с улыбкой. – А что такое, звезда моя? Разве тебе не понравилось напоминание о том, что значит быть человеком? Чувствую, ты уже в опасной близости к тому, чтобы признать, как нравятся тебе некоторые аспекты моей жизни.

– Иди в задницу, – сказала я, но мои губы изогнулись в улыбке, которую мне не удалось скрыть, из-за того, как счастливо заблестели его глаза.

– Я бы с радостью, но боюсь, что твой крик перебудит весь лагерь, – сказал он, посмеиваясь.

Он говорил и все крепче сжимал мои руки в своих, словно отрицая своим прикосновением то, что он говорил.

– Нам очень повезло, что ты, мы оба это знаем, нормально воспринимаешь публику.

Он поднял мои руки повыше, обхватил оба запястья одной рукой, а другой скользнул вниз по моей руке, щекоча мне кожу через ткань туники. Его пальцы играли с завязками у меня на груди, медленно развязывая их, обнажая ложбинку между грудями.

Я смотрела на него, и в венах у меня пульсировал страх. Я знала, что значит быть с ним. Знала, каково это, когда он движется внутри меня. В прошлый раз, когда меня поглотило горе, я позволила ему овладеть мной, но сейчас, после того как прошлой ночью мы поделились друг с другом сокровенным, которое тяжким грузом легло в наши души, я взглянула на секс с ним совершенно по-иному.

– Подожди, – прошептала я.

Слово будто взорвалось в тишине, и Калдрис тут же застыл.

Он смотрел на меня, нахмурив брови, и на лице у него отражалось столько боли и столько замешательства, что я тут же пожалела, что не могу быть с ним в этот самый момент.

– Что не так, детка? – спросил он мягким голосом, несмотря на бурную волну исходивших от него эмоций.

Мой отказ пролетел по нашей связи, ударив меня в грудь, чтобы подтвердить, что он точно знает, что не так.

– Я не могу, – прошептала я, закрывая глаза.

Мне не хотелось причинять ему боль – не сейчас, когда он так нежно смотрел на меня и я чувствовала себя так, будто держу его сердце в своих руках.

– Ты солгал мне. Называй это как хочешь, но ты обманул меня сознательно. Я любила Кэлума, но ты не он.

Он отпустил мои руки, встал на колени рядом со мной и напряженно взглянул на меня. Внезапно я ощутила себя очень уязвимой из-за того, что он смотрел на меня сверху вниз. На лице у него отражалась боль, которую он чувствовал из-за моего отказа, и этот напряженный, полный боли взгляд заставил меня сесть и скрестить руки на груди.

– Я думал, мы все выяснили прошлой ночью и теперь будем вместе, – пробормотал он, и боль его тоски и отчаяния захлестнула меня. – Но, оказывается, мне не на что надеяться, да?

– Я просто не готова к этому, – сказала я, прекрасно понимая, что подавала ему противоречивые сигналы.

Прошлой ночью я позволила ему взять меня после того, как мы похоронили Мелиан, и сейчас не могла найти слов, чтобы объяснить, как тяжело это было, как он влиял на мое сердце с того момента вопреки всему.

– Это не значит, что я не… – запнулась я, потирая лицо руками и пытаясь подобрать слова.

– Знаешь, ты же можешь впустить меня к себе в разум, – сказал он, потянувшись вперед, чтобы убрать мои руки с лица.

Он коснулся края моего виска, и его пальцы нежно заскользили у меня по коже.

– Тогда, благодаря нашей связи, мы могли бы разговаривать без слов – не чувствовать необходимость формулировать все это, – но ты держишь свой разум закрытым для меня.

– Мне кажется, ты уже и так все знаешь. Ты будто чувствуешь все, что чувствую я, – объяснила я, отстраняясь от его пальцев.

Я не знала, как мне открыться ему, чтобы он почувствовал мучения, которые меня терзали, но при этом знала, что не сделала бы этого, даже если бы могла.

Я бы не отдала ему эту часть себя, хотя вообще не понимала, что за бардак творится у меня в голове.

– Да, я очень быстро научился считывать твои эмоции и чувства, но это не то же самое. Я хочу быть с тобой одним целым, мин астерен. Я хочу чувствовать твои эмоции так, как если бы они были моими собственными. Впусти меня, – настаивал он.

Глаза у него были полны печали, как будто он уже знал, каким будет мой ответ. Я промолчала, и он отвернулся.

– Мне нужно время, – наконец выдавила я. – Ты прав. Мы… Прошлой ночью мы с тобой немного продвинулись вперед. Но я не готова к тому, чтобы ты занимался со мной любовью, когда вот это все висит между нами. Не требуй от меня многого. Это больше, чем просто секс…

– Конечно, это больше, чем просто секс. Я – твоя половина, твоя пара, Эстрелла. Между нами просто не может быть ничего меньше, чем полное слияние наших душ. Если ты убедила себя, что все то, что между нами было, – это что-то меньшее, то ты отдалилась от меня даже сильнее, чем я думал, – резко произнес он, вставая на ноги.

– Неправда! В Калфолсе наш секс был больше похож на ярость, чем на любовь, – сказала я, цепляясь за факт, что в тот раз отдала ему другую часть себя.

– Поверь мне, детка, если тебе нужна случка из ненависти, я был бы счастлив угодить тебе прямо сейчас.

Он сунул ноги в ботинки и с искаженным лицом бросился к выходу.

– Ты куда? – спросила я, вставая на колени и роняя одеяло.

Он остановился, сжав в кулаке полог, и обернулся, глядя на меня через плечо.

– Тебе нужно время? Получи и не скучай, – сказал он, распахнув полог и шагнув навстречу раннему утреннему рассвету.

Он еще раз повернулся, чтобы теперь посмотреть на меня снаружи, и во взгляде у него горела ненависть, прожигавшая меня насквозь так сильно, что я подняла руку и приложила ее к сердцу. Он проигнорировал мой жест, дернул за полог и завязал тесемки узлом, чтобы запечатать меня внутри.

Одну.

Несколько мгновений я смотрела ему вслед, убеждая себя, что он вернется. Что у меня будет возможность выразить словами поток терзающих меня эмоций. Разум и душу мне одновременно разрывали и ненависть, и любовь к нему.

Мне казалось, что, разрушая все постулаты, на которых я была воспитана, он разрушает и меня, формируя что-то новое на их месте. Моя душа, мое сердце не выдерживали этой постоянной битвы понятий, перепутанных у меня в голове. Мешанины из желаний и потребностей с ужасом, следовавшим в нагрузку.

Он не вернулся, оставив меня тупо смотреть на брезентовый полог горящими от слез глазами. Я легла на спальник, чувствуя ненависть к запаху, который он оставил после себя, – его уникальному аромату мяты, – и уставилась на окружающие меня стены палатки, в глубине души желая, чтобы я вообще не заводила этот разговор.

Всякий раз, когда я пыталась сформулировать чувства внутри себя, мне каким-то образом удавалось только обострить ситуацию. Теперь он ушел, и исправить это я никак не могла. Но позволить ему проникнуть ко мне в голову… нет, к этому я тоже не была сейчас готова. Мне было страшно даже представить, как он сможет это использовать, чтобы манипулировать мной, заставляя делать то, что хочет он.

На спальник закапали слезы, и вместе с ними выплескивалась вся боль, которую я не могла выпустить из себя с тех пор, как узнала правду. Рядом всегда кто-то был: то любопытные взгляды, то моя половина с проверкой, все ли со мной в порядке.

За спиной у меня послышался звук открывающегося полога, я обернулась, чтобы посмотреть, не вернулся ли Калдрис. Но увидела только Холта, который стоял со скрещенными руками. На его голой груди переливались синие метки там, где их не прикрывал отороченный мехом плащ. Как он выносил холодный зимний воздух на своей обнаженной коже, было выше моего понимания.

– Вставай, – сказал он, шагнув вперед и подхватив мои ботинки с земли.

Он поставил их рядом со спальником, чтобы я могла обуться. Потом поднял с земли мой плащ и протянул его мне.

– Пора сворачивать лагерь и отправляться в путь. Похоже, ты сегодня поедешь со мной, бестия.

– Где Калдрис? – спросила я, медленно вставая и всовывая ноги в ботинки.

Я быстро завязала шнурки, поморщившись при мысли о том, как часто Калдрис настаивал, чтобы самому сделать это для меня. Он ушел всего лишь несколько мгновений назад, а пустота, которую он оставил вместо себя, уже насмехалась надо мной.

– Уехал проветриться. Нагонит нас позже, – ответил он, взмахивая плащом у меня за спиной, когда я встала перед ним.

В палатку вошли другие всадники Дикой Охоты, чтобы упаковать спальники и одеяла, и Холт вывел меня наружу.

Я вышла, спотыкаясь, и оглядела лагерь, который Дикая Охота уже начала разбирать.

– Уехал? – спросила я, пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки Калдриса или Азры.

Холт только кивнул, скривившись, будто собирался сказать что-то осуждающее, как сильно я облажалась.

– Уехал, – наконец согласился он, направляя меня к своему костяному коню. – Так что тебе придется ехать со мной.

У меня полились слезы при одной только мысли о том, что Калдрис так устал от меня, что добровольно позволил мне ехать с другим мужчиной. Который будет держать меня в своих объятиях.

– А он разрешил? – спросила я, взглянув на него со слезами на глазах.

Холт закатил глаза, прижав меня к своей груди, и его руки неловко легли мне на спину. Он похлопал меня, пытаясь успокоить, и у меня с губ сорвался резкий смешок.

– Не напрямую, но он чертовски хорошо знает, что я не могу посадить тебя в телегу к меченым. Они разорвут тебя на части, – сказал он, бросив взгляд на нескольких членов Дикой Охоты, которые вели меченых к повозкам.

В груди у меня вспыхнуло негодование. Ведь, по совести говоря, мое место там, вместе с ними, и я об этом знала. Одно дело ехать с Калдрисом, потому что он – моя половина, но кататься с Холтом… этого мне не хотелось.

– Я – меченая и не вижу здесь своей половины, которая могла бы сопровождать меня в поездке, – сказала я, отстраняясь от Холта, и вытянула руки в ожидании своих кандалов.

Он взглянул на свободные запястья с недовольным вздохом, взмахнул рукой, и из воздуха появилась новая пара наручников. Он закрепил их на моих запястьях, глядя на меня так, будто не особо был согласен с тем, как складывается ситуация.

– Мне кажется вполне уместным, что я поеду с остальными.

Он вздохнул, откинув голову назад, будто больше не мог меня выносить.

– Ты же понимаешь, что они тебя совсем не любят, верно? – спросил он, опустив подбородок и пощипывая переносицу.

– Да, у меня сложилось именно такое впечатление, – согласилась я, шагая к телегам.

Холт, ворча, проводил меня к единственной телеге, в которую можно было впихнуть еще одного человека. Я забралась в нее, не прибегая к его помощи, и уселась на краю, положив закованные в кандалы запястья на колени.

Завернувшись в плащ, я попыталась согреться. Я так привыкла к теплу Калдриса, который, сидя у меня за спиной, согревал меня, что не знала, как обойдусь без него теперь.

Другие меченые молчали, пока Холт качал головой в ответ на выкрики человеческих женщин. За спиной у меня он установил небольшой деревянный щит, чтобы я могла опереться на него и хотя бы с тыла чувствовать себя в большей безопасности. Судя по взглядам, которые бросали на меня другие, мне это понадобится.

– Да пребудут с вами боги, – сказал Холт, направляясь к своему костяному коню.

Он плавно вскочил в седло, поднял два пальца к небу в безмолвной команде, и Дикая Охота, вся как один, двинулась вперед.

– Боги покинули нас в тот момент, когда тебя пометил дьявол, – яростно прорычал один из мужчин, и его губы скривились от злобы, когда он посмотрел на Холта.

– Что ж ты раньше не сказал! Ждал, пока он отъедет подальше? – ответила ему женщина, закатив глаза к небу и откинувшись назад.

Телега покатилась вперед, и, когда колеса прыгали по кочкам, меня толкало из стороны в сторону.

– Да какая разница! Все равно эта маленькая шпионка все ему расскажет, – огрызнулся он в ответ.

Многие из них препирались и вели себя как дети. Мне казалось, что у них почти нет шансов повзрослеть настолько, чтобы молча терпеть мое присутствие, поскольку даже друг друга они выносили с трудом.

– Я не шпионка, – просто сказала я, уперев локоть в колено и положив подбородок на руку.

Я все еще чувствовала слишком сильную усталость, словно в теле закончилась вся энергия, которая поддерживала меня до сих пор.

– Ага, скажи еще, что твой ухажер не воспользуется своим членом, чтобы что-нибудь у тебя выпытать, взломав твою тупую маленькую башку, – сказала одна из женщин, и взгляд, который она бросила, вполне мог меня уничтожить, если бы обладал такой силой.

Я отвернулась, пытаясь не обращать внимания на злость, которой она меня облила, и найти что-нибудь более интересное для разглядывания.

– Думаю, ты просто не понимаешь, как работает человеческое тело, – заметила я, поворачиваясь к ней с сахарной улыбкой. – Он же мне не в голову проникает, когда трахает.

Несколько других меченых в повозке хмыкнули, и наружу вырвался сдавленный смех. Они посмотрели на меня так, как будто я потеряла голову.

– Значит, ты признаешь, что у тебя с ним близкая связь? – спросила женщина, скрестив руки на груди, как будто только так она и могла защититься от исходившего от меня разврата.

– Не думаю, что есть смысл отрицать это. Мы все знаем, что вы слышали наши крики, когда мы были в Калфолсе.

Я пожала плечами, изображая уверенность. Упрек в ее взгляде проник внутрь меня и осветил все темные уголки в моей голове, где скрывались сомнения, которые я изо всех сил пыталась подавить ради мужчины, который хорошо ко мне относился.

– Да ты и сама сможешь попробовать, когда обретешь свою половину. Ты просто не понимаешь, что такое секс. Наверное, поэтому у тебя такое напряженное лицо, что кажется, будто его прошили.

Она фыркнула и отвела взгляд. Эта женщина была намного старше меня, и я бы сильно удивилась, если бы у нее не оказалось мужа-человека, ожидающего ее возвращения. Как бы мне ни хотелось, чтобы мы все ладили, я считала, что этого не произойдет.

По крайней мере, пока.

Я бы даже согласилась, если бы они просто признали, что я не из тех, кем можно помыкать, и проявили терпимость, сопутствующую признанию. Тогда мы могли бы сосуществовать, пусть и не испытывая любви друг к другу.

– Да уж, мы все слышали, как ты визжишь от удовольствия, – сказала она, снова поворачиваясь ко мне с жестокой улыбкой. – То, что тебе хочется так унижаться, не означает, что остальным недостает самоуважения, шлюха, подстилка фейри.

Я склонила голову набок, изучая ее, вспоминая прошлый раз, когда это оскорбление заставило меня съежиться. Сейчас я ничего не чувствовала: ни желания уменьшиться в размерах и исчезнуть, ни ответных вспышек гнева.

– Я трахалась не просто с фейри, – сказала я, пожимая плечами и пристально глядя на нее. – Я трахалась с богом. Вспомни об этом, когда тебе в следующий раз захочется обмануться и поверить в то, что до этого у тебя была какая-то жизнь. Когда ты лежишь в постели, раздвинув ноги, а муж, которого для тебя выбрали, тычет в тебя дряблой плотью.

– Фейри не боги, – возразила другая женщина – та самая, которая упрекнула мужчину за то, что он заговорил слишком поздно.

– Странно, но он себя и чувствует именно богом, когда воскрешает мертвых или вызывает бурю, достаточно сильную, чтобы расколоть Нотрек надвое, – ответила я, повернувшись к ней.

Я не вполне понимала, зачем я так ревностно защищаю наши с ним отношения, особенно сейчас, когда я полна решимости избавиться от них. Но этот ублюдок сидел в моей голове и плыл вместе с моими мыслями даже после того, как оставил меня здесь одну. Я ненавидела его. И я хотела его. Не было в пылавшей между нами страсти никакой золотой середины, как не было и нейтрального пространства для равнодушия.

– Власть богов не имеет ограничений, – ответила она, поднимая скованные запястья. – Их не может ослабить ни железо, ни что-то столь незначительное, как любовь.

– А может, боги, в которых веришь ты, – это просто грандиозный обман, сказки, придуманные людьми, которые хотят держать тебя в подчинении в рамках созданного ими мира. Все, что я знаю, – это то, что я никогда не смогу обладать такой силой и властью, какой обладает Калдрис. У меня никогда не будет и крупицы его силы, способной вызвать зиму, не будет его власти над мертвыми. Именно это делает его богом для меня. Если Отец и Мать захотят поспорить об обратном, я буду с нетерпением ждать этой захватывающей дискуссии. Но поскольку они не тратят время на ничтожных людишек вроде меня, – я пожала плечами и ухмыльнулась ей улыбкой, словно вырванной прямо из глубин преисподней, – я прилеплюсь к тому богу, которому есть до меня дело.

– Любопытно, но он, кажется, уже потерял к тебе интерес, да? – спросил мужчина, высокомерно ухмыляясь. – А может, тебя бросили по какой-то другой причине?

– Наверное, в раю уже возникли проблемы, – сказала другая женщина, и их язвительный смех эхом разнесся по воздуху.

– Что-то никак не пойму, кто я? Шлюха, раз развлекаю его? Или я достойна жалости из-за того, что он так быстро утратил интерес? Прошу прощения, но поясните, пожалуйста, что вас больше устроит в данный момент, – сказала я, закатив глаза и вызвав смешок всадника на костяном жеребце, который тянул нашу тележку.

Женщина, сидевшая рядом со мной с суровым выражением лица, вцепилась мне в руку, впиваясь ногтями в плоть.

– Ты развратничала, из кожи вон лезла. А он тебя поимел и потерял интерес. Вот почему ты просто жалкая девка. Наверное, ты и вполовину не так хороша в постели, как тебе кажется. Поэтому он так легко бросил тебя, – сказал мужчина.

– Хочешь попробовать? – спросила я, сладко улыбаясь. – Мы даже можем сделать ставки на то, сколько времени потребуется Калдрису, чтобы убить тебя, когда он узнает, что ты прикасался ко мне.

Женщина, державшая меня за руку, изо всей силы залепила мне пощечину, от которой голова у меня мотнулась в сторону. Щеки горели, когда я справилась с шоком.

– Довольно, – вмешался Холт, придержав своего скакуна, и стал шагать рядом с телегой, пока всадник тянувшей ее лошади тоже не остановился. – Пошли, бестия, – сказал он, разочарованно вздохнув, когда просунул руку под мои подмышки и поднял меня с телеги.

Посадив меня на переднюю часть своего седла, он сделал все возможное, чтобы не касаться меня больше, чем было необходимо. Его руки сомкнулись вокруг меня, и, когда его прохладное тело коснулось моего, меня снова охватило всепроникающее чувство чего-то неправильного.

– Мне это нравится не больше, чем тебе, уж поверь, – проворчал он, слегка пришпоривая лошадь и переходя на ровный шаг. – Постарайся не двигаться слишком много. Мне нравится, когда моя голова сидит у меня на плечах. Отращивать новую – долго и хлопотно, а нам предстоит далекий путь. И у Калдриса не будет ни минутки, чтобы рубить ее, когда он вернется за тобой.

– Что, черт возьми, с ними не так? – спросила я.

В голосе у меня прозвучало разочарование, когда я повернулась, чтобы посмотреть на людей, которые, казалось, почувствовали себя намного спокойнее, когда меня забрали.

– Они – люди, – усмехнулся Холт. – Вы все мыслите одинаково. Вам столько всего наговорили за столетия, прошедшие с тех пор, как фейри покинули эти земли. И все эти учения-наставления глубоко укоренились у вас в голове. Чтобы уничтожить всю эту ненависть, потребуется время.

– Но ты все равно не проявляешь особого терпения по отношению ко мне и осуждаешь, что я пока не до конца предана своей половине, – сказала я, проводя пальцем по одной из костей, из которых была составлена шея его лошади.

Она была точно такой, какой я и представляла себе кость: поверхность была гладкой и одновременно какой-то пористой на ощупь. Вздохнув, я оглядела обширные равнины вокруг нас.

Мне хотелось, чтобы пейзаж хоть немного менялся.

– У тебя все произошло по-другому. Не так, как у остальных, – сказал Холт и заговорил тише, будто знал, что это несправедливая оценка. – Ты познакомилась с ним раньше, до того, как узнала, кто он. Ты влюбилась и любила его таким, какой он есть. А теперь он просто стал больше, чем человек. У остальных такого преимущества не было. Они пойдут к своим половинам, точно зная, кто они такие, и на пути к счастью у них встанут их собственные предубеждения. К несчастью для них, потому что они, скорее всего, потратят кучу времени, бесчисленную прорву лет, смакуя собственную горечь. У тебя же есть шанс обрести счастье до того, как ты прибудешь в Альвхейм. Шанс объединиться со своей половиной, прежде чем ты столкнешься со всем тем, что будет пытаться разлучить вас в мире фейри. Ты будешь дурой, если упустишь такую возможность.

– А возможно, мудрой, если проявлю осторожность, – сказала я, фыркнув от черно-белого взгляда на наши с Калдрисом отношения.

В нем не было места ни связанному с его обманом предательству, ни тому, что я все еще оправлялась от него.

– Иногда мы с большим рвением боремся с теми вещами, в которых нуждаемся больше всего, – сказал он и еще больше понизил голос, пока его бормотание не стало едва слышным. – Хочешь услышать историю, бестия? Калдрис говорит, они тебе очень нравятся.

Я покраснела, не желая даже думать о том, что еще он рассказал Холту обо мне.

– Что за история? – спросила я.

В моих словах прозвучал интерес, как и тогда, когда Калдрис впервые попытался рассказать мне историю, чтобы успокоить на ночь.

– История о том, как я стал предводителем Дикой Охоты, – сказал Холт, сдвигая меня вперед в седле, чтобы освободить себе немного места. – Я был охотником – охота была моим призванием еще при жизни. Вместе со своей командой я разъезжал по Альвхейму, охотясь на самых жестоких существ в мире фейри. Я не знал поражений, пока мы не столкнулись с Эриманфским вепрем. Этот зверь клыком распорол мне руку, – сказал он и вытянул ее вперед.

Его плащ с меховой оторочкой сдвинулся, обнажив длинный неровный шрам, вырезанный на его призрачной плоти.

– Этот шрам не тянет на смертельную рану, – сказала я, взяв его за руку.

Я покрутила ее из стороны в сторону, глядя на то, как мерцает плоть в лучах струящегося на нас солнечного света.

– Да, так и было бы, если бы это был обычный кабан, – сказал он, выдергивая руку из моей хватки, когда один из других членов Дикой Охоты приподнял бровь, предупреждающе взглянув на него.

Я закатила глаза к небу, убирая руки от совершенно невинного прикосновения.

– Но у Эриманфского вепря в бивнях яд.

– Достаточно сильный, чтобы убить фейри? – спросила я, моргнув от изумления.

– Да. Он поступает в кровь, проникает в тело, достигает сердца и медленно растворяет плоть. Противоядия нет. Этот проклятый кабан убил меня. Когда я отправился в Пустоту, Отец предложил мне отправиться в королевство Валгалла, чтобы избежать попадания в Асфоделевые Луга.

– Что такое Асфоделевые Луга? – спросила я, заинтересовавшись незнакомым названием.

Холт застыл от моего вопроса.

– Это то место, куда попадает большинство душ после своей окончательной смерти, – сказал он, и в его голосе слышалось замешательство. – Разве вас этому не учат?

– Нам рассказывали, что все души отправляют либо к Отцу в Валгаллу, либо к Матери в Фольквангр. Другого места для последнего упокоения просто нет.

– Это ужасно, – сказал Холт, качая головой. – Есть Валгалла, Фольквангр, Асфоделевые Луга и Тартар. Куда тебе суждено уйти, зависит от твоей души, ее свойств и призвания, пронизывающего само твое существо. Для меня Отец выбрал Валгаллу, так как охота была у меня в крови, но я сильно обидел его, когда попросил дать мне второй шанс в жизни, чтобы я мог продолжать охотиться. Я выбрал то, что, как мне казалось, хотел, а не покой, в котором нуждался.

– Ты отверг выбор самого Отца? – спросила я, не в силах сдержать фырканье.

Если судить по образам, нарисованным в Храме или Первосвященником, Отец точно не был всепрощающим.

– Да, и за это он проклял меня Дикой Охотой на целую вечность. Я рыскал по мирам в поисках преступников, которых нужно было наказать в бездне Тартара, чтобы затащить их души в подземный мир. Во всяком случае, так было, пока к власти не пришла Маб.

– Для этого и предназначена Дикая Охота? – спросила я, нахмурив брови от фрагментов информации, которую он мне дал.

– До Маб и до Завесы это было целью моей жизни. Это была хорошая жизнь, даже если она и считалась проклятием. Никогда она не была похожа на наказание, пока я не превратился в мальчика на побегушках у Маб, собирая людей с метками фейри, как будто они преступники. Я жду не дождусь того дня, когда кто-нибудь свергнет ее с трона и скормит тварям Тартара, – сказал он, крепче сжимая руками поводья. – И этим кем-то может стать Калдрис, если ты позволишь ему. Подумай об этом в следующий раз, когда захочешь отвергнуть его так жестоко, что он ускакал на лошади полуголый. Он мог бы стать спасителем всего, если бы ты не была такой упрямой.

Я сглотнула, решив не отвечать на его ядовитые слова. Он был зол на меня, и говорить было не о чем. Спасение мира не входило в мои обязанности и не должно было происходить за счет моего достоинства.

И все же… неужели мне придется выбирать между собой и свободой стольких людей, заключенных в тюрьму королевой, которая держала в своих руках весь мир фейри?

11

Я сидела на брошенном на снег одеяле возле костра, который горел в центре нашего лагеря и согревал меня своим теплом. Холт накинул мне на плечи еще одно одеяло, а остальные члены Дикой Охоты принялись за установку палаток.

– Сегодня ночью я приставлю к тебе своего человека, но он останется снаружи. Постарайся не создавать слишком много проблем. Калда нет, а без него физически удерживать тебя некому. Мне не хочется, чтобы он покалечил моих всадников, если вдруг узнает, что им пришлось применить к тебе силу.

Я подняла скованные руки к огню, молча кивнув. День прошел, а Калдрис так и не появился, оставив меня в неловком положении с существами, которых я не знала. Мне страшно было даже представить, что произойдет, если я проснусь и вдруг увижу еще одно призрачное существо, а защитить меня будет некому. Рядом со мной улегся Фенрир, положив голову мне на колени, а передние лапы и грудь на одеяло, словно изнеженный зверь, и заработал свирепый взгляд Холта.

– Кэлум не всегда был таким, – сказала я, тяжело дыша.

Пусть это выглядело нелепо, но мне нужно было, чтобы он знал, что мужчина, в которого я медленно влюблялась, не обращался со мной как с собственностью. Он чересчур пекся обо мне, и иногда мне хотелось прирезать его из-за поддразниваний, но он в каком-то смысле был очень обаятелен, и это завораживало.

– Он был очень славным, когда мы познакомились. И он не зацикливался так сильно из-за того, что другие мужчины могут посмотреть на меня как-то не так.

Холт сделал паузу, повернувшись ко мне со вздохом.

– А вы двое вообще обсуждали свою парную связь? Если не считать сделанных вскользь упоминаний, что она у вас есть?

Я покачала головой, зная, что у Калдриса было время, чтобы рассказать мне обо всех тонкостях и о том, как она будет работать. Накануне мы целый день ехали на одной лошади, и он мог бы найти время, чтобы все объяснить.

Холт закряхтел, присаживаясь на одеяло рядом со мной. Он вытянул вперед ноги, чтобы не запачкать ткань своими мокрыми ботинками, и лег на спину, чтобы смотреть на ночное небо над нами.

– Если ты примешь эту связь, инстинкт, который заставляет его быть таким ревнивцем, ослабнет, – объяснил он, поворачиваясь, чтобы впиться в меня острым взглядом. – Полностью он не исчезнет, но не будет ощущения, будто…

– Он собирается задушить меня?

– Да, пожалуй, так, – согласился он, усмехнувшись. – Если бы ты приняла связь, он бы знал, о чем ты думаешь. Он бы точно знал, что у тебя на сердце, и перестал бы беситься из-за других мужчин, потому что был бы уверен, что у них нет шансов украсть тебя у него. Такого в принципе не бывало, чтобы у человека был роман вне парных уз после того, как связь окончательно закольцуется.

– Он всегда утверждал, что не доверяет не мне, а тем, кто меня окружает. Если это так, то какая ему будет польза, если он узнает, как я к нему отношусь? – спросила я, откидываясь назад, чтобы лечь рядом с Холтом.

Физически я старалась держаться от него на расстоянии, но позволила себе наслаждаться видом луны и звезд, сияющих в небе.

Проводить ночь в палатке было, конечно, неплохо, но мне так не хватало звездного неба над головой.

– Откроются не только ваши чувства. Вы откроете друг другу разум и мысли. А значит, между вами двумя не будет никаких тайн или секретов и никаких неловких моментов, когда какой-нибудь мужчина вдруг попытается позаигрывать с тобой, а Калд об этом и не подозревает. Он сможет подогнать свои действия к тому, что уже произошло, а не пытаться угадать то, чего он не знает, – объяснил Холт, вставая на ноги.

Он подошел к ожидавшей поблизости костяной лошади, открыл сумку, висевшую на крупе, и вытащил из нее старую книгу.

Вернувшись, он протянул ее мне, позволив взглянуть на кожаный переплет, пока я неуверенно взяла ее в руки. Я погладила ладонью поверхность, развязала завязанные тесемки, которые удерживали ее закрытой. Открыв первую страницу, провела пальцами по словам, смотревшим на меня с титульной страницы.

Катеад ин Психид.

– «Перелом души», – прочитала я, и Холт в удивлении изогнул бровь.

Он внимательно смотрел на меня, пока я листала страницы.

– А я, признаться, не поверил Калду, когда он сказал, что ты довольно хорошо читаешь на Древнем Наречии. В этой книге подробно описано все, что происходит во время раскола души ради парной связи. Все последствия и все преимущества принятия. Там есть все.

– Зачем же ты даешь ее мне, если она расскажет мне все о негативных последствиях согласия на парную связь с Калдрисом? – спросила я, уставившись на него потрясенным взглядом.

– Потому что она также покажет, что положительные стороны значительно перевешивают отрицательные. Я веками был мальчиком на побегушках у Маб, еще до того, как создали Завесу, и она часто отправляла меня сюда за мечеными. Но я редко встречал людей, которые были готовы слушать, чтобы узнать, что может существовать вне его или ее собственных предубеждений. Я храню ее для тех, кто это понимает.

Он уже собрался уходить, но я быстро повернулась к нему и задала еще один вопрос. Он горел внутри меня и срочно требовал ответа. А читать книгу как попало я не могла, потому что информацию нужно впитывать по порядку.

– Когда ты сказал о преимуществах связи, кого ты имел в виду – Калдриса или меня? Я знаю, что если наша связь закольцуется, то его сила и власть вырастут. Но, возможно, есть что-то еще? Что-то большее? – спросила я, страстно желая узнать, есть ли у него гнусная цель, о которой я пока не знаю.

Я хотела знать правду. Мне оставалось только надеяться, что правила фейри никогда не лгать применимы и к мертвым фейри Дикой Охоты.

– Вырастет ли его сила? – переспросил Холт, нахмурив брови и опустив голову на руки. – Думаю, можно назвать это и так.

Он вернулся к одеялу, скинул ботинки и согнул ноги, чтобы опуститься рядом со мной. Я тоже заставила себя сесть, держа книгу в руке, когда он вытянул вперед только указательный палец. Фенрир тихонько заворчал, перекатившись на спину и подставляя мне под руку живот.

Палец Холта был увенчан черным блестящим когтем, который мерцал так, что у меня нервно сжалось горло. Но он просто потянулся к снегу и начал рисовать. Фигурку мужчины передо мной и фигурку женщины рядом.

Затем он нарисовал под ними изогнутую линию, которая соединяла обе фигурки, оставив на снегу два прерывающих ее промежутка.

– Представь, что это ты и Калдрис, а эта линия – ваша связь. Связь между вами неполная, она местами разорвана. Его сила должна течь к тебе, обеспечивая защиту. Но ведь и ты получила часть его силы, когда ваши души раскололи надвое и разлучили. Одна половина осталась у него, а вторая досталась тебе. И эта сила может перетекать между вами вот по этому единственному пути – по этой линии, которая разорвана, и этот разрыв и есть препятствие для объединения силы. Вы не можете делиться силой друг с другом, как это должно быть, и это ослабляет вас обоих.

Он провел острым когтем по снегу, соединяя линию.

– Как только Калдрис официально примет тебя, связь между вами двумя усилится. Потому что ты тоже примешь его, и мы оба знаем, что этот день наступит достаточно скоро… – Он провел еще одну линию над фигурками, сплошную, непрерывную, как и линия под ними. – Ты тоже получишь беспрепятственный доступ к нему. Связь закольцуется, замкнется, образовав круг, по которому будет перетекать сила от него к тебе и обратно. Он может давать тебе силу и одновременно брать ее у тебя, так как сила не может принадлежать одному лицу. Вы двое должны делиться ею между собой.

– Но это значит, что человеческие половины фейри превратятся в…

– Фейри? По сути, да. Они тоже станут бессмертными и разделят статус и силу своей пары. Они становятся равными, – ответил он. – Вот почему это так оскорбительно, когда люди считают, что они станут не более чем домашними питомцами для своей половины. Мы отдаем столько же, сколько берем, как и должно быть.

– Поэтому Калдрис сказал, что это нетипичная ситуация, когда пару составляют два фейри? И как в этом случае работает парная связь?

– Точно так же, – ответил Холт. – Но это случается крайне редко, потому что, когда души раскололи на половины, хотели создать баланс – уравновесить миры. Мы считаем, что, если душа расколота и разделена между двумя фейри, это значит, что этим душам суждено привести к изменениям, что как раз и соответствует замыслу ведьм. Так что такое вполне может случиться. Если двумя половинами целого окажутся фейр и фейра и они закольцуют связь между собой и будут делиться друг с другом своей силой без ограничений, то они из обычных сидхе смогут превратиться в существ, почти подобных богам по своим способностям.

– А что происходит, если один из богов соединится с фейри? Станет ли сидхе в этом случае богом? Превратится ли в Первородного? – спросила я, проводя пальцами по лежащей передо мной книге, поскольку меня раздирало любопытство.

Если и существовало что-то такое, что заставляло меня желать большего, искать ответы, так это чудо, сокрытое внутри всей магии. Мне хотелось разгадать ее и понять, как она работает по своей сути.

– Такого никогда не было, – пожал плечами Холт. – Многие из богов до сих пор не нашли свои половины, несмотря на столетия поисков, и каким-то образом сохранили рассудок по милости ведьм и того, что они запланировали. Но из богов, которые нашли свои половины, фейри были только в одной паре. Они закольцевали и полностью приняли свою связь. Первородными они не стали, несмотря на то, что оба сами по себе были богами.

– Первородными рождаются, а не становятся, – сказала я, обдумывая эту мысль.

Холт снова встал, пристально глядя на меня.

– Поспи немного. Книга будет у тебя и завтра, и я надеюсь, что она поможет тебе понять инстинкты, которые заставляют твою половину вести себя более жестоко, чем хотелось бы тебе. Фейри и так полудикие, Эстрелла. Откажи самцу в паре, и рискуешь пробудить все инстинкты, от которых Калдрис скорее защитил бы тебя. Вот почему он сбежал сегодня. Не ради собственной выгоды и не из-за ярости, а потому, что если бы он не уехал, то потом мог бы обнаружить, что сделал что-то, о чем стал бы сожалеть, но что было бы уже невозможно исправить.

Он отошел, оставив меня погруженную в собственные мысли, пока я смотрела в книгу.

Вокруг меня уже установили палатки для ночлега. Дикая Охота не нуждалась в отдыхе, они обходились без сна и следили за мной, пока я сидела у костра. Но мне было необходимо и отдохнуть, и поспать, потому что мое тело все еще восстанавливалось после истощающего притяжения Калдриса, потребляющего слишком много магии.

Но ко мне взывала книга.

Я почесала живот Фенриру и перевернула страницу.

* * *

Тело у меня дернулось, когда кто-то подтолкнул меня ближе к огню, устроившись позади меня. Я застонала, перекатившись вперед, пока не ткнулась боком в обложку книги. Чьи-то заботливые руки вытащили ее из-под меня, отложили в сторону, и спину мне обдало жаром, когда он скользнул ко мне под одеяло.

– Ты бросил меня, – сказала я, констатируя очевидное, когда сон с меня немного сошел.

Калдрис ткнулся носом мне в шею, еще сильнее прижимая меня к своей груди.

– Вот не подумал бы, что тебя это волнует. Что случилось, мин астерен? Неужели соскучилась? – спросил он дразнящим голосом.

Он говорил таким тоном, будто просто так мог смахнуть с меня чувство пренебрежения, которым облил меня. Когда он ушел, я испытала абсолютное леденящее кровь уныние, задаваясь вопросом, а вернется ли он когда-нибудь. Я могла зайти слишком далеко, даже если бы и не собиралась, и тогда потеряла бы единственного мужчину, который любит меня больше всего на свете.

Я выскользнула из его рук, села и постаралась не обращать внимания на любопытные взгляды Дикой Охоты, которые они бросали на нас. Остальные меченые мирно спали в своих палатках, луна и звезды освещали ночное небо над головой, а я отвернулась от огня и пронзила свою пару полным гнева взглядом.

– Кто дал тебе право так со мной поступать? Вернулся боги знают откуда и ведешь себя как ни в чем не бывало, – сказала я и вздрогнула, когда он сел и потянулся ко мне.

– Детка, – сказал он, и улыбка сползла с его лица.

– Тебя могли убить. Насколько я знаю, Стража Тумана могла тебя поймать и подвергнуть пыткам, и тогда я бы просто застряла здесь в окружении гребаных мертвецов! – крикнула я, слезая с одеяла.

Вдалеке колыхались шейды-тени, с интересом наблюдая за Дикой Охотой, вероятно, ожидая, когда они займутся чем-то гораздо более интересным, чем просто посиделки и тихие беседы у костра в лагере. Передо мной на одеяле валялась книга, и взгляд Калдриса упал на нее, прежде чем он снова посмотрел на меня.

– Похоже, ты неплохо проводила время, застряв здесь, – сказал он, поднимая книгу, и его глаза заскользили по странице, над которой я уснула. – Кажется, Холт, как обычно, влез туда, куда его не просили.

– Это ты полон решимости держать меня в неведении, но это не значит, что все остальные разделяют твое мнение. Может, тебе лучше остановиться и подумать, что произойдет, если ты скажешь правду, расскажешь, что грядет и что ты ждешь от меня. Может, тогда я смогу разобраться и выбрать то, что будет лучше для меня? – спросила я, наклоняясь вперед и выхватывая книгу из его рук.

Я не успела много прочитать, поскольку усталость взяла меня в свои руки и закрыла мне глаза только для того, чтобы разбудить, когда вернулась моя половина, считавшая, что может оставить меня одну на целый день.

– Должен ли я поверить, что тебе доставит удовольствие знать, что я у тебя в голове? Что ты допустишь меня в любой уголок своей души и во все твои воспоминания? Да ты же терпишь мои прикосновения только тогда, когда убедишь себя, что ненавидишь меня, – сказал он с насмешкой, и его утренний гнев вновь отразился на лице.

– Калд, возможно… – сказал Холт, подходя к нам.

– С тобой я позже разберусь, Охотник, – сказал Калдрис, повернувшись к своему единственному другу и глядя на него такими черными глазами, что я была готова поклясться: я больше никогда не увижу, как светит солнце, когда он перевел свой темный взгляд на меня. – Думаю, ты уже и так сделал достаточно.

– Он взял меня под свою защиту, когда ты бросил меня, – огрызнулась я, не обращая внимания на то, как Холт опустил голову на руки.

– Не заступайся за меня. Не надо. Ты сделаешь только хуже. Он сейчас не способен быть рациональным, бестия, – возразил Холт, поднимая руки и пятясь.

Калдрис зарычал, и ненормальный рокот, звучавший у него в груди, так сильно ударил по моим нервам, что я опустила руки, прижав их к бокам.

– Я не хотела, чтобы ты прикасался ко мне этим утром, потому что ты меня пугаешь, – сказала я мягким голосом.

Он перевел взгляд на меня, сконцентрировав на мне все свое внимание, поэтому Холту удалось ускользнуть обратно в темноту и скрыться с глаз. В горле у меня клокотали слезы, вызванные осознанием того, что все вокруг нас, вся Дикая Охота слышала, как я признаюсь в своей величайшей слабости.

Они услышали эмоции у меня в голосе, увидели, что я едва сдерживаю слезы, вскипающие у меня на глазах.

– Я не хотела, чтобы ты прикасался ко мне, потому что понимаю: это больше, чем просто секс, – продолжила я. – Потому что я чувствую, как ты снова и снова прокладываешь себе путь внутрь меня.

– Звезда моя… – сказал он, потянувшись ко мне, когда я подняла книгу с одеяла и встала.

Я перевела взгляд с него на палатку, подразумевая предлагаемое ею уединение. Чувствуя себя на грани срыва, я не обратила внимание на то, как он вскочил на ноги, чтобы следовать за мной.

– Ты так быстро готов осудить меня, Калдрис. Осудить лишь за то, что я тебя почти не знаю. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я узнала правду о том, кто ты, а у тебя не хватает даже терпения, чтобы дать мне время понять, что это значит для меня и моего будущего? Я не буду жить с мужчиной, который чувствует, что имеет право на мое тело только потому, что у него есть мое сердце, – сказала я, опуская глаза на его ботинки.

– Но ведь произошло совсем другое, – сказал он, вставая у меня на пути, пока я шла к палатке. – Вчера вечером я предпочел тебя, а не твое тело, если уж ты не хочешь замечать собственный гнев. Я всегда выбираю тебя. Это к тому, что ты скрываешь от меня часть себя. Это было похоже на наказание, а я никогда не позволю своему члену руководить мной только потому, что ты считаешь, что можешь предлагать свое тело, когда оно служит твоей цели, и отказывать мне, если не служит.

Я застонала, и руки у меня сжались в кулаки, когда я посмотрела на него снизу.

– Ты такой мудак! – крикнула я, пытаясь обойти его.

Он схватил меня за руку, когда я неслась мимо, остановил и крепко прижал к себе.

– А ты такая упрямица. Даже не видишь, что творишь. Ты держишь меня на расстоянии вытянутой руки. И, если я слишком близко подберусь к твоему сердцу и ты рискнешь признать, что одержима мной так же, как я тобой, ты просто исключаешь свое тело из уравнения. Но держу пари, если я суну руку тебе в легинсы, ты тотчас выделишь сок для меня. Твой гнев заставляет твое тело петь для меня песню, а ты, конечно, ни при чем.

– Ты отвратителен, – сказала я, оглядываясь на тех, кто сидел и наблюдал за нами.

Сглотнув внезапную тревогу, пытающуюся вползти ко мне в горло, я проигнорировала импульс осознания, который пришел от пристального взгляда на лица нескольких наблюдавших за нами женщин – членов Дикой Охоты.

Грудь Калдриса блестела в лунном свете голой кожей, которую он продемонстрировал, когда утром покинул нашу палатку, и привлекала внимание всех, кто хотел его, но не мог заполучить. А может, уже и заполучил. Откуда мне знать? Холт, похоже, существовал много дольше, чем я, если он руководил Дикой Охотой еще до Завесы. Меня бы уже забрали на другую сторону, если бы я родилась до того, как между мирами был создан барьер.

Калдрис проследил за моим взглядом и скривил губы в высокомерной ухмылке, убирая у меня с лица волосы.

– Думаешь, они наблюдают за нами, потому что хотят увидеть, как мы ссоримся? – спросил он, наклоняясь ко мне. – Они наблюдают за нами, потому что надеются, что я нагну тебя и трахну прямо здесь, у всех на виду, детка.

Я побледнела и, повернувшись, в шоке уставилась на него. Эти слова были прямым подтверждением того, что Холт говорил мне прошлой ночью, когда я собиралась сбежать, пока Калдрис добывал мне еду. По сути, они просто ждали, когда он примется за дело, а они будут глазеть.

– Этого не будет.

– Возможно, не сегодня, – согласился Калдрис, задумчиво поджав губы. – Но мы все знаем, что это только вопрос времени – когда ты примешь свою истинную природу и все, что с ней связано. Ты хочешь заявить на меня свое право так же отчаянно, как я хочу поставить тебя на колени и засунуть член тебе в глотку, чтобы они видели, как ты им подавишься. Я хочу, чтобы все мужчины хотели оказаться на моем месте, чтобы знали, что твой красивый, острый язычок принадлежит только мне и только я могу разрисовать его спермой.

Я замерла, и картина, которую он только что нарисовал, заставила мои щеки вспыхнуть.

Он коснулся губами моей скулы и пробормотал в ухо мой самый страшный секрет, вырванный из самого потаенного уголка моей души:

– Ты тоже хочешь, чтобы они знали, что ты – единственная, кому будет принадлежать и мой член, и моя сперма.

Я покачала головой, внезапно отступая от него. Кожа у меня горела. Отрицание, которое должно было сорваться с языка, быстро исчезло. Я повернулась к палатке, и меня охватило чувство стыда, когда Калдрис отступил.

Мы оба знали, что он выиграл эту битву.

12

Мы пересекли первую из Рек-Близнецов в самом мелком месте. Черная вода волновалась и била о борта телег. Меченые шарахались от холодных брызг, сбиваясь в кучу в центре телеги, как будто это могло избавить их от погружения в ледяные глубины, если телега перевернется.

Я смотрела вниз, сидя верхом на Азре и стараясь не думать, что может таиться в воде, журчавшей под копытами коня. Опасности могли поджидать нас всюду, даже на мелководье. Еще в детстве я слышала множество рассказов об ужасах, скрывавшихся под темной водой, в которой, словно клочья тумана, плавали косяки крошечных существ.

– В этих водах кракены [3] не водятся, детка, – усмехнувшись, сказал Калдрис.

Весь день мы ехали молча, практически в полной тишине, нарушая ее, только когда нам было абсолютно необходимо поговорить друг с другом. Мне казалось, что я не смогу преодолеть смущение, которое испытала во время нашего разговора прошлой ночью, когда он разбудил меня.

Вчера во время сцены, разыгравшейся у костра, мужчины и женщины Дикой Охоты не сводили с нас любопытных пристальных взглядов, которые не оставляли сомнений, что они ждут именно того, о чем говорил Калдрис.

Я не ответила, проигнорировав его слова о кракенах, которые мне не угрожают, хотя понимала, что он хотел меня просто успокоить, пока копыта Азры громко цокали по камням, покрывающим дно реки. Мост, соединявший остров Руин и Темный остров, был недостаточно далеко, чтобы дать мне хоть какое-то ощущение спокойствия. Я нисколько не сомневалась, что мосты королевства будут патрулироваться Стражами Тумана, рыскающими по полям, лесам и весям в поисках разбежавшихся фейри. Мосты всегда хорошо охранялись, даже до падения Завесы. Теперь же, если мы приблизимся к какому-нибудь мосту, это закончится бойней. Поскольку ехала я в компании с Дикой Охотой, мне думалось, что цену за эту бойню заплатят совсем не человеческие люди.

– У тебя не получится игнорировать меня вечно, ты же знаешь, – сказал Калдрис, и в его голосе слышался задор мужчины, которому нравилось бросать мне вызов.

Но такими категоричными утверждениями он добился бы только одного – подтолкнул бы меня именно к этому.

– Я не игнорирую тебя, – пробормотала я назло себе. Я подавила желание повернуться и улыбнуться ему через плечо, чувствуя, что улыбка будет слишком явно пропитана ядом, который переполнял меня. – Я просто предпочитаю не взаимодействовать с тобой. Почувствуй существенную разницу.

– Существенная разница заключается в том, что ты и сама понимаешь, что наши словесные баталии – это такая же прелюдия, как и в тех случаях, когда ты лежишь подо мной? – пробормотал он, и глубокий тембр его голоса прокатился у меня по коже.

Он проник в меня, пытаясь разбудить нашу дремлющую связь, как будто мне нужно было подтверждение, что его слова были правдой.

Азра наконец вышел из воды и ступил на скалистый берег Темного острова, и меня закачало из стороны в сторону. В седле меня удерживали только руки Калдриса, крепко обнимавшие мое тело, которое пока еще не привыкло сохранять равновесие, необходимое для езды верхом, особенно без стремян, куда можно было бы сунуть ноги.

– Разница в том, что я понимаю: ничто из того, что я говорю, никогда не изменит твоего мнения об этой хрени. Ты считаешь, что ты был душкой, дав мне время на знакомство с тобой. А я думаю, что ты меня обманул и использовал в своих собственных целях. Нам нужно прийти к согласию, что у нас разные мнения по этому вопросу, – ответила я, разглядывая коварную каменистую землю Темного острова, расстилавшуюся перед нами.

– Не думаю, что кто-то из нас неправ. У меня не было выбора. Мне хотелось защитить тебя и надо было внедриться в Сопротивление, но это не значит, что я не был более любезен, чем большинство других, которые найдут свои половины. Их просто закинут в жизнь фейри, и у них не будет никакого времени, чтобы приспособиться к этой связи. И уж ты-то лучше других должна знать, как сложно привыкнуть даже к неполной связи – на это требуется время. Приходится отказываться от всего, чему тебя учили, во что ты верила. Я это понимаю, – сказал он, направляя Азру вперед.

На Темный остров опустилась ночь, погрузив нас во тьму, и только звезды сияли в небе над головой. На краю земли, там, где камни встречались с морем, к небу затейливыми изгибами тянулись острые скалы, будто намереваясь пронзить саму луну.

Азра медленно шел мимо, цокая по каменной тропе, тянувшейся через весь остров. За нами катились телеги, следуя за жуткими костяными лошадьми и призрачными всадниками Дикой Охоты. Учитывая ужасное окружение, я подумала, что наша процессия, вероятно, куда более уместна в этой обстановке, чем на сверкающих замерзших равнинах острова Руин.

– Если ты это понимаешь, почему умчался в бешенстве, когда я отказалась впустить тебя в свое тело? Понимающая половина так себя не ведет. Так обычно реагируют высокомерные титулованные ослы, когда им отказывают в том, чего им хочется, – обвинительным тоном высказалась я.

Калдрис слегка усмехнулся, вжимаясь в меня сильнее, как будто мой язык был просто еще одним признаком отсутствия у меня страха перед ним. Так я и предполагала. Он мог забрать меня в Альвхейм против моей воли, но я не боялась, что он причинит мне физическую боль.

Не знаю, разумно ли это, но я вообще не боялась, что он будет давить на меня, но отказывалась допускать, что этого будет достаточно. Если согласие нельзя дать добровольно, не опасаясь последствий, не навлекая на себя его гнев, это уже не согласие. Даже если он не проявляет жестокости по отношению ко мне. Потому что слово «нет» сводит все это на нет.

– Возможно, тебе трудно в это поверить, звезда моя, но я так отреагировал не потому, что ты не позволила мне трахнуть тебя, – сказал он, давая мне время, чтобы я поняла его слова. – Я могу повторить это еще сто раз и больше, чтобы убедить тебя, что это правда. Если бы ты попросила меня, я прожил бы еще несколько столетий, не зная удовольствий обладания твоим телом. Меня разгневало другое: ты захлопнула свое сердце, оттолкнула меня, когда я снова подобрался слишком близко к тебе. Я вполне могу обойтись без твоего тела, пока у меня есть ты. Не лишай меня моей половины, которую я ждал веками. Только не сейчас, когда я наконец смог по-настоящему узнать тебя.

Его пламенная речь заставила меня замолчать, и я задумалась. Когда мы жили в туннелях Сопротивления и проводили ночи в уединении нашей спальни, меня всегда поражала его мужская сила, когда он жаждал оказаться внутри меня несколько раз за ночь. Представить его другим было невозможно.

Калдрис остановил Азру перед темными силуэтами огромных скал и полумертвых деревьев размером с поместье Мистфел, вырисовывающимися вдалеке.

Черные Воды.

С того места, где мы стояли, почти ничего не было видно – только смутные очертания предметов, слишком внушительных, чтобы быть реальными. Из книг в библиотеке лорда Байрона я знала, что деревня Черноводье стоит на сваях, дома вырастают прямо из черной реки и соединены между собой только мостами.

– Сейчас отправлю небольшую группу на разведку, – сказал Холт, подъезжая к нам на своем коне.

Я смотрела вниз на деревню, наблюдая, как огни, которые я сначала приняла за факелы, вспыхивали все ярче и ярче, сливаясь в одно большое пламя так, что казалось, оно постоянно разгорается.

– Там все в огне, – прошептала я, потрясенная, и едва не закричала, когда поняла, что происходит.

Я почувствовала момент, когда внимание Калдриса и Холта переключилось на расположенную внизу деревню. Обладая более острым зрением, они вглядывались во тьму, пытаясь понять, что там происходит, и я буквально кожей ощутила взгляд, которым они обменялись друг с другом.

– Черт, – простонал Калдрис, разрываясь между необходимостью защищать меня и стремлением помочь тем меченым, которые, возможно, все еще прятались в самой деревне.

– Вперед! – закричала я в надежде, что Азра подчинится моей команде.

Но он не двинулся с места, ожидая приказа от своего хозяина. Холт в это время выкрикивал приказы всадникам у нас за спиной. Несколько из них остались охранять телеги с людьми, но сам Холт и еще пара всадников ринулись вперед, исчезнув на склоне холма.

– Да давай, трогайся уже!

Вперед выскочил Фенрир, а за ним по пятам последовали другие волки.

– Ведьминское отродье, – простонал Калдрис, сильно пришпорив коня, и Азра наконец рванулся вперед так, что я чуть не вылетела из седла. – Если ты попробуешь навредить себе, я буду шлепать тебя по заднице, пока она не покраснеет. Поняла?

Слова должны были вызвать неприятные образы, но вместо этого в голове у меня возникла картина, как он будет гладить руками мою горящую плоть, когда закончит наказание.

Как он будет разжигать жар внутри другой части меня.

Не сейчас… в другой гребаный раз.

Он застонал, как будто сумел почувствовать, в каком направлении полетели мои мысли, и прижался пахом к моим ягодицам, пока мы спускались вниз по насыпи. Из-за крутого подъема возможность выбора была у меня ограничена: либо откинуться назад, упав в его успокоительные объятия, либо рискнуть и свалиться на шею Азры.

Чем ближе мы подходили к деревянному мосту, пролегавшему через центр деревни, тем ярче становились полыхающие языки пламени. Корявые деревья тянулись к небу, словно древние существа, которые когда-то были шокирующе могущественными, но погибли после изгнания фейри из нашего мира.

Черноводье горело.

Первые всадники Дикой Охоты уже добрались до моста, и их лошади галопом пересекли его, направляясь к кострам. Всадники спрыгивали с лошадей, набирали воды в любую емкость, которую могли раздобыть, чтобы потушить пламя.

Позвоночник у меня застыл от холода зимней бури, вызванной Калдрисом. В воздухе уже летал снег, когда мы мчались в бой. Добравшись до моста, я спрыгнула с Азры, не обращая внимания на злобные ругательства Калдриса, выскользнула из его рук и приземлилась на деревянные доски. Немного пробежав вперед, я переждала шок и огляделась.

На мосту расплылось огромное красное пятно уже застывшей крови, которая, впитавшись в выгоревшее на солнце дерево, окрасила его в цвет густого вина. Заглянув за край моста, я увидела зазубренные каменные пики, которые, изгибаясь, тянулись к небу. Меня чуть не вырвало. На пики были нанизаны тела. Руки и ноги мертвецов безвольно висели над рекой, в черные воды которой стекала кровь. Глаза были обращены вверх, к равнодушным звездам.

Холт направился к охваченной пламенем хижине, от которой почти ничего не осталось, а я стала осматривать тела в надежде найти выживших. Калдрис окликнул меня по имени, вынуждая внезапно повернуться к нему. Он скакал ко мне, с лица у него летели громы и молнии. Меня ждало обещанное им наказание, но я все равно подошла к краю моста.

И там – вдали от пламени костров, вдали от эпицентра бойни – я увидела небольшое скрюченное тело, которое каким-то образом заслонило собой все остальное. Оно лежало на мосту, как будто изломанное. Я медленно шла к нему, двигаясь словно во сне, пока окружавшие меня всадники носились между рекой и пламенем, пытаясь потушить пожар, который грозил положить конец Черноводью.

Встав на колени, я схватила маленькое тело и осторожно перевернула на спину. Пустой невидящий взгляд мальчика вдвое моложе меня уставился в ночное небо, глаза уже подернулись пеленой – такой же белой, как сама луна.

Смутно, словно под водой, я слышала, как зовет меня по имени Калдрис. Его голос искажался шумом, грохотавшим у меня в ушах, наполняя мои вены чистым льдом. Внутри меня волной всколыхнулась ярость: на шее ребенка не было никакой метки фейри.

Не за что было его убивать, не было ни одной причины, по которой мальчик, которому не дали шанса стать мужчиной, лежал на улице с рассеченной мечом грудью. Метка у меня на шее словно замерла, замолчала, будто не выдержала бури эмоций внутри.

Внезапно она ожила, и тьма кровью потекла из моего тела. Еще раз мигнули звезды, а потом небеса потемнели, как будто тучи закрыли и луну, и звезды, погрузив нас в пустоту, где не было абсолютно ничего.

Где тьма была нашим единственным другом – единственным союзником, способным положить конец всем страданиям. Конец боли.

Моей кожи коснулся прохладный ветер, поцеловал меня, а потом я погрузилась в ярость. Меня переполнял гнев, угрожая поглотить, превратить в нечто, чем я никогда раньше не была.

– Эстрелла, успокойся, – прошептал Калдрис, вставая передо мной.

Он мельком взглянул на тело мальчика, а потом посмотрел на меня, и взгляд его потрясающе голубых глаз слегка оттянул меня от края бездны, ведущей в пустоту.

Вокруг бушевало пламя, выжигая все и погружая нас в кромешную тьму, накрывая мир одеялом небытия, которое накрыло и меня.

Он пристально смотрел на меня, будто пытался что-то найти, нащупать, а потом поднял руку и коснулся моей щеки. Снова вспыхнули звезды, и их искрящийся свет побежал по Черным Водам. К небу поднимался дым от охваченных огнем домов.

Пламя исчезло, погасло, как будто растворилось в воздухе.

Калдрис смотрел на меня, у него был смущенный взгляд, первый признак того, что он так же, как и я, сбит с толку и не понимает, что произошло – в кого я превратилась на несколько мгновений.

– Что же ты за создание, детка?

13

КАЛДРИС

Эстрелла лежала, откинувшись спиной на стенку ванны. Голова покоилась на краю металлической емкости, а от горячей воды поднимался пар. После того как она потушила пламя, угрожавшее поглотить дома, выжившие жители Черноводья были готовы ради нее на многое и беспрекословно нагрели воды для ванны. Для нас с ней они выделили отдельную хижину и еще одну предоставили, чтобы разместить меченых.

Пламя уничтожило лишь несколько домов, остальные остались нетронутыми. Они стояли вдоль деревенской дороги, проложенной по мосту. Дома на сваях были окружены древними сучковатыми деревьями, которые вырастили фейри несколько веков назад. Потом не стало ни фейри, ни магии, которая помогала им процветать, и их стволы уродливо искривились из-за ее отсутствия.

Глаза у нее были закрыты, ресницы трепетали, касаясь щек, когда она расслабленно устроилась в теплой воде. В тот момент, когда я коснулся ее сразу же после сошедшей с неба волны тьмы, которую она притянула, ее кожа была такой холодной на ощупь, будто я погрузил руки в ледяной водопад.

Тепло воды наконец вернуло немного цвета ее бронзовой коже, а губам розоватый оттенок, который выглядел намного более естественным, чем синий, в который они окрасились, когда она тушила пожар.

В дверь хижины, которую мы делили, постучали, мне пришлось выйти наружу и оставить Эстреллу одну. После того, что с ней случилось, она перестала стесняться своей наготы передо мной, как будто такие переживания внезапно стали абсолютно неуместными.

В комнату заглянул Холт и вздохнул с облегчением, увидев голову Эстреллы на краю ванны. Ее тело с этого ракурса он увидеть не мог, но я все же захлопнул дверь с резким стуком.

– Что, черт возьми, это было? – спросил он, скрестив руки на груди.

Он был слегка не в своей тарелке, как будто то, что он увидел и испытал на расстоянии над Черноводьем, оказалось достаточным, чтобы потрясти даже его до глубины души.

– Не знаю, – признался я, оглядываясь на хижину.

– Ее гнев впитал в себя пламя прямо из воздуха. Погасил звезды на небе. Она сделала это не задумываясь. Она не может быть человеком, – сказал он, глядя на меня так, словно я спорил с ним.

Но он не видел звезд, мерцающих в ее глазах. В глубине ее темного взгляда светилась целая галактика. Маленькие, словно булавочные уколы, искорки пурпурно-золотистого света. Вечность простерлась передо мной, угрожая поглотить.

В этом взгляде точно не было ничего человеческого.

– Она не может не быть человеком. Каким образом она бы тогда оказалась на этой стороне Завесы? – спросил я, не смея даже подумать о единственном возможном объяснении.

Она – фейра, о которой мне известно и которая пересекла границу как раз перед тем, как создали Завесу.

– Возможно, тебе следует принять во внимание, что твоя половина и женщина, которую ты ищешь, – одно и то же лицо, – сказал Холт, глядя на дверь хижины, пока я заставлял себя встретиться с ним взглядом. – Это объясняет ее экстремальную реакцию на железо. Она реагирует так, как реагировала бы фейра, Калд.

– Она не фейра, – ответил я, чувствуя, как мой взгляд становится жестче. – И ты будешь молчать об этом. Ты понял?

– Я-то буду, – фыркнул Холт, но нервозность в его взгляде меня не успокоила. – Но это видел не только я. Это почувствовали все всадники. И все люди, которые видели это, знают, что что-то произошло, даже если не осознают, насколько это было значительно.

– С людьми я разберусь. А ты передай своим всадникам, что я отрежу язык любому, у кого возникнет хотя бы просто мысль, чтобы рассказать кому-то о том, что здесь произошло. Уцелел ли кто-нибудь из жителей Черноводья, отмеченных фейри?

Холт покачал головой. Безмолвный ответ ужасающей реальности. Я потерял счет пронзенным телам, нанизанным на каменные пики, окружающие остров, и утонувшим в черной воде, которую они называли домом.

– Ты не можешь просто так отмахнуться от этого, Калдрис. Если она то, что мы подозреваем, она… это такая сила. – Он вздохнул, недоверчиво покачав головой. – Подумай о том, что вы двое могли бы сделать, когда она примет вашу связь.

– Если она ее примет, – сказал я, стиснув зубы.

Эстрелла пока не сделала ни одного шага навстречу тому, чтобы принять нашу связь, и была так же далека от этого, как и тогда, когда мы были в бегах. Больше всего на свете она боялась, что фейри будут преследовать ее. Если она не примет ее, она окажется…

Боги.

– Она должна ее принять. И сейчас больше, чем когда-либо. Такая сила могла бы соперничать с самой Маб! А Маб не позволит ей занимать нейтральное положение. Если ты не сможешь совместить ее интересы со своими, тогда Маб, помяни мое слово, сделает все возможное, чтобы проникнуть под кожу Эстреллы и убедить, что правильным является ее путь, – сказал Холт, склонив голову вперед. – Я понимаю, что она тебе очень дорога. Знаю, что ты любишь ее, но, если это правда, она не просто человек. Она – оружие. И ты должен сделать все, чтобы стать тем, кто ею обладает.

– Она – моя половина, – сказал я, нахмурив брови, и посмотрел на человека, который был моим лучшим другом столько, сколько я себя помню.

– Я так давно живу в этом мире – дольше, чем ты можешь себе представить, – сказал он, расправляя плечи.

Он будто хотел мне напомнить, что, хоть я и бог, но редкий, бог всего лишь во втором поколении. А бесчисленное количество сидхе существовало еще до моего рождения, и Холт был из их числа.

– Не думаю, что ваша парная связь имеет такое большое значение, как тебе кажется. Уж во всяком случае не сейчас, когда мы говорим о вещах, которые могут изменить саму ткань мира.

Он покачал головой, сделал шаг назад и исчез в ночи, не сказав больше ни слова. Даже спустя несколько часов после того, как Эстрелла продемонстрировала свою силу, и после того, как всадники Дикой Охоты вывезли тела на берег для надлежащего захоронения, ночь все еще казалась темнее, чем раньше. Будто так и не смогла полностью освободиться от вечной тьмы, которую Эстрелла держала на кончиках пальцев.

Я смотрел на ночное небо, на россыпи звезд и на туманности между вечными пылающими галактиками, на то, как они мерцали все вместе, словно связанные между собой.

Сглотнув и оглянувшись на хижину за спиной, я нажал на ручку и распахнул дверь. Моя звезда так и лежала не шевелясь, голова была расслабленно запрокинута назад, а пальцы сжимали край металлической емкости. Пальцы от средних суставов до кончиков были окрашены в черный цвет, как будто она обмакнула их в краску.

Но ни одна краска не могла мерцать так, как мерцают звезды на небе.

– Так и будешь пялиться на меня? Или в конце концов все же присоединишься ко мне в этой чертовой ванне? – спросила она, поднимая голову.

Шея у нее хрустнула, когда она повернулась ко мне лицом, не открывая глаз. Как будто точно чувствовала, где я стою, погрузившись в нашу связь дальше, чем когда-либо.

Ее длинные черные ресницы затрепетали, и она открыла глаза, в которых до сих пор отражалось полуночное небо на бронзе кожи. Хоть я и скучал по зелени ее взгляда, когда она склонила голову набок и бесстрастно подняла бровь, этот ее взгляд цвета ночного неба, усыпанного звездами, не казался мне неправильным или странным.

Он ей шел, он был ее, и все же сейчас на меня смотрела вечность, хотя Эстрелла была довольно молода по меркам души.

– Я не был уверен, что тебе захочется моей компании, – сказал я, подходя ближе к ванне.

Она не шевельнулась, чтобы скрыть свою наготу, и не прикрыла обнаженные груди, которые плавными куполами возвышались над водой. Она согнула ноги, пока из воды не показались колени, и раздвинула их пошире, чтобы у меня было достаточно места втиснуть свое тело между ними.

– Такое приглашение тебя устроит, моя неожиданно рыцарская половина? – спросила она, и ее лицо осветила игривая ухмылка.

– Ты играешь с огнем, звезда моя. Стоит ли мне принимать приглашение, когда ты находишься под влиянием какой-то странной магии? Я приму, а утром ты осудишь меня за то, что я поддался искушению, – предсказал я.

Я поднес руки к черной коже и металлу, покрывавшим мою грудь, расстегнул ремни и снял доспехи с плеч. Повесив их на стул у огня, я поднял руки к завязкам на тунике и медленно развязал их. Ее темный взгляд следил за моими движениями, и монстр, скрывающийся внутри нее, практически замурлыкал от восторга.

Самодовольное выражение ее лица едва не сломило мою решимость. Мне хотелось только одного – согнуть ее над ванной и трахать до тех пор, пока она не запросит о пощаде.

– Возможно, – согласилась она, пожав плечами, как будто это не имело значения. – Но разве когда-нибудь что-то вроде моего сожаления или ненависти к самой себе останавливало тебя, когда тебе припекло?

– Лучше я не буду трахать тебя в таком состоянии, детка, – сказал я, стягивая тунику через голову.

Однако, каким бы неуместным это ни казалось утром, я действительно намеревался принять ванну вместе с ней.

К тому времени, когда она выйдет из ванны, вода уже остынет. Поэтому лучше было вымыться вместе – с практической точки зрения.

Она впилась зубами в нижнюю губу, скользя глазами по моей груди и мышцам живота, поднимая подбородок и снова опуская голову на край ванны. Она подняла руку, все еще окутанную ночной тьмой, и пассивно помахала ею, как будто для нее это не имело особого значения.

– Как скажешь, Калдрис, – сказала она, и тембр ее голоса, казалось, эхом разнесся по замкнутому пространству хижины.

Я снял штаны, не обращая внимания на то, как она приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть на мое обнаженное тело. Избавившись от штанов, ботинок и носков, я, не обращая внимания на голод в этом открытом глазу, подошел к краю ванны, где были ее ноги, и медленно шагнул внутрь.

– Кажется, твой член не согласен с данным тобой обетом воздержания, любовь моя, – сказала она.

Член у меня дернулся от этих ласковых слов, которыми она никогда не пользовалась, и от содержавшегося в них признания, но сердце в груди сжалось. Я жаждал услышать, как она говорит это, но не в таких обстоятельствах, когда она была под воздействием последствий собственной магии, которую применила впервые, или последствий демонстрации силы, которой многие сидхе никогда в жизни не смогут достичь.

Она раздвинула ноги еще шире, когда я опустился в ванну напротив нее, вытягивая свои ноги, чтобы обнять ими ее тело. Ванна была, слава богам, большой, так что я смог почти полностью их вытянуть. Но Эстрелла снова подняла ноги, перекинула икры через края, предоставив мне беспрепятственный обзор своего тела.

– Эстрелла, – предупредительно произнес я.

– О-о-о, ты назвал меня по имени, – сказала она, поднимая голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

Ее полные губы изогнулись в бесстыдной ухмылке, обнажив сверкающие белые зубы.

– Ты, должно быть, злишься.

Она погрузилась с головой в воду, ее волосы намокли, а затем Эстрелла вынырнула, и волосы облепили ей плечи.

– Ты не осознаешь, что делаешь, – сказал я.

Она склонила голову набок, и на мгновение в ее чертах появилось что-то животное.

– Я точно знаю, что делаю, – ответила она, схватившись за край ванны и подтянувшись, чтобы наклониться ко мне.

Она уставилась на меня своими глубоко посаженными темными глазами, полными озорства, потом убрала одну руку с края ванны и опустила ее мне на бедро. Пальцами в темных пятнах она провела по моей коже, и мне пришлось призвать на помощь все силы, чтобы заставить свое тело не реагировать на чувственное прикосновение.

– Выходи, поиграй со мной, моя половинка, – промурлыкала она.

Эти слова были эхом того, что однажды сказал ей я, когда хотел, чтобы она показала всем, на что способна.

Где-то там моя Эстрелла ждала своего выхода, чтобы прийти в ужас от собственных действий. Она переместила блудливую руку к моему члену, коснувшись его кончиками пальцев. Я заставил себя сглотнуть и потянулся к ней, чтобы остановить. Она надула нижнюю губу и с раздраженным вздохом откинулась на спинку ванны.

– Когда ты стал таким занудой?

Я ухмыльнулся, задаваясь вопросом, как магия, вдруг проснувшаяся под кожей Эстреллы, изменит ее. Как только она займет свое место в моей жизни, как только она будет готова полностью стать моей и примет магическую связь, которая существует между нами, и все, что с ней связано… будет ли она вообще нуждаться во мне?

Черт его знает, но я должен был на это надеяться.

– Таким занудой я стал в тот момент, когда моя половина, разозлившись, призвала тьму ночного неба, чтобы выполнить ее приказ, – сказал я, взяв ее руку в свою.

Я провел своими пальцами по темным кончикам ее пальцев, привлекая к ним ее внимание. Эстрелла на мгновение нахмурила брови в замешательстве, на лице на секунду появилось выражение уязвимости, прежде чем она стряхнула его.

– Я уже не злюсь, – сказала она и, выгнув спину, снова легла в ванну.

Она выдернула руку из моей хватки, прижала ее к своей груди, провела коварными пальчиками по темной выпуклости одной из грудей и обхватила ее ладонью, массируя плоть и устраивая шоу.

– Я просто хочу почувствовать что-то хорошее.

– Изгони звезды из своих глаз обратно на небо, где им и место, – приказал я, желая посмотреть, сможет ли Эстрелла найти способ контролировать поглощающую ее силу.

Такая магия может быть опасной: проглотит неподготовленную женщину, вывернет ее наизнанку и сотрет все, что существовало в ней до того, как она проявилась, если слишком долго оставаться в ее тисках.

– Не хочу, – надулась она, проводя рукой по тонкому контуру живота.

Она все еще была слишком худой после жизни в бедности, которой жила в Мистфеле. А время, проведенное в бегах, без доступа к уютным пирам трижды в день, делу не помогало.

Мне не терпелось увидеть, как она расцветет в изобилии Альвхейма, увидеть ее лицо, когда она попробует деликатесы, которыми я буду ее кормить.

Рукой она спустилась ниже, скользнула между бедер и нежно погладила свою киску.

– Черт, – выругался я, хватая ее за руку и вытаскивая из воды.

Ее запах висел в воздухе, дразня меня, напоминая ей, что часть ее принадлежит только мне.

– Тебе нужно отпустить магию, детка.

– Как холодно, – сказала она, и даже в тепле воды вокруг нас ее рука была прохладной на ощупь, будто холод исходил изнутри. – На холоде не чувствуешь никакой боли.

– Ты застыла, оцепенела, – ответил я, склонив голову набок, обдумывая ее слова.

Она кивнула, повернула руку ладонью к крыше хижины. Потом провела большим пальцем по тыльной стороне этих черных пальцев, встретив мой взгляд.

– Я не хочу снова причинять боль, – сказала она, и в голосе у нее послышались первые признаки уязвимости. – Не заставляй меня сдаваться.

– Детка, – мягко сказал я и наклонился к ней.

Я обхватил Эстреллу сзади за шею, прикоснувшись своей меткой фейри к ее. Она вздрогнула, как будто соприкосновение наших чернильных завитков грозило придавить ее к земле – оттянуть назад от края пропасти.

– Единственный момент, когда боль действительно прекращается, – это когда мы входим в Пустоту после смерти. Жить – значит чувствовать боль.

– Тогда, может быть, я не хочу больше жить, – запротестовала она, отдергивая свою голову от моей.

Я прижался к ее лбу своим, одной рукой удерживая Эстреллу неподвижно, а другой касаясь ее щеки.

Возврат в реальность будет болезненным. Он заставит ее чувствовать себя полупустой оболочкой без наполняющей силы.

– Ты хочешь жить, – сказал я, сильнее прижимаясь кожей к ее метке.

Она снова отпрянула.

– Мертвые не способны испытывать удовольствие. Вернись ко мне, и на ночь я заполню собой эту пустоту внутри тебя, мин астерен.

Я пообещал ей одну-единственную вещь, которая, как я подозревал, может вернуть ее к себе и оторвать от соблазна магии, текущей в ее венах.

Наша парная связь влияла не только на меня. Хотя Эстрелла и не желала признавать, что чувствовала такую же ненасытность по отношению ко мне, что и я по отношению к ней.

Она повернула голову в сторону, как будто могла вырваться из моей хватки, но я крепко держал ее, глядя в темные глаза, из которых медленно исчезали звезды. Это был небыстрый процесс, и вода в нашей ванне совсем остыла, когда ее глаза наполнились слезами. Черный цвет из глаз ушел, в них вернулась привычная зелень.

Кончики ее пальцев пока оставались темными – цвета ночного неба, и это изменение отказывалось исчезать. Это было плохо, потому что с такой стигмой скрыть, кто она такая, было бы очень трудно, практически невозможно. Если мы столкнемся с другими фейри, они сразу поймут, что моя пара не просто человек.

Скорее всего, они заподозрят то же самое, что и я.

– Кэлум, – наконец тихо прошептала Эстрелла, из глаз у нее полились первые слезы и заскользили по щекам.

Они вспыхнули золотистыми искрами, когда вытесненная сила покинула ее тело. Эстрелла сделала резкий вздох и с трудом втянула в себя воздух, постепенно заполнивший ее легкие.

Она кривилась от боли, возвращение в человеческую форму забрало у нее все силы. Наконец, я выпустил ее из объятий, встал и вышел из ванны. Она схватилась за бока, но если раньше это казалось естественным, будто она не могла удержать эту агрессию в своем теле, то теперь ей было просто больно. Ее ногти царапали металлическую поверхность ванны, когда она цеплялась за нее, голова клонилась вбок, когда она всеми силами пыталась удержать ее на месте.

Я быстро вытерся лежащими рядом простынями, опустил руки в ванну и вытащил ее из воды. Она вздрогнула в тот момент, когда прохладный воздух коснулся ее кожи, прижалась лицом к моей шее, будто могла всосать тепло из моего тела.

– Больно, – выдохнула она, и ее кожа покрылась крошечными мурашками.

– Знаю, мин астерен, знаю, – ответил я.

Быстро и тщательно вытерев ее простыней, я отбросил ткань в сторону и перенес Эстреллу на кровать, которую нам одолжили на ночь.

Я мог бы заявлять, что ничего не знаю, только до тех пор, пока она продолжала проявлять подобные признаки. Но о разумных сомнениях я мог бы заявлять только до определенного момента – пока приказы, которые я получаю от Маб, не начнут мне мешать защищать мою половину.

Забравшись вслед за ней в кровать, я натянул одеяло, чтобы укрыть нас обоих, и прижался своим телом к ее. Она вздрогнула и прижалась ко мне еще больше, будто понимая, что ей сейчас нужно именно это.

– Я могу забрать у тебя часть магии, – сказал я, понизив голос.

Растерянный взгляд Эстреллы встретился с моим, и она кивнула.

– Пожалуйста.

– Тебе придется меня впустить. Я перекачаю ее по нашей связи, но хочу тебя предупредить, что могут возникнуть последствия. Не удивляйся, если тебе захочется больше физической близости со мной до тех пор, пока не придет время, когда ты решишь разорвать нашу ментальную связь, – объяснил я, наблюдая, как глаза Эстреллы округлились.

Она сильнее прижалась к моему телу, не оставляя никаких сомнений в том, что не физический аспект заставил ее колебаться.

Нет, она понимала, что я буду находиться внутри ее разума, увижу все ее уязвимости, которые она прятала и пыталась скрыть от моих – посторонних – глаз. Я уже проник в ее сердце. Она уже отдала мне свое тело. Ее разум был последним оплотом, твердыней – той, которая могла изменить все для нас, – и она чертовски хорошо это знала.

14

ЭСТРЕЛЛА

Он спокойно лежал рядом со мной и ждал, оставаясь терпеливым, изучая мое лицо в ожидании любого ответа, который я могла бы дать. Тело у меня пульсировало болью, пронизывающей каждую кость и мышцу, скрытую под кожей. У меня было ощущение, что я вообще не понимаю, где я начинаюсь и где заканчиваюсь. Сила, которая исходила от меня, ощущалась так, словно она изменила саму мою природу – само мое существо – до глубины души.

Он мог мне помочь. Он мог бы взять на себя часть боли через связь, но для этого мне нужно было ненадолго впустить его в свой разум. У меня не было времени понять, что он может увидеть, сможет ли он копаться в моих воспоминаниях или в любой из моих сознательных мыслей.

При всех этих возможностях у меня в голове свербила единственная назойливая мысль, которая заключалась в том, что и я получу такой же доступ к нему. Я смогу заглянуть внутрь него, почувствовать, что чувствует он. Заглянув в его мысли, даже ненадолго, я уже не буду сомневаться в его мотивах. Я бы поняла, настоящей ли была любовь, которую он, по его словам, испытывает ко мне, или это была очередная выдумка – еще одна преувеличенная правда для достижения его собственных целей.

Я кивнула, встретившись взглядом с его ярко-голубыми глазами, которые сверкнули инеем, как первый снег, упавший за ресницами.

– Мне нужны слова, детка, – сказал он, прижавшись лбом к моему.

Он выдержал мой взгляд, наблюдая за тем, как я оцениваю последствия того, на что дам разрешение. Я могла справиться с болью, даже несмотря на то, что она грозила разорвать меня на части. Но упустить возможность понять его и разобраться, что наша связь значит для него, я не могла.

– Да, – согласилась я, выдав необходимое ему словесное разрешение.

Мое согласие, особенно на такое значительное событие, имело для него большое значение. Он не стал бы ломиться в мой разум силой.

Калдрис кивнул, слегка приподняв голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Затем поднял руку, обхватил ладонью мою щеку, краем кисти коснулся моей метки фейри.

– Закрой глаза, – тихо пробормотал он, и я сделала, как он приказал.

Позволив ресницам сомкнуться, я сосредоточилась на успокаивающем ощущении его большого пальца, поглаживающего мне кожу. Он как будто звал, манил туда, где часть меня дремала, ожидая пробуждения.

– Я хочу, чтобы ты представила себе связь между нами. Что ты видишь? – спросил он мягким низким голосом.

Я заколебалась, скривив рот и чувствуя себя выставленной на обозрение, когда представила золотую нить судьбы.

– Это нить, словно пряденое золото, мерцающее в свете свечи, – сказала я, подняв руку так, словно могла дотронуться до нее.

Я дернула нить одним пальцем, и ее вибрация заставила мое сердце биться быстрее, сбивая ритм его ударов.

Калдрис судорожно вздохнул, отчего глаза у меня широко распахнулись. Он потрясенно уставился на меня, на мгновение прикоснувшись рукой к груди, прежде чем стряхнуть с себя то, что на него нашло.

– Держи глаза закрытыми, мин астерен, – сказал он, мягко улыбаясь, когда я снова закрыла глаза.

Однажды я спрошу, почему его так потрясло, когда я коснулась нити нашей связи. Однажды я возьму эту нить в руки и поиграю с ней, изучу и узнаю, как ее создали.

– Посмотри, доходит ли эта нить до тебя. Что-то блокирует нашу связь, что-то мешает мне проникнуть в тебя. Посмотри, что это может быть? – спросил он, и его мягкий бас почти усыпил меня.

Я отогнала усталость и начала вести пальцами по нитке. Душа внутри моего тела загудела, вибрация, вызванная моим прикосновением к нити, пульсировала во мне, пока я не достигла пальцем препятствия.

– Это мое окно, – сказала я, отпуская нить, чтобы протянуть дрожащие пальцы и коснуться треснувшего стекла в окне нашей хижины в Мистфеле.

– Твое окно? – спросил Калдрис с примесью замешательства в голосе, когда я постучала пальцем по щели.

– У меня дома. Даже тряпки все так же забиты в щели в дереве под оконным стеклом, – сказала я, и в моем голосе появился первый намек на смех.

Я и не подозревала, как сильно соскучилась по своей холодной полуразвалившейся спальне. Мне ужасно захотелось вернуться в те ночи, когда я лежала у очага, чтобы согреться, и крыша над головой не защищала меня от существ, которые звали меня в ночи.

– Раньше, когда я жила дома, я выбиралась через него и бродила в лесу по ночам.

Калдрис усмехнулся и наклонился, чтобы коснуться своим лбом моего.

– Конечно, мин астерен, – сказал он, уткнувшись своим носом в мой, по щеке у меня прокатилось его дыхание с запахом грушанки. – Открой окно, Эстрелла. На этот раз я хочу, чтобы ты впустила кое-кого. Мне нужно, чтобы ты открыла окно и впустила меня.

В стыке между двумя оконными стеклами мерцала золотая нить, зажатая деревянными рамами стекол чуть ниже защелки. Открыть окно не должно было составить труда, но я не могла оторвать пальцы от трещины, на которую жаловался мой отец, когда устанавливал его в доме.

Та самая трещина, благодаря которой мы вообще смогли позволить себе окно. Отец получил его в качестве платы за свою работу от одного из более богатых селян. Тот отдал ему материалы, которые намеревался выбросить.

Открыв окно Калдрису, позволив ему войти в мое личное пространство, где я приклоняла голову по ночам, не опасаясь осуждения со стороны окружающих меня людей, я почувствовала, что открываюсь для новой жизни.

Перехожу к новой главе.

– Открой окно, Эстрелла, – сказал Калдрис мягким увещевающим голосом.

Я переместила пальцы к защелке и к золотой нити, которая, казалось, качалась на ветру за окном, уходя в ночную тьму. Звала меня. Призывала проникнуть в самые темные части себя.

Я открыла защелку. Она скрипнула, повиснув на петлях, когда откинулась на другую сторону. Но ничего не произошло, и я с удивлением уставилась на все еще закрытое окно. Но уже через мгновение внутрь ворвался внезапный порыв зимнего ветра, распахнув окно и забросив внутрь горсть инея.

Ветер ударил меня в грудь, проник внутрь, и в голове у меня возникли картинки зимы и снега, падающего с ночного неба. Не было ничего – только пронзительный холод, ничего – только удары влажного ветра по коже.

При следующем вздохе появилось еще одно видение: ко мне двигалась затененная фигура. В лунном свете блестели серебристые волосы, на скрытом тенью лице светились голубые глаза.

– Открой глаза, мин астерен, – сказал Калдрис, отвлекая меня от образов, плавающих в моей голове.

Я медленно открыла глаза, страшась того, что могу увидеть. Когда они встретились с его голубыми глазами, в которых бушевала буря, у меня перехватило дыхание.

Мое сознание наполнилось им так внезапно, что я не знала, что есть я, а что – он. Спина у меня выгнулась, я оторвалась от кровати. Он взял меня за руки и нежно прижал их рядом с моей головой, а потом наклонился, прижался ртом к шее и провел языком по моей метке – знаку его собственности.

Душа у меня была полна до краев. Его сознание прижималось к моему, когда он вытягивал боль из моего тела и впитывал своим. Эту пустоту внутри меня не было видно вообще. Она была настолько полна, что я не могла понять, смогу ли я когда-нибудь вернуться к этой пустоте, когда все закончится. Если мне вдруг захочется.

Я была полной – целой всего несколько мгновений.

– Кэлум, – пробормотала я.

Голос мой прозвучал сдавленно, пока я пробивалась сквозь волны исходивших от него эмоций: любовь, гордость, удовлетворение.

Любовь.

Боги, любовь казалась бесконечной, как будто она будет продолжаться вечность и ничто и никогда ее не согнет и не сломает. Он оторвал лицо от моей шеи, убрав прядь волос с моей щеки. Лоб у него хмурился от боли, которую он выкачивал из меня, принимая и забирая себе только для того, чтобы избавить меня от страданий.

Несмотря на эту боль, в его взгляде было столько тепла, что я больше никогда не буду задаваться вопросом, любит ли он меня. Больше никогда. Такой любовью вдохновляются поэты. Пишут стихи, слагают песни. Добрые маленькие девочки мечтают о такой любви, лежа ночью в своих кроватях и пытаясь представить мужчину, который однажды станет их мужем.

– Вот и ты, моя звезда, – пробормотал он, нежно касаясь губами моих.

Я жаждала большего, жаждала заглянуть в его голову, но не могла ничего сделать, только чувствовала, как меня захлестывают эмоции. Не было никаких осязаемых мыслей или действий – только эмоции, которые гнали его вперед.

Мотивация каждого его действия, каждой искаженной правды, выплескивающейся в мир, чтобы я могла ее увидеть.

Я погрузилась в его поцелуй, поднимаясь к нему в объятия, углубляя их. Он владел моим ртом точно так же, как и моей душой, поворачивал меня, как хотел, когда наклонялся своим ртом к моим губам и пил из моей души.

– Я люблю тебя, детка, – пробормотал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы эти слова прозвучали как вздох у меня над лицом. Они обрушились на меня волной, и смысл, стоящий за ними, проник глубоко в мою душу и дернул за нить нашей связи, как будто играл с ней.

Я не смогла произнести ни слова в ответ. Мне казалось, что я просто не смогу это озвучить. Но он уже чувствовал исходящую от меня любовь. Благодаря доступу, который я дала ему в свой разум. Он улыбнулся, и в его глазах отразилось знание. Знание, что я тоже люблю его, хотя я и не произнесла этих слов.

Он знал. Без сомнения, точно знал, что я чувствую к нему в те моменты, когда касаюсь его бедрами в поисках тепла, которое, я знала, он мне даст.

– Скажи мне, что ты хочешь, моя половинка. Я дам тебе что угодно.

Он прижался бедрами к моему животу, спустился ниже и заскользил по нежной плоти моей киски, пока головка его члена не коснулась клитора, вызвав во мне дрожь.

– Я хочу тебя, – пробормотала я, потерявшись в ощущениях, царапая ему кожу на спине по обе стороны от позвоночника. – Пожалуйста, – умоляла я.

Все мои потребности свелись к одной – чувствовать, ощущать связь с ним. Открыв ему разум, я поняла, что желаю и всего остального, жажду, чтобы связь между нами окрепла, стала глубокой – как внутри наших разумов, так и вне их. Мне нужно было исследовать последний узел нашей связи, пока наши разумы и чувства танцевали. Принять его внутрь себя и посмотреть, чувствует ли он себя еще более правым, чем в те моменты, когда соединял свои мысли с моими.

– Ты должна быть более конкретной, иначе я, скорее всего, буду блуждать в замешательстве, – прошептал он, довольно усмехнувшись.

Этот смешок как будто осветил его голос, когда он опустился ниже на кровати. Вместе с ним сдвинулся член, оторвавшись от того места, где мне хотелось его чувствовать. Я протестующе застонала, но он только рассмеялся.

В следующий момент его рот накрыл мой сосок, слегка покусывая плоть, а свободная рука работала с другой моей грудью. Он гладил и массировал ее так же, как я всего несколько минут назад в ванне. Потом он прикоснулся языком к соску, вызвав волну тепла, омывшую меня с головы до ног. Он провел языком вокруг затвердевшего соска и припал к нему ртом, посасывая, пока у меня не выгнулась спина.

Я прижалась к нему, желая потереться о него, чего он, казалось, намеревался меня лишить, целуя мой живот. Он прервался, широко раздвинув мне ноги, и опустился между ними лицом, глядя на меня сверху вниз.

– Тебе нужен отдых, – пробормотал он, наклоняясь вперед, чтобы провести языком от входа во влагалище до клитора.

Он немного помучил меня, лаская языком маленький пучок нервов и все время сохраняя зрительный контакт.

– Но, боюсь, тебе сегодня не уснуть, мин астерен.

Он обвил мне ноги руками, крепко прижав ладонь к низу живота, используя эту хватку, чтобы удержать меня неподвижно. Мягкими мучительными движениями языка он ласкал мне клитор, не сводя с меня глаз. И как раз тогда, когда я подумала, что он уже почти довел меня до оргазма, он опустился ниже и скользнул своим языком внутрь меня с легким давлением. Я застонала, запустив руку ему в волосы и пытаясь вернуть его куда хотела.

Он засмеялся, и смех прокатился по моему телу, посылая импульсы наслаждения, от которых у меня дергались ноги.

– Какая жадная малышка, – сказал он, оставляя нежные поцелуи на моей плоти.

Он не оставил неисследованным ни одного уголка моей киски, заново знакомясь с ней, как будто его разлучили с ней на годы, а не на несколько дней.

Мука, казалось, длилась вечность, разжигая жар внутри меня до крещендо, а затем охлаждая его, как раз тогда, когда я думала, что сорвусь в небесную бездну.

– Кэлум! – умоляла я, сжимая его волосы, притягивая его голову назад. – Либо дай мне кончить, либо уйди с дороги, чтобы я могла сделать это сама, – приказала я, и темнота, с которой я танцевала накануне ночью, снова просочилась в мой голос.

Взгляд Калдриса почернел, губы скривились в жестокой улыбке, когда он увидел, как я балансирую между двумя версиями себя. Получив доступ ко мне и моему разуму, он знал, что мы не были разделены, как он изначально полагал.

Я ее не знала. Даже не поняла, откуда она взялась. Что я точно знала, так это то, что монстр, который танцевал под моей кожей, был мной, но только без каких-либо запретов и ограничений. Без тормозов. Она была мной, но ничего не боялась, зная, что достаточно ужасна, чтобы уничтожить любого, кто захочет заставить ее столкнуться с последствиями ее безрассудного поведения.

– Если ты собираешься поиграть сама с собой, возможно, пока ты это делаешь, мне следует трахнуть тебя в твой хорошенький ротик, – размышлял Калдрис, наклоняясь вперед, чтобы еще раз провести языком по моей плоти.

– Сделай так, чтобы я кончила, и ты можешь трахать все что хочешь, – сказала я, прижимая его лицо к своей киске. Он улыбался мне, облизывал языком клитор, посасывая его, мучил меня, доводя до грани безумия.

– Прежде чем я позволю тебе поиграть с моим членом, детка, я хочу кое-что услышать, – сказал он, надавливая большим пальцем на клитор, пока трахал меня языком.

– Что?

– Скажи, что любишь меня, – сказал он, приподнимаясь у меня между ног.

Он потерся лицом о мой живот, распространяя мое собственное возбуждение по коже, склоняясь надо мной. Его член торчал между нами, так близко, что я могла протянуть руку и взять его. Так я и сделала, провела большим пальцем по головке, где сконцентрировалось его собственное возбуждение, и размазала его по коже.

Я водила рукой вверх и вниз по члену, чтобы смазать его выделившейся смазкой.

– Ну это не очень красиво. Я думала, ты пытаешься доказать мне, что ты не монстр, – сказала я.

Убрав руку от члена, я поднесла ее ко рту и облизала большой палец, наблюдая, как сузились у него глаза от этого движения.

Еще день назад я была бы в ужасе от своих действий. Была бы потрясена такой требовательностью и чувственностью. Предпочитая, чтобы во время наших сексуальных контактов инициативу на себя брал Кэлум.

Но сейчас во мне пробудилось что-то новое, и я стала такой распутницей, какой никогда не была прежде.

– Черт, – простонал он, скользя бедрами вперед, пока не коснулся меня.

Он тряхнул головой, будто вырываясь из транса, и продолжил гладить и ласкать меня пальцами.

– А потому что я нехороший мужчина.

Его пальцы заполняли пространство, которое он создал ртом, погружались внутрь меня, медленно двигаясь, в то время как его большой палец продолжил штурм, начатый его ртом.

– Я – твой монстр, звезда моя. Теперь скажи мне то, что я хочу услышать. Я хочу услышать, как ты произнесешь мысль, которая крутится в твоей прекрасной извращенной маленькой душе.

Он соединил пальцы, поглаживая точку внутри меня, и я вдруг увидела звезды, когда мои глаза закрылись.

– Давай, скажи мне правду, – приказал он.

– Я люблю тебя, – выдохнула я, слова вырвались сдавленно.

Я ненавидела правду, которая в них заключалась, ненавидела само осознание, что он знает, как они далеки от лжи.

Он грабил мой рот своим, и, когда Калдрис сильнее надавил большим пальцем на клитор, меня омыло волной собственного вкуса. Его пальцы покинули туннель у меня в теле, оставив после себя неожиданную пустоту, которую он заполнил головкой своего члена.

Он толкнулся вперед, внезапно объединив нас, проникая в дрожащую влажную плоть, ожидающую его. Его стон совпал с моим, вибрируя между нами, когда я посмотрела вниз, туда, где соединялись наши тела – где мы соединялись. Наблюдая, как он исчезает внутри меня, постепенно продвигаясь вперед, пока не заполнит меня полностью.

Он взял меня за руку и поднес туда, где поглаживал меня большим пальцем, заменив его моими собственными пальцами с темными кончиками. А потом схватил меня за бедра и приподнял их вверх, оторвав от кровати мои ягодицы.

– Хочешь посмотреть, как я трахаю тебя? Вот так. Хочешь? – спросил он, ритмично двигая бедрами, когда входил и выходил из меня.

Он резко двинулся вперед, быстро заполняя всю меня, пока я смотрела, как его плоть исчезает внутри, а затем медленно появляется вновь.

– Давай, двигайся мне навстречу, мин астерен.

Я ласкала себе клитор, приближаясь к пику оргазма, когда он жестко притянул меня к себе. Мое тело, заряженное, казалось, бесконечным томлением, подчинилось команде. Он так умело возбуждал меня, осторожно надавливая на заветную точку внутри, четко контролируя свои движения.

Я кончила, и мои пальцы оторвались от тела, пока он продолжал двигаться во мне во время моего оргазма. Его толчки стали жестче, и тело стало добирать то, что нужно ему, вслед за моим экстазом и моим признанием в любви.

Калдрис опустил меня на кровать, уложив мои ягодицы на простыни, и накрыл меня своим телом. Его рот поглотил мой, пожирая его и объединяя нас еще в одном месте, когда я обвила ногами его талию, поднимая бедра в такт его движениям, навстречу его толчкам.

– Черт, – простонал он, когда я провела ему по спине ногтями.

Я приподнялась и слегка потянулась, чтобы ухватить его руками за ягодицы и втянуть в себя сильнее, глубже. Ему это понравилось, и он продолжил двигаться, добиваясь наслаждения, собственного экстаза, погружая меня в сексуальное небытие.

Когда кончил, он заполнил меня собой до краев, и его рваный стон эхом разнесся у меня по телу, поразив нашей связью. И когда его наслаждение накрыло меня с головой, я почувствовала, как второй оргазм накрывает меня новой волной. Затихнув, я лежала под ним, пытаясь отдышаться, прежде чем открыть глаза.

В тот момент, когда его взгляд встретился с моим, я поняла, что он имел в виду под каждым словом, когда говорил, что не даст мне спать этой ночью. Он отстранился и еще раз толкнулся вперед, скользя по моей нежной плоти, пока я не застонала.

Затем он перевернул нас, оставаясь внутри меня, пока его член смягчался. Потом встал, взял меня на руки, подошел к ванне, вода в которой уже остыла. Он шагнул в нее, уселся и посадил меня к себе на колени, так что я снова села на его член.

Меня тут же снова захлестнуло желание прокатиться на нем, и я задвигала бедрами, делая пробные перекаты. Он застонал, но улыбнулся мне, опустил руки мне на бока, направляя мои неуверенные движения.

– Я хочу лакомиться твоей киской и трахать тебя, пока не погаснут звезды на небе, пока не взойдет солнце и не наступит новый день.

Он провел большим пальцем по моим губам, и в его голосе зазвучали дразнящие нотки, когда он продолжил:

– И мне кажется, ты должна подарить мне рай, что ждет меня у тебя во рту, мин астерен.

Черт.

15

В дверь постучали, я распахнула ее и увидела свежее лицо одной из деревенских женщин. Она держала в руках большую чашу с кристально чистой водой и снисходительно мне улыбалась.

– Я подумала, что вам может понадобиться чистая вода, чтобы освежиться этим утром, госпожа, – сказала она, заглядывая мне через плечо.

Простыни на кровати были смяты, потому что я только что выпуталась из них, едва успев надеть тунику Калдриса через голову.

– Я не госпожа, – сказала я, одарив ее неловкой улыбкой.

Навряд ли она видела такие когда-нибудь. Я отступила в сторону, содрогаясь при мысли о том, какой беспорядок, должно быть, у меня на голове вместо прически, когда она поставила чашу на свободное место на столе.

– Простите, – вдруг сказала она, прикрывая рот рукой. – Так глупо с моей стороны. Я не знаю, как обращаться к половинке бога Мертвых. Это значит, вы – богиня?

У нее на лице отразился такой ужас, что я изумленно фыркнула.

– Я просто женщина. Сборщица урожая, если честно, – призналась я, не обращая внимания на странное покалывание, вызвавшее у меня неприятное чувство и заставившее меня покраснеть. Неужели у меня будет… титул?

О, черт возьми.

В дверном проеме с задней стороны, где вокруг каждого дома тянулась деревянная дорожка, появился Калдрис. Рубашки на нем не было, а штаны были приспущены и болтались на бедрах. Я была абсолютно уверена, что волосы у меня на голове спутаны, учитывая нашу активность в течение последних бесчисленных часов. Странно, но его волосы лежали на плечах идеальными волнами. Короны на макушке не было. Он отбросил ее в сторону в какой-то момент после того, как мы оказались в хижине.

События начала вечера всплывали у меня в голове, как бы подернутые легкой дымкой. Как будто я переживала их, находясь за запотевшим окном, и была лишь свидетелем, а не активным участником.

Женщина уставилась на него, наблюдая, как он приблизился ко мне и наклонился, чтобы коснуться своими губами моих. Это немного успокоило ту часть меня, которая испытывала искушение выразить протест и которая была настолько собственнической по отношению к нему, что мне хотелось дать ему пощечину за то, что он осмелился выйти полуголым и продемонстрировать некоторые части своего тела для любопытных с блудливыми глазами.

Отстранившись, он ухмыльнулся, как будто точно знал, о чем я подумала. Я потрясенно осознала, что он, возможно, не знает некоторые «ласковые» слова, которыми я могла бы его наградить в мыслях, но он знал, что я чувствую. Он знал, что я ревную, что меня поглотил собственнический инстинкт, потому что чувствовал это.

Он широко улыбнулся, встав у меня за спиной, обнял и положил подбородок мне на макушку.

– Поскольку она наследная принцесса двора Зимы, то, официально обращаясь к ней, нужно говорить «ваше высочество», – сказал он, откидывая мои волосы в сторону и наклоняясь, чтобы быстро поцеловать меня в шею.

Я вздрогнула и от прикосновения, и от бессердечного напоминания, что я больше не сама по себе.

– Мы не женаты, – сказала я, сглатывая комок в горле, пока Калдрис обходил деревенскую девушку.

Она покраснела, развернулась и уперлась рукой в стену, когда он опустил руки в воду и наклонился над чашей. Зачерпнув воды в пригоршню, он плеснул ее себе на кожу. Лицо было покрыто капельками, когда он перевел свой горячий взгляд на меня, взял маленькое сложенное на столе полотенце и вытерся им насухо.

– Разве? – спросил он, и дразнящая нотка в его голосе заставила меня затрястись от смеха.

Судя по тому, что он говорил, если я приму нашу парную связь, то будет некая церемония. Что-то, что ознаменовало бы, что мы приняли друг друга в качестве своих половин, предназначенных нам судьбой. И вот тогда я бы сочла, что мы поженились.

Я рассмеялась и уставилась на него. Смех прозвучал резко и был полон недоверия.

– Ничего подобного, ты, хрен с горы, – сказала я, скрестив руки на груди.

Девушка округлила глаза, уставившись на меня так, как будто я была полной дурой или просто очень смелой.

– Хм-хм, – промычала моя половина, направляясь в обход стола, чтобы снова сократить расстояние между нами.

Он взял меня за подбородок и уставился сверкающим взглядом своих голубых глаз.

– Тогда нам придется это исправить.

Все в нем теперь казалось больше: он выглядел более довольным и одновременно более воодушевленным из-за того шага, который мы сделали, чтобы закольцевать нашу связь.

Я занервничала, и мне захотелось захлопнуть свое метафорическое окно перед его носом, снова закрыться, но… я никак не могла заставить себя сделать это. Мне нравилось, что он есть у меня в голове, нравилось переживать вместе с ним все, что он чувствовал. Нравилось знать, какие эмоции его переполняют, и чувствовать то, как он видит меня. И если любовь к нему была ошибкой, а чувство целостности, благодаря пылающей между нами связи, было грехом, значит, мне больше никогда не захочется снова стать добродетельной.

– Сейчас наступает момент, когда, как мне кажется, было бы мудро оставить нас наедине, – сказал Калдрис и, изогнув бровь, повернулся к девушке, которая наблюдала за его представлением широко раскрытыми глазами.

Она выскочила из хижины, схватив дверь за ручку, и захлопнула ее за собой, спеша уйти. А я чуть не задохнулась от возмущения и ударила его ладонью по груди.

– Какой ты грубый наглец. Она была так любезна, принесла мне свежей воды для умывания. Мне нужно привести себя в порядок и причесаться, убрать с головы это птичье гнездо, которое ты мне устроил. И Пустота знает, что я не могу снова залезть в ванну, – сказала я, глядя на металлическую чашу.

Я сбилась со счета, сколько раз Калдрис погружал нас в воду, очищая мое тело от следов занятий любовью только для того, чтобы снова покрыть меня ими.

Я даже не хотела думать о том, что все это в том числе у меня на голове.

Может, мне стоит погрузиться в Черные Воды. Они наверняка чище.

– Они принесут тебе свежую воду для купания, если попросишь, – сказал он, усмехнувшись отвращению на моем лице при мысли об этом.

Я лишь наполовину осознавала, что происходило прошлой ночью, когда нам выделили на ночь хижину, нагрели воды в металлических ведрах на огне и наполнили ванну, пока пар не заполнил весь дом.

– Возможно, тебе и удобно, когда тебе прислуживают, а мне нет, – возразила я, высвобождая свой подбородок из его хватки.

Жители Черноводья уже сделали для меня гораздо больше, чем нужно, ошибочно полагая, что они в долгу передо мной за то, что я потушила пламя.

Меня пронзило чувство вины, ведь я знала, что это вообще не входило в мои намерения. Я просто… разозлилась.

Я устала от бесполезных и абсолютно бессмысленных смертей и, увидев мальчика, лежащего мертвым на мосту, убитого совершенно безо всякой причины и безвинно, просто слетела с катушек. Во мне вспыхнуло дикое желание выследить Стража Тумана, который зарубил его, и заплатить ему тем же, но медленно, очень медленно, и чтобы он смотрел и видел, как мой меч пронзает его самого.

– Эй, – сказал Калдрис, оттягивая момент, когда я взорвусь от гнева. – Пока мы не поймем, что происходит с темноглазым маленьким монстром, которого ты приютила внутри себя, думаю, будет лучше держать твою э-э-э… эмоциональную нестабильность под контролем.

– Ты только что назвал меня монстром? – спросила я, щурясь на его лицо. – Я почти уверена, что это ты ночью признался, что ты монстр.

Он пожал плечами, опустил руку, затем подошел к кровати и уселся на краю, наклонившись вперед. Широко расставив ноги и уперев локти в колени, он сцепил руки перед собой и уставился на меня с игривой ухмылкой на лице.

– И кто сказал, что мы оба не можем быть монстрами?

– Это не смешно! Мне нужно знать, как контролировать Виникулум, чтобы этого не повторилось. Я не… – Я сделала паузу, обдумывая признание.

Хотя он уже и должен был знать, как я к этому отношусь, но широкими мазками не передать всю картину ужаса, который я чувствую.

– Я вообще никак не контролировала ситуацию.

– Иди ко мне, детка, – сказал он, подзывая меня к себе, когда я заколебалась.

Отбросив неуверенность, я все же подошла. Когда я встала перед ним, он потянулся ко мне, схватил за бедра и вел меня, пока я не оседлала его и не села ему на колени. Ткань его штанов терлась о самую интимную мою часть, вызывая смятение сверхчувствительной плоти, уже и так натруженной после нашей ночи страсти.

Мне нужен был антракт, небольшой перерыв. Чтобы найти идеальное решение на данный момент для боли, пронизывающей меня, и для той ситуации, что я чувствовала. В любой момент я могла выскочить из собственной кожи. Будто мое тело больше не могло вместить то, что пряталось внутри меня и рвалось на свободу.

– То, что произошло прошлой ночью, произошло не из-за Виникулума, – мягко сказал он, и его руки скользнули вниз, чтобы коснуться голой кожи моих бедер.

Он скользнул пальцами под край своей туники, которую я на себя надела, и нежно погладил мою обнаженную кожу, вызвав у меня вздох. Теперь, когда между нами установилась связь и был сделан еще один шаг к объединению наших душ, все ощущения и чувства стали более явными. Но я не была уверена, почему так происходило. Возможно, из-за того, что я чувствовала его страсть ко мне, которая была отражением моей собственной страсти к нему. Но было в этом что-то невероятно вдохновляющее.

Из-за этого ощущения я чувствовала себя свободной, а не привязанной. Как будто я могу завоевать мир, если он будет рядом.

– О чем ты? Конечно, из-за Виникулума, – сказала я, засмеявшись, глядя в смотревшие на меня голубые глаза.

– Виникулум через связь дает тебе доступ к моим способностям. Но у меня нет той силы, которую ты продемонстрировала ночью. Я никогда не контролировал саму тьму, мин астерен. Та сила исходила от чего-то, что живет внутри тебя, что бездействовало все эти годы из-за Завесы, – ответил он, отвлекая меня от своих слов тем, что медленными, методичными движениями вычерчивал круги у меня на бедрах.

– Но я человек, – возразила я, качая головой. – Мой отец был человеком, и мать, и брат.

– Насколько я могу судить, да. Ты чувствуешь себя человеком и ведешь себя очень по-человечески, но это не значит, что в твоей родословной не было какого-то другого существа, о котором ты не знаешь. Возможно, его пробудила метка фейри, а может, его вызвал к жизни всплеск силы от крушения Завесы. Мы никогда не узнаем, как Завеса могла повлиять на магических существ, которые родились в человеческом мире, и никогда не знали о своей силе, и не имели к ней доступа, – сказал он.

– Если я не человек, то кто? – спросила я, не желая даже думать о том, что я фейри.

– Не знаю, и если ты не потратишь время на то, чтобы снова пробудить эту часть себя, когда мы будем в безопасном месте, мы никогда не узнаем правду о твоем происхождении. Среди твоих предков могли быть и ведьмы, и фейри, и демоны… список бесконечен, мин астерен.

Он передвинул руку поближе к моим ягодицам, провел пальцами по коже и посадил меня к себе на колени.

Отвлечение послужило своей цели, посылая импульс удовольствия по моему телу, но я решила продолжить тему несмотря ни на что.

– Ты опять что-то скрываешь от меня, – сказала я, задыхаясь, когда одна из его рук оторвалась от ягодиц и проскользнула между нашими телами, чтобы проникнуть ко мне внутрь. Он провел пальцами по влаге, всегда готовой выделиться при малейшем возбуждении, чтобы принять в себя половину, которую я хотела. Мужчину, которым я, казалось, никак не могла насытиться, что бы это обо мне ни говорило.

Большим пальцем он погладил мне клитор и скользнул внутрь двумя другими. Мое тело потянулось к нему, стараясь приспособиться, преодолевая напряжение, заставившее меня сжаться на нем, пока он медленно открывал меня.

– Есть у меня одна догадка, но я пока не уверен в ней. Когда придет время и я удостоверюсь, что это правда, тогда и скажу тебе. А пока тебе об этом знать не стоит. Вдруг все окажется пустышкой, так зачем беспокоиться? Это будет нечестно, – сказал он и согнул пальцы, заставляя меня пульсировать от желания.

– Нечестно, когда ты делаешь вот так пальцами. Мешаешь мне ясно мыслить, – призналась я.

Он усмехнулся, наклонившись вперед, чтобы прикусить мне нижнюю губу, и сильнее надавил на точку внутри меня.

– В этом-то и дело, малыш. Я хочу, чтобы ты с ума от меня сходила.

– Именно это и происходит, ты, извращенный ублюдок, – сказала я, но невольно улыбнулась.

Как бы ни хотелось мне знать, что за догадка у него появилась, но в данный момент у нас были гораздо более насущные дела. Особенно теперь, когда я могла чувствовать эмоции, объясняющие его молчание и нежелание отвечать сейчас.

Что бы это ни было, он искренне хотел защитить меня, и если Калдрис думал, что меня нужно от чего-то защитить, я была склонна с ним согласиться.

Некоторые секреты лучше не знать.

Он опустил другую руку на завязки на штанах, быстро развязал их и, приподняв меня, спустил их на бедра. Его член выскочил на свободу и прижался к моему телу, когда он вынул из меня пальцы.

– А теперь иди оседлай меня, звезда моя.

И я не стала спорить.

16

Я провела рукой по своим идеально заплетенным волосам, вспоминая, как нежно расчесывал их Калдрис, опускал щетку в свежую воду, чтобы укротить завитки, распутывал спутанные локоны. Все эти действия сильно противоречили положению наших тел: я сидела на нем и смотрела ему в глаза, его член опадал у меня внутри, после того как я наскакалась до своего оргазма и он отымел меня до своего.

Теперь на руках у меня снова лязгали кандалы, когда я опускала руки на гриву коня, и снова металл натирал мне запястья.

– Где ты научился так хорошо плести косы? – спросила я, опираясь спиной ему на грудь.

Он заплел мне идеальную косу – «рыбий хвост» – и перекинул через плечо.

– Я прожил бессчетное количество веков и с какими только прическами не экспериментировал, мин астерен, – ответил он, и искренность его признания успокоила растущую во мне ревность.

Мне хотелось спросить, был ли у него кто-нибудь до меня, кто имел для него значение на эмоциональном уровне, или я была первой, о ком он проявлял такую заботу.

– К чему моя звезда ревнует сейчас? – спросил он, наклоняясь вперед, чтобы прошептать слова мне в ухо.

Азра шел медленно, но уверенно, направляясь по белым равнинам обратно к Мистфелу и границе, после пересечения которой мы должны были оказаться в мире фейри.

– Ты когда-нибудь любил кого-нибудь до меня? – спросила я, жалея, что не могу взять слова обратно в тот момент, когда они вырвались и повисли в воздухе между нами.

– Нет, – сказал он, прикоснувшись губами к моей метке, прежде чем слегка отстраниться. – Еще до того, как ты родилась, я знал, что просто провожу время в этом мире в ожидании тебя. Возможно, это звучит ужасно, но фейри знают, что к чему. Они знают, что для большинства из нас парная связь – это цель, которой необходимо достичь. Именно тогда к нам приходит любовь.

– А кто-нибудь когда-нибудь отказывался от этой связи? – спросила я, обернувшись, чтобы посмотреть на него через плечо.

– Иногда, – грустно ответил он. – К сожалению, не все могут любить того, кого выбирают для них Судьбы.

Мы немного помолчали. Калдрис понимал, что мне нужно время, чтобы обдумать то, о чем он рассказал мне утром. Что я не человек и что фейри считают, что самое главное – это любовь. И она имеет значение и заслуживает защиты, независимо от того, в какой форме решила проявиться.

Люди принуждали своих женщин вступать в брак без любви с мужчинами, которые никогда их не ценили, а фейри в отличие от них защищали любовь любой ценой.

Я вздохнула, и тело у меня свело от дискомфорта, когда Калдрис врезался мне в спину своими доспехами. Наша процессия резко затормозила, и Калдрис тоже остановил Азру. Впереди над тропинкой что-то, качаясь, свисало с крон деревьев.

Зимний ветер дул довольно сильно, заставляя этот предмет двигаться, несмотря на его размер, и ветка дерева, на которой он висел, сильно скрипела от напряжения. К ветке была крепко привязана веревка, впиваясь в кору и опускаясь вниз, чтобы обвиться вокруг шеи женщины. Когда ее тело еще раз качнуло ветром и закружило, я заметила остроконечные уши, которые указывали на то, что она фейра. Грудь была разорвана, ребра были вывернуты наружу, сломаны и свисали с туловища с прилипшей к ним разорванной красной плотью.

В груди у нее не было сердца, которое, и в этом можно было не сомневаться, сожгли в маленькой ямке в земле прямо под телом. Снег там растаял, а трава выгорела.

Калдрис спешился, наклонившись ко мне и перекинув ногу через круп Азры. Не оглядываясь, он пошел к тому месту, где свисала с дерева женщина-фейри, и было в жесткой позе его тела что-то, что казалось опасным. По связи я не почувствовала ничего – ни всепоглощающего чувства ярости, ни даже малейшего оттенка гнева.

– Калдрис? – спросила я, вздрогнув, когда он взмахнул мечом.

Он перерезал веревку в том месте, где она была обернута вокруг ствола дерева, чтобы ее можно было потуже затянуть.

Тело женщины бесформенной кучей упало на землю – абсолютно безжизненное, из которого даже человек не смог бы возродиться. Даже если бы ее оживил бог Мертвых, она все равно осталась бы мертва. Она была бы ходячим трупом.

Калдрис повернулся к нам. Глаза у него стали бездонно-черными, и я в изумлении уставилась на него. В этом взгляде, наполненном ночью, не было и следа синевы, ничего, кроме злобы, и его ярость обрушилась на меня так внезапно, что я вздрогнула.

– Черт, – выругался Холт, слезая со своей костяной лошади.

Он повернулся ко мне, взял поводья и протянул их Арамису. Затем провел рукой по моим запястьям и освободил от оков.

– Убери ее к чертовой матери отсюда.

Арамис кивнул, повернув свою лошадь так, чтобы она встала рядом с Азрой, и взялся за поводья. Пустив свою лошадь галопом, он заставил Азру ускориться, а я ухватилась за шею скакуна, изо всех сил пытаясь удержаться в седле. Он мчался назад тем же путем, которым мы шли, и Азра следовал за ним и уносил меня все дальше от остальных. Конь заржал в знак протеста, мотая головой, как будто не желая покидать Калдриса.

– Что ты делаешь? – потребовала я ответа, пытаясь вырвать у него поводья Азры.

– Нам нужно увезти тебя как можно дальше от Калдриса прямо сейчас, – сказал Арамис, на короткое время встретившись со мной взглядом.

Мы возвращались в сторону Черноводья по тропе, вдоль которой почти не было деревьев.

Нам надо было просто остаться в той хижине навечно, как я и хотела, спрятаться там и тайно жить полной жизнью. Мне очень хотелось попросить Калдриса об этом, но, подумав, я поняла, что мы подвергнем большой опасности живущих там людей. Только это и удержало меня от такой просьбы. В следующий раз, когда Стража Тумана обнаружит, что они укрывают и меченых, и фейри, они сожгут деревню дотла вместе со всеми ее обитателями.

Арамис внезапно остановился и заставил остановиться Азру, оглядывая поляну. Вокруг не было видно ничего, никаких признаков опасности, и я повернулась и посмотрела на него, тяжело дыша.

– Что с ним не так? – спросила я хриплым срывающимся голосом, пытаясь усесться поудобнее, пока мы стояли.

– Он провел несколько гребаных столетий без своей половины – вот что с ним не так. Этого вполне достаточно, чтобы одичал любой фейри, даже при благоприятных обстоятельствах, но с учетом того, что пережил он, вероятность потери контроля над собой возрастает, – ответил Арамис, продолжая осматривать поляну.

Он вел лошадей рысью, осторожно выбирая дорогу, поскольку и сам был охвачен напряжением.

Ярость, струившаяся по нашей с Калдрисом парной связи, была абсолютно ни на что не похожа и соперничала только с гневом, вспыхнувшим во мне прошлой ночью. Она была всепоглощающей, ужасающей по своей силе и угрожала сжечь этот мир дотла и забрать пепел в качестве военного трофея.

– Никогда не видела его таким раньше. Не понимаю, чем это вызвано.

– Маб убила его отца, вздернула на виселице. А тело оставила висеть, и оно неделями гнило в ее тронном зале. Калдрису тогда было всего столетие от роду, – ответил Арамис, повернувшись ко мне.

Он сглотнул, и его взгляд скользнул мне за плечо. Я обернулась и обнаружила одинокую фигуру, стоявшую на снегу в нескольких футах от меня.

Моя половина склонила голову набок, его поза была нечеловеческой, когда он медленными шагами направился к нам.

– Слезь с коня, – сказал Арамис, набрасывая поводья обратно на шею Азры.

– Но ты сказал…

– Слезь с гребаного коня, пока он его не убил, чтобы добраться до тебя, – приказал Арамис, тоже спрыгивая со своей лошади.

Он хлопнул ее по заду, направляя обратно к группе, которую мы оставили за спиной. Мне оставалось только надеяться, что они все еще живы – по крайней мере, те из них, которые были живы изначально.

С рук Калдриса капала кровь, а ногти превратились в острые черные когти. Меч выпал у него из рук, а другого оружия видно не было, пока он шел к Арамису.

Я слезла с Азры, нервно сглотнув, и направила его следом за лошадью Арамиса. Арамис увеличил дистанцию между нами, слегка отступив, когда Калдрис направился прямо к нам.

– Трус, – прошипела я ему, скривив губы в рычании, глядя в мерцающие глаза смерти.

Мне надо было верить, что Калдрис не причинит мне вреда. Даже находясь в таком диком состоянии, объятый яростью и поглощающим его безумием.

Верить?

– Он выпотрошит и накормит меня моими же внутренностями, а мне придется смотреть на все это, – сказал Арамис, приподняв бровь и глядя на мое тело. – Он просто хочет трахнуть тебя, и, учитывая звуки, которые я слышал прошлой ночью из вашей хижины, ты была совсем не против.

Я отвернулась от него, столкнувшись взглядом с крадущимся ко мне самцом. Его руки все еще были опущены по бокам, и черные ногти яркими пятнами выделялись на фоне белого снега, падающего у него за спиной.

– Калдрис, – тихо позвала я, не обращая внимания, что звук моего голоса, казалось, с треском разорвал тишину.

То, что Холт и остальные не пытались вмешаться, не сулило нам ничего хорошего, а угроза на его лице заставила меня нервно сглотнуть. Его глаза обратились к Арамису, губы растянулись в дикой ухмылке, напоминающей звериный оскал, когда он изучал другого мужчину, который, казалось, отчаянно пытался увеличить расстояние между нами.

– Твою мать! – завопил Арамис, падая на колени в снег и притворяясь покорным.

– Да не ори ты! Тебя ведь даже невозможно убить, черт возьми! – закричала я, наблюдая, как он склонил голову и опустился на землю.

– Это не значит, что не будет ужасно больно, ты, маленькая чертова злодейка. Может, ты просто дашь ему то, что он хочет? – спросил он, глядя на то, как ботинки Калдриса врезаются в снег.

Снег, который все падал и падал, укладываясь тяжелым покрывалом мне на плащ и покрывая волосы белыми хлопьями. А затем осыпался, когда я вздрогнула, чуть не отпрыгнув от самца, кравшегося к Арамису. Не было никаких сомнений, что он разорвет его на части и мне придется на это смотреть. Я уставилась на него, размышляя о возмездии, которое мне не удалось совершить в прошлый раз, потому что он уже мертв.

Ему будет больно, но станет ли мне от этого легче? Той моей части, что требовала крови?

– Эстрелла, пожалуйста, просто дай ему. Дай то, что он хочет, – проговорил Арамис почти дрожащим голосом, глядя на ботинки Калдриса. – Мне жаль твоего брата, но благодаря этому ты жива.

– Кто сказал, что я хочу быть живой? – спросила я, склонив голову набок.

И самая темная часть восстала внутри меня, наслаждаясь тем, как он съежился в страхе. На одно мгновение я почувствовала искушение не останавливать кровопролитие – мне захотелось присоединиться к нему.

Калдрис остановился, его ботинки замерли прямо перед головой Арамиса. Со зловещей ухмылкой он смотрел сверху вниз на другого мужчину, и в чертах его лица сквозила звериная жестокость. Тот мужчина, которого я знала, который пожалел бы о содеянном, вернувшись из этого охватившего его безумия, исчез, испарился.

Действовать меня вынудило не стремление защитить Арамиса. Просто мне бы хотелось, чтобы Калдрис помешал мне превратиться в монстра, которого я так боялась. Мне бы хотелось, чтобы он вмешался и удержал меня от совершения грехов, которые я не смогла бы исправить потом, выбравшись из темного колодца внутри себя.

– Черт, – прошипела я.

Это осознание потрясло меня, я повернулась и побежала в противоположном направлении от Арамиса. Я мчалась прямо на восток по заснеженным равнинам, изо всех сил подгоняя себя. Вдали маячили деревья. Не знаю почему, но я сосредоточилась на них как на цели своего побега.

Хотя очень хорошо знала, что от преследующего меня фейра мне не убежать.

Оглянувшись через плечо, я думала, что он следует за мной, наслаждаясь погоней, получая удовольствие от охоты на свою половину, осмелившуюся сбежать от него. Остановившись на мгновение, чтобы вдохнуть поглубже, я обернулась и посмотрела на стоявшего вдали на коленях Арамиса.

Калдрис исчез.

По объединяющей нас связи я чувствовала только ярость и то, как она смешивается с его волнением. Я повернула голову в сторону, изучая снег между мной и Арамисом в поисках следов, но ничего не увидела. Внизу темнели отпечатки только одной пары ног – мои смазанные следы, когда я мчалась так, будто от этого зависела моя жизнь.

Я резко развернулась и врезалась головой в черную броню из кожи и металла на груди моей половины. Калдрис стоял передо мной, и с его кожи сползали остатки теней, пока он смотрел на меня сверху вниз. Чтобы удержать равновесие, я уперлась ладонями ему в грудь.

В глазах Калдриса клубилась бездонная тьма, лишенная всякого света. Он уставился на меня, попытался схватить за руку. Большим пальцем провел по черному кругу на тыльной стороне моей ладони. Его голос был едва слышен, когда он наконец заговорил.

– Почему ты продолжаешь бегать от меня, звезда моя?

Я потянула руку к себе, пытаясь заставить его отпустить меня, когда темные глаза вдруг вспыхнули черным светом.

– Ты меня пугаешь, – сказала я, делая шаг назад.

Он отпустил мою руку, следуя за мной, когда я еще раз шагнула назад.

– Не надо бояться, – пробормотал он мягким голосом, несмотря на напряжение, охватившее его тело, когда он следовал за мной, отражая мои движения, как хищник, играющий со своей добычей.

– Что с тобой случилось? – спросила я, останавливаясь и замирая.

Он снова поднял руку и коснулся черным когтем моей щеки. Провел им по коже, скользнул по моим губам и подбородку и прижал кончик к передней части горла. Между нами повисла невысказанная угроза, пока он в замешательстве смотрел на точку соприкосновения.

– Ненавижу, что ты меня не хочешь.

– Но дело же не в этом. Ведь утром все было хорошо, и у тебя было прекрасное настроение. А потом ты увидел тело, – сказала я, и из горла у меня вырвался потрясенный вздох, когда он рукой ухватил меня за шею спереди.

Используя эту руку, он отклонил меня назад, приподнял и осторожно повалил на землю. На несколько мгновений я почувствовала себя невесомой, потом упала спиной в снег, а он склонился надо мной, всем телом прижимая свою руку к моему горлу.

– Калдрис, – простонала я, схватив его за запястье.

Арамис был так уверен, что мой бог не причинит мне вреда, что со мной все будет в порядке. Но сейчас я в этом сомневалась.

– Тело, – повторил он, понизив голос, и еще больше склонился ко мне.

Его лицо заслонило собой все вокруг, пока я пыталась вырваться, подавляя желание вступить с ним в схватку. Его рука на моем горле пока еще не полностью перекрыла мне дыхание, очень не хотелось, чтобы ситуация ухудшилась.

– Если они сотворили такое с фейрой, что, по-твоему, они сделают с тобой?

В его груди загрохотало рычание, похожее на волчье, и все тело завибрировало от силы рыка.

– Ты такая хрупкая, моя маленькая порочная половина.

Он провел когтем по моей коже, рассекая ее в доказательство своей точки зрения. Рана горела, когда ее целовал холодный воздух. Он опустил голову и слизнул каплю крови с моей кожи, между нами повис мой потрясенный вздох. Его язык задержался на мне, а медленное прикосновение к моей плоти заставило задрожать от вожделения, несмотря на весь мой ужас.

Он поднял свободную руку, чтобы я видела, как он вонзает коготь в собственную кожу, прокалывая себе палец, пока на поверхности не выступила единственная капля крови. Потом сжал мне горло и, пока я пыталась вдохнуть, заставил меня открыть рот. Прижав проколотый палец к моему языку, он влил в меня свою кровь, наблюдая, как затягивается у меня на горле небольшая царапина.

– Чего ты хочешь от меня? – хрипло спросила я, когда он ослабил хватку.

Наконец он убрал руку с моего горла и потянул за завязки на моей тунике, пока я лежала на плаще, который распахнулся, когда я упала на снег.

– Тебя. Я хочу привязать тебя к себе. Во всех отношениях и смыслах, – сказал он, водя когтем по моей груди.

Затем он сдернул ткань вниз, чтобы обнажить мне грудь. Я не остановила его, позволяя брать то, что ему хотелось.

Не столько из-за страха, сколько из-за того, что знала: ему сейчас необходимо именно это. Он нуждался во мне, нуждался в том, чтобы я не дралась с ним, не избегала его природы и нашей связи. Я подняла руку, чтобы коснуться лица Калдриса, нежно погладила его, пока он рассекал мне кожу своим когтем. От моей ключицы к соску скользнула маленькая красная струйка, и кожа вспыхнула огнем, когда он приблизил к ней свой рот и провел кончиком языка вниз, следуя за ней.

Разрез зажил сразу. Кровь, которую он влил в меня, служила цели устранения любых нанесенных им ран. Ртом он обхватил мой сосок, а я скользнула рукой в его волосы, чтобы сильнее притянуть к себе.

Поощряя его, показывая ему, что принимаю и его, и его природу. Я пока не могла обещать ему вечность, но могла немного успокоить его и оттащить от края пропасти так же, как это сделал он прошлой ночью.

Он застонал, отстраняясь, борясь с пожирающим его инстинктом, отказываясь быть монстром, который овладел мною, когда я его не хотела. Но все равно он не стал бы преследовать меня в ночных кошмарах, даже если сейчас в нем не было и следа человечности.

Я обхватила его лицо руками и притянула к себе, чтобы коснуться его губ своими. Он погрузился в поцелуй, ударившись своими зубами о мои, со свирепостью отвечая на него. Его язык проник ко мне в рот, водворившись там, заняв главенствующее положение, и я знала, что через несколько мгновений в меня точно так же проникнет его член.

– Ты будешь пить мою кровь каждый день, – требовательно произнес он, полоснув ладонь когтем.

Он держал ее у меня надо ртом, позволяя крови стекать на мои губы, в ожидании ответа. И это была еще одна уступка – я отдала ему еще одну часть себя, хотя самое важное он уже получил. Ему принадлежал мой разум и мое сердце, а мое тело становилось уступчивым, податливым в его руках, текучим, словно жидкость.

– Хорошо, – согласилась я, наблюдая, как его взгляд немного посветлел, когда он услышал ответ.

Калдрис прижал ладонь к моим губам, позволяя своей крови течь мне на язык. Ее сладковатый вкус показался мне еще слаще, когда между нами ярко вспыхнула связь, от которой повеяло прохладной свежестью, несмотря на тепло вязкой жидкости, растекающейся у меня по языку и проскальзывающей в горло. Он смотрел на меня сверху вниз, и глаза у него удовлетворенно заблестели, когда с них немного спала пелена.

Его жажда крови немного утихла, но рука все равно осталась у моего рта, так что я продолжала пить из нее. Я опустила руки на завязки его штанов, медленно развязывая их, пока он изучал меня. Это было все равно что играть с загнанным в угол животным, ожидая, когда оно нанесет удар. Я пыталась умиротворить его, давая то, что он хотел, в надежде избежать самого страшного гнева, но было бы ложью сказать, что я не хотела и этой его части тоже. Что мне не нужен набухший член, который я высвободила у него из штанов, пока он диким взглядом смотрел на меня.

– Вот так, мин астерен, – сказал он, положив массивную ладонь мне на щеку.

Я обхватила его дрожащими пальцами, не в силах избавиться от затянувшегося страха, который, казалось, никак не могла сбросить с себя.

Рана на руке Калдриса зажила слишком быстро, а я все слизывала кровь с его кожи – еще и еще – и никак не могла оторваться. Усмехнувшись, он опустил руки к моим штанам и быстро развязал завязки бешеными пальцами, пока я его гладила. Сдернув их вниз и оставив собранными на коленях, он перевернул меня на живот и поднял мои бедра вверх.

Проникнув внутрь за один толчок, он столкнул мое тело в снег. Лицо, прижатое ко льду, обожгло холодом. Замерзшие под снегом травинки царапали кожу на щеке.

– Боги! – выкрикнула я, пытаясь подняться на руках.

Но он не выпустил меня и не смягчился, слегка отступая и снова и снова вонзаясь в меня жесткими, быстрыми движениями. Стало ясно, что это не нежное соблазнение, а быстрый, маниакальный секс фейра-самца, движимого силой инстинктов.

Он не просил, а требовал. И брал. То, что считал своим.

– Я же тебе говорил, звезда моя. Я – твой бог.

Эти слова вызвали у меня шок. А он тем временем нагнулся к моей спине и обхватил меня рукой спереди, подтягивая вверх, пока я не опустилась на колени в снег. Его грудь прижалась к моей спине, когда он безжалостным рывком вошел в меня, прижав ладонь к моему горлу. Напоминание о том, кем он был на самом деле, особенно когда проникал в самую глубь меня, не должно было заставлять мое тело сжиматься вокруг него. Но меня тянуло к нему – с самого первого дня, когда я его увидела, и всегда, и сейчас тоже. Моя душа осознавала то, что не мог понять мой разум.

Он был моим. Он всегда был моим. С самого начала творения. С тех самых пор, как я впервые родилась в этом мире.

В моей голове мелькали портреты, складывалась мозаика из разных событий, которые мы уже пережили, и всех тех, которые нам еще только предстояло пережить.

– Теперь ты видишь, детка? – спросил он.

Его хватка становилась крепче, пока член рывками двигался во мне. Разум Калдриса проник в мой, в самые потаенные глубины моей души.

Связь, которая объединила нас прошлой ночью, когда у меня перехватило дыхание, была лишь бледной имитацией того, что происходило сейчас. Сейчас он показал мне, как много он сдерживал в себе – каждой картиной, которую рисовал в моей голове. Обещанием будущего, о котором я даже не подозревала. В моем воображении кожа над его сердцем сверкала странными черными отметинами – продолжением метки, которую мы делили, пока она извивалась на его обнаженной груди.

Сжав мне горло, Калдрис вернул меня из рая, который он создал в моем сознании. В текущей реальности я стояла в снегу на коленях, замерзая, чувствуя боль, и эта реальность была намного болезненнее утопии, которую он показал мне, которая ждала нас по ту сторону границы, когда мы преодолеем все трудности, чтобы добраться туда.

– Я задал тебе вопрос, – сказал он, и голос у него стал ниже, когда он опустил свой рот на кожу прямо у меня над ухом и вонзил в нее зубы, прокусив до крови.

– Да, вижу, – признала я, сдерживая слезы.

Теперь я поняла, почему он был так зол, когда я боролась с нашей связью, почему хотел, чтобы я сдалась и стала его парой. Чтобы приняла его таким, какой он есть, прежде всего потому, что он видел, что ждет нас по ту сторону.

Он видел красоту в безумии.

Но я видела предстоящую борьбу за то, чтобы добраться туда. Я чувствовала, как мое затянувшееся горе, словно фантомная боль, разрывает мне внутренности и пытается вырваться наружу. Что-то жило во мне, и я никак не могла отделаться от мысли, что оно будет высвобождаться все больше и больше с каждым шагом, который я сделаю навстречу своей половине.

– Прими меня, – приказал он, опуская руку мне на ягодицы.

Калдрис погладил плоть у меня между ног, приближая меня к оргазму и используя мое тело, чтобы достичь собственного.

– Не могу, – ответила я, протестуя против рыданий.

Я не хотела принимать его так, как хотелось ему. Он хотел привязать меня к себе навсегда. А для меня было слишком много неизвестного, слишком много секретов. Я едва знала мужчину, который существовал за Завесой, и совсем не знала, что за жизнь он там вел. Так много вопросов мелькало у меня в голове о том, кто я и что я.

Калдрис взревел диким голосом и толкнул меня вперед, в снег. Я приземлилась на руки, и он положил ладонь мне на позвоночник, толкая еще ниже, пока я не коснулась снега животом, а в воздухе осталась висеть только моя задница. Поза была животной, и это было грубо, жестоко.

Я чувствовала его в самой глубине себя, когда он резко входил внутрь, словно показывая, каким нежным он всегда был, когда трахал меня раньше.

– Эстрелла, – предупредил он со злобой в голосе.

– На данный момент достаточно, – выдавила я, повернувшись и взглянув на него через плечо. – У тебя есть мое тело. У тебя есть мой разум. Я буду пить твою кровь, но я не могу полностью принять тебя, пока не узнаю всего.

Он снова взревел, но спорить не стал. Даже в полудиком состоянии Калдрис знал, что я уже дала ему все, что могла на данный момент. Отдать ему эту последнюю часть меня было все равно что отдать свою душу, как заключить сделку с демоном из подземного мира, зная, что мне никогда не удастся вернуть эту часть себя.

Он скользнул внутрь меня пальцем, просунув его рядом с членом, нажимая на заветную точку, отправляя меня в путешествие к звездам.

– О, гребаные боги, – простонала я, зажмурив глаза.

После очередного, особенно сильного толчка я перелетела через край и взмыла вверх. Я даже не подозревала, что такое возможно.

В экстазе я кричала, визжала на всю поляну, и ноги у меня дергались от его силы, когда я спускалась с пика своего оргазма. Пока я кончала, Калдрис вынул палец из хлюпающего влагалища, убрав руку из-под моего тела. Я вскинулась, когда он прикоснулся к другому месту, которое никто никогда не трогал.

К тому самому, в которое он однажды грозился проникнуть.

– Что ты делаешь? – спросила я, дернувшись вперед.

Его член выскользнул из меня, и я попыталась вырваться, вздрогнув, когда он последовал за мной и опять скользнул внутрь. А палец снова прижался к моему заднему проходу, и давление неуклонно возрастало, когда он двигал бедрами, медленно скользя в мою киску и из нее плавными, страстными сексуальными движениями.

Когда он ответил мне, я поняла, что нота чего-то темного, чужого, наполнявшая его голос, исчезла.

– Если ты не отдашь мне всю себя так, я возьму тебя по-другому, – сказал он, нажимая сильнее.

Но не стал проникать внутрь, а просто продолжал давить, будто хотел, чтобы я привыкла к этому ощущению. К этому запретному прикосновению, пока он скользил своим членом внутри моей влажной, набухшей плоти.

– Ты не сунешь туда свой гребаный член, – запротестовала я, качая головой.

Во-первых, фу-у-у. Во-вторых, просто нет.

– Не сегодня, – ответил он, усмехнувшись.

Я взглянула на него и увидела, что на меня смотрят блестящие ярко-голубые глаза, а тьма наконец исчезла с его лба.

– Нам понадобится ванна и специальные масла, когда этот день наступит.

Он двигался сквозь меня медленнее, насаживая на себя, а потом наклонился вперед и обернул мою косу вокруг руки, используя ее, чтобы оттянуть мою голову назад и укусить за плечо.

– Давай уже кончай скорее, черт тебя возьми, – потребовала я, ненавидя себя за второй нарастающий во мне оргазм.

Мне казалось, что я сейчас просто умру.

Он усмехнулся, полностью выйдя из меня. И мое тело тут же начало оплакивать его потерю, когда он преклонил колени передо мной.

– Тогда давай сюда свой рот, мин астерен. Я хочу расписать его своей спермой.

Я покраснела, но села, подползла к нему на коленях, когда он поднялся на ноги. Его член пружинисто качался у меня перед лицом, грозный, пульсирующий, с пурпурными венами. Обхватив его пальцами, я провела рукой от корня до головки и перевела взгляд на лицо, когда он издал рваный стон.

Я уже экспериментировала с ним накануне. Прошлой ночью я водила языком по его члену, когда он лизал мне киску. Он потерял контроль задолго до того, как кончил, бросил меня на кровать и трахал до тех пор, пока я не почувствовала, что не могу дышать.

Я наклонилась вперед, провела языком по нижней части у основания. Он застонал и схватил меня за косу, направляя мою голову так, как ему хотелось. У меня не было времени вспоминать, что я делала прошлой ночью. Мне надо было просто впустить его, позволить проникнуть в жар моего рта. Его резкое дыхание, казалось, эхом разнеслось по равнине, и он резко толкнулся внутрь, сразу достав до горла.

– Пусти меня глубже, – приказал он, отстраняясь и снова толкаясь внутрь.

Я попыталась и потерпела неудачу, чуть не задохнувшись, пытаясь придумать, каким образом я должна это сделать. И как мне при этом дышать.

Он снова толкнулся вперед, продолжая давить на заднюю стенку моего горла, когда я сглотнула и наконец сумела принять его. Но дышать при этом у меня никак не получалось. Я чувствовала, как он скользит, проникая настолько глубоко внутрь, насколько ему позволял угол изгиба члена. Он уставился на меня сверху вниз, как будто я подвесила луну в небе, касаясь когтистым пальцем моей щеки и вытирая слезу, которая по ней катилась, пока он делал медленные, мелкие толчки внутри меня.

Затем он высвободился, дав мне время, чтобы набрать полные легкие воздуха, сделал несколько поверхностных толчков, скользя головкой по моему языку.

– Еще раз, – сказал он, продвигаясь вперед.

Я сглотнула, расслабившись, когда он снова скользнул внутрь меня.

И хотя это было ужасно неудобно, я наблюдала за его лицом. Смотрела, как он кончил, находясь у меня в горле, и мысль о том, что я могу дать ему это, приносила мне удовлетворение. Когда он снова толкнулся внутрь, его рука прижалась к моей шее спереди, ощущая, как двигается его член внутри, погружаясь в гортань.

Наконец он отстранился, взревев, держа меня за горло, пока его член дергался у меня во рту. Густая, теплая жидкость покрыла мой язык, заливая его оргазмом. Рука Калдриса напряглась, глаза закрылись, тело расслабилось. Мне хотелось, чтобы он побыстрее убрался у меня изо рта, хотелось выплюнуть доказательство его наслаждения. Не могу сказать, что мне понравился вкус спермы.

– Покажи, – приказал он, когда снова открыл глаза.

Я открыла рот, высунув язык так, чтобы было видно: он весь покрыт его семенем.

– Умница моя, – сказал он, наконец отпустив мое горло.

Я закрыла рот, сглотнув, и его темные глаза засияли одобрением.

Слова ободрения не должны были так много значить для меня, и все же мое тело загудело от тепла. Слишком далеко я последовала за самцом-фейром, который заявил, что владеет моей душой, и это был грех.

Он обхватил мою челюсть ладонью, провел большим пальцем по коже с нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, – пробормотал он, и его взгляд заметно смягчился.

– За что? – спросила я сорвавшимся голосом с придыханием.

– За то, что приняла самые темные части меня – уродливые, – даже если ты пока еще не можешь сказать мне те слова, которые я хочу услышать, – сказал он, и то, как Калдрис нахмурил брови, чуть не разбило мне сердце.

Я знала, что значит терять контроль. Чувствовать себя чудовищем, ожидающим шанса вернуть собственное тело.

Я бы сделала все возможное, только бы помочь ему уйти с края этой пропасти.

– Всегда рада.

17

В ту ночь я никак не могла заснуть. Меня преследовало воспоминание о распростертом на земле теле Холта, истекающем кровью на снегу в ожидании возвращения к жизни к тому времени, когда мы с Калдрисом вернемся с любовного свидания на заснеженных равнинах.

Не то чтобы я сильно переживала из-за Холта. Я была ему признательна за книгу, которую он дал мне почитать. Но в глубине души я все еще считала его своим врагом, хоть и пыталась бороться с этой мыслью. Он был частью опасности и нес в себе угрозу, которая сильно напугала меня, когда я бежала по лесу вместе с братом. Хотя сбежать от жизни, которой я жила, от воспитания, от веры и заповедей, которые мне внушали с рождения, было невозможно. Я не могла измениться за одну ночь, но чувствовала, что перемены все же происходят – медленно, постепенно.

Если уж я нашла в себе силы простить Калдриса за то, что он сделал, разве у меня могли быть какие-то реальные причины, чтобы не простить мужчин, которые ничего мне не должны в принципе? Тех, кто никогда не лгал и не скрывал, кто они есть на самом деле.

Но нет, уснуть я не могла совсем не из-за этого. В голове у меня без конца всплывало воспоминание о резне, которую устроил Калдрис, ослепленный яростью. Он растерзал нескольких членов Дикой Охоты, залив их кровью землю так, что меченые застыли от ужаса.

Он оставил их только потому, что бросился в погоню за мной. Но грубое напоминание о том, кто он такой, и об увечьях, которые он может нанести, заставило меня сглотнуть комок в горле. В лесу меня нашел дикий зверь. Я впустила его в себя, позволила погрузиться в свое тело и заявить, что принадлежу ему, и только ему, чтобы вернуть его с края бездны, где он стоял и жаждал крови.

Признание Арамиса о том, что Маб сделала с отцом Калдриса, тоже беспокоило меня, оставляя больше вопросов, чем ответов. Сейчас Калдрис мирно спал, обняв меня в нашей палатке, где мы скрылись на ночь. Мне хотелось расспросить его о прошлом, больше узнать о нем. Но если только одно воспоминание о смерти отца было настолько травмирующим, что спровоцировало всплеск такой ярости, то лучше отложить расспросы на некоторое время.

Аккуратно высвободившись из его рук, я сунула ноги в ботинки и направилась к выходу из палатки. Медленно развязала тесемки, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не потревожить Калдриса. Учитывая утомительные события дня, у меня было чувство, что даже богу нужен отдых.

Мои переживания погнали меня за книгой, которую дал мне Холт и которая была надежно припрятана в седельных сумках рядом с Азрой. Мне хотелось уйти и немного почитать у костра, пока я не устану настолько, чтобы вернуться в постель.

– Знаешь, довольно невежливо вылезать из кровати любовника, пока он спит, – сказал Калдрис, заставив меня вздохнуть, когда я повернулась к нему лицом.

Изогнув бровь, он открыл только один глаз, который теперь внимательно изучал меня.

– У нас нет кровати, – ответила я, игриво улыбаясь ему.

Он продолжал пристально смотреть в ожидании подробного отчета о том, что заставило меня встать и уйти посреди ночи, не сказав ни слова.

– Никак не могу заснуть, – призналась я, пожимая плечами и следя за тем, чтобы моя поза оставалась непринужденной.

Учитывая историю наших взаимоотношений, если бы я дала ему хотя бы малейший повод полагать, что говорю неправду, он мог бы подумать, что я снова пытаюсь сбежать, пока он спит.

Этого мне не хотелось. Во всяком случае, сейчас, когда мы достигли некоторого пусть небольшого, но согласия. Мне хотелось вцепиться в это согласие, подчинить его себе и считать победой, завоеванной с большим трудом, как, собственно, и было.

– Что-то не так? – спросил он, садясь, натянул ботинки и встал, чтобы последовать за мной.

– Просто бессонница, никак не могу успокоиться, – призналась я. – Не могу отключить свои мысли. Я хотела пойти почитать у костра.

– У меня есть идея получше, – сказал он, встав рядом и развязывая тесемки палатки.

Калдрис откинул полог, вышел в ночь и подождал, пока я выйду за ним.

– Не обязательно бодрствовать только потому, что бодрствую я. Тебе нужно немного поспать, – сказала я, кивнув в сторону палатки.

Я вполне могла почитать посреди хорошо защищенного лагеря, полного мертвых существ, которым не нужен сон.

– Ты – моя половина. Если тебе что-то нужно, я готов это дать, – сказал он, начиная шагать по снегу.

Я плотнее закуталась в плащ, обернув его вокруг плеч, уже скучая по теплу его объятий. Мне не следовало уходить из палатки, но меня соблазнило только тепло огня. А Калдрис тем временем прокладывал путь, пересекая внешние границы лагеря, чтобы увести меня в сторону, как можно дальше от других меченых. Члены Дикой Охоты с любопытством наблюдали за нами, и вид у них был такой же потерянный, как и у меня.

Когда я остановилась в нескольких шагах от него, пытаясь не обращать внимания на чувство тяжести в животе, он повернулся ко мне лицом. Его суровый взгляд вернул всадников Дикой Охоты к делам, которыми они занимались до нашего выхода, и мы на несколько мгновений остались в иллюзорном уединении.

Он сократил расстояние между нами и, подняв руку, протянул ее вперед. Повернув ладонь к небу, он выдержал мой взгляд, когда из его руки поднялся порыв ветра. Над кожей затанцевали снежинки, зависая в воздухе маленькой метелью, и вся эта картина находилась в границах его ладони.

Другой рукой он взял меня за руку и поднял ее ладонью вверх, как у него, а потом перевернул свою тыльной стороной вверх. Помахал снежной бурей над моей рукой, и я почувствовала дыхание холода, коснувшееся обнаженной кожи. Метель замерла у меня над ладонью, паря в воздухе и следуя за моими движениями, когда я двигала рукой из стороны в сторону. Калдрис убрал руку, оставив меня с крошечным снегопадом в ладони.

– Я знаю, тебя воспитывали по-другому, внушали, что магии нужно бояться, и иногда так оно и есть, – сказал он, подставив свою руку под мою, чтобы перехватить магию к себе в ладонь, пока я смотрела на летящий к небу снег.

Я чувствовала магию так же, как тогда, когда убила Лориса. Я ощущала опасность, исходившую от чего-то всепоглощающего, когда белые линии моей метки фейри засветились в знак признания магии моей половины.

– Но магия также может быть прекрасной.

– Это твоя, – сказала я, чувствуя, что магия, поддерживающая миниатюрную метель, исходит не от меня.

Моя метка признала ее, но не управляла ею.

– Да, – согласился он, и между нами повисло знание, что, даже если мне удастся вытянуть силу из моего Виникулума, эта магия всегда будет принадлежать ему. – Сейчас мы сосредоточимся на возможностях двора Зимы. Кажется, ты отдаешь предпочтение именно им, они далеки от той магии, которая прячется внутри тебя.

Я кивнула, наблюдая, как исчезает магия бури.

– А как мне сделать это специально?

Он сжал мои запястья в своих руках, коснувшись метки фейри и таким образом предоставив дополнительную связь.

– Найди связь. Представь, что дергаешь за эту золотую нить и тянешь ее к себе.

Я закрыла глаза, представляя мерцающее золото нашей парной связи, и дернула за нее.

– Хорошо. Теперь подумай о холоде. Подумай о снеге, о зимних ветрах. О запахе свежего снега и льда, наполняющих твои легкие. Вложи это чувство в свои руки, как искру, которая принесет зиму.

Я так и сделала. Представила снег, который он создал в своих руках, и как ощущаю его на собственных. Прикосновение холода к коже и прохладный воздух вокруг. Руки у меня, звеня, наполнились теплом, заставив открыть глаза.

Взгляд мой упал на пустые руки: ни одна снежинка не парила в воздухе надо мной. Вздохнув, я нахмурилась, пытаясь направить мысли в сторону зимы.

– Не все дается легко, детка, – со смешком сказал Калдрис, проводя большим пальцем по чувствительной коже моего запястья. – Овладению магией можно посвятить целую жизнь. К тому же большинство людей-половинок не учатся, пока не будет закольцована связь.

– А это вообще возможно? Учиться до того, как она закольцуется? Кто-то может подтвердить, что ты не обрек меня на провал заранее? – спросила я, все равно продолжая смотреть на свои руки, представляя заснеженные деревья рядом со мной.

– Возможно все, что существует, а магия уже существует внутри тебя. – Его большой палец погладил Виникулум в том месте, где тот обвивался вокруг моего запястья. – Вам просто нужно научиться общаться друг с другом.

– Ты так говоришь и действуешь, будто она живая, – сказала я, фыркнув.

– Конечно, живая. – Он взглянул на меня, склонив голову набок. – Ты присоединяешься к магии мира и используешь окружающую тебя природу, чтобы она выполняла то, о чем ты просишь. Если природа не жизнь, то не знаю, что тогда можно назвать жизнью.

Что-то сдвинулось в моем понимании магии, и я, закрыв глаза, впервые погрузилась в созерцание красоты снега. Постоянно он осложнял мне жизнь, мешал. Олицетворял собой трудности и проблемы. Зимой было невозможно работать в саду и, как следствие, нечего было есть.

Что-то во мне всколыхнулось. Не думаю, что это была именно магия, но я почувствовала, как истощаюсь, как успокаивается в голове суета, а за успокоением последовала зевота.

– Думаю, наша цель на ночь достигнута, – сказал Калдрис, высвобождая мои запястья из своей хватки.

Я сонно кивнула, слегка качнувшись, когда он повернул меня и повел обратно к палатке, к нашей кровати – спальнику, одному на двоих, чтобы он мог заключить меня в свои теплые объятия.

Я слишком устала, чтобы чувствовать себя побежденной и ни на что не способной из-за того, что не смогла управлять магией, которая теперь должна была принадлежать и мне. Все это навалится на меня утром. А пока…

Спать.

* * *

На следующее утро я очень сильно и искренне сожалела о своей бессоннице. Даже если не думать о том, что я ощущала себя обессиленной и ехала, откинувшись на тело Калдриса, чувство неудачи, сопровождавшее нас весь день, забыть было невозможно. И в будущем оно может послужить препятствием, выскочившим из нашего спальника.

В моей жизни было много бессонных ночей, например когда я бродила в лесу. Но никогда я не чувствовала такого изнеможения, как после урока Калдриса. Тем не менее я вытянула руку ладонью вверх, согнув в локте, и снова попыталась вызвать зиму и холод у себя на ладони, пока мы едем.

– Тебе следует сделать перерыв, – сказал он, и тепло от его присутствия у меня за спиной одновременно успокаивало и сдерживало меня.

Он обучал меня основам, показав кусочек настоящей зимы, который я смогла самостоятельно удержать, но в то же время Калдрис во многих смыслах вел себя по отношению ко мне как защитный кокон.

Он всегда был рядом, делился со мной силой, в которой я так отчаянно нуждалась. Так зачем мне учиться вызывать магию самостоятельно? Если меня подстерегала какая-либо опасность, то я всегда могла обратиться к силе Виникулума, который действовал на уровне инстинктов.

Он всегда будет защищать меня – и тело, и душу – от физических угроз, как и метка, которая признала, что я – его.

– Не хочу я делать перерыв, – запротестовала я, глядя на свою ладонь.

Никогда и ни в чем я не была лучшей, но сейчас мне просто не хотелось выглядеть бездарностью.

Я хотела иметь возможность призвать свою силу, чтобы защитить себя от других фейри, если вдруг Виникулум инстинктивно не отреагирует должным образом. Я хотела иметь возможность бросить вызов любому, кто посмел бы угрожать мне в будущем.

И последнее, чего мне хотелось, так это полагаться в таком деле на мужчину. Я сбежала из той жизни, не имея ничего, кроме платья, что было на мне, и брата, который бежал рядом. На некоторое время я выпустила из виду эту цель – цель обрести независимость, позволив, чтобы чувство безопасности мне обеспечил Кэлум, как и место, где можно отдохнуть ночью с Сопротивлением. Но я не могла отказаться от своей цели только потому, что начала осознавать, что в моей жизни есть место и ему.

Он будет моим, и, думаю, часть меня уже знала это, даже если я пока не была готова принять это полностью.

– Ты устала, мин астерен, – сказал он, отпустив поводья одной рукой и другой схватив меня за руку.

Держа мою руку в своей, он опустил ее, прижав к гриве Азры.

– Звезда горит только до тех пор, пока в ней есть свет. Потом она гаснет.

– Намекаешь, что я угроблю себя? – спросила я, сузив глаза, когда его грудь затряслась от легкого смеха у меня за спиной.

– Ни на что я не намекаю. Если из источника вытягивать слишком много магии, это может привести к смерти, но лишь в крайнем случае. Пытаясь выполнить трюк, который я тебе показал, ты, конечно же, не рискуешь жизнью, но твое тело… оно пока не умеет пользоваться магией. К этому нужно привыкнуть. И делать это надо медленно, – объяснил он.

Я вздохнула, покрепче прижалась к его груди, позволив ему полностью заключить меня в объятия.

– Я просто не хочу чувствовать себя беспомощной, – сказала я, повернув голову и прижимаясь к нему щекой.

Меня окутало его запахом, который действовал убаюкивающе, погружая меня в дрему, благодаря расслабляющей поступи Азры.

– Ты далеко не беспомощна, детка. Немногие могут похвастаться, что они пронзили кинжалом члена Дикой Охоты, – сказал он, понизив голос.

По тому, как я пристроилась у него на груди, он как будто почувствовал, что я собираюсь заснуть.

– Я бы тоже не смогла похвастаться этим, если бы он не хотел взять меня живой. Лучше не обманывать себя: единственная причина, по которой мне удалось защититься от тебя и от них, заключается в том, что ты не хотел, чтобы я пострадала. Мир сильно изменился. Он уже не тот, что был, когда Лорис учил меня драться в лесу, – сказала я, не обратив внимания, как сбилось его дыхание.

Потом до меня дошло, что я, вероятно, впервые произнесла имя этого человека. Учитывая напряжение, внезапно охватившее тело Калдриса, я подозревала, что Лорису, видимо, сильно повезло, что он уже мертв.

– Умения и навыков, да и просто везения, чтобы проткнуть кого-то или что-то мечом или кинжалом, уже недостаточно. И что мне делать, когда мы прибудем в Альвхейм? Как спасаться от диких зверей, которые бродят под звездами в мире фейри? Или они не будут представлять опасности? А Маб? Как мне вести себя с ней?

Я не ждала ответа ни на один из этих вопросов, которые лишь подтверждали, насколько я буду беспомощна, используя свои ограниченные навыки для борьбы с такими созданиями.

– Во-первых, – сказал Калдрис, по голосу было слышно, что он напряжен. – Если или когда ты столкнешься с Маб, ты не должна вступать с ней в борьбу. Ты должна бежать от нее. Бежать так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что есть судьбы, которые намного хуже смерти. То, что Маб делает со своими игрушками, причиняет невообразимые страдания. Поэтому ты должна бежать и не оглядываться.

– Но ты говорил, что связан с ней. Как же мне бежать, если ты не можешь? – спросила я.

– Ты оставишь меня. Я принимал на себя муки от Маб веками и буду продолжать это делать, пока не освобожусь. Но тебя она заполучить не должна, – сказал он.

Зловещее предостережение в его голосе заставило задрожать все мои внутренности. Он по-настоящему боялся королевы Воздуха и Тьмы и того, что она сделает. Не с ним.

Но со мной.

– По какой же причине она может навредить мне? Я не представляю для нее угрозы, – сказала я, нахмурив брови.

– Ей не нужна причина, чтобы наслаждаться тем, как ты будешь кричать, детка. Она расцветает от страданий, от звуков, олицетворяющих боль и наполняющих ее тронный зал. Ее отец – Первородный Хаоса, всего, что было раньше, и люди когда-то верили, это значит, что она должна процветать в тишине. В те моменты, когда не существовало ничего.

– Но сотворение мира должно было с чего-то начаться, – сказала я, и мой голос затих, пока я обдумывала эту мысль.

– Вот именно. И из этого ничего он создал нечто, сотворил целый мир, возникший в момент рождения. Некоторые говорят, что пустоту внутри себя он надеялся заполнить шумом творения вокруг, – объяснил он.

– В противопоставление тому, что он чувствует внутри, – согласилась я, снова размышляя об исчезновении Первородных.

Вечные существа никогда не могли перестать существовать, иначе бы мир под нашими ногами рухнул. Но судя по тому, что сказал Калдрис, Первородных никто не видел веками.

Группа, шедшая впереди нас, остановилась, и Азра тоже встал. Большую часть дня мы ехали сзади, стараясь уединиться и быть подальше от меченых, чтобы они не заметили моих попыток призвать магию зимы. Они и так достаточно меня ненавидели.

– Что там такое? – спросила я, наклонившись вперед, пытаясь разглядеть, что происходит.

Всадники стояли довольно плотно, загораживая нам путь и обзор. Я почувствовала, как у меня на руках защелкиваются кандалы, и посмотрела вниз.

– Группа людей, – сказал Калдрис, не обращая внимания на мой фырк.

В голосе у него прозвучала тревога, и он направил Азру в обход женщины – члена Дикой Охоты, стоявшей прямо перед нами.

Она уважительно кивнула ему, пока он пробирался сквозь толпу к тому месту, где собралась группа людей.

– Мы не предоставляем убежище людям, которых не знаем, – говорил Холт. – Уверен, вы сможете понять, насколько важна наша миссия по доставке людей с метками фейри в Альвхейм, если вы честны в своих намерениях и не лжете о преследовании, с которым столкнулись.

Калдрис направил Азру к Холту и встал рядом с ним, держась подальше от группы людей. Женщина с темными волосами, собранными в косу, перекинутую через плечо, посмотрела мимо Холта, чтобы встретиться с моим ошеломленным взглядом. Она перевела взгляд с меня на Калдриса, и на ее лице расплылась понимающая улыбка.

– Кажется, смерть все-таки нашла тебя, Эстрелла, – сказала она, и понимание в ее взгляде сменилось дружеским одобрением, когда я наклонилась вперед и слезла с Азры, прежде чем Калдрис понял, что я делаю.

Я подошла к ней, взяла ее руки в свои и сжала.

– Адельфия, – произнесла я, и у меня из горла вырвался смех, потому что я была искренне рада видеть ее.

И хотя ритуал, проведенный ее группой на Самайн, в котором я поучаствовала, стал отправной точкой моей новой жизни, полностью перевернув ее с ног на голову, я не могла отделаться от ощущения счастья, увидев ее.

Она была доброй и всепринимающей в нашем таком страшном мире, который был полон решимости втиснуть меня в рамки ограничений и вылепить то, что соответствовало бы потребностям любого человека.

Калдрис спешился с Азры и подошел к нам, покровительственно положив свою руку мне на плечо. Улыбка сошла с лица Адельфии, когда она увидела кандалы на моих запястьях и соответствующую метку фейри у него на шее.

– Откуда ты знаешь мою половину? – спросил он.

Я посмотрела через плечо и увидела, что его глаза, сузившись, изучали лицо Адельфии.

– Ты можешь спросить свою половину, – вставила я, сбрасывая его руку.

Если он хотел таким образом метить свою собственность, то ему не следовало игнорировать меня.

Один из мужчин из группы Адельфии вышел вперед, и я его узнала, когда-то мы вместе сидели у костра и ели пирог. Он двинулся ко мне, будто хотел коснуться, но Адельфия протянула руку и остановила его.

– Я об этом не просила, – сказала она, сглотнув, когда ее взгляд снова упал на Калдриса. – Мы встретили Эстреллу на Самайне. Она наткнулась на нашу группу, когда мы проводили ритуал в лесу, до того, как упала Завеса. И она присоединилась к нам, когда мы проводили обряд.

Калдрис склонил голову набок, немного отодвинувшись, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Ты участвовала в церемонии поклонения Древним богам? – спросил он, и его губы дернулись от удовольствия.

– Заткнись, – сказала я, закатывая глаза от того, как удовлетворенно он выпятил грудь в ответ на новую информацию обо мне.

У меня не хватило духу сказать ему, что мне было просто любопытно и что это не было каким-то великим актом веры, как было для других.

– Похоже, твоя ненависть к моему виду не так глубока, как тебе хочется показать, звезда моя. Если ты хочешь поклоняться мне, могу подробно рассказать тебе, как…

Он закашлялся, потому что я хлопнула его по груди тыльной стороной ладони, и цепи моих кандалов зазвенели от этого жеста.

– Даже не думай заканчивать эту мысль.

– Слишком поздно, – сказал он, потянувшись вперед, чтобы схватить меня за подбородок.

Наклонив мое лицо, он оставил нежный поцелуй на моих приоткрытых губах, рискуя разозлить меня еще больше. В тот момент, когда его губы коснулись моих, мое раздражение испарилось.

– Тебе решать, Эстрелла. Заслуживают они доверия? – спросил Холт, прервав наш романтический поцелуй.

Калдрис отстранился, сверля его взглядом. А я покраснела, когда поняла, что Адельфия внимательно следит за нашими действиями и диалогом.

– Да, думаю, что заслуживают, – сказала я, разглядывая группу.

Было среди них несколько незнакомых человек, но я верила в чистоту намерений Адельфии. Не могла она сделать ничего такого, чтобы сознательно навредить меченым и тому, что они собой представляют.

– Спасибо, наследная принцесса двора Зимы и Теней, – сказала Адельфия, уважительно склонив голову передо мной.

Она повернулась к Калдрису, присела в реверансе, который на снегу выглядел ужасно неестественно.

– Мы были бы счастливы поклясться в верности Древним богам, если это устроит тебя, Калдрис, бог Мертвых, наследный принц двора Зимы и Теней.

Я громко фыркнула, несмотря на свои лучшие побуждения, отмахиваясь от любопытства, откуда Адельфия знает о Древних богах так много, что узнала Калдриса.

– Пожалуйста, не надо. Его эго и так достаточно велико, спасибо, – сказала я, игнорируя взгляд, направленный на меня Калдрисом.

– Мне не нужно, чтобы кто-то присягал мне на верность, – сказал Калдрис нерешительным голосом, медленно отводя взгляд от меня. – Я просто хочу мирно сосуществовать.

– К сожалению, в Нотреке это невозможно. С некоторых пор. Мы ищем убежище и безопасный проход в Альвхейм. Как только Завеса пала, нас всех выгнали из деревень, где мы жили, и затравили, как собак. Многие из наших братьев и сестер погибли при бегстве. Пожалуйста, разрешите нам путешествовать вместе с вами. Мы не будем создавать слишком много шума и суеты.

– Ну да, просто нам придется кормить еще несколько ртов, – сказал Арамис.

Это были первые слова, которые я услышала от него после того, как он испугался ярости Калдриса накануне.

– Именно такое отношение и способствует созданию дурной репутации фейри, – возразила я жестким и неумолимым голосом. – Если вы хотите, чтобы кто-нибудь из людей поверил, что вы, фейри, заинтересованы в мире, то вы должны начать с демонстрации своих добрых намерений людям. Если же вы отвергаете даже тех, кто дружественно настроен по отношению к вам, то это приведет к тому, что вы оттолкнете и тех, кто мог бы стать вам союзником.

– Арамис слишком молод, чтобы помнить, насколько могущественной может быть вера, – сказал Холт, изогнув бровь и глядя на младшего члена Дикой Охоты. – Древние боги когда-то были сильнее, чем сейчас. Их почитали, считали легендарными богами.

Арамис замолчал, хмуро поджав губы. Я точно не была его любимицей.

Мне было интересно, почему он так не любит меня. Из-за того, что я ударила его несколько раз кинжалом? Или дело было просто в самой моей личности? В любом случае это почти не имело значения. Все равно он был мудаком.

– Вы можете пойти вместе с нами, – торжественно объявил Калдрис.

Он вытащил из ножен кинжал, протянул руку и порезал ладонь. Лезвие рассекло его плоть, кровь полилась ровной струей, капая на снег у наших ног.

– Но вы поклянетесь на крови, что не причините вреда никому из меченых.

Адельфия взяла кинжал из его руки и без колебаний порезала себе ладонь. Вряд ли это было справедливо. Ведь рана Калдриса затянется за несколько мгновений, а ее будет заживать несколько дней. Надрез, который она сделала, был не такой глубокий, как у Калдриса, и из него вытекла единственная капля крови. Остальные члены группы, один за другим, последовали ее примеру.

Закончив с ритуалом клятвы на крови, Калдрис поднес руку к моему рту. Я закатила глаза, уткнувшись носом в заживающую рану на его ладони.

– Ты руки мыл последний раз утром, я не собираюсь облизывать твои грязные ладони.

Он усмехнулся, будто я позабавила его своим высказыванием, закатал рукав и полоснул лезвием по запястью.

На снег хлынула кровь, словно подтвердив, что возражения не принимаются. Он поднес руку к моему рту, прижав к губам, пока я пила то, что качало сердце, бьющееся у него в груди.

Я предполагала, что это сработает.

18

Адельфия шла рядом со мной, ее присутствие умиротворяло и успокаивало. Калдрис, хоть и с неохотой, но разрешил мне идти рядом с ней и другими людьми из ее группы, которые, болтая о своей жизни, говорили, что, должно быть, Адельфии было очень интересно узнать Калдриса с первого взгляда.

– Откуда ты так много знаешь о богах? О древних ритуалах? – спросила я, глядя на сумку, висевшую у нее на груди.

Я подозревала, что там покоится череп бога. Трудно было представить, чтобы она рассталась с ним.

– Мы родом из деревни, которая сопротивлялась Новым богам сколько могла. В конце концов король послал своих жрецов и жриц, чтобы силой обратить наш народ в новую веру, но к тому времени мы уже спрятали все наши запрещенные тексты и артефакты в надежном месте. Жители деревни сделали все возможное, чтобы сохранить эти знания для будущих поколений, которые тоже уже ушли, – сказала она, кивая головой, пока мы шли по заснеженной земле. – Именно поэтому я и смогла узнать твою половину.

Я тоже кивнула, уже догадываясь о том, что она мне рассказала. Завеса разделяла наши миры несколько столетий, но люди, жившие века назад, смогли сохранить древние тексты, несмотря на запреты. Только в них можно было увидеть портреты Древних богов. Это был единственный способ, которым обычная смертная женщина могла воспользоваться, чтобы узнать, как выглядят боги. Мое внимание переключилось на книгу, которую мне дал Холт. Она была в седельных сумках, перекинутых через круп Азры.

– В ту ночь, когда свеча предсказала, что тебе суждено умереть, я почувствовала, что это предостережение – правда, – сказала Адельфия, снова привлекая мое внимание к себе. – Но я бы ни за что не догадалась, что это отсылка к богу Мертвых. Обычно я не верю, что магия понимает такие нюансы – ведь ты вполне жива, – задумчиво произнесла она, протягивая руку, чтобы взять мою.

Движения у нее были непринужденными, голос звучал тихо, когда она осторожно посмотрела на Калдриса, который ехал рядом с Холтом.

– Держись рядом со своей половиной. Боюсь, что с твоей жизнью может произойти что-то еще, Эстрелла.

– Боюсь, очень многие желали бы моей смерти, – усмехнулась я, отмахиваясь от ее заявления.

Когда я наткнулась на ритуал в лесу и узнала предсказание свечи о том, что меня ждет смерть и что я умру до того, как наступит следующий Самайн, я была потрясена. Мне как будто намекнули, что я смертна. Именно тогда я вспомнила, что человеческая жизнь может закончиться очень быстро и что все мы – лишь временные гости в этом мире. В последующие недели я гораздо ближе познакомилась со смертью. Я танцевала с ней столько раз, что сбилась со счета, и жизнь, в которой мне не нужно было ежедневно думать о смерти, казалась очень далекой.

Будто это была совсем другая жизнь.

– Тем более надо держаться рядом с мужчиной, который сделает все, чтобы ты осталась живой и здоровой, – сказала Адельфия, наконец отпуская мою руку.

Она откашлялась, перевела взгляд на тропинку, по которой мы шли по открытой равнине, и вздохнула.

– Уверена, что в вашей деревне тоже делали все возможное, чтобы настроить вас против фейри. Это было очевидно, потому что именно так ты себя вела той ночью в лесу. Но ты с готовностью присоединилась к нам, чтобы участвовать в ритуальном песнопении. Часть тебя всегда знала, что путь Новых богов не является естественным ходом жизни. Не дай этой части себя умереть, когда ты больше всего в ней нуждаешься.

– Во что я твердо верю, так это в то, что бороться стоит за что-то вроде свободы, – сказала я, вздернув подбородок и взглянув на Калдриса краем глаза.

Он, казалось, был погружен в разговор с Холтом, но я не могла отделаться от ощущения, что он внимательно слушает каждое слово. Услышать нас было невозможно, но кожу мне покалывало от осознания, что он все слышит.

– Ох, милая девочка. Что ты знаешь о свободе? – спросила Адельфия грустным голосом, глядя на меня сбоку.

Ее взгляд давил на меня тяжелым грузом, лишая дыхания.

– Всю свою жизнь я боролась, чтобы сохранить хотя бы малую ее часть…

– Когда дело доходит до свободы, ничего малого быть не может, – сказала она и, поморщившись, взглянула на кандалы у меня на запястьях. – Она либо есть, либо ее нет, и ты была узницей этого мира еще до рождения только потому, что у тебя нет члена. Сколько бы раз ты ни ускользала по ночам, ты всегда была узницей – только мятежной.

– А разве теперь я стала свободнее? – спросила я, многозначительно звякнув металлом своих кандалов.

– Ты не свободна и на самом деле, возможно, никогда не будешь свободна в том смысле, в каком ты сама хочешь. Если ты примешь свой путь и свою половину, которой суждено быть рядом с тобой, ты опять окажешься в заточении, но другого рода. Мне кажется, оно будет предпочтительнее страха за свою жизнь, страха перед наказанием для восставших против правил. Полагаю, только время покажет, – сказала Адельфия, пожимая плечами.

– О чем ты говоришь? – спросила я.

Она улыбнулась, и ее губы широко растянулись, обнажив зубы, напомнив злой оскал, который мало походил на улыбку утешения.

– Независимо от того, что ты чувствуешь по этому поводу, ты – наследная принцесса двора Зимы и Теней. Это титул, и он будет связан с ответственностью перед твоим новым народом – с бременем, под которым, я уверена, многие чувствовали бы себя как в ловушке.

– Да с чего бы такой титул мог что-то значить? Если не вмешаются Судьбы, королева любого двора, вероятно, будет жить и править веками. Маловероятно, чтобы Калдрис когда-либо взошел на трон, – сказала я, но мой голос замер под тенью сомнений.

Я подумала, что совсем ничего не знаю о том, как работает иерархия в мире фейри и каков у них порядок наследования трона. Я даже не знала, случалось ли когда-нибудь такое, чтобы кто-то из членов королевской семьи вдруг покинул трон.

– Держу пари, что даже королева фейри может устать, если, конечно, ее не обуревает жажда власти. Из того, что я знаю о Маб, тут я согласна, что она никогда не сойдет с трона, но всегда есть шанс, что мать Калдриса может устать править. Только подумай, сколько веков она уже прожила до того, как родился Калдрис.

Голос Адельфии стал задумчивым, когда она обдумывала эту мысль, но у меня она вызывала только ужас. Что подумает бессмертное существо, жившее почти на заре сотворения мира, о такой юной девице, как я?

У меня не было ничего. Лишь один незначительный временной отрезок, в отличие от их жизни – вечности, которая простиралась перед бессмертными и таила в себе все обещания бесконечного будущего. По сравнению с вечностью мы за свою короткую жизнь вряд ли успели бы много сделать.

Исключением будет, если я приму Калдриса в качестве своей пары, тогда про мою человеческую жизнь можно будет забыть. Я буду жить так же долго, как и он. И, наверное, смогу жить вечно.

Но сейчас… я даже не знала, хочется ли мне этого.

– Большинство сочло бы обещание бессмертия даром, – сказала Адельфия с усмешкой, отворачивая свое улыбающееся лицо от моего и сдерживая смех. – А у тебя такой вид, будто ты только что стала свидетелем убийства.

– Для меня бессмертие означает только одно – у Судеб будет слишком много времени, чтобы причинять мне боль и страдания, – сказала я, думая о том, насколько несчастной я была большую часть своей жизни.

Одна мысль о том, чтобы прожить вот так столетия, приводила меня в ужас…

Ни за что.

– Это также значит, что у Судеб будет много времени, чтобы благословить тебя, – сказала она, приподняв бровь и наконец перехватив мой взгляд своим. – Ты могла бы увидеть, как растут ваши дети, ваши внуки и правнуки.

Я побледнела. Дети.

Бросив испуганный взгляд на свою половину, я увидела, что он болтает с Холтом, и заметила, как напряжено его тело. Голова у него медленно повернулась ко мне, и во взгляде промелькнуло что-то понимающее, пока я боролась с паникой, сжимающей мне горло.

Господи, какая же я дура! Я забывала дышать рядом с ним, ничего не видела дальше собственной глупости. Не принимала отвар для предотвращения беременности с тех пор, как мы покинули Сопротивление.

– Черт, – прошептала я, отводя взгляд от Калдриса.

Он двинулся ко мне, осторожно потянув поводья, чтобы сократить дистанцию.

– Эстрелла? – спросила Адельфия, схватив меня за руку. – Что я такого сказала?

Калдрис подъехал, глядя на меня с серьезным выражением лица. Он ничего не спрашивал, потому что и так знал, о чем я думаю.

Он уже чувствовал, как этот ответ пульсирует по связи между нами.

– Как фейри предотвращают беременность? – спросила я, глядя в его голубые глаза.

Он сжал губы, стиснув челюсти.

– Они этого не делают, мин астерен. Дети – это благословение, о котором большинство молит Судьбы. Проходят столетия, прежде чем они получат такой подарок. Исключения бывают, но они крайне маловероятны. Если ты беспокоишься, что можешь быть с ребенком, то причин для беспокойства немного.

– Почему же? Ты же сказал, что такое возможно, – произнесла я, пытаясь не обращать внимания на то, с каким живым интересом смотрит на меня Адельфия.

– Насколько нам известно, ты прежде всего человек. Поэтому ты, скорее всего, не способна зачать и родить мне ребенка, пока мы не закольцуемся. Я бы не стал рисковать, чтобы ты забеременела прежде, чем будешь к этому готова. Даже если бы считал, что это возможно, – сказал Калдрис, и выражение его лица было мягким, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

Я с облегчением выдохнула.

– Погоди-ка. А если…

– Если я использую беременность, чтобы заманить тебя в ловушку? Уверяю тебя, мин астерен, я хочу, чтобы ты приняла меня потому, что любишь и не мыслишь жизни без меня, а не потому, что я хочу использовать беременность и не оставить тебе выбора. Ты молода и заслуживаешь того, чтобы понять, кто ты есть, прежде чем стать матерью. Я ждал столетия, чтобы увидеть, как разбухнет чрево моей половинки, потому что в нем будет расти мое дитя. И я могу подождать еще немного, – сказал он, ухмыляясь, когда я покраснела от этих слов.

Даже беременность он превратил почти в эротику, будто это был еще один способ заявить на меня свои права и овладеть мною.

– Я вообще не уверена, хочу ли детей, – сказала я, думая о мире, в котором они родятся.

На горизонте маячила война, и я уже видела катастрофу и ужасы, которые могли исходить и от фейри, и от людей, решивших, что видовая вражда «плаща и кинжала», которую они вели, должна обостриться.

Привести ребенка в этот мир было бы не чем иным, как безответственностью.

– У тебя есть достаточно времени, чтобы передумать. Сейчас решать ничего не надо, – сказал Калдрис, и что-то подсказывало мне, что он понял.

Он был там, когда я потерялась во тьме над мертвым ребенком в Черноводье. Я содрогнулась при мысли, что бы я сделала с миром, если бы это был мой ребенок.

Мне не понадобится Калдрис, чтобы поджечь его. Я сделаю это сама.

Вдалеке завыл один из гончих псов, бежавших перед группой всадников. Он навострил уши, с огромных челюстей стекали тени, когда он снова повернулся мордой к Холту и, казалось, призывал его к себе. Предводитель Дикой Охоты что-то рявкнул, и вперед выскочили остальные гончие.

– Что происходит? – спросила я, наблюдая, как Калдрис перевел взгляд на Холта.

Тот кивнул, всадник и несколько членов Дикой Охоты пустили лошадей галопом. Рванув вдогонку за бегущими собаками, они слишком быстро исчезли вдали.

– Гончие почувствовали поблизости одного из людей с меткой фейри, – ответил Калдрис, сверля взглядом Фенрира, когда тот подошел ко мне.

Волк ткнулся головой мне в руку, прижимаясь к ней своей шерстью и пристраиваясь шагать рядом со мной.

– Даже не думай об этом, – предупредил его Калдрис.

Фенрир заскулил, вскинул голову вверх, мотая ею из стороны в сторону. Я наклонилась к его телу, прижалась к теплу его меха, пытаясь не думать о страхе, который испытывал этот человек. И на меня тоже нахлынуло воспоминание о кошмаре, который я пережила, когда в лесу преследовали меня. Это был абсолютный ужас, которого я не пожелала бы даже злейшему врагу.

Я хотела вздохнуть, и тут в воздухе раздался крик, от которого у меня перехватило дыхание, и я затрясла головой, пытаясь успокоиться.

– Нет! Пусти меня! – вопил мужчина, но его протесты остались без внимания.

Руками я зажала себе уши, пытаясь блокировать звуки, сохранить самообладание, изо всех сил стараясь дышать.

Передо мной что-то мелькнуло. Кажется, это Калдрис слез с Азры. Его пальцы коснулись моих, он обхватил мое лицо своими огромными ладонями и заговорил со мной. Я не слышала ни его слов, ни его голоса – только гул собственной крови в голове, но его прикосновение было мягким, нежным. Губы медленно шевелились, будто он хотел успокоить мое бешеное сердцебиение, но его быстрые, неглубокие вдохи, казалось, не могли наполнить мне легкие воздухом.

Я знала, что будет в конце охоты. Знала, что смерть настигнет каждого, кто имел несчастье путешествовать вместе с мечеными. Я убрала руки от ушей, крепко сжимая предплечья Калдриса, впиваясь ногтями в кожаные доспехи, защищавшие его тело. Они заскрипели, и звук попытался просочиться сквозь пелену моей паники.

Я не могла еще раз пройти через это.

Нет. Нет. Нет. Ни за что.

Мои руки дрожали, когда Калдрис мягким тоном уговаривал меня успокоиться.

– Все в порядке, мин астерен. Ты в порядке, – шептал он.

Я зажмурилась, чтобы не видеть белую открытую равнину, и из горла у меня вырвался всхлип. Лязгнул металл моих кандалов – звук, столь похожий на лязг меча, вытаскиваемого из ножен. В ужасе я отшатнулась.

– Ты со мной. Посреди заснеженной равнины, рядом волк, – сказал Калдрис, и Фенрир наклонился ко мне, потерся своим мехом, уткнулся носом в мой бок. – Ты не на краю обрыва. Не бежишь по лесу. Ты со мной.

В желудке у меня вскипела желчь, меня затошнило, когда я медленно открыла глаза, глядя в обеспокоенные голубые глаза своей половины, пока он смотрел на меня сверху вниз. Я с ним, напомнила я себе.

С тем самым монстром, из-за которого мой брат пытался убить меня, чтобы спасти. И это прозвучало совсем не как утешение, как несколько мгновений назад.

Я сосредоточилась на дыхании. Стараясь вдыхать медленно, глубоко, замедляя бешеный стук сердца.

Дикая Охота и гончие уже вернулись и привезли мужчину с меткой фейри, который был переброшен через круп лошади Холта, его голова и руки безжизненно болтались. Они осторожно спустили его вниз, сковали руки и разместили в одной из телег вместе с остальными.

– Ну этот доставит кому-то хлопот по самые уши, – сказал Арамис, и его лицо осветила улыбка, когда он посмотрел на Холта.

Для них это была игра: человеческие страдания и страх, которые мы чувствовали, когда нас преследовали, смерть людей, которых мы оплакивали.

Все это было для них частью острых ощущений, связанных с Охотой, и я не хотела в этом участвовать.

19

Калдрис мирно спал рядом со мной. В те моменты, когда его блестящие голубые глаза были закрыты, лицо выглядело умиротворенным. Тело у него расслабилось, когда я выскользнула из его объятий. Он цеплялся за меня, пока засыпал, будто чувствовал, как я улетаю.

Я не сомневалась, что он способен чувствовать, как я удаляюсь от него, – через связь. Но сейчас, увидев, как Дикая Охота привезла пойманного мужчину с меткой фейри, я почувствовала отчуждение. Всего несколько недель назад так могли бы везти и меня.

Если бы не обман и вмешательство Кэлума, меня бы точно так же перекинули через лошадь Холта, заковали в кандалы и усадили в повозку вместе с остальными. И мой брат все равно бы лежал кучей мертвой плоти и костей у подножия утеса, разрывая мне сердце в клочья и заставляя сожалеть, что мне не удалось уйти вместе с ним.

Моя половина спала, и связь между нами затихла. Это должно было меня утешить. Ведь это значило, что эмоции, которые я испытываю в данный момент, были моими, и только моими. Но вместо утешения я чувствовала замешательство, пытаясь понять, где я ошиблась. Когда между нами установилась связь и я впустила его к себе в голову, чтобы он забрал мою боль, я отдала себя Калдрису, но точно так же намеревалась вернуть себя – себе.

На следующее утро я собиралась проснуться и захлопнуть окно, отрезав его от своей головы и своего сердца, насколько это было возможно. Но я этого не сделала. Мне было страшно снова остаться одной – только не сейчас, когда я наконец-то почувствовала, что нашла свое место, впервые в жизни.

Я села рядом с ним, уставившись на золотистую кожу его лица и расслабленную линию рта. Скользнула взглядом вниз по телу без рубашки, посмотрела туда, где он положил свое оружие, – рядом со спальным мешком. Он доверял мне, не сделал никаких попыток спрятать мечи или затруднить доступ к ним. Мои кандалы лежали по другую сторону. Он снял их на ночь. Утром ему придется снова заковать меня, чтобы не злить людей, которые и так уже меня ненавидели.

Я не сделала ничего, чтобы освободить их, несмотря на свое обещание. Я удобно устроилась на своем месте, рядом с Калдрисом, используя все доступные мне способы, которые поклялась никогда не использовать, и только когда вспомнила о страхе, который они вызывали, я осознала, что натворила.

Я выбрала легкий путь – позволила сердцу диктовать себе то, что мой разум считал неправильным. Были они чьими-то половинами или не были, но люди с метками фейри заслужили свободу, и я уже знала, что попытка освободить их, скорее всего, закончится моей смертью.

Но, если Калдрис уйдет, я больше не буду ничьей половиной.

Я медленно потянулась к его телу, обхватив дрожащими пальцами рукоять кинжала. Осторожно потянула, высвобождая его из ножен и вздрагивая от тихого скрежета железа о кожу. Когда я коснулась пальцем самого лезвия, на меня навалилась слабость, подтверждая, что металл послужит моим целям.

Встав рядом с ним на колени, я старалась не касаться его тела своим. Затем наклонилась, осторожно уперлась рукой в спальник у его головы, подняла кинжал и приставила к горлу. Щеки у меня стали мокрыми от слез, пока я смотрела на него сверху вниз, рука тряслась, заставляя дрожать лезвие, когда оно задержалось в опасной близости от его кожи.

Я размахнулась и тут же сдала назад, сдерживая всхлип, застрявший у меня в горле. Калдрис медленно открыл свои голубые глаза и встретился со мной взглядом, но наша связь продолжала молчать. Он не был удивлен, когда посмотрел на меня, скользнув глазами по моим заплаканным щекам.

– Мне было интересно, как ты поступишь.

– О чем ты? – спросила я, всхлипывая и опуская глаза, чтобы посмотреть на нож.

Я прижала лезвие к его коже, задаваясь вопросом, почему он никогда не вздрагивает и вообще никак не реагирует на это. Конечно, он знал, что лезвие было железным. Что его смерть станет окончательной, когда я перережу сухожилия у него на шее и вырежу из груди сердце.

Из горла у меня вырвался сдавленный всхлип.

Калдрис слегка приподнялся, чтобы схватить меня за запястье, и наконец отвел лезвие от шеи, пока я сопротивлялась. Но, вместо того чтобы убрать его от тела, он переместил его вниз, к груди, и провел тонкую линию к сердцу. Пока оно билось, кончик лезвия упирался в кожу на груди, а Калдрис крепко держал мою руку.

– Оно твое. Бьется оно или нет, – пробормотал он, другой рукой обхватив мою щеку. – Я весь день чувствовал твое отчаяние, пронизывающее нашу связь, детка. Если моя смерть принесет тебе покой, я готов заплатить за это жизнью.

Я покачала головой, нахмурившись в замешательстве, сдерживая поток слез. Я чувствовала его покорность, чувствовала отсутствие у него страха.

– Тебе полагается драться, – прошептала я, всхлипывая и пытаясь выдернуть руку.

Но его хватка была крепкой. Там, где он держал мою руку, острие кинжала впилось в кожу, и струйкой потекла кровь.

– Зачем мне драться с тобой? Все, чего я хочу, – это любить тебя, – пробормотал он, успокаивающе проводя большим пальцем по коже на тыльной стороне моей ладони.

– Ты проснулся, потому что к горлу приставлен твой собственный кинжал. Ты должен драться, – повторила я, чувствуя, как скатывается у меня по щеке слеза и падает ему на грудь.

– Если ты готова представить свою жизнь, свое будущее в этом мире без меня, то зачем мне вообще жить? – спросил Калдрис, проводя большим пальцем другой руки по моей скуле.

Он вытирал слезы, катившиеся у меня по лицу, плавно скользя по моей коже, пока я пыталась найти хоть каплю исходящего от него гнева. Но никакого гнева не было. Не было вообще ничего… ничего, кроме спокойной решимости мужчины, приветствующего смерть.

– Я люблю тебя, Эстрелла. Я любил тебя веками и ждал, когда ты станешь моей. Если нет надежды, нет ни одного шанса, что ты на самом деле примешь меня в свое сердце, тогда я с радостью позволю тебе стать той, кто положит конец моим вечным страданиям. Если последнее, что я увижу в этой жизни, – это твое лицо, то я спокойно отправлюсь в Пустоту.

Я всхлипнула, когда он убрал руки, положив их на спальник.

– Прекрати, – взмолилась я.

– Потребуй себе свободу, Эстрелла. Потому что, если ты этого не сделаешь, я никогда тебя не отпущу. Понимаешь? Я не остановлюсь, пока ты не примешь меня – пока ты не станешь моей парой на самом деле. Я буду брать у тебя, но взамен дам тебе больше любви, чем ты можешь себе представить. Выбирай, мин астерен. Выбирай сейчас. Ты можешь получить или свою свободу, или меня, но не сможешь иметь и то и другое, – говорил он мягким голосом, несмотря на резкие слова.

Несмотря на то что он признал, что я всегда буду слугой этой непреодолимой связи между нами, которая искажает правду и требует выдать тайны, я все равно оценила подарок, который он мне предложил.

На этот раз я могла выбрать. Что-нибудь. Хоть что-то.

Он понимал меня, и его понимание текло сквозь меня, по нашей связи. Он чувствовал хаос из эмоций и чувств, который этот выбор породил во мне. Первый раз в жизни мне надо было сделать выбор самостоятельно, и именно он разорвал бы меня надвое.

Этот выбор требовал, чтобы я пожертвовала частью себя, независимо от того, какой путь я выберу: свободу или любовь. Первое было всем, чего я когда-либо хотела, бродя ночами по лесам, ни на кого не обращая внимания, пока шла сквозь тьму. Второе… второе было именно тем, о чем я никогда не смела и мечтать.

Отстранившись от него, я села, подобрав под себя ноги. Кончик кинжала все еще был прижат к его груди, но я протянула вперед свободную руку, чтобы коснуться его губ дрожащими пальцами, пока он говорил.

– Я люблю тебя. В этой жизни или в загробной, я всегда буду ждать тебя, звезда моя.

Склонившись над ним, я провела пальцами по гладкой коже его квадратной челюсти. Он выдержал мой взгляд, когда я прикоснулась своими губами к его губам, мягкий, едва заметный, словно шепот, поцелуй нежно ласкал его. Он не двигался, когда я целовала его и без сомнения знала, что он почувствовал прощание в этом прикосновении. Он почувствовал, что это мой прощальный поцелуй, когда я сжала рукоять, сильнее прижимая лезвие к его коже и глотая последовавший за этим резкий вдох.

Я медленно отстранилась, глядя на него сверху вниз, и глаза у него закрылись в ожидании смерти, которая, как он думал, была уже совсем рядом. Но не его смерти потребовали от меня Судьбы, когда золотая нить между нами засверкала, ярко вспыхивая, несмотря на недостаток света у нас в палатке.

Пока я смотрела, на его щеку упала одинокая слеза. Я уронила кинжал, он упал на спальник рядом с моей половиной, и глаза у него распахнулись.

Судьбы заявили о смерти Эстреллы Барлоу из Мистфела. О смерти всего, чем я была до падения Завесы.

Я откинулась назад, встав на колени, а Калдрис медленно сел. Я не могла отвести глаз от кинжала, который лежал сбоку от него. Оружие, которое я держала в руке. Оно давало мне шанс покончить со всем этим. Я могла бы купить свободу ценой его смерти, но не смогла его убить.

Я не смогла убить то самое существо, которое впервые принесло мне ощущение настоящего счастья. Я не смогла покончить с единственным мужчиной, которого когда-то любила, даже если он и был монстром.

Он зажал мой подбородок большим и указательным пальцами и отвел мой взгляд от кинжала. Я уставилась на крошечную ранку над его сердцем, где медленно заживала плоть, и на коже уже оставалась лишь тонкая струйка крови. Он провел по ней пальцем, который прижал к моим губам, которые раскрылись навстречу ему. Ошеломленная, я позволила ему провести пальцем по языку.

Я предала свой народ, поняла я, когда он вложил эту часть себя в меня. Я не послушалась своего брата. Я наплевала на меченых, которые хотели быть свободными, и предпочла свое счастье их свободе, но разве они не сделали бы то же самое? Разве это как-то сделало меня хуже них?

– С тобой все в порядке? – спросил Калдрис, переместив руку, чтобы взять меня за щеку.

Он смотрел на меня, будто я уже умерла, и пульсирующая боль в груди ощущалась так, словно это могло быть правдой. Я больше не могла ненавидеть его за тот выбор, который он сделал и который привел нас сюда, или за ужасы Дикой Охоты.

Бремя этих решений отныне будет лежать на мне.

– Заставь меня забыть, – сказала я, прикусив губу.

Это было слишком. Тяжесть этих решений давила на меня, угрожая расплющить и поглотить, даже если это ничего не изменит. Наша жизнь будет продолжаться, как и раньше. Как будто это он принудил меня быть там, где мне не место. Только он и я знали бы, что это не так, но этого было достаточно.

– А если я не хочу, чтобы ты забыла, что выбрала меня? – спросил он, заправляя прядь волос мне за ухо. – Я очень долго ждал этого момента, звезда моя. Снова будешь винить меня?

– Нет, – грустно ответила я, покачав головой.

Я полагала, что ему не удастся подарить мне то благословенное оцепенение, наступавшее вместе с наслаждением, которое он мне доставлял. В такие моменты вокруг не существовало ничего, кроме всепоглощающей природы того, как он занимался со мной любовью, и я жаждала этого больше всего на свете.

Утро, наступай поскорее. Утром я буду в порядке. Наступай, утро, и я погружусь в рутину дня и сделаю вид, что не изменила полностью ход своей жизни и наших отношений. Я притворюсь, что не чувствовала, как работают на заднем плане Судьбы, переплетая свои нити и все крепче привязывая нас друг к другу.

– Детка, – сказал Калдрис, наклоняясь вперед, чтобы нежно коснуться своими губами моих.

Он удерживал мой взгляд, когда целовал меня, лишь слегка отстраняясь, так что шепот его слов касался моих губ. Пальцы скользнули вниз по шее, лаская метку у меня на коже, добрались до завязок на моей тунике. Он медленно потянул за них, развязывая, мучительно удерживая мой взгляд.

– Я действительно намерен заняться любовью со своей половиной.

Он через голову стянул с меня тунику, отбросил ее в сторону, обнажив мое тело. Соски у меня налились и затвердели на холодном воздухе, когда Калдрис поцеловал меня. Он водил языком по моим губам, дразня меня, и закрыл глаза, когда я подалась ему навстречу. Все, на что я сейчас была способна, – только брать, что он давал, и что-то во мне знало, что он не позволит мне думать, что я должна исполнить его требование безотлагательно.

Ни в этот момент, ни в следующий.

Его губы скользили поцелуями у меня по шее, останавливаясь над сердцем, целуя то место, где оно билось в гармонии с его. Его глаза встретились с моими, когда он опустился еще ниже, обхватив губами мой сосок и втянув его в рот. Одной рукой он массировал мне грудь, второй развязывал тесемки у меня на штанах, а затем полностью отпустил меня, чтобы стянуть их с моих ног.

Стянув штаны и оставив меня голой, он отшвырнул их в сторону и быстро снял свои брюки. Раздвинув мне ноги, он расположился между ними, прикасаясь плотью своего члена к той горячей, жадной части меня, которая никак не могла им насытиться. Его губы коснулись моих, и он нежно поцеловал меня. Мягко, медленно и в такт движениям своих бедер, крепко прижимаясь ко мне. Он ласково терся о мою жаром горевшую плоть, сдерживая себя, чтобы не пронзить меня прямо сейчас, ожидая, пока мое возбуждение не достигнет пика.

Я бы никогда не поверила, что он способен заниматься со мной любовью, не погружаясь внутрь меня, или что он может заставить меня чувствовать себя так, будто меня завернули в его объятия, поместили в кокон нежности. Переместив бедра, он скользил по влаге, выделившейся у меня между ног, чтобы наконец упереться головкой члена во влагалище.

Я изогнулась, приподняв бедра, принимая в себя свою половину, пока он проникал внутрь. Моя плоть сжалась вокруг него, немного сопротивляясь его движениям. Медленно толкаясь, он вскрывал меня, осторожно скользя внутри, пока у меня из горла не вырвался довольный стон. Он снова приблизил свой рот к моему, поглощая звук, как будто это он его издал. Как будто он не хотел, чтобы кто-то еще его услышал.

Здесь и сейчас были только мы, не заботясь и не думая ни о ком другом. Это был момент нашего любовного уединения в ночи, слияния душ, которое, думаю, никто из нас пока не осознал.

Он проник в меня полностью, немного задержавшись на уровне паха, чтобы прервать наш поцелуй. Посмотрев вниз, он провел рукой по тонким завиткам, прилипшим к моему лицу, несмотря на окружающий меня холод.

– Моя, – пробормотал он, а затем отвел бедра назад и начал ритмично двигаться.

Медленные толчки, медленные движения по мне и внутри меня, и я поймала себя на том, что поднимаю бедра в такт его движениям, ему навстречу. Мы двигались в унисон, танцуя вечный танец любви, и он смотрел мне в глаза и разделял мое дыхание.

Это был не просто секс. Это было физическое проявление нашей любви, и на глаза у меня навернулись слезы, когда я подавила в себе желание превратить это в нечто, наполненное ненавистью. Я отпустила это нечто. Я разрушила его для себя.

Как я могла ненавидеть мужчину, который был готов принять смерть от меня, чтобы я обрела свободу?

– Я люблю тебя, мин астерен, – бормотал он, снова и снова проникая в меня.

Он гладил мою плоть, двигаясь внутри меня, возвращая меня к себе и приближая к оргазму, который позволил бы мне расслабиться.

Не было ни страстного потока удовольствия, ни бурного натиска речных вод, несущих меня к водопаду. Только томление, только ласковые волны, что плещут о берег, приближая к тому, что накроет меня с головой.

Я знала, что никогда не буду прежней.

– Я люблю тебя, моя половинка, – прошептала я в ответ, одной рукой обнимая его за спину и крепче прижимая к себе.

Другой рукой я обняла его за шею, удерживая рядом, пока он не довел меня до пика оргазма и не сбросил в пучину наслаждения.

Калдрис не отрываясь смотрел мне в глаза, пока я кончала. За мной последовал и он, наполнив прерывистым стоном нашу палатку. Когда на меня рухнуло его тело, у меня не было желания ни отделиться от него, ни смыть следы наших занятий любовью с кожи. Калдрис перекатился на спину, удерживая наши тела вместе, и уложил меня у себя на груди.

Он все еще был внутри меня, пока я засыпала, прижавшись ухом к груди над его сильным сердцем, которое билось для меня. Утром я буду себя ненавидеть, но сейчас я позволила ему убаюкать меня.

20

В повозках не было места, но даже если бы и было, я сильно сомневалась, что меченые отнеслись бы с уважением к людям, добровольно решившим путешествовать с Дикой Охотой. Их бы встретили с той же ненавистью, с какой столкнулась в тот день я, когда решила поехать с ними.

Адельфия и ее адепты шли рядом с нами и радостно болтали между собой, я узнала еще одного мужчину, который сидел с нами у костра в ночь ритуала. Сама я ехала верхом на Азре с Калдрисом, пытаясь сосредоточиться на книге, которую держала в руках, и изучала парную связь. Возможно, это было глупо, ведь у меня за спиной сидела моя очень старая половина, которая, я нисколько не сомневалась, была бы рада ответить на любой мой вопрос.

Проблема состояла в том, что я не понимала, какие вопросы задавать. Я мало что знала об этом, и этих знаний было недостаточно, чтобы сформировать то или иное обоснованное мнение, и, конечно, я не представляла, что делать с той информацией, которая уже была у меня.

– Совсем скоро будем в Трейдсхольде, – сказал Калдрис.

Услышав название города, я испытала шок. Именно там мы попали в заваруху, и я считала, что уже потеряла его. Вот уж не думала, что мы снова решимся посетить этот город. Мне казалось, это не самое мудрое решение.

– А зачем ехать через город? По-моему, это не очень разумно после того, как мы столкнулись там с такими силами в прошлый раз? – спросила я, думая о телегах с мечеными и всех тех препятствиях, которые нам придется преодолеть. Нам ни за что не удастся провести ни лошадей, ни повозки через туннели, которыми мы воспользовались в прошлый раз, когда бежали.

– Мы отправим вперед разведчика, чтобы определить, безопасно ли там, не слишком ли много там Стражей Тумана. Вот здесь-то и пригодятся твои друзья-люди, – сказал он, кивнув в сторону Адельфии.

Она кивнула в ответ, как будто только и ждала, что ее позовут помочь Дикой Охоте с разведкой, и как будто это ее долг.

– Ты не обязана соглашаться, – сказала я ей.

– Это честь для меня, принцесса Эстрелла, – сказала она, слегка улыбнувшись.

– Я не принцесса, – простонала я, откидывая голову на грудь Калдрису.

– Думаю, что, как только ты окажешься в Альвхейме, ты обнаружишь, что, независимо от того, где ты будешь находиться, какой двор решишь назвать своим домом и примешь ли свою связь со мной как с парой, ты везде – в любом из пяти дворов – будешь считаться королевской особой, и никак не меньше, – сказал он со смешком, прокатившимся у меня по телу.

Его эмоции перелились в меня по связи, заставив мои губы растянуться в улыбке, которая была отражением его смеха, даже несмотря на то, что мы говорили о вещах, которые могли сильно меня расстроить.

Но счастье внутри застыло, когда в воздухе прозвучало карканье, и Калдриса объял страх, который можно было буквально потрогать. Он перевел взгляд на Холта, плавным движением спрыгнув со спины Азры и без слов натянув капюшон моего плаща мне на голову. Он протянул руку, чтобы принять лук и стрелу, которые ему бросил другой всадник, ловко поймал их и, вставив стрелу в лук, натянул тетиву.

– Что происходит? – спросила я, хватаясь за капюшон, чтобы стянуть его.

– Оставь, – приказал он, уставившись в небо.

Я замерла на месте, удивленная его невниманием к себе. Он не сводил глаз с неба, где могла пролететь какая-нибудь птица. Все во мне напряглось. Уставившись вверх, он кружил по поляне вместе с другими всадниками Дикой Охоты, тоже державшими в руках луки наготове.

– Мы прикончим его. Несмотря ни на что, – сказал Калдрис, и остальные кивнули, двигаясь абсолютно симметрично.

Я смотрела на небо, прищурив глаза от яркого солнечного света, который, казалось, отражался от окружавшей меня белизны.

Вдруг небо прорезала единственная черная полоса. Одинокий козодой быстро летел, возвращаясь к границе между мирами. За ним устремились несколько стрел, но ни одна из них не поразила летящее по небу существо.

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, выпустил стрелу и Калдрис. Зимний ветер сопроводил ее по небу, толкая вперед, поднимая выше и унося дальше, чем смогли улететь другие.

Когда стрела настигла козодоя, он полыхнул красной вспышкой, и его труп свалился на землю массой спутанных черных перьев. Он приземлился перед нами на равнине, и я была готова поклясться, что Дикая Охота замерла.

Наблюдая за происходящим. Словно чего-то ожидая.

– Если она смотрела его глазами, ей вряд ли понравится то, что ты сделал, – сказал Холт, сглотнув, взглянув на Калдриса.

Моя половина посмотрела на меня, на мгновение встретившись с моим взглядом, а потом он снова перевел глаза на Холта.

– Знаю, – просто ответил он, направляясь к лежавшей на земле птице.

Я осталась на месте, понимая, что мне нужно держаться подальше от проклятого шпиона злобной фейры.

– Ты не можешь до бесконечности скрывать, что у тебя появилась половина, – добавил Холт, подходя к Калдрису, пока они вдвоем смотрели на умирающего козодоя.

Калдрис потянулся вперед, схватил стрелу и вырвал ее из плоти чудовищной птицы.

– Слишком много народу о ней знает.

– Нам просто нужно выиграть время, – сказал Калдрис, поворачиваясь ко мне.

У меня перехватило дыхание, потому что я точно знала, что он имел в виду. Мне пора принять его. Время закольцевать нашу связь настало. Это придаст ему больше силы, которой хватит, чтобы дать отпор. Пришло время запустить события, которые, как я представляла, приведут к новой войне в мире фейри.

Я сглотнула, размышляя о том, что мы просто тянем время. Что я все равно приму нашу связь, что это неизбежно. Да и могло ли быть по-другому, если я понимала, что его свобода висит на волоске, особенно после того, как я не смогла убить его прошлой ночью? Смогу ли я справиться с ответственностью за то, что он, по сути, порабощен женщиной, которую так явно ненавидит? Которая наслаждается при виде пыток и будет получать удовольствие от моих криков?

Мне казалось, что не смогу.

Я спешилась с Азры, подойдя ближе к тому месту, где над козодоем стояла моя половина. Разглядывая черные перья птицы, я заметила легкое золотистое мерцание, когда они блестели на солнце. Его глаза сияли янтарем, свет в них угасал, жизнь уже покидала его. Я стояла так, что птица не могла меня видеть, но почувствовала необходимость сделать шаг вперед и подойти поближе. Однажды я уже видела, как один козодой шпионил за мной в лесу. Это было в ночь перед падением Завесы, и тогда мне хотелось держаться от него подальше. Но этот притягивал меня к себе.

– Все в порядке, – сказал Калдрис, протягивая мне руку.

Я взялась за нее и шагнула вперед, встав сбоку от птицы, глядя вниз на существо со странным пронизывающим меня чувством.

– Ты уже видела их раньше.

Он наблюдал за мной, за смущенным напряжением на моем лице, когда я присела на корточки.

Я не могла сопротивляться желанию протянуть дрожащие пальцы и погладить мертвую птицу по перьям. Они были мягкие и нежно касались кожи, и было в их мерцающей тьме что-то, что звало, манило меня к себе. Этот цвет был почти таким же, как тьма, окрасившая кончики моих пальцев, которым я никак не могла вернуть обычный бронзовый цвет. Они вспыхнули золотом, словно узнав козодоя, когда его янтарные глаза снова засветились.

Он разлагался у меня на глазах, тело медленно распадалось, исчезали перья, обнажая кожу… потом кости… пока ничего не осталось. Только снег – там, где только что лежало его тело. Он полностью исчез, испарился. Но тут слой снега слегка сдвинулся, и я поняла, что это не так.

Он не исчез. Просто изменился. Что-то скользнуло по траве под снежной порошей, я протянула руку, и вокруг моего указательного пальца обвилась змейка.

– Через смерть приходит жизнь, – произнесла я, чувствуя, что слова вырываются прямиком из моей души.

Я повернула ошеломленное лицо к Калдрису. При виде змеи, обвившей мой палец, он отшатнулся и тяжело сглотнул, уставившись на меня.

– Эстрелла, – сказал он, и озабоченность в его голосе заставила меня осторожно положить руку на траву, где недавно лежал козодой.

Я тряхнула рукой, и змея исчезла, оставив после себя желтые и зеленые чешуйки. Затем исчезли и они, и вокруг нас остался только облитый белым мир.

– Что, черт возьми, это было? – спросил Холт, глядя на Калдриса.

Двое мужчин обменялись взглядами, храня свои секреты. Потом моя половина взяла меня за руку и подняла на ноги. Он провел своей рукой по моей в поисках каких-либо следов змеи или козодоя, которых я трогала.

– Где змея, мин астерен? – спросил он, внимательно оглядывая мою руку.

Он даже закатал рукава туники, изучая мои руки.

– Время для ее рождения еще не пришло, – ответила я.

Где-то в подсознании я знала, что образ, который я увидела, – змея, обвившая мой палец, – был вспышкой из ее будущей жизни, которая показала нам мгновение, что наступит потом, когда душа отдохнет в Пустоте.

Перевоплощение, которое произойдет в будущем.

Холт перевел взгляд на меня, скрестив руки на груди.

– О да, потому что это – никакая не чертова жуть и вообще ничего такого.

21

Перед нами уже вырисовывались городские стены Трейдсхольда, которые выглядели совсем по-другому, если подъезжать со стороны главных ворот. Было что-то жуткое в том, как они выплыли из-за деревьев, но я никак не могла понять, что заставило меня содрогнуться. Адельфия осмотрела сам город, сообщив, что хотя там и находился небольшой отряд Стражи Тумана, но он, во всяком случае, казался довольно небольшим, и Дикая Охота вполне могла с ним справиться.

Стражей было совсем мало, и вступить в сражение с нами они могли только в одном случае – если им надоело жить. Тем не менее, когда мы приблизились к воротам, мне пришлось проглотить тошноту, вскипевшую у меня внутри.

Я была создана не для войны. Я была создана для мирной жизни, чтобы сидеть в удобном кресле в библиотеке, накрывшись пушистым пледом, и читать книги. И я так устала от гребаного холода, пробиравшего меня до костей.

– Ты остаешься рядом со мной. Что бы ни случилось, – сказал Калдрис, и его голос прозвучал у меня в голове строгим приказом.

Он вел себя так, будто у меня было намерение расстаться с единственным в мире существом, которое сделает все, чтобы защитить меня.

– У меня нет желания умирать, – напомнила я ему, вздрогнув, когда почувствовала его веселье через связь между нами. – Ну хорошо, в данный момент у меня нет желания умирать.

Он рассмеялся, звук был насыщенным и наполнил мою душу теплом перед лицом надвигающегося напряжения и возможной битвы. В голове у меня всплыло воспоминание об убитой птице, о ее крови, запачкавшей снег. Оно нависло надо мной, угрожая поглотить. Никогда раньше меня не тянуло к чему-то, что было неживым. Никогда раньше у меня не возникало желания приближаться к мертвым существам. Касаться их.

Но у меня не было и тени сомнения, что явившаяся мне змея была видением будущей жизни козодоя. Такое перевоплощение ждало его после Пустоты. Я знала это наверняка.

Пока мы двигались вперед, сокращая расстояние между нами и Трейдсхольдом, Калдрис в основном хранил молчание по этому поводу, но я чувствовала и его замешательство, и страх. Страх, который вселила в него я, и меня ужаснула мысль, что легендарный бог Мертвых боится того, кем я могу оказаться или кем могу стать.

Кем, черт возьми, я была, если не человеком?

Я взглянула на Адельфию, вспоминая слова, которые она сказала мне в ту ночь, когда мы познакомились. Как было бы здорово узнать, кто я на самом деле такая, и принять это, несмотря на возможные последствия.

Но что прикажете делать, если я не имею ни малейшего гребаного понятия, кто я есть?

Мы приблизились к воротам. Вперед выступили стражники, охраняющие город. Раздался лязг доспехов, и они направили копья в сторону нашей странствующей группы. А я смотрела мимо них – на тела, болтающиеся на городских стенах. Вот где был настоящий ужас.

Кем бы я ни была, я точно не была таким монстром.

На глазах у меня выступили слезы, когда я увидела, как вдоль всего периметра со стен свисают мертвые тела. Словно предупреждая всех, кто посмеет войти. Лицо Дункана было пепельно-серым, тело уже распухло, но, по крайней мере, ему нанесли лишь один удар в сердце, который и покончил с ним навсегда.

Но то, что сделали с Дженсеном… Такое мог сотворить только зверь, и я почувствовала, как напрягся у меня за спиной Калдрис. От Дженсена не осталось почти ничего, плоть была оторвана от костей. Ни один человек не смог бы сотворить такое, причинить такие страдания. Стража Тумана была гораздо больше заинтересована в том, чтобы вырезать сердца и на этом закончить.

– Он уже был мертв, мин астерен. Клянусь тебе, – сказал Калдрис.

Затылка коснулся прохладный воздух, окружив меня холодом, исходившим от мужчины, который был моей половиной. Мужчины, которого я приму как свою пару (я почти не сомневалась в этом) хотя бы для того, чтобы дать ему покой от хаоса его отношений с жестокой мачехой.

– Это сделал ты? – спросила я, сложив руки на коленях.

В голове у меня роились разные мысли, и я избегала прикасаться к нему. Тогда он сказал, что не убивал Дженсена, и я ему поверила. Теперь я верила ему, не сомневаясь, зная, что он не умеет лгать.

– Сила, которую я высвободил, чтобы убить напавшего на нас Стража Тумана. Она убила его, – подтвердил он, тяжело вздохнув. – Но сначала я дождался, когда Дженсену нанесут удар в сердце, и лишь потом раскрыл себя.

– Он видел тебя? До того, как у него остановилось сердце? – спросила я.

По мне волной ужаса прокатилась дрожь. Я помнила, что он выкрикнул мое имя.

Дженсен, конечно, был мудак, но он пытался предупредить меня. Он пытался поступить правильно в ситуации, которая оказалась полным дерьмом. Он знал, что сейчас умрет, смерть уже маячила перед ним. Но он понимал, что мне будет полезно узнать правду. Он пытался меня предупредить.

Горло у меня сжалось, и из глаз, горевших от такой горькой правды, были готовы пролиться слезы. Я ненавидела Дженсена. И я была далека от того, чтобы оплакивать его смерть.

Черт.

– Эти слезы… из-за него, детка? – спросил Калдрис севшим голосом.

Даже если бы он не убил этого человека тогда, я была уверена, что он убил бы его сейчас, если бы тот был жив. Он хотел убить его и раньше. Но если он узнает, что я испытываю по отношению к нему какие-либо эмоции, это только усугубит ситуацию.

– Ну, наверное, не совсем из-за него. Это не то, что ты подумал, – сказала я, касаясь его руки, чтобы успокоить вскипающий в нем гнев.

Мне ужасно не хотелось, чтобы, пока мы пробираемся через город, полный людей, он впал в ярость и возжаждал крови из-за чего-то, что больше не имело никакого значения.

– Просто… я бы ни за что не подумала, что он попытается предупредить меня. Мне казалось, что он скорее пожелает оставить меня в руках судьбы, которую я сама себе выбрала, и, умирая, будет чувствовать себя удовлетворенным, потому что перед смертью узнал то, чего не знала я. Когда я стала такой циничной?

– Наверное, ты всегда была циничной, – сказал он слегка успокоившимся голосом.

Ярость и жажда крови постепенно покидали его, когда он понял, что смятение, которое почувствовал во мне, на самом деле не имело почти никакого отношения к другому мужчине и полностью касалось меня как личности и изменений, которые я не хотела видеть.

– Этого требовала жизнь, которую ты вела. Те, кого приучили ожидать худшего, склонны поступать именно так. Дженсен не дал тебе повода ожидать от него иного. Во всяком случае, за то короткое время, что ты его знала, он вел себя как полное дерьмо.

– Да, он был подонок, – согласилась я, пытаясь приладить эту характеристику к человеку, пытавшемуся спасти меня от моего собственного выбора.

Мне следовало узнать его получше, а не полагать, что он – абсолютное зло. Настоящие люди всегда существуют в оттенках серого.

Холт подъехал к воротам, восседая верхом на своем неземном коне и не оставляя сомнений в том, что он точно не человек. Дикая Охота не могла скрыть, кто они такие, поэтому они даже пытаться не стали.

Он вытащил из ножен свой меч, держа его опущенным сбоку, и склонил голову в животной манере фейри.

– Уверяю вас, что меня убить нельзя. Но вас можно, и вас убьют, если решите вступить в эту битву.

Его слова эхом разнеслись по равнине за пределами крепости, отскакивая от камня за спинами стражников, пока они обменивались друг с другом бешеными взглядами. Я знала, что над ними уже нависла смерть, и ненавидела это знание, даже зная, что причина их действий не была справедливой. Но мне все равно было жаль, что им пришлось выбирать между жизнью и тем, во что они верили.

Это значило, что не было никакого выбора.

Первый стражник отложил копье, покачал головой, предостерегая остальных от необдуманных действий, и направился к воротам. Он разговаривал с кем-то внутри, и я могла только представить панику в его голосе, когда он попросил их открыть ворота. Чтобы позволить нам пройти, потому что Дикая Охота прошла бы через этот город, даже если бы им пришлось взобраться на стены.

Калдрис повел Азру вперед, и я увидела, что еще один из охранников узнал его. Он тоже выронил меч, ударив своего товарища по страже в грудь, с ужасом указывая пальцем на его лицо.

– Если вы сложите оружие, мы вас не убьем. Мы не имеем намерения ссориться с теми, кто не желает нам зла, – властным голосом произнес Калдрис.

Внутри у меня все наполнилось теплом. Я была уверена, что он сдержит свое слово. И за это я тоже его любила – за проявление милосердия, которое другие не проявили бы к нему.

Он никогда не откажется от своего слова, а если попытается, я сама его выпотрошу.

– Мы не желаем зла никому в городе. Просто идем мимо, движемся к границе, – крикнул Холт.

– Ты же знаешь, что мы должны сделать все, чтобы вы не смогли добраться до границы! – раздался голос с вершины каменных стен.

Упомянутый стражник держал в руке лук и стрелу. Тетива была туго натянута и готова отправиться к цели.

– Не трать свою жизнь на чужую войну. Жизнь – это выбор, который делаешь ты, и у тебя всегда есть свобода воли, – сказал Холт, и в его голосе послышалась горечь.

Я думала обо всех присутствующих здесь, о тех, кого прокляли и отправили навечно ездить верхом, о Калдрисе, порабощенном женщиной, которая заставляла его делать всевозможные вещи, в которые он не верил.

Заставит ли она его причинить мне боль? Сдирать плоть с моих костей?

Я сглотнула подступившую к горлу желчь, с каждым прошедшим днем все больше желая, чтобы у нас был выбор – еще одно место, куда мы могли бы уйти. Чтобы он не обязан был возвращаться к Маб с ее дочерью на буксире.

Ворота открылись, и Холт склонил голову вперед. Тело у меня напряглось, приготовившись к ловушке, пока он вводил свою лошадь в открытые ворота. Мы последовали за ним, и Калдрис крепче обнял меня, полностью закрыв своим телом, чтобы защитить от любых атак сверху.

Я даже дышать не могла, когда думала, что произойдет, и о невинных людях, которые могут пострадать, если дело дойдет до битвы. Через двор бежали дети, за ними гнались их матери, и все они мигом остановились, когда заметили, что в город входит Дикая Охота.

Стражник шагнул вперед, преграждая нам путь, отчаянно пытаясь удержать руку, чтобы не схватиться за меч. Пальцы у него дергались, готовые ко всему, но Холт улыбнулся.

Доброжелательно, хотя и немного болезненно, как будто он не совсем привык к человеческим любезностям.

– Следуйте за мной. Мы бы хотели быстро провести вас через город до того, как проснется лорд и до него дойдет, что мы натворили, – сказал он, нервно оглядываясь.

– Если хотите, чтобы мы ушли быстро, вы должны выполнить одно условие, – сказал Калдрис у меня за спиной.

Глаза охранника метнулись на меня, взгляд скользнул по метке у меня на шее. Он поморщился и закрыл глаза, как будто понял, насколько катастрофично может увеличиться сила легендарного Калдриса для любого, кто решит встать у него на пути.

– Что за условие? – спросил стражник севшим голосом.

– Снимите мертвых и закопайте их в землю, – приказал Калдрис.

Он помедлил, словно знал, что мне не понравится то, что он скажет дальше.

– Всех. Кроме этого, – добавил он, указывая на изуродованный труп Дженсена.

Стражник колебался, изучая Калдриса, пытаясь понять мотивы такого запроса. Мы не хоронили наших мертвецов. Не относились к ним с подобающим уважением. Просто сжигали их тела согласно религиозным догмам, которые силой впихивали нам в голову с самого рождения.

– Будет сделано. Я лично прослежу за этим, – наконец произнес стражник, развернулся и направился по извилистой дороге через город.

Дикая Охота двинулась вперед, следуя за ним, пока я сидела, потрясенная, пытаясь смириться с заявлением, которое только что сделала моя половина.

– Мне казалось, что все заслуживают похорон, разве не так ты говорил? – спросила я, поворачиваясь и глядя на Калдриса через плечо.

Он встретился со мной взглядом, глаза у него потемнели, и во тьме мелькали порывы зимней бури.

– Все, кроме него, – прорычал он.

22

Я думала, что мы и есть вся Дикая Охота.

Я ошибалась.

Мы направлялись к Полым Горам, наша группа двигалась цепочкой, пока мы шли по узким тропкам среди деревьев. Повозки сильно болтало из стороны в сторону, потому что подлесок и листва на лесной подстилке скрывали корни деревьев и камни, затруднявшие путь.

В тот момент, когда мы остановились у входа в пещеру, я поняла, что что-то не так. Слишком неподвижен был воздух вокруг нас, и подозревать что-то иное было невозможно.

– Пойдем, детка, – сказал Калдрис, спешившись.

Он помог мне слезть с коня, пока я смотрела на вход в пещеру, сглатывая тревогу в ожидании того, что должно было произойти.

Эти люди знали меня. Они узнают меня и, учитывая мою связь с Калдрисом, не отходившим от меня ни на шаг, быстро поймут, что он и Кэлум – это одно и то же лицо. И тогда я столкнусь с расплатой за собственную глупость. Меченые в телегах ненавидели меня, хотя и не знали, что я встала на сторону фейри, который находился рядом со мной.

Люди из Сопротивления будут презирать меня, и я это заслужила. У меня была возможность убить его, но я не смогла.

– Я не хочу туда идти, – сказала я, качая головой, когда Калдрис протянул руку, чтобы зайти внутрь.

Уже начинала опускаться ночь, и воздух вокруг становился по-зимнему холодным. Раньше темнело, потому что световой день все больше убывал, съедая драгоценное время нашего путешествия.

– Там мы проведем ночь в тепле. Там мы сможем помыться и немного отдохнуть, прежде чем отправиться дальше. Ты же знаешь, что, если уж нам представилась такая возможность, упускать ее нельзя, – сказал он, и глаза у него смягчились от печали, которую, как он знал, я чувствовала.

– Разве ты не хочешь запустить туда сначала небольшую группу, чтобы они провели разведку боем и очистили нам путь? – спросила я, наблюдая, как меченых сгружают с телег и ведут в пещеры.

Они, наклоняясь, пробирались в темные гроты, глядя вокруг широко раскрытыми глазами с выражением страдания на лицах.

– Не могу представить, что ты хочешь подвергнуть меченых опасности, если бойцы Сопротивления встретят нас во всеоружии. И, конечно же, ты знаешь, что они в любом случае примут бой.

– Холт уже направил туда отряд, дав им задание проникнуть в туннели. Как только он получил от меня известие, что ты узнала мою тайну. Мы не могли рисковать, чтобы члены Сопротивления узнали, что их местонахождение раскрыто. К тому же я не знал, сколько они будут ждать вестей от Мелиан, прежде чем начнут бить тревогу, – признался он, и это меня потрясло.

Он все и всегда планировал заранее, маневрируя при каждой возможности, как будто от этого зависела его жизнь. Хотя я полагала, что, когда дело доходит до возможности найти дочь Маб, вполне возможно, так и было. Холт вышел из пещеры и, встретившись взглядом с Калдрисом, ободряюще кивнул. Несколько всадников остались снаружи, чтобы присмотреть за лошадьми, позаботиться о том, что им нужно, и разместить их на ночь под кронами деревьев. Остальные члены Дикой Охоты направились ко входу в пещеры. Адельфия и ее группа последовали за ними. Они двигались медленно, изучая вход в пещеру и осматривая ее снаружи.

Возможно, если они не доберутся до Альвхейма, то вернутся сюда.

– Все чисто? – спросил Калдрис, оглядываясь через плечо, чтобы поговорить с Холтом.

Я повернулась, стараясь идти так, чтобы наблюдать за их разговором, за жестами и мимикой.

Какая-то часть меня надеялась, что хотя бы книгам ничего не угрожает. Что они в безопасности, несмотря на разыгравшуюся здесь битву. Я перевела взгляд на лесную подстилку, заметив утоптанный снег рядом со свежеутрамбованной землей.

– Сколько? – спросила я, переводя свой пылающий взгляд на Холта.

Он выдержал мой взгляд, вздернув подбородок таким образом, который не оставлял сомнения, что он очень хорошо понял, что я имею в виду. Тем не менее он прикинулся дураком, притворившись, что не знает, о чем я спрашиваю.

– Что сколько?

Я отошла от Калдриса и, присев на корточки, пробралась к перекопанной земле. Прикоснулась к месту захоронения, зачерпнула в руку комья, звеня кандалами. Земля была промерзшей, и в ней, наверное, было трудно хоронить людей.

Но это, похоже, не помешало Дикой Охоте спрятать жертв своего нападения.

– Сколько человек вы похоронили? – спросила я, и над лесом воцарилась тишина.

– Только тех, кого было необходимо, чтобы получить доступ к меченым, прятавшимся в туннелях, и иметь достаточно преимуществ, чтобы отдохнуть здесь ночью, ваше высочество, – с усмешкой сказал Холт. – Мы не убиваем без цели. Мы должны вернуть меченых и дочь Маб в Альвхейм. Вот и все.

– А что, если дочь Маб находится в одной из этих могил? – спросила я, повернувшись к Калдрису. – Как можно убивать в том самом сообществе, где ищешь человека, которого никогда не видел?

– Они сделали то, что было необходимо сделать, – сказал Холт, защищая выбор, сделанный его всадниками в его отсутствие.

– Они сделали то, что было легко сделать, – поправила я, вставая с корточек.

Я подошла ближе к Холту, остановилась прямо перед ним и посмотрела в его призрачное лицо, пока он глядел на меня сверху вниз.

– Если вы хотите, чтобы люди перестали ненавидеть фейри, действовать надо по-другому. Это должно прекратиться.

– К вашему сожалению, я подчиняюсь приказам только одной женщины, – сказал Холт и оскалился в жестокой кривой улыбке. – И ты не королева двора Теней.

Я склонила голову набок, и пустота внутри меня наполнилась гневом. Он извивался у поверхности, ожидая, когда его призовут, пока холод камня заполнял мои пальцы. Они дрожали, покалывая от близости смерти.

– А если Маб потерпит поражение, кто унаследует трон? – спросила я его, сохраняя контроль над голосом.

Как будто мне и вправду было любопытно. Читая фолианты, собранные Сопротивлением, я знала достаточно. И я знала, что наследование престолов во дворах фейри происходит от правителя к первому наследнику, если короли и королевы, которые ими правили, вынуждены оставить престол по той или иной причине.

– Технически у двора Теней два наследника, – сказал Холт, изо всех сил уклоняясь от прямого ответа.

Он знал, в какую ловушку попал.

– Да, дочь, которая вполне может лежать в этих могилах из-за глупости твоих всадников и моей половины. Скажи-ка мне, если ему суждено стать королем двора Теней, то кем стану я, Охотник?

Он уставился на меня сверху вниз, и в его чертах появилась враждебность.

Я не знала, что произошло в Черноводье, когда я призвала тьму в свои руки, но что-то в Холте изменилось после этого. Раньше он вел себя вполне дружелюбно и любезно, а сейчас как будто осознал, что нам суждено стать врагами.

Что бы он ни подозревал во мне, клянусь, он видел, как это что-то танцевало в моих глазах. Поэтому он сглотнул и стиснул зубы.

– Королевой двора Теней, – неохотно ответил он, глядя мне через плечо туда, где за обменом репликами наблюдал Калдрис.

Он не стал вмешиваться, предоставив мне самой разбираться с Охотником.

Я не знала, что на меня нашло. Мысль о том, что я королевская особа, все еще возмущала меня. Но иногда, в спокойные минуты, когда на меня никто не смотрел, часть меня жаждала этого момента, когда весь мир увидит, кто я. Что-то коварное, что скрывалось внутри меня, ожидая подходящего момента, чтобы нанести удар.

Холт посмотрел на Калдриса, развернулся на каблуках и направился обратно к пещерам.

– Холт? – спросила я, заставив его остановиться.

Он повернулся, оглядываясь через плечо, но не отрывал взгляда от земли, стараясь не встречаться с моим пристальным взглядом.

– Постарайся запомнить, что от выполнения моих приказов тебя отделяет только одна смерть.

Он не сказал ни слова, повернулся лицом вперед и пошел в пещеры.

– Полегче, мин астерен, – усмехнулся Калдрис.

Он коснулся моего плеча, успокаивая бессмысленно бушующий во мне ад.

– Это твои чары защитили меня от непредсказуемых аспектов бытия в шкуре фейри? – спросила я, поворачиваясь к нему, чтобы пригвоздить его взглядом.

Эмоции били из меня ключом, оставляя меня с тревожным ощущением, что я больше не контролирую их. Они сломают меня, поглотят, разорвут на части изнутри и превратят в того, кем я была раньше.

– В некоторой степени, но не до уровня, который мог бы привести к сильным выплескам гнева, один из которых ты испытываешь сейчас. Фейри изменчивы, но не в этом смысле. Я подозреваю, что эти твои приступы больше связаны с тем, что наша связь пробудила в тебе нечто, что уже жило внутри тебя, – сказал он, и связь сжалась, как будто он скрыл от меня то, что он уже знал.

У меня возникло отчетливое ощущение, что если сильно постараться, то я обнаружу это знание, но, учитывая собственное поведение и реакции… Мне подумалось, что прямо сейчас я ничего не хочу знать.

И это казалось странным. Неправильным. Как будто я сама хотела остаться в неведении, когда дело касалось моего собственного происхождения и монстра, который скрывался внутри меня.

– Полагаю, ты не готов поделиться со мной своими мыслями по этому поводу? – спросила я, и мой взгляд смягчился, пока я его изучала.

В глазах у него светилось обожание. Подняв ладонь к моему лицу, он нежно взял меня за щеку, и у меня чуть не перехватило дыхание.

– А ты готова их услышать, детка? – спросил он, слегка приподняв бровь.

Он знал ответ, знал, какие мысли в смятении кружатся у меня в голове, пока я пыталась понять, почему мне хочется пребывать в намеренном неведении.

– Я никак не могу принять это решение, не зная, что это – то, что ты мне скажешь, – ответила я.

У Калдриса вырвался резкий смешок, и он, отпустив мою щеку, положил руку мне на талию. Он вел меня вперед, медленно подталкивая ко входу в пещеру, и я подчинилась, глубоко и прерывисто дыша.

Оказалось, что я могу чувствовать защитное прикрытие, чувствовать магию, которую Имельда использовала, чтобы уберечь туннели от назойливых глаз фейри. Это было похоже на щелчок, как будто лопнул канат, распавшись надвое, когда мы наконец перешагнули через него и вошли в защищенную сферу, которую она создала внутри. Шум леса снаружи стих, оставив у меня отчетливое впечатление, что мы попали в совершенно другой мир.

– Могу ли я предоставить хоть какую-нибудь информацию, которую ты бы сочла приемлемой? – спросил он, когда мы вошли в туннель пещеры.

Перед нами открылся коридор, ориентироваться в котором было легче, и скоро мы добрались до отверстия в полу с лазом внутрь, ведущим в дом Сопротивления.

Когда мы подошли к нему, кругом было так тихо, что наводило на мысль о затишье перед бурей и порождало страх. Но на этот раз это был не страх перед пещерными зверями, которые могут поджидать за углом, чтобы нанести удар.

На этот раз это был страх перед людьми, которые ждали внутри.

– Наверное, нет, – вздохнула я, останавливаясь, чтобы заглянуть в лаз, ведущий на базу. Лаз, который приведет меня к купели, где Кэлум трахнул меня на глазах у всех этих людей, а еще в нашу маленькую комнату, где мы вместе спали и я совершенно не подозревала, что впустила к себе в постель хищника.

– Члены Сопротивления уже разошлись по своим комнатам на ночь. Поэтому мы все можем спокойно пользоваться кухней и купелью. А потом уже будем разбираться с паникой и беспорядками, которые непременно наступят завтра, – сказал Калдрис, подталкивая меня вперед. – Так что пока не стоит переживать о разборках.

Я кивнула, опускаясь в лаз. Приземлившись на носки, присела, чтобы положить руку на камень. Калдрис последовал за мной, мы прошли по извилистому туннелю и наконец оказались в пещере, в которой обычно кипела жизнь.

В голове тенью вспыхнуло воспоминание. Над столом склонилась Имельда, ее белый глаз мерцает на фоне темной кожи, а во лбу светится белый полумесяц, сияя в тусклом свете.

Я резко повернулась в сторону, потому что мне показалось, что кто-то быстро прошел по туннелям, – миг, и голова с темными волосами и золотистой кожей исчезла в одном из туннелей. Нахмурившись, я повернулась к туннелю и уставилась в пустоту.

Но ничего не увидела. Хотя была готова поклясться…

Калдрис схватил меня за подбородок, с беспокойством глядя на меня. Я стряхнула его руку. В голове у меня плавали обрывки образов, будто я не могла отличить реальность от воспоминаний. Страдания и мучения моей семьи, которую я, сбежав, оставила на произвол судьбы, будут преследовать меня до самой смерти.

– Ты это видел? – спросила я, переводя потрясенный взгляд на свою половину.

Он тихо покачал головой и нахмурил от беспокойства брови. Словно чувствуя, как тени безумия скребутся по краям моего разума, он повел меня на кухню.

– Тебе надо поесть. Это поможет, – сказал он, но даже он должен был знать, что никого не переубедит этими словами.

Еда в моем случае навряд ли бы помогла – я не могла отличить прошлое от настоящего или от угрозы грядущего, зависшего за пределами досягаемости, как будто я могла за него ухватиться, стоит только протянуть руку.

Но я бы не стала.

23

Как я и ожидала, еда не помогла остановить игры, в которые, казалось, хотел играть мой рассудок, но и не повредила мне. Когда я наконец утолила голод, набив желудок только что приготовленным гуляшом и хлебом, я позволила Калдрису вывести меня из туннелей к горячему источнику, к купели, где он впервые прикоснулся ко мне и где, я нисколько не сомневалась, намеревался сделать это снова.

Сил убеждать себя, что я этого не хочу, у меня не было. Внутри меня всколыхнулось что-то дикое, желавшее искупаться в его запахе, но я постаралась отмахнуться от этой мысли, утешая себя тем, что, когда мне придется столкнуться с ненавистью людей, к которым я хотела присоединиться совсем недавно, я сделаю это вместе с ним благодаря запаху, окутавшему все мое тело. Я буду знать, что он со мной и готов поддержать меня в противостоянии.

Неужели мне… действительно хотелось ощутить на себе запах секса с ним?

Я сглотнула, не понимая, что это за желание и откуда оно взялось, но оно было явно не человеческим.

– Что это была за мысль? – спросил Калдрис, когда мы подошли к верхнему уровню туннелей. В руке он держал факел, который вставил в скобу на стене возле входа. Снаружи над горячим источником плавал пар, наполняя пространство теплом, которого в это время года больше нигде не было.

– Да ерунда, – сказала я, покраснев и отводя взгляд.

Щеки у меня горели от чего-то, напоминавшего стыд, который снедал меня изнутри. Но ведь я не должна была так смущаться из-за того, что я его хотела, из-за желаний, которые вызывал во мне этот мужчина. Я знала, что для такого стыда нет никаких причин. Он воплощал в себе все грехи, в страхе перед которыми меня воспитали в мире людей. Но именно благодаря ему я избежала участи жить в мире, где добродетель ценилась выше доброты. Я не хотела так жить. Да уже и не смогла бы.

– Маленькая врушка, – пробормотал он мягким голосом, подойдя ко мне сзади.

Я стояла у горячего источника, глядя на исходящие паром воды, согретые заключенным в горах жаром.

– А сейчас я чувствую, как ты испытываешь унижение. Почему, детка? У тебя нет ни одной причины смущаться, когда ты со мной.

Он расстегнул плащ, снял его с моих плеч и отбросил в сторону, так что он кучей упал на землю. Следом за плащом отправились полотенца, прихваченные им, чтобы мы могли вытереться после купания. А я пыталась противиться желанию повернуться к нему и встретиться с ним взглядом. Ну не могла я смотреть ему в глаза, когда фактически призналась, как я его хочу, даже зная, что ему, вероятно, понравилось бы мое желание обладать им.

– Я почувствовала благодарность, что завтра, когда предстану перед всеми, буду пахнуть тобой, – ответила я, сейчас уже почти обидевшись, что горячий источник омоет меня дочиста.

– Хм, это потому, что ты хочешь, чтобы местные женщины знали, что я – твой? В том смысле, в каком они никак не ожидали? – спросил он.

Его голос тихим рокотом прокатился у меня по спине. Пронзая мне кожу, вибрируя внутри, пока я пыталась решить, что именно двигало моим иррациональным желанием.

Я по-прежнему ревновала, как и раньше, но что-то изменилось и в ревности. Меня больше не волновало, что он может отправиться с кем-либо из них на любовное свидание. Теперь я была уверена, что он действительно мой и останется моим до конца нашей земной жизни. Потрясенная, я вдруг осознала, что просто не хочу, чтобы другие люди желали то, что принадлежит мне. Это казалось смешным и нелепым. Я была убеждена в прочности наших отношений, знала, что они значат для нас обоих, но все равно была не в силах отпустить это чувство собственничества.

В кого бы я сейчас ни превращалась, я никак не могла решить, нравится мне оно или я его ненавижу.

Он сорвал с меня тунику, и голая кожа покрылась мурашками.

– Не знаю, – призналась я, поджав губы, пытаясь понять, что же во всем этом так меня напрягло.

– Тогда мы просто должны сделать все возможное, чтобы утром ты пахла мною, – сказал он.

В тот момент, когда его рука коснулась моей обнаженной кожи, а губы скользнули по шее, я очень четко поняла одну вещь.

Это, черт возьми, не имело никакого значения.

* * *

Сон так и не пришел. Несмотря на то что Калдрис занимался со мной любовью в горячем источнике и потом снова любил меня, когда мы вернулись в комнату, успокоиться я так и не смогла. Моя тревога выгнала меня из постели, которую мы делили в нашем уединенном маленьком убежище. Больше всего на свете, вопреки всем надеждам и возможностям, мне хотелось остаться тут – в сердце Сопротивления – навечно. Пока я была тут, я забывала о противостоянии, существовавшем за пределами этих стен, как будто это был отдельный мир, далеко-далеко от гнета проблем, с которыми мы столкнемся, как только пересечем границу.

Единственное безопасное убежище в том мире, где все полны решимости начать новую войну.

Я вышла из нашей спальни, ведя рукой по камню, пока пробиралась через туннели. Никто из Дикой Охоты даже не пошевелился, чтобы остановить меня, не удосужившись помешать мне спуститься дальше, в самую глубь горы.

Подойдя к той части туннелей, которая не использовалась в ночные часы, я схватила со стены факел и, освещая себе путь, направилась к библиотеке, ставшей моим прибежищем. Я вспомнила, как возмущалась сначала, считая библиотеку ссылкой – наказанием, единственной целью которого была моя изоляция в таком месте, где мне не хотелось находиться.

Но она стала моим прибежищем, и я испытывала благодарность за передышку, которую дали мне книги. Мне только хотелось, чтобы как можно больше женщин научились читать, чтобы как можно больше женщин могли затеряться среди страниц, в историях, которые так часто спасали меня от жестокой реальности жизни.

Я вошла в помещение и обнаружила, что книги лежат точно так же, как я их и оставила. Ни один предмет не был сдвинут с места, как будто библиотека превратилась в склеп, когда ушел единственный человек, который мог их прочитать. Сердце у меня обливалось слезами, когда я думала, что мне придется оставить и книги, и знания, которые в них содержатся, зная, что нет ни одного человека, который мог бы понять историю, запертую в этих стенах. Куда бы я ни посмотрела, на краю моего поля зрения я видела Мелиан, мелькавшую то здесь, то там. Понимая, что ее больше нет, что она мертва из-за моей глупости и упрямства, я могла думать только об одном – как она ужаснется, увидев, что эти книги снова пропадут впустую.

Я шагнула к своему столу, провела пальцами по одной из страниц раскрытой книги. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как я в последний раз была здесь, читая текст на этой странице.

А прошло-то всего несколько недель. Совсем немного.

Из легких у меня вырвался сдавленный всхлип, когда я ошеломленно замолчала, осознав, как сильно все изменилось за столь короткое время – как сильно я изменилась. Всего неделю назад я и представить себе не могла, что приму свою половину из мира фейри. А несколько недель назад мне бы даже в голову не пришло, что Кэлум мог совершить такое предательство.

А теперь я уже размышляю о том, чтобы закольцевать нашу связь?

Он возник на пороге, будто я его вызвала, будто услышал, как я называю его имя в своих мыслях.

– Ты думаешь обо мне. И я решил, что мне придется прийти и развеять свою тревогу, поскольку ты снова выскользнула из нашей постели, пока я спал, – сказал он, прислонившись плечом к дверному проему.

Поза у него была почти такой же, как и в прошлый раз, когда он навестил меня в библиотеке. Сердце екнуло у меня в груди. Я потянулась к нему рукой и потерла грудь, разгоняя вызванную им боль.

– Откуда ты знаешь, что я думаю о тебе? – спросила я, отводя взгляд от книги на столе.

Я провела пальцем по странице, наслаждаясь ощущением шершавости бумаги на коже. В каком-то смысле оно меня успокаивало. Оно одно оставалось мне знакомым, когда все остальное оторвало и унесло бушующей бурей.

– У твоих эмоций есть одна характерная особенность, когда ты думаешь обо мне. Я понял, что это значит, когда она начинает распространяться по нашей связи, – ответил он.

– И на что это похоже? – спросила я, не в силах помочь себе.

Перевернув страницу, я провела пальцами по портрету женщины-фейры, окутанной тенями.

Она шагнула одной ногой вперед и исчезла в пропасти, где совсем не было света. И вышла из этой тьмы с другой стороны, целой и невредимой, будто это было легко и просто.

Кэлум шевельнулся, привлекая к себе мое внимание. Это было так необычно для него – делать лишние ненужные движения в качестве реакции на то, что не имело смысла. Если он двинулся, значит, сделал это преднамеренно, чтобы достичь цели, как только он ее определил.

– Немного горечи, – сказал он, пожал плечами и скривил губы, скрестив руки на груди. – Немного сладости, немного вины, много любви и ненависти в равной мере. Такое чувство, как будто ты понимаешь, что любишь меня и при этом чертовски ненавидишь каждое мгновение этой любви.

Я отвела взгляд в сторону, вздохнула и сдержала слезы.

– Ну почему ты не мог оказаться человеком? – спросила я, горько усмехаясь.

Он оттолкнулся от двери, сокращая расстояние между нами, и взял меня за подбородок. А когда снова перевел взгляд на меня, мягко улыбнулся.

– Какая ирония… ты хочешь, чтобы я был человеком, но ведь мы оба знаем, что ты сама не человек.

– Мы этого не знаем, – ответила я, качая головой, хотя он отказывался отпускать мой подбородок.

– Я не знаю, кто ты, – согласился Кэлум, вздохнув. – Но кем бы ты ни была, ты точно не человек. Люди не обладают способностями, которые ты продемонстрировала не так давно. Тебе пора признать, что ты не та, кем себя считала.

– Но мои родители были людьми. И мой брат был человеком. Как такое может быть, что я не человек? – спросила я.

– Ты думала, что ты человек. До прошлой недели. Можно ли, пусть и с натяжкой, допустить, что у них проявлялись такие же симптомы, как у тебя? – спросил он, задав вопрос, над которым я не задумывалась раньше.

Если бы моя мать обладала неконтролируемой магией, Стража Тумана и армия лорда Байрона гарантированно бы уничтожили ее.

Боги.

Я отогнала возникшую в голове мысль. Если я на ней зациклюсь, это не поможет мне быстрее до нее добраться. Нет, мне просто надо постараться сделать все, чтобы Калдрис предложил ей защиту. Пойдет она с нами или останется в Нотреке, будет решено по мере нашего приближения к Мистфелу.

Кроме того, у меня были и более насущные проблемы. Например, то, что я так и не убила мужчину, которого ненавидела больше всего на свете, потому что любила его больше жизни, больше собственной свободы. Я не знала, что с этим делать.

– Что случилось, детка?

– А ты можешь… влиять на мой разум? Менять мои мысли и чувства по определенным вопросам? – спросила я, удерживая его взгляд своим твердым взглядом.

Я хотела получить ответ, зная, что он не сможет солгать, особенно сейчас, когда я могла почувствовать его вину, пульсирующую по связи, если он вдруг попытается.

– Нет. Если я настроен очень решительно, я могу заставить действовать твое тело. Например, когда на нас напал пещерный зверь, это я заставил тебя бежать, – признался он, пожав плечами, протянув руку и снова ухватив меня за подбородок. – Но это краткосрочный всплеск сдерживания. А контролировать твои мысли и чувства в долгосрочной перспективе… нет, на такое я не способен. Это совсем другая сила, и я ей не обладаю.

– А на других людей ты можешь влиять таким же образом? – спросила я, потянувшись к нему и схватив за руку.

Даже по тем кратким проблескам силы, которые я испытала, по тому, как я ощущала эту волну в себе, знала, как она заставила меня чувствовать и вести себя впоследствии, я понимала, что никогда не смогу иметь такую власть над другими людьми.

Мне нельзя было доверить такую силу.

– Нет. Этот дар предназначен только для парной связи. Он действует на уровне инстинкта и связан с защитой наших половин. Наши половинки-люди склонны находиться рядом во время опасности, тоже желая защитить нас, поскольку этот аспект связи работает в обе стороны. Но, к сожалению, люди намного слабее и с большей вероятностью могут погибнуть, поэтому иногда нам приходится отправлять их в безопасное место в надежде спасти жизнь нам обоим, – ответил он.

Я не могла себе представить, какими знаниями он, должно быть, обладал, наблюдая, как другие фейри ведут себя со своими половинами, в течение нескольких столетий, ожидая моего рождения, только для того, чтобы быть не в состоянии добраться до меня, когда я наконец появилась.

– Не хочу оставлять все эти знания здесь, – сказала я, меняя тему, поскольку мне нечего было добавить.

Меня немного утешило, что он не может вмешиваться в мои чувства или эмоции. Но это вселяло и страх, когда я осознавала, что это я меняюсь.

Меняюсь не под совокупностью действий, совершенных со мной, а сама как личность. Как человек… или не человек.

Ух.

– Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы в твоем распоряжении была лучшая библиотека. В дворцовой библиотеке Катансии собрано столько книг, что тебе не хватит жизни, чтобы их прочитать. Но я найду все, что ты пожелаешь к ним добавить, – сказал он ободряюще.

Я отошла от стола, мои пальцы медленно оторвались от книги, как будто это было прощание.

– У нас есть гораздо более подробные записи об истории фейри и о том, как устроен наш мир. Сопротивление и надеяться не могло на то, чтобы заполучить такие.

– Не сомневаюсь, что так оно и есть, – сказала я с легким вздохом. – Но как же ты сможешь предоставить мне доступ в библиотеку, если сам – жертва Маб?

– Я могу пообещать, что моя мать предоставит тебе неограниченный доступ в библиотеку в мое отсутствие, детка. Она будет относиться к тебе как к собственному ребенку, потому что, будучи моей половиной, ты будешь самым близким для нее существом, – сказал он, и голос его понизился, когда в нем зазвучала печаль.

Я шагнула к нему и уткнулась в грудь. Мне хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, что могло бы прогнать печаль.

– Я не хочу быть там без тебя, – ограничилась я таким признанием. На самом деле без него я не хотела быть вообще нигде.

– И я не хочу существовать без тебя, – ответил он мне.

Я вздохнула, вдыхая его запах, задаваясь вопросом, действительно ли могу надеяться на то, чтобы отсрочить неизбежное, и если да, то на сколько. Он знал, что я чувствую, знал, как сильно его душа мучает мою.

– Если ты бросишь вызов Маб, что произойдет? – спросила я, чувствуя, как напряглось в этот момент его тело.

– Я не могу этого сделать, пока мы не закольцуем связь, – сказал он, обнимая меня.

Калдрис не смотрел мне в лицо, зная меня достаточно хорошо, чтобы понять: я не могу смотреть ему в глаза во время этого разговора.

– Знаю, – просто сказала я.

– Сначала я постараюсь сбросить оковы, которые она на меня наложила, и, если мне удастся вырваться на свободу, я смогу бросить ей вызов, чтобы побороться за трон двора Теней.

– А бросишь ли? – спросила я, склонив голову набок.

Я не знала, на что мне следует надеяться, если буду стремиться к мирной жизни, спрятавшись во дворе Зимы. Я хотела мира, но не была уверена, что смогу бросить других, оставив их жить в страданиях. Как этот мир бросил меня в трудную минуту, закрывая глаза на то, как Байрон мучил меня, когда я была совсем юной.

– Для тебя я сделаю все, мин астерен. Если ты захочешь, чтобы я обрел свободу и потом отправился с тобой на край света, я сделаю это. Если ты захочешь, чтобы я взял тебя с собой, чтобы исследовать какой-нибудь из запретных миров, мы отправимся туда, и нам больше никогда не придется беспокоиться о Маб.

– Хорошо сказал. И ни слова о том, чего же хочешь ты, – заметила я, и от смеха у меня затряслась грудь.

– Я хочу освободить Альвхейм из когтей Маб. Не думаю, что кто-то другой сможет это сделать. На протяжении бесчисленных веков никто не смог, и мне было бы трудно оставить мой народ страдать от ее рук, – признался он, и я почувствовала, как слова рвутся у него из горла.

Он не хотел, чтобы я ощущала себя будто в ловушке только потому, что хотел помочь своему народу.

– Я не смогу смириться с собой, если мы просто уйдем, – ответила я, поднимая на него глаза, и сглотнула, выдерживая взгляд его ярко-голубых глаз.

– Что это значит, звезда моя? – спросил он, касаясь рукой моей шеи.

Я кивнула, пытаясь усилить чувства решимости и любви, которые перетекали к нему по связи. Мне нужно было, чтобы он знал, что слова, которые я собиралась сейчас произнести, я произнесу отчасти из-за желания исправить совершенные ошибки и что это решение было принято не без любви в моем сердце.

– Я согласна закольцевать нашу связь.

24

Каменные туннели, казалось, давили на меня сильнее, чем обычно, когда мы направились к общей зоне в главной пещере. Я не знала, разрешат ли членам Сопротивления выйти туда, но шум, доносившийся из конца туннеля, означал, что там собралось гораздо больше народа, а не только представители Дикой Охоты.

Я проглотила страх и дрожь перед неминуемой встречей с членами Сопротивления и, сдвинув кандалы на запястья, сложила руки на груди. Оковы натирали мне кожу, цепь звенела, и этот звон эхом отражался от стен туннеля. Калдрис повернулся, чтобы посмотреть на меня. Потом перевел взгляд на кандалы, глядя на них со всей ненавистью, которую, я точно знала, он испытывал из-за того, что со мной нужно обращаться как с пленницей.

Несколько дней я упрашивала его снять их. Меченые все равно уже ненавидели меня. Они ясно дали это понять. Трудно было представить, что их презрение и ненависть ко мне и моей половине станут еще больше – больше было просто некуда. Взгляд у него потемнел, как будто он уже был готов сорвать с меня оковы. После того как я согласилась принять связь, быть закованной казалось еще хуже.

Теперь я была не пленницей, а его половиной – парой, и мы вместе обретем свободу, как только освободим его от ига злобной королевы. Было странно обнаружить себя в центре этого конфликта, чувствовать, что я несу полную ответственность за грядущие смерти, но при этом знать, что, с другой стороны, я смогу способствовать наступлению мира.

Во всяком случае, если проживу достаточно долго.

Единственное, что я знала и что имело для меня значение, – это то, что в конце концов мы с Калдрисом будем жить вместе. Будем сражаться вместе. И умрем вместе. В этом было утешение. Некая константа в океане неизвестности.

Мы вошли в главную пещеру. В воздухе повисла тишина, когда все взгляды обратились на нас. Холт расправил плечи, положив руку на рукоять меча, готовясь к любому развитию событий. Скай, женщина, которая накормила нас в тот день, когда мы появились здесь в первый раз, поймала мой взгляд, потрясенно охнула и осталась стоять с открытым ртом. Калдрис напрягся, стоя рядом, когда она поспешила ко мне и взяла мои руки в свои с нежностью, от которой у меня сжалось сердце.

– Эстрелла, – сказала она, и ее глаза наполнились слезами, когда она заглянула мне за спину. – А где же остальные? Где Мелиан? Дункан?

На глаза у меня набежала влага, в носу зажгло. Я могла только стоять и печально качать головой.

– Стража Тумана… – выдавила я и замолчала.

Не было нужды заканчивать это предложение, поскольку ее глаза закрылись. Она медленно покачала головой, тяжело вздохнув.

– Тогда все действительно потеряно, – сказала она, а когда открыла глаза, обратила свое внимание на Калдриса.

Она смотрела в его голубые глаза со всей ненавистью, которую любой из них наверняка испытывал к фейри, но когда ее взгляд скользнул по чертам его лица и переместился на мечи, привязанные у него за спиной, у нее из груди вырвался судорожный вздох.

– Кэлум? – спросила она, отступая на шаг.

Она покачала головой, прижав ко рту руку. Ее взгляд упал на совпадающие метки у нас на коже и на то, как они, казалось, двигались в унисон. Калдрис не сделал ни одной попытки, чтобы применить свои чары и скрыть сходство. Они пульсировали как одно целое, связывая нас, как бы далеко мы ни находились друг от друга.

На шее Скай метки не было, но она потянулась рукой, чтобы потрогать себя, как если бы она у нее была.

– Она доверяла тебе, – сказала Скай, и ее наполненный обвинением взгляд обратился ко мне.

Ненависть, которую она испытывала к фейри, была ничем по сравнению с ненавистью, которую она питала ко мне, думая, что я предала ее народ самым непростительным образом.

– Я не знала, – сказала я, грустно качая головой, и рассказала ей свою правду.

У каждого из нас был выбор, и каждый должен был выбирать, что ему делать и какую ношу нести. Моей ношей было знание, что Калдрис обманул всех из-за меня. Но я не могла отвечать за полуправду, которую он так искусно плел, за то, что он проник в Сопротивление, играя по-крупному.

Специально я ничего не делала.

Она сделала еще один шаг в сторону и попала в руки мужчины, который заключил ее в свои объятия. Метки у него тоже не было, но его пристальный взгляд остановился исключительно на Калдрисе. Почему женщины всегда так быстро осуждают других женщин? Зачем мы обливаем грязью и унижаем женщину, даже когда точно знаем, что она стала жертвой того же обмана, в который поверили и мы?

Женщинам нужно быть лучше, действовать более обдуманно, потому что, в конце концов, каждый поступок может привести к осуждению нас самих. Однако мужчины имеют право трахаться и убивать, воровать и лгать, и все это считается нормой в этом мире под солнцем, который как будто создан для них.

Во мне заклокотала злоба и ненависть, которые ослепили меня настолько, что я почти ничего не видела сквозь тьму, скрывшую мне обзор. Среди этого тумана из мрака и теней я различила силуэт мужчины, который повел Скай вперед, пока они не оказались прямо перед нами. Он посмотрел в лицо Калдриса, и в глазах у него горел вызов.

Он бросился на нас, стараясь дотянуться до кинжала, привязанного к бедру Калдриса. Его движения были стремительными и такими быстрыми, каких я не видела ни у одного человека. Моя половина отреагировала еще быстрее. Калдрис легко заблокировал его атаку, схватив мужчину за запястье и крепко удерживая руку. Хватка у него была сильной, и кожа напавшего побелела под его пальцами. Но я знала, что он может голыми руками вырвать бьющееся сердце из груди человека, и, учитывая это, можно было восхититься его сдержанностью.

Я загляделась на его руку, мне хотелось, чтобы и другие тоже заметили мягкость, с которой он действовал, узнали, чего ему стоило управлять такой силой. Я словно увидела его под другим углом, потом перевела взгляд на его лицо, он посмотрел на меня с печалью.

В этот момент мне в щеку с силой врезалось что-то мокрое. Я вздрогнула и повернулась, чтобы взглянуть на Скай, которая вытирала себе рот тыльной стороной ладони.

– Ах, ты не знала?! Но это, кажется, не мешает тебе смотреть на него с любовью сейчас. Избавь меня от своей гребаной лжи, ты, гребаная шлюха, подстилка фейри.

Я подняла руку к щеке и дрожащими пальцами стерла слюну. Потом потянулась к ней, схватила ее за рубашку и насухо вытерла себе щеку, уничтожив следы ее жестокого поступка. Я не произнесла ни слова, не потрудившись даже возразить, пока она многозначительно смотрела на меня, ожидая ответа, которого я давать не собиралась.

– Что, нечего сказать в свое оправдание? – спросила она, выдергивая рубашку из моих пальцев и скрещивая руки на груди.

– Когда-то один мужчина ударил меня палкой за то, что я не смогла ему угодить, но даже он не осуждал меня с такой силой, – просто сказала я, сохраняя бесстрастное выражение лица. – Из общения с ним я вынесла один ценный урок. Мне нечего сказать, и ничто из того, что я скажу, не сможет уменьшить твою ненависть, потому что она сидит глубоко внутри тебя. И дело вовсе не во мне, а в тебе как в личности – человеке, которым ты никогда не станешь.

– А я что, должна стремиться стать как ты? Стоять вот так и вести себя как его домашний питомец? – спросила она, прислонившись к боку стоявшего рядом мужчины, которого Калдрис наконец выпустил.

Моя половина хранила молчание, не сказав ни слова в мою защиту.

Я была этому рада, зная, что если действительно хочу быть равной ему, то некоторые сражения я должна вести самостоятельно.

– Не надо становиться такой, как я. Я бы тебя об этом никогда и не попросила. Но мне бы хотелось дать тебе совет. Найди любовь в своем сердце, найди терпение, и понимание, и снисхождение, даже если я на это не способна. Потому что, пока мы стоим тут и ведем этот бессмысленный разговор, о котором я и не вспомню через несколько дней, я уже придумала целую дюжину разных способов, как тебя убить, – сказала я, наблюдая, как округлились у нее от страха глаза.

Она сглотнула, краем глаза взглянув на Калдриса.

– Не смотри на него. Мне не нужен бог Мертвых, чтобы сразиться с человеческой женщиной. Такую, как ты, я и сама могу убить. Так что нет, Скай. Не будь как я. Будь лучше меня.

– Бог… – начала она и резко замолчала.

Глаза у нее снова метнулись к Калдрису, когда она, спотыкаясь, вырвалась из хватки мужчины. Неудивительно, что члены Сопротивления его не узнали. Его портреты были спрятаны в библиотеке, на нижнем уровне туннелей, куда, казалось, никто не ходил, потому что никто не умел читать.

– Приезжай навестить нас в Альвхейме, Скай! Мы с Калдрисом хотели бы отблагодарить тебя за доброту, с которой ты к нам относилась, когда мы гостили здесь в прошлый раз, – крикнула я ей вслед, когда она исчезла в толпе наблюдающих.

Толпа полностью поглотила ее, и она постаралась уйти как можно дальше от угроз, исходящих от бога и его жестокой половины.

– Я позабочусь, чтобы однажды ты пожалел об этом, – сказал мужчина Калдрису, снова переводя взгляд на него, как только Скай исчезла из виду.

Калдрис хмыкнул и, задумчиво поджав губы, посмотрел на мужчину. В его выражении не было ничего враждебного, только правда, перед которой следует смириться.

– Твоя жизнь – лишь миг в сравнении с вечностью. Сегодня вечером я лягу спать, а когда снова вспомню о тебе, ты уже будешь мертв.

Мужчина захлопнул рот. Да, такое переварить было нелегко. Реальность заключалась в том, что мы смертны и можем легко умереть по множеству разнообразных причин. А фейри уже прожили бесчисленное количество веков. И многие будут жить еще столетия, а Первородные, чьими детьми были некоторые из них, жили еще на заре сотворения мира.

– Мы скоро уйдем и оставим вас в покое. В наши планы не входит продолжать отношения после сегодняшнего дня, – сказала я, переключая внимание мужчины с Калдриса на себя.

С Кэлума… Чем больше я тянулась к нему с открытым сердцем, тем больше мне хотелось отделить человека, которого я любила, от легенды, которая управляла мертвыми. Хотя бы только в собственном разуме.

– Вы силой забираете членов нашей семьи из нашего общего дома. Поэтому расстаться с вами нам придется только врагами – врагами навсегда, – сказал мужчина, и что-то в его взгляде заставило меня встревожиться, когда он повернулся лицом к кандалам у меня на запястьях. – Они заковали тебя в кандалы. Почему же ты по доброй воле стоишь рядом с тем, кто обращается с тобой как с пленницей? Как такое возможно?

– Потому что, хоть я и закована, он предложил мне больше свободы, чем любой из людей в моем прошлом, – ответила я, приподняв бровь.

Даже если Мелиан и обещала мне жизнь, в которой я могла бы свободно выбирать, я бы все равно оказалась в ловушке в стенах Сопротивления.

Свобода воли появилась в клетке Нотрека.

Кэлум сделает все, что в его силах, чтобы обеспечить мне полную свободу в Альвхейме, чтобы я могла бывать везде, где мне хочется. В мире людей я бы никогда не смогла обрести такую свободу.

Моя половина кашлянула, привлекая к себе внимание мужчины, который испуганно повернулся.

– Где ведьма? – спросил Калдрис, глядя поверх головы мужчины в поисках потрясающей женщины с волосами, сияющими, как лунный свет.

– Я здесь, Калдрис, – сказала она, отделившись от группы людей с меткой фейри, которые окружали ее.

Она сцепила руки перед собой и, низко опустив голову, двинулась сквозь расступившуюся перед ней толпу. Из уважения или ненависти, сказать я не могла. Но эмоции, которые комом застряли у меня в горле, когда до меня дошла правда, должно быть, были лишь намеком на предательство, которое они чувствовали.

– Значит, ты все время знала, кто он такой? – спросила я, когда она наконец остановилась перед нами, и ее взгляд – взгляд лунной ночи – обратился на меня. Она внимательно изучала меня.

– Да, – согласилась она, задумчиво кивая. – Мы встречались раньше, очень давно. Лунные Ведьмы близки с его матерью Твайлой, поскольку она – богиня Луны.

Она протянула руку, коснулась своими пальцами моих и подняла их вверх, чтобы рассмотреть тьму, окрасившую мне кожу. Глаза у нее были черными, в них мерцали звезды, как будто она погрузила лицо в ночное небо и сумела удержать его на себе. И эта тьма была слишком похожа на тьму у меня на пальцах, только звезды моей тьмы были не такими яркими, как будто той ночью, когда я коснулась неба, на нем преобладали тени.

– Что это? – спросила она, переворачивая мою руку в своей, не выпуская ее.

– Мы точно не знаем. Наверное, было что-то такое в моем роду…

– Ты – дитя тьмы. Что или кто бы ни был у тебя в роду, он или она наверняка связаны с магией тьмы, потому у тебя и появилась эта метка. Твоя половина знает об этом, – сказала она, бросив на него взгляд, словно одним взглядом могла заставить его кануть в небытие.

– Да-а, – сказал он, растягивая слово, как будто оно само по себе было признанием. – Но это может быть любое существо.

– Возможно. Да и метки могут не совпадать. У двух братьев или сестер из одного и того же рода проявления могут быть совершенно разными. Это только один из симптомов, – сказала она, отпуская мою руку. – Ты искал меня. Зачем?

– Когда мы говорили в прошлый раз, ты подтвердила, что после создания Завесы сюда доставили дочь Маб. Я должен забрать ее с собой в Альвхейм, – сказал Калдрис, и Имельда зажмурилась.

– А если я не в состоянии дать тебе информацию, которую ты ищешь? – спросила она, пальцы рук у нее на боках начали подергиваться.

Я почти чувствовала, как пульсирует ее сила, когда она осторожно двигает руками, рисуя тонкий узор на бедре.

Потянувшись к ней, я остановила ее руки, которые, казалось, выполняли нечто, что для меня выглядело как начало какого-то заклинания – для защиты или нападения, в этом я не была уверена. Но она взглянула на мою руку, которая удерживала ее, повернула голову в сторону и нахмурилась, пока изучала меня.

– Я спалю остатки Сопротивления дотла, чтобы найти ее. Приказ исходит от самой Маб, и ты не хуже других знаешь, что я обязан его выполнить. Чего бы это ни стоило, Имельда, – объяснил Калдрис, заставив Имельду вздохнуть.

Она кивнула, когда я отпустила ее, и повернулась, оглядываясь через плечо.

– Фэллон, – позвала она к себе девушку.

Я узнала ее. Мы встречались с ней в общей пещере в ту самую первую ночь, когда только прибыли в туннели. Да и потом я время от времени видела ее мельком, пока мы жили здесь. Она была на несколько лет старше меня. Волосы были заплетены в две косы с одной стороны и змеились от лица и дальше по голове, обнажая глубокую линию единственного шрама, который начинался в центре лба и пересекал ее бровь. Затем снова появлялся на щеке, растворяясь в линии подбородка. У нее были широко расставленные карие глаза, намного темнее ее бледной кожи. Имельда положила руку на плечи девушки, слегка подтолкнув ее вперед, перед собой.

– Это она? – спросил Калдрис, склонив голову набок и изучая ее, возможно, пытаясь найти в ней намек на родословную своей мучительницы.

Я не очень понимала, каким образом родословная может быть связана с реинкарнацией. Как кто-то все еще может быть дочерью Маб после столетий жизни, и смерти, и возрождения у новых родителей. Такая сила должна была как-то запечатлеться в наших душах, каким-то образом пройти через нашу жизнь.

– Не знаю, – призналась Имельда, крепче сжимая плечи Фэллон.

Губы девушки напряженно сжались, она нахмурила лоб. Какой бы правдой ни собиралась поделиться Имельда, Фэллон об этом не знала.

– Что значит, не знаешь? – спросил Калдрис, и в голосе у него сквозило раздражение, пока он изучал ведьму.

– Тогда детей было двое. Две девочки. Их принесли нам для защиты в ночь создания Завесы. Фэллон – одна из них, и она вполне может быть той дочерью, которую вы ищете, – признала Имельда, понурив голову.

Калдрис замер рядом со мной, его тело напряглось от слов, сказанных Имельдой. Я же знала только то, что он считал, что дочь Маб действительно находится в рядах Сопротивления. И это было единственной причиной его обмана и проникновения в их ряды. Что еще могло так интересовать ведьм, кроме дочери Маб?

– Двое детей? – спросил он, склонив голову набок, обдумывая ее слова.

Наступила тишина, в которой его потрясение стало еще более очевидным.

Прочистив горло, я перебила его:

– Откуда ты знаешь? Это было много жизней назад.

Я изучала женщину, стоящую передо мной. Она тоже смотрела на меня с интересом.

– На ней метка ведьмы, – сказала Имельда, наклоняясь и беря руку Фэллон в свою.

Она подняла ее, показав мне белый полумесяц, выжженный на коже Фэллон, – волшебное клеймо.

– Такую метку любой из кланов ведьм может поставить на души людей, которых им поручено защищать, – объяснил Калдрис, все еще прижимаясь ко мне. – Это делается нечасто, но у каждого клана имеется только одна метка. Значит, если то, что говорит Имельда, правда, у обеих девушек будет одна и та же метка. Если бы обе девочки оказались в Пустоте одновременно, к тому времени, когда они переродились, было бы невозможно сказать, кто из них кто.

– А где другая девочка? – спросила я, переводя взгляд с него на Имельду.

Шанс вернуться в Альвхейм, жить в Катансии и закольцевать нашу связь, прежде чем мы сможем сплотить ряды против Маб, зависел от того, найдет ли он ее дочь, чтобы выполнить свой долг перед ней.

– Не знаю, – вздохнула Имельда.

Она поджала губы, как будто правда причиняла ей такую же боль, как и нам.

– Ее забрал из Сопротивления опекун три жизни назад. Должно быть, он спрятал ее от посторонних глаз и замаскировал метку ведьмы. Мы пытались найти ее, но безуспешно. Сейчас она может быть где угодно.

Калдрис застонал, наклонив голову вперед.

– Эта другая девочка… Что в ней было такого особенного, что она нуждалась в защите? Она была дочерью одного из врагов Маб?

– Этого я тоже не знаю. Эту информацию охраняли старейшины. Мы знали только то, что одна из них – дочь Маб и что однажды за ней кто-нибудь придет, но только старейшины знают правду о другой и о том, какова ее роль во всем этом, – ответила Имельда, взглянув туда, где члены Дикой Охоты наблюдали за ситуацией, стоя у стен пещеры.

– Тогда давай сюда своих старейшин.

– Один погиб от рук другого. Другой, – сказала она, встретив взгляд Калдриса, – и есть опекун, укравший второго ребенка.

– Ну, конечно, так все и было, – сказал Калдрис, и его гнев стал ощутимым, заполняя всю пещеру. – Тебе лучше надеяться, что она и есть дочь Маб, а не загадочное существо. Ради нас всех. Иначе Маб покажет вам, что значит боль, если сочтет, что вы что-то знаете о ее дочери и не делитесь с ней этим знанием. Итак, мы отправляемся через час. У вас есть время попрощаться со всеми и упаковать вещи, – сказал Калдрис, и приказ эхом срезонировал между ними.

Сначала кивнула Имельда, потом Фэллон. Затем она подошла к пожилой паре, стоявшей в стороне.

Ее семья, поняла я.

Фэллон посмотрела на Калдриса со странной покорностью во взгляде. Знала ли что-нибудь о себе или не знала, одно было ясно: она всегда понимала, что наступит день, когда ей придется оставить свою человеческую семью позади. Наши взгляды на мгновение встретились, но я не почувствовала ничего, кроме мимолетной связи, которая, казалось, соединила нас дугой. Но все исчезло так же быстро, как и возникло, как только Фэллон отвела взгляд и шагнула к отцу, бросившись к нему в объятия.

Я зажмурилась, сердце у меня заныло. Я понимала, что значит оставить за спиной семью, быть вынужденной отправиться в путешествие, в которое мы не собирались и не хотели ехать.

Это было горе. Страдание. И теперь я стала его частью.

25

Меченых уже выводили по туннелям на поверхность, чтобы усадить в телеги и, конечно же, заковать, как только они выйдут из пещеры. Я была признательна Холту и Дикой Охоте за то, что они избавили друзей и семьи от необходимости видеть своих близких в цепях.

Я двинулась по проходу к поверхности, не в силах справиться со знанием, которое так неожиданно обрушили на меня. Имельда знала правду. Она шла рядом со мной, пока Холт и Калдрис обсуждали планы на ближайшие дни, я не понимала, ужасаться мне или не стоит.

– Почему же ты никого не предупредила? – спросила я, шагая с ней в ногу, пока она лавировала в потоке людей, удаляясь от Фэллон.

Я не сомневалась, что Фэллон испытывает те же самые чувства, что и я, что ей тоже очень хочется знать, почему кто-то, с кем она поддерживала очень близкие отношения, не шевельнул пальцем, чтобы сделать хоть что-нибудь для ее защиты.

– Я предпочла выбрать мир, а не сеять панику, – сказала Имельда, и звук ее голоса тихо перелетел от нее ко мне.

Впереди уже маячил конец туннелей, и первые всадники Дикой Охоты вышли к зимнему солнцу, оставив за спиной центр Сопротивления. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы думать об этом как о чем-то хорошем. Мы могли бы объединиться с ними, создать союз для борьбы с общими врагами, но упустили возможность договориться. Эта мысль заставила меня задуматься, и внутри у меня что-то заныло.

Мне хотелось, чтобы мы все могли сплотиться в стремлении исправить несправедливость мира, найти способ стать союзниками, чтобы достигать наших общих целей. Как человеку, который только недавно смирился со всем этим, мне казалось маловероятным, что это произойдет. Мое сердце было не настолько переполнено ненавистью. И ненависть была другая. Я просто презирала лорда моей деревни и людей, которые позволили ему остаться у власти.

– Я бы все равно не смогла сделать ничего такого, что помешало бы Калдрису забрать меченых и доставить их в Альвхейм. Даже если бы я раскрыла, кто он такой, в тот момент, когда увидела его, в этом не было бы никакого смысла. Это просто привело бы к ненужным смертям. Я решила надеяться на мир и на то, что у меня получится вести переговоры о жизни людей, которым не нужно умирать понапрасну. Я решила спасти столько жизней, сколько смогу, перед лицом ужасного выбора, бременем лежащего у меня на плечах, – объяснила она.

Я кивнула, начиная понимать, как все произошло. Мне не хотелось принимать этот выбор или то, что иногда для большего блага нужно сделать что-то, что когда-то казалось нам невообразимым. Но я слишком многое связывала с тем, что она знает, и мне не стоило давить на нее вопросами, чтобы вынудить ее пойти на попятный и признать, что она приняла неправильное решение.

Да я и не считала, что она была неправа.

Если бы Имельда раскрыла мне личность Калдриса раньше, я бы узнала, кто он такой, еще до того, как он ко мне прикоснулся. Но тогда я бы не узнала, что значит иметь с ним близость, чувствовать его движения внутри себя, я бы с гораздо меньшей вероятностью поддалась этому аспекту наших отношений. Было легко принять его в себя, когда я действительно ненавидела его, потому что он уже был там и обладал этой частью меня.

Когда Кэлум выбрался на поверхность, его голову осветило солнце. Сверкающее серебро его волос было цвета обледеневшего снега и сосулек, свисающих зимой с окон домов в Мистфеле.

Я последовала за ним, он развернулся, подхватил меня и вытащил из хода, ведущего в туннель. Несмотря на то что я знала, что смогу прекрасно справиться с этим сама, я испытала радость и удовольствие, почувствовав на себе его любящие руки. Он поставил меня в нескольких футах от входа, плавно прокатив по своему телу, как по горке, пока я улыбалась ему. Не так давно я бы кинулась на него с кулаками за то, что он, судя по всему, был полон решимости заботиться обо мне. Вспоминать об этом сейчас было смешно. Сейчас я понимала, что его забота исходит из любви. И это не значит, что он считает, что я не в состоянии сделать что-то сама.

Это была просто любовь. Его любовь ко мне.

– Я люблю тебя, мин астерен, – сказал он, подтверждая мысли, которые, должно быть, были написаны у меня на лице.

– И я люблю тебя, Кэлум, – сказала я.

И та часть меня, которая терпеть не могла делать такие признания, потому что они казались слабостью, наконец увяла и умерла. Она съежилась внутри меня, вселив уверенность, что так поступать можно и нужно. Что можно доверить кому-то свое сердце и знать: это безопасно.

– Имельда? Что случилось? – спросила одна из женщин.

Повернувшись, я увидела, что Фэллон склонилась над Имельдой, которая сгорбилась, положив руки на колени. Черная ткань ее платья была зажата в кулаках, а разные глаза остекленели и выглядели так страшно, что я и подумать не могла, что такое возможно.

Калдрис проследил за моим взглядом и сделал шаг к ней, хотя мы оба проклинали, что нас прервали в такой, казалось, невероятный, особенно для него, момент. Чтобы я так открыто призналась в своих чувствах. Никогда я так не делала.

Имельда подняла глаза от земли, направив на меня свой жуткий взгляд, от которого я впала в ступор и почувствовала боль внутри. Она выпрямилась, направилась ко мне и, оттолкнув Калдриса, схватила меня за руку. Подняв ее, она уставилась на край моей ладони, пока я пыталась вырвать руку.

– Ты что? Что ты делаешь? – спросила я, дернув рукой сильнее.

Но хватка у нее была как тиски, она не выпускала меня и все смотрела и смотрела на кожу ладони.

– Имельда, прекрати, – сказал Калдрис, но она проигнорировала предостережение в его голосе.

Она бормотала что-то себе под нос. Что-то вроде заклинания на Древнем Наречии, которое я попыталась быстро перевести и понять.

La solis ne lunat.

При свете луны.

– Да ты что! Мне больно! – закричала я, отдергивая руку, когда кожу мне пронзила жгучая боль.

Я перевела взгляд на Калдриса и обнаружила, что он смотрит на мою руку с выражением ужаса на лице.

А потом меня ослепило от боли, и эта боль была даже сильнее той, когда моей кожи касалось железо. Имельда, зажав мою руку в своей хватке, показала мне место, где кожа сгорела и пеплом опала на снег у моих ног.

– Вскрываю правду о тебе, – сказала она.

И глаза у нее стали грустными, когда у меня на руке проявился полумесяц.

Фэллон подошла к нам, словно в оцепенении, приложила свою руку к моей и посмотрела на отметины на нашей коже. На абсолютно одинаковые луны, которые означали, что мы находимся под защитой клана Лунных Ведьм.

Я втянула в себя воздух, выдергивая обожженную руку из рук обеих женщин, и прижала ее к груди. В носу у меня засвербело от запаха горелой плоти, но Калдрис взял мою руку в свою и подул на рану прохладным зимним ветерком. Мне сразу стало легче.

Он положил конец боли, страданиям, остудив магическое клеймо, навсегда выжженное на моем теле.

– Как так получилось, что ты не узнала об этом раньше? – спросил Калдрис у Имельды. – Как ты могла его не увидеть?

– Гора отрезала меня от лунного света, а защита, которую я наложила на туннели, мешает видеть сквозь магию, имитирующую мою собственную, поскольку она закрывает все. Как только мы вышли наружу, я заметила, что к ее коже цепляется лунная магия. Где твой опекун, Эстрелла? – спросила Имельда, заставив меня ошеломленно взглянуть на Калдриса.

– У меня его нет, – сказала я, качая головой. – У меня не…

Я резко оборвала себя, потому что до меня дошло, кто был моим опекуном, и эта догадка окатила меня волной такого извращенного ужаса, от которого мне никогда не избавиться.

Он знал. Он хранил все связанные со мной секреты. Он скрывал от меня все, что знал. Этим объясняются все его расплывчатые бессмысленные заявления. Он клялся, что потом все мне расскажет и объяснит, но так ничего и не рассказал.

Бранн.

– Где он?! – закричала Имельда.

И я никак не могла понять, почему его смерть так волнует ее. Она сама хотела его убить? Или хотела использовать его для какой-то другой цели?

– Он мертв, – прохрипела я, переводя взгляд на свою половину. – Дикая Охота убила его, когда он пытался убить меня.

Я выдержала взгляд Кэлума. Я никогда не признавалась ему прямо, но не сомневалась, что он уже знает об этом из разговоров с всадниками Дикой Охоты.

То, что пытался сделать Бранн, не было ни для кого тайной. Но по тому, как ожесточился взгляд Кэлума и как пронесся по лесу холодный ветер, я поняла, что он ничего не знал.

– И что это значит? Я… не могу быть другим ребенком. Это… невозможно, – бормотала я, повернувшись к Имельде и пытаясь игнорировать свирепую ярость, которая бушевала внутри Кэлума.

– Это значит, что одна из вас – дитя Маб, а другая – что-то еще. Кем он тебе приходился? Ты сама кем его считала? – спросила Имельда, и искреннее беспокойство в ее глазах заставило меня поверить, что когда-то она была близка с моим братом.

– Братом, – сказала я, вздохнув. – Он говорил, что брат, но, получается, на самом деле он им не был?

Пытаясь осознать новую правду, я прижала руку ближе к груди, смаргивая слезы, которые появились из-за того, что теперь я вообще не понимала, кто я такая. Неужели он так отчаянно удерживал меня от Альвхейма, потому что знал, что я – дочь Маб? Или потому что я была каким-то другим монстром из глубин мира фейри?

– Он говорил, что мне ни за что нельзя в Альвхейм, – сказала я, делая шаг вперед, в объятия Кэлума.

Он обвил меня руками и крепко прижал к своей груди.

– Он что-то знал, но я никогда особо не настаивала на откровенных разговорах, чтобы узнать правду. Он говорил, что в Альвхейме меня ждут только тьма и мучения.

Кэлум замер, смысл этих слов обрушился на нас обоих. Если я была дочерью Маб, то я была дочерью существа, которое веками заставляло страдать мою половину. Я была отпрыском королевы Воздуха и Тьмы.

О боги.

Я отстранилась от него, пытаясь увеличить расстояние между нами. Если это правда, то я была дочерью женщины, которая уже несколько столетий держит его в плену, которая обвила ему сердце змеями, чтобы он оставался послушным.

– Мы пока ничего не знаем наверняка, – сказал Кэлум, крепче сжимая меня и не давая отойти, но я почувствовала взгляд, которым он обменялся с Имельдой.

Я призывала тьму, когда была в ярости. Мне было видение, как птица перевоплотилась в змею, когда я прикоснулась к ней. Сердце моей половины было обвито тоже змеями. Из-за Маб.

– Если он был моим опекуном, значит ли это, что он был старшей ведьмой? Старейшиной? А разве мужчины могут быть ведьмами? – спросила я.

Теперь я понимала, что мой брат не был человеком. Он даже не был мне братом.

Но я выросла рядом с ним. У меня остались воспоминания, что мы росли вместе.

Как такое возможно?

– Это не так уж сильно распространено, но вполне возможно. Некоторые из сильнейших ведьм – мужчины-ведьмаки, потому что так распорядилась магия. Если твой брат был твоим опекуном, значит, он был одним из самых могущественных ведьмаков, которых я знала. Вот почему Твайла назначила его одним из Лунных Старейшин в Совет, – объяснила она, почтительно склонив голову.

– И как его на самом деле звали? Бранн? – спросила я.

И на меня бурным потоком, волной хлынула печаль. Я не знала настоящего имени Кэлума. А теперь получается, что я прожила всю свою жизнь, не зная своего брата, не догадываясь, кто рядом со мной. Думать об этом было очень больно. Больнее, чем о Кэлуме.

– Мы называли его Брандером, – сказала Имельда, и что-то внутри меня расслабилось.

Хотя это, конечно, не одно и то же имя, но все же достаточно похожее, чтобы я чувствовала, что у меня все еще есть его частичка.

– Он любил вас. Всю вашу жизнь он находился рядом с вами обеими и был вашим величайшим защитником, пока не увел тебя из Сопротивления.

– Навряд ли он так сильно любил меня, раз бросил, – сказала Фэллон, и ее взгляд остановился у меня на лице.

В нем не было той горячности, которая обычно отражается на лицах тех, кто испытывает обиду и недовольство. Она скорее выглядела как женщина, которая почувствовала, что не совсем понимает, что происходит. Скорби об ушедшем у нее на лице тоже не было. Да и каким образом она могла скорбеть о потере того, кого даже не помнила?

Пока мы не отрываясь смотрели друг на друга, я почувствовала с ней странное родство. Между нами словно существовала некая связь, и ее нити теперь переплетались, соединяя наши судьбы.

– Вы двое прожили бок о бок десять жизней, оставаясь в этих туннелях, и вы были лучшими подругами, – сказала Имельда, изучая, как мы смотрим друг на друга.

Я повернулась к ним лицом, нахмурив брови, наблюдая, как Имельда вышла вперед и коснулась рукой моего плеча.

– Это был твой дом, – повторила она, подтверждая мысли в моей голове. – Во всяком случае, на протяжении большей части твоей жизни. Не знаю, где и кем ты была потом, когда Брандер забрал тебя у нас. Но тогда я тебя знала.

– Я не знаю, что со всем этим делать, – сказала я, проводя рукой по молодой луне, выжженной у меня на коже. – Кто я?

Мой взгляд встретился со взглядом Кэлума. Его голубые глаза смягчились, когда он наклонился и положил свою руку мне на щеку. Я и представить себе не могла, чтобы он еще хоть раз захотел взглянуть на меня, учитывая, кем я могла оказаться. А мы оба догадывались, кем я могу оказаться.

– Мы разберемся с этим. Вместе разберемся, – сказал он, и я наклонилась вперед, чтобы прижаться лбом к его груди.

Я позволила ему утешить себя хотя бы на одно краткое мгновение. Прежде чем мы перейдем к следующему этапу нашей жизни. Прежде чем продолжим путешествие в Альвхейм, все время подозревая, что я и есть тот самый человек, которого ему нужно вернуть Маб.

Мой сводный брат.

Я вздрогнула.

Гребаные боги.

26

КАЛДРИС

Хотя Эстрелла сидела рядом, мне казалось, что нас разделяет океан. С тех пор, как Имельда рассказала, что моя половина и есть одна из двух детей, спрятанных Лунными Ведьмами, она не произнесла ни слова.

Мы с Холтом подозревали, что Эстрелла могла быть дочерью Маб, еще с той ночи в Черноводье, когда она впервые призвала тьму и погасила пламя ненависти. Мы понимали, что она вполне может быть пропавшей принцессой двора Теней, но с той же долей вероятности она могла быть и кем-то другим… Я не знал, как к этому относиться.

Если она – дочь моего злейшего врага, значит, она является и моей сводной сестрой, которую мне никогда не хотелось иметь. И что мне теперь делать с этим знанием?

Мне хотелось протянуть к ней руки, заключить в свои объятия и не чувствовать горькую пустоту, которая, разбухая, висела между нами. Если она действительно дочь Маб, мне придется вернуть ее двору Теней. Наша единственная надежда на спасение – наша закольцованная связь. Если она сделает это, мои силы увеличатся и я смогу бросить вызов самой королеве Воздуха и Тьмы.

Но примет ли меня Эстрелла теперь? Теперь, когда перед нами готова разверзнуться очередная пропасть, угрожая разлучить?

– Ты меня ненавидишь? – прошептала Эстрелла.

Ее голос прозвучал тихо-тихо, чтобы остальные члены Дикой Охоты не слышали, о чем мы говорим. Мы сидели у костра, закутавшись в одеяло – каждый в свою половину, пока несколько человек устанавливали нам палатку для ночлега.

– С чего бы мне тебя ненавидеть, мин астерен? – спросил я, поворачиваясь к ней.

Голос у меня прозвучал резче, чем мне хотелось, потому что эмоции сдавили горло. Я боялся даже думать о том, что могу ее потерять. Только не сейчас, когда мы зашли так далеко. Я бы не позволил Маб забрать ее у меня.

– Потому что я – ее дочь, – сказала она, усмехнувшись.

Потом откинула одеяло и улеглась на него. Она смотрела на звезды на небе, и в глазах у нее скапливалась влага, нижняя губа немного дрожала.

– Я сегодня говорила с Фэллон. Она сказала, что у нее не проявляется вообще никаких признаков магии.

– Это не значит, что она ею не обладает, – напомнил я ей.

Всего несколько дней назад и сама Эстрелла не проявляла никаких признаков магии, кроме магии Виникулума, но он был моей меткой.

Эстрелла повернула голову в сторону, оторвав взгляд от залитого лунным светом неба, чтобы наконец посмотреть мне в глаза.

– Не значит. А мне-то что делать? Просто поверить в обычное совпадение, когда я увидела, как птица переродилась в змею? Зная, что сама Маб обвила твое сердце змеями, чтобы контролировать?

– Причин может быть много…

– Хватит нести чушь, – рявкнула Эстрелла, снова отводя от меня взгляд. – Мы оба знаем, кто я. Вот почему даже сейчас, сидя рядом со мной, ты не сделал ни одного движения, чтобы прикоснуться ко мне. Ты держишь дистанцию, потому что тебе даже думать противно, что твоя половина – дочь этой мерзкой женщины. Ты думал, что хорошо знаешь меня, и вот тебе сюрприз! Оказывается, я – отродье самой злобной на свете фейры, которую когда-либо знали эти миры под небом.

– Даже если ты – ее дитя, ты все равно уже не такая, как она. Она не воспитывала тебя ни в одной из твоих жизней, у тебя есть многовековая история и жизни, в течение которых ты превратилась в женщину, для которой важно быть доброй и справедливой. Вот в чем правда. Я не знал ни одного человека или фейри, для которых вопросы доброты и справедливости значили бы так много, – сказал я, ложась рядом с ней.

Мой мизинец коснулся ее пальца, и в голове у меня сразу же всплыли яркие воспоминания о том самом первом дне, когда я увидел ее в сарае, где она укрылась на ночь.

– В тебе есть нежность, которой не было в Маб бессчетное количество веков, если она вообще когда-либо в ней существовала. И эта нежность точно не может быть наследием Маб.

– А как насчет всего остального, что существует внутри меня? А жажда крови и мести? Как насчет моего желания в один прекрасный день увидеть, как все те, кто меня недооценивал, преклоняют передо мной колени? Это та самая – добрая – часть меня? – спросила Эстрелла, взглянув на меня своими зелеными глазами.

Края радужных оболочек ее глаз цвета мха переливались пурпуром ночного неба, граничащего с черным, сквозь который ярко мерцали звезды.

– Или та часть меня, которая подозревает, что свет был бы таким мирным, если бы не было людей, которые его портят и оскверняют, и вернулся бы в ничто, где и появился?

– Эти твои части связаны не с Маб, детка, – сказал я.

Взгляд у меня смягчился, пока я изучал ее. Ее переполняла решимость ненавидеть себя и нести тяжесть своей потребности нравиться всем вокруг.

– Они исходят от меня. Все, что ты перечислила, – это худшие части меня, которые ты уравновешиваешь собой.

– Как ты это выносишь? – прошептала она едва слышно.

– Выношу что? – спросил я, зная, что она может подразумевать под этим многое.

Я знал, что Эстреллу снедает ненависть к самой себе, и подозревал, что она спросит меня о чем-то таком. Например, как я вообще выношу ее.

Но она сказала совсем другое – не то, что я ожидал.

– Жажду власти. Понимание, что ты мог бы сделать намного больше, чем они думают, если бы только позволил этому монстру внутри себя вырваться на свободу. Как ты так ловко управляешь своей силой, когда мы оба знаем, что ты можешь убить человека щелчком пальцев? – спросила она.

Эстрелле, возможно, не понравится ее титул и все, что с ним связано, в официальной обстановке, но она родилась с потребностью стремиться вверх. Если бы лорд Байрон был хотя бы немного порядочным человеком, она, вероятно, приняла бы его предложение и стала бы его женой, стала бы леди Мистфел.

Но для моей половины такая власть никогда не будет достаточной. По большому счету, она не будет подчиняться ни одному мужчине и не согласится ни на что другое, кроме как быть равной рядом с равным.

– Во-первых, ты должна научиться направлять свою силу. А потом уже будешь думать, как ею управлять. Пойдем, – сказал я, вставая на ноги и протягивая ей руку.

Дикая Охота уже давно поставила нашу палатку, но я достаточно хорошо знал Эстреллу, чтобы понимать: она ни за что не заснет в ближайшее время.

Она выставила свои переживания на всеобщее обозрение, протянула мне руку и позволила поднять себя на ноги.

После наших упражнений ее будет ждать усталость. Все, что ей нужно было сделать, – это добровольно пойти со мной.

27

ЭСТРЕЛЛА

Деревья поддразнивали меня, качаясь на прохладном ветру. Казалось, они шептали мне на ухо, напоминали мне, что они могут танцевать на зимнем ветру гораздо легче, чем у меня получается направить его в свои чертовы руки-крюки.

– Пустая трата времени, – прорычала я, в отчаянии опустив руки.

Что бы я ни делала, как бы я ни извивалась всем телом, пытаясь заставить свою волю сосредоточиться на холодном воздухе, который хотела создать у себя в руках, ничего из этого не выходило. Я не могла ухватить ничего, кроме тьмы, пульсирующей на кончиках пальцев, и при этом ничего не видела сквозь нее, чтобы призвать на помощь Виникулум и воспользоваться силой Калдриса.

– У тебя все получится. Тебе просто нужно набраться терпения, – с нежностью сказал Калдрис.

Он говорил мне это каждую ночь, когда на меня нападала бессонница, вытаскивал меня из палатки и вел на тренировку.

– Это потому, что я не человек? – спросила я, глядя на него.

Если я была дочерью Маб, значит, я – фейра. Но у меня не было таких ушей, как у них, и я никогда не умела направлять магию природы до того момента, как пала Завеса и он пометил меня своей меткой. Но внутри меня явно что-то жило – что-то нечеловеческое, мятущееся в плену у меня под кожей.

– Мы пока еще ничего не знаем точно, – сказал он, и его лицо стало непроницаемым.

Таким оно и оставалось до конца дня, когда я пыталась задать какие-либо вопросы о том, что это будет значить для меня. Для нас.

– Скольких людей ты знаешь, которые могут превратить гребаную мертвую птицу в живую змею? – спросила я, уперев руку в бедро и глядя на него.

Казалось, его переполняет решимость продолжать жить как обычно, отрицая мое вопиющее сходство с Маб. Он не хотел и не собирался его признавать. В животе у меня вскипела желчь, меня затошнило. Так мое тело отреагировало на то, что Калдрис знает, но не желает делиться со мной этим знанием.

– Не так много, – сказал он, схватив себя пальцами за переносицу. – Но ты будешь оставаться человеком, пока не ступишь на землю фейри – по крайней мере, так мы считаем.

Новая информация потрясла меня, заставила замолчать, пока я обдумывала это признание. Неужели я изменюсь, когда доберусь до Альвхейма?

– А что говорили про другого ребенка? Может, ходили какие-нибудь слухи о пропаже еще одной девочки? – спросила я, сосредоточившись на том, что могло бы быть важным.

Если меня ожидают изменения по прибытии в Альвхейм, я мало что смогу поделать с этим. На меня всей тяжестью обрушился инстинкт самосохранения. Мне захотелось изо всех сил вцепиться в то, что осталось от моей человеческой сущности. Всю свою жизнь – жизни – я прожила, считая себя человеческой девушкой. Просто распрощаться с этим было не так-то легко.

– Это было столетия назад, мин астерен. И я не имею ни малейшего представления, что было тогда. Когда мы вернемся в Альвхейм, я поспрашиваю, но подозреваю, что к тому времени у нас уже будут кое-какие ответы. Твоя магия с каждым днем все больше и больше стремится заявить о себе. Придет время, когда она даст нам всю информацию, необходимую для того, чтобы точно знать, кто ты, – объяснил он, делая шаг вперед и беря мои руки в свои.

– Я понимаю, тебе хочется, чтобы я использовала твою магию, направляя ее на свою защиту, но, возможно, нам лучше сконцентрироваться на том, что у меня есть собственная магия. Возможно, моя магия подавляется и хочет вырваться наружу, но таким образом блокирует выход всего остального, потому что так долго бездействовала. Возможно, в прошлом, когда отреагировал твой Виникулум, так произошло, потому что эта часть меня не пробудилась.

– Не думаю, что поощрять выход твоей магии наружу разумно, – сказал Калдрис, поворачиваясь ко мне спиной. – Если ты не научишься ее контролировать, неизвестно, что она может натворить.

– А ты веришь, что я дочь Маб? – спросила я, заметив нерешительность, которая охватывала его, когда он находился рядом со мной, с того момента, как нам открылся этот факт.

Он не пытался затащить меня в палатку, не пытался соблазнить перед сном. Как будто больше не понимал и не допускал мысли о том, чтобы уложить меня в постель.

– Не знаю я, чему верить. Твоя магия немного похожа на ее, но проявляется по-другому. Я никогда не слышал, чтобы Маб могла реинкарнировать какое-нибудь существо сразу после смерти… – сказал он, и конец этого утверждения повис между нами в воздухе.

– Кажется, она гораздо больше озабочена убийством каких-нибудь существ, чем их возвращением к жизни, – сказала я, вздрогнув от осознания того, кем она на самом деле была.

– Тоже верно, – сказал он, вздохнув и смягчившись. – Я не могу сказать, что ты не ее дочь, но и в том, что ты ее дочь, я тоже не уверен. В любом случае сейчас нам лучше действовать так, будто мы не имеем ни малейшего понятия, откуда берется твоя магия и на что она способна, то есть будем допускать погрешность для соблюдения осторожности.

Я кивнула, он поднял руки и подтолкнул меня вперед, чтобы начать все сначала.

Даже при том, что я знала, что это не сработает, даже при том, что я чувствовала внутри себя, что мне суждено высвободить часть своей собственной магии, прежде чем она позволит мне прикоснуться к его чарам. Иногда любовь означает уступку тому, кого любишь, даже если он или она неправы.

Я подняла руки перед собой, зафиксировавшись на этой пульсирующей, извивающейся тьме, которая тут же воскресла. Глубоко вдохнув ее в легкие, я закрыла глаза, чтобы отгородиться от окружавшей меня черноты. Остался только свет волос и голубых глаз Кэлума, резко выделявшихся во тьме. И этот свет немного рассеивал мрак.

Было темно, но не настолько, чтобы скрыть тени, отбрасываемые лунным светом. Чтобы скрыть сущность окружающих меня деревьев, заполняющих землю, которая переливалась через край, и ее нужно было вернуть на место – туда, где мир был спокоен.

Руки гудели от этой темной магии, меня подавляло желание вывести тени на передний план, но я сглотнула, удерживая эту часть внутри себя и заталкивая ее в ту пропасть, что покоилась у меня в животе, в пустоту, которая жаждала забвения.

Открыв глаза, я посмотрела на заснеженные ветки над головой Калдриса, подняла руку и подумала, как бы я себя чувствовала, если бы мне на голову упал снег. Как холод проникал бы сквозь кожу, щекотал сзади шею, собирался на плаще, задерживаясь там, пока меня не пробрала бы дрожь.

Представляя этот холод на затылке, я создала в сознании золотую нить судьбы, которая протянулась между нами, и осторожно перебирала ее пальцами. Калдрис дернулся, стер удивление с лица и покачал головой. Каждый раз, когда я бралась за связующую нас нить руками, каждый раз, когда я превращала ее во что-то осязаемое, он давал мне все больше и больше подтверждений, что это не является нормой.

И это подтверждение я ощущала как еще один удар по мне – еще одну мою черту, казавшуюся странной даже богу фейри, который существовал так долго и, вероятно, думал, что видел в своей жизни все. Он был внуком Первородного, и все же мои действия ошеломляли его не меньше, чем меня.

Я обернула связующую нас нить вокруг своей руки, туго натянув, даже когда Калдрис скривился, будто ему было от этого больно. Связь может простираться сквозь миры. Протянуться через горы и моря и по-прежнему соединять нас, но почему-то ему было больно, когда я слишком сильно тянула ее на себя.

Я сосредоточилась на холоде. На зимнем ветре, который ударил мне в спину, когда он впервые увидел мои шрамы. На том, как он впервые при мне вызвал снежную бурю в приступе ярости.

Нет, я не буду беспомощной овечкой, если начнется война. Я не стану полагаться на него, чтобы он защитил меня, когда на земле будут бушевать битвы. И в этот момент в моей руке появилась воронка из ветра, кружившего над кожей как маленькая буря. В нее увлекало снег с ветвей, нависших у нас над головами, затягивало его вниз, на орбиту созданных мною ветров.

Но затем снег исчезал в пустоте, образовавшейся на моей ладони в глазу бури. Калдрис шагнул вперед с улыбкой на лице, которая слегка угасла, когда он остановился передо мной. Он взял мои руки в свои, поддерживая их снизу, изучая бурлящий, бушующий шторм, который я держала на своих ладонях, а потом взглянул мне в глаза и широко улыбнулся.

– Похоже на зиму, – сказал он, но что-то осталось невысказанным.

Зима у меня на ладони была чем-то подпорчена – чем-то, что заставляло снег испаряться.

Ветер под его пристальным вниманием стих, буря исчезла так же быстро, как и возникла. Внутри у меня мелькнуло разочарование, что мой успех был таким недолгим, а тело после магии обмякло от усталости.

– У магии всегда есть цена, – сказал Калдрис, убирая руку, и прикоснулся к моей щеке. – Вот поэтому торопиться не надо. Учись создавать сопротивление тому, что она отнимает у тебя, и укрепляй его, как мышцу. Ты должна быть сильнее магии, которую призываешь, иначе заплатить придется собственной жизнью. Поняла? – спросил он, и я подавила смятение.

В том, что он так переживал, не было ничего удивительного. Я брала слишком много от магии, о которой мы вообще ничего не знали, из источника, к которому я, казалось, могу подключиться, даже не осознавая этого. А последствия всего этого могут быть катастрофическими.

– Сохранится ли все это, если я стану фейрой? – спросила я, склонив голову набок и разглядывая его.

Мне не хотелось превращаться в фейру. Всего несколько недель назад я всей душой ненавидела этих существ, но и среди людей я часто сталкивалась с такими тварями, которые были еще хуже. Зло существовало везде – в каждом виде и в каждом существе. Поэтому навряд ли можно было с уверенностью считать, что люди лучше фейри.

О чем мне стоило задуматься по-настоящему, так это о цене магии для фейри. Калдрис был очень сильным. Такую силу даже представить было сложно. И его магия была похожа на то, что могло существовать только на страницах книг. Сколько стоила такая сила?

– Да, но твое тело станет способно выдерживать бóльшие нагрузки. Когда оно изменится, чтобы соответствовать тому, что уже знает твоя душа, магии будет чем подпитываться, прежде чем ее станет слишком много. Велика вероятность, что то, чем ты являешься, уже вырывается из твоего тела просто для того, чтобы существовать, – сказал он, убирая руку с моей щеки. – Жизни, которые ты прожила, все время были короткими. Даже по человеческим меркам. И в этом есть смысл именно потому, что твоя душа никогда не предназначалась для заточения в человеческом теле.

– Но мы перевоплощались. Если мы не люди, зачем нам вообще это?

– В наших записях говорится, что ведьмы разделили миры так, чтобы любое существо, оказавшееся по эту сторону Завесы, превращалось в человека. Чтобы привязать его к Нотреку. Это касается и фейри. Без магии фейри, восполняющей магию, из которой мы черпаем все, ничто не могло превратить их в нечто большее, чем просто люди. Поэтому их души и попали в ловушку цикла реинкарнаций, – сказал он, глядя на мои руки.

Калдрис отступил назад. Мгновенная передышка, которую он мне дал, закончилась, взгляд снова стал жестким.

– Давай еще раз, – сказал он командным голосом, пронзившим меня насквозь.

Исчезла моя нежная и заботливая половина, которая медленно вела меня по зыбким пескам новых знаний, чтобы я приняла то, кем должна стать: равной ему.

Теперь это был самец-фейр, командовавший армиями злобной королевы и ожидавший только лучшего от женщины, которая встанет на его сторону в грядущем столкновении.

Я вздохнула. Меня захлестнула усталость, когда я подняла руки немного выше, глядя на суровое выражение его лица, и закрыла глаза.

Но попробовала. Еще раз.

28

На следующую ночь ко мне подбежала Фэллон и, схватив за руку, утянула от Калдриса к одеялу, которое они делили с Имельдой у костра в ожидании, когда им поставят палатку. Она не произнесла ни одного слова, а просто сплела пальцы наших рук, не обращая ни малейшего внимания на мужчину, свирепо уставившегося ей в затылок.

Она подвела меня к одеялу и усадила между собой и Имельдой. Прижавшись ко мне с обеих сторон, они образовали вокруг кокон, излучавший тепло чего-то, что не должно было казаться мне знакомым. Я едва знала этих женщин, но чувствовала некое умиротворение от того, что они рядом.

– Что ты замышляешь? – спросила я, наблюдая, как Фэллон усаживается поудобнее.

Ноги она вытянула перед собой, скрестив в лодыжках, темно-коричневая кожа ее штанов немного поскрипывала, пока она ерзала на одеяле.

– С чего ты взяла, что я что-то замышляю? – спросила она и улеглась, опираясь на локти.

На ней была туника с длинными рукавами, плечи и спину прикрывал плащ, подол которого она постелила на одеяло. Девушка металась глазами по всем созвездиям, что горели в небе.

– Ты всегда что-то замышляешь, – вставила Имельда, скривив губы в усмешке и взглянув на Фэллон краем глаза. – Кого из Охотников ты надеешься поймать на ночь? Полагаю, мне лучше остаться здесь, чтобы выспаться.

– Почему же? Ты всегда можешь присоединиться к нам, – ответила Фэллон, и в голосе у нее не было ни капли притворства, когда она произносила эти слова.

Они совершенно спокойно говорили об одноразовом сексе и о свободе выбора партнера на одну ночь, говорили, не страшась ни последствий, ни осуждения.

– Уверена, что этот Охотник был бы более чем счастлив оказать тебе услугу.

– Какой Охотник? – спросила я, поворачивая голову к Фэллон.

– Не смей засорять ей голову своими грандиозными представлениями о романтических отношениях. Дикая Охота – это мерзостные выродки природы. Я скорее умру, чем позволю ему приблизиться ко мне, – возразила Имельда, и ноздри у нее раздулись от раздражения.

Я явно что-то пропустила.

– Тебе не обязательно вступать с ним в романтические отношения, чтобы посидеть у него на лице, Имельда. Ради бога, – сказала Фэллон и расхохоталась, увидев, как я недоверчиво гляжу на нее.

Девственницей я не была. На самом деле Калдрис был полон решимости подвергнуть меня всевозможным сексуальным экспериментам, хотя я этого не жаждала. И, кажется, я никогда не слышала, чтобы женщины открыто говорили о таких вещах, не обращая внимания на членов Дикой Охоты, которые вытянулись по стойке «смирно» и все как один повернулись, чтобы посмотреть на нее. Я покраснела, гадая, какие ощущения можно испытать, если сделать то, о чем она говорила. Калдрис уже ласкал меня ртом и языком, но не я это выбирала и не я командовала.

Я почувствовала момент, когда его внимание вернулось ко мне, пока он говорил с Холтом, и подчеркнуто проигнорировала пылающий взгляд. Мы с ним теперь разговаривали ровно столько, сколько было небходимо, чтобы обсудить день, и, скорее всего, уснули бы в тишине, когда нам установят палатку.

Но сесть ему на лицо… Такое мне бы и в голову не пришло. Особенно сейчас, когда я едва могла смотреть на него, чувствуя вину за свое возможное происхождение и за то, что это будет означать для нашей связи.

Фэллон лукаво улыбнулась всадникам Дикой Охоты, опершись на локоть, и игриво поманила их пальцем.

– Несколько ночей без мужского внимания и секс-партнера тебя, знаешь ли, не убьют, – сказала Имельда, но и ее голос дрожал от предвкушения.

– Так ты же молчишь, когда спишь. Это ужасно утомляет, – ответила Фэллон.

– Могу похрапеть, если хочешь, – предложила Имельда, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на свою подопечную, изогнув в улыбке полные губы.

– Ты сейчас серьезно? Жалуешься, что тебя что-то утомляет, когда ты засыпаешь? – спросила я, в замешательстве глядя на девушку с карими глазами.

– Мне нравится засыпать естественным образом, довольной и удовлетворенной физическими упражнениями, а не лежать и смотреть в потолок с тоской. Это ужасно, – сказала Фэллон.

– Поэтому ты ищешь себе секс-партнера на ночь… – ответила я и умолкла.

– Нет, ну можно, конечно, утомить себя и другими способами, но, думаю, мы все согласимся, что лучший – это завалиться вечером в постель с опытным секс-партнером. Это же просто одно сплошное удовольствие! – сказала она со смехом.

Фэллон перевела взгляд своих ореховых глаз на одного из всадников, изогнув бровь. Он быстро убежал, и настроение у нее испортилось.

– Никто не хочет прикасаться ко мне, когда есть шанс, что я могу оказаться дочерью этой несчастной королевы.

– Да ладно, переживешь, – сказала Имельда, и грудь у нее затряслась от смеха. – Я тебе песенку спою, чтобы ты заснула.

– Пожалуйста, не надо, – запротестовала Фэллон, сморщившись, показывая, что она думает о пении Имельды. – Я бы предпочла, чтобы ты потчевала меня рассказами, что и как ты сделаешь с Охотником, когда перестанешь упрямиться.

– Он же мертв, Фэллон, – сказала Имельда, закатив глаза. – И я не упрямлюсь. Мне просто нужно, чтобы у мужчин, которых я трахаю, был пульс.

– Удобное оправдание, – возразила Фэллон, махнув рукой в сторону неба. – И что за радость в ограничениях?

– Кого из Охотников ты не собираешься трахать? – спросила я, и мой взгляд заметался между двумя женщинами.

– Никого, – ответила Имельда.

– Она собирается трахнуть Холта. Это только вопрос времени, – сказала Фэллон, снова усаживаясь.

Она посмотрела туда, где мужчина, о котором шла речь, стоял рядом с Калдрисом.

– Не собираюсь я его трахать. Даже если бы он не был таким прозрачным, он просто невыносим, – запротестовала Имельда.

– Тебе надо посмотреть, как они спорят, – сказала Фэллон, на мгновение впиваясь зубами в нижнюю губу. – Если ты не собираешься его трахать, то, полагаю, не будешь возражать, если я сегодня вечером поскачу на нем?

Фэллон вскочила на ноги и повернулась лицом к Имельде, которая отодвинулась к огню. Холт стоял напротив них, по другую сторону костра, наблюдая своими жуткими белыми глазами за нами и нашими разговорами со слишком большим интересом, который казался неестественным.

Нельзя было отрицать, что они вспыхнули белой горячей яростью, когда остановились на лице Имельды, и она стиснула зубы, пытаясь отвлечь свое внимание и от него, и от Фэллон.

– Ага, так я и думала, – удовлетворенно усмехнулась Фэллон.

– Ты когда-нибудь заткнешься? – спросила Имельда, поднимаясь на ноги.

– Только если ты погладишь меня и скажешь, что я хорошенькая, – ответила Фэллон, посылая ведьме воздушный поцелуй, когда та встала перед нею.

– Ни за что.

– Хорошо, тогда своди меня на прогулку. Я хочу увидеть лес. Деревья такие странные, – сказала Фэллон, переводя взгляд на край поляны. – Никогда не думала, что они могут быть такими большими.

– Ты никогда не видела деревьев? – спросила я, тоже поднимаясь, когда обе женщины отошли от одеяла.

– Мне не разрешалось покидать туннели. Конечно же, ради моей защиты, – сказала Фэллон, грустно качая головой, и шагнула в сторону леса.

– С тех пор, как я принесла ее в Сопротивление, когда она была маленькой, мы никогда не покидали туннелей. Она впервые вышла и почувствовала тепло солнечных лучей у себя на коже, – грустно сказала Имельда. – Я, конечно, старалась не обращать на это слишком много внимания, но, кажется, для нее это важно. Боюсь, что оказала ей медвежью услугу.

– Я бы тоже не хотела, чтобы люди смотрели на меня в этот момент. Думаю, ты поступила правильно, чего бы это ни стоило, – сказала я.

– Это стоит больше, чем ты думаешь. Ты можешь в это не верить, но вы знаете друг друга. Душа помнит, даже когда разум забыл.

29

Мы ехали целый день, и к тому времени, когда добрались до стены с вырезанными в камне богами и горячего источника, ожидавшего нас на склоне горы, сил у меня почти не осталось. Я была на грани такого истощения, которого никогда раньше не испытывала. Я не могла поверить, что прошлой ночью так устала, что весь день засыпала прямо верхом на Азре.

Калдрис упорно продолжал меня «дрессировать», лишь иногда давая возможность отдохнуть и расслабиться. А потом снова давал команду браться за дело и попытаться призвать его магию и взять ее под свой контроль. У меня почти не осталось ни сил, ни энергии, но я старалась делать все, что могла. Почувствовав исходящий от него очередной призыв, я делала, как он просил. Я прилагала усилия, напрягая и растягивая ту мышцу, которую я, по его мнению, должна натренировать.

Ни один из нас больше не заикался ни о том, что меня ждет, когда я прибуду в Альвхейм, ни о том, кем я могу оказаться. И эта тема висела между нами, все больше увеличивая дистанцию, которая уже достигла размеров, существовавших лишь в те самые первые дни, когда я узнала о нем правду.

Казалось вполне уместным, что я наконец приму Калдриса как свою пару только для того, чтобы что-то вновь нас разлучило. От всего этого веяло какой-то ужасной кармой. В данном случае это было знание, что я, вероятно, окажусь дочерью его мучительницы. Я даже представить себе не могла, каково это и что он должен был думать, когда узнал, что та самая женщина, которую он ненавидит больше всего на свете, является матерью его половины, которую он так отчаянно и долго ждал. Я не знала всех пыток, которым его подвергала Маб. А спрашивать не могла, потому что он почти всегда не хотел говорить о ней. Я видела оставшиеся следы жестокости, чувствовала его решимость скрыть свои страдания, но я и сама вела себя подобным образом, когда говорила о Байроне.

Волки заскулили, когда мы слезли с лошадей, присели на задние лапы с грустным выражением на злобных мордах. Они были похожи на самых ужасных в мире страшных собак и одновременно выглядели такими милахами – очаровательными пушистыми щенками. Во всяком случае, когда не пожирали врагов Калдриса.

– Мы скоро вернемся, – пробормотала я и похлопала Фенрира, проходя мимо.

Я наклонилась, чтобы коснуться губами его макушки, и тут же пожалела об этом, потому что его шерсть прилипла к лицу. Он хихикнул, будто подумал, что я это заслужила за то, что ухожу от него.

Нахал.

Мы миновали стену богов, шагая по тропинке, вырубленной в склоне горы. Нашу группу возглавлял Холт. Большинство всадников Дикой Охоты мы оставили внизу с лошадьми. Калдрис призвал мертвецов, которые должны были охранять нас и удерживать меченых, чтобы они не бросились вниз со склона горы, пытаясь избежать плена, покончив с собой. По крайней мере, я бы именно так и хотела поступить, но похоже, что немногие из них рассматривали такую возможность.

Что бы они ни сделали ради своей свободы, у меня нет права их осуждать. Прошло не так много времени с тех пор, как я сама поступила именно так. Мысль о том, чтобы спрыгнуть со скалы, немедленно заставила меня вспомнить о Бранне, наполнив чувством удивления. Мы были недалеко от того места, где я его потеряла, и приближались к тому самому утесу, где Арамис сбросил его вниз и оставил умирать. Теперь я жалела, что не потребовала от него ответов на свои вопросы, пока он был рядом. Я знала, что значит сожалеть, и знала, что значит иметь ответы на кончиках своих пальцев, но так боялась их, что потеряла время и так ничего и не узнала, потому что вмешалась смерть.

Я не могла позволить себе повторить эту ошибку.

Мы обогнули вершину по тропе, и перед нами показался горячий источник. Я видела, как расширились глаза у меченых, когда они увидели статуи богов в интимных позах. Их реакция была так похожа на мою собственную, когда я впервые оказалась здесь.

Мы возвращались к границе тем же путем, каким уходили отсюда совсем недавно. Я бы хотела назвать этот путь прогулкой по переулкам памяти – прогулкой по эволюции наших отношений. Но теперь мне казалось, что это была совсем другая жизнь, и нас пронизывало совсем другое напряжение.

Я не знала, что об этом думать и что с этим делать.

– Пока вы будете мыться, за вами будут следить мертвецы, чтобы вы не сильно стеснялись, – сказал Холт и махнул рукой, указывая на армию трупов, выстроившихся по краям площадки.

Они преградили обратный путь туда, где внизу ждали лошади и Дикая Охота, образуя почти непрерывную линию, как будто им была нужна эта связь для передачи информации.

– Мы искупаемся, когда они закончат. А вы подождете, – сказал Калдрис, взял меня за руку и повел обратно к горной тропе, пока Холт устраивался на краю скалы, отвернувшись от горячего источника.

– Нет, мы не можем ждать. Если только ты не хочешь, чтобы мои всадники видели ее голышом, – сказал Холт, не удосужившись даже обернуться. – Мы не можем позволить себе ждать только ради того, чтобы вы вдвоем могли весело порезвиться в источнике. Либо она моется с женщинами, либо она моется с мужчинами, третьего варианта нет.

– Кажется, я уже говорила, как сильно презираю тебя? – спросила я, прищурившись, глядя в его яркие свирепые глаза, из которых, казалось, капает яд.

Даже если он не мог этого видеть, мне хотелось только одного – чтобы он не отвел взгляд, пока призрачные когти не вопьются ему в спину.

Холт дернулся, повел плечами и повернулся, чтобы потрясенно посмотреть на меня. Я сглотнула, сохраняя нейтральное выражение лица, пытаясь скрыть чувство вины.

У меня получилось?..

О нет. Дальше мы пока не пойдем.

– Она права, – проворчал Калдрис, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб.

Он направился к тропинке, которая вилась вниз, убегая к лесной подстилке, оглядываясь на нас.

– Если с ней что-нибудь случится, я разорву тебя в клочья, а голову ты обнаружишь насаженной на кол.

– Пожалуйста, воздержись. Отращивание новой головы занимает довольно много времени, – сухо ответил Холт.

Калдрис посмотрел на меня в последний раз, прежде чем исчезнуть за поворотом, и я почувствовала, как его раздражение распространяется по связи. Он не хотел оставлять меня, он боялся оставлять меня. Но все мы знали, что нам надо как можно быстрее добраться до Альвхейма, особенно если мы хотели избежать внимания Маб и сначала проскользнуть в Катансию.

– И как нам прикажете раздеваться? – спросила одна из женщин, глядя Холту в спину, и потрясла цепями железных кандалов в подтверждение своей правоты.

Он поднял руку и быстро махнул ею в воздухе. Цепи, соединяющие кандалы, исчезли.

– У вас есть ровно одна минута, чтобы снять одежду. Потом цепи появятся снова. Время пошло. Поторопитесь, – сказал он, когда не услышал за спиной никакого движения.

Меченые зашевелились и начали раздеваться. Я тоже принялась за дело, сбрасывая плащ. Имельда и Фэллон не были скованы кандалами, но все равно быстро скинули с себя одежду, ввинчиваясь в толпу, чтобы окунуться в теплую воду. Адельфия и ее группа двигались медленно, и я почувствовала, что они ни к кому и ни к чему не торопятся.

Никто не хотел стоять с голой задницей на морозе. Когда я сняла тунику и холодный воздух коснулся моей груди, мне захотелось закричать. На таком морозе и соски недолго потерять – замерзнут и отвалятся. Я сняла штаны, ботинки и носки и опустилась в воду, пока остальные заканчивали раздеваться.

Меня уже давно не волновало, что мне придется выставить напоказ свое тело перед людьми, которые меня ненавидят. После того, как в купелях Сопротивления я позволила целой толпе мужчин и женщин смотреть, как Кэлум трахает меня, когда мы смывали с него кровь пещерного зверя. А обнажиться теперь, перед горсткой женщин, и вовсе не составило проблем.

Сзади ко мне подошли несколько женщин, они задержались напряженными взглядами на моем лице, но напряжение ослабло, и на лицах отразилось удовольствие, когда теплая вода коснулась их кожи, омыла их, согревая внутренности, расслабляя тела, которые, как часто казалось в дороге, больше никогда не познают тепла.

Нам повезло, что было мало снега. Он лишь слегка прикрывал землю, было неглубоко, а если снег и шел, то мело не сильно, а слегка. Но метели и снежные бури рано или поздно придут в эти края, и, задерживаясь, даже ненадолго, мы рисковали. Погода могла ухудшиться в любое время.

Снова появились оковы. Я погрузилась в воду как можно глубже, повернувшись спиной к другим меченым, и потянулась к каменному уступу, чтобы схватить один из кусков ткани, которые мертвецы разложили для нас, чтобы мы могли помыться. Да уж… до чего я докатилась – трупы раскладывают мне мочалки для купания. Лучше об этом не думать. Мыла не было, но теплая вода в какой-то степени компенсировала этот недостаток.

Я взяла импровизированную мочалку, погрузила ткань в воду, чтобы намочить, и вынула, намереваясь вымыть лицо. Краем глаза я увидела, как движутся ко мне Фэллон и Имельда, и на мгновение испытала благодарность за то, что из-за них я не буду чувствовать себя такой одинокой в купели, полной незнакомых людей.

Внезапно моих плеч коснулись чьи-то руки и крепко сжали их. Крикнуть я не успела. Не успела издать вообще ни звука, как меня погрузили под воду. Вода заливала мне легкие, пока я пыталась высвободиться. Из меня с трудом вырвался сдавленный звук, искаженный окружившей меня водой. Я билась, размахивая руками, и тогда одна из тех, кто держал меня, стукнула меня по ногам, и я упала, погрузившись еще глубже – так глубоко, что их ноги опустились мне на спину, удерживая меня под водой. Я дернулась, схватила одну за лодыжки – ту, что была ближе. Вода окрасилась в розовый цвет, когда я впилась ногтями в их голую кожу, раздирая плоть, борясь за жизнь.

И все же они не давали мне ни всплыть, ни подняться, удерживали меня под водой, прижав к камню в ожидании моей смерти. К голове прилила кровь, в легких горело от воды, у меня перехватило дыхание и закружилась голова.

Я попыталась ухватиться за силу зимы Калдриса, найти способ заморозить часть воды, но у меня ничего не вышло. Ничто не отреагировало на мою мольбу о помощи, когда я так остро нуждалась в ней и была в панике.

Я не могла сосредоточиться, даже холода не чувствовала, потому что вся горела.

И тогда я потянулась к другой части своей связи, погрузилась в нее и обернула золотую нить судьбы вокруг своей руки. Потянув ее к себе, я позволила панике пройти сквозь меня и потянулась к Калдрису. Я очень надеялась, что он где-то рядом, но знала, что времени у меня нет.

Мне уже было нечем дышать, в легких осталось совсем мало воздуха, и тратить его надо было разумно.

Я снова потянула за нашу связь, следуя по ней к армии мертвецов, ожидающих на другой стороне. Они выглядели странно – как пустые сосуды без души. Это было неправильно на уровне, который я объяснить не могла. Мне было противно прикасаться к ним, противно чувствовать их тени на себе.

Но я схватила одного, обмотала его золотой нитью нашей связи, представляя, как я дергаю ее и тяну в воду.

Над поверхностью кто-то закричал, и звук, приглушенный водой, казалось, ожег мне легкие. Сознание ускользало, но я держалась за связь, сосредоточившись на ней, отказываясь отпускать.

Я бы их всех похоронила.

Глаза у меня закрылись, отсекая реальность, и все вокруг погрузилось во тьму.

30

Мерцание звездного света исчезло. Остались только глубины чернильного мрака, подобных которым я никогда не видела. Не было ни единого солнечного лучика, ни света от огня костра. Я села, выпрямилась и оглянулась назад, пока мои руки цеплялись за какую-то гладкую поверхность, на которой я оказалась. Она ощущалась таким образом, будто была создана из ничего, вроде облаков в небе, и все же я не проваливалась и не падала вниз на землю, маячившую где-то подо мной.

– Кэлум? – позвала я, и мне показалось, что легкие у меня зажаты в тисках.

В груди не было ни дыхания, ни движения. Сердце замерло, тихо и неподвижно.

Я снова повернулась вперед и лихорадочно подняла руку к груди. Ногти впились в кожу над сердцем, которое не желало биться, и страх заставил меня встать на ноги. Из темноты выступила мужская фигура, вокруг которой плелись тени. Кожа мужчины бледным пятном выделялась на фоне окружавшей его тьмы, глубоко посаженные глаза сияли на лице, как звезды. По рукам вились золотые нити, обвивая кисти и предплечья, устремляясь вверх и укладываясь на обнаженные плечи.

Я сглотнула, не осмеливаясь заговорить, когда он неторопливо, размеренными шагами, направился ко мне. Казалось, что время для него не существует, потому что перед ним расстилается вечность – эоны времени.

– Привет, Эстрелла, – произнес он.

Его голос сильно ударил меня в грудь, проникая вглубь, вибрируя, погружаясь внутрь меня. Я не могла оторвать взгляда от этих золотых нитей, что покрывали его руки, пока не услышала изумленный смешок, который заставил меня посмотреть в его звездно-черные глаза.

– Ты – единственная, кто в моем присутствии заинтересовался нитями судьбы, а не мной.

– Кто ты? Где я? – спросила я, сглотнув, когда он наконец остановился прямо передо мной.

Золотые нити поднялись из облаков у моих ног и обернулись вокруг моего запястья.

– Ты получишь ответы, когда будешь к ним готова, – сказал он, протягивая вперед одну руку.

Он провел пальцем по моей щеке, и мои легкие вдруг наполнились воздухом. Мне стало невыносимо больно, и я свернулась клубком, глядя на него, пока он успокаивающе гладил меня по голове.

– Но твое время еще не пришло, дитя.

Очнувшись от своего сна, я обнаружила, что лежу на грубом камне рядом с горячим источником, отплевываясь и кашляя, пока вода выходила у меня из легких. Я повернулась на бок, согнулась, меня вырвало водой, которой я нахлебалась, и я наконец смогла дышать. Между мной и женщиной с меткой фейри, которая все еще находилась в источнике, стоял один из скелетов. Меченая разогнула спину, как только ко мне вернулось зрение.

Холт стоял, в шоке уставившись на меня, а я все крепче сжимала золотую нить в моей руке, тянула ее к себе. Скелет рухнул на землю, дав мне прекрасный обзор напавших на меня людей. Четыре лица, которые я буду помнить до самой смерти. Их руки были испещрены кровавыми царапинами, и я предположила, что их оставил скелет, который вытащил меня из воды.

Надо мной склонилась Фэллон. Лицо у нее было красным и кривилось от беспокойства. У меня было смутное ощущение, что это она вдыхает воздух в мои легкие, давит мне на грудь, пытаясь разбудить.

Наконец кожу мне обдало холодом, и я начала осознавать, что лежу на камнях, обнаженная, выставленная на всеобщее обозрение. Я снова потянула за золотую нить, вздрогнув от нежных прикосновений рук Фэллон у себя на лице. Она что-то пробормотала, но ее слова растворились в реве клокотавшей у меня в голове ярости.

Краем глаза я заметила, как скелет снова поднялся на ноги, когда я подняла руку, обвитую моей частью парной связи. Затем повернул голову, щелкая позвонками и стуча костями. Его движения привлекли потрясенный взгляд Фэллон как раз в тот момент, когда скелет спрыгнул в воду горячего источника.

Я оттолкнулась руками от камня и с трудом встала на ноги, глядя вниз на женщин, которые чуть не убили меня, утопая в собственной злобе. Я стояла не двигаясь, но вместо меня шаг вперед сделал скелет.

– Эстрелла, остановись! – крикнул Холт, и его слова все же достигли моего разума, пробившись сквозь туман, плававший в голове.

Я потрясла головой, словно хотела вытряхнуть его из нее, наслаждаясь тем, как женщины с метками фейри отползают назад в попытке сбежать от приближавшегося к ним скелета. Они пытались убить меня, и это неудавшееся убийство будет преследовать их до самой смерти, я немного загрустила из-за того, что это продлится недолго.

На тропе, ведущей в гору, появился Калдрис. Лицо у него раскраснелось, будто он взбежал на холм. Хотя я знала, что это не так – я видела, как он появился прямо из воздуха. Рука у него была прижата к груди, как будто он смог почувствовать, как остановилось мое сердце в том сне, что избавил меня от страха утонуть и связанной с этим боли.

Я отмахнулась от мыслей о странном мужчине, как будто сотканном из самих теней.

Широко раскрытыми, почти безумными глазами Калдрис окинул взглядом открывшуюся перед ним картину – как я шевелю скрученными пальцами, будто пряду нити и направляю шаги скелета. Пока он добирался до источника, перескакивая с камня на камень, Калдрис увидел, что я стою голая, во всей своей наготе, выставленной на всеобщее обозрение. Он приблизился ко мне, сбросил плащ и завернул меня в него. Я не сводила глаз со скелета, бурля яростью и жаждой мести, от которой у меня перехватывало дыхание.

– Эстрелла, – сказала Имельда, и ее голос прозвучал мягче, чем у Холта.

Я не повернулась, чтобы посмотреть на нее, только услышала, как она выбирается из горячего источника. Вода все еще стекала с ее тела, когда она остановилась всего в нескольких футах от меня, но я даже не обернулась, чтобы посмотреть на нее. Я чувствовала только одно – я должна отомстить. Месть маячила передо мной, совсем рядом – только руку протяни.

Я так устала от несправедливых страданий.

Калдрис схватил меня за руку, и его присутствие рядом со мной вылилось на меня успокаивающим бальзамом, но ярость я отпускать не хотела. И не хотела сдерживать гнев, который согревал меня. Подняв мою ладонь, обвитую нитями нашей связи, и убаюкивая ее в своей ладони, он перевел взгляд на скелет и, нахмурив брови, сосредоточился на нем.

Скелет продолжал двигаться. Он шагал вперед, не останавливаясь, размеренными шагами и даже пытался сопротивляться командам, которые давал Калдрис в попытке взять его под контроль.

– Мин астерен, ты должна ее отпустить, – сказал он полным страдания голосом, коснувшись пальцем золотой нити, обвитой вокруг моих рук.

Связь дрогнула, завибрировав, и частично прогнала мою ярость.

– Они ясно дали понять – либо они, либо я, – ответила я, и мой голос эхом отразился от стен источника. – Они меня уничтожат.

– Да, они заслуживают любого наказания, которое ты им замыслишь, но подумай о половинах, которые их ждут. Которые ждали веками, думали и надеялись, что они уже совсем рядом. Их половины не виноваты. Они заслуживают лучшего. У них должна быть возможность встретиться с ними, поговорить, попробовать изменить их точку зрения, как это сделала ты.

Он снова прикоснулся к нитям, и из горла у меня вырвался сдавленный всхлип, нижняя губа задрожала, а ярость ослабла настолько, что боль улеглась. Я со стоном выпустила нити, и они тихо выскользнули из моей руки, когда я наконец развернулась и прижалась лбом к груди моей половины.

Он с облегчением вздохнул и обнял меня. Затем посмотрел на людей в источнике.

– Если вам дорога жизнь, быстро одевайтесь и убирайтесь к черту, – прорычал он.

Меченые, Имельда и Фэллон поспешили выбраться из воды. Их цепи исчезли, когда к ним приблизился Холт. Я смотрела, как Калдрис приказал скелету выйти из воды. Скелеты направляли дрожащих от холода людей к тропе, ведущей вниз к подножию горы, подгоняя их, пока те старались как можно быстрее натянуть на себя одежду.

– Ты останешься, – сказал Калдрис, и его приказ прозвучал в воздухе как звук хлыста, ударивший Холта в спину.

Холт медленно повернулся к Калдрису.

– К твоим всадникам их отведут мертвецы. А ты останешься здесь.

– Я даже не понял, что она оказалась под водой. Я старался не смотреть на нее, клянусь. Мы же оба знаем, что ты был бы в ярости, если бы подумал, что я за ней подглядываю, пока она, черт ее дери, моется там голая, – запротестовал Холт.

– И все же она почему-то оказалась голой перед тобой, – сказал Калдрис, положив руку мне на поясницу.

На меня навалилась сонливость, когда он подвел меня прямо к кромке воды и быстро снял с себя одежду, как только меченые скрылись из виду.

Он спрыгнул в воду, встал у края и провел руками по моим лодыжкам. Я вздрогнула, холодный воздух заставил меня вспомнить об одежде, но, похоже, я не могла собраться с силами, чтобы найти, где я ее оставила, и одеться.

– Спать хочу, – тихо пробормотала я, глядя в его темные глаза.

Он ухмыльнулся, водя своими успокаивающими пальцами по моей коже.

– Помнишь наш секс в купели на глазах у всех? Ты была шокирована, что я хочу, чтобы они смотрели, как я трахаю тебя до потери сознания, хотя не люблю, когда мужчины просто смотрят на тебя слишком долго.

– Помню, – пробормотала я, закрывая глаза.

– Теперь тебя увидел Холт, мин астерен. Он увидел тебя голой и без моего члена в тебе. Еще хуже то, что я тебя потерял. На одно мимолетное мгновение я почувствовал всю боль этого мира без тебя, – сказал Калдрис, и его голос стал низким от ревности. – Мне нужно быть внутри тебя, и мне нужно, чтобы он это видел.

Я чувствовала, как сильно это ему нужно. Не могла этого понять, но чувствовала, насколько искренней была эта потребность, идущая от самого сердца. Я не знала, хватит ли у меня сил сопротивляться ему, но при этом не была уверена, что в данный момент способна на секс.

Я просто хотела спать.

– Да она, черт ее возьми, была уже мертва, – снова запротестовал Холт, закатывая глаза к небу. Он опустился на камень, уперся локтями в колени и обхватил голову руками. – Мне бы такое и в голову не пришло.

– Если бы у тебя была пара, ты бы понял, но у тебя ее нет, – резко ответил Калдрис, раздув ноздри и остановив взгляд на лице друга. – Сними с нее плащ, Охотник. Покажи мне то, что принадлежит мне.

Глаза у меня расширились, и я в шоке посмотрела на Холта.

– Кэлум, – пробормотала я.

Моя половина ухмыльнулась, а его темные глаза сияли в предвкушении наслаждения, когда он провел руками по моим ногам.

– Он знает, что, если коснется хоть какой-нибудь части твоего тела, я просто отсеку эту часть тела у него. Ему повезло, что у него такие глаза. Иначе бы я их вырвал за то, что он увидел тебя.

– Да я все равно увижу, рано или поздно, когда ты наконец убедишь ее позволить тебе трахнуть ее у костра, – с гримасой сказал Холт, подходя к нам.

Он подошел ко мне сзади, от его полупрозрачного тела повеяло прохладой, которая омыла меня так, что я вздрогнула.

– Мы оба знаем, что это другое, – сказал Калдрис, и его глаза сузились, пока Холт осторожно двигался вокруг меня.

Ко мне он вообще не прикасался, его пальцы деликатно сжали застежку, расстегнули ее и потянули за ткань, пока та не сползла к моим ногам.

Калдрис протянул ко мне руки, схватил за бедра и потянул к себе. Взяв на руки, он отнес меня в центр горячего источника и медленно опустил мое тело в воду, прижимая к себе.

Когда я устроилась на каменном дне горячего источника, его член уже налился кровью и затвердел в ожидании ласк. Но меня неожиданно захлестнула волна страха, когда я провела ладонью по руке и царапинам, оставшимся на теле от камня, где я билась и боролась за дыхание.

– Ты в порядке, – сказал Калдрис, положив руку мне на щеку.

Это немного успокоило. Я знала, что он здесь и готов поддержать и спасти меня.

Он взмахнул рукой над моими кандалами, и они свалились в воду, упав на дно.

– Ты больше никогда их не наденешь, – пробормотал он, и в этих словах послышалось эхо гнева, который он пытался скрыть от меня.

Это был самый страшный его гнев, в котором было все, что он не позволял себе чувствовать в те моменты, когда я превращалась в саму ярость на пути мести.

Я кивнула, даже не потрудившись оспорить свое будущее привилегированное положение, хотя раньше казалось, что мне оно не нужно. Они стремились убить меня, и в этом отношении ничего не изменилось. Поэтому я готова согласиться, чтобы моя половина обращалась со мной по-особенному, а не как со всеми.

– Не могу поверить, что хотела их защитить. Мне так хотелось, чтобы они приняли меня за свою, пусть даже мне пришлось бы заплатить за это отношениями с тобой.

Я вздохнула, наслаждаясь нежностью, с которой он меня касался.

– Они не стоят твоего хорошего отношения, – сказал Калдрис, касаясь подбородком моей макушки.

Он провел руками по моей коже, успокаивая боль в руках теплой водой, погружая меня чуть глубже. Смыв с моей кожи следы грязи, он немного подождал, пока я удобно устраивалась в его объятиях. Я помнила, что он хотел отыметь меня на глазах у Холта, ни на минуту не забывала об этом, но погрузилась в полное изнеможение и хотела только одного – почувствовать себя любимой хоть на мгновение.

Сейчас рядом со мной была моя половина – моя пара, партнер, которого я знала, а не отстранившийся от меня мужчина, который, похоже, не знал, что делать с возможными последствиями моего происхождения.

Я провела руками по его коже, подняла с уступа кусок ткани и смыла грязь. Он сделал то же самое со мной, демонстрируя заботу и привязанность, в которых сейчас я нуждалась больше всего на свете.

У всего должна быть цель, и если Калдрис и я не сможем объединиться с другой стороны границы… все будет зря.

Холт сидел на камне, обхватив голову руками, и наблюдал, как мы упиваемся друг другом, смакуя каждый момент. Я старалась не думать о том, что Калдрис хотел ему продемонстрировать, – о сексе, который сейчас должен был случиться и который ощущался почти как наказание.

Я знала, что не я была виновата в этом преступлении и что Калдрис полностью винит Холта за то, что я почти умерла.

– Чем раньше мы доберемся до Альвхейма и закольцуем связь, тем лучше. Не знаю, сколько еще я смогу терпеть, что тебе постоянно угрожает какая-нибудь опасность из-за того, что ты человек, – пробормотал Калдрис, положив мочалку на край купели, когда закончил меня мыть.

Мою мочалку он тоже забрал, прополоскал, выжал и бросил рядом со своей.

Внимательно глядя на меня, он нежно провел большим пальцем по моей щеке, затем поднял другую руку и подождал, пока с его блестящей золотистой кожи стечет вода. Сейчас на пальцах у него были человеческие ногти, которыми он обычно пользовался, когда жизнь не требовала от него жестокости. Он поднял указательный палец, подождал, когда человеческий ноготь сменится черным когтем, и провел у себя по запястью, глядя мне в глаза.

А я смотрела, как его кровь капает в источник, окрашивая воду между нами в розовый цвет. Затем он поднес запястье к моему рту, прижал к моим губам, и в меня полилось его тепло. Я открыла рот, позволив густой жидкости полностью покрыть мне язык, прежде чем он убрал руку. Меня окутало знакомое чувство – будто это он сам проникает в меня, согревая своим теплом, укрепляя парную связь между нами. Это чувство опутало нас золотыми нитями, полностью поглощая. Я понимала, что такие моменты, которые объединяли, одновременно приближали нас к тому, чтобы мы полностью слились в одно целое. Они как будто готовили нас к этому событию, которое рано или поздно должно было произойти.

Во взгляде у него мелькнуло безрассудство, будто решил немного подурачиться, и он прошел к краю купели. Опершись руками о камень, он слегка приподнялся и уселся на край. По телу у него стекала вода, подчеркивая каждую линию мускулов на его твердом теле. Он раздвинул ноги, продемонстрировав свой торчащий к небу член.

– Мне хочется к тебе в рот, мин астерен, – сказал он.

Что-то в его позе напомнило мне о наскальной резьбе неподалеку, о человеческих женщинах, которые много веков назад точно так же ласкали его член в этом самом месте.

Но сейчас у него на лице не было отчужденности, изображенной на той картине. Когда я направилась к нему, у меня в венах вскипела ревность. Он ухмыльнулся, как будто знал это наверняка, и, вероятно, понял, что мое чувство собственничества сделало со мной.

Ему хотелось, чтобы на нас смотрел Холт – смотрел и видел, как я доставляю ему удовольствие. Но он знал, что и я точно так же хочу заявить свои права на него, доказать, что он – мой даже перед зрительной памятью тех людей. Их лица, высеченные в камне, выглядели одинаково и как-то расплывчато, как будто не было смысла в том, чтобы увековечивать их внешность. Их было множество, и они быстро менялись. А бог Мертвых, вероятно, отымел очень многих и навряд ли помнил их имена.

Но я была его парой. Я была той, чье лицо будет запечатлено в летописях, где я буду стоять рядом с ним, буду той, кто будет носить его имя, если нам когда-нибудь удастся закольцевать связь.

Я буду его женой.

Я остановилась между его раздвинутыми ногами, погладила руками его бедра, не отрываясь глядя на него.

– Учитывая то, что я чуть не умерла, мне казалось, что ты продемонстрируешь, как благодарен за то, что видишь меня живой. Не предъявляя никаких требований, – сказала я, и он весело засмеялся.

– Ты так говоришь, будто уже уверена, что у меня нет никаких планов в отношении твоей киски. Поверь, они есть, но я приберегу их на потом, – ответил он, оборвав смех, когда коснулся моей щеки.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, погрузив его кончик мне в рот.

– Женщина, которую я увидел, не пострадала от того, что с ней сделали. Она пылала злобой, словно мстительная богиня, одержимая идеей уничтожения тех, кто причинил ей зло. Она показала зубки, желая ответить ударом на удар, и теперь мне хочется почувствовать, как эти порочные маленькие губы сомкнутся вокруг моего гребаного члена.

Его большой палец покинул мой рот, рука скользнула к затылку, направляя меня вперед. Я слегка наклонилась, потерлась ртом о его член, вызвав у него сладострастный стон.

– А ты уверен, что я его не откушу? – спросила я, склонив голову набок, когда взялась рукой за основание члена и направила под нужным мне углом.

Мои губы запечатлели единственный поцелуй на головке и улыбнулись, когда он дернулся у меня в руке.

– Уверен, детка. Слишком сильно он тебе нравится, – сказал он со смешком. – Чем быстрее ты возьмешь его в рот и начнешь ласкать, тем быстрее я засуну язык тебе между ног.

Я ухмыльнулась его нетерпению, покачав головой, и лишь потом обхватила головку его члена губами и взяла в рот. Я помнила, что у нас сегодня только один зритель – Охотник, и чувствовала его тяжелый взгляд у себя на лице.

Я открыла рот шире, не сводя глаз с Кэлума, когда он запустил руку в мои мокрые волосы сзади, собрал их в кулак и подтолкнул меня, глубже проникая мне в рот. Я глубоко вдохнула, сглатывая слюну, и впустила его – дальше, глубже в горло. Он застонал, откинув голову назад, а руку у меня на затылке использовал, чтобы направлять и задавать темп, который ему хотелось.

Двигался он быстро, приближая себя к оргазму в тесном пространстве моего рта. Затем внезапно отпустил мою голову, позволив мне ненадолго освободиться и подышать, чтобы ко мне в легкие вернулся воздух. Это было похоже – слишком сильно похоже – на то, как я тонула, задыхаясь без воздуха под водой.

Но тот момент был отмечен страхом и только страхом, а сейчас страх был смешан с желанием – парой, танцующей в вечном вальсе, корни которого, казалось, уходят в глубину времен. Как будто эта комбинация – страха и желания – именно для того и создавалась, чтобы переплетаться, объединяясь, и создавать симфонию внутри меня.

Калдрис наблюдал, как я наклонилась вперед, облизав его от корня до кончика, а затем снова взяла в рот. Сейчас я замедлила темп, облизывая его дразнящими движениями, прижимая язык к его коже и снова убирая.

– Хорошая девочка, – бормотал он сладким голосом, гладя меня по волосам. – Напомни Холту, что у тебя есть только один мужчина, которому ты будешь поклоняться, которого ты будешь обожать и ласкать таким прелестным ротиком.

Я подавила желание взглянуть на Калдриса, чертовски хорошо зная, что он точно так же намерен поклоняться мне. Я вполне могла жить с таким ярлыком, который он присвоил нашему действу, но ровно до тех пор, пока это касалось нас обоих.

Пока он относился ко мне как к богине, которой я никогда не была.

Он отвел мою голову, с прерывистым стоном вынимая член из тепла моего рта, и наконец соскользнул в воду между мной и уступом. Затем взял мое лицо в свои руки и впился своим ртом в мой. Он как будто поглотил меня, наши языки переплелись, и казалось, его совершенно не заботило, где у меня рот.

Развернув меня спиной к стене купели, он уложил мои локти на каменную поверхность и приподнял за талию. Отступил назад, чтобы я оказалась на плаву на поверхности воды, которая волнами омывала мне грудь и живот, а затем согнул в воздухе мои колени и положил ноги себе на плечи.

Ухватив меня ладонями за ягодицы, он поднял меня и придвинулся так, что его лицо оказалось у меня между бедер, затем он наклонился к моей киске. Когда он коснулся меня ртом, у меня перехватило дыхание. Губы у него горели жаром даже в горячей воде источника. Холодный воздух целовал мне груди и гладил соски, резко контрастируя с теплом, которым он наполнял меня, согревая внутри. Когда он уткнулся лицом между моих бедер и припал ко мне, как умирающий от жажды, тело у меня начало извиваться в экстазе.

Я чуть сдвинулась, локоть у меня соскользнул с уступа, и я почти погрузилась верхней частью тела обратно в воду. Едва удержавшись в последнюю минуту, я с трудом вздохнула.

– Лучше держись крепче, бестия. Похоже, ты скоро пустишься вскачь верхом на кое-ком, – протянул Холт, кивая на то место, за которым он наблюдал.

Он выдержал мой взгляд, и его шокирующе белые глаза пригвоздили меня к месту, когда Калдрис скользнул языком внутрь меня, а руку положил на лобок. Прикоснувшись пальцем к клитору, он исследовал его в поисках наиболее чувствительной точки, а когда нашел, мои ноги у него на плечах задрожали.

Мое внимание снова переключилось на него и на то, как он поднял брови. Даже когда половина его лица была скрыта от глаз, а сам он был поглощен, лаская языком мою киску, я чувствовала его раздражение.

Я не должна была обращать внимания на Охотника. Даже если меня и возбуждало, что он наслаждается зрелищем, наблюдая за тем, как его друг высасывает меня до капли.

– Кэлум, – пробормотала я, заметив, как что-то мелькнуло в темных глазах моей половины.

Он осторожно перевернул меня так, что мои груди оказались зажаты между телом и каменным уступом, шероховатая поверхность которого мягко царапала мне кожу. Он держал меня, обхватив руками бедра, приподняв тело из воды.

Ртом он снова припал к моей киске, продолжая ласки языком. Из-за того, что положение моего тела изменилось, его язык по-другому касался моего клитора, и я кувыркалась на грани оргазма и видела перед собой звезды.

Я закричала в экстазе, прижавшись щекой к камню, когда кончила прямо на лицо Кэлума. Он вознаградил меня, вылизав чуть не досуха, и отстранился только тогда, когда дыхание у меня успокоилось, а затем опустил мой зад в воду. Его член прижался к моему влагалищу, проникая внутрь, когда он зажал мне шею предплечьем и прижал спиной к своей груди. Он крепко держал меня в подвешенном состоянии в воде, пока двигал бедрами, проникая внутрь меня и отступая в суровом, жестком темпе, который, казалось, не должен был доставлять мне удовольствие, но почему-то доставлял.

– Хочешь его трахнуть? – резко спросил Кэлум, используя руку, чтобы заставить меня взглянуть на Холта.

– Нет, – ответила я, качая головой.

Во мне не было ни капли влечения к Холту. Я желала только одного партнера – того, который сейчас двигался во мне.

– Но тебе нравится, что он за нами наблюдает. Твоя киска такая чертовски мокрая и так крепко обнимает меня, – сказал Кэлум, толкнувшись глубоко внутрь, чтобы подтвердить свои слова. – И скоро вообще поплывет, когда я наполню ее спермой.

– Да, мне нравится, что он наблюдает, – сказала я, тут же возненавидев себя за это признание, похожее на слабость.

Мне казалось, что я делаю что-то неправильное. Потому что меня так воспитали. И, возможно, из-за этого мне еще больше хотелось делать наперекор.

А может, это была природа того, что существовало внутри меня. Фейри или что-то еще, что жаждало животной страсти и нуждалось в том, чтобы объявить, что он – мой. Что это член моей половины пронзает насквозь мою киску и врезается в меня, будто она – его собственность.

На самом деле так оно и было.

– Вот так, моя звезда, – усмехнулся Калдрис. – Никогда не притворяйся тем, чем ты не являешься. Никогда не старайся приглушить свой яркий свет, всегда сияй так ярко, чтобы в твоем присутствии всем было комфортно.

Он опустил руку мне на грудь и сжал ее, держа меня за горло. У выхода на тропинку, ведущую вниз, охнула женщина. Я повернулась и увидела, как Имельда в изумлении распахнула свои разноцветные глаза.

Охнула она не от того, что пришла в ужас. Уверена, что она, вероятно, не раз видела подобные сцены в Сопротивлении, а может, и сама в них участвовала. Но сейчас губы у нее вытянулись в трубочку, щеки впали, а рот приоткрылся.

– Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, – неловко сказала она, но не сдвинулась с места, чтобы уйти, хотя уже получила явный ответ, за которым пришла.

– Не хочешь ли присоединиться к празднеству? – сказал Холт, привлекая внимание Имельды, и она отвела взгляд от наших тел, ритмично двигающихся в воде. – У меня отличный член, ведьма. Тебе будет удобно на нем сидеть.

Имельда с вызовом уставилась на него, выдерживая его взгляд, пока Калдрис двигался внутри меня. Казалось, ему тоже было интересно, как они общаются друг с другом, и он переводил взгляд с одного на другую.

– Смогу ли я вообще его найти? Ведь ты же мужчина-призрак, – спросила она, скрестив руки на груди.

Она наклонила голову в сторону, взглянув на его тело, и тогда он встал и сделал шаг к ней.

Я проследила за ее взглядом, который скользил по его телу, пока…

О-о, она точно его найдет.

Я подавилась смешком, чувствуя, как Калдрис сжимает мне горло все сильнее, прижимаясь ртом к моим ушам.

– Им уже пора потрахаться, – пробормотал он, убирая руку с моей груди, чтобы погладить мне клитор под водой.

– Он хотя и прозрачный и сквозь него можно смотреть, но, обещаю, ты его очень хорошо почувствуешь, – сказал Холт, делая еще один шаг к ней.

Имельда, споткнувшись, отступила назад, глядя на него так, словно собиралась бросить ему еще один вызов. Но просто покачала головой, опустив глаза в землю, а потом развернулась на каблуках и пошла по тропинке обратно.

Холт усмехнулся ее отступлению. При этом вид у него был такой, будто он был готов последовать за ней, если бы не приказ Калдриса остаться и наблюдать за нашим совокуплением.

– Ладно, иди, – сказал Калдрис, засмеявшись, и прикоснулся ртом к моей шее.

Юмор в его голосе ласкал мне кожу, заключая в теплые объятия, когда Холт наконец исчез.

А Калдрис продолжил меня трахать, забирая все, что ему принадлежало, и это никак не было связано с тем, что произошло между Охотником и ведьмой. Потом спрошу у них. А сейчас у меня были более важные дела, о которых нужно было беспокоиться.

Например, оргазм, до которого довел меня Кэлум, кружа по мне своими ласковыми пальцами.

31

Фэллон шла рядом со мной, радостно болтая с Имельдой. Казалось, она была полностью довольна, что избегала общения с другими мечеными, хотя с некоторыми из них она, должно быть, вместе росла на протяжении всей своей жизни.

– Они знали, кто я. Или, скорее, кем я могу оказаться, – сказала она, понизив голос, когда наклонила голову вперед.

Накануне вечером она заплела мне косы у костра, и от ее пальцев, скользивших у меня по голове, я погружалась в странное умиротворение. Я была рада этому ощущению, особенно после того, что произошло на горячем источнике. После того как меня попытались утопить, мне тоже больше не хотелось видеть других меченых, потому что знала: я убью их с такой же вероятностью, с какой мне хотелось бы понять эту ненависть.

Странное это было чувство. Странное и тяжелое. Всего несколько недель назад я бы возненавидела и женщину, в которую превратилась, и решения, которые принимала. Сколько из этих решений было принято по моей доброй воле, когда связь, возможно, подавляла мое свободомыслие и заставляла меня сомневаться во всем, во что я верила?

– Они плохо с тобой обращались? – спросила я, пытаясь не обращать внимания на горячий взгляд своей половины, который, я чувствовала это, буквально прожигал мне спину. Ему не понравилось, когда я попросила разрешения немного пройтись рядом с Фэллон и Имельдой, но и вопросов он задавать не стал.

Пока я училась принимать любовь, которая эхом отзывалась между нами независимо от обстоятельств, ему надо было научиться разрешать мне взаимодействовать с другими, формировать другие отношения и связи, которыми я могла бы дорожить. Мои отношения с Имельдой и Фэллон как раз и были той самой новой связью, и эта нить судьбы все равно, танцуя, вилась между мной и Фэллон.

У меня создалось впечатление, что она ее не видит, ведь эта связь не горела так ярко, как связь между Калдрисом и мной, но тем не менее она была, проявившись в тот самый момент, когда Имельда обнажила полумесяц, выжженный у меня на ладони.

– Не могу сказать, что плохо, – ответила Фэллон, пожимая плечами. – Некоторые были очень добры, но другие изо всех сил старались держаться на расстоянии. Поэтому я проводила время в основном со своей семьей и Имельдой.

– Жаль, что было невозможно научить ее направлять любую магию, которой она могла бы обладать, если бы не было Завесы. Учитывая, сколько времени она провела, бегая за мной хвостиком в детстве, могла бы уже быть экспертом по колдовству или в какой-нибудь другой области, – сказала Имельда, толкнув Фэллон в бок бедром.

Девушка, которая выглядела как человек, улыбнулась и с любовью взяла ведьму за руку.

Связь между ними была как у родственников, такой узнаваемой и так похожей на ту, что была у меня с Бранном, что сердце у меня в груди часто забилось. Теперь я знала, что он был ведьмаком и был назначен опекуном, чтобы присматривать за Фэллон и мною. Поэтому их отношения с Имельдой были очень похожи на наши отношения с Бранном, больше, чем могло показаться на первый взгляд.

– С тобой все в порядке? – спросила Фэллон, отпуская руку Имельды и сжимая мне пальцы.

Я кивнула, сглатывая обжигающие горло слезы, пытаясь подавить всплеск эмоций. Если Калдрис почувствует это через связь, он поднимет меня и снова посадит на своего коня, хочется мне этого или нет.

– Мне трудно смириться с тем, что я узнала о Бранне, о том, кем он был, и со всем, что он сделал. Я просто не понимаю, как мальчику, с которым я выросла, могло быть много веков, и что его убили за то, что он увел меня из Сопротивления. Почему? Зачем? Как такое вообще возможно?

– Все возможно, если владеть магией. А у Бранна магия была такой силы, о которой я и мечтать не могла. И она поглотила бы все, что у него было, но он мог бы поддерживать иллюзию – что-то вроде колдовской формы чар фейри, – если бы принял такое решение. Что касается почему и зачем, тут все более или менее понятно. Все знали, что Завеса рано или поздно падет, – призналась Имельда, глядя на меня поверх макушки Фэллон.

Фэллон была примерно такого же роста, что и я, волосы у нее отливали таким же голубым оттенком, как мои. Вот только у меня кожа была бронзового оттенка и темнее, а у нее безупречно светлой – совершенно не тронутой солнцем.

В другой жизни мы могли бы и вправду быть сестрами, носившими одну и ту же метку в виде полумесяца, которая связывала нас на протяжении жизней магической связью. Связью, которую я не просто чувствовала, но и видела, как она мерцает на солнце.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Фэллон, нахмурив брови.

Она отвернулась от меня и посмотрела на Имельду. Ко мне подошел Фенрир, прижался к плечу и уткнулся мокрым носом в шею, и я нетерпеливо потрепала его по макушке.

– Всех подробностей я не знаю. Наверное, я могла бы опекать вас в отсутствие старейшин, но меня никогда не назначали опекуном. Все, что я знаю, – это то, что Завеса должна была пасть, когда одна из вас, первая, вступит в свою тринадцатую жизнь. Но когда тебя забрал Брандер, я потеряла тебя из виду и не смогла считать твои жизни. У Фэллон сейчас только двенадцатая жизнь, – объяснила Имельда.

– Удивительно, что она на целую жизнь младше меня, – сказала я, почесывая кончик носа.

– По крайней мере, сейчас самое время. Вы обе всегда умираете довольно молодыми. Какими бы ни были ваши души, они не предназначены для того, чтобы их запирали в сосудах человеческих тел. Вы расходуете свои тела быстрее, чем человеческая душа, и это отражается на продолжительности ваших жизней. Некоторые ваши жизни были длиннее, другие – короче. Логично предположить, что кто-то из вас умирал, будучи моложе или старше. Но пока мы не узнаем, кто или что есть каждая из вас, бесполезно делать предположения, связана ли сила ваших душ с этим происхождением или нет, – объяснила она.

Я кивнула, продолжая шагать вперед, хотя мне казалось, что мою жизнь опять вырвали с корнем и перевернули с ног на голову – в очередной раз за очень короткий промежуток времени. Почему мне никак не удается сорвать покровы сразу со всех тайн? Узнать, как изменится моя жизнь? Получить хоть какие-то подсказки, могу ли я и в самом деле быть дочерью Маб?

В том, что дочь богини может обладать более могущественной душой, было рациональное зерно. А значит, она быстрее прожигала человеческие тела.

Фэллон крепче сжала мою руку, и метка на ее руке, казалось, обжигала мне кожу. Она посмотрела на меня своими ореховыми глазами, и шрам, о котором я так и не осмелилась ее спросить, стало видно сильнее, когда его осветило солнце.

– Что бы ни ждало нас там, впереди, мы встретимся с этим вместе, – сказала она, и я почувствовала пульсацию тепла, исходившую от ее метки.

Повернувшись к ней боком, я вырвала из ее хватки свою левую руку и подала ей правую, вдавив ей в кожу свой полумесяц.

Золотые нити обернулись вокруг наших рук, крепче связывая их.

– Вместе, – согласилась я, погружаясь в окутавшее нас тепло.

Имельда шагнула вперед, достала нож, спрятанный в кармане плаща, и вынула его из ножен. Не обращая внимания на мой изумленный вздох, она вдавила острие в мой палец и, когда заструилась кровь, быстро сделала то же самое с пальцем Фэллон. Луна, вырезанная на лбу ведьмы, вспыхнула ярким светом, когда мы с Фэллон встретились взглядами. Ее палец был всего лишь на расстоянии вдоха от моего. По коже у нее стекала кровь, когда сверхъестественное притяжение магии крови связывало нас вместе.

В тот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, голова у меня откинулась назад со сдавленным вздохом. Вне всяких сомнений, это была клятва на крови, которая, проникнув внутрь, ударила меня в грудь, обвилась вокруг моего сердца, и золотые нити натянулись так, что стало больно. Фэллон отшатнулась от этого контакта и прижала палец к своей груди, когда моя тяжело вздымалась.

Я перевернула руку, глядя на белую слезинку, образовавшуюся на кончике моего пальца. Знак сиял ярким, как у луны, светом, как если бы мог уловить надежду, которая звенела правдой в ночи, и запечатлеть ее у меня на коже.

– У всякой магии есть цена, – сказала Имельда, взглянув прямо мне в глаза, когда я оторвала взгляд от метки.

– И сколько же это будет стоить? – спросила я, глядя на метку.

– Не узнаешь, пока не заплатишь, – ответила она, протягивая руку, чтобы взять мой палец.

Она взяла за палец и Фэллон и теперь держала два зеркальных изображения рядом, и в этот момент я услышала топот бешеного галопа за спиной.

– Вы будете защищать друг друга. Иногда это будет приносить вам пользу, а иногда придется за это расплачиваться. Но вы будете стоять рядом, плечом к плечу, чтобы встретить то, что грядет, как и должно было быть всегда.

– Но ты же не знаешь, кто или что есть одна из нас, – возразила Фэллон, глядя на меня.

Она почувствовала ко мне то же самое притяжение, что и я к ней, и метка у меня на пальце ничего не изменила. В любом случае, с меткой или без, я бы не смогла бросить ее.

– Не знаю. Зато знаю, что вы обе будете иметь вес в грядущем. Опекуны не поместили бы вас в одно тайное убежище, если бы вы не знали друг друга. А во всем, что они делают, есть логика, даже если кажется, что это идет вразрез с целью их жизни, – сказала она, потрепав меня по щеке. – Брандер сделал то, что счел на тот момент правильным.

– Что вы тут, черт возьми, задумали? – гневно спросил Калдрис, спешиваясь с Азры и вставая между Имельдой и мной.

Он разорвал контакт между ее и моей кожей, взял мой палец в свои руки и провел по новой метке, будто мог срезать ее.

– Мы поклялись вместе противостоять тому, что грядет. Мы будем защищать друг друга, – ответила Фэллон, высоко подняв подбородок.

Она смотрела на бога Мертвых, как будто ей совсем не нужно было его бояться, и я полагала, что так и было. Я бы ни за что не позволила ему причинить ей боль.

Она тоже была моей, как и он, хотя и совершенно по-другому. Сестры, объединенные магией, которая нас связала.

– А рассказала ли вам ведьма, что произойдет, если одна из вас не сможет защитить другую? Если возникнут обстоятельства, на которые вы будете не в состоянии повлиять, и одна из вас окажется перед выбором – бежать или погибнуть? – вопрошал он, пронзая Имельду взглядом, настолько сильным, что даже мне захотелось отпрянуть.

– Цена за нарушение вашей клятвы – смерть, – сказала Имельда, выдержав его взгляд, чтобы потом на короткое время повернуться к каждой из нас. – Но пока у вас будет намерение соблюдать клятву крови, магия не потребует такой платы.

– Вопросы жизни и смерти редко бывают черно-белыми. Иногда они требуют жесткого выбора и исключений из подобных обещаний. Твоя магия не признает обстоятельств, Имельда, – сказал он, обратив на меня полный ярости взгляд. – Что, если она – дочь Маб? Ты только что подвергла себя риску из-за какой-то ерунды.

– Защищать друга – это не ерунда, – сказала я, вызывающе вздернув подбородок, и выдернула руку из его хватки. – Если ты действительно так считаешь, то мне жаль тебя, жаль жизни, которые ты прожил, если так охотно можешь пожертвовать тем, кого любишь, ради собственного спасения.

– Я не жертвую, – сказал он, понизив тон. – Но я бы пожертвовал всеми, кого когда-либо встречал в этих жизнях, чтобы спасти тебя. То, что ты сделала, это глупый и напрасный риск.

– А что, если это я – дочь Маб? Ведь мы все считаем, что такое возможно, разве нет? – спросила я, с вызовом глядя на него. – Если я – дочь Маб, думаю, мне было бы полезно иметь как можно больше союзников вне ее влияния. Кем бы ни была Фэллон, возможно, она призвана помочь мне справиться с последствиями, если Маб вдруг окажется моей матерью.

– Она не твоя мать, – прорычал он, и от ярости, прозвучавшей в его голосе, у меня перехватило дыхание. – Никогда больше так не говори.

– Откуда ты можешь это знать? Даже ты стал держаться от меня на расстоянии, когда я начала проявлять признаки ее силы. Ты не хуже других знаешь, что сходство неоспоримо, Кэлум, – сказала я тихо и умолкла.

Выражение муки у него на лице означало прямой отказ принять то, кем я была.

Он не мог этого вынести.

– Я бы знал, если бы в твоих венах текла кровь этой суки. Я бы это почувствовал. Слишком хорошо я знаком со всеми особенностями моей чертовой мачехи, поэтому я бы сразу же узнал, что за чувства внутри у ее дочери, – сказал он, и жестокое выражение его лица заставило меня отступить на шаг назад.

К горлу подступила желчь – горячая, обжигающая.

Она прожигала себе путь вверх, в горло, в рот, пока я сопротивлялась желанию сложиться пополам и извергнуть ее из себя. Он…

О боги.

Имельда наклонила голову вниз, черты лица у нее исказились в гримасе, поскольку она отказывалась встречаться со мной взглядом. Ужас осознания захлестнул меня с головы до ног, когда я увидела, как зажмурился Калдрис. Когда он открыл глаза, в них горело сожаление.

Он сделал шаг ко мне и поморщился, когда я отступила назад, чтобы избежать его.

– Я не это имел в виду, – мягко сказал он. – У меня никогда не было секса с Маб.

– Тогда что именно ты имел в виду? – спросила я, позволяя Фэллон встать рядом со мной.

Она обвила меня руками, прижалась головой к плечу, стараясь хоть немного утешить и смягчить боль, пронизывающую мое тело. Мысль о том, что он мог быть близок с моей матерью, была оглушающей – настолько, что могла легко сломить.

А что еще он мог иметь в виду?

– Я имел в виду тебя. Я знаю, что ты чувствуешь внутри, знаю твои эмоции, знаю твою душу, детка. И знаю ее. Из-за этой прóклятой связи с ней я и ощущаю внутри себя полную путаницу и хаос. Ты совсем не похожа на нее, Эстрелла, слышишь? Ты хорошая, и добрая, и чертовски упрямая, но ты готова перевернуть мир ради тех, кого любишь. Она не способна заботиться ни о ком, кроме себя, – сказал он, и я вздохнула с облегчением.

– Значит, ты никогда не прикасался к Маб и никогда не спал с ней? – спросила я, желая получить прямой ответ на прямой вопрос.

Секс иногда бывает больше, чем просто секс. Мне не хотелось снова становиться жертвой очередной игры слов фейри.

– Напрямую нет, – сказал он.

Он вздохнул, когда я дернулась назад, склонив голову вниз.

– У нее были друзья, которые хотели завести со мной интрижку. Они относятся ко всем ее детям как к своим личным игрушкам. Такой у нее путь, такая жизнь.

– Но ты говорил, что веками хранил целомудрие… – сказала я, и мой голос, дрогнув, затих.

О таком обмане мне вряд ли удастся забыть. Если только он не был сексуальной игрушкой в чужих руках, не желая этого.

Изнасилование сексом не считалось.

Сердце у меня разбилось. Он почувствовал это, склонив голову набок.

– Она использовала свое влияние, чтобы заставить нас участвовать в таких играх, но мы редко были к этому готовы. Я перестал реагировать столетия назад. Они перестали получать удовольствие и в конце концов оставили меня в покое, как только удовлетворили свои потребности. Вот что я имел в виду, когда говорил, что никого не касался. Пожалуйста, поверь мне, – умолял он, делая еще один шаг ко мне.

По щеке у меня скатилась первая теплая слеза, и, когда он протянул руку, чтобы вытереть ее, я не отстранилась.

– Ты всегда хотел, чтобы у меня был выбор, – сказала я, осознав, что связала все факты воедино.

Поняла, что он делал это не по доброй воле, а потому что они заставляли его прикасаться к людям, которых он не хотел, и он знал, как глубока эта боль.

– И он у тебя будет. Всегда, – ответил Калдрис, скользя рукой по моему затылку.

Он прижал меня к своей груди, положив подбородок на мою макушку.

– А как насчет тебя? Что, если Маб снова будет принуждать тебя делать это? Чтобы сделать мне больно? – спросила я, и меня охватил ужас.

Если я окажусь ее дочерью, еще неизвестно, что она сделает со мной. Если она так относилась к своим детям…

– Даже у ее магии есть предел. Она не способна бросить вызов парной связи. Если бы она попыталась заставить меня ответить кому-то после твоего рождения, у нее бы не получилось, и тогда она бы узнала, что ты существуешь. Сейчас она не может заставить меня быть с кем-то, – сказал он, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. – Но есть причина, по которой она о тебе не знает и не узнает, пока я не стану достаточно силен, чтобы сразиться с ней. Вот почему она никогда не сможет заполучить тебя в свои лапы. Она не сможет заставить тебя прикоснуться к кому-то, как делала это со мной, но все равно сможет использовать твое тело, чтобы наказать меня. Понимаешь, о чем я говорю?

– Она может содрать с меня кожу и оставить одни кости, – сказала я, кивнув головой.

– Она может позволить своим самцам изнасиловать тебя, чтобы наказать меня за то, что я хранил тебя в тайне все эти годы. Я знал, что у меня есть половина, и всегда скрывал это от нее. Я защищал тебя, и за это она будет так ненавидеть, как ты себе даже представить не можешь.

– Даже если я окажусь ее дочерью? – спросила я, глядя на Фэллон.

Мы обменялись с ней встревоженными взглядами, и связь загудела, вибрируя между нами. Одна из нас точно была ее дочерью, но кто?

– Маб размножается только для собственной выгоды. Это не имеет абсолютно никакого отношения к какой бы то ни было любви, которую она могла бы питать к своему ребенку, – сказал он, отстраняясь, чтобы перевести взгляд с меня на Фэллон. – Кто бы из вас ни был ее дочерью, вы так или иначе будете служить ее целям.

32

– Если у всякой магии есть цена, каким образом ее платят ведьмы? – спросила я, отказываясь поднимать руки, чтобы поиграть с зимней бурей, созданной Калдрисом и кружащей у него на ладонях.

Он вздохнул, склонив голову набок, и щелкнул пальцами. Буря растворилась в воздухе, и я поняла, насколько потеряла чувствительность к виду таких демонстраций. То, что казалось мне невозможным всего несколько недель назад, теперь стало обыденным и почти не впечатляло по сравнению с той великой магией, которую, как я видела, он иногда творил.

– Они используют природу вокруг себя, особенно стихию или физическое тело того самого существа, из которого черпают силу. В случае с Имельдой днем ее сила очень ограниченна, потому что извлечь магию из чего-то, что ты не видишь, гораздо труднее. Но ночью она довольно легко получает магию.

– Но какова плата за это? – снова спросила я.

Она привязала нас с Фэллон друг к другу клятвой крови, и эта магия стоила очень дорого. Мы поклялись соблюдать ее, иначе нам придется столкнуться с последствиями предательства.

– Вся магия конечна. Если бы Лунные Ведьмы просто брали, брали и брали магию у Луны, не отдавая ничего взамен, сила внутри нее в конце концов бы ослабла. Если они ничего не будут давать взамен – платить цену, то та самая магия, на которую они полагаются, в конце концов истощится, а они этого не хотят, – объяснил он, шагая рядом со мной.

Я следила за ним краем глаза, и что-то в его расслабленной позе и легкой ухмылке заставило волоски у меня на руках подняться дыбом.

– И что же они отдают? – спросила я.

Я не видела, чтобы Имельда что-то отдавала в те редкие моменты, когда бормотала заклинание. Она делала это нечасто, используя свою магию экономно и только тогда, когда это было необходимо. Она спокойно отправилась в путешествие с Дикой Охотой, а это значит, что большинство ее потребностей были удовлетворены, даже если ей и хотелось пронзить сердце Охотника кинжалом каждый раз, когда он не так смотрел на нее.

– Зависит от заклинания. Насколько я понимаю, магия ведьм больше похожа на сделки по обмену. Жизнь за жизнь, око за око. И кому-то придется за это платить. При идеальном раскладе ведьма может заставить своего врага заплатить за магию. Поэтому Имельда редко использует ее – только для собственной защиты. Затем в конце жизни ведьмы ее душа возвращается в тот самый источник силы, из которого она вышла. И это дает силу следующему поколению ведьм, – объяснял он, медленно кружась у меня за спиной. Я не повернулась, позволив ему завершить свое вращение и появиться рядом с мной с другого бока.

– Когда она показала метку на моей руке, чем ей пришлось пожертвовать? – спросила я.

– Ей – ничем. За это заплатила ты, – сказал Калдрис, взглянув на ожог у меня на руке.

Я вспомнила жгучую боль и то, как мне хотелось заплакать, когда я видела свою шипящую плоть. Я кивнула и провела пальцами по метке.

У фейри цена была другой: истощение и риск чрезмерного использования магии в ткани вселенной. Мне даже думать не хотелось о том, что произойдет, если я извлеку слишком много энергии до того, как буду готова.

Сожжет ли она меня изнутри, обуглив душу, как магия Имельды обуглила плоть?

Я сглотнула и помотала головой, отгоняя эту мысль. Калдрис продолжал неторопливо ходить вокруг, останавливаясь передо мной и глядя в глаза.

– Готова начать?

Я кивнула и вытянула руки перед собой, сложила лодочкой и подняла к небу, затем глубоко вздохнула и встретилась с его пытливым взглядом.

– Хорошо, – буркнул он, медленно кивая.

Он переместился слишком быстро, дернув рукой так внезапно, что я едва успела отклониться от снежка, летевшего прямо мне в лицо. Снежок ударил меня в шею сбоку, снег скользнул вниз и застрял в вороте рубашки.

– Да ты что? Сбрендил? – задохнулась я, хватаясь за воротник туники и тряся им, пока из-под нее не выпал снег, прокатившись у меня по животу полосой ледяного огня.

– На медленные методы ты не реагируешь, так что будем переходить на новый уровень, – сказал он, сложив ладони в чашу и поднимая их к небу.

Буря, собравшаяся в его руке, нарастала, набирая обороты с каждым движением его пальцев, которые втягивали в нее все больше силы.

– Не смей, черт возьми, – сказала я, делая шаг назад, пока он формировал еще один снежный ком.

Его пальцы продолжали трудиться над комом, превращая его в ледяное ядро, и мои глаза расширились от ужаса.

– Кэлум…

Он швырнул ядро в меня, и теперь оно летело ко мне, вращаясь в воздухе по спирали. Я пригнулась, и мне удалось избежать удара. Почти сразу за первым полетело второе, и у меня не было времени даже подумать о том, чтобы зачерпнуть силу у него через Виникулум.

– Так и будешь всю жизнь уворачиваться и прятаться, когда Маб и ее союзники придут за нами? – спросил Калдрис, когда я метнулась в сторону, чтобы спрятаться за одним из деревьев, окружающих нашу маленькую полянку.

Я вжалась спиной в ствол и тяжело дышала. Так бояться нескольких ледяных шаров казалось нелепым, но в его намерениях сквозило и что-то другое. Он что-то задумал, и я чувствовала это через связь.

Калдрису надоело играть в игры, и, если я в самое ближайшее время не соображу, что делать, он найдет другие способы заставить меня использовать его силу.

– Я считал тебя намного смелее, – размышлял он вслух, чертовски хорошо понимая, как эти слова заденут мою гордость и желание быть независимой.

Я не хотела прятаться за ним и его людьми, скрываясь в тени, пока он борется за нашу свободу.

– Я думал, ты хочешь встать рядом со мной как равная, разве не так, мин астерен?

В голосе у него зазвучали дразнящие нотки, когда я слегка оттолкнулась от скрывавшего меня ствола. Сжав кулаки, я вытянула руки перед собой и посмотрела на них сверху вниз. Желая, чтобы пошел снег, взывая к холоду, пытаясь погрузиться в золотую нить, что связывала нас.

Резко дернув за нее, я усмехнулась, когда почувствовала, как Калдрис споткнулся, но этого было мало. Я не могла притянуть к себе его магию, пока он использовал ее, потому что единственный путь нашего взаимодействия по связи был заблокирован его властью над ней.

Я взглянула на ледяные капли, слезами свисающие с ветвей дерева, чувствуя, как стучат с другой стороны ствола снежки, которыми швырял в меня Калдрис. Их количество быстро росло, и, когда я выглядывала из-за ствола, сила ударов увеличивалась. Ледяные ядра становились все крупнее, и глаза у него сверкали ледяным блеском, когда он поднимал ставки.

Ему надоело ждать, пока я начну использовать магию и управлять ею, держа под контролем.

Коснувшись голым пальцем одной из ледяных капель, я позволила холоду проникнуть ко мне в кожу. Вокруг пальца образовался золотистый ореол из потрепанных нитей, слабее того, что я ощущала от связи, как будто он выцвел и его образ исходил только от Калдриса.

Но он никогда мне не говорил, что может видеть эти нити.

Поглаживая их, я торопливо наматывала нити на палец, позволяя холоду проникнуть в меня еще глубже. По венам у меня разливался лед, когда нити тянулись все выше, обвивая мне руку и предплечье, цепляясь за меня, пока я кормила их ограниченной силой, исходящей от связи с Калдрисом.

Я почувствовала его ухмылку, когда он понял, что я делаю, поскольку чувствовал, что теперь я использую больше силы, чем могла раньше.

– Ты собираешься выйти и поиграть со мной, детка? – спросил он.

Я услышала, как тихо хрустит снег под его тяжелыми шагами. Он подошел ближе, обогнув дерево с другой стороны, пока я старалась уменьшиться в размерах и ускользнуть прочь.

– Зависит от того, что ты называешь игрой, – сказала я, подкрадываясь к нему сзади.

Я двигалась тихо, ступая по снегу легко и беззвучно, потому что была меньше.

Крепче обвив золотые усики вокруг руки, я сосредоточилась на пятне снега, на которое он должен был наступить, сделав следующий шаг. Опустив руку на землю рядом со своими ногами, я коснулась ладонью снега и призвала в нее холод, направляя лед из дерева в золотые нити и распределяя их по земле.

Пальцы у меня схватило морозом, черные кончики покрылись инеем, он стекал у меня по коже, но я почему-то не чувствовала жжения холода, которым должен был сопровождаться его поток. Когда снег под ногами Калдриса превратился в лед и он развернулся, чтобы посмотреть на меня, ноги у него разъехались. Я вытянула другую руку, согнула ладонь, как будто приглашая холод к себе, и по поляне пронесся холодный зимний вихрь. Он ударил Калдриса под колени, и я дернула ладонь на себя. Не удержавшись на ногах, он упал и ударился о лед, который завибрировал под его телом, и я убрала руку, выпрямившись в полный рост.

– Ты это имел в виду? – спросила я, глядя на него сверху вниз.

Он лишь ухмыльнулся мне в ответ, затем вскочил на ноги и снова чуть не упал, поскользнувшись, но сумел удержать равновесие. А я опять метнулась за дерево.

Он погнался за мной, а я, обняв рукой ствол дерева, скользнула по созданному мной льду, используя его для набора скорости. Оглянувшись через плечо, я поработала ладонью, чтобы создать снежок, который бросила ему в лицо, когда он бежал за мной.

Я попала ему прямо в нос, и глаза у него комично расширились, когда он рассмеялся и собрал с лица снег, чтобы метнуть его обратно в меня.

– Ты заработала себе столько неприятностей, звезда моя.

Взглянув на него, я сделала паузу, полностью повернувшись к нему лицом.

– Сначала тебе придется поймать меня, – пробормотала я.

И тут он швырнул в меня целых четыре снежка, один за другим. Он создал их так быстро, что я и моргнуть не успела. Пискнув, я сложила перед собой ладони и вытянула их. Морщась, я с гримасой ждала, когда кожу мне обожжет холод.

Но так и не дождалась.

На ладонях у меня лежала целая пластина льда, на обратной стороне которой серебристыми искрами сверкали снежинки.

– Похоже, я научилась контролировать холод, – сказала я, пожимая плечами и отбрасывая льдину в сторону.

Калдрис усмехнулся, делая несколько медленных шагов ко мне. Он осторожно перемещался по замерзшей земле, тщательно контролируя походку. Когда подошел ко мне, он обхватил ладонью мою щеку и наклонился, чтобы поцеловать.

– Похоже, так и есть, – согласился он, прижавшись губами к моим.

Я не стала рассказывать ему о золотых нитях, в душе чувствуя, что это не то, что он имел в виду, когда просил меня взять силу у него. Было что-то особенное в этих золотистых усиках-щупальцах, которые обвивали меня и давали доступ к зиме.

Я ответила на его поцелуй, позволив отвлечь меня от слишком знакомого назойливого предупреждения, звеневшего у меня в голове. Чей-то голос говорил мне, что я ненормальная даже для меченой половины фейри. Внутри меня существовало что-то еще, что позволяло мне протянуть руку и коснуться магии вокруг.

Возможно, это был способ визуализации моего разума. А может, это просто происходило у меня в голове, а не в реальности.

Внезапно голова у него дернулась назад и взгляд потемнел, когда он посмотрел на поляну.

– Возвращайся в лагерь, – приказал он, мягко оттолкнув меня от себя, направляя туда, где мы оставили остальных.

Схватившись за капюшон моего плаща, он натянул его мне на голову и начал лихорадочно выдергивать пряди волос из заплетенных Фэллон косичек.

– Распусти волосы и прикрой свою метку.

– Что происходит?

– Иди в чертов лагерь. Со мной все будет в порядке, но тебе сейчас нужно уйти. Скажи Холту, что здесь Октавиан, – ответил он, подталкивая меня вперед.

Я двинулась, чувствуя, как это принуждение ударило меня в грудь. Раньше мне не удавалось его распознать, но теперь я чувствовала, как оно пульсирует по связи, зная, что я могу остановить и задушить это чувство, если решу схватить эту нить и отправить ее обратно к нему по спирали.

Именно это я и сделала. Взяла золотую нить в руки и крепко сжала пальцами. Принуждение прекратилось, отделившись от меня, когда я твердо провела по нему рукой. Оно вернулось к Калдрису, столкнувшись с ним. Глаза у него сузились, взгляд всего лишь на мгновение стал умоляющим. Только потом я повернулась к нему спиной и направилась к лагерю.

Если бы он просто попросил меня, я бы и так вернулась, потому что видела по лицу, насколько серьезна ситуация. Но из-за того, что он принуждал меня подчиниться, я решила повредничать.

Я ему не собачка и не какой-нибудь двуногий питомец и не собираюсь вести себя так, подчиняясь его приказам.

По дороге в лагерь я закончила расплетать косы. Дикая Охота слонялась вокруг лагеря, ожидая, когда мы вернемся. Холт полулежал на земле у бревна, рядом с которым они развели костер. Его голова покоилась на бревне, а глаза едва приоткрылись, когда я остановилась перед ним.

Увидев меня, Имельда и Фэллон растерянно переглянулись.

– Где Калдрис? – спросила Имельда, вздернув нос, словно могла нюхать воздух.

– Он велел тебе передать, что здесь Октавиан, – сказала я, пнув Холта ногой в ботинке.

Глаза у того быстро распахнулись, и он поспешил вскочить на ноги, глядя в сторону леса.

Затем повернулся к Имельде, и ее испуганный взгляд на мгновение встретился с его. И в этот момент не имело значения, испытывают ли они друг к другу какие-либо чувства или нет.

– Отведи ее в свою палатку и оставайтесь там, – сказал он ей, осторожно хватая меня за предплечье.

Холт подтолкнул меня к Имельде так, что я чуть не налетела на нее. Она еще плотнее натянула капюшон мне на голову.

– Прикрой все эти метки, ведьма.

Фенрир поднялся со своего места у костра, и из пасти у него вырвался рык. Он пошел следом за Имельдой. Она вела меня к палатке, которую они делили с Фэллон, но слова Имельды остановили его.

– Лучшая защита, которую ты сейчас можешь обеспечить, – это держаться от нее подальше, – сказала она, выпрямляясь, когда волк оскалил зубы.

Имельда сглотнула, кивнув, и повела меня к палатке, где ночевали они с Фэллон. Фенрир уселся, повинуясь приказу Имельды, и остался у костра. Он нечасто требовал моего внимания, если не считать, что я иногда гладила его у костра ночью, но он всегда был рядом. Без него я вдруг почувствовала себя голой и выставленной на всеобщее обозрение.

Имельда, Фэллон и я нырнули в палатку, но она не закрыла полог, чтобы внутрь попадал лунный свет. Сорвав с меня капюшон, она откинула плащ, обнажив мне кожу. Повернув меня к свету луны, она позволила ему коснуться моей кожи.

– Silism na camhorren sin, – пробормотала она несколько слов на Древнем Наречии.

Она провела ладонью по каждому пятну, где у меня на коже красовалась метка, и я увидела, как выцветают на глазах завитки, окрашиваясь в цвет моей кожи и плавно сливаясь с ней.

– Постарайся не говорить в присутствии Октавиана. Магия потребует плату. Чтобы скрыть одну правду, надо выдать другую. Делай все возможное, чтобы находиться рядом с теми людьми, которым ты доверяешь, потому что ты почти не сможешь контролировать то, что тебе дано.

– А истину выбрать нельзя? – спросила я, глядя на нее с ужасом.

Мне не хотелось даже думать о последствиях моего разоблачения. Имельда грустно покачала головой, и я вздохнула.

– Кто такой Октавиан? – спросила я.

– Один из любимых детей Маб, – ответила она, с отвращением качая головой. – Его забрали из двора Осени несколько столетий назад. У Осеннего двора всегда были претензии к Зимнему двору, и одного этого стало достаточно, чтобы Калдрис и Октавиан стали врагами с самого начала. Но Октавиан оказался другим – не таким, как остальные. Ему нравится подчиняться Маб, он наслаждается силой и властью, которые чувствует, будучи верным королеве Воздуха и Тьмы. Она могла отправить его сюда только с одной целью – шпионить за Калдрисом, чтобы убедиться, что он выполняет возложенные на него обязанности, потому что знает, как сильно Октавиан ненавидит Калдриса за то, что именно его избрали для этих задач.

– И почему же избрали именно его? Если Октавиан такой верный слуга, почему бы не выбрать его? – спросила я, наблюдая, как она закрывает вход в палатку.

Имельда завязала тесемки тугим узлом, расправила спальники и потянула меня к себе, чтобы уложить между собой и Фэллон и спрятать от всего, что могло бы меня выдать.

– Каким бы верным ни был Октавиан, он всего лишь сидхе. Он не в состоянии нанести такой урон, какой наносит Калдрис. А в глазах Маб это всегда недостаток. Если бы Калдрис хотя бы смотрел на нее и угождал ей так, как она, по ее мнению, того заслуживает, он был бы ее самым любимым ребенком, потому что мог бы стать настоящим оружием против ее врагов. Собственно, он уже им стал, даже если его лояльность приходится требовать с боем, а не принимать в качестве добровольного дара, – объяснила Имельда, ложась на бок, чтобы устроиться поудобнее.

Втроем в палатке было тесно. Она закрыла глаза, будто собиралась заснуть, и я недоверчиво уставилась на нее в темноте.

– Ты и вправду собралась спать? А как же Калдрис там…

– Он прекрасно справится сам, – прошептала она, прикоснувшись одним пальцем к моим губам. – Но Октавиан не должен знать, что ты половинка Калдриса. Если Маб узнает, что у него есть пара, она прикажет Калдрису привести тебя к ней. Поэтому тебе пока лучше скрыться из виду, Эстрелла. Это означает, что, пока они не придумают способ, как избавиться от Октавиана, ты не сможешь ночевать с ним в одной палатке. А сейчас давайте спать. У меня такое чувство, что завтра нам всем понадобятся силы.

Я вздохнула, прижимаясь к Фэллон. На мгновение она положила руку мне на живот, и эта сестринская связь накрыла меня с головой.

Я закрыла глаза. Мне очень хотелось заснуть, но сон не шел.

33

На следующее утро нас разбудил крик.

– Подъем! – разнесся по лагерю чей-то незнакомый голос.

В нем было слишком много жизнерадостности, удовольствия и даже фальши во всех смыслах. Я резко села, веки у меня были тяжелыми и никак не хотели подниматься. А кожа под глазами, казалось, была содрана, будто большую часть ночи я терла ее кулаками.

Имельда коснулась рукой моего плеча, удерживая в неподвижности, пока сама поднималась на ноги. Она встала, аккуратно отодвинула свою обувь от спальника и повернулась, чтобы взглянуть на меня, прижав палец к губам.

Она чуть-чуть отвела в сторону полог палатки и выглянула в образовавшуюся щель. Фэллон и я тоже наклонились к пологу и прильнули к узкому просвету, чтобы посмотреть, что происходит за стенами палатки. Снаружи во всех направлениях двигались люди. Дикая Охота подталкивала полусонных меченых к месту, где прошлой ночью горел костер, который уже потушили, несмотря на то, что солнце пока полностью не взошло.

Имельда снова повернулась ко мне, сдвинула мой плащ в сторону, чтобы взглянуть на маскировку, созданную ею на моей коже. Я чувствовала, что накрыта слоем магии, и меня охватило беспокойство, что фейри тоже могут это почувствовать.

– Следи, чтобы метка была как следует прикрыта волосами и плащом. Но особо не усердствуй, чтобы меченые не догадались, что ты что-то скрываешь, – сказала она, повернувшись и мельком взглянув на Фэллон, которая кивнула в ответ, соглашаясь с любыми молчаливыми чувствами, возникавшими между ними двумя.

– Они так тебя ненавидят, что специально могут сказать ему, кто ты такая, – сказала Фэллон, как будто мне нужно было напоминать об этом.

Меня чуть не утопили в горячем источнике, и это было достаточным доказательством того, какой судьбы они мне желали.

– Просто держись на расстоянии от всех. Оставайся рядом со мной и Фэллон и никоим образом не ищи внимания Калдриса. Они с Холтом сами решат, как нам двигаться дальше, – сказала Имельда, наконец развязав тесемки на пологе и отдернув его.

Ранний утренний свет уже позолотил стены маленького укрытия, которое нам предоставили сидхе, патрулирующие лагерь. Мы с Фэллон тоже поспешили встать и выйти, чтобы следовать за Имельдой.

Меченые торопливо выстраивались в шеренгу у пепелища костра. А какой-то странный мужчина ходил по лагерю и похлопывал руками по ткани палаток. Проспавшие спешили покинуть свои импровизированные жилища, суетливо направляясь к костру, пока Имельда двигалась вперед медленным, неторопливым шагом.

Она была ведьмой, которую никто не стал бы торопить. Она была ведьмой, которая пользовалась заслуженным уважением, даже просто беззаботно прогуливаясь среди хаоса и останавливаясь на самом его краю, за которым начиналась суета. Фэллон встала с той стороны, которая была ближе к группе меченых, чтобы я оказалась как можно дальше от них.

Сцепив перед собой руки, я пыталась подавить нервную дрожь и не сводила глаз с пепла, оставшегося от нашего костра. Зачерпнув безразличия у Имельды, я погрузилась в пустоту внутри себя.

Лицо у меня превратилось в искусно вылепленную маску, которую я слишком часто примеряла в стенах библиотеки Байрона, почувствовав, как покидают меня все эмоции, оставляя лишь оболочку, бездушную сущность, обретавшуюся внутри пузыря. Те части меня, которые делали человеком, которым я когда-то была, оказались далеко-далеко, поскольку не имели никакого отношения к моему выживанию, а значение в этот момент имело лишь оно.

Тем не менее золотая нить, что связывала меня с Калдрисом, ярко засияла где-то на периферии моего сознания, когда он вышел из своей палатки. За ночь его доспехи и кожа были начищены и отполированы, фигура поражала воображение, а голову венчала корона, которую он очень редко надевал. По пятам за ним следовали волки, как будто они подчинялись его командам, как и мертвые, которых он оживлял.

Глядя на него сейчас, я сразу вспомнила, что видел остальной мир, когда смотрел на него. Большую часть времени я проводила с другой стороны этого существа – с любящим меня Кэлумом, а не с этой ужасающей фигурой, которую видели другие – жестоким богом Мертвых, самцом фейри, который сумел поставить на колени целый город. Он шел, и снег хрустел под его тяжелыми шагами. Тишина, к которой я привыкла, исчезла, уступив место представлению, которое он устроил для Октавиана.

Было видно, как сильно с появлением Октавиана изменился дух нашего путешествия в Альвхейм. Исчезла легкая атмосфера товарищества, и неторопливый темп, которого мы придерживались, следуя через королевство, сменился спешкой.

Калдрис остановился перед нами, и его внимание было приковано непосредственно к Имельде. Она выдержала его взгляд, стоя рядом с Фэллон и мной, как и следовало опекуну.

– Надеюсь, вы трое хорошо выспались, – сказал он, и это было утверждением, а не вопросом.

Я взглянула ему в лицо, но он не обратил на меня ни малейшего внимания. От обиды сердце у меня в груди забилось в бешеном темпе. Он не взглянул в мою сторону, не уделил мне ни грамма внимания – такого я никогда не испытывала.

Я так привыкла быть центром его вселенной, что все, что было меньше, разбивало мне сердце.

– Да, ваше высочество, – ответила Имельда, почтительно склонив голову.

Я быстро отвела взгляд, уставившись в землю у своих ног, следуя их примеру. Я не знала, как играть в эти политические игры.

Меня опять отымели. В который раз.

– Хорошо, – просто сказал Калдрис, двигаясь вдоль шеренги.

Он остановился перед мужчиной с меткой фейри, когда мужчина-сидхе наконец успокоился и перестал хлопать руками по палаткам. Он подошел к Калдрису и положил тяжелую руку ему на плечо. Движение было таким знакомым, так похожим на дружеское, каким оно на самом деле не было, что я скривилась. Зная, что Октавиан ненавидел Калдриса из-за благосклонности королевы, которой они служили, я понимала, что означало это движение. Вопиющее неуважение, призванное действовать Калдрису на нервы. Но моя половина лишь бесстрастно смотрела на Октавиана, не выказывая ни намека на эмоции, и потому у мужчины-сидхе не осталось иного выбора, кроме как отказаться от своих бесполезных попыток его рассердить.

Волосы Октавиана ниспадали ниже плеч и имели почти человеческий каштановый оттенок, который был повсеместно распространен в Нотреке, если бы не яркие медные пряди, сверкавшие на утреннем солнце. Черты лица были утонченными, щеки казались впалыми на фоне четких угловатых линий. Его натура была всеохватывающей, но казалась призрачной, ему не хватало грубой красоты Калдриса. По шее вилась красная метка.

Одежда на нем была полностью черной, сильно контрастируя с кожей цвета сепии. Имельда слегка подтолкнула меня локтем в бок, заставив оторваться от разглядывания нового персонажа. Смотреть, как он шел вдоль шеренги, сцепив за спиной руки, было больно. Поза у него была непринужденной, как будто его нимало не заботил тот страх, который он вызывал у других.

Если бы меченые не доказали своим поведением, что не заслуживают моего сострадания, я бы, наверное, даже пожалела их. Они не подозревали о змéе, который проскользнул в их компанию, захватив то, что они назвали бы Тартаром, и превратив его в преисподнюю мучений.

Он продолжал самодовольно вышагивать, пока не увидел Имельду, и его легкое чванство исчезло.

– Ну здравствуй, маленькая ведьма, – сказал он, и мне понадобились все мои силы, чтобы остаться на месте.

Когда Холт называл Имельду ведьмой, это звучало шутливо, немного игриво, напоминая прелюдию перед сексом. Но то, как произнес это Октавиан, сочилось оскорблением, и неуважение буквально ядом капало с его языка.

Имельда стояла рядом со мной, не двигаясь, но я почувствовала момент, когда она подняла свой взгляд, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

– Привет, сосунок, – ответила она ледяным и безразличным тоном одновременно. – Какой позор, что за прошедшие века от тебя так и не удалось избавиться.

– Меня не так-то просто убить, – с насмешкой ответил Октавиан, наклоняясь вперед, чтобы коснуться губами уголка рта Имельды.

Она даже не вздрогнула, позволив ему прикоснуться к себе, но на лице у нее не отразилось ничего, кроме скуки. Холт сделал шаг в сторону сцены, за которой наблюдал, стоя в конце шеренги, но, кажется, в последний момент осадил себя в замешательстве, с недовольным выражением на лице, глядя на которое я получила истинное удовольствие в нынешних обстоятельствах. Когда Октавиан наконец выпрямился в полный рост, он ухмыльнулся Имельде.

Она склонила голову набок, в замешательстве нахмурив брови.

– Да неужели? – спросила она.

Ни одна часть ее тела даже не дернулась: ни рот, ни руки, которые она держала прижатыми к бокам. Но в ответ из горла Октавиана вырвался странный сдавленный звук. Он вскинул руки к горлу, вцепившись ногтями в шею, и упал на колени. Я с ужасом наблюдала, как краснеет его лицо.

– Что с тобой? Ведьма ухватила тебя за язык?

Имельда смотрела на него сверху вниз, повернув голову в сторону и наклонившись вперед, как будто прислушиваясь и пытаясь понять, что он пытается сказать.

Он внезапно закашлялся, и на лицо к нему вернулась краска, когда он начал хватать ртом воздух.

– Ты… гребаная сука… – начал он.

– Я бы могла сказать, что ты забыл слова из-за недостаточного притока кислорода к мозгу, но давай будем честными. У тебя никогда не было мозга. Никогда, – пробормотала она, глядя на него сверху вниз, как будто он был маленьким грустным щенком.

– Маб тебя убьет. Ты не сможешь так легко избавиться от меня. Она заставит тебя заплатить за это, – запротестовал он, начиная подниматься на ноги.

Имельда провела пальцем по его лбу, лишь слегка толкнув, но он все равно снова рухнул на землю.

– Ты нужен ей живым, но я сильно сомневаюсь, что ее будет волновать, если я, пока мы следуем в Альвхейм, отщипну от тебя несколько кусочков, да? – спросила она, вращая пальцем у него по лбу и прорезав ногтем кожу.

Из пореза начала сочиться кровь, растворяясь, как только касалась воздуха.

– Сидхе всегда будет сидхе. Вы не меняетесь и не развиваетесь, а мы, ведьмы, меняемся. И я уже не такая маленькая, Октавиан. Тебе было бы полезно помнить об этом.

– А как ты вообще здесь очутилась? Разве ты не должна отсиживаться в забытой богами дыре вместе со всеми своими собратьями, скрываясь от гнева королевы Воздуха и Тьмы за ту роль, которую вы сыграли в краже ее дочери? Она убьет вас всех, если найдет, – сказал он наконец, вставая на ноги.

Октавиан провел большим пальцем по ране на лбу, нанесенной Имельдой, и перевел взгляд с Фэллон на меня.

Фэллон тоже прикрылась плащом, как и я, и мы выглядели почти одинаково, хотя у нее не было метки фейри, которую надо было прятать.

На мгновение в выражении лица Имельды что-то мелькнуло, и я уже не в первый раз задалась вопросом, что же случилось с остальными Лунными Ведьмами. Она была единственной, которую я увидела в Сопротивлении за проведенное там время. Но я знала, что большая часть этого клана перешла за сторону Завесы, которую они же и создали.

– Я именно там, где мне всегда суждено было быть, – просто ответила она.

Октавиан раздраженно хмыкнул и снова повернулся туда, где со скучающим выражением лица стоял Калдрис.

– Мы можем продолжить наше путешествие, Октавиан? Ты уже наверняка увидел все, что надо, и понимаешь, как мы сильно стремимся вернуться в Альвхейм, – сказала моя половина, тщательно подобрав слова, чтобы избежать откровенной лжи.

– Так где же тогда наша драгоценная принцесса? – спросил Октавиан, оглядывая нас.

Он протянул руку и сдернул капюшон с головы Фэллон, открыв ее лицо. Она медленно подняла глаза от земли и встретилась с ним взглядом. У меня перехватило дыхание, когда я почувствовала намерение, скрытое за ее смелостью. Фэллон была вполне способна съежиться до минимума – слиться с фоном и почти исчезнуть в толпе. За то короткое время, что мы провели вместе, я видела, что она часто использует эти навыки. Как будто умела ускользнуть и скрыться среди теней.

Она бросила ему вызов, потому что хотела и потому что знала, что я не смогу долго оставаться маленькой. Я не хотела, чтобы меня загнали в угол и оставили там чахнуть навечно. И чем дольше мы будем находиться в компании Октавиана, тем больше я буду привлекать к себе его внимание. Достаточно ляпнуть что-нибудь не то, чтобы обратить на себя его пристальный взгляд.

Если бы и она, и Имельда бросили ему вызов, мне было бы легче слиться с ними.

Черт. И зачем я только дала эту клятву?

– Одна из этих двух, – сказал Калдрис, нетерпеливо махнув рукой в нашу сторону, где мы с Фэллон стояли по бокам от Имельды. – Ведьма точно не знает, поэтому я захватил обеих. Одобряешь? Мне бы хотелось, чтобы посыльный Маб оценил мои усилия.

Октавиан оторвал взгляд от вызывающего взгляда Фэллон, отступил в сторону и осторожно прошел мимо Имельды, не касаясь ее. Он протянул обе руки, стянув капюшон с моей головы, и я подняла глаза, чтобы посмотреть на него так же, как Фэллон.

Он внимательно изучал меня, и его зеленые глаза, напоминавшие цвет листвы, перед тем как она начнет желтеть, блуждали у меня по лицу. Он поднял руку и взял меня за подбородок, чтобы приподнять его выше, а потом еще раз взглянул на Фэллон.

– Они могут быть сестрами, – сказал он, скривив губы, как будто его очень не устраивало, что мы похожи.

– Должна ли я напомнить тебе, что, кем бы ни была дочь Маб, она перевоплощалась раз двенадцать-тринадцать с момента ее первоначальной жизни и может выглядеть как кто угодно? То, что в этой жизни девочки оказались похожи, получилось совершенно случайно, потому что сосуды, в которых они сейчас обитают, созданы вовсе не Маб. Ей принадлежит только их душа, – поправила Имельда, тяжело вздохнув.

Ее разочарование, казалось, росло, словно подтверждая, что она нисколько не сомневалась в том, что сказала чуть раньше. Октавиан точно не был светочем разума.

– Я знаю это, – сказал он, покраснев от гнева, повернулся к нам спиной и в смущении пошел к лошадям. – Собирайтесь. Выезжаем через час.

34

– Ты едешь со мной, – сказал Холт Имельде, крепко ухватив ее за предплечье и уводя от толпы.

Охотники закончили паковать палатки и погрузили меченых на телеги, чтобы им не пришлось идти пешком. Да им бы и не позволили в присутствии Октавиана в любом случае. Даже Имельда, Фэллон и я получат сопровождающих.

Холт поднял Имельду за талию и посадил на своего костяного скакуна, пока она волком смотрела на него с земли.

– Я вполне способна сама сесть на лошадь, всадник, – сказала она, скривив губы в рычании.

– Хотел бы я посмотреть, как ты дотянешься до стремян, ведьма, – ответил Холт.

Он демонстративно вставил одну ногу в стремя, приподнялся, немного сдвинувшись к задней части седла, и прижался пахом к ее ягодицам – ближе, чем было необходимо. Она на мгновение застыла.

– Я предупреждал тебя, что ты его почувствуешь, – добавил он со смешком, обхватив ее одной рукой и берясь за поводья.

– Скот, – коротко прокомментировала Имельда, и ее тон снова сменился на притворно равнодушный, но я все равно видела, как румянец заливает ей шею.

– Сегодня ты едешь с Фэллон, – сказал Калдрис Арамису.

Тот вздохнул с облегчением и выглядел при этом так, будто мог бы запросто заколоть себя, если бы ему пришлось ехать со мной. Я мило улыбнулась ему, наклонив голову, чтобы помахать на прощание, когда Калдрис зашагал к Азре, не сказав мне ни слова. Следуя за ним, я позволила ему посадить меня в седло и окунулась в ощущение его тепла у себя на позвоночнике. Всего на мгновение он прижался ближе, чем было необходимо, и по нашей связи растеклось удовлетворение от того, что мы воссоединились физически – даже всего на несколько драгоценных вздохов.

Он быстро выпрямился, но, независимо от его намерений, седло для нас двоих было тесновато, и мне пришлось прижаться ягодицами к его бедрам. Мне это нравилось. Примиряя меня с действительностью, Имельда извивалась от дискомфорта. Она бы тоже могла получить немного удовольствия, если бы просто перестала отрицать то, что назревало между ней и предводителем Дикой Охоты.

Фэллон уселась рядом с Арамисом, и ее глаза расширились, когда она на мгновение встретилась с моими. Он неловко заерзал, пытаясь создать дистанцию между ними, как будто она могла укусить его, если он к ней прикоснется. Я не знала, почему Арамис боялся. Возможно, из-за меня он решил, что не стоит доверять никому, кто имел ко мне хоть какое-то отношение. А может, это было больше связано с тем, что Фэллон могла оказаться дочерью королевы Воздуха и Тьмы. Я искренне надеялась, что он боится меня, но подозревала, что гнев Маб уж точно более страшен, чем мой.

Мне надо поработать над этим.

Дикая Охота двинулась в путь, и Калдрис дал Азре шенкеля, направляя его вперед. Кругом было тихо, и мы общались гораздо меньше, чем накануне. Напряжение из-за того, кем я могу оказаться, сильно давило на нас с тех самых пор, как на руке у меня зажглась луна. Но сейчас присутствовало что-то новое.

Это было ужасающее молчание, которое висело между нами по необходимости. Слишком хорошо понимая, что за каждым шагом Калдриса, вероятно, внимательно наблюдают, я все равно не могла удержаться, чтобы не наклониться и не упасть к нему в объятия. Я боролась с этим желанием, зная, что, если мы будем вести себя как близкие люди, это не пойдет мне на пользу.

– Почему эти двое и ведьма едут не в телегах? – спросил Октавиан, направляя свою лошадь так, чтобы она шла бок о бок с Азрой.

Он поехал рядом с нами, настолько близко, что моя нога почти касалась бока его лошади. Я чувствовала его тяжелый взгляд на своей щеке, обращенной к нему и не прикрытой плащом.

– Люди с метками не очень-то их жалуют, – просто ответил Калдрис, не удосужившись даже повернуться к своему собеседнику и счесть его достойным своего внимания, пока они ехали рядом.

– С каких это пор нас волнует мнение черни, брат? – спросил Октавиан, рассмеявшись.

Его смех резал мне уши. Я повела плечами, пытаясь сильнее натянуть капюшон, чтобы скрыть и свое лицо, и гневную гримасу, возникшую в ответ на такое неприкрытое самодовольство и классовое превосходство. Я всегда была чернью, и до самой смерти часть меня будет цепляться за это воспоминание.

– Меня и не волнует. А вот что меня действительно волнует, так это необходимость обеспечить безопасность дочери Маб. Меченые уже пытались навредить одной из них. И я не собираюсь нести ответственность за страдания принцессы двора Теней после всего того, что ей уже довелось вытерпеть, просто находясь по эту сторону Завесы на протяжении веков, – сказал Калдрис, подтянув поводья обеими руками.

Это движение еще больше погрузило меня в его объятия, будто он пытался утешить меня из-за того, что ему пришлось напомнить, насколько далеко были готовы зайти эти люди, чтобы избавить мир от меня.

Даже мой брат был готов это сделать.

Они не должны заполучить тебя.

Эти слова возникли у меня в голове непрошеным воспоминанием, взорвавшись внутри и вырвавшись изо рта судорожным вздохом. В своем последнем признании перед тем, как попытался вонзить мне в сердце нож, он дал мне ответ, но не назвал имени того, от кого ему нужно было уберечь меня.

Руки Калдриса сжались вокруг меня, когда он ощутил мою боль и панику, которые охватили меня на глазах у всех. Я уже подумала, что мне придется выдать одну правду, чтобы заплатить за другую – ту, которую я хотела скрыть, но я подозревала, что магия Имельды не так уж проста.

Я осознала правду, которой уже владела, и долг был выплачен. Магия довольно кружилась у меня по коже и, охраняя мою тайну, плотно прижималась к метке, цепляясь за нее с упорством отчаявшегося любовника.

– Принцесса двора Теней, – пробормотал Октавиан, глядя вдаль, пока я наблюдала за ним краем глаза. – Она так давно отсутствует. Иногда я даже забываю, что именно она будет единственной наследницей Маб.

– Именно она, – согласился Калдрис.

Никто из них даже не упомянул, что он уже стал наследником благодаря отцу. Маловероятно, что Маб вообще отдаст кому-либо трон, судя по тому, что я слышала о ней за то короткое время, когда узнала, что она вообще существует. Но Маб совершенно точно не отдаст его сыну своего мужа, которого она убила.

– Было бы разумно подумать о возможности, которую такая наследница может нам предоставить. Нисколько не сомневаюсь, что Маб придется выбирать для дочери мужа, который будет править вместе с ней. Мы оба знаем, что предназначенные для пар половины она вообще в расчет не берет, разве что для размножения, – задумчиво размышлял Октавиан. – Она просто не позволит, чтобы такие вопросы решались с помощью такой нелепости, как судьба. А у кого-нибудь из девушек есть признаки меток? К какому двору они могут принадлежать?

– А ты что, видишь на какой-то из них метку? – спросил Калдрис, уклоняясь от ответа.

Мы оба знали, что метка есть у меня, потому что меня ждала моя половина, с которой я должна была составить пару. Я слушала их разговор и пыталась найти ответы на собственные насущные вопросы. Фейри, должно быть, носят метку с рождения. Ведь никому не кажется странным, что у Калдриса на шее есть Виникулум. Но почему-то никто не знает, что у него где-то есть пара.

– Нет, – сказал Октавиан, потянувшись ко мне.

Он стянул у меня с головы капюшон, открыл лицо и шею, на которой не было Виникулума.

– Наверное, если бы они были фейри, она бы у них появилась?

– Мы считаем, что их принадлежность к фейри проявится, когда они достигнут Альвхейма и пересекут границу. Ведьма считает, что именно так сработает магия, которая поместила их в человеческие сосуды и заперла там, – ответил Калдрис, взглянув на Имельду.

– Ты слишком сильно доверяешь ведьмам, – сказал Октавиан, и черты его лица исказились.

Я старалась смотреть вперед, чтобы не привлекать слишком много внимания, но снова почувствовала тяжесть его взгляда на своем лице. Ощутила, как он скользит ниже, чтобы увидеть то, что скрыто плащом.

– И что в них изменится? Лица или тела?

– Они превратятся в фейри, – ответил Калдрис, и его тело напряглось у меня за спиной.

– Ну ты же понял, что я хотел спросить. Какие еще изменения могут у них возникнуть, кроме того, что кожа станет лучше, а уши заострятся? Они обе такие хорошенькие и наверняка не станут наказанием в постели на целую вечность. Надеюсь, что они такими и останутся, – сказал Октавиан, касаясь пальцем моего колена.

– Мы не узнаем, пока не прибудем в Альвхейм, – сказал Калдрис сквозь стиснутые зубы.

Все мышцы у него сжались от напряжения, мне захотелось протянуть руку и прикоснуться к нему. Чтобы успокоить, утешить растущую ревность, пульсирующую в нашей связи.

– Думаю, мне бы хотелось немного поиграть с ними, – размышлял Октавиан, совершенно не замечая ненависть, струящуюся по венам Калдриса.

Насколько он был близок сейчас к смерти за то, что осмелился так обо мне подумать? Абсолютный чертов идиот.

– И какая тебе от этого польза? Маб все равно выберет для своей дочери того, кто понравится ей самой, независимо от чего-то столь несущественного, как чувства, – сказал Калдрис, избегая темы, которую действительно хотел обсудить.

Например, тот факт, что он убьет Октавиана, прежде чем позволит ему прикоснуться ко мне.

– Обижаешь, братец. Мне просто хочется поближе узнать женщину, которой я готов служить так же, как служу самой Маб. Если ей потребуется мое внимание, я буду более чем счастлив доставить удовольствие принцессе.

– Если Маб – моя мать, – сказала я, не в силах подавить отвращение, охватившее меня при его словах, – я скорее умру, чем стану трахаться с кем-либо, кто был с ней. Это граница, которую я переступить не смогу.

Октавиан ухмыльнулся, когда я встретилась с его стальным взглядом.

– И сильно ограничишь свои возможности в постели и количество партнеров. Зачем тебе это, когда истинная свобода почти у тебя под рукой? Будучи принцессой фейри, ты сможешь заполучить на ночь любого мужчину, какого захочешь, независимо от того, какой политический брак устроит твоя мать.

– Мое достоинство стоит гораздо больше, чем свобода трахать кого ни попадя, – сказала я, поворачивая голову, чтобы смотреть вперед. – В принципе, тебя понять можно. Тебе, наверное, некого трахать. Но не надо проецировать свои желания на меня.

Между нами на несколько мгновений повисла тишина, пока Октавиан изучал мое лицо.

– Она мне нравится, – внезапно сказал он, весело рассмеявшись.

Он смеялся, откинув голову назад, и звук его смеха наполнял воздух вокруг нас.

– Она провела слишком много времени с ведьмой и теперь такая забавница, что и обижаться на нее не стоит.

– Раз уж я провела слишком много времени с ведьмой то считаю необходимым напомнить тебе, что скоро могу стать твоей принцессой. И мне не нравятся мужчины, которые называют меня «забавницей». Я – гораздо больше, чем просто развлечение для тебя, сидхе. Возможно, однажды я заставлю тебя развлечь меня, но будь уверен, мое представление о развлечениях связано с пролитием крови. Не сексом, – заявила я, не обращая внимания на то, как Калдрис слегка сжал меня руками. Предупреждая: отступай, уходи обратно в укрытие, не привлекай внимание Октавиана.

Но если бы я сейчас так поступила, то он бы подумал, что мне есть что скрывать. Я вырыла себе яму. И мне придется улечься в нее.

– Моя милая принцесса под прикрытием, – усмехнулся Октавиан, выдерживая мой пораженный взгляд. – Ты можешь взять мою кровь в любое время. Многим из нас нравится, когда королевские особы пускают ее.

– Это отвратительно, – сказала я, качая головой и наконец отворачиваясь.

Пусть думает, что я в ужасе от его признания, что подавлена им. Мне было все равно, чем они занимаются, пока делают это по обоюдному согласию. Но я не могла понять, как вообще можно желать такого.

Он наклонился к моему лицу, почти коснувшись щеки, обдав своим дыханием словно взмахом веера.

– Кровь облегчает доступ к некоторым запретным удовольствиям жизни.

Когда Октавиан поскакал вперед, Калдрис предостерегающе зарычал, и тогда тот с помощью поводьев развернул свою лошадь и сделал несколько осторожных шагов назад, пока снова не столкнулся с нами.

– Похоже, мой братец уже привязался к этой потенциальной принцессе, – сказал он, переводя взгляд туда, где руки Калдриса крепко сжимали поводья. – Ну хорошо, тогда я попытаю счастья с другой.

Он уехал, пожимая плечами. Думаю, он сделал это, чтобы уязвить меня, показать, что меня можно легко заменить. Что я вообще ничего для него не значу. Ведь значение для него имело лишь то, что я могу оказаться дочерью Маб.

Когда он подъехал к Арамису, во мне вскипела ярость, а в венах бурлило желание защитить Фэллон.

– Подави все это, – тихо пробормотал Калдрис, проводя костяшками пальцев по моей щеке. – Фэллон – большая девочка, и у Имельды были годы, чтобы научить ее играть в эту игру. Она готова к этому, в отличие от тебя.

Он кивнул головой, указывая, как широко улыбается Фэллон, хотя я знала, что эта улыбка фальшива. Знала, что сейчас ей не хочется ничего, кроме как спрятаться под капюшоном и пнуть пристававшего к ней самца по яйцам. Но она играла в эту игру – игру, в которую я совсем не умела играть и ничего о ней не знала. Она вела себя как принцесса.

Но мы обе знали, что это не так.

35

Октавиан пялился на Фэллон все следующее утро, смотрел, как она уходила от костра, скользил по ней глазами, как будто одним только взглядом мог охватить все, из чего она была создана. Я не сомневалась, что он намеревался использовать ее в своих целях и практически был готов съесть ее заживо.

– Ты сегодня едешь со мной, злодейка, – сказал Арамис, встав рядом со мной.

Я удивилась, но он поднял меня и посадил на свою костяную лошадь, ее ребра впились мне в икры, когда я уселась на нее верхом.

– Постарайся не наносить мне ран.

– Не могу ничего обещать, – сказала я, мило улыбаясь ему.

Я накинула на голову капюшон, укрывшись в нем от любопытных взоров. А Калдрис вел Фэллон к Азре через весь лагерь. Волки следовали за ним по пятам, хотя Фенрир нервно оглядывался на меня, тихо поскуливая.

– Эти чертовы твари все испортят, если будут смотреть на тебя как на родную мать, – ворчливо пробурчал Арамис.

– Ничего не могу с этим поделать. Управлять ими я не умею. Это же гигантские волки, – запротестовала я, отшатываясь от уничтожающего взгляда, который он бросил на меня.

Закинув ногу на круп, он вскочил на лошадь и, неловко ерзая, отодвинулся подальше от меня.

– У меня, знаешь ли, нет зубов на заднице, – сказала я, глядя вперед и закусив нижнюю губу, чтобы не расхохотаться.

– Твоих, может, и нет, но я почти уверен, что Калд там поставил свои, – прошептал Арамис, понизив голос, когда Октавиан подошел к Калдрису и Фэллон, которые гладили Азру по гриве.

С ужасом я наблюдала, как Октавиан ухватил Фэллон за талию и с самодовольной ухмылкой посадил ее на свою лошадь.

– Нельзя же все хорошее забирать себе. Надо делиться, братец, – сказал он, мельком взглянув на меня.

Я сжала кулаки, надежно спрятав их под плащом, чтобы скрыть свое разочарование. Мне, конечно, не особенно понравилось, что Фэллон поедет с моей половиной и он будет прижиматься пахом к ее ягодицам, но я была готова потерпеть.

Мгновением позже меня вдруг потрясла мысль, что по отношению к Фэллон я не испытываю пульсирующей ревности, которую испытывала к другим женщинам. Я никогда не задавалась вопросом, что может произойти, если она и Калдрис проведут вместе слишком много времени, как будто моя душа знала ее настолько хорошо, что была уверена: она никогда не сможет так поступить со мной. А может, так произошло из-за связи, установившейся между нами, и эмоциональной связи между мной и Калдрисом.

Стряхнув с себя эти мысли, я посмотрела на Октавиана. Он сел на лошадь позади Фэллон и слишком близко придвинулся к ней. Она старалась сохранять нейтральное выражение лица, не поддаваясь отвращению, которое, я знала, она чувствовала, когда он прикасался к ней.

– Не переживай, принцесса, – сказал Октавиан, мельком взглянув на меня, и подмигнул. – Позже я могу прокатить и тебя, если захочешь.

Он пришпорил свою лошадь, и она сначала шагом двинулась вперед, хотя его пятки упирались в бока куда сильнее, чем нужно. Постепенно он пустил лошадь быстрой рысью, толкнув Фэллон так, что она подпрыгнула и плюхнулась к нему на колени.

Калдрис сел на своего коня и пошел рядом с нами. Так мы и поехали втроем.

– Веди себя прилично, – приказал он, даже не взглянув в мою сторону.

В ответ я посмотрела на него, без сомнения зная, что его гребаная задница все чувствует, даже если он не видит.

– Неужели ему и правда позволено так грубо с ней обращаться, применять насилие? А как насчет ее права, чтобы ее не касались таким образом? – спросила я.

– Она ни разу не возразила, детка. Я не имею права вмешиваться, пока она этого не сделает, – признал Калдрис.

– Но мы оба знаем, что ей не нравится, когда он к ней прикасается. Она просто терпит это…

– Чтобы защитить тебя от самой себя, да. Это я знаю. К сожалению, ты ищешь не в том месте, если думаешь, что я попытаюсь отговорить ее от этого. Давай даже не будем обсуждать, что еще может получиться из вашей глупой кровной клятвы друг другу.

Фенрир то забегал немного вперед, то снова возвращался к нам, и мне вдруг захотелось вообще слезть с лошади и, усевшись на него, прижаться к его теплому меху. Хотя я, конечно, знала, что езда верхом на волке привлечет некоторое внимание.

Мудаки.

* * *

Фэллон встала со своего места у огня после того, как закончила есть вяленое мясо с хлебом, которые составляли большую часть нашего рациона. Нас было слишком много, чтобы прокормиться дичью, на которую Калдрис расставлял ловушки, даже несмотря на то, что Дикую Охоту представляли одни… мертвецы.

Из темноты прямо перед Фэллон выскочила тень – одна из тех, что хотели побродить по лагерю ночью. Фэллон взвизгнула от удивления и споткнулась, ее тут же подхватили за талию две крепкие руки и утянули в сумрак, чтобы усадить на явно мужские колени.

Колени самца фейри.

Того самого, кому нужно было, черт возьми, оторвать эти руки. Наблюдая за тем, как он мучил ее целый день, я едва удержалась от этого, глядя на то, как он ее лапает и как ей не нравятся его прикосновения. Но каждый раз она разглаживала выражение своего лица, прежде чем он успевал заметить ее недовольство. Однако это никак не помогало сдержать гнев, копившийся у меня в нижней части живота.

И теперь он вырвался на поверхность.

– Нам пора спать, – сказала Имельда, плавно поднимаясь и беря меня за руку.

Она крепко сжала ее, заземляя меня болью от вонзающихся в кожу ногтей. Я позволила ей пустить мне кровь. Пусть она возьмет эту часть меня и использует, чтобы меня же утихомирить. Потому что мне нельзя было доверять.

Еще один день с этим ублюдком… Нет, это слишком много для меня. А уходить он не собирался. Наоборот, он вознамерился сопровождать нас до самого Альвхейма. Без сомнения, он хотел быть частью процессии, которая доставит Маб ее дочь, хотел получить награду.

– Пойдем, Фэллон, – сказала Имельда, когда мы подошли к ним.

Имельда протянула руку к Фэллон и, крепко ухватив ее, попыталась стянуть с колен Октавиана, пока Калдрис вместе с Холтом наблюдали со стороны. Наблюдали, но не делали ничего, чтобы остановить или сделать замечание этому недалекому самцу, который, сжав руки у нее на талии, не давал ей уйти.

Она извивалась у него в руках, и это было первым признаком ее прямого отказа терпеть его поведение.

– Убери от нее руки, – рявкнула я, заставив его удивленно взглянуть на меня.

Он еще крепче вцепился в нее, и я практически почувствовала, как ее кожа покрывается синяками под его безжалостными пальцами.

– Ни за что, принцесса, – сказал он, закатив глаза в ответ на мой резкий тон. – И не переживай так сильно. Мы с Фэллон получаем удовольствие, ближе знакомясь друг с другом.

– Не похоже, чтобы она получала удовольствие, – сказала я, переводя взгляд на нее.

На лице Фэллон отражалась боль. Я слишком хорошо ее понимала. От боли у нее скривилось лицо, но это чувство было ничем по сравнению со страхом того, что ждало ее впереди.

– Она идет спать.

– А разве ты не должна идти спать со своей половиной? – спросил один из мужчин с меткой фейри, и воздух вокруг нас замер.

Октавиан с любопытством изучал меня, снова заглянув под капюшон, чтобы осмотреть шею, на которой, я знала, не было никаких признаков метки Калдриса. Пока не было. Тем не менее шея у меня гудела от тепла, как будто тайна рвалась наружу, а это значило, что магия не сможет долго поддерживать маскировку. Имельда замерла, как будто тоже догадалась об этом. Ее тело рядом со мной напряглось, и она начала медленно пятиться.

Из-за костра выдвинулся Калдрис, торопливо направляясь к нам, но он шел слишком медленно, чтобы помешать мне сделать то, чего я так жаждала с того самого момента, когда Октавиан впервые коснулся своими склизкими пальцами моей подруги.

Я наклонилась вперед, схватила его за запястья, вцепившись пальцами в его обнаженную кожу.

– Ты любишь холод, Октавиан? – спросила я, призывая к себе золотые щупальца из снега на земле, где он сидел.

Они потянулись вверх, обвивая его запястья, где я держала его. Лед пополз по его плоти, изморозь тонкими узорами поднималась вверх, покрывая предплечья, пока он потрясенно уставился вниз.

Я сбросила капюшон, чувствуя, как распространяется холод от моей ладони до самого предплечья и выше, пока мороз не лизнул меня в шею сбоку и моя метка фейри не вспыхнула ослепительно-белым светом.

– Какого хрена? – спросил Октавиан, когда я отбросила его руки, позволив Фэллон быстро подняться на ноги.

Наконец, подошел и Калдрис. Он немного отстранился, наблюдая за моими действиями, и на лице у него мелькнуло что-то болезненное, но быстро исчезло.

Сложившаяся ситуация была невозможна. Маб будет недовольна, если он никогда не вернется к ней. А теперь и моя тайна раскрыта, и этого никак не отменить. Отступать было поздно. Поздно и невозможно.

– Со своей половиной? – внезапно спросил Октавиан, вставая на ноги.

Его прихваченные морозом руки скользили по земле, когда он пытался стряхнуть с себя лед, который расползался все выше, угрожая покрыть его полностью. Пальцы уже казались стеклянными и цветом напоминали голубые оттенки первого ледка на поверхности озера в начале зимы.

– Это, стало быть, я, – ответил Калдрис, сокращая дистанцию.

Он коснулся рукой моей щеки и повернул меня лицом к себе. Черная часть метки фейри ожила, когда он провел костяшками пальцев по моей шее, пробуждая самые темные части.

Впервые за все то время, когда на меня внезапно накатывала ярость, я увидела, как из земли пробиваются ростки золотых нитей. Наматывая одну из них вокруг пальцев, я заметила, как сузились у Калдриса глаза, пока он следил за моими движениями. Я поняла, как ошибалась, когда думала, что ценой, которую мне пришлось заплатить, была правда.

Нет, была и другая истина. Та самая, которую я сейчас показывала Калдрису, пока он смотрел, как я призываю золотые нити. Я остановилась, подняв руку к небу с раскрытой ладонью, и из земли у ног Октавиана показалась костяная рука. Скелет, цепляясь за землю, медленно вытягивал себя наружу.

Вот появилась вторая рука. Затем голова, которая склонилась набок, пока он стряхивал с себя грязь и поворачивался лицом к Октавиану.

– Верни своего питомца в землю, Калдрис! – крикнул Октавиан, отступая на шаг.

На лице у него отразился ужас такой силы, какого я не ожидала, и это заставило меня поверить, что он, вероятно, уже сталкивался с одним или парочкой мертвецов Калдриса. Эти встречи радости ему не принесли.

– Этот питомец не мой, – ответил Калдрис, и в его голосе явно сквозило веселье.

Он повернулся ко мне с самодовольной улыбкой на лице, пока я теребила нить в руке.

– Принеси мне его сердце, – тихо пробормотала я страшные слова.

И скелет двинулся вперед неуклюжими шагами. Октавиан вытащил из ножен меч, взмахнул им и разрубил кости нападавшего. Скелет распался на две половины, кости туловища вывернулись наизнанку и с глухим грохотом свалились на землю серой грудой.

– Одним живым мертвецом тебе меня не убить! – взревел Октавиан.

Я склонила голову набок, складывая пальцы. Внутри меня запульсировала мощь, толкая вперед на одном только инстинкте, я сделала один-единственный шаг и теперь с трепетом наблюдала, как кости скелета снова накладываются друг на друга, образуя одинокую фигуру, которую уже нельзя было так легко разрубить.

– Вот черт, – сказал Холт, подходя и хватая Фэллон.

Он оттащил ее и Имельду подальше от разворачивающейся схватки, когда золотые нити обернулись вокруг талии моего скелета, временно скрепляя его тело.

– Ч-что э-это? – заикаясь, спросил Октавиан, глядя на Калдриса.

– Никогда раньше не видел такого, – пробормотала моя половина, скривив губы в задумчивости.

Скелет бросился вперед, и меч Октавиана снова пронзил его торс, но скелет упорно продолжал цепляться пальцами за грудь фейра. Костяшки пальцев вцепились в кожу доспехов, проникая все глубже, пока не вонзились в плоть. Они оба рухнули на землю, мой скелет приземлился сверху, пока Октавиан изо всех сил пытался вытащить свой меч из груды костей, в которые попал как в ловушку.

Ко мне подошел Фенрир, и я положила свободную руку ему на голову, запустив пальцы в мех волка и на мгновение поймав умиротворение. Он сделал шаг вперед вместе со мной, двигаясь в тандеме с Люпой [4], волчицей. Они одновременно схватили его за запястья, не позволяя двигаться. Клыки прорвали кожу, глубоко впиваясь в плоть под вопли несчастного фейра.

Я шагнула к ним, склонилась над Октавианом и посмотрела в его испуганное лицо.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что тебе нравится, как члены королевской семьи пускают кровь? – спросила я, наблюдая, как скелет изо всех сил пытается пробить ребра, защищающие сердце Октавиана.

Отвернувшись, я оставила их сражаться, уверенная, что мой скелет не остановится, пока не доставит мне то, что я просила.

Я вернулась к Калдрису, позволила моей кровожадной половине наклониться и коснуться губами моих губ.

– Калдрис! Она убьет тебя за это! – выкрикнул у нас за спиной Октавиан.

Хрустнули кости, и я повернулась к ним лицом. Скелет наконец добрался до кожи на груди Октавиана, прорвал ее, схватил вторую реберную кость и, вырвав, отбросил в сторону, чтобы добраться до спрятанного в груди сердца.

– Ага, убила бы. Но, понимаешь ли, братец, я ведь не имею никакого отношения к твоей смерти. Ты просто разозлил не ту женщину, – сказал Калдрис, усмехнувшись, когда по поляне разнесся стук бьющегося сердца.

Мой скелет поднялся, в его руках пока еще билось сердце, которое он нес мне. А по костям струилась кровь растерзанного фейра.

Октавиан еще смотрел, но, когда я взяла сердце в свои ладони, его глаза уже остекленели. Обхватив сердце пальцами, я смотрела, как по его поверхности растекается иней. Как он проникает в плоть, схватывает ее морозом, и сердце наконец полностью замирает.

Как только я убедилась, что оно промерзло насквозь, я развела руки и позволила ему упасть. Оно падало словно в замедленном темпе и, коснувшись земли, разбилось у моих ног на тысячи красных осколков, ярко сверкавших на снегу.

Я почувствовала тот момент, когда душа Октавиана покинула тело и отправилась бродить, пока он не найдет свой путь в Пустоту.

Калдрис обнял меня рукой за плечи, прижал к себе, и я вздохнула с облегчением.

По крайней мере, эту проблему мы решили.

– Чего еще изволит моя госпожа? – баритоном спросил скелет, повернув голову так, что лицо оказалось над спиной.

В панике я взвизгнула, выбросив вперед руки. Нити слетели с моих пальцев и освободили туловище, позволив костям снова рухнуть серой кучей, когда на него перестала действовать оживившая его сила. Я смотрела на него, ожидая, поднимется ли он снова, но ничего не произошло. У меня в руках больше не было золотой нити, которую я использовала, чтобы реанимировать его.

Калдрис поднял бровь и повернулся, чтобы посмотреть на меня пытливым взглядом. Настал момент расплаты.

– Что ж, это было ново.

36

Черт.

Кэлум уставился на меня, проводя языком по нижней стороне верхних зубов. Он не сводил с меня глаз в ожидании момента, когда я открою рот и дам ему ответы, которые требовал его блестящий темный взгляд.

– Эстрелла… – сказал он, и голос его тут же затих.

Когда я услышала свое настоящее имя, сорвавшееся с его губ с таким раздражением в голосе, я почувствовала, как внутри у меня все сжалось. Не от желания или другого чувства, хотя бы чем-то похожего на него, а от осознания, что я накликала себе на задницу проблем.

Чертовски много проблем.

– Кэлум, – пробормотала я, сохраняя мягкий тон и делая шаг назад.

Я посмотрела туда, где всего несколько минут назад стояли Фэллон и Имельда, и обнаружила, что их там нет. Даже Холт и остальные всадники отступили в сторону лагеря, где стояли палатки для меченых. Стараясь сделаться незаметными, отойти на второй план, как будто их тут и не было.

– Может, потрудишься объяснить своей половине, что это была за хрень? – спросил он, глядя вниз, туда, где мои руки были прижаты к бокам.

Я сжала пальцы, проследив за его взглядом, который уставился на темные кончики моих пальцев и ногтей, которые, казалось, с каждым днем становились все острее.

Сглотнув, я снова взглянула на него. Он изогнул бровь, наблюдая за мной, ожидая моего ответа.

– Нет, наверное, не получится, – ответила я, улыбаясь, чтобы смягчить удар.

Он стиснул челюсти, скрипнув зубами, и сделал шаг ко мне. Я медленно отступила назад, едва успевая уклоняться от его преследования. Мы обошли костер, и я оглянулась через плечо, чтобы встретить уклончивый взгляд Холта, когда он выглянул из тени. Взгляд, полный осуждения за те секреты, которые я решила скрыть от своей половины. Но Калдрис вряд ли имел право жаловаться, зная, что он поступал гораздо хуже.

– Почему это выглядело так, как будто ты играла скелетом, как марионеткой на веревочке? – спросил он, сжимая мою руку в своей. Он притянул меня к своему телу, направляя по краю кострища так, что пламя едва не коснулось моего плаща.

Калдрис уставился на мою руку, переворачивая ее и изучая, как будто мои ладони могли дать ему ответы, которые он хотел получить.

– Да, я вижу нити, – призналась я.

Брови у него нахмурились.

– Как ту, что ты представляешь между нами? – спросил он, наблюдая, как я подняла другую руку.

Я погладила нить, существовавшую между нами, и резко дернула за нее в подтверждение. Его рот на мгновение приоткрылся, и по телу прокатилась волна потрясения.

– Не думаю, что я это представляю, – сказала я, отходя от него. – Думаю, они существуют на самом деле. Я просто могу их видеть, а другие нет.

Я опустила руку ниже к земле, остановив ее над поверхностью снега на том уровне, чтобы я могла водить пальцами по истертым краям нитей. Я тянула их вверх, поглаживая по поверхности и поощряя их рост. Медленно поднявшись на ноги и потянув эти нити-ростки за собой, я схватила руку Калдриса и коснулась ими его кожи.

Он не отреагировал. Не было никаких признаков, что он чувствовал, как они щекочут его кожу, когда я двигала ими.

– Ты правда их не чувствуешь? – спросила я, позволяя струящемуся от них холоду омывать мою кожу.

Я вложила этот холод в его открытую ладонь, наблюдая, как мороз танцует на его руке. Он скользнул к его запястью, покрыв изморозью. Так проявлялись первые следы холода на оконном стекле у меня в спальне. Я шевельнула пальцами, наблюдая, как вверх по инею скользнуло изображение змеи и показало ему язык.

Прижав ладонь к его предплечью, я зачарованно смотрела, как змея скользит, переползая с его кожи на мою, как становится тверже и растет, пока наконец белое существо не обрело плотность настоящей змеи, которая ползла, обвиваясь вокруг моей руки, прижимаясь, стараясь угнездиться у меня под плащом для тепла.

– Никогда не слышал о таком, – сказал он, сглотнув.

Оторвав взгляд от змеи, он посмотрел на меня через плечо. Я повернулась, потому что заметила, как к нам приближается Холт. Он смотрел на змею, созданную из снега и льда, а я опустилась на землю, наблюдая, как она снова растворяется в снегу и полностью исчезает, прекратив свое существование.

– А с чем-нибудь еще можешь так сделать? Кроме мертвых и зимы? Может, какие-то другие нити, которые стали тебе доступны, помимо сил, исходящих от Виникулума? – спросил он, нахмурив брови.

– Да я про это и не думала. Не искала, – призналась я, потому что раньше он говорил мне игнорировать ту часть меня, исследовать которую было слишком опасно.

Ту часть меня, контролировать которую было невозможно и которая выпустила что-то вроде монстра.

– Попробуй сейчас. Я оттащу тебя назад, если ты забредешь слишком далеко в темноту, мин астерен, – мягко сказал Кэлум, снова беря мою руку в свою.

Я сжала его руку в ответ, кивнула и позволила своим глазам на мгновение закрыться, отстраняясь и от него, и от Холта, наблюдающего за мной с устрашающим молчанием.

Я подозревала, что он знает больше, чем ему хотелось признать.

Открыв глаза, я обратила взор на луну и звезды на небе – мерцание огней, прорывавшихся сквозь полную тьму. Подняв руки, я ждала, когда появятся золотые нити.

Они падали с луны, свисали со звезд и тянулись ко мне, как тянутся к земле нитки, свисающие с подола платья. Я собирала их, наматывала на пальцы и ладони, пока у меня в руках не оказался золотой шар.

Закрыв глаза, я согнула пальцы в кулак, сжимая нити. Когда снова открыла глаза, я увидела, как тускнеет свет луны, исчезая за внезапно образовавшимися облаками. На поляну опустилась тьма, оставив нас в пустоте естественного света. Только огонь по бокам осветил шок, отразившийся на лице Калдриса, когда его глаза встретились с моими.

Он шагнул вперед и, наклонив назад мою голову, с любопытством изучал мое лицо.

– Твои глаза, детка, – сказал он, проводя под ними большим пальцем.

– Что с ними не так? – спросила я, отшатнувшись, когда ко мне подошел Холт.

Он тоже смотрел мне в лицо, и его потрясение постепенно уступало место чему-то похожему на ужас.

– Они выглядят так, будто ты заперла в них ночное небо. Как будто держишь в себе вселенную, – сказал Калдрис, убирая руку. – Кто же ты такая?

Его внимание переключилось на Холта, друга, который был даже старше его, который видел взлеты и падения как богов, так и людей.

– Думаю, мы оба знаем, кто может управлять тьмой и кто любит змей, – сказал Холт, скрестив руки на груди.

– Маб не видит золотых нитей, – запротестовал Калдрис, поднимая мои руки. – Она не касается их руками.

Несмотря на то, что он не мог видеть, как мерцающие золотые нити обвивали мои пальцы, Калдрис держал их так, как будто они были священными.

Как будто мои руки были чем-то, что нужно почитать, а не бояться.

– Возможно, у Маб просто больше опыта и ей не нужно так использовать руки. Может, она касается их разумом, мысленно. Откуда тебе знать? Эстрелла – новичок. Поэтому она пока касается их руками. Подумай о том, что Маб хранит в себе столетия знаний и практики, – сказал он, низко опустив голову и сделав шаг назад. – Все ответы прямо перед тобой. Ты просто не хочешь признать правду.

– Я отказываюсь принять такую правду, – сказал Калдрис, качая головой и отмахиваясь от своего друга.

– Вот именно! – крикнул Холт, воздев руки в гневе. – Не стоит надеяться увидеть истину, если сам себя ослепил! Твоя половина – реинкарнация принцессы Мейв. Сделай нам всем одолжение и признай это, чтобы ты сам мог подготовиться к тому, что грядет.

– Не могу и не приму, пока не буду уверен, что она – Мейв. Если это так, я должен немедленно отвести ее к Маб. Давай пока жить в неопределенности, Охотник. Столько, сколько сможем. Или тебе не терпится повальсировать со своей правдой? – спросил Калдрис, переводя взгляд туда, куда ушла Имельда.

Я не поняла, о какой правде он говорил, но значимость признания Холта была гораздо важнее, чем какие бы то ни было секреты, которые он хранил.

Если меня зовут Мейв, почему это имя кажется таким неправильным? Чужим.

37

КАЛДРИС

Она ушла от меня среди ночи. Ее ночные блуждания становились все более частыми. Бессонница и тревога поглощали ее целиком, толкая к костру, где она могла смотреть на звезды, сияющие в небе над головой. Всадники Дикой Охоты всегда обходили Эстреллу стороной, но после того, как увидели, что она сделала с Октавианом, можно было легко представить, что они будут избегать ее. Будут относиться к ней как к чему-то, чего следует опасаться.

Она сделала лишь то, что я умел уже давно. Во всяком случае, в общих чертах. Мертвецы, которых я воскрешал, никогда не были наделены сознанием. За все эти столетия, что я оживлял их для выполнения своих приказов, они ни разу не заговорили. Никогда не двигались по собственной воле. Не задавали вопросы, как будто у них был разум.

Она не вернула его к жизни. Ведь он снова обратился в то, чем по сути и был, – в груду костей. Но и по-настоящему мертвым не был. Он как будто существовал в промежутке между жизнью и смертью, как если бы Эстрелла протянула руку и схватила одну из душ, блуждающих по небесным долинам.

Я сел, потянулся руками к ботинкам и надел их. Завязать откидные створки палатки она не удосужилась, и теперь они, тихо хлопая, развевались на ветру. Она знала, что завязывать их бессмысленно, потому что я всегда вскоре следовал за ней.

Куда бы она ни пошла, я всегда буду рядом – в этой жизни или в следующей.

Я вышел из палатки и направился к тому месту, где она лежала на одеяле, там мы недолго были прошлой ночью. После смерти Октавиана ее до краев наполнила глубокая печаль, как будто она никак не могла полностью избавиться от навязчивых обвинений Холта. Он назвал имя того самого существа, которым она уже себя считала. Имя, которое она могла бы носить, если бы ее не забрали в Нотрек.

Я отказывался в это верить. В моей половине было столько доброты, столько участия и стремления к тому, чтобы все было справедливым и честным. Она просто не могла быть ребенком тиранической королевы, правившей через боль и страдания.

– Калдрис, – сказала Имельда, встав передо мной.

Она остановила мое продвижение, не давая мне добраться до моей половины, излучавшей густые волны горя.

– В чем дело? – спросил я, скрестив руки на груди.

Я не чувствовал холодного зимнего воздуха на голой коже тела, но от напряженного выражения на лице Имельды мне стало не по себе. Если бы сейчас она сказала мне, что моя половина и есть дочь Маб, я бы потерял контроль над яростью, запертой во мне.

– Мне нужно, чтобы ты дал мне обещание, – сказала она, колеблясь, когда снова посмотрела на огонь.

– Я не даю обещаний никому, кроме нее, – сказал я, кивнув в сторону своей половины.

Ее руки были воздеты к небу, кисти и пальцы танцевали, будто она играла с теми самыми нитями, которые свисали с созвездий у нее над головой.

– Обещай, что защитишь ее. Убережешь не только от опасностей, но и от тех, кто попытается завладеть ею, чтобы воспользоваться ее силой, – сказала она, и я поднял бровь, когда она замолчала.

Она должна была знать, что я уже дал такое обещание. Я сделаю все, чтобы защитить Эстреллу, ценой самого мира.

– Но если у тебя не получится, если Эстрелла затеряется во тьме, обещай, что поможешь мне покончить с этим.

– Что? – спросил я, уверенный, что не расслышал ее.

Лицо Имельды скривилось, ноздри раздулись, и она потерла нижнюю губу и всхлипнула. По щеке у нее скатилась первая слеза, и она покачала головой.

– Неужели ты этого не почувствовал?

– И что я должен был почувствовать?

– Когда она скрыла из виду луну и звезды. Они не просто спрятались за облаками. Они как будто перестали существовать, – сказала Имельда, скрестив руки на груди, отражая мою позу.

Лицо ведьмы исказилось от боли, как будто горечь от этой утраты была так велика, что она не могла себе позволить даже думать об этом.

– Не говори ерунды, – сказал я, обходя ее и снова направляясь к Эстрелле.

Имельда схватила меня за руку и снова остановила.

– Я серьезно, Калдрис. Я не знаю, кто она – дочь Маб или кто-то другой, но такая магия, как у нее, может изменить мир. Вы вдвоем можете перестроить Альвхейм, чтобы он стал убежищем для всех. Или наоборот – утянете его еще глубже во тьму, созданную Маб. Если Эстрелла не в состоянии контролировать заточенную внутри нее магию, подумай, какой вред она может нанести.

– Она считает, что ты переживаешь за нее. Что вы с Фэллон ее подруги. Я бы даже сказал, что она любит вас как родных, хотя почти не знает. И ты решила отплатить ей за это, обратившись ко мне с просьбой убить мою половину? – спросил я, нахмурив брови, когда она посмотрела на меня со слезами на глазах.

– Я люблю ее. Я обожала эту девочку в каждой из ее жизней, и я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она и сама хотела бы, чтобы кто-нибудь помешал ей стать монстром, которого она так ненавидит. Я не прошу тебя убить ее просто так. На всякий случай. Я прошу тебя сделать то, что будет необходимо, если мы потеряем ту Эстреллу, которую знаем, – сказала ведьма, и ее нижняя губа задрожала, когда она посмотрела на луну.

– Ради нее я готов принести в жертву весь этот мир и все, что в нем есть. И меня нисколько не волнует, если с неба исчезнет луна, в которой ты черпаешь силу, – ответил я, и в глазах у меня вспыхнул недобрый огонь.

– Это не то, чем кажется…

– Никогда больше не подходи ко мне с этим разговором. А если ты когда-нибудь попытаешься навредить ей, я сам тебя уложу в землю, ведьма, – прорычал я, шагая мимо нее, чтобы приблизиться к своей половине.

– Расскажешь ей о нашем разговоре? – спросила Имельда, сглотнув, когда я обернулся, чтобы посмотреть на нее через плечо.

Я изучал ее, размышляя над вопросом. Я знал, что мог бы проводить больше времени со своей половиной, если бы она потеряла привязанность, которую испытывала к Имельде. Это вбило бы клин между ней и Фэллон, и Эстрелле больше не на кого было бы положиться, кроме меня. Эта мысль не должна была казаться мне столь привлекательной, но казалась. После столетий, проведенных без нее, я хотел обладать не только ее телом. Я хотел полностью владеть ее вниманием. Хотел быть единственным, с кем она проводит время.

– Нет, – наконец ответил я, заметив, как плечи ведьмы облегченно опустились. – Я сделаю все, чтобы защитить ее. Даже скрою правду о твоем предательстве, чтобы не ранить ее, – сказал я и зашагал прочь, оставив позади Имельду, которая медленно закрыла глаза.

Втянув в легкие прохладный воздух, я заставил свое тело расслабиться, отгоняя напряжение и ярость, и смотрел, как танцуют пальцы Эстреллы, перебирая невидимые нити. Они, должно быть, представляли собой незабываемое зрелище, свисая с неба, переливаясь в свете луны. Я поднял руку, глядя на свои пальцы и задаваясь вопросом, что такого было в моей половине, что она могла видеть такие вещи, а я не мог.

– Я скучаю по тебе каждый божий день, – прошептала она, и от печали в ее голосе у меня сжалось сердце. – Но, черт меня возьми, я ведь и ненавижу тебя тоже. Ненавижу за то, что не сказал мне правды, за то, что всю жизнь лгал мне. Кто я такая? Ее дочь? Поэтому ты так отчаянно пытался удержать меня от фейри? – спросила она.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что она разговаривает со своим братом.

Я остановился, ожидая затишья в ее одностороннем разговоре. Мне не хотелось посягать на ее личную жизнь, подслушивать, как она горюет.

– Я чувствую, что ты смотришь на меня, – сказала она громче.

Эта фраза погрузилась в меня, и я понял, что теперь она обращается ко мне. Она чувствовала меня так же, как я чувствовал ее, независимо от того, близко или далеко она находилась.

Шагнув вперед, я опустился рядом с ней на одеяло, но перевел взгляд с ее лица на звезды, желая увидеть то, что видела она. Мне бы очень хотелось вместе с ней взирать на мерцающие нити, которые заполнили ее зрение.

Возможно, если бы их увидел и я, это помогло бы мне лучше понять и постичь, почему она видит их, а боги, которых я знал, нет. Если она была богиней во втором поколении, как и я, почему наши силы проявлялись по-разному?

Что в ней откроется, когда она ступит на землю фейри?

Наконец, она села и уставилась на пламя, скрестив руки на груди.

– Случалось ли тебе когда-нибудь испытывать вину за отнятые тобой жизни? – спросила она, наконец переводя свой взгляд на меня.

Он был наполнен мерцающим светом звезд, черным с пурпурным отливом и золотыми крапинками.

– Да, – ответил я, кивнув, и коснулся ее руки. – Когда Маб впервые начала использовать меня как палача, я чувствовал очень большую вину за отнятые мной жизни. Гораздо большую, чем ты можешь себе представить.

– А как насчет жизней, которые ты забрал сам, по собственной воле? Они тебя тоже тяготят? – спросила она.

– Ты чувствуешь себя виноватой? Из-за убийства Октавиана? – спросил я, считывая вопросы, которые она задавала.

Ей нужно было поговорить с другим существом, у которого был подобный опыт, чтобы посочувствовать ему. Но я никогда не отнимал жизнь просто так, не зная цены, пока не сровнял с землей Калфолс. Не на своих условиях. Не по своей воле.

Это была кровавая бойня, но никакой вины я не чувствовал. Некоторые жители Калфолса заслужили смерть, на которую я их обрек, но были и невинные, просто прохожие, погибшие в результате разрушений.

– Нет. И что это говорит обо мне? – спросила она, и изо рта у нее вырвался вздох, как будто она недоверчиво фыркнула. – Без сомнения, я какое-то чудовище. Я не чувствую никакого раскаяния, что убила кого-то.

– Он и не заслуживает твоего раскаяния. Ты это знаешь, – сказал я, поворачиваясь к ней.

Я придвинулся к Эстрелле, прикоснулся своим лбом к ее и посмотрел в эти глаза, которые смотрели на меня и казались такими же древними, как сама вечность.

– Знаю. Но чувство вины и раскаяние нужны не ему, а мне. Чтобы напомнить, что я все еще человек, – сказала она, и с губ у нее сорвались всхлипы, когда она опустила глаза.

Мы подошли к сути разговора. Вера Эстреллы в собственную человечность угасала с каждым днем, становилась все меньше, когда она поступала наперекор законам человечности. Если она владела магией вне нашей связи, она просто не могла быть человеком, и для женщины, которая была человеком всю свою жизнь, осознавать такое было горько.

– Мин астерен, – нежно сказал я, когда она поджала губы, пытаясь сдержать слезы.

Для остальных из нас ее человечность мало что значила. Она была все той же женщиной, которую я полюбил, независимо от того, в какой оболочке скрывалась ее душа. Она все та же личность, какой была две недели назад, столетия назад.

Просто теперь стала больше. Больше, чем человек, больше, чем сборщица урожая, больше, чем бедная девушка из грязной деревни, которая пыталась найти способ выжить. Она была женщиной, сотканной из нитей Судеб, которые создали ее из образов возможного будущего, о которых не знал никто другой. Она почувствовала внезапную тяжесть всего этого и то, как замер мир в ожидании выбора, который сделает она, и то, как этот выбор изменит знакомую и такую привычную для нас жизнь.

– Ты не человек, но это не значит, что ты уже не ты, – сказал я, наклоняясь вперед, чтобы коснуться губами ее губ.

Это началось как нежная ласка, легкое прикосновение моих губ должно было утешить ее. Она приняла его, превратила нежный поцелуй в страстный и наклонилась к моему телу, прижав руки к моим плечам, укладывая меня на одеяло.

– Звезда моя, – пробормотал я, когда она оторвала свои губы от моих.

Перекинув ногу через мои бедра, она оседлала меня, уложила свое тело на мое и приблизила губы к моей шее. Эстрелла ласкала ртом мой Виникулум, скользила языком по коже, пробуя ее на вкус, вырывая прерывистые стоны у меня из горла. Ее бедра терлись о мои, ее киска полыхала жаром в ожидании моего члена, и этот жар горящим клеймом прожигал нам штаны.

– Заставь меня забыть, – прошептала она, когда я положил руки на ее бедра.

Я остановил ее движения, пытаясь призвать на помощь свое самообладание, которое, как я подозревал, она оценит утром. Дикая Охота была готова уступить ей место из-за своего страха перед ней, но даже они вряд ли смогли бы устоять перед соблазном понаблюдать за тем, как мы занимаемся сексом у костра.

Они тоже будут вступать друг с другом в контакт, объединяясь по возможности в пары, но все взоры будут прикованы к нам с Эстреллой. К новым положениям наших тел в муках экстаза, которых они еще не видели.

Вечность – слишком долгий срок, чтобы ограничивать себя определенными партнерами в постели, но компанию им могли составить только другие члены Дикой Охоты.

– Перестань быть таким великодушным, – настаивала Эстрелла, хватая меня за руки и прижимая их к земле рядом с моей головой. – На одну ночь я хочу забыть, что я и кто я. Хочу быть только твоей половиной. Хочу утихомирить вопросы, бушующие у меня в голове, – сказала она.

– Нам следует перебраться в палатку, если ты хочешь избежать внимания публики, – сказал я, многозначительно кивнув туда, где всадники Дикой Охоты уже начали стекаться к костру.

Они чувствовали нужду Эстреллы, чувствовали ее запах в воздухе не хуже меня. Я перекатил ее под собой, желая защитить и укрыть от их взглядов. Из-за поглотивших ее горя и печали она была немного не в себе, и я не хотел, чтобы ее застигли врасплох.

Но она снова удивила меня. Потянулась ко мне руками, ухватила за затылок и притянула мои губы к своим, а ногу отвела в сторону, будто раскрываясь для меня. Закинув ногу мне на спину, она закрепила ее у меня на ягодицах, а сама приподнялась, чтобы потереться о меня.

– Тогда, полагаю, тебе лучше проникнуть в меня. Мы оба знаем, что ты не хочешь, чтобы они видели меня без твоего члена внутри.

Она опустила руки на шнурки своей туники, быстро развязывая их, пока я смотрел на линию декольте, открывавшуюся перед моим взором.

– Эстрелла, – предупредил я, вставая на колени между ее ног.

Она приподнялась на локтях, схватилась за подол рубашки, а затем, извиваясь всем телом, стянула ее через голову. На мгновение она удерживала себя в подвешенном состоянии с помощью мышц живота, но потом снова опустилась и легла на спину. Ее груди вырвались на свободу, соски напряглись и стали похожи на камешки, затвердевшие на холодном зимнем воздухе.

– Ты затеяла опасную игру.

Я чувствовал, как взгляды всадников Дикой Охоты блуждают у нее по груди, чувствовал, как они восхищаются ее формой.

Благодаря моей дружбе с Холтом я знал, что они могут чувствовать. Я знал, что они могут касаться и доставлять друг другу наслаждение, но было ли оно таким же, как реальная, твердая плоть тела в твоих объятиях? У Эстреллы были плоть и кости, и кожа цвета жидкой бронзы. У нее были темно-розовые соски, которые жаждали внимания, пока она не подняла руку, чтобы ущипнуть один из них после того, как почувствовала, как мой взгляд опустился ниже. Другой рукой она скользнула под пояс своих легинсов, потянулась к теплу между бедрами, чтобы погладить пальцами клитор. Она выводила небольшие круги около соска и клитора, больше играя сама с собой, чем доставляя себе удовольствие.

Это шоу было предназначено только для меня, чтобы подтолкнуть меня к собственническим притязаниям. Я бы не смог быть с ней нежным, когда наконец прикоснулся бы к ней после того, как она осмелилась выставить себя напоказ без моего разрешения.

Я резко наклонился вперед, обхватив губами грудь, которую она еще не мучила, и руками поднял ее зад в воздух. Сдернул с нее легинсы сначала до бедер, потом до колен. Затем мне пришлось выпустить на свободу ее грудь, чтобы стянуть с нее ботинки и окончательно снять штаны.

Когда я опустил ее спиной на одеяло, она высоко подняла ноги, раскинула их в стороны и согнула в коленях, полностью открывшись для меня, показав мне свою хорошенькую розовую киску. Она должна была осознавать, что на нее не отрываясь смотрят несколько пар глаз членов Дикой Охоты, собравшихся вокруг костра, – пассивных участников шоу, которое она для них устроила. Ее рука вернулась к бугорку между ног, и она снова начала осторожно, чтобы не перекрыть вид щели моему взгляду, играть со своим клитором.

– Я хочу твой рот, бог, – сказала она, скривив губы в озорной усмешке.

Эстрелла ждала, когда я подчинюсь ее требованию, и выглядела при этом абсолютно распутной. Но я понимал, что она неслучайно произнесла эти слова. Та часть ее души, которая жаждала господства над другими, которая жаждала мести и силы, которая пришла вместе с ней, хотела видеть, как у нее между ног стоит на коленях бог. Она хотела, чтобы бог был к ее услугам, чтобы он доставлял ей удовольствие, а потом трахнул ее на глазах у всех.

Она хотела, чтобы женщины – члены Дикой Охоты – видели, как я доставляю удовольствие своей половине, хотела показать им, что я принадлежу ей, и только ей. Никто и так не посмел бы пойти против парной связи, но это не изменило чувства собственничества, излучаемого ее обнаженным телом, когда я переместился ниже, чтобы лечь на живот, и оттолкнул ее руку. Я обвил руками ее бедра и поцеловал пупок, прежде чем опустить лицо.

– Ты этого хотела, моя дорогая половинка? – спросил я, касаясь губами ее клитора в медленном дразнящем поцелуе.

– Еще, – прошептала она.

– Скажи мне точно, чего ты хочешь, Эстрелла, чтобы я дал тебе это, – сказал я, нежно касаясь языком клитора, пока она смотрела на меня.

– Я хочу, чтобы ты показал им, что ты – мой, – прорычала она, и эта ревность волной прокатилась между нами. – Я хочу, чтобы они видели, как ты мне поклоняешься, а не наоборот.

Я сильнее прижался ртом к ее плоти, обхватив губами и посасывая ее клитор, а потом просунул палец в ее щель и провел им внутри. Она застонала, когда я наконец дал ей то, что она хотела, пробуя ее на вкус, смакуя, длинными яростными толчками моего языка проникая в ее плоть. Она опустила руку мне на затылок и ухватила за волосы, направляя меня, куда ей хотелось, пока я все больше распалял ее.

Она сопротивлялась желанию кончить, пытаясь подольше удержать мой рот у нее между ног. Я не знал, что это было: ее потребность обладать мной, которая заставляла ее как можно дольше наблюдать, как я пожираю ее киску, или что-то совсем другое. Но я видел, как ее чувство обладания мной боролось с желанием оргазма.

– Ты собираешься кончить для меня, звезда моя? Или хочешь смотреть, как я ласкаю твою киску ртом, до конца ночи? – спросил я, оторвавшись от ее чувствительной плоти и глядя на нее сверху.

Потеряв меня, она захныкала и потянулась вниз, чтобы направить мою руку. Теперь она хотела, чтобы внутри у нее было два пальца. Эстрелла держала меня за запястье, пока вводила их в свою распухшую от желания жадную маленькую киску.

– Я хочу кончить у тебя на члене, – наконец сказала она, и губы у нее растянулись в улыбке.

Я покачал головой, поднимаясь, глубоко засовывая пальцы и медленно выводя их назад, а она потянулась к завязкам у меня на штанах. Быстро развязав их, она спустила штаны мне на бедра, и моей обнаженной кожи коснулся прохладный воздух. Внезапно она соскользнула с моих пальцев и наклонилась вперед, чтобы обхватить губами головку моего члена, и начала облизывать и ласкать ее.

Медленно она вводила член к себе в горло, а я, откинув голову назад, смотрел на усыпанное звездами небо.

– Черт, – проворчал я, зарываясь рукой в волосы у нее на затылке, когда она впустила меня к себе в рот настолько глубоко, насколько это было возможно. Я прижал ее к себе, украв дыхание из ее легких, полностью заполнив ей горло.

Затем я оторвал ее от своего члена, толкнул на спину и накрыл ее тело своим. Без колебаний вошел в нее, заполнив ее киску до краев так, что она дугой выгнула спину подо мной.

– Боги! – закричала она, и звук ее голоса наполнил воздух вокруг нас.

Я был уверен, что она разбудит не только спящих меченых, но и любого, кто окажется в пределах часа езды от нашего лагеря.

Но, похоже, ей было все равно.

Я немного отстранился и снова толкнулся внутрь нее. Она обвила руками мое тело и провела ногтями по моей спине. Эстрелла приняла мой поцелуй, когда я соединил наши губы, и наши тела окончательно слились воедино. Внутри нее вспыхнуло острое наслаждение и пронеслось по нашей связи, когда оргазм наконец обрушился на нее. Изо рта у нее вырвался крошечный всхлип, который я вдохнул в себя и продолжил трахать ее, медленно скользя по ее мягким тканям, снова и снова заполняя ее.

Когда она наконец открыла глаза, я перекатил ее, уложив животом на себя. Я знал, что в таком положении Дикая Охота будет беспрепятственно видеть мой член в ее киске, наблюдать, как она растягивается, крепко обнимая его.

– Бери то, что тебе нужно, звезда моя, – сказал я, обхватывая ее руками за ягодицы.

Она руками уперлась мне в грудь, позволив мне направлять первые движения моего члена внутри нее. В глазах у нее мелькнула неуверенность, демонстрирующая ее уязвимость. Она, несомненно, понимала, насколько новая поза выставила ее напоказ, когда оглянулась через плечо на всадников Дикой Охоты.

– Лучше побеспокойся о своей половине, ожидающей, когда ты его трахнешь.

Ее взгляд метнулся назад к моему, а губы тронул едва заметный намек на улыбку. Она ускорила темп, бешено вращая бедрами, когда поднималась и опускалась на моем члене, сама превратившись в дикую всадницу. Чуть сдвинувшись вперед, она потерлась клитором о мою лобковую кость и оседлала меня по новой, добиваясь второго оргазма, который, как я знал по тому, как ее киска обнимала меня, должен был скоро последовать за первым.

– Кэлум, – простонала она, впиваясь ногтями в голую кожу у меня на груди.

– Давай, детка. Давай, моя звезда, – сказал я, сжимая руками ее попку.

Однажды я трахну ее и туда, как только мы найдем безопасное место, чтобы можно было спокойно заняться такими забавами.

– Я кончаю…

Голос у нее сорвался, и она прерывисто задышала, закрыв глаза и приготовившись к оргазму, который поглотит ее, к оргазму, который утянет за грань и меня вместе с ней.

– Смотри на меня, – рявкнул я, заставив ее быстро открыть свои звездные глаза.

Она тяжело опустилась на мой член, ее тело почти рухнуло на меня от силы оргазма, и ее киска туго сжалась вокруг меня. Я с силой толкнулся внутрь раз, другой, третий, пока сам не кончил с криком и не упал в вечность ее глаз.

Ее руки остались лежать у меня на груди. Она улыбнулась, затем еще раз покрутила бедрами, требуя от меня большего, сильнее вжимаясь в меня, чтобы почувствовать меня еще глубже.

– Еще, – приказала она.

Ее глубокий темный взгляд тоже отдал безмолвный приказ, когда она наклонилась ко мне, коснулась своими губами моих.

Я рассмеялся, выискивая момент, чтобы обуздать монстра, которого сам и создал. Она доведет меня до смерти, но это будет величайший конец – лучший из всех, что я могу себе представить.

38

ЭСТРЕЛЛА

Я медленно просыпалась, разбуженная первым лучиком солнечного света, отражавшегося от заснеженной земли. Открыв глаза, я снова вжалась своей абсолютно голой спиной в согревающее меня тепло. На нас было накинуто толстое одеяло, и я не помнила, откуда оно взялось. Я потерялась в муках страсти, требуя, чтобы Калдрис доставил мне наслаждение еще два раза. Лишь потом я рухнула под ним и наконец уснула.

Никогда я не была такой жадной до наслаждений. Правда, секс с Лорисом всегда был ограничен из-за того, что мы боялись, что нас поймают. Но все же после нескольких минут бешеного наслаждения я, довольная, уходила своей дорогой. Вполне возможно, я бы и возвращаться к нему не стала, если бы не мое желание восстать против общества, которое требовало от меня сохранения девственности.

Зачем мне мужчина, если я могу доставить себе гораздо больше удовольствия с помощью собственных пальцев? Зачем настоящая плоть другого человека, когда смутные образы, мелькавшие у меня в голове, были гораздо привлекательнее?

Так думала я тогда. Но даже тогда именно образ голубых глаз, мерцающих в темноте, доводил меня до оргазма. Я представляла внутри себя не свои руки, а крупные мозолистые пальцы мужчины, которого я теперь знала как свою половину. Я видела изгиб его когтей, когда он глубоко погружался в свою дикую форму, и эти длинные черные когти мерцали в полутьме, когда он водил ими по моей плоти, оставляя за собой тонкие красные линии.

Я вздрогнула, когда до меня дошла эта мысль, и развернулась в объятиях Калдриса, чтобы посмотреть ему в лицо.

Все это время он был со мной.

Он всегда был со мной, существовал во мне, даже когда я не могла быть с ним рядом. Даже когда я не чувствовала, как эти руки обнимают меня. Он пошевелился, снова заключая меня в объятия, и медленно открыл глаза. На меня смотрели глаза цвета той самой синевы, цвета самых толстых льдин, которые плавали в море глубокой зимой. Выражение лица у него было абсолютно непроницаемым, когда он скользнул рукой по моей руке и прижал ее к моей шее, нырнув мне под волосы.

– Ты был всегда, – пробормотала я, чувствуя нелепые жгучие слезы на глазах.

Я знала, что люблю его. Я уже согласилась принять парную связь, но какое-то чувство охватило меня изнутри, когда я осознала, что это всегда был он – тот, кого я видела, когда ублажала себя ночью в своей постели. Это чувство согрело мне грудь так, как я и представить себе не могла, словно само солнце осветило пустоту внутри меня.

– Всегда, – сказал он и не стал задавать никаких вопросов.

Ему не нужно было знать подробности того, что происходило в моей голове. Он и так почувствовал прилив любви в моем сердце. Я не сомневалась, что Калдрис чувствует, как она омывает меня, распространяясь по всем частям тела, на которые он пока еще не заявил свои права. Любовь была похожа на жидкое золото, опаляя и сжигая меня заживо, но гореть из-за нее было так восхитительно приятно.

Для него.

Он нежно прикоснулся своими губами к моим, уговаривая меня снова открыться для него, и я подняла ногу, закинув ему на спину. Притянула его ближе, прижалась грудями к его груди, пока он перемещал меня под себя. На мгновение у меня в голове мелькнула мысль, что у нашего соития снова будут зрители. Но если прошлой ночью меня возбуждало, что они наблюдали за нами, то сейчас, при свете дня, это почему-то перестало иметь значение.

Сейчас имело значение совсем другое. Мне было приятно чувствовать его тело у себя между бедер, когда он прижимался ко мне. Мне было приятно чувствовать его член, ритмично двигавшийся внутри меня, когда он склонялся ко мне, соединяя наши тела. Мне было приятно чувствовать, как поет и гудит моя душа, впервые осознав правду, что я знала его за столетия до того, как мы встретились.

Я раскрылась ему навстречу, пошире раскинув ноги, чтобы он мог проникать глубже. Его грудь встречалась с моими грудями, рот смыкался над моим, когда он сладко целовал меня. Медленные движения его бедер, скользивших по мне, были нежными, темп – неторопливым, тлеющим, как и угли потухшего костра, у которого он занимался со мной любовью. Я застонала, не отрывая губ от его рта. Во мне нарастало наслаждение. Но оно было иным, не таким, как всегда. Оно было похоже на цветок, медленно распускающийся внутри моего живота, – намек на что-то очень глубокое. Это был не тот всепоглощающий оргазм, который наступал, когда он трахал меня, погружая в забвение. Нет, это было нечто, что подпитывало пустоту внутри меня.

Кто бы ни скрывался под моей кожей, этот монстр в женском обличье – дракайна – жаждал этого. Она хотела этого больше, чем следующего вдоха. Она управляла моими движениями, когда я обвила ногами талию Калдриса, цепляясь за него, прижимая его рот к своему. На этот раз она и я действовали в унисон, двигаясь к одной цели. Я хотела кончить. Она хотела поглотить наслаждение Калдриса.

Мой друг все больше распалял меня, подводя к экстазу мучительно медленно и одновременно изысканно-сладко. Он наконец довел меня до оргазма, используя лишь свой член, ритмично скользивший внутри.

Я не чувствовала ничего – только его тело, крепко прижатое к моему. Наши души почти соединились, когда он открыл рот и проглотил стон, сорвавшийся с моих губ, когда я наконец кончила.

Следом за мной застонал и он, наполняя меня своей сущностью, и дракайна внутри меня замурлыкала от наслаждения. Она довольно свернулась у меня в животе, когда Калдрис отстранился от моих губ, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Лицо у него сияло от удовольствия, когда он возвращался из собственного оргазма.

Она билась внутри моей грудной клетки, заставляя мое тело сотрясаться от его силы, пока поглощала его наслаждение. Глаза у него на мгновение расширились, пока он смотрел на меня, как будто мог видеть этого монстра, скрывающегося внутри.

Но страха в них не было. Он наклонился вперед, прикоснувшись своим ртом к моему, и уставился мне в глаза. И я подозревала, что сейчас у меня был именно тот взгляд, который он называл ночным небом.

– Возьми все, что тебе нужно, мин астерен, – сказал он, успокаивая измученные части меня, которые были в ужасе от этого существа, поселившегося внутри.

Она была такой голодной, такой требовательной. Она хотела питаться его телом, его наслаждением.

Она хотела забрать все, что он мог дать, и оставить ему только шелуху, как будто, разбудив ее, я разбудила существо, которому нужно больше еды, чем я была в состоянии дать. Она хотела, чтобы я перевернула Калдриса на спину и скакала на нем, пока у него не закровоточит член, чтобы, сидя внутри меня, высосать из него все до капельки, опустошить его до дна.

Я столкнула ее вниз, не обращая внимания на то, что она, как мне показалось, надулась. Она потянулась внутри меня, напрягая мышцы, и лишь потом успокоилась. У нее не было никакой формы или образа. Просто смутное ощущение, что она существует. Она была мной, но как-то не целиком, не полностью.

– Вижу, что мое предупреждение в итоге было бесполезным. Я знал, что в тебе много чего есть, но никогда не считал тебя гребаной шлюхой, – произнес мужской голос, прерывая наши объятия.

Я вздрогнула, вернувшись в реальность. Калдрис оторвал свой рот от моего, медленно поворачиваясь, чтобы посмотреть, кто это говорит с такой смертельной твердостью, которая, как я знала, означала, что этот мужчина скоро умрет.

– Черт, – проворчал мой приятель, наклонив голову вперед, пока она не коснулась моей.

Я посмотрела на призрачную фигуру со скрещенными на груди руками, что остановилась возле нас. Плоть с его костей была сорвана, и я ни за что не смогла бы понять, кто этот ужасный незнакомец, если бы не видела его труп, висевший на стенах крепости в Трейдсхольде.

– Дженсен? – спросила я, пытаясь сосредоточиться на том, что осталось от его лица.

Только один глаз, другой был будто вырван из глазницы, когда коготь того, что разорвало его в клочья, полоснул по правой стороне лица. Этот единственный глаз теперь сверлил жестким ледяным взглядом и меня, и то, как я лежу, накрытая телом мужчины, о котором он пытался меня предупредить.

– Соскучилась по мне, красотка? – спросил он, и остатки его губ изогнулись в жестокой ухмылке.

Вот говнюк, черт его дери.

39

Что нужно сделать, чтобы он убрался?

Он болтался рядом с нами в воздухе, паря над землей, преследуя нас, пока мы ехали через лес.

– Неужели никак нельзя избавиться от него? – спросила Имельда, сидя верхом на своей лошади.

– Ты ранишь меня, Имельда. Кажется, когда приглашала меня к себе в постель, ты не спешила быстро избавиться от меня, – сказал Дженсен, и невыносимый звук его голоса резанул мне по ушам.

Я была готова сама вырвать ему язык, если бы это было возможно, но каждый раз, когда я пыталась схватить руками горло несчастного духа, я хватала только пустоту. Пустоту и воздух. Он был именно духом. Заблудшей душой, примкнувшей к Дикой Охоте в надежде, что они в конце концов приведут его в Пустоту.

Я была уверена, что Калдрис никогда так не сожалел о том, что сам не закопал тело в тот день.

– Ты трахала его? – спросил Холт, с отвращением глядя на то, что осталось от Дженсена. – Хотя, полагаю, о вкусах не спорят, – усмехнулся он, устремив свой жестокий взгляд на Имельду и давая ей понять, что он думает о ее выборе секс-партнера.

– Выразить свою неистовую ревность можно и другими, гораздо лучшими способами, Охотник, – сказала Имельда холодным и отстраненным голосом, как и всегда.

Она едва взглянула на Холта, и губы у нее самодовольно приподнялись. Я уже знала, что следующие слова, которые слетят с ее уст, будут жестокими.

– В туннелях мои возможности были довольно ограничены, поэтому пришлось стать менее разборчивой в отношении того, с кем я ложусь в постель. Но, пожалуйста, имей в виду, что хотя его я, может быть, и трахала, но я скорее умру, чем буду трахать таких, как ты. Так что думаю, что тебе стоит заткнуться, а не обсуждать мои вкусы.

Арамис на своей лошади подъехал ближе, и уголки губ у него приподнялись в искренней улыбке. Я была уверена, что он наслаждался тем, что Дженсен вернулся, наслаждался тем, как покойник был полон решимости мучить меня за все мои прегрешения. С тех пор как мы двинулись тем утром в путь, он бесконечно ворчал и раздражал меня. Напоминая мне, что я предательница, что я предала себе подобных, что повернулась спиной к людям ради той жизни, которую мне мог дать Калдрис.

Профурсетка. Шлюха. Подстилка фейри.

Мы с Калдрисом ничего не могли сделать, чтобы остановить этот поток оскорблений, и напряжение в теле моей половины говорило само за себя. Он был взбешен ничуть не меньше, чем я.

Я схватилась за ножны, привязанные к бедру Калдриса, вынула клинок и вытянула вперед руку, когда к нам приблизился Арамис.

– Неудивительно, что ты его убил… – едва успел произнести он, и его голос оборвался, когда я вонзила лезвие в плоть на его бедре.

– Какого черта? За что? – спросил он хриплым от боли голосом, когда я вытащила клинок и вернула его в ножны, которые были для него домом.

– Ты смотрел на меня, – прорычала я, чувствуя, как дракайна готова вырваться на поверхность.

Из-за ужасного раздражения, которое вызывал у меня Дженсен, к концу дня я могу дойти до точки.

Калдрис усмехнулся за моей спиной, его веселье захлестнуло и меня. Но сила моего гнева меньше не стала, наоборот, придала горечи даже этому приятному чувству.

– Что не так, звезда моя? – спросил Калдрис, не смея прикоснуться ко мне, чтобы я не набросилась и на него.

Мне казалось, что, если ко мне сейчас кто-нибудь прикоснется, я взорвусь и дракайна вырвется наружу.

– Думаю, мне нужно немного пройтись, – сказала я, и в ответ на мои слова у меня в теле зашевелилось беспокойство.

– Хорошо, – с сомнением произнес Калдрис. – Но не уходи слишком далеко, пока он рыщет где-то рядом.

Он остановил Азру, и я, перекинув ногу через холку коня, спрыгнула на снег и отыскала взглядом Фэллон. Она довольно далеко отстала от всех и теперь шла одна, как будто ей, как и мне, тоже нужно было быть как можно дальше от Дженсена.

Внезапно, вопреки логике, волоски у меня на руках встали дыбом, и я почувствовала, как в воздухе что-то мелькнуло, когда я приблизилась к ней. Мое личное чудовище подняло свою уродливую голову, как будто она сама была в состоянии найти вдали между деревьев то, что потревожило ее сон, чтобы подготовиться к нападению.

Воздух взорвался от крика, пробившись сквозь окружающие нас деревья, и я повернула голову в том направлении, откуда он доносился. Фенрир повернул морду ко мне, и его глаза встретились с моими, когда я остановилась как вкопанная.

Холт подал сигнал двум своим всадникам, а сам остался с большей частью процессии. Всадники двинулись вперед, но что-то во взгляде Фенрира подтолкнуло меня вперед, маня к волку, где он уже ждал меня, опустившись на землю.

Я не знала, почему он звал с собой меня, а не своего хозяина, но быстро двинулась к нему, словно меня что-то влекло туда, как мотылька к огню. Схватившись за его спину и подтянувшись, я вскочила на него, погрузив пальцы в тепло белой шерсти, наклонилась вперед, обхватила руками за шею и прижалась грудью к его спине, когда он мощными прыжками двинулся вперед.

– Эстрелла! – запротестовал Калдрис, безуспешно пытаясь пробраться сквозь окружавшую его группу, а потом исчез из поля моего зрения.

Еще один крик разорвал воздух, и что-то в небе содрогнулось. Я знала этот звук. И знала эту пытку. Даже если не узнала сам голос, я узнала страх.

Именно так я кричала, когда лорд Байрон впервые приказал избить меня тростью, а сам стоял и наблюдал, как меня наказывают. Так наблюдают за наказанием ребенка. Он хотел быть уверен, что оно достаточно сурово. Чтобы убедиться, что я истеку кровью за свою наглость.

Фенрир мчался все дальше в лес, следуя за рокотом мужских голосов, который становился все громче. Волк скакал вперед длинными прыжками, огибая деревья. Я знала, что Калдрис следует за нами, но мы уже давно обогнали всадников, которые двигались слишком осторожно.

Они ни за что не успеют вовремя. Было слишком поздно, чтобы спасти женщину от самой ужасной боли, которую ей пришлось познать.

Она снова закричала, и на этот раз я была совсем рядом, чтобы звук от удара хлыста пронесся по воздуху и отозвался у меня в груди. Пустота внутри меня росла, пухла, вырываясь наружу, как будто хотела питаться этой болью. Как будто это было необходимо, чтобы выжить, чтобы дышать.

Фенрир выскочил на поляну, перепрыгивая через кусты, окружавшие небольшое пространство. Все взгляды обратились на нас, пока он крался вперед, остановившись немного поодаль и присев, чтобы я могла перекинуть ногу, спрыгнуть и встать рядом с ним. Женщина была связана и подвешена за руки к ветке дерева лицом к стволу. Они разорвали ей платье на спине, обнажив кожу, которая должна была бы быть гладкой, но не была. Спину покрывали следы от ударов хлыста, которые разорвали кожу, и теперь по ней струйками текла кровь. Голова свесилась вперед, на шее блекло мерцал свет метки фейри.

– Эстрелла! – крикнул Калдрис где-то далеко позади нас.

Даже после того, как он вырвался из толпы, Азра не мог быстро нагнать Фенрира, с легкостью петлявшего между деревьев. Я шагнула вперед, склонив голову набок, когда ко мне повернулись четверо Стражей Тумана. Тот, кто держал хлыст, бросил взгляд на мою светящуюся метку.

– Похоже, мы нашли себе еще одну игрушку, – сказал он, и самодовольная ухмылка исказила его лицо.

Он один раз щелкнул хлыстом рядом с собой, предупреждая, когда я подошла ближе и оказалась в его досягаемости. Я ни за что не остановлюсь, не смогу остановиться, пока не доберусь до женщины и не разрежу ее путы.

Хлыст со свистом щелкнул прямо у меня перед лицом. Я успела увернуться, прикрывшись локтем, спасаясь от опасности, и подняла руку.

Хлыст поймал меня, обвился вокруг предплечья, погрузившись в плоть под одеждой. И кожу мне опалило огнем, который, казалось, прожег меня насквозь, когда в нее врезался плетеный ремень. Я схватила кончик хлыста в руку, намотала его на ладонь и дернула так резко, что Страж Тумана выпустил его из рук.

Хлыст остался у меня на руке, продолжая наматываться дальше, по всей длине, полностью обвивая мне руку, превращаясь во что-то новое, азартно-нетерпеливое. И вот по моей коже уже скользнула вновь сотворенная змея и беззвучно юркнула вниз, на землю.

Я шагнула навстречу Стражу Тумана, и глаза у него вылезли из орбит, а на лице отразился ужас. Лесная подстилка, казалось, оживала у меня под ногами, кусты и сухие листья, покрывавшие землю, шевелились, двигаясь из стороны в сторону, и трое Стражей, стоявших дальше от женщины, вдруг заметили змей, которые ползли к ним отовсюду, почти невидимые.

– Это невозможно, – сказал тот, который держал хлыст.

Когда я подошла ближе, он вынул из ножен меч и взмахнул им. Железо дугой мелькнуло в воздухе, нацелившись на меня.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что ждет вас в недрах Тартара? – спросила я, продолжая двигаться к нему.

Я выкинула вперед ногу и попала по костяшкам руки, сжимавшей меч. Но он удержал его, вцепившись так, будто понимал, насколько сильно его жизнь зависит от этого оружия.

Змея, соскочившая с хлыста, скользнула вверх по моим ногам, обернулась вокруг талии и уложила голову мне на руку. Этой рукой я и размахнулась, метнув змею в сторону Стража, зачарованно наблюдая, как она снова превращается в хлыст. Кожа ремня обернулась вокруг лезвия меча, поймав его в ловушку, и мне удалось выдернуть его из рук стражника и швырнуть в сторону деревьев на краю поляны.

Он приземлился в нескольких футах от того места, где спешивался с Азры Калдрис. Он остановился, чтобы осмотреться и оценить нанесенный мной урон. Страж справа от меня громко закричал, и этот звук эхом разнесся по лесу, подпитывая нарастающую внутри меня бурю. После того, что они сделали с несчастной меченой девушкой, свисавшей сейчас с дерева, их необходимо было наказать. Наказать так жестоко, чтобы их крики долетели до ночного неба. Это было единственным справедливым решением в этом мире.

– Освободи ее от пут, – сказала я Калдрису, кивнув в сторону женщины.

Он сделал паузу, медленно шагнув ко мне, как будто мог помочь в бойне, которую я собиралась устроить. Но я хотела уничтожить их сама. Я хотела скормить их Пустоте.

Я жаждала услышать их крики, которые звучали для меня музыкой, жаждала хаоса, сотворенного из их страха.

Одного из Стражей Тумана змеи утащили в лес, и он исчез в подлеске, когда сквозь кусты пронеслось что-то крупное, тяжелое. И я почувствовала связь с этим существом. Почувствовала его душу, пока оно двигалось, повинуясь моему зову.

Василиск.

Я повернулась к Стражу, который держал хлыст. К тому, что совершил худший из всех ужасов. Он отпрянул от того, что увидел у меня во взгляде, когда я шагнула вперед, внезапно вытянув руку и схватив его за подбородок.

Тьма бурлила во мне, вырываясь на поверхность, когда его испуганное лицо оказалось перед моим. Он поднял руки, пытаясь вырваться, впиваясь ногтями в красные отметины на моей руке, где хлыстом сорвало ленты плоти с костей.

Рукав у меня был изодран в клочья, но я повернула его голову так, чтобы он смотрел на изуродованную спину женщины, которой он причинил боль – в последний раз.

– Хочешь вести себя так, будто у тебя нет души? – спросила я, поворачивая его голову к себе и заставляя в страхе взглянуть на меня.

Он покачал головой, не в состоянии ничего произнести под силой моей хватки.

– Твое желание для меня – закон.

Я призвала к себе те золотые ленты, что вились вокруг него, хватая их свободной рукой и стягивая с его тела одну за другой. Собрав все ленты в ладонь, я изо всей силы дернула за них, разорвав связь с его телом, и в тот же момент отпустила его подбородок и наконец вдохнула.

Свет покинул его глаза, он упал на лесную подстилку, уставившись в небо немигающим взглядом. Грудь у него пока еще вздымалась и опускалась, легкие работали, и тогда я опустила взгляд на золотой шар света, который держала в руке.

– Мин астерен, – сказал Калдрис мягким голосом, шагнув вперед. – Что ты сделала?

Он уставился на золотой шар, в котором исчезали нити, сливаясь воедино так плавно, будто я держала в руке миниатюрное солнце. Я обхватила шар, сжимая его тепло пальцами.

Плотно сжав пальцы в кулак, я наблюдала, как медленно угасает свет, пока в руке у меня не остались только снежинки, падающие на землю, как снег зимой.

– Позволила ему перейти в Пустоту гораздо более мирно, чем он того заслуживал, – ответила я, глядя на пустую, но все еще дышащую оболочку человека.

В нем не осталось ничего, но все же грудь у него продолжала вздыматься.

– Оживи его, – сказала я, наклонив голову набок, когда сама не смогла заставить его подняться.

Вокруг него больше не было золотых щупалец, которыми я привыкла призывать силу Калдриса.

– Не могу, детка. Он не умер, – сказал он, перешагивая через тело и глядя на него сверху вниз.

Калдрис резко развернулся, плавным движением выхватил меч и вонзил его в живот оставшемуся Стражу Тумана. Тот хотел нанести удар моей половине, но его меч так и не достиг цели, поскольку он замер, уставившись на бога Мертвых. На своего друга, безжизненно лежащего на лесной подстилке, но почему-то еще живого. Впрочем, это ненадолго.

Когда на землю рухнуло последнее тело, кусты в лесу зашевелились, и сквозь них снова пронеслось что-то большое. Это вернулся василиск. Чешуя, покрывавшая его тело, была темной, как сама полночь, но мерцала в угасающем свете солнца, когда он скользил по поляне.

Калдрис схватил меня за руку, убрал к себе за спину и поднял меч, став лицом к существу. Стряхнув руку Калдриса, я обошла его и почувствовала, как в груди у меня загудело, завибрировало, как будто моя дракайна приветствовала змея. Этот гул нельзя было описать словами, но и змея вряд ли могла издавать такие звуки. Однако слепое существо все равно их услышало.

Оно повернуло голову в мою сторону. Я направилась к еще теплому телу человека, которого отправила в Пустоту, и присела рядом с ним на корточки.

– Ты голоден? – спросила я, потянувшись, чтобы коснуться рукой носа змея.

Василиск прижался к руке, почти уткнувшись носом в кожу, а потом снова опустился на землю. Открыл пасть.

И начал утолять голод.

40

КАЛДРИС

Я ненавидел змей. А моя половина, в силу своей натуры, обращалась с ними как с любимыми питомцами. Она с такой нежностью смотрела, как василиск целиком проглатывает своих врагов, что это одновременно восхищало меня и приводило в ужас.

Ну почему это оказались змеи? Почему бы ей не испытывать привязанности, например, к щенкам?

Эстрелла встала, когда василиск закончил свою трапезу, тяжело сглатывая, пожирая последние тела, которые она ему предоставила. А потом змей просто исчез в лесу, даже не попрощавшись с женщиной, которая его призвала.

– Помоги мне снять ее.

Она подошла к женщине, чья голова свешивалась вперед. Моя половина обхватила ее руками за талию, голова женщины упокоилась на ее плече, тело обмякло. Тогда я взмахнул мечом и перерубил веревки, которыми она была привязана к ветке дерева, позволив ей упасть на тело обнимавшей ее Эстреллы.

Пленница была слишком худой, изможденной. Жизнь в бегах от охотившейся на нее Стражи Тумана не была легкой. Моя половина опустила ее на землю, уложив на снег горящими на спине ранами. От боли женщина дернулась в ее хватке.

– Теперь ты в безопасности, – пробормотала Эстрелла, обхватив руками лицо женщины.

Ресницы у нее слегка дрогнули, но глаза она так и не открыла. Слишком истощено было ее тело из-за пережитых страданий.

Из-за деревьев вышли всадники Дикой Охоты, встретившись со мной взглядом в молчаливом вопросе. Они видели слишком много из того, что сделала Эстрелла, и теперь было трудно отрицать то, кем она, скорее всего, была, но я все равно останусь отчаянным упрямцем, предпочитая не замечать очевидное.

Моя половина не дочь Маб.

Просто не могла ею быть. Она только что разбудила монстра, который спал внутри нее, чтобы защитить, а не причинить вред.

Один из всадников спешился и подошел к Эстрелле, которая смотрела на него снизу вверх.

– Позволь мне доставить ее к телегам. Имельда сможет обработать ее раны, – тихо сказал он, изучая ее.

Уважительно. Благоговейно.

Я был не единственным, кто видел, что жило в Эстрелле, и понимал, какой потенциал ждет выхода. Дочь она Маб или нет, но моя половина точно была не сидхе.

И человеческой женщиной с меткой фейри она тоже не была. Иначе она могла бы черпать силу только из меня. Она была чем-то почти неслыханным для связанной узами половины. Почти полным моим отражением. Кем-то, кто находился в совершенной гармонии с моей душой. Она могла бы помочь мне сразиться с Маб, когда я считал ее человеком. Но теперь… Теперь я даже помыслить не мог, что произойдет, когда мы закольцуем связь.

В прошлом было только две пары, в которых обе половины были богами: мои родители и король и королева двора Весны. Насколько мне известно, на сегодняшний день только их дочь и я были единственными существующими богами во втором поколении. Если мы закольцуем нашу связь, это будет доселе невиданным событием, и невозможно сказать, что получится, если мы объединим наше наследие. Но мне не терпелось это выяснить.

Эстрелла кивнула, позволив всаднику взять женщину на руки, поднять ее и уложить на коня другого всадника, сидевшего верхом в ожидании.

– Мы присоединимся к вам, когда будем готовы. Мне нужно поговорить с моей половиной, – сказал я, и всадник кивнул, прежде чем сесть на своего костяного скакуна.

Они скрылись в лесу, и я оглядел поляну. С нее были стерты все следы того, что здесь произошло, а тела съедены питомцем моей половины.

– Ты должна была остаться с Дикой Охотой, а не бросаться навстречу опасности, – сказал я, указывая туда, где сидел, наблюдая за лесом, Фенрир, облизывая лапы, как будто его мало заботил предстоящий разговор.

Этот паршивец оказывал на нее ужасное влияние. Неуправляемый ублюдок был слишком кровожаден для своего же блага.

– Иди к черту, – сказала Эстрелла, скрестив руки на груди.

Она насмехалась надо мной, оглядываясь по сторонам, как бы говоря, что она достаточно хорошо справилась и сама.

Так и было. Но теперь мне было труднее оправдать желание защитить ее, когда она так явно не нуждалась в моей защите и могла самостоятельно вести любые сражения. Но это вовсе не означало, что день, когда она не сможет справиться с тем, во что вляпалась, не наступит.

Память о мужчине, стоявшем над ней, о ее шее, обвитой железными цепями, и мечом, прижатым к сердцу, всегда была рядом.

– Ты тоже могла оказаться на ее месте!

Я протянул руку к дереву, где с ветки все еще свисала веревка, как навязчивое напоминание об играх, в которые любили играть Стражи Тумана, когда делали меченых уязвимыми, чтобы те гарантированно не могли дать им отпор.

Во времена до Завесы трахаться с мечеными людьми считалось занимательной игрой. Стражи Тумана любили насиловать их, зная, что половины чувствуют их страдания, и использовали это, чтобы заманивать их в ловушки.

Я скорее умру, чем позволю такому случиться с моей звездой.

Я вздохнул, наклонив голову вперед, встретившись с ней взглядом. Она была слишком захвачена магией, что текла у нее по венам, и ценой, которую та требовала от нее за такое необузданное использование. Ее человечность была в опасности, и только кровь, текущая из ее руки, могла послужить платой за причиненную ею смерть. Смерть ее жертвы.

– Я не смогу защитить тебя, если ты будешь безрассудной, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.

Она вздернула подбородок, как всегда делала, моя ярко горящая звезда, и посмотрела на меня снизу вверх.

– А я никогда не просила тебя защищать меня, – ответила она.

Я усмехнулся, не в силах сдержать наполнившее меня веселье. Ее было очень сложно держать под контролем. Слишком непокорной она была. Невероятно непокорной. И будет такой до самого конца.

– Будь очень осторожна, детка, – предупредил я, взяв ее за щеку и одновременно вставляя меч обратно в ножны. – Возможно, тебе просто стоит иногда напоминать себе, что ты не всемогущее существо, которым себя считаешь.

Она усмехнулась, и в глазах у нее вспыхнул вызов. Тьма в ней немного рассеялась, удивленная тем, как человеческий сосуд Эстреллы наслаждался играми, в которые мы могли играть.

– И кто мне это докажет? – спросила она, вздернув подбородок с насмешкой, от которой пахло фальшивой бравадой. – Ты?

Я сделал лишь одно движение и смотрел, как она падает. Она ударилась спиной о землю, дыхание у нее сбилось, когда снег, как вдруг оказалось, стал плотнее. Он обернулся вокруг ее запястий, схватил за руки и вытянул их над головой. Изо всех сил она пыталась сесть, но снег превратился в лед, крепко обхватив ее, не позволяя двигаться.

Я видел, как потемнели у нее глаза, когда она попыталась ухватиться за нити, которые, как она утверждала, видела, и намотать их на пальцы. Выражение лица скисло, когда она поняла, что у нее ничего не выходит: лед, крепко державший ее, принадлежал мне.

Может, Эстрелла и представляла себе это иначе, чем я, но она точно не была наследницей двора Зимы. Этот титул и это бремя принадлежали только мне.

– Зима – моя. Думаю, ты забыла об этом, – сказал я, стоя над ней и глядя вниз, как она сцепила ноги в попытке выдержать удар.

– Я могла бы вернуть змей, – сказала она, и жестокая улыбка осветила ее лицо.

Маленькое чудовище знало, как сильно я их ненавижу.

– Тогда я не смогу поиграть с тобой, – сказал я, опускаясь на колени рядом с ней.

Она замолчала, с интересом глядя на меня.

– И думаю, мы оба знаем, как сильно ты этого хочешь.

Я коснулся рукой ее живота, опускаясь ниже, чтобы обхватить ее киску сквозь штаны. Бедра у нее приподнялись в ответ, желая большего, когда я прижался к ней ладонью.

– Боги, – прохрипела она.

– Да. Мы – боги, – сказал я, предлагая ей правду, к которой, как я знал, она не была готова.

Эстрелла закрывалась от фактов, с которыми не была готова иметь дело, обманывая себя, заставляя верить только в то, что она видела прямо перед собой и что было легче принять.

Она сделала это с правдой о том, кем на самом деле был я, и то же самое будет делать с правдой о себе, пока больше не сможет отрицать неопровержимые доказательства того, что она другая.

– Что ты хочешь? – спросил я, наблюдая, как краснеют у нее щеки.

Она была далеко не невинна и с тем же успехом могла бы купаться в крови своих врагов, с которыми поступала очень жестоко. Однако каким-то образом моей половине до сих пор удавалось сохранять в себе смесь застенчивости и голода, когда дело доходило до секса.

– Ты стесняешься. А мне нужны слова.

– Я хочу, чтобы ты меня трахнул, – сказала она, снова прижимаясь бедрами к моей руке.

Убрав руку с ее промежности, я взялся за пояс ее штанов и сдернул их с бедер. Она охнула, когда ее голая задница прижалась к снегу, а по коже побежал холод, пока я стягивал штаны к лодыжкам, но оставил ей ботинки.

Развязав завязки на брюках, я достал член. Другой рукой поднял ей ноги, закинув их себе на одно плечо, чтобы ее маленькая жадная киска оказалась напротив моего члена.

Когда я скользнул головкой по ее плоти, она всхлипнула и приподняла бедра, борясь с ледяными оковами, что крепко держали ее руки. Она уже была мокрой, ее тело откликалось на прикосновение моего члена и приготовилось к тому, чего она так хотела. Осторожно проскользнув внутрь, я толкнулся глубже во влагалище и посмотрел вниз, туда, где мы соединились.

Ее тело распростерлось подо мной, принимая меня внутрь, будто она была рождена именно для этого. Будто именно для этого она и была предназначена – лежать подо мной распростертой. Принимать меня, двигаться мне навстречу – толчок за толчком. Она знала это так же хорошо, как и я, жадная, жаждущая наслаждения, – голод, которого я никогда в ней не замечал раньше.

Она застонала, когда я прижался к ней еще сильнее, опустил руку ей между ног, чтобы обхватить свой член, чувствуя, как открывается для меня ее тело, когда я вхожу в нее. Наконец, прикоснувшись пахом к руке, я убрал ее и перевел взгляд на ее лицо.

– Очень мило с твоей стороны заметить, что я тоже здесь, – сказала она, и довольная улыбка осветила ее лицо, вызвав смех и у меня.

– Поверь мне, звезда моя. Я точно знаю, кого трахаю, – сказал я, отводя бедра назад и снова толкаясь внутрь нее.

Она стонала от наслаждения, когда я двигал бедрами, скользя головкой члена внутри нее, и это сводило ее с ума. Пальцы у нее вцепились в лед, приковавший ее руки к земле, а острые ногти царапали поверхность.

– И кто же я тогда? – спросила она, и, несмотря на явный вызов в сжатых губах, в глазах мелькнула легкая неуверенность.

Она точно не знала, кто или что она есть, и это незнание ее мучило. Вся ее личность была украдена, как и семья, которая была у нее совсем недавно, но которую она больше не могла считать родной.

– Ты – моя чертова половина. Все остальное не имеет значения, мин астерен, – прорычал я, задавая медленный, но жесткий темп.

Мне хотелось двигаться быстрее, я жаждал освободиться и получить удовольствие, которое давало мне ее тело и о котором я и мечтать не мог.

Животная потребность наполнить ее своей спермой в любое время дня или ночи сводила меня с ума, подталкивая к краю ближе, чем я осознавал. Если бы у нас было безопасное место, где мы могли бы спокойно наслаждаться друг другом, если бы мы могли жить во дворце в Катансии, то большую часть времени она бы проводила, пронзенная моим членом, глядя мне в глаза.

Она уже начала хотеть этого, хотя пока еще не стала фейри.

Глаза у нее защипало от слез, но бедра все еще ритмично приподнимались, чтобы принимать меня сильнее, быстрее. Чтобы мы могли объединяться всеми возможными способами. Скоро мы перейдем границу и станем настоящей парой, и, слившись с ней, мы превратимся в единое целое.

Я отвел ее ноги в сторону и согнул ее пополам, прижав ее колени к снегу, чтобы наклониться и на мгновение захватить ее губы своими.

– Скоро, детка. Скоро ты все поймешь, – сказал я, потому что, сколько бы она ни читала книгу, которую дал ей Холт, ничто не могло подготовить ее к парным узам фейри.

Ничто не могло подготовить ее к всепоглощающей потребности, которая вскоре охватит ее.

Она глубоко дышала, погружаясь в землю, когда я толкался вперед, полностью проникая в ее нежные ткани, следуя за оргазмом, маячившим где-то на краю моего разума. Она впилась зубами в нижнюю губу, прикусив ее так сильно, что я подумал, как бы она не истекла кровью.

Наклонившись вперед, я облизал ее прикушенные губы, почти желая, чтобы у нее на самом деле пошла кровь. Я хотел погрузиться в нее полностью, целиком быть внутри и забрать ее сущность в себя. Но впервые поделиться кровью во время секса мы должны будем, только когда станем закольцовывать нашу связь. И тогда я не выну из нее свой член до тех пор, пока мы полностью не обменяемся кровью друг с другом.

– Es to un caoin asteren en min awyr, – пробормотал я, наблюдая, как в ее глазах загорелись слова, которые она пыталась перевести в уме, силясь сфокусироваться на них, несмотря на медленное движение моего члена внутри ее плоти. – Ты – единственная звезда на моем небе.

На губах у нее расцвела нежная улыбка, отгоняя тени, блуждающие у нее в глазах, которые тут же засияли зеленью. И она сморгнула слезы, которые заставляли ее глаза гореть.

– И ты – единственный свет в моей тьме, – сказала она, и меня пронзил шок осознания.

Я провел так много времени, считая, что она – единственный свет в моем унылом существовании. Поэтому мысль о ней, окруженной тьмой, которая жаждет ее поглотить, вызывала во мне ярость.

Я трахал ее медленно, не сводя с нее глаз, пока моя душа горела от тяжести ее признания.

Никогда я не был ни для кого светом. Никогда еще никто не смотрел на меня так, будто я – солнце, сияющее в темный день. Она использовала нашу связь, чтобы отстраниться от того, что существовало внутри нее, и я никогда ее не отпущу.

Я приложил большой палец к ее клитору, медленно обвел его по кругу и получил то, что хотел. Ее киска сжалась у меня на члене, стиснула меня изо всех сил, трепеща от наслаждения.

– Я люблю тебя, детка, – пробормотал я, наклоняясь вперед, чтобы коснуться ее губ своими, когда она кончила. – И буду любить тебя вечно. Пока не воцарится хаос.

– Пока не воцарится хаос, – прошептала она, выдыхая слова вместе с оргазмом.

Наконец я отпустил ее руки, позволив льду снова превратиться в снег. Она взяла меня за голову и притянула к себе так, что наши дыхания слились в одно.

– И потом тоже буду любить тебя.

Я кончил, изливая в нее сперму, и прижался к ней лбом. Если все пойдет хорошо, завтра мы пересечем границу.

И тогда она станет моей по-настоящему.

41

ЭСТРЕЛЛА

Я направилась к Имельде, глядя на женщину, которая лежала на животе в одной из телег. Других меченых оттуда убрали, чтобы ведьма могла ухаживать за ней. Всадники разбивали лагерь для ночевки. Закат еще не наступил, но нам не хотелось продолжать путь и рисковать жизнью девушки. Сначала Имельда должна остановить кровотечение. Если сможет.

– Как она? – спросила я, наблюдая, как Имельда измельчает травы, превращая их в пасту.

Она пробормотала заклинание над камнями, которые собрала для того, чтобы разбить их, вонзив кончик кинжала в палец. Кровь хлынула, капая на камни, но пасты не касалась. Это была скорее плата за ее магию, а не ингредиент. Она сунула палец в рот, продолжая измельчать травы.

– Жить будет. Она выздоровела бы быстрее, если бы у меня была куркума, – ответила ведьма.

Я оглядела окружающий нас лес. Шансы найти растения с цветками, напоминающими нежные шишечки, были нулевыми, поскольку нас окружал холод. Даже более крупные и сильные растения уже готовились к зиме. Корни доживут до следующего года, но само растение уже засохло и погибло.

Я все равно стояла и размышляла, готовая отправиться на поиски растения. Если у кого-то и был шанс узнать его в лесу, так это у меня. Но Имельда положила руку мне на плечо, потянув обратно вниз, и покачала головой.

– Это бесполезно. Только время зря потратишь, – грустно сказала она, обмакивая пальцы в приготовленное зелье и осторожно прикладывая его к свежим ранам на спине несчастной.

Спина девушки дернулась, с губ сорвался стон, и я склонилась к ее голове. Сев рядом и убедившись, что у нее под щекой мягкая ткань, я осторожно провела пальцами по ее волосам. Пытаясь утешить ее и хоть немного унять боль, когда Имельда делала то, что необходимо.

– Ей нужно другое платье, – сказала я Калдрису, который смотрел на нас, стоя рядом с повозкой.

Я не знала, есть ли у нас запасная одежда, которую мы могли бы ей предложить. Краем глаза я увидела, как Холт, дернув плечом, сбросил свой плащ и перекинул его через руку теплым мехом вниз. Без плаща его грудь осталась совершенно голой, и бледно-серая кожа блестела в солнечном свете, просачивающемся сквозь призрачную форму тела.

– Пока придется воспользоваться этим. А когда доберемся до Мистфела, найдем ей что-нибудь подходящее, – сказал он, шагнув вперед и положив плащ на край тележки.

Фэллон взяла его и накинула на ноги девушки, чтобы согреть ее и скрыть от посторонних глаз.

Имельда, не отрываясь, продолжала выполнять свою работу, ее внимание было приковано исключительно к девушке и ранам, но Охотник пристально наблюдал за ней, за ее движениями и спокойным выражением лица, в то время как у него на лице возникло нечто вроде восхищения. Пальцы Имельды остановились, на мгновение задержавшись на коже девушки, будто она почувствовала его внимание, прикованное к ее лицу.

Она подняла глаза, чтобы посмотреть на него, и их взгляды встретились. Хотя до этого она ни разу не взглянула на него. И на мгновение между ними что-то мелькнуло, вспыхнуло, как искра понимания, когда грудь Имельды наполнилась воздухом, но она так и не выдохнула его. Я почувствовала себя незваным гостем, метая взгляды то на одну, то на другого.

Наконец Имельда снова вернулась к ранам девушки, и лишь румянец у нее на щеках напоминал о том, что что-то произошло. Холт стиснул зубы, развернулся и бросился помогать ставить палатки.

– И что это было? – спросила я, глядя ей в лицо.

– Ничего. Вообще ничего, – тихо пробормотала она.

И я не поняла, кого она пытается убедить – себя или меня. Но было ясно, что в этой истории есть нечто большее, о чем мы с Фэллон не знали.

Я снова провела пальцами по волосам девушки. Мне очень хотелось сделать что-то большее, чем просто утешить ее, пока она спит. Мне хотелось, чтобы она увидела хотя бы одно знакомое лицо, когда проснется. Чтобы ей было легче преодолеть страх, который обязательно возникнет из-за того, что она окружена незнакомцами и Дикой Охотой.

– Ну ты и притворщица. Делаешь вид, что тебе небезразлично, что с ней происходит, – сказал Дженсен, усмехнувшись, приподняв неповрежденный уголок рта.

Он скалил зубы, а я наблюдала, как дракайна, пойманная в ловушку внутри меня, извивается, напрягая свое тело.

Я перестала гладить голову девушки и встала, спрыгнув с повозки.

– Он не стоит твоей энергии, – сказала Имельда, не сводя глаз со спины девушки, продолжая обрабатывать раны.

Я шагнула вперед, остановив взгляд на Дженсене и на сияющей золотой нити, которая пульсировала в центре его подернутой дымкой призрачной фигуры. Когда я приблизилась, его ухмылка превратилась в свирепый взгляд, а снисходительное выражение на лице лишь подогрело мою решимость.

– И что ты мне сделаешь? Посмотри на меня! Я уже мертв, ты, тупая сука, – издевался он, и грудь у него сотрясалась от смеха.

Я шагнула вперед, остановившись на расстоянии одного вдоха от него, и энергия его души поцеловала мне кожу. Подняв одну руку, я схватила его за горло. Когда я к нему прикоснулась, он затрясся всем телом, и я сжала то, что должно было быть мышцами его шеи, если бы он был жив. Я сжала пальцы сильнее, полностью сомкнув их, и он тут же захрипел и стал задыхаться. Правой рукой я потянулась к прозрачной массе его груди и схватилась за золотые нити, идущие от головы к ногам.

Поймав их пальцами, я вырвала их из его эфирного тела.

– Эстрелла, – выдохнул он, глядя на меня сверху вниз, и я почувствовала, как из меня вырывается холод. Тьма внутри меня заполнила мне глаза, отправляя туда, где всем управляла дракайна.

Это она сейчас контролировала мои движения, когда я отпустила его горло, ухватившись за кончик нити там, где она туго крепилась к его телу. Держа в руках оба конца нити, я дергала ее то в одну, то в другую сторону, пока не почувствовала тот самый момент, когда нити оборвались, рассекая его душу надвое. Разорванные нити начали падать, а когда упали на снег, исходивший от них золотистый свет превратился в серый.

На лице Дженсена отразилось потрясение, когда он посмотрел себе под ноги. Они таяли, исчезали из виду, их подхватил ветер, дувший с поляны в лесу. Постепенно ветер унес все, что оставалось от его сущности, развеяв останки по земле.

Последним исчезло его изуродованное лицо. А я уставилась на Калдриса, который стоял по другую сторону того, что теперь превратилось в пустое пространство между нами. Он посмотрел на серые нити на земле, шагнул вперед и поднял одну из них, тонкую, длинную.

– Нити, – сказал он, и я поняла, что он их видит.

Он видел серые разрушенные нити, которые связывали Дженсена с этим миром.

– Где он? Куда ты его отправила?

– Это неважно. Важно, что здесь его больше нет, – ответила я, глядя на свою половину, которая смотрела на меня так, словно я была и монстром, и спасителем одновременно, а он был не в состоянии самостоятельно отличить одного от другого.

По правде говоря, я тоже не могла.

42

Окружающий нас лес стал знакомым. Я уже узнавала те самые тропинки, по которым все время бродила, пока жила в этой деревне. Все эти годы я гуляла по ночам в лесу, влекомая Завесой, к которой не должна была подходить слишком близко. Это они привели меня к Калдрису и к тому, что мы встретились в сарае той ночью, хотя я об этом даже не ведала. Судьба обернула вокруг нас свои золотые нити столетия назад.

Калдрис осторожно огляделся. Я представила, как он пытается увидеть лес моими глазами и почувствовать, как это – быть молодой девушкой, которую душит вся деревня и которую лорд Байрон хотел втиснуть в рамки, совсем ей не подходившие.

Никогда и ни за что я бы не стала хозяйкой поместья. Никогда и за что я больше не буду покорной соучастницей собственных страданий. Нет. Однажды я уже предпочла смерть этой судьбе.

Когда мое время закончится, я добровольно уйду в Пустоту, чтобы дождаться суда Отца и Матери. С высоко поднятой головой. Потому что буду знать: это был мой выбор, и будь что будет.

Калдрис крепко сомкнул руки вокруг меня, пока мы ехали по лесу с Дикой Охотой и армией мертвецов у нас за спиной. Я протянула руку, указывая на поляну, мимо которой мы проезжали. Снег на земле взметнулся маленьким вихрем, когда я потянулась, чтобы своими чувствами прикоснуться к тянущимся от него золотым нитям. От процессии отделилась Адельфия и положила руку на бревно, где мы все сидели в тот день, который теперь казался таким далеким.

– Здесь мы праздновали Самайн, – сказала я, обернувшись к Калдрису через плечо.

Адельфия отошла от бревна, подошла ко мне и полезла в сумку, висевшую у нее на плече. Она вытащила череп, и блестящая грязно-белая кость вспыхнула искрами солнечного света, проникающего сквозь кроны деревьев и отражающегося от снега.

Я наклонилась вниз, позволив своему партнеру крепко держать меня за бедра.

– Джонаб, – сказала я, чувствуя, как тело Калдриса замирает при упоминании имени бога Смены Времен Года.

Он был убит во время Первой войны фейри между Благим и Неблагим дворами, когда Маб сражалась против своего брата Рейгана.

Калдрис посмотрел на женщину, стоявшую рядом с лошадью, и перекинул поводья в одну руку, чтобы взять у меня череп. Он смотрел на него так, будто никогда раньше не видел черепа. Будто он был так же чужд богу Мертвых, как и богине Света.

– Этот череп веками передавался из поколения в поколение в моей семье, – сказала Адельфия, так внезапно переведя взгляд, что у меня перехватило дыхание.

Что-то мелькнуло у нее во взгляде, чего я раньше не замечала, что-то древнее и понимающее.

– Каждый год мы обязательно использовали его в ночь на Самайн, чтобы привлечь души фейри, которые оказались в ловушке человеческих сосудов, когда ведьмы возводили Завесу. Когда из туннелей было украдено дитя, группа наших предков отправилась на ее поиски, стремясь защитить на протяжении многих жизней до последней, когда должна была пасть Завеса.

– И когда должна была пасть Завеса? – спросила я, переводя взгляд на Имельду, которая наблюдала за разговором, и на ее лице отражалось понимание.

Я знала, что ей суждено пасть, что она – лишь временное явление. Так сказала Имельда, но все же…

– У меня осталось мало магии моих предков, и мне бы ее не хватило, чтобы разрушить Завесу. Магия моей матери была утеряна во времени, но, объединившись, мы смогли ослабить Завесу. Смогли влить остатки нашей магии в тебя, Эстрелла. Ты и твоя половина сделали все остальное, – сказала она с грустной улыбкой, оставляя череп в нашем распоряжении, пока я смотрела на него.

– Я коснулась Завесы, – прошептала я.

Слова исходили из самых глубоких уголков моего разума. Тот день был чистым хаосом, который погрузил мир во тьму.

За несколько мгновений до падения Завесы одна половина моей души была уже на полпути к Пустоте, а другая потянулась к самой Завесе и на кратчайшее мгновение прикоснулась к магии. А с другой стороны был Калдрис, и сияние его невозможно голубых глаз светило мне, когда я позволила глазам закрыться и поприветствовала свою настоящую смерть.

– Ты ведьма? – спросила я, переводя смущенный взгляд на Адельфию.

Она исчезла, и остальная часть ее группы последовала за ней, как будто они слились с деревьями.

– Она не ведьма, – сказала Имельда, делая шаг вперед, чтобы забрать череп Джонаба у Калдриса.

Она засунула его к себе в сумку, нежно баюкая, как будто он был для нее священным.

– Она дитя ведьмы и человека. Они все такие.

– А где остальные Лунные Ведьмы, Имельда? – спросила я, изучающе глядя на нее, пока она покусывала себя за темную нижнюю губу.

– Ушли. Искать тебя, – призналась Имельда с грустной улыбкой. – Я осталась охранять Фэллон на протяжении всех ее жизней, разыскивать ее каждый раз, когда она рождалась вновь. Мы думали, что в туннелях она будет в безопасности. А они ушли в неизвестность, подвергая себя опасностям, которые грозили тебе. Никто из них так и не вернулся.

Я старалась прогнать от себя мысли о том, сколько народу потерялось в веках, чтобы я жила, не давала ей погрузиться слишком глубоко в меня. Но решение уйти из Сопротивления принимала не я.

По крайней мере, так я считала.

Мы ехали по главным улицам поселка. Дома, мимо которых мы проезжали, были пусты. Было очевидно, что, что бы ни случилось с моей матерью, она уже не жила в той лачуге, которую мы называли домом. У меня оборвалось сердце, когда я увидела ее.

– Это твой дом? – спросил Калдрис, и его голос прозвучал как-то натянуто.

Он знал и понимал, что я из нищей семьи. Но одно дело знать, и совсем другое – увидеть самому.

– Да. А это окно моей спальни, – ответила я, указывая пальцем на окно, через которое я так часто ускользала по ночам. – Бранн всегда грозился поставить на него решетку, но у него не было железа.

У меня из горла вырвался горький смех. Теперь я понимала, что он, возможно, не хотел использовать железо из-за моего происхождения. Из-за того, что знал обо мне, но никогда не рассказывал.

– Твоя мать может пойти с нами, – сказал он и кивнул Арамису. – Обыщи дом. Пожалуйста.

– Ее там нет, – сказала я, чувствуя это всем своим телом.

В этом доме никто не жил с тех пор, как мы с Бранном сбежали. Да и как бы она смогла жить здесь одна, сидя в своем кресле?

– Она в инвалидном кресле и не может передвигаться. У нее слишком ослабли ноги после того, как она меня родила. Она не может долго стоять или ходить.

– Люди не предназначены для того, чтобы вынашивать и рожать детей фейри, – сказал Калдрис, и это заявление заставило меня с любопытством взглянуть на Фэллон.

Я помнила, что видела пару, которую она называла своими родителями. И на первый взгляд с ними все было в порядке.

– Уверена, что не хочешь войти? Бросить последний взгляд?

Я покачала головой. Меньше всего хотелось, чтобы мне напоминали о семье, которую я, вероятно, больше никогда не увижу. И, наверное, никогда не узнаю, что сталось с моей матерью. А брата и так уже нет.

В этом доме не осталось ничего, кроме боли воспоминаний, которые лучше оставить в прошлом, и он не даст мне ответов, которые я искала о своей матери. Даже если бы это каким-то чудом произошло, какая мне от этого польза? Она никогда бы не покинула этот дом по своей воле.

Арамис вышел из нашего жилища, безмолвно подтвердив то, что я уже знала. Моей матери там не было. Мы поехали дальше, миновали виселицу, миновали собственно деревню и поместье Мистфел. Везде были видны следы войны. Окна во всех домах были закрыты ставнями, а сами дома казались пустыми, как будто все жители деревни просто бесследно исчезли.

Атмосфера изменилась, когда мы приблизились к пустым садам, где я проводила бóльшую часть своей жизни в работе, ухаживая за растениями, которые там росли, обремененная задачей накормить королевство и двор в Инеберн-Сити. По мере приближения к границе в воздухе усиливался аромат магии и густой соленый запах моря, который казался удушающим.

Я много раз приходила к океану раньше, и мне никогда не казалось, что я могу утонуть в нем, прежде чем даже коснусь воды.

– Оставайся здесь, – приказал Калдрис, спешиваясь с Азры.

Обнажив меч, он шагнул вперед, нас окружила армия мертвецов. Меченые остались в повозках и сидели, низко наклонившись, практически лежа, чтобы их не заметили. Фэллон сидела рядом со спасенной вчера девушкой, которая пока не проснулась, и я посмотрела на ее спящее лицо.

Дикая Охота и Имельда последовали за Калдрисом, шагнув к границе на краю садов. Волки и гончие остались с нами, образовав защитный круг возле армии мертвецов, пока мы прятались на улочках деревни и под кронами деревьев, нависавшими над домами вдоль дороги.

Фэллон взглянула на меня, когда я слезла с Азры. Вдали в угасающем свете дня грохотал металл, небо над нашими головами темнело слишком быстро. Неестественно быстро. Я выглянула из-за дома, наблюдая, как из казарм выдвинулся в последний бой отряд Стражи Тумана, чтобы не дать нам пересечь границу.

Их было так много – гораздо больше, чем я могла себе представить. Видимо, король выслал подкрепление из Инеберн-Сити. У стражников были железные клинки и ловушки против Дикой Охоты. Мы с Фэллон беспомощно наблюдали за ними.

Сделав шаг вперед, я отпрянула, когда передо мной сомкнулись тела мертвецов, заперев внутри. Я нащупала золотые нити, тянущиеся от Калдриса, но они не реагировали на мои прикосновения, не скользили у меня по коже и не выполняли приказы.

– Думаю, мы знаем, что на этот раз Калдрис имел в виду именно то, что сказал, – произнесла Фэллон, выдавив неловкую улыбку.

Поморщившись, я оглянулась назад, на границу, где когда-то мерцала Завеса, и на человека, который стоял там так, словно еще имел право дышать. Стражники рядом с лордом Байроном подкатили к границе женщину. Ее каштановые волосы прилипли к голове, когда на них обрушился дождь. Кресло, в котором она сидела, глухо стучало, катясь колесами по неровной поверхности земли, и женщину бросало из стороны в сторону, пока она пыталась удержаться, схватившись за подлокотники этого грубо сколоченного кресла, которое он ей предоставил в качестве одолжения после смерти моего отца.

– Это моя мать, – сказала я Фэллон, не обращая внимания на ее прикосновение, когда она наклонилась, чтобы взять мою руку в свою.

Нас с матерью разделяло пространство, на котором бушевала битва. Звуки боя и смерти сотрясали воздух. Ноздри мне щекотал резкий запах крови.

Фэллон выскочила из повозки и крепко схватила меня за руку. Ее ногти впились мне в кожу, пока она смотрела на ведьм, собравшихся у края, где раньше была Завеса, и поняла, что никто не может ей помочь удержать меня. Калдрис, Дикая Охота, Имельда – все они ушли сражаться, кроме небольшой группы мертвецов, оставшихся охранять нас с мечеными.

Рядом со мной тоже не было никого, кого можно было бы призвать на мою сторону. Никого, кого бы я могла позвать, не рискуя жизнями тех, кто сражался сейчас со Стражей Тумана. Страж, которого Бранн зарезал в тот день в лесу, не был уникальным. В садах сражались десятки таких существ, огромных, как сама жизнь, и, кажется, абсолютно бесчеловечных, судя по тому, как они действовали.

– Тебе туда нельзя, – сказала Фэллон, предупреждающе покачав головой.

Я стиснула зубы и повернулась в ту сторону, где вдали стражники подкатили кресло моей матери к павшей Завесе, где рядом с лордом Байроном ждали ведьмы. Калдрис был слишком занят битвой, распределяя свою силу между управлением мертвецами, которые охраняли нас, и сражением с четырьмя неестественно огромными Стражами, которые, по идее, вообще не должны были существовать.

– Я должна. Прости, – сказала я, внезапно бросившись вперед.

Я скользнула в грязь, плюхнулась на задницу и протиснулась сквозь щель между костяными ногами скелета. Его голова сделала полный круг на шейных позвонках, и полые, пустые глазницы проследили за мной, когда я, вскочив на ноги с другой стороны, побежала вперед.

Калдрис быстро развернулся, словно почувствовал момент, когда я вырвалась из созданного им защитного круга. Все свое внимание я сосредоточила на матери, игнорируя тяжесть его взгляда, когда он зарубил человека, с которым сражался.

В воздухе пахло железом, и волоски у меня на руках встали дыбом, когда я увидела оружие Стражи Тумана. Если на меня так подействовала его близость, неудивительно, что Калдрис, казалось, ослабил свою обычную всеподавляющую власть. Нити вокруг меня были туманными, мои пальцы скользили мимо, если я пыталась протянуть руку и схватить их.

На бегу я наклонилась, выхватив меч у одного из упавших трупов. Кожа у меня зашипела, соприкоснувшись с железом, обжигая плоть.

– Эстрелла! – рявкнул Кэлум, и предостережение, прозвучавшее в его низком голосе, проникло внутрь меня.

Я покачала головой, отгоняя мучившие меня мысли: инстинкт требовал, чтобы я вернулась назад, в безопасный круг мертвых, и по связи между нами пульсировал тот же приказ.

Я оборвала эту мысль. Просто представила, как окно моей спальни захлопывается у него перед лицом. Оглянувшись, я увидела, что он споткнулся, будто его ударили, чуть не проткнув грудь мечом. Его и на самом деле чуть не ударили мечом в грудь, но в последний момент он успел увернуться, и железный клинок пронзил плоть его руки. Кровь свободно текла из раны, брызгая в воздух и смешиваясь с падающим вокруг нас дождем.

Я поставила мысленный барьер, чтобы закрыться от уколов вины, грозившей поглотить меня, и шагнула вперед к краю у Завесы. Я не обращала внимания на обожженную ладонь, не думая, что не смогу оторвать руку от меча в целости и сохранности. Кожа плавилась на железе так, что плоть отделялась от костей, когда я пробовала отпустить рукоять. За спиной у меня раздалось рычание волков и гончих, смешавшееся со звуками боя. Я знала, что Фенрира нужно чем-нибудь занять, чтобы он не подошел ко мне. И тут сердце у меня чуть не провалилось, когда я осознала, что оставила за спиной Фэллон – одну. Я не знала, сможет ли она защитить себя. Но вернуться я не могла.

В траве у меня под ногами что-то скользнуло, когда я заставила себя отбросить все сомнения и уверенно двинулась вперед. Из леса у меня за спиной выползли змеи. Они двигались по снегу черными блестящими лентами, следуя за мной по пятам, и я проглотила чувство неминуемо надвигающейся гибели, которое ощущала с каждым шагом, приближаясь к границе между Нотреком и Альвхеймом.

По венам у меня струилась магия Маб.

Я подошла к ведьмам, не обращая внимания на широко раскрытые глаза матери, которая изо всех сил пыталась повернуться, чтобы посмотреть на меня через плечо. Одна из ведьм шагнула вперед. У нее были темно-синие волосы, волнами спускавшиеся до талии. Рука осветилась голубым вихрем магии, и я почувствовала, как от нее исходит пульсация энергии, когда она устремила на меня свой сияющий взгляд цвета морской волны.

Она швырнула в меня магией, и в воздухе между нами поднялась целая волна морской воды. Я подняла меч, чтобы блокировать атаку, и волна, ударив по железному клинку, заставила его болезненно вибрировать у меня в руке. Но магия сломалась, волна разбилась на капли воды, которые разлетелись вокруг меня и еще больше напитали землю.

Я смотрела на нее из-за своего железного клинка, желая, чтобы мне не приходилось делать такой сложный выбор – между силой моего Виникулума и удобством оружия у меня в руке. Змеи ползли вперед, сокращая расстояние между морской ведьмой и мной. Она закричала, когда они приблизились, обвили ей лодыжки и потянули вниз, к себе – на землю.

Я опустила меч, воткнув его в землю, и с ужасом наблюдала, как извивающиеся змеи всей стаей набросились на ведьму, обвивая своими телами, пока она боролась, сопротивлялась. Но они прижали ей руки к бокам, заключив ее в темный кокон – гробницу – из змей, и сдавили.

Глаза несчастной вылезли из орбит. В них медленно угасала зелень цвета морской волны, пока она изо всех сил боролась, чтобы глотнуть воздуха.

Пока я стояла, держась трясущимися руками за меч, одна из змей среднего размера обвилась вокруг клинка и устремилась вверх. Она доползла до моей руки, коснулась кончиков моих пальцев своей чешуйчатой мордой. Из пасти у нее выскользнул раздвоенный язык и начал слизывать кровь, стекающую с обожженной кожи руки. Обернув тело вокруг моей руки, змея приподнялась над запястьем и поползла вверх по предплечью.

Наконец она достигла плеч, улеглась на них, раскинувшись вокруг шеи, и прижалась мордой к моей щеке. Подавив волну страха, я закрыла глаза, чтобы не видеть, как умирает морская ведьма, вдыхая спокойствие, исходившее от покоившейся на мне змеи.

Хвост, обвившийся вокруг руки с мечом, с гулом завибрировал, когда одна из стаи змей вонзила свои клыки в труп морской ведьмы. Словно поглотив саму ее душу, она передала ее жизненную энергию через них – в меня. Кожа у меня на руке уже почти полностью зажила, и я смогла выпустить рукоять меча с прилипшей к ней обугленной красной плотью. А на руке образовалась новая кожа, и новая плоть покрыла кости. Змея обвила хвостом рукоять, полностью закрыв ее как шнуром, чтобы меч можно было держать, не опасаясь ожогов. По крайней мере, мне можно было не бояться.

Ее чешуйчатая плоть образовала защитный слой, я снова подняла тяжелый клинок и шагнула вперед. По пути мне попался Холт, но я прошла и мимо него, и мимо Стражей Тумана, с которыми он сражался.

– Боги, – пробормотал он и на мгновение встретился со мной потрясенным взглядом, когда я прошествовала рядом с ним.

К тому времени, когда змеи закончили вкушать предыдущую жертву и поползли впереди меня, две другие ведьмы уже были готовы к встрече с ними и принялись швырять в них водой. Я оставила змей сражаться с ведьмами и, прищурившись, посмотрела на лорда Байрона, который ждал рядом с моей матерью и двумя охранявшими его Стражами. Один из них прижал острие меча к ее горлу, и только это удержало меня от прямого нападения.

– Бросай меч, Эстрелла, – приказал лорд Байрон, краем глаза глянув на приближавшуюся к ним морскую ведьму.

Тело у нее было мокрым от дождя, и темно-синие волосы прилипли к лицу. С руки она сбросила тело одной из змей.

– Не обманывай себя, считая, что можешь обращаться ко мне по имени только потому, что я видела, как ты трахаешь похожих на меня женщин, – огрызнулась я в ответ, поднимая меч, чтобы направить на него. – Ты просто не представляешь, кем я стала, и я не собираюсь никому это объяснять. Но могу сказать с абсолютной уверенностью, что все шансы уйти живым исчезли у тебя в тот самый момент, когда твои люди прикоснулись к моей матери. И теперь ты проведешь последние минуты своей жизни, зная, что последним, что ты увидишь, будет мое лицо. А потом я отправлю тебя к Отцу для окончательного суда.

– Ты что, думаешь, что успеешь сразиться с двумя Стражами до того, как они убьют твою жалкую мать и тебя? Боюсь, что тебе привили слишком высокое чувство собственной значимости. Ты – просто шлюха фейри, и больше ничего, – выплюнул лорд Байрон, и земля вместе с водой впитала в себя и его плевок.

Несмотря на то, что под змеей у меня в руке гудело железо, мой Виникулум потемнел, закрученные линии теней заволновались, извиваясь, когда я погладила ворсистые золотые нити вокруг себя. Они вздрогнули, как будто тоже не хотели откликаться на мой призыв, но потом наконец позволили мне коснуться их пальцами и потянуть. Магия у меня за спиной прикоснулась к ближайшему телу. Оно поднялось с берега океана, и я почувствовала его присутствие. Мертвая морская ведьма восстала из волны, которая должна была стать ее холодной сырой могилой.

– Было бы мудро проявить осторожность и подбирать слова, когда говоришь со мной. Бог Мертвых не любит, когда люди оскорбляют его половину, – сказала я.

Тело морской ведьмы шагнуло вперед, и меня охватило уже слишком знакомое чувство, когда какая-то искаженная часть меня затанцевала, проникнув в нее. Эта часть будто заменила покинувшую тело душу, ту ее часть, которая задержалась, плавая в воздухе вокруг нас в ожидании погребения или сожжения.

В ожидании перевозчика, который доставит ее в Пустоту.

Там, где должно было быть ее сердце, зияла дыра. Его выгрызли напавшие на нее змеи. Даже ведьма не могла выжить без сердца. Я почувствовала пустоту и заполнила ее собой – своей целью, своей решимостью. Она медленно шагала вперед, приближаясь к своим сестрам-ведьмам, которые в ужасе смотрели на нее. Убить кого-то, кого ты любил, даже зная, что он или она уже ушли, было сложной задачей, которая по плечу немногим.

Это была дилемма, которая могла свести с ума любого, кто не имел дела с мертвыми. Они не знали, что им делать, как поступить. Сомневались, и эти сомнения, сомнения в собственных инстинктах в результате приведут к концу всего, что они любили.

Потому что мертвых не волнуют живые, и оживший женский труп просто удовлетворит мою потребность в крови. В мести. Послужит моему желанию увидеть, как горит мир вокруг.

Одна ведьма все еще отбивалась от оставшихся змей как раз там, где когда-то был сад, в котором я трудилась всю свою жизнь. Мертвая напала на последнюю оставшуюся ведьму. А я сделала шаг вперед к лорду Байрону, зная, что с ведьмами на данный момент покончено.

– Бросай меч, или я перережу ей горло, – сказал Страж Тумана, глубже вонзая лезвие в шею моей матери.

Из-под острия заструилась вязкая жидкость, окрашивая железное лезвие кровью. Я разжала пальцы, выпустив рукоять меча, чувствуя, как змея у меня на плечах убирает свое тело с оружия, которое падает на землю у моих ног с тяжелым стуком.

Магия Альвхейма перекатилась через границу и теперь танцевала у меня на коже, пробудив ту часть меня, что томилась под меткой, – тьму, запятнавшую мне душу. Я наклонила голову набок, пальцы у меня обожгло льдом, глаза почернели.

– Отойди от нее. Мы оба знаем, что вам нужно что-то гораздо сильнее, чем человеческая женщина, чтобы восстановить Завесу.

Я взглянула туда, где ведьма сражалась со своей мертвой сестрой, сделала скручивающее движение рукой, и тело упало на землю, превратившись в груду плоти. Оставшаяся ведьма, тяжело дыша, наклонилась вперед и, положив руки на колени, уставилась на меня. Ее пальцы дернулись, на поверхности воды образовалась рябь, когда она что-то монотонно забубнила себе под нос.

– Лучше используйте меня, – сказала я, снова переводя взгляд на лорда Байрона.

Лучше пусть я умру у Завесы. Отдам свою жизнь за создание еще одной – только бы спасти мою мать. В истории моей жизни, наверное, сменился злодей, сместив с пьедестала лорда Байрона – мой самый страшный кошмар, превратив его в пустяк, о котором едва ли стоило думать. Но некоторые судьбы высечены на камне, и меня привели сюда нити моей.

– Использовать тебя? – спросил Байрон, делая осторожный шаг ко мне. – И с чего бы тебе соглашаться на такое?

– Потому что я люблю свою маму. Очень сильно люблю. Мы оба знаем, что тебе этого никогда не понять. Ты даже себя ненавидишь. И стал воплощением всего, что ненавидел в детстве, – сказала я, и этот ответ резонировал внутри меня.

Часть меня размышляла, что, возможно, это будет к лучшему, если я останусь по эту сторону границы, несмотря на обещание, которое я дала своей половине. Реальность, ожидавшая меня по ту сторону, означала, что моя смерть может стать благословением для этого мира.

Я не сомневалась, что именно я – потерянная дочь Маб. Другого объяснения тому чудовищному существу, обосновавшемуся у меня в груди, не существовало.

Принцесса Воздуха и Тьмы.

Байрон кивнул в сторону Стража, наблюдая, как мужчина отпустил мою мать и отошел от ее кресла. Она с облегчением вздохнула, но лицо у нее блестело от слез.

– Эстрелла, не делай этого. Ты должна отпустить меня.

Змея, обвивавшая меня, попятилась, когда я взглянула на нее, и, извиваясь, поползла вниз по моей левой руке, коснулась метки на тыльной стороне ладони и спустилась на землю. Затем она скользнула к моей матери, обвилась вокруг ее ног и устроилась у нее на коленях, как домашний питомец. Остальные оставили в покое ведьму, с которой сражались, на земле, стремясь украсть ее жизнь, как они это сделали с ее сестрой.

Последовав за большой змеей, они образовали вокруг моей матери защитный барьер, который даже Страж Тумана не решился бы пересечь. Я осталась одна, глядя на человека, который пытался забрать все, что делало меня такой, какая я есть, и который пытался похоронить меня под тяжестью своих ожиданий. На человека, который заменил мою любовь к отцу чем-то мерзким и отвратительным.

Морская ведьма рядом с ним шагнула вперед, и на ее лице отразилась ярость, когда ее сестра встала на ноги рядом с ней. Байрон протянул руку, чтобы остановить их обеих, и, кивнув, протянул другую руку. Охранник вложил в раскрытую ладонь железный клинок, и Байрон сделал шаг назад, чтобы указать, куда мне надо идти – туда, где песок на самом краю сада встречался с морем.

– Пойдем, Эстрелла. Пришло время, когда Мать вынесет тебе свой окончательный приговор. Надеюсь, ты понимаешь, что еще одну жизнь в подарок не получишь. Не в твоем случае, когда тебя ждет твоя половина.

– Отец отвезет меня в Валгаллу, – сказала я, медленно делая шаг вперед.

Я заставила себя проигнорировать крики моей половины за спиной и стоны людей, которых он зарубил, пока прорывался ко мне.

Я подошла к берегу океана, где плескалась ледяная вода, облизывая носки моих ботинок. Байрон схватил меня за волосы и отдернул голову назад, обнажив горло, пока я смотрела на него снизу. Единственное, о чем я жалела перед смертью, так это о том, что приму смерть от его руки. Что не получу удовольствия, наблюдая, как стекленеет его взгляд, когда жизнь вытекает из него вместе с кровью.

– Но ты лучше поторопись. Кажется, моя половина слишком рассердилась.

Байрон сузил глаза, повернувшись, чтобы посмотреть, как Калдрис сражается с элитной армией Стражи Тумана. Мне не было видно, как он пробивает себе путь, пытаясь добраться до меня, но я чувствовала, как гудят от ярости его кости.

Я чувствовала его боль, его отчаяние, и, хотя я разорвала нашу связь, в глазах у меня вскипели слезы, когда волна его горя обрушилась на меня и разбила стекло в окне, которое я захлопнула у него перед носом. Его боль была глубокой мукой, эмоции были такими сильными, что перебивали боль от жжения железа у него на руке, куда его ранили. От боли пульсировала и моя собственная рука, и я ощутила тяжесть в боку, когда снова соприкоснулась с его раной.

Пожалуйста, не оставляй меня одного.

Я зажмурила глаза, сдерживая жгучую боль в горле.

Куда бы ты ни пошла, я последую за тобой.

Байрон развернул меня так внезапно, что я запнулась о собственные ноги, а его рука, вцепившаяся мне в волосы, снова резко дернула назад мою голову. Железо его клинка впилось мне в горло, обжигая плоть, и я отшатнулась. Кэлум пытался сократить расстояние между нами. Если он еще немного постарается, то успеет добраться до нас.

– Назови его имя, – скомандовал Байрон, и что-то странное в его голосе заставило меня закрыть рот.

Он оторвал клинок от моего горла и прочертил раскаленную полосу у меня на скуле. Кожу обожгло огнем, и лицо запылало болью, истекая кровью.

– Говори! Быстро!

– Калдрис, – произнесла я, и его имя эхом разнеслось по садам Мистфела.

Что-то загудело между нами, когда моя половина сразила последнего противника, стоявшего у него на пути. Фейр вырвал свой меч из того места, где когда-то было сердце Стража, и вокруг веером разлетелись брызги густой крови.

– Так это легендарный бог Мертвых, – тихо пробормотал Байрон прямо мне в ухо. – Как ты думаешь, какую награду я получу от короля, когда принесу ему голову бога?

Внезапно я замерла, подумав, что в агонии выдала слишком много мыслей. Мне просто хотелось спасти мать, а не обрекать на смерть свою половину.

– Ага, тебе это не нравится. Только не говори мне, что ты испытываешь чувства к этому монстру?

– Это ты – монстр. И ты намного хуже и ужаснее – ему и в мечтах таким не стать, – яростно ответила я, и убежденность в этих словах потрясла даже меня.

Темный взгляд Кэлума встретился с моим. В каждой руке он держал по мечу, приблизившись настолько, насколько посмел, прежде чем Байрон снова приложил клинок к моему горлу. Кожа под ним снова зашипела, и Кэлум перевел глаза туда, где меня коснулся меч. Его взгляд скользнул по порезу у меня на щеке, он стиснул зубы, его ноздри раздулись.

– Как жалок должен быть мужчина, который, играя с женщиной, оставляет шрамы на ее теле, – сказал Калдрис, впившись взглядом туда, где Байрон навис у меня над плечом.

Байрон наклонился вперед так близко, что я почувствовала его дыхание у себя на лице, и в своем абсолютном высокомерии выдал то, что ему говорить совершенно не следовало:

– Эстрелла хорошо знает, как носить шрамы, которые я оставил у нее на коже. Не так ли, милая?

Лучше бы он этого не говорил. От этих слов дрогнула земля в его будущей могиле.

В Калдрисе замерло все – все его существо и душа, когда до него дошел смысл этих слов. Глаза у него сузились, закровоточили и полностью почернели.

– Байрон, – прорычал он, и на меня нахлынуло воспоминание, как я раскрыла имя моего мучителя Кэлуму, когда мы мылись в горячем источнике.

– Так мило с твоей стороны, что ты рассказала ему обо мне, – самодовольно ответил Байрон, наклоняясь вперед и опираясь о мою спину. – Ты ему про все рассказала? Рассказала, что я заставлял тебя чувствовать? У него вряд ли так получится.

– Я сказала ему о том, какой ты слабак, что в большинстве случаев даже не мог ударить меня самостоятельно, – сказала я, пытаясь снова переключить его внимание на себя.

Кончик лезвия впился мне в горло, и взгляд Калдриса замер, когда появилась кровь.

– Я вижу, он не сделал ничего, чтобы ты научилась прилично себя вести, – пожаловался Байрон.

– Ему нравится, когда я пронзаю некоторых кинжалом. Можешь считать это недостатком характера, – сказала я, ухмыляясь, несмотря на то, что моя смерть уже смотрела мне прямо в лицо.

Даже Калдрис остановил свой натиск, а это значит, что он точно знал: Байрон очень быстро сможет провести лезвием по моему горлу. Знал, что даже он не успеет преодолеть это расстояние, чтобы вовремя добраться до меня.

– Она же просто половина, – сказал Калдрис, скорчив одну из своих фирменных ухмылок. – Но приятно, что ты думаешь, будто ее душа достаточно сильна, чтобы сформировать Завесу. Последний мужчина, который отдал свою жизнь за Завесу, был богом. Но будь уверен, она сделает свое дело.

Я дернулась, пытаясь вырваться из хватки Байрона, точно зная, что делает Калдрис. Были его слова правдой или нет, я не позволю ему отдать свою жизнь сейчас, когда чувствую, как катится от границы зловещая энергия. Плотью я уже чувствовала: что бы ни произошло, когда я пересеку этот барьер, это будет ужасно. Эта судьба будет хуже самой смерти – все, как обещал Бранн.

– Не слушай его. Он просто играет с тобой, – сказала я.

– Возможно, но Завеса, созданная из его души, стала бы прекрасным трофеем, и тогда ты бы осталась жить. Правда, без половины, – сказал он, почти не оставляя сомнений относительно того, где именно я окажусь.

– И все равно я бы предпочла смерть.

– Брось мечи, – прозвучал у меня над головой приказ Байрона Калдрису.

Моя половина бросила свои мечи на землю. Он даже не вздрогнул, когда к нему подошли двое мужчин. Калдрис выдержал мой взгляд, когда вытянул перед собой руки и, морщась от боли, позволил им сковать запястья железом. Кожа под оковами зашипела, и он чуть не упал на колени, поскольку их сила ослабила его.

Кандалы были соединены цепью, которая слегка раскачивалась, пока он стоял.

– А теперь отпусти ее.

– Не делай этого. Я готова умереть, – сказала я.

– Если уйдешь ты, уйду и я, – ответил он, слегка улыбаясь.

Стражи подвели его ближе к границе, пока он не встал рядом со мной, но все равно оставался вне досягаемости. Байрон развернул меня лицом к себе, наблюдая, как Страж Тумана ставит Калдриса на колени в песок.

– Остановись, – приказала я, поморщившись, когда мой протест так и не был услышан.

Одна из ведьм подошла к воде у границы, выпевая заклинания. Воды океана отступили от моих ног, втянутые в водоворот, который создал стену из морской воды.

– O’ dromneacht en farroile, – сказала она, поднимая руку, которая лежала на бедре. – Go ti en sparath thas.

Страж прижал к горлу Калдриса клинок, готовясь сделать то, что должен.

– Нет! – вырвался из меня резкий крик.

Он эхом пролетел над нами, расколовшись о стену воды, над созданием которой работала ведьма. Она влетела в стену, та опала и отступила обратно в океан, как лопнувший пузырь.

Время остановилось, когда ведьма пробила стену и тоже упала в океан. Глубина была небольшой, и она, приземлившись, ударилась головой о песок. Опустилась тьма, прорвавшись сквозь сумерки с силой полуночного неба.

Я повернула голову, не обращая внимания на пылающую огнем рану, прочерченную лезвием по моему горлу, и обеими руками схватила руку Байрона. Оттолкнув клинок от шеи, я развернулась и ударила его локтем в бок, высвобождаясь из его хватки. В тот же момент на ноги вскочил Калдрис, ударив скованными руками по лицу первого Стража и обезоружив его с такой грацией, от которой у меня перехватило дыхание.

Он бросил мне вырванный у стражника меч, не остановившись посмотреть, поймаю ли я его, и переключил внимание на другого Стража Тумана. Я снова развернулась и поймала меч в воздухе. Обхватив пальцами рукоять, я взмахнула мечом. Лорд Байрон в ужасе уставился на меня, когда я повернулась к нему лицом и увидела, что на его бледной коже что-то сияет. Это был свет – свет миллиона мерцающих звезд вспыхнул на его плоти, когда я полоснула ему мечом по шее. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но так и не смог произнести ни слова.

Край клинка глубоко вонзился ему в горло. Лицо и грудь мне забрызгало кровью, и я закрыла глаза. Но и у меня огнем вспыхнула боль, освещая изнутри. Плечи ссутулились, когда я отступила на два шага назад и согнулась пополам, наблюдая, как выпадает из руки Байрона рукоять кинжала. Глаза у него лихорадочно блестели, а рот приоткрылся от шока, когда он поднес обе руки к горлу и попытался сдержать поток крови, хлещущей из разреза на шее. Она окрасила ему кожу и тяжелой струей пролилась сквозь пальцы на запястья.

Рукоять его кинжала обожгла мне руку, когда я схватилась за нее, осторожно вытаскивая из собственного живота и бросая на землю. Время замедлилось, зрение затуманилось. Я покачнулась, но сумела удержаться на ногах достаточно долго, чтобы увидеть, как на землю передо мной рухнул Байрон. Его пустые, невидящие глаза смотрели в дождливое ночное небо, на меня давила Пустота.

Калдрис поспешил ко мне, по пути сунув руку Байрону в грудь. Он сжал пальцами неподвижное сердце, вырвал его из груди и бросил змеям, охранявшим мою мать. Они набросились на него так, будто целый день ничего не ели, уничтожив душу Байрона прежде, чем она успела покинуть его тело.

– Не все люди достойны реинкарнации, – сказал Калдрис, выпрямляясь во весь рост.

Его рука была в крови, от доспехов исходил густой, приторный запах смерти. Я подняла руку к животу, прикрыв рану. Мне не хотелось, чтобы он увидел ее.

И хотя от изнеможения у меня онемели конечности, я заставила себя устоять. Калдрис дернул руками, разрывая цепь и кандалы, и бросился ко мне. Коснувшись моей щеки, он раздул ноздри, принюхиваясь к воздуху. Брови у него нахмурились, взгляд пробежался у меня по лицу и шее.

Моя нижняя губа задрожала, когда он наконец обратил внимание на покрытую кровью руку. Калдрис отдернул ее, взглянул на дыру у меня в животе, и тут ноги у меня подогнулись, и я начала падать.

– Черт, – рявкнул он, подхватив меня, и мы вместе опустились на землю. – Имельда! – закричал он, поддерживая меня рукой за спину и двигая так, чтобы уложить мою голову себе на бедра.

К нам шагнули ведьмы, и, глядя на них, я поняла все, что мне нужно было знать. Поняла, почему он призвал к себе Имельду. Она встала между нами и ими, подняв руки, чтобы успокоить всех.

– С самого создания предполагалось, что Завеса будет лишь временным явлением. Одной из этих девушек нужно попасть в Альвхейм, – пробормотала она, и ее слова звучали слишком отстраненно, когда она их произносила.

Калдрис вытащил кинжал из ножен и поднес его к запястью. Я потянулась, схватила его за руку и потянула вниз.

– Отвези Фэллон в Альвхейм. Что бы ее ни ждало там, помоги ей чем сможешь, – сказала я, сдерживая волну белой горячей тошноты, подступающей к горлу. – Имельда думает, что ей нужно туда попасть.

– О чем ты говоришь? – спросил он, глядя вниз, туда, где я сжала его запястье и отказывалась отпускать.

– Мы оба знаем, что шансы на то, что я не дочь Маб, почти равны нулю. Завеса была создана для того, чтобы отделить меня от нее. Может, так и должно быть, Калдрис, – сказала я, касаясь его щеки другой рукой. – А моя жизнь всегда должна была закончиться именно здесь.

– Не смей просить меня об этом, – прорычал он, в груди и горле у него зарокотало.

– У меня нет выбора, – прохрипела я, наблюдая, как он клинком сделал надрез у себя на запястье вопреки моей воле.

Я закрыла рот, отвернувшись от него, когда он попытался приложить его к моим губам.

– Я не собираюсь сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь, – сказал он, склонившись над моим лицом.

Погрузившись в невероятную синь его глаз, я почувствовала, как дождь вокруг нас превращается в снег. Это его магия взяла верх, вытеснив магию ведьм.

– Я бы пошла с тобой куда угодно. Куда угодно, только не в Альвхейм. Помнишь, ты говорил мне, что ее дочери, можно сказать, повезло, что ее украли? – спросила я, потянувшись, чтобы направить руку, державшую кинжал, к моему сердцу.

Я коснулась острия клинка, глядя на него снизу вверх, и из моих глаз выкатилась первая слезинка.

– Я и правда хотела провести с тобой вечность.

– Все еще впереди.

– Я люблю тебя, – сказала я, признавая правду в своем сердце.

Он все еще владел мной, и мне казалось, что я никогда не смогу вырвать его из своего сердца.

– Наша вечность будет с нами, – сказал он, прижимая запястье к моим губам.

Я боролась с его хваткой, сопротивляясь изо всех сил, молча умоляя взглядом, чтобы он остановился. Но он давил все сильнее, губы у меня наконец раздвинулись, и я почувствовала сладкий привкус на зубах и деснах. Он просунул руку внутрь, покрывая мне язык своей сущностью.

Рана начала заживать на глазах, плоть срасталась, пока он смотрел мне на живот, наблюдая, как затягивается дыра. А потом прижался своим лбом к моему.

Я посмотрела на кинжал, висевший у него на боку, и сквозь меня пронесся ужас, когда я осознала, что мне нужно сделать, чтобы избежать участи, которая меня ждала.

Я подавила всхлип, вскочив на ноги. Живот у меня скрутило от боли, потому что рана еще не зажила полностью. Я обхватила рукоять ладонью и повернулась лицом к своей половине, который стоял передо мной с поднятыми руками.

Он стоял так, будто был жертвой, а не мужчиной, который хотел доставить меня туда, куда я пойти не могла.

– Я не хочу идти, – сказала я, перехватывая оружие в своей руке, чтобы нацелиться на него.

Он посмотрел на кинжал, и его лицо осветила печальная улыбка. А затем снова перевел взгляд на меня.

– Я знаю, – ответил он, глядя мне в глаза.

43

Он не сделал ни одного движения, чтобы схватить хотя бы один из своих мечей, которые лежали совсем рядом. Калдрис просто смотрел на меня грустными, понимающими глазами, пока я замахивалась кинжалом.

– Я сделаю все, чтобы ты была в безопасности, – сказал он, делая шаг ко мне.

Он немного задержался, осторожно наблюдая за мной, чтобы увидеть, не брошусь ли я на него, чтобы нанести удар. Я нахмурила брови, заставляя руку двигаться, пытаясь убедить ее, что убийство мужчины, который сейчас стоял передо мной, было моим единственным шансом не столкнуться лицом к лицу с женщиной, которую я считала своей матерью.

– Как? Как ты можешь защитить меня? Ты даже себя защитить не можешь! – закричала я обвинительным тоном.

Голос у меня взметнулся вверх, поскольку я слишком хорошо понимала, что за разыгравшейся между нами драмой наблюдают зрители. Теперь, когда лорд Байрон был мертв, а ведьм убедили прекратить борьбу, Дикая Охота перебила всех Стражей Тумана, которые остались сражаться. Большинство из них сбежало, бросившись в тот же лес, в котором всего несколько недель назад скрывалась и я.

Как много изменений произошло за такое короткое время. Это казалось невозможным.

– Эстрелла? – обратилась ко мне моя мать.

Голос у нее дрогнул, и я взглянула на нее. Она сидела в кресле, озадаченная, уставившись на меч, зажатый в моей руке.

– Где твой брат, Эстрелла?

Я не ответила и отвела взгляд, не в силах выдержать этого вопроса. Мне надо было больше времени, чтобы найти слова и сказать ей правду – что ее единственный сын мертв.

– Его больше нет, – кратко ответил Калдрис.

В голосе у него прозвучало раздражение, потому что вопрос о моем брате напомнил ему, что тот пытался сделать со мной.

– Его убила Дикая Охота, когда он пытался заколоть Эстреллу.

– Значит, он потерпел неудачу, – выдохнула моя мать.

Ее голос прозвучал глухо, а на лицо набежала тень, которую я, видимо, должна была принять за горе. Ее слова волной захлестнули меня, а стоящий за ними смысл поразил настолько сильно, что я отступила на шаг назад. Она смотрела мне прямо в глаза.

– Тогда тем, кто это сделает, должна стать ты.

– Вы знали? – спросила я, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

– Его нашел твой отец, когда он был совсем мальчиком. По крайней мере, он пришел к нам несчастным голодным ребенком, – сдавленно произнесла она и сглотнула слезы, блеснувшие у нее в глазах. – Он поклялся, что придет день, когда тебе понадобится его защита. Твой отец тоже готов был поклясться, что он полубредил от голода, если бы он не изменился на наших глазах, чтобы доказать, что говорит правду.

– Он был пропавшим Лунным Ведьмаком, – сказала я, чувствуя, как слова вырвались из меня будто против моей воли.

Это признание прозвучало ошеломляюще. Ведь я произнесла его вслух перед тем, кто мог его подтвердить.

Моя мать согласно кивнула.

– Он сказал, что он твой опекун и что он позволит нам воспитать тебя, если мы примем его и скажем всем, что он сын твоего отца от случайной связи. Никто в этом не засомневался, потому что никому нет дела до того, что у таких людей, как мы, есть незаконнорожденные наследники.

– А он может быть жив? – спросила я, повернувшись, чтобы взглянуть на потрясенного Калдриса.

– Вполне возможно, – согласился он, кивнув.

Но если Бранн выжил в тот день на утесе, почему он так и не нашел меня за прошедшие с тех пор недели?

– Что бы ни случилось с твоим братом, ты должна подумать о том, что он хотел сделать для тебя. Я не знаю, что ждет тебя в Альвхейме и почему он клялся, что все изменится, как только ты ступишь на землю фейри, но я знаю, что он любил тебя больше всего на свете. И, несмотря на это, решил, что тебе лучше умереть, чем попасть в Альвхейм. Поэтому я действительно боюсь того, что произойдет, если ты переступишь эту границу, Эстрелла, – сказала моя мать, и я знала, ей было больно это признавать.

Я видела боль в ее глазах в тот день, когда меня пытались принести в жертву Завесе, я знала, что моя мать любит меня.

Я кивнула ей в ответ, крепче сжимая меч, прежде чем перевела взгляд на бога Мертвых.

– Я знаю, – ответила я, впиваясь зубами в нижнюю губу и пытаясь отогнать вязкую печаль, которая грозила опутать меня липкой паутиной.

Никогда у меня не получится сделать то, что нужно. Никогда, пока рядом со мной он. Пока Калдрис жив и готов меня лечить.

Он улыбнулся, шагнул ко мне и развязал завязки на кожано-металлических доспехах у себя на груди. Он сбросил их на землю и сделал еще один шаг, приближаясь ко мне, пока кончик моего меча не прорвал ткань его рубашки.

– Однажды я уже говорил тебе, что скорее умру, чем буду жить без тебя.

Я сглотнула, в горле у меня застрял горький ком, и мне стало трудно дышать.

– Калдрис, – пробормотала я, и боль в моем голосе вырвалась наружу.

Мы слишком далеко ушли с момента нашей встречи, когда я еще могла притворяться, что он мне безразличен, что он не владеет моей душой. Даже если я ненавидела его – за то, что он поставил меня в такое положение, за то, что спас меня, когда я этого не хотела. Смерть была бы гораздо удобнее, чем тот ужас, который меня ожидал.

Та часть меня, которая принадлежала ему, продолжала тянуться к нему через разделившую нас пропасть и хотела только одного – смотреть в его голубые глаза до последнего вздоха.

– Просто пообещай мне, что последнее, что я увижу, прежде чем тьма поглотит меня, будет твое лицо.

– Ты не должен с этим соглашаться, – сказала я, едва не поддавшись желанию бросить меч, чтобы не убивать его. – Ты должен драться со мной.

Он протянул руку, обхватив ладонью острый край лезвия. Из пореза потекла его кровь, смешиваясь с кровью всех людей, которых он убил, пытаясь добраться до меня. Чтобы спасти меня.

– Зачем мне драться с тобой, звезда моя? – печально спросил он. – Я просто хочу любить тебя до последнего вздоха. Ты стоила того, чтобы ждать тебя столько веков, хотя вместе мы были совсем недолго.

Я сильнее сжала рукоять, вцепилась в нее изо всех сил, хотя в душе уже знала ответ на вопрос.

Это был он. Всегда – только он.

Как только эта мысль закрепилась у меня в сознании, я выпустила меч, позволив ему с грохотом упасть на землю. Он падал как будто в замедленном темпе. Как будто сама судьба признала, что его падение ознаменовало именно это.

Начало конца.

Калдрис сократил расстояние между нами, меч с грохотом упал на землю, и он, перешагнув через лезвие, просунув руку мне под волосы, обхватил мою шею, мое лицо, мою метку – все, до чего смог дотянуться. Целое мгновение он смотрел мне в глаза, а потом приблизил свои губы к моим и поцеловал меня с медленной, всепоглощающей страстью, на которую у нас уже не было времени.

Это время у нас украли, независимо от того, чем закончится переход границы.

Он отстранился, глядя на меня сверху вниз.

– Позволь мне отвезти тебя в Катансию, – пробормотал он.

– Но ты должен привезти Маб ее дочь. Мы оба знаем…

– Мы ничего не знаем, – прервал меня Калдрис, касаясь моих губ своими, чтобы заставить замолчать. – Я должен привезти туда тебя и Фэллон, чтобы представить вас ей. Но я не вижу причин, по которым мы не можем сделать по пути остановку. Позволь мне отвезти тебя к замерзшим водопадам Люмена. Там ты примешь меня как свою пару, как ты уже согласилась. И тогда у нас будет шанс разорвать те путы, которые она наложила на меня в детстве. Если она больше не сможет мной управлять, то мне вообще не нужно будет везти тебя к ней. Мы обрели бы свободу.

Его слова вызвали во мне боль и тоску, в которых я не хотела признаваться. Больше всего на свете я хотела быть свободной и быть с ним. Но иметь и то и другое казалось совершенно недостижимым, учитывая его чувство собственничества и то, как он стремился защитить меня от всех ужасов мира.

Смогу ли я когда-нибудь быть по-настоящему свободной рядом с таким мужчиной, как Калдрис?

– Хорошо, – прошептала я в ответ, сгорбившись.

Если у нас есть хоть малейший шанс, что мы найдем место, где сможем обрести покой, я должна им воспользоваться.

Улыбка, осветившая его лицо, останется в памяти до конца моих дней. В груди у меня вспыхнуло облегчение, заставив сердце учащенно биться. Он прижал меня к себе, крепко обхватив свободной рукой за талию, прикоснувшись губами к моим.

Не отводя взгляда от моих глаз, он нежно, но крепко целовал меня и при этом что-то бормотал прямо мне в рот. От силы и близости его пылающего взгляда волоски у меня на руках поднимались дыбом. Слова, которые он говорил, казались важными и тихим эхом разносились в тишине садов.

Наконец из своего укрытия показались меченые.

– Я буду любить тебя, пока с ночного неба не исчезнут звезды. Пока не перестанет светить солнце. Пока мир не вернется в пустоту, из которой возник. Пока снова не воцарится хаос.

Он прикоснулся своими губами к моим и опустил руки, чтобы взяться за мои. Поднял их, прижал свои ладони к моим, совместив, насколько возможно, наши пальцы. Кожа у меня загудела от тепла, и я закрыла глаза, вдыхая глубокий аромат цветов лотоса с оттенком сандалового дерева, плывущий над озером летом, хотя лицо мне обдувал зимний бриз.

Когда он оторвался от меня, я, моргнув, посмотрела на него и увидела, как исходит от наших рук золотистый свет. Что-то в магии требовало ответа, взывало ко мне, и этот зов я не могла игнорировать.

– Пока снова не воцарится хаос и не наступит вечность, и каждое последующее мгновение, – сказала я, обратив внимание на наши переплетенные пальцы.

Золотые нити обвились вокруг наших рук, прижимая их друг к другу, пока я чуть не вскрикнула от боли. Нити впивались в кожу мне и Калдрису, на руках у нас растекалось красное пятно крови.

– Моя душа, мое сердце, моя плоть и мой меч принадлежат тебе, и если когда-нибудь наступит день, когда твое сердце перестанет биться, я последую за тобой в Пустоту.

Он повернул наши связанные руки так, чтобы кровь, стекающая по моей плоти, коснулась его. В тот момент, когда первые капли нашей крови слились, золотые нити вдруг натянулись, а затем взорвались внезапной волной света.

Он опустил наши руки по бокам, выпустив мои из своих, чтобы я подняла и посмотрела на перекрещивающиеся следы, оставленные нитями. Крови уже не было, и, если бы не мерцающие под кожей золотистые линии, я бы подумала, что все это плод моего воображения.

– Что вы наделали? – спросила Имельда, выходя вперед сквозь тишину, висевшую над группой зрителей, собравшихся посмотреть представление.

Она взяла мою руку в свою, провела пальцами по остаткам золотистых линий и наконец обратила на меня взгляд широко раскрытых белых глаз. Она отступила назад, медленно опуская руки по бокам.

– А что такое? – спросила я, переводя взгляд с нее на Калдриса и обратно.

Он высоко поднял подбородок, вызывающе глядя на нее сверху вниз.

– Твоя половина дала клятву на крови, и Судьбы ее приняли, – сказала она, глядя в ответ на него. – Ты хоть представляешь, насколько это было глупо? Ты понятия не имеешь, что ее ждет по ту сторону границы! А ты – единственный наследник двора Зимы. Ты не имеешь права так рисковать своей жизнью, потому что единственным результатом твоей смерти может стать хаос.

– Я не понимаю, – сказала я, глядя на него, пытаясь осознать произнесенные им слова.

– Ваши жизни теперь едины. Парные узы свяжут твою преходящую – смертную – жизнь, если ты, конечно, смертна, с его вечной – бессмертной – жизнью, и это позволит тебе жить дольше. Он сделал так, что независимо от того, станете вы парой или нет, смертна ты или бессмертна, он умрет вместе с тобой. Если мы потеряем кого-то одного из вас, мы потеряем вас обоих. Это была дурацкая сделка, – сказала Имельда, глядя на Холта так, словно ожидала, что он ее поддержит.

– Думаю, это довольно романтично, – ответил Холт, с ухмылкой скрестив руки на груди.

– Конечно, если тебе нравится созависимость, – сказала Имельда, и ее губы сложились в жестокую улыбку. – А мне не нравится. И ты обречешь всех нас на погибель из-за твоей созависимости, – добавила она, снова переводя взгляд на Калдриса.

Она пригвоздила его своим всевидящим взглядом, полным осуждения, и я знала, что, если бы она сосредоточила всю силу своего взгляда на мне, я бы зачахла на месте.

Ведьма взяла за руку Фэллон, и, шепчась между собой, они отошли подальше. Не было никаких сомнений, что они собирались разработать стратегию своих дальнейших действий, когда мы все узнаем, кто такая Фэллон. Ведь я доказала почти всем, кроме своей половины, что потерянная дочь Маб – я. В моих венах текла та же сила.

– Зачем ты это сделал? – спросила я, глядя на Калдриса, когда он снова наклонился ко мне.

Его пальцы играли с прядью волос, лежавшей у меня на плечах, и мое тело, казалось, узнавало стук барабана судьбы по биению, что пульсировало у него в руке и эхом отдавалось в моем теле.

– Убить меня ты, возможно, не сможешь, но это не значит, что ты не сможешь покончить с собой, если отчаяние накроет тебя с головой. Но мученицей ты точно не станешь, мин астерен. Если только не захочешь взять меня с собой, – сказал он, и подтверждение его полной готовности уйти вместе со мной колом пронзило мне сердце.

При этом я совершенно не сомневалась в чувствах, стоящих за его заверением: клятва крови была очень осознанным решением.

Он привязал мою жизнь к его, зная, что это помешает мне сделать то единственное, что я пока еще могу контролировать. Помешает выполнить обещание, данное Бранну. Моему брату. Моему опекуну. Или как его теперь называть?

– Ты не должен был так поступать, – сказала я, приподняв бровь.

Мне хотелось разозлиться на него, но я так устала бороться. Так устала притворяться, что это не он заставляет вращаться весь мой мир, и верить, что я должна ненавидеть его просто потому, что меня всегда так учили. Я не могла привязать его к человеческим условностям, потому что он не был человеком. Да и я, как выяснилось, им не была.

– Это моя жизнь, детка. И я сам выбираю, как и когда мне жить. Я выбрал остаться с тобой навечно.

– Нам пора идти, – сказала Фэллон, оглядываясь назад, в сторону леса, где, как мы все знали, вполне могли отсиживаться Стражи Тумана в ожидании подкрепления.

Мистфел не останется брошенным надолго. Здесь всегда происходили все битвы между людьми и фейри.

Я отпустила руку Калдриса и подошла к матери. Змеи наконец уползли прочь, скрывшись в лесах, вернувшись туда, где им и место. Осталась только та, что, раскинувшись, лежала у меня на плечах. Она снова подползла ко мне, обвилась вокруг ноги и, извиваясь, поднялась вверх по телу, чтобы умоститься у меня на плечах.

– Пойдем с нами, – сказала я матери, не обращая внимания на потрясенное выражение ее лица. – Его мать предоставит тебе безопасное убежище в Катансии, где ты сможешь спокойно жить в достатке и комфорте. Если ты останешься здесь, тебя убьют.

Я нисколько не сомневалась, что так и будет. Они лишь посмотрят на единственную оставшуюся в живых и сразу поймут, что она совсем не на их стороне. Особенно когда увидят лорда Байрона, чей труп лежал на границе и лицо постепенно покрывалось песком, который приносили плещущие волны.

– Никогда мне не хотелось идти в земли фейри, – сказала она, глядя на океан.

Где-то там, вдалеке, где было уже глубоко, плыл одинокий корабль, едва различимый сквозь облако тумана на воде.

– Но, думаю, сейчас мне особо не из чего выбирать. Придется пойти с вами.

В Мистфеле не осталось ничего, что могло бы ее удержать. Ее мужа убили, единственную дочь тоже пытались убить.

– Я всегда знала, что ты особенная. С того самого момента, как забеременела. Я чувствовала, что, кем бы ни была, ты была сильнее любого младенца. Ты забрала у меня все, и все равно тебе было мало.

Она коснулась своих ног. Мне говорили, что ноги у нее начали болеть, как только она забеременела мной.

– Но я бы снова и снова отдала все это и многое другое, чтобы увидеть, как ты превращаешься в женщину, которой стала, Эстрелла.

– Что? – изумленно выдавила я.

Рот у меня открылся от удивления. Я ожидала, что она осудит меня за то, что я влюбилась в фейри, что не подчинилась тому, чего требовал Бранн, когда был рядом со мной.

– Иногда нужно иметь особую смелость, чтобы любить человека, которого весь мир считает чудовищем, пытаясь убедить в этом и нас. Ты всегда хотела идти собственным путем, строить собственное будущее – писать свою историю. Теперь ты все это можешь, – сказала она, поглаживая мою ладонь своей.

Холт занял свое место позади нее, подвигая ее кресло к кромке воды.

– Как мы доберемся до корабля? – спросила Фэллон, глядя на океан.

Имельда подняла лицо к небу и, когда у нее над головой воссияла луна, забормотала заклинания на Древнем Наречии. Вода схлынула, волны расступились в стороны, и посреди океана образовался проход. Первыми пошли всадники Дикой Охоты, держа под уздцы своих костяных скакунов.

За ними последовали мы.

44

Туман плыл сквозь мои пальцы. Из-за горизонта медленно выплывала земля Альвхейма. Уже было видно песчаный пляж, ведущий к поросшему травой холму. Наверху в лунном свете сияли золотые ворота, а по обеим сторонам от них высилась ограда – такая высокая, какой я никогда в жизни не видела. Она простиралась далеко-далеко в обе стороны, исчезая вдали.

За мерцающим золотом землю целовал снег, как будто с этой стороны ограды было одно время года, а внутри – совершенно другое.

Двор Зимы.

Раскачиваясь на волнах из стороны в сторону, корабль подплыл к огромному возвышавшемуся над землей пирсу, и два члена Дикой Охоты ухватились за канаты и якорь. Закрепив канат на причале, почти прозрачные фигуры спрыгнули на деревянный настил, который заскрипел у них под ногами, как будто на него годами никто не ступал.

– А где упала Завеса с этой стороны? – спросила я, оглядываясь в поисках места, до которого нам придется добираться.

– Она простиралась везде, вплоть до самых ворот, – ответил Калдрис.

Когда он смотрел на сияющее золото, по лицу у него бежали тени. Как будто он все еще видел преграду, которая когда-то существовала между нами.

– Значит, Завеса была толстой. А мне всегда казалось, что она легкая. Она так качалась на ветру… – ответила я, вспоминая, сколько ночей я провела рядом с ней, гуляя в лесу.

И каждый раз я едва могла удержаться, чтобы не прикоснуться к мерцающей магии.

– Мы считаем, что на самом деле Завеса состояла из двух отдельных барьеров. Один был сделан из плоти, другой – из костей, – ответил Холт, отступая и помогая установить трап, по которому мы могли бы сойти с судна.

– Завеса из плоти и Завеса из костей, – повторил Калдрис, положив руку мне на талию.

Имельда взяла Фэллон за руку, поддерживая ее, пока они спускались по трапу.

– Но чья это была плоть и чьи кости? – спросила я, стараясь не думать о последствиях, выходящих за рамки такой магии.

– Мужа моей матери, – ответил Калдрис, задумчиво стиснув зубы. – Он отдал свою жизнь Лунным Ведьмам, чтобы они могли создать Завесу. Это все, что мы смогли узнать. Моя мать ни разу не сказала ни слова, что ей может быть известно о цели ее создания.

– Она может что-то знать? – спросила я, задаваясь вопросом, насколько хорошо он ее знает, чтобы делать такие догадки.

– Сомневаюсь. Маб пытала ее, чтобы вытянуть информацию. Если бы она хоть что-то знала, она бы сказала. Думаю, он намеренно скрыл это от нее, чтобы она не смогла раскрыть то, что знал он, – ответил Калдрис, наблюдая, как Имельда ведет Фэллон по сходням.

Причал молчаливо ждал их, а я смотрела, как они, качаясь, ступили на его не очень прочную конструкцию. За ними последовали и мы. Сходни были уложены с уклоном и шатались под ногами. Я неуверенно шагала, боясь упасть, и одновременно пыталась справиться с непреодолимым ужасом, охватившим все мое тело.

Что-то произошло. Внутри меня что-то исчезло.

И эта пустая часть меня вспыхнула пламенем, мерцающим в пустоте, когда мы с ним ступили на деревянный настил причала.

Пока я смотрела, как Фэллон остановилась на краю причала, в ушах у меня звенели слова Имельды, что никто не знает, чего ожидать, когда мы впервые прикоснемся к магии фейри. Имельда наконец ступила на землю Альвхейма. Тело у нее на мгновение напряглось, а затем она вздохнула с облегчением, воссоединившись с домом и источником своей силы.

В усыпанном звездами небе у нас над головой сияли две луны, излучая свет на землю у нас под ногами.

– Отвези меня назад, – сказала вдруг я, и эти слова как будто вырвались из самых глубин моей души.

– Что? – спросил Калдрис, потрясенно глядя на меня.

– Я не могу пойти в Альвхейм. Не могу, – ответила я.

Я не могла объяснить, что за чувство вдруг возникло во мне. Оно было похоже на отвращение. Полное, абсолютное отвращение к тому, что я буду здесь находиться, потому что пока мне быть здесь не суждено. За нами по сходням Холт катил мою мать, и пирс скрипел под тяжестью ее кресла и лошадей, ступивших на пристань за ней.

– Тебе придется. Мы не можем вернуться в Нотрек, – сказал Калдрис, наблюдая, как Имельда изо всех сил пытается стащить Фэллон с причала.

Та замерла от страха, лицо у нее побледнело и было отражением моего лица.

– Фэллон тоже это чувствует, – сказала я, кивнув в ее сторону. – Нам здесь не место.

– Неважно, кто из вас окажется дочерью Маб. Важно, что здесь наш дом – и мой, и твой. Именно здесь тебе и место. А вовсе не в человеческом мире, с людьми, которые убьют тебя, если узнают, кто ты. Ты – фейра, – сказал он, кладя руку мне на талию, чтобы направить дальше – к земле фейри.

– Нет! Кэлум, пожалуйста! – взмолилась я, снова разворачиваясь к кораблю.

Я бы пробилась даже сквозь него, если бы пришлось, я была готова на что угодно, лишь бы стряхнуть с себя это всепоглощающее оцепенение, которое росло во мне с каждым шагом, приближавшим меня к суше.

– У нас больше нет выбора, мин астерен, – сказал он, обхватив меня за талию.

Калдрис поднял меня, перекинул через плечо, как мешок с картошкой, и направился к Альвхейму.

Свободной рукой он подхватил Фэллон и тоже забросил к себе на плечо, пока она вырывалась из рук Имельды. У него за спиной наши взгляды встретились. Ее ореховые глаза были широко раскрыты и полны ужаса. Я потянулась к ней, взяла ее руку в свою и сжала.

Калдрис сошел с причала, ступив на землю, но наши с Фэллон тела пока болтались в воздухе. Впереди вырисовывался вход в Альвхейм. Он странно гудел, словно сквозь него, вибрируя, пробивалась магия. Я скорее услышала, чем увидела, как распахнулись массивные золотые ворота, когда к ним приблизился Калдрис, и скрип петель заставил что-то внутри меня расколоться. На две части.

Одна часть принадлежала Калдрису, а второй было необходимо бежать. Линия раскола прошла точно посередине, как будто в меня ударила молния и в центре удара образовалась ужасающая пропасть, в которой не было ничего.

Как только мы оказались у ворот Альвхейма, Калдрис поставил Фэллон на ноги. Едва ее ботинки коснулись суши – всего лишь на мгновение, – как она рухнула с безмолвным криком.

– Фэллон! – завопила я, пытаясь спрыгнуть с плеча Калдриса.

Он поставил меня на ноги и повернулся к ней, нахмурив брови в полном замешательстве, пытаясь понять, что именно произошло.

А ведь Имельда намекала на это, в те моменты, когда Калдрис находился за пределами слышимости. Она говорила, что мы не знаем, что может произойти, когда бессмертная душа ступит на землю фейри впервые после столетий существования в облике человека.

Колени подогнулись и у меня, и из легких как будто выпустили весь воздух.

Все мои внутренности корчились, мечась, как будто внутри у меня все разрушилось. Я свалилась на четвереньки и вцепилась в землю руками, которая отказывалась меня держать, впивалась в нее ногтями.

Я не могла дышать.

Не могла понять, что происходит с моим телом. Я думала, что мне было больно, когда у меня на теле появилась метка фейри, но та боль была пустяком по сравнению с тем, что я чувствовала сейчас. Внутри меня все горело и рвалось. Это чувство нельзя было сравнить ни с болью, ни со страданиями. Мне казалось, что у меня рвутся и трансформируются кишки, что кости ломаются и срастаются, чтобы создать новую форму.

Пальцам было так холодно, что казалось, они сейчас отвалятся, но при этом было так больно, будто их ломали.

– Эстрелла!

Рев Калдриса донесся до меня как будто с другой стороны окна. Приглушенный стеклом, что отделяло нас друг от друга. Как будто он не мог до меня добраться.

Он перевернул меня на спину, мягко усадив на снег, и перед моим взглядом возникло его лицо. Он то появлялся, то исчезал из поля зрения. В глазах у него тоже горела боль, белая, ослепляющая, пожирающая меня. Он поднял руку и пальцем коснулся моего уха. Даже легкое ласковое прикосновение обожгло мне кожу.

Я повернула голову к Фэллон и увидела, что волосы у нее потемнели, уши заострились и слегка приподнялись, как у всех фейри. А у меня по шее протянулась огненная дорожка, поджигая ее, и Калдрис отшатнулся. Он прикоснулся рукой к своей шее и груди, будто чувствовал, как огонь скручивается и вьется вокруг моего плеча, на котором не было метки. Пальцы у меня горели, и я посмотрела на них и увидела, как они стали чернее, замерцали ярче, словно их погрузили в само ночное небо с россыпью звезд, сияющих на моей потемневшей коже.

Калдрис разорвал воротник моей рубашки, уставившись на то место, где я горела изнутри.

– Черт, – выругался он, выпустив ткань из рук так же быстро, как и схватился за нее.

– Фэллон, – прошептала Имельда тихим голосом.

Она прикрыла рот рукой, и я заставила себя сесть, превозмогая боль, чтобы посмотреть на Фэллон. Ее волосы превращались в самую черную ночь, по шее вились щупальца идеального изображения черной метки фейри, исчезавшей в складках ткани платья.

Она все еще была похожа на себя, на ту самую девушку, которую я встретила в туннелях, когда мы только начали наше путешествие в Мистфел, но ее стало как-то… слишком много. Заостренные уши, черные волосы и сияющие карие глаза. Но больше не было ничего, что указывало бы на то, кем она может быть.

За исключением цвета двора Теней, окрасившего ее кожу.

– Кто она? – спросила я, глядя на нее и пытаясь решить, когда утихла боль в моей душе.

Теперь было совершенно очевидно, что она – некое существо из глубин двора Теней, вписанное в ночные кошмары, и считать ее кем-то другим казалось невозможным.

– Моя дочь, – выразительно произнес женский голос.

Я огляделась, но не обнаружила ни души, которая бы смотрела на меня, кроме тех, кто проделал это путешествие вместе с нами. Все изменилось очень быстро. По небу пробежала волна тени, рассеивая свет, и из чернильной тьмы, которая ей принадлежала, появилась она.

Она ступила на снег, воспользовавшись предоставленным ей магическим переходом. Она изучала дочь, и сияющая улыбка преображала ее лицо, когда она смотрела на Фэллон. Однако лицо у нее выражало вовсе не ту привязанность, которую я ожидала бы увидеть у любой нормальной матери. Нет, у нее на лице отражалось чувство собственности и удовлетворение тем, что ей наконец вернули то, что принадлежало ей по праву.

Затем она перевела взгляд на меня, оглядывая мое тело сверху вниз и злобно ухмыляясь, когда ее внимание сосредоточилось на метке фейри, совпадавшей с меткой моей половины.

– Какой ты все-таки дрянной мальчишка, Калдрис. Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть пара, – сказала Маб, склонив голову набок и глядя на меня сверху вниз.

Я отступила к ногам Калдриса, позволив, чтобы он взял меня за руки и поднял.

– Что-то я никак не пойму, что это вы с собой притащили, – сказала она, делая шаг вперед, пока не встала прямо перед нами.

Она протянула руку и черным пальцем, на кончике которого красовался коготь, отвела воротник моей туники в сторону. Там, где она коснулась меня своим когтем, кожа у меня запульсировала, и боль распространилась по всему телу. Казалось, все во мне восстало против ее прикосновения.

– Но мне бы очень хотелось узнать.

Она вывернула руку в другую сторону, и я с ужасом увидела, как она ударила мою мать плетью по щеке.

– Нет! – крикнула я, бросившись вперед, чтобы встать между ними.

Глаза богини потемнели, стали совсем черными, пока она изучала меня. Но потом Маб щелкнула пальцами, и они засияли от удовольствия. За спиной у нее появилась целая армия вооруженных солдат фейри в блестящих черных доспехах, отделанных красной кожей.

Калдрис выступил вперед, толкнув нас с матерью себе за спину и встав между нами и Маб.

– Я привел тебе твою дочь. Выполнил твое требование. Соглашения гласят, что ты не можешь прикасаться к моей человеческой половине.

– Знаешь, что интересно? Что она совсем не похожа на человека. Кем бы она ни была несколько минут назад, сейчас это почти не имеет значения. Ты же знаешь, мой сладкий, что я не выношу никаких тайн. На колени, – сказала она, и жестокая улыбка озарила ее лицо абсолютным ликованием.

Она повернулась к мужчине, который к ней подошел.

– Забери девчонку, и пусть твои люди напомнят Калдрису, что происходит, когда он вызывает недовольство своей королевы.

– Слушаюсь, моя королева, – сказал мужчина, хватая меня рукой за плечо, когда Калдрис упал на колени.

Он скривился, пытаясь подняться на ноги, и из груди у него вырвался рев. Но каждый раз ноги его отказывали, даже когда тот, кто держал меня, потащил меня прочь от него, грубо дергая, несмотря на мое сопротивление.

– Кэлум! – закричала я, пытаясь оторвать от себя пальцы приспешника королевы.

К моей стоявшей на коленях половине подошла целая группа солдат. Маб давала указания одному из своих слуг, отправляя его за Фэллон. Имельда заплакала, когда солдат подошел к ее подопечной и поднял на руки, но моя тревога за нее немного улеглась, когда я увидела, как бережно он обращается с ней. Как будто она имела для него значение.

Мужчину, державшего меня, я пнула между ног и получила удовольствие, когда он рухнул вперед. Лицо у него исказилось от боли, и даже с этой гримасой в каждой его черте была видна великая и ужасная красота фейри. Прыгнув ему на ногу, я сбежала, снова направляясь к Калдрису.

Он стоял на земле на коленях, и голова у него уже была разбита в кровь. Но люди Маб продолжали по очереди наносить удары по лицу, которое я так нежно любила. Схватив одного из ублюдков фейри за волосы, я с силой дернула его назад, и у него не осталось выбора, кроме как подчиниться силе, чтобы немного смягчить давление. Я ударила его ладонью по горлу и, наслаждаясь, смотрела, как он задыхается из-за раздавленной трахеи.

Он, конечно, не умрет, но ему все равно будет чертовски больно.

Когда он рухнул на землю рядом со мной, я выхватила кинжал из ножен у него на поясе, развернулась в сторону и нанесла удар стоявшему рядом с ним мужчине. Лезвие вонзилось в грудь, пронзило сердце, и на этот раз я пожалела, что лезвие не было железным.

– Достаточно, – сказала Маб, требуя, чтобы я снова обратила на нее внимание.

Она подняла одну руку и повернула ее ладонью вверх. На лице у нее отразилось абсолютное презрение, когда она согнула пальцы и с силой сдавила их.

Раздался стон. Это стонал Калдрис, лицо у него скривилось от боли, когда он упал на руки.

– Еще раз дернешься, девочка, и снова лишишься своей половины, как и было, пока вас разделяла Завеса. Только на этот раз ситуация будет постоянной.

– Остановись, – сказала я, крепче сжимая пальцы вокруг ножа.

– Женщины покруче тебя пытались меня остановить, – сказала Маб, изогнув бровь.

Она изучала меня с насмешливой улыбкой, отчего мне захотелось бросить ей вызов. Я выпустила нож из рук, оставив его торчать в груди фейри, и опустила руку.

– Какое же несказанное удовольствие я получу, ломая тебя, – пробормотала она и изогнула губы в жестокой ухмылке, за которой последовал удар по голове.

– Нет! – закричал Калдрис, но тело его оставалось неподвижным.

Ко мне подошел мужчина, которого я ударила по яйцам, и схватил мое шатающееся тело. Я попыталась отбиться и вырваться, но безуспешно.

– Будь хорошей девочкой и держись крепче, – сказал он снисходительным тоном.

Он перекинул меня через плечо, и я в последний раз взглянула на Калдриса, истекающего кровью на снегу. Потом все погрузилось во тьму.

Пока я блуждала в небытии внутри себя, в голове у меня крутилась только одна мысль. Если дочерью Маб оказалась Фэллон…

То кто же тогда я?

Примечания

1

Кун Аннун (Cwn Annwn) – огромные призрачные собаки Аннуна, потустороннего мира в валлийской мифологии, связаны с Дикой Охотой.

2

Шейд (от англ. shade) – бесплотный дух, тень.

3

Кракен (сканд. миф.) – морское чудовище.

4

Люпа (от лат. lupa) – волчица.

Content

Харпер Л. Вудс
Что охотится в тени

О книге «Что охотится в тени»

Глоссарий

Иерархия богов и фейри

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания