Миэко Каваками

Летние истории

Москва, 2023

Mieko Kawakami

Breasts and Eggs

Copyright © 2019 by Mieko Kawakami

Original title: Natsumonogatari Japanese publisher: Bungeishunju Ltd.

Published by arrangement with ICM Partners and Curtis Brown Group Ltd

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Перевод Марии Прохоровой

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

I. Лето 2008

1. Мера бедности

Хотите понять, насколько бедным было у человека детство, спросите его, сколько окон имелось у них в доме. Не еды в холодильнике, не вещей в шкафу, все это обманчиво. Мера бедности — окна. Да-да, именно окна. Их количество. Чем их меньше (если они есть вообще), тем беднее семья.

Как-то знакомая попыталась мне возразить. «Ну а, например, — предположила она, — если окно в доме одно, но огромное, с видом на сад? Знаешь, такое широкое и нарядное? Какая же это бедная семья?»

На мой взгляд, так может говорить только тот, кто даже не представляет себе, что такое бедность. Вид на сад? Широкое нарядное окно? Да откуда там быть саду? И как это — нарядное окно?

В мире бедности даже понятий «широкое окно» или «вид из окна» не существует. В нем окно — это мутное стекло, заставленное покоробившимися фанерными полками. Неизвестно даже, открывается ли оно. Это грязный прямоугольник рядом с засаленной вытяжкой, которую, скорее всего, тоже никогда не включали.

Вы понимаете, что такое бедность, и вправе рассуждать о ней, только если сами через нее прошли. Если вы бедны. Или были бедны. Я подхожу под обе категории. Я родилась и выросла в бедности. И продолжаю в ней жить.

Что навело меня на такие мысли? Наверное, девочка напротив. Несмотря на то что у школьников наступили летние каникулы, линия Яманотэ выглядела странно свободной. Все пассажиры сидели уткнувшись кто в телефон, кто — в книжку.

Девочке можно было дать лет восемь, а можно и все десять. Слева от нее сидел парень со спортивной сумкой у ног, а справа — две девушки с большими черными бантами в волосах. Девочка, по-видимому, ехала одна.

Она была совсем худенькая. На загорелой коже бросались в глаза белые пятна витилиго. Серые шорты, бирюзовый топ на бретельках, ноги такие же тощие, как руки. Стиснутые губы, напряженные плечи — точь-в-точь я в детстве. Тогда-то у меня в голове и всплыло слово «бедность».

Я не сводила глаз с ее растянутого топа и кроссовок, когда-то, видимо, белых. Что, если сейчас она откроет рот и я увижу там гнилые зубы? Я заметила, что с собой у нее ничего нет. Ни рюкзака, ни сумочки, ни клатча. Билет и деньги у нее, наверное, в карманах. Не знаю, может, у девочек этого возраста теперь модно ездить в поезде налегке, но меня это немного встревожило.

Захотелось встать, подойти к ней и заговорить — неважно о чем. Обменяться парой слов, будто поставить для себя маленькую, никому больше не понятную пометку на полях ежедневника. Но о чем мне с ней говорить? Ну… например, о ее черных волосах — даже со стороны видно, какие они жесткие. О них мне определенно есть что сказать. Они даже от ветра не разлетаются, я знаю. Витилиго пройдет, когда подрастешь, так что не обращай внимания. Или все-таки заговорить об окнах? У нас дома окон не было — по крайней мере, таких, из которых хоть что-то было видно. А у тебя есть?

Я глянула на часы. Ровно двенадцать. Поезд рассекал неподвижный знойный воздух. «Следующая станция — Канда», — сообщил приглушенный голос из динамиков. На станции двери вагона со вздохом открылись и внутрь ввалился пьяный старик. Еще только полдень, а он уже едва держится на ногах. Пассажиры тут же расступились. Старик издал протяжный стон. Борода с проседью, растрепанная, как металлическая мочалка, закрывала пуговицы заношенной рабочей куртки. В одной руке он сжимал замызганный пластиковый пакет, а другой попытался ухватиться за поручень, но пошатнулся, потеряв равновесие. Двери закрылись, электричка двинулась дальше. И только тогда я заметила, что девочки передо мной уже нет.

Едва выйдя из электрички на Токийском вокзале и миновав турникеты, я замерла при виде толпы. Откуда взялись эти люди? Куда направляются? Казалось, все они участвуют в каком-то странном спортивном соревновании, и только я одна не знаю его правил. Мне стало не по себе. Стиснув ручки сумки, я медленно выдохнула.

Первый раз я попала на Токийский вокзал десять лет тому назад. Мне тогда едва исполнилось двадцать. Стояла такая же духота, когда не успеваешь вытирать пот.

На мне был рюкзак, купленный в секонд-хенде еще в школьные годы после долгих терзаний с выбором. Большой, чертовски прочный, он и сейчас служит мне верой и правдой. В рюкзаке лежало с десяток книг, с которыми не хотелось расставаться ни на минуту, хотя куда проще было бы отправить их на новую квартиру вместе с остальными вещами. Но эти книги служили своего рода талисманом, оберегавшим меня от страха перед новой жизнью. И вот на дворе 2008-й год. Мне уже тридцать. Живу ли я той жизнью, которая представлялась мне тогда, десять лет назад? Вряд ли. То, что я пишу, все так же никто не читает (в мой пыльный блог на задворках интернета за день заходит от силы пара человек). До печати и до издания так ни разу и не дошло. У меня не то что читателей, даже друзей не появилось. Я живу все в том же доме с обшарпанными стенами, в окна которого нещадно бьет послеполуденное солнце, все так же работаю дни напролет за какие-то сто с небольшим тысяч в месяц, все так же пишу и пишу, непонятно для кого и зачем. Моя жизнь напоминает полку в старом книжном магазине, на которой все еще пылятся тома, давным-давно закупленные прежним хозяином, и единственное изменение — то, что мое тело стало старше на десять лет.

Я снова глянула на часы: четверть первого. До места встречи я добралась на пятнадцать минут раньше, чем нужно, и, прислонившись к толстой прохладной колонне, стала наблюдать за людьми. Вот сквозь бесконечный поток голосов и звуков в поле моего зрения попадает большое семейство; они бегут справа налево, волоча за собой огромные чемоданы. Вот мать тащит за руку маленького сына с несоразмерно большой флягой на поясе. Где-то заливается плачем младенец, куда-то торопится молодая пара, оба накрашены и сверкают белоснежными улыбками.

Я проверила телефон: ни сообщения, ни звонка от Макико нет. Значит, они благополучно сели в нужный скоростной поезд в Осаке и уже минут через пять будут здесь. Мы договорились встретиться тут, у северного выхода в сторону Императорского дворца. Конечно, я им подробно все объяснила и даже карту послала, но все равно немного волновалась. На всякий случай я проверила, не перепутала ли дату. Двадцатое августа, все правильно. Мы так и условились: двадцатое августа, Токийский вокзал, северный выход в сторону Императорского дворца, половина первого.

Значит, так. Я тут узнала, что слово «сперматозоид» происходит аж из древнегреческого. А для яйцеклетки в Древней Греции, получается, слова не нашлось? Как-то нечестно. Короче, это главное, что я сегодня выяснила. Сначала я пробовала ходить в школьную библиотеку, но там какие-то замороченные правила по выдаче книг. И вообще книг там мало, тесно, темно, и все время кто-нибудь норовит подсмотреть, что я читаю, — приходится прятать. В общем, теперь я стараюсь ходить в нормальную библиотеку. Там можно посидеть за компьютером, например, и не так стремно, как в школе. В школе все как-то тупо. Да, я знаю, вот так писать, что там все тупо, это тоже тупо. А, ладно. В школе хотя бы все разруливается само, без моего участия, так что это ничего. Но вот дома так не получается. Это два разных мира. Здорово, что я могу писать. Это можно делать где угодно, были бы ручка и бумага. К тому же это бесплатно. Я могу написать все, что только захочу, вообще все. Такое счастье! Например, сейчас мне хочется написать «бесит». Нет, не так. Заглавными буквами. БЕСИТ, БЕСИТ, БЕСИТ.

Мидорико

Макико, которую я встречала сегодня из Осаки, — это моя старшая сестра. Ей тридцать девять лет, а ее дочери Мидорико — скоро двенадцать. Дочку она воспитывала одна.

Девочка родилась, когда мне исполнилось восемнадцать, и некоторое время мы жили все вместе в тесной квартирке в Осаке. Дело в том, что Макико рассталась с мужем еще до рождения дочери, и помочь ей было больше некому, ни с уходом за ребенком, ни деньгами. И мы решили, что чем бегать туда-сюда, лучше съехаться. Тогда отец к Мидорико ни разу не приезжал, да и потом, насколько мне известно, они не встречались. Думаю, она с ним даже не знакома.

Я до сих пор толком не знаю, почему Макико разошлась с мужем. Отлично помню, что много разговаривала с ней по поводу развода и теперь ее бывшего; помню, что думала, как же это плохо, но как все это произошло — не помню, хоть убей. Бывший муж Макико родился и вырос в Токио, потом перешел на работу в Осаке, где и познакомился с Макико. Она забеременела почти сразу. Помню, муж называл ее «дорогая», на столичный манер. В Осаке никто так не говорил.

Выросли мы с ней в квартире на третьем этаже дома в портовом районе у моря. Первый этаж занимала пивная. Квартира была крошечная: две комнаты, одна другой меньше. Оттуда до моря было рукой подать. В детстве я могла часами смотреть на свинцовые глыбы волн, которые с оглушительным плеском разбивались о серые волнорезы. Сбитое от ярости дыхание моря разлеталось по всему городку и ощущалось в любой его точке. По вечерам на улицах появлялись шумные пьяные компании. Помню, я часто видела людей, присевших на обочине дороги или за домами. Драки и шумные разбирательства считались обычным делом; один раз прямо передо мной приземлился сброшенный кем-то сверху велосипед. Бродячие собаки неустанно щенились, щенки подрастали и тоже обзаводились потомством. Но там мы прожили всего несколько лет. Вскоре после того, как я пошла в начальную школу, отец исчез, а мы с мамой и Макико переехали к бабушке в муниципальную квартиру.

С отцом я провела меньше семи лет. Даже в детстве я замечала, какой он маленький. У него было тело подростка. Он никогда не работал, только валялся дома дни и ночи напролет. Бабушка Коми — наша бабушка с маминой стороны — презирала зятя, испортившего дочери жизнь, и за глаза называла кротом. Целыми днями в пожелтевшей майке и кальсонах он валялся на футоне, который никогда не сворачивали. Он никогда не выключал телевизор, даже когда все ложились спать. Рядом стояла пустая пивная банка, заменявшая ему пепельницу, и толстая стопка журналов. Курил он непрерывно, стряхивая в банку пепел, так что квартира провоняла табаком. Ему было настолько лень напрягаться, что на нас он смотрел в зеркальце, не оборачиваясь. В хорошем настроении он мог и пошутить, но обычно был неразговорчив. Не помню, чтобы он хоть раз поиграл с нами или куда-нибудь нас сводил. Зато стоило ему впасть в дурное настроение, как он начинал орать, иногда, напившись, бил маму. А бывало, так расходился, что добирался и до нас с Макико. Мы все его страшно боялись.

Однажды я вернулась из школы и поняла, что отца дома нет.

Квартира была все та же, тесная и сумрачная, с грудами грязного белья на полу, но в отсутствие отца она будто преобразилась. Я сделала вдох и шагнула на середину комнаты. Попробовала голос. Сперва он звучал тихо — непривычный, точно чужой. Я попробовала еще раз — и из горла хлынули внезапные, глубоко запрятанные слова. Тут никого нет! Никто меня не остановит! Я пошевелила руками, ногами, потом начала танцевать, и с каждым движением тело становилось все легче. Я чувствовала, как изнутри меня наполняет сила. Пыль на телевизоре, грязная посуда в раковине, наклейки на посудном шкафчике, черточки на дверном косяке, которыми мама отмечала наш с Макико рост. Все это я видела уже много-много раз, но теперь оно сверкало, будто посыпанное волшебным порошком.

Отойдя от первого восторга, я вновь приуныла. Ведь я прекрасно понимала: все это ненадолго. Просто отец в кои-то веки вышел из дома по делам, вот и все. Я сняла ранец, села в уголке комнаты, как обычно, и вздохнула.

Но отец в тот день не вернулся. И на другой, и на третий. Взамен к нам стали наведываться какие-то мужчины: раз за разом маме приходилось выдумывать новые способы, чтобы их выпроводить. Иногда мы притворялись, что нас нет дома, и на следующее утро находили около входной двери сигаретные окурки. Спустя месяц после исчезновения отца мама взяла его футон и белье, все это время лежавшее на полу, вытащила из комнаты и затолкала в ванну, которой мы перестали пользоваться после поломки водонагревателя. В тесной заплесневелой ванной этот засаленный и прокуренный футон казался еще желтее, чем был. Мать посмотрела на него долгим взглядом и, подпрыгнув, со всей силы пнула его ногой. А еще через месяц мы с Макико проснулись посреди ночи от ее взволнованного голоса: «Быстро, вставайте». Даже не видя ее лица, мы поняли, что все серьезно. Мама посадила нас в такси, и больше мы этой квартиры не видели.

Спросонья я никак не могла понять, ни почему нам нужно уезжать, ни куда мы едем. Спустя какое-то время я попыталась выяснить у мамы, что происходит, но тема отца считалась запретной, и я так ничего и не узнала. Дальше мы ехали молча. Поездка тянулась целую вечность, но, когда машина остановилась, я поняла, что уехали мы не так уж далеко. Перед нами был дом моей любимой бабушки Коми, а жила она в том же городе, где-то в часе езды на поезде.

В машине меня укачало и в конце концов вырвало в подставленную мамой косметичку. Впрочем, в желудке толком ничего не было. Вытирая рукой тянущуюся изо рта кисловатую слюну, ощущая, как мама гладит меня по спине, я думала об одном — о своем ранце. Учебники на вторник. Тетрадки. Наклейки. На самом дне — альбом, а в нем рисунок замка, который я наконец закончила накануне вечером. В боковом кармане — губная гармоника. Снаружи пристегнут мешочек с обеденными принадлежностями. А еще там, в ранце, совсем новый пенал с моими любимыми карандашами, фломастерами, ароматическими шариками, ластиком. И блестящие колпачки для карандашей… Я обожала свой ранец и, когда ложилась спать, всегда клала его рядом. Когда шла с ним по улице, на всякий случай крепко сжимала руками лямки. Он был для меня всем. Все равно как собственная комната, которая всегда при мне.

А теперь он остался в квартире. И не только он — моя любимая белая толстовка, куклы, книжки, миска — все это осталось там, а мы неслись в такси сквозь ночную тьму. Я думала о том, что мы уже вряд ли когда-нибудь вернемся. Что я больше никогда не увижу свой ранец. Никогда не буду делать домашние задания, положив пенал точно на край столика котацу. Никогда не буду точить за этим столиком карандаши, никогда не буду читать книжку, прислонившись к шероховатой стене. От этих мыслей мне было не по себе, словно часть мозга уснула. Пошевельнуть рукой или ногой не было сил. Может, я — это не я? А настоящая я скоро проснется под своим одеялом и пойдет в школу, у нее впереди — самый обычный день. Вчерашняя я, укладываясь спать, не могла даже подумать, что два часа спустя мы с мамой и Макико, бросив все, будем мчаться в такси по темной Осаке, понимая, что никогда не вернемся обратно.

Прижавшись к окну и глядя в ночную мглу, я думала: а что, если та, вчерашняя я, все так же сплю… то есть спит у себя дома и ничего не подозревает? Что она будет делать утром, когда проснется и поймет, что меня там уже нет? Мне вдруг стало страшно, и я покрепче прижалась к плечу Макико. Наконец меня стало клонить в сон. Из-под опускающихся век я различала только зеленые светящиеся, беззвучно сменяющиеся цифры. Чем дальше мы уносились от дома, тем больше становилось число на счетчике…

Мы сбежали и поселились у бабушки Коми, но длилось это недолго. Мама умерла, когда мне было тринадцать. Бабушка — два года спустя.

Мы с Макико остались вдвоем и работали как сумасшедшие, чтобы не оказаться на улице. Спасло нас то, что за домашним алтарем мы нашли бабушкину заначку — восемьдесят тысяч иен. С того момента, как я начала учиться в средней школе, а у мамы нашли рак груди, и до того, как перешла в старшую, а бабушка умерла от рака легких, я почти ничего не помню. Я была слишком занята работой.

Если что и осталось в моей памяти, так это завод. Я подрабатывала там на всех каникулах: весенних, летних и зимних. Чтобы меня туда взяли, пришлось приписать себе несколько лет. С потолка там свисали паяльники, откуда-то доносились хлопки, будто взрываются фейерверки, на полу высились горы картонных коробок. И еще, конечно, я помню маленький бар, которым заведовала мамина подруга. Я бывала там с самого детства, чуть ли не с шести лет. Днем мама подрабатывала в других местах, а по ночам — хостес в этом баре. Макико устроилась в тот же бар посудомойкой, когда пошла в старшую школу. Потом и я потихоньку стала появляться на кухне — делать напитки и простые закуски, наблюдая, как мама развлекает подвыпивших клиентов. Макико, помимо бара, брала смены в ресторане якинику, причем столько, что при смешной ставке в шестьсот иен в час однажды заработала за месяц аж сто двадцать тысяч (в ресторане этому факту еще долго поражались). Через несколько лет после окончания школы ее взяли в штат, и она оставалась там, пока ресторан не прогорел. Потом забеременела и родила Мидорико. Подрабатывала то тут, то там, и сейчас пять дней, точнее, пять вечеров в неделю работает в баре. Жизнь Макико словно повторяет мамину. Жизнь матери-одиночки, которая работала до изнеможения и в конце концов сгорела от болезни.

Прошло уже минут десять с условленного времени, но Макико с дочерью так и не появились. Я попробовала позвонить, но Макико не брала трубку. Сообщений тоже не было. Может, они с Мидорико заблудились? Я выждала пять минут и собралась позвонить еще раз, но тут телефон пискнул, уведомляя о новом сообщении.

«Не знаю, куда выходить! Мы тут, на платформе».

Посмотрев на табло, куда должен был прибыть их поезд, я купила входной билет, прошла через турникет и поднялась по эскалатору. Наверху была просто баня, на лице у меня вновь выступил пот. Лавируя среди пассажиров, ожидающих поезда или столпившихся у киосков, я шла по платформе, высматривая своих гостей. Вот и они — на лавочке возле третьего вагона.

— Привет! Давно не виделись! — радостно заулыбалась сестра, заметив меня, и я тоже улыбнулась в ответ.

Окинув взглядом племянницу, сидевшую рядом, я удивилась, до чего она выросла: девочка казалась в два раза выше, чем в прошлый раз, когда я ее видела.

— Ничего себе ноги отрастила, Мидорико! — не удержалась я.

Мидорико, с волосами, собранными в хвост, одетая в темно-синюю футболку с круглым вырезом и шорты, сидела на самом краешке скамьи. Может быть, поэтому ее ноги показались мне неестественно длинными. Я легонько хлопнула ее по коленке. Мидорико смущенно взглянула на меня, но тут вмешалась Макико со своими «да-да, я сама в шоке, она так вымахала в последнее время!», и девочка сразу же недовольно отвела глаза, прижала к себе рюкзак и откинулась назад. Макико кивнула в ее сторону, будто ища у меня сочувствия, удивленно подняла брови и пожала плечами.

Да, точно, ведь Мидорико не разговаривает с матерью уже полгода.

Что произошло, я не знаю. По словам Макико, та просто взяла и перестала реагировать на любые ее вопросы или попытки заговорить. Сначала Макико переживала, что это депрессия, но никаких других странностей в поведении Мидорико не было. С аппетитом все в порядке, она продолжала ходить в школу и разговаривала там с друзьями и учителями. А дома, с матерью, — нет. Явно намеренно. Макико не могла понять, в чем дело, и осторожно пыталась выяснить это у дочери, но безрезультатно.

— Знаешь, мы не разговариваем, — со вздохом сообщила мне Макико, позвонив, еще когда все это начиналось. — Только ручка и блокнот.

— В смысле?

— В смысле, она не хочет со мной разговаривать! Ну понимаешь, ртом! Я-то, конечно, болтаю без умолку. А она только напишет у себя в блокноте что-нибудь — и мне показывает. А говорить со мной не желает… Давно уже. Месяц или вроде того…

— Ого, месяц — это долго…

— Да уж, долго.

— Целый месяц!

— Я у нее по-всякому выспрашивала, что такое, а она ни в какую — молчит, и все… Ни словечка не вытянешь. Я и сердилась, и кричала на нее — как об стенку горох. Со всеми ведь разговаривает, а со мной — нет… Период такой, наверное. Может, что-то ее во мне не устраивает. Ну, это же не навсегда, пройдет… И все будет хорошо! — жизнерадостно заключила тогда Макико.

Но, похоже, за эти полгода в ее отношениях с Мидорико ничего не изменилось.

Почти у всех девочек в моем классе уже начались месячные. И сегодня на уроке здоровья нам рассказывали, как там все устроено и что происходит в организме, когда идет кровь. И про прокладки, и как устроена матка. Теперь девчонки, у которых это началось, собираются в туалете и секретничают о своих делах. Носят с собой прокладки в маленьких сумочках, а если их кто-то спросит, что это, хихикают: «Не скажу!» И, главное, говорят о месячных вроде шепотом, но так, чтобы непосвященным, например мне, тоже было слышно. Наверняка есть и другие девчонки, у которых тоже не началось, но мне все время кажется, что такая только я одна.

Интересно, что при этом чувствуешь… Говорят, еще и жутко болит живот. И так каждый месяц? Лет тридцать, а то и сорок подряд? Это же ужас… И вообще, я узнала, что у Дзюн начались месячные, потому что она сама сказала. Но откуда весь класс знает, что у меня их еще нет? Никто же не рассказывает о таких вещах всем вокруг. И не все бегают в туалет, размахивая напоказ сумочками с прокладками. Но все равно девочки как-то догадываются, у кого началось, а у кого нет…

Кстати, месячные — это потому, что они приходят раз в месяц. Есть еще научное название — менструация. Я посмотрела в словаре: это от латинского слова «mensis», то есть тоже «месяц». Или от «menstruus», «ежемесячно». Месяц — это та же Луна. А Луна не только обращается вокруг Земли, она — это отсчет времени, приливы, отливы и морские течения. Но девчонкам этого мало, им обязательно нужно выпендриться, придумать что-то свое. Например, «красные дни календаря». Красные дни календаря — это же выходные и праздники! Что тут вообще может быть праздничного, когда ты истекаешь кровью? Чему тут радоваться? Мне этого никогда не понять. Бесит.

Мидорико

Мидорико шла рядом со мной, и я поняла, что она будет очень высокой. При росте почти с меня ноги у нее были гораздо длиннее. «Сразу видно — поколение акселератов!» — пошутила я, но Мидорико только неопределенно кивнула и нарочно отстала и пошла сзади. Теперь я оказалась рядом с Макико. До чего же она худая, руки — как палочки! Старая коричневая сумка-саквояж выглядела такой тяжелой, что я несколько раз порывалась забрать ее и нести сама, но Макико смущенно отмахивалась: «Да ну что ты!» — и ни в какую не уступала.

Насколько я знаю, Макико была в Токио второй раз в жизни. Она с любопытством поглядывала по сторонам и ни на минуту не умолкала: «И правда, сколько народу!»; «Какая большая станция!»; «Токийские девушки все такие хорошенькие!»… Засмотревшись на что-то, она то и дело сталкивалась с идущими навстречу людьми и громко извинялась. Поглядывая, чтобы Мидорико совсем от нас не отстала, я старалась поддакивать сестре, но не могла сосредоточиться на разговоре. Слишком сильно она изменилась.

Постарела.

Конечно, стареют все, это естественно. Но Макико в этом году исполнялось только сорок, а выглядела она на пятьдесят с лишним.

Склонностью к полноте сестра не отличалась и раньше, но сейчас и ноги, и руки, и бедра у нее совсем исхудали. Возможно, мне так казалось из-за ее одежды. Макико была в футболке с принтом, какие носят подростки, и облегающих джинсах с низкой посадкой. На ногах — розовые босоножки на каблуках сантиметров в пять. Таких женщин я в последнее время встречала немало: со спины вроде совсем молоденькая, а когда обернется, понимаешь, что ошиблась лет так на двадцать или даже больше.

Хотя нет, одежда ни при чем. От Макико осталась половина. Лицо осунулось, казалось сероватым. Коронки пожелтели, десны от металла стали темнее. Волосы поредели, завивка потеряла вид, были видны седые отросшие корни. На темени явственно проступала плешь, блестящая от пота. Лицо покрывал толстый слой тонального крема, неестественно светлый и только подчеркивающий морщины. Каждый раз, когда Макико улыбалась, жилы у нее на шее вздувались так, что их можно было ухватить пальцами. Глаза под набрякшими веками ввалились.

Внешность сестры упорно пробуждала в памяти мамин облик. То ли все дочери с годами все больше напоминают своих матерей, то ли в ее теле происходит то же самое, что в свое время произошло с мамой. Несколько раз я порывалась спросить, как она себя чувствует и давно ли была у врача, но осекалась: вдруг она все понимает сама и мои слова ее еще больше расстроят. Впрочем, держалась Макико бодро. Похоже, она успела приноровиться к поведению Мидорико: не обращая никакого внимания на молчание дочери, она весело щебетала с нами обеими на всякие пустяковые темы.

— Слушай, Маки, а когда тебе на работу? — спросила я.

— У меня три дня, считая сегодняшний!

— Эх, всего ничего…

— Ну, сегодня и завтра переночую у тебя, а послезавтра к вечеру вернусь в Осаку и сразу в бар, работать.

— О, кстати, как дела в баре? Клиентов много?

— Скверно там дела. — Макико недовольно втянула воздух сквозь зубы. — Уже столько заведений вокруг прогорело, мы вот еле держимся.

Макико работала хостес, но это слово может означать совсем разные вещи. И получше, и похуже. В Осаке, где всяких баров и кабаков пруд пруди, их уровень, как и уровень клиентов и персонала, определяется местоположением.

Бар, в котором трудилась Макико, находится в Сёбаси. Мы с Макико и мамой работали в этом районе с тех пор, как сбежали со старой квартиры и стали жить у бабушки Коми. Фешенебельным его никак не назовешь: обшарпанные кварталы побуревших от времени и покосившихся домишек.

Можешь зайти в дешевую пивнушку. В забегаловку с лапшой. Посидеть за чашкой крепкого кофе. Или весело провести время в обшарпанном отельчике с почасовой оплатой. Можешь зайти выпить в ресторан якинику — узкий, как вагон поезда, или в задымленную шашлычную моцуяки, возле аптеки, где на одной вывеске соседствуют две огромные надписи: «МУЧАЕТ ГЕМОРРОЙ?» и «МЕРЗНУТ НОГИ?». Здания стоят впритык, между ними не протиснуться: рядом со службой знакомств — рыбный ресторанчик унаги, по соседству с агентством недвижимости — секс-шоп, тут же мигает лампочками и зазывает баннерами зал игровых автоматов. Возле мастерской по изготовлению печатей (ни разу не видела ее хозяев на месте) стоит этот самый зал, своим видом не сулящий ни капли веселья.

Люди там тоже разные. Помимо посетителей всех этих заведений и обычных прохожих, можно увидеть таких, что часами сидят на земле, привалившись к телефонной будке и уткнувшись лицом в колени. Или женщин за шестьдесят, которые зычным голосом зазывают клиентов, обещая станцевать для них за две тысячи иен. Попадаются, разумеется, и бездомные, и пьяницы, но не только: здесь бывает вся Осака. С некоторой натяжкой этот район можно назвать «оживленным» и даже «полным человеческого тепла», но, если честно, это обычная трущоба. И вот в этом районе, в баре на третьем этаже ветхого здания, трясущегося от эха караоке, пять вечеров в неделю работает Макико. С семи и до полуночи.

Несколько мест у барной стойки, несколько диванов: пятнадцать посетителей, и зал полон. Если удается за вечер получить с посетителя десять тысяч иен, это уже большое событие. Неписаное правило — оплачивать все, что закажет хостес. Но накачиваться дешевой выпивкой вместе с посетителем она не может, ведь ей еще работать. Считается, что лучше всего для хостес — заказывать чай улун, от которого не опьянеешь, даже если захочешь. Маленькая жестяная банка за триста иен. Разумеется, бар не закупает чай в банках, его заваривают сами, сразу много, остужают и разливают по пустым фирменным жестянкам, которые потом тоже не выкидывают. Однако подают его с таким видом, что посетителю остается поверить в то, что банка с чаем новенькая и открыли ее только что. Когда чай в хостес уже не лезет, она говорит: «Что-то я проголодалась» — и просит клиента заказать ей жареных колбасок, или яичницу, или сардин, или кусок курицы во фритюре — то есть скорее блюдо из комплексного обеда, чем закуску под виски. А дальше — караоке. За одну песню платят всего сто иен, но, если петь побольше, наберешь и тысячу. Так что поют все — и молодые хостес, и старые, и со слухом, и без. От пения садится голос, от обилия соли и жидкости отекает все тело. Но, сколько бы хостес ни старались, посетители обычно уходят, не оставив в баре и пяти тысяч иен.

Хозяйкой бара была полная невысокая женщина лет пятидесяти пяти, довольно приятная. С крашеными или обесцвеченными волосами, скорее желтыми, чем белокурыми, собранными на макушке. Макико рассказывала мне, как в самом начале, на собеседовании, хозяйка, вертя в коротких толстых пальцах сигарету «Хоуп», спросила:

— Девочка, ты когда-нибудь слышала о «Шанель»?

— Слышала, — кивнула Макико. — Это ведь бренд одежды?

— Ага. — Хозяйка выпустила из носа струю сигаретного дыма. — Нормальные у них вещи, а? — И она указала подбородком на стену, где под пластиком, будто постеры, висели два платка от «Шанель». Прожекторы подсвечивали платки теплым желтоватым светом.

— Я от них просто без ума, — мечтательно улыбнулась хозяйка бара.

— Так значит, — спросила Макико, разглядывая платки на стене, — поэтому ваш бар так и называется — «Шанель»?

— Именно! «Шанель» — это мечта любой женщины. Все такое тонкое и элегантное. Хотя цены — кошмар. Посмотри-ка на эти серьги.

Она наклонила голову, давая Макико возможность рассмотреть свое ухо. Даже в сумраке бара было понятно, что серьги не новые, но на их тусклом золоте Макико разглядела знаменитый логотип.

Эти логотипы были в баре повсюду, куда ни посмотри — на полотенцах в туалетной комнате, на картонных подставках под кружки, на стикерах, украшавших стеклянную дверь телефонной будки, на визитках, на коврике у двери, на кружках… Впрочем, по словам хозяйки, все это были подделки, которые она старательно собирала, то и дело наведываясь к уличным торговцам в Цурухаси или Минами. То, что вещи не оригинальные, поняла с первого взгляда даже Макико, которая в этом абсолютно не разбиралась. Но хозяйка души не чаяла в своей коллекции и продолжала наполнять бар новыми экспонатами. Оригинальных вещей от «Шанель» у нее было две: те самые серьги и заколка для волос. И то и другое хозяйка непременно демонстрировала каждый день. Она рассказывала, что решилась потратиться на эти украшения, когда только открывала бар, — на удачу. По всей видимости, ее завораживали не столько вещи этой фирмы, сколько магическое звучание слова и эффектный логотип. Однажды Макико слышала, как одна из девушек спросила у хозяйки: «А откуда родом Коко Шанель?» — и та уверенно ответила: «Из Америки!» Видимо, она полагала, что все белые люди — американцы.

— А как там ваша Коко?

— Ой, да лучше всех, как обычно! То ли дело ее бар…

Когда мы добрались до станции Минова, шел уже третий час дня. Оттуда, перекусив гречневой лапшой в дешевой забегаловке, мы отправились ко мне домой — идти было минут десять. Вокруг что есть силы надрывались цикады.

— И ты из такой дали приехала нас встретить?

— Да нет, у меня сегодня в тех краях как раз были дела. Сейчас на горку, потом прямо, и мы дома!

— Полезно иногда так прогуляться. Вместо зарядки!

Поначалу мы с Макико еще переговаривались и улыбались друг другу, но стояла такая изнурительная жара, что постепенно мы обе умолкли. Непрерывный стрекот цикад бил по ушам, а безжалостное солнце будто вознамерилось сжечь нас дотла. Крыши домов, листья деревьев, крышки канализационных люков — все излучало раскаленно-белый свет, от которого чернело в глазах. Пока мы доползли до моего дома, одежда вымокла от пота.

— Пришли! — объявила я.

Макико шумно выдохнула мне в ответ, а Мидорико присела на корточки у декоративного дерева в горшке, названия которого я не знала, и принялась рассматривать его листья. Затем девочка вынула из сумки на поясе блокнотик и написала в нем: «Это чье?». Почерк у нее был неожиданно угловатый, с сильным нажимом, как будто она не писала в блокноте, а высекала на камне. А ведь когда-то мне не верилось, что эта кроха, которая без посторонней помощи только и могла, что дышать, сумеет не то что писать, а самостоятельно есть.

— Не знаю чье, но, наверное, кто-то из жильцов за ним присматривает, — ответила я. — Моя квартира на втором этаже, вон то окно. Сейчас поднимемся, и налево.

Мы друг за другом поднялись по узкой железной лестнице, на которой рыжели пятна ржавчины.

— Заходите. Уж простите, у меня тесновато…

— Очень даже уютненько! — Макико моментально стащила с себя босоножки и принялась с любопытством осматривать мое жилище.

— Идеальная квартира для одного! — с энтузиазмом сообщила она. — Везет некоторым! Ну здравствуй, наш новый дом на ближайшие двое суток!

Мидорико вслед за матерью молча прошла в глубь квартиры. В ней, состоящей из кухни и одной комнаты с перегородкой, я жила с тех пор, как переехала в Токио, — то есть почти десять лет.

— У тебя ковер? А под ним что? Только не говори, что паркет!

— Нет, циновки. Когда я въехала, они уже были довольно потрепанные, так что я прикрыла их ковром.

Утирая пот, я включила кондиционер и выставила на нем двадцать два градуса. Потом разложила складной столик, достала три одинаковых бокала, купленных по этому случаю в магазине неподалеку. На них были вытравлены маленькие сиреневые виноградинки. Не успела я налить Макико и Мидорико заранее заваренный и охлажденный ячменный чай, как они осушили свои бокалы до дна.

— Ох, наконец-то оживаю! — Макико блаженно откинулась назад на полу, и я подтолкнула к ней кресло-мешок.

Мидорико, положив рюкзак в угол, встала и с беспокойным любопытством стала изучать квартиру. Ничем не примечательную — маленькую и плохо обставленную. Похоже, ее внимание привлекли книжные полки.

— Я так и знала, что у нее куча книжек! — подмигнула дочери Макико.

— Да какая куча…

— Ладно тебе скромничать, их же тут до самого потолка. Сколько всего, интересно?

— Я не считала, не особенно много. Вполне нормальное количество…

Макико, не привыкшей читать книги, могло и правда показаться, что их у меня тонны, но на самом деле нет.

— Нормальное, говоришь?

— Ага.

— Вроде мы с тобой сестры, а такие разные… Я совсем не понимаю, что в книгах интересного. А вот Мидорико как раз любит читать. И по литературе оценки хорошие, правда, дочь?

Мидорико молчала, не отрывая взгляда от полок.

— Слушай, прости, что я вот так вот с порога, но можно я у тебя душ приму? — попросила Макико, отлепляя от щеки прилипшую прядь волос.

— Да, конечно. Вон там, левая дверь. Туалет, если что, отдельно.

Пока Макико была в душе, Мидорико сосредоточенно рассматривала книги. Ее темно-синяя футболка намокла от пота и казалась почти черной. Я предложила девочке переодеться во что-нибудь — она задумалась, но потом решительно мотнула головой.

Глядя на спину Мидорико и слушая журчание воды, доносящееся из ванной, я поймала себя на мысли, что в моей квартире, в ее атмосфере что-то неуловимо изменилось. Странное ощущение — как будто берешь в руки рамку, которая уже давно стоит на полке, а фото в ней другое. Некоторое время я, рассеянно потягивая ячменный чай, пыталась понять, в чем дело. Но так и не поняла.

Когда Макико со словами «Если что, я взяла у тебя полотенце!» — вышла из душа, на ней уже была свежая футболка с растянутым воротом и свободные домашние штаны. Расхваливая напор воды, она принялась тереть волосы полотенцем. Теперь я увидела ее без макияжа, и на душе у меня посветлело. Я даже подумала, что, может быть, зря испугалась за Макико, когда мы встретились на станции. Пожалуй, не так уж сильно она и похудела. А бледность объяснялась скорее количеством и цветом тональника. Может, не так она и изменилась с нашей прошлой встречи? Просто мы давно не виделись. Или же за эти несколько часов я успела немного привыкнуть к ее новому облику и он больше меня не удивляет? Как бы то ни было, я уже отчасти признала, что для своего возраста сестра выглядит вполне прилично, и несколько успокоилась.

— Можно где-нибудь посушить мои вещи? Где у тебя балкон?

— Балкона нет.

— Как же так? — удивилась Макико так громко, что на ее голос обернулась и Мидорико. — Что это за квартира без балкона?

— Ну, такая вот квартира, — рассмеялась я. — Не упади, главное, если вдруг решишь открыть окно. Там совсем низенький бортик.

— Где же ты тогда сушишь белье после стирки?

— На крыше. Хочешь, сходим туда? К вечеру, когда будет не так жарко.

Промычав в ответ что-то невнятное, Макико дотянулась до пульта, включила телевизор и принялась листать каналы. По одному показывали кулинарное шоу, по другому — магазин на диване. По третьему шли новости. Напряженная атмосфера передавалась даже через экран — видимо, произошло что-то серьезное. Женщина драматическим тоном вела репортаж, сжимая в руке микрофон. За ее спиной виднелись жилые дома, скорая, полицейские и пластиковая занавеска.

— Что-то случилось? — спросила Макико.

— Без понятия.

Мы вслушались. Оказалось, сегодня утром некий мужчина нанес студентке из района Сугинами ножевые ранения в лицо, шею, грудь, живот — в общем, по всему телу, — и сейчас она в реанимации в критическом состоянии. Через час после происшествия в полицейский участок неподалеку пришел с повинной молодой человек лет двадцати пяти. Его допрашивают на предмет причастности к преступлению. На протяжении всего репортажа в левом верхнем углу экрана висела фотография девушки, ее имя и фамилия. «Здесь еще остались свежие следы крови», — напряженным голосом сообщила репортер. Она то и дело оглядывалась назад, туда, где были натянуты ярко-желтые ленты с надписью «НЕ ВХОДИТЬ» и стояло несколько зевак, снимающих происходящее на телефоны.

— Ужас… — тихо проговорила Макико. — Вроде недавно было то же самое, тоже у вас в Токио?

— Да, было дело.

Действительно, недели две назад в мусорном баке парка Синдзюку Гёэн обнаружили фрагмент человеческого тела. Через некоторое время выяснилось, что принадлежал он семидесятилетней женщине, которую уже несколько месяцев не могли найти. Вскоре по этому делу задержали девятнадцатилетнего безработного, который жил неподалеку. Одинокая пожилая женщина и молодой парень… Конечно, СМИ все никак не могли успокоиться, выдвигая самые разные догадки насчет их отношений и мотивов преступления.

— Тогда вроде убили старушку? И потом расчленили.

— Да, и выбросили в мусорку в Гёэне, — подтвердила я.

— Гёэн? Что это за место?

— Огромный парк.

— И преступник — совсем молодой парень, — нахмурилась Макико. — А жертве семьдесят?

Она задумалась.

— Слушай… Они же с бабушкой ровесницы. Точно, бабушка Коми умерла как раз в семьдесят лет! — Макико ахнула, будто удивилась собственным словам, и широко распахнула глаза. — Он ее еще и изнасиловал?

— Похоже на то.

— Ужас какой. Просто не могу поверить… Она же как бабушка Коми. Так вообще бывает? — простонала Макико.

Если бы Макико этого не сказала, я бы забыла о той трагедии так же легко, как и вспомнила, но теперь мысли о ней не шли из головы. Бабушка Коми. К своим семидесяти она выглядела совсем дряхлой. Конечно, рак и больница никого не молодят, но я помнила бабушку и до этого, и в моей памяти она всегда была старушкой. Начисто лишенной какой бы то ни было эротичности: эротика давным-давно ушла из ее жизни. Нет, бабушка точно была старенькая. Я не знаю, как выглядела убитая: бывает, что люди кажутся моложе своих лет. Разумеется, она и моя бабушка Коми — совсем разные люди. Но все равно, зная, что обе умерли в семьдесят лет, я не могу их не сравнивать. А стоит сравнить, как слова «изнасилование» и «бабушка Коми» вдруг становятся рядом. Как же это все… дико.

Наверняка та женщина даже представить себе не могла, что, дожив до семидесяти лет, будет изнасилована и убита парнем, который годится ей во внуки. Вероятно, даже в те страшные минуты ей в это не верилось… Ведущий со скорбным лицом поклонился зрителям, и выпуск новостей закончился. Пошли рекламные ролики, а потом начался повтор старого сериала.

Дзюн сегодня весь день трещала об одном — она выяснила, что до сих пор приклеивала прокладки не той стороной. Из-за этого она не то чтобы прямо взбесилась, но типа того. Может, я чего не поняла, но у прокладок вроде одна сторона клеится, так Дзюн их клеила к себе, а не к трусам. Говорит, не знала. Только переживала, что они плохо впитывают. Но вообще-то, если клеить прокладки к себе, это же адская боль их оттуда отдирать! Как такое можно перепутать?

Когда я сказала, что никогда не видела прокладки, Дзюн позвала меня в гости. Говорит, у нее дома их полно. И правда, у нее в туалете вся полка над унитазом забита упаковками. Огромными, как пачки подгузников. У нас дома такого нет. Мне было стремно, конечно, но на будущее я решила все-таки изучить, какие они бывают. Их реально было много, разных видов, и почти на всех яркие наклейки с надписями «АКЦИЯ!», «РАСПРОДАЖА!». У нас с Дзюн зашел разговор о том, почему во время месячных обязательно должна идти кровь. Типа, если яйцеклетка не оплодотворяется, то специальная рыхлая штука, к которой оплодотворенная яйцеклетка должна прирасти, вместе с кровью выходит из организма, ну и все такое. И тут Дзюн призналась, что недавно попробовала разрезать свою прокладку. Говорит, она думала, что там в крови будет неоплодотворенная яйцеклетка, и решила посмотреть. Во дает… Я была в шоке. Мне даже спрашивать такое было противно, я еле выдавила: «Ну и как?» А Дзюн, кажется, вообще не смутилась. Говорит, внутри в прокладке были маленькие шарики, разбухшие от крови, и больше ничего особенного. «Шарики? Как икра?» — переспросила я, и она сказала, что типа того, только в сто раз меньше. А яйцеклетку она так и не разглядела, хотя очень старалась.

Мидорико

Я стояла на кухне и кипятила в кастрюле воду для новой порции ячменного чая, когда Мидорико подошла ко мне и молча протянула листок из блокнота.

Пойду на разведку.

— На разведку?..

Гулять.

— Ладно. Только надо сначала спросить у мамы.

Мидорико пожала плечами и тихонько фыркнула.

— Маки, Мидорико говорит, что хочет прогуляться! Можно ее отпустить?

— Можно, только все же место незнакомое… Дочь, ты не заблудишься? — крикнула Макико из комнаты.

Я буду недалеко.

— Но на улице такая жарища… Зачем тебе туда?

На разведку.

— Ну хорошо, но на всякий случай возьми мой мобильник, — предложила я. — О, кстати! Мы же проходили мимо супермаркета, помнишь? Рядом с ним книжный, а после книжного — бутик, ну или как их сейчас у вас называют… концепт-стор? Там продают всякие милые канцелярские штуки. Может, сходишь и посмотришь? На улице ведь в такую погоду поджаришься в два счета. А, и еще — вот здесь кнопка фиксированного набора номера. Если надо будет позвонить маме, просто нажми ее.

Мидорико кивнула.

— Если с тобой заговорит кто-нибудь подозрительный — сразу убегай, а потом позвони маме, ладно? И вообще, возвращайся как можно скорее.

Мидорико хлопнула дверью, и в квартире стало тише, хотя девочка за все это время не произнесла ни слова. В этой тишине было отчетливо слышно, как Мидорико спускается по железной лестнице. Вскоре звук шагов отдалился, а потом и окончательно затих. И в тот же самый момент Макико, как будто только этого и ждала, резко поднялась, выключила телевизор и уселась на полу.

— Видишь, ничего не изменилось. Мидорико все так же отказывается со мной говорить.

— Вот это стойкость… — проговорила я, не в силах скрыть восхищение. — Целых полгода уже! В школе ведь она разговаривает как обычно, да?

— Ага. Перед летними каникулами я спросила об этом у ее классной руководительницы. Она говорит, Мидорико нормально общается. И с учителями, и с одноклассниками. Предложила поговорить с ней, но я ее остановила. Мидорико бы это не понравилось. Так что я сказала, что все в порядке, мы сами разберемся.

— Да, что тут еще сделаешь…

— Вот такая она упрямая. Даже догадываюсь, в кого пошла.

— Да ну, Маки, не такая уж ты и упрямая.

— Думаешь? Эх, а если честно, я думала, с тобой-то Мидорико будет разговаривать нормально. А она ни в какую, все со своим блокнотом носится.

Подумав немного, Макико подтянула к себе свою сумку и достала конверт размера А4.

— Ладно, это все потом, — торжественно прокашлялась она. — Вот, смотри, Нацу! Это то самое, о чем я тебе говорила по телефону.

С этими словами Макико вытащила из пухлого конверта кипу каких-то брошюр и бережно водрузила их на столик. Затем она испытующе посмотрела на меня. Встретившись с ней взглядом, я наконец вспомнила: точно, моя сестра приехала в Токио не просто погостить, у нее была еще одна, более важная цель. Решительно сложив руки на стопке брошюр, Макико выпрямилась. Столик еле слышно скрипнул в ответ.

2. Во имя красоты

— Знаешь, я решила увеличить грудь! — объявила мне по телефону Макико месяца три назад. — Это такая операция, сейчас расскажу…

Поначалу она интересовалась моим мнением, но, по мере того как звонки стали раздаваться все чаще (причем неизменно в час ночи, когда сестра приходила с работы), и настроение Макико тоже изменилось. Теперь она звонила, только чтобы взахлеб рассказывать обо всех подробностях предвкушаемой операции. Все это перемежалось двумя рефренами: «Ну все, теперь у меня будут большие сиськи!» и «Неужели я на такое решусь?».

За все предыдущие десять лет, с тех пор как я переехала в Токио, Макико ни разу не звонила мне так поздно — ну, может, только пару раз, но такого, чтобы она регулярно мне названивала по ночам и подолгу о чем-то рассказывала, точно не было. А тут вдруг эта операция… Я оказалась абсолютно не готова. Что тут скажешь?

— Ну и сделай, почему бы нет, — пробормотала я, когда она впервые завела речь об операции, думая, что на том разговор и кончится.

Не тут-то было! Мой ответ стал для нее зеленым сигналом светофора, так что с тех пор я и слова вставить не могла. Я прослушала лекцию о современных способах увеличения груди, о стоимости операции, о том, насколько это больно, о последующей реабилитации… Сестра могла говорить об этом целую вечность, а я только слушала и поддакивала. Макико будто разговаривала сама с собой: то подбадривала себя решительными заявлениями вроде «Все получится, обязательно получится, я смогу!», то обдумывала вслух новую информацию, которую ей удалось добыть.

Слушая эти взволнованные речи, я безуспешно пыталась вспомнить, какая у нее грудь сейчас. Неудивительно: я и собственную грудь представляла себе с трудом, хотя она вроде бы при мне. Поэтому, сколько бы Макико ни разглагольствовала об операции и о своем отношении к ней, у меня в голове сестра никак не ассоциировалась ни с грудью, ни тем более с ее увеличением. Помимо неловкости и скуки, я ловила себя на странном чувстве: «С кем я вообще разговариваю? О чьей груди идет речь? И зачем это все?»

Я знала, что у Макико напряженные отношения с дочерью: она сама мне рассказывала о них несколькими месяцами раньше. Поэтому, когда она в очередной раз заводила шарманку о грудных имплантах, я спрашивала: «Кстати, а как Мидорико?» И слышала в ответ неопределенное «А, нормально» и по голосу понимала, что сестра не горит желанием это обсуждать.

Лично мне казалось, что именно об этом Макико следовало бы подумать в первую очередь. Ей скоро сорок. Что с ней будет дальше? Как она намерена решать свои финансовые проблемы? Разбираться с дочерью? Вроде бы есть вещи поважнее грудных имплантов.

С другой стороны, не мне об этом судить. Я уехала в Токио, живу одна. Какое у меня право давать ей советы по воспитанию дочери? А она мать, и ей виднее.

Были бы у нее деньги. Или дневная работа, что-то более-менее надежное. Впрочем, будь у сестры выбор, она бы и не стала работать ночами и бросать дочку одну. Будь у нее другие возможности, она не стала бы возвращаться домой пьяная, а теперь это часть ее работы. Никаких иных перспектив у нее нет. Хорошо хоть, есть подруга, которая живет по соседству и может, случись что, прийти на помощь.

Хорошего мало, но я всерьез опасалась, что дальше будет только хуже. Мидорико становится старше. Нельзя по-прежнему оставлять ее по вечерам одну. Ни в коем случае. Что-то надо менять. Но как?

Профессии у Макико нет, а я ей помочь не могу, я сама едва свожу концы с концами. Ребенок — это всегда затраты, и с годами все большие. Родственников у нас нет, а вероятность появления богатого принца на белом коне равна нулю. Даже меньше нуля. Все равно что выиграть в лотерею. Но существует социальное пособие…

Однажды, когда я только-только приехала в Токио, у нас с Макико зашел о нем разговор. Незадолго до этого Макико стало плохо, и она упала в обморок. Мы долго опасались, вдруг это что-то серьезное. Она стала тщательно обследоваться, почти все время проводила в больницах, поэтому не могла работать в баре и осталась без гроша. А им с Мидорико надо было на что-то жить.

Тогда я ей и предложила: «А если подать на пособие для малоимущих?» Но Макико отказалась наотрез. Прямо оскорбилась, и мы с ней наговорили друг другу немало обидного. «Жить на пособие» ей казалось чем-то постыдным, она не хотела сидеть на шее у государства и быть обузой для общества. Такое унижение человеческого достоинства!

Я пыталась объяснить ей, что все не так, что социальное пособие — всего-навсего деньги, а стыд и достоинство тут ни при чем. Государство для того и существует, чтобы помогать в беде. Это наше право — просить о помощи, когда мы в ней нуждаемся, ничего тут нет такого. Но Макико не желала даже слушать. «Тогда получится, что все было зря, — говорила она, глотая слезы. — Я всю жизнь работала с утра до ночи, чтобы только не побираться, а тут…» После этого я оставила попытки ее переубедить. К счастью, обследования не выявили у Макико ничего серьезного, она попросила в баре аванс, и постепенно жизнь худо-бедно вернулась в норму. Впрочем, весьма далекую от стабильности.

— Я думаю пойти сюда. — Макико раскрыла брошюру на самом верху толстой кипы. — Я еще в Осаке походила по разным клиникам и все выяснила. Эта пока что мне нравится больше всех.

Сколько же у нее этих брошюр, проспектов, листовок… Явно не двадцать и не тридцать. Глядя на них, я с ужасом подумала, сколько времени и сил потратила Макико, чтобы их собрать. У нее ведь даже компьютера нет! Но спрашивать я не стала, чтобы не расстраиваться. Отодвинув проспект клиники, которая так привлекла Макико, я открыла другой: на нежно-розовых страницах — бесчисленные фотографии едва одетых белокурых моделей, демонстрирующих грудь, обрамленные цветочками и бантиками.

— Завтра поеду к ним на консультацию. Это главное событие моего лета! Я привезла немножко брошюрок, чтобы ты понимала, о чем речь. Дома у меня еще много, но я выбрала самые красивые.

Открыв другой проспект, я увидела врача в белом халате, оскалившего ненатурально белые зубы в широкой улыбке. Надпись над его головой гласила: «В жизни нужно попробовать все!». Я долго не могла отвести от него взгляда, так что Макико не выдержала и протянула мне свою брошюру:

— Ну хватит уже, ты лучше вот эту посмотри!

— Это клиника? — удивилась я. — Больше похоже на салон красоты…

Проспект клиники, которая привлекла Макико, был черного цвета, с толстыми золотыми буквами на плотной глянцевой бумаге. Выглядел, что называется, дорого и, я бы сказала, агрессивно. Обычно рекламу пластических операций делают с расчетом на женскую сентиментальность — что-то светлое, нежное, милое. Но эта брошюра скорее наводила на мысли о секс-индустрии. Чувственность вкупе с профессионализмом и никаких сантиментов… Но ведь операция по увеличению груди — стресс для организма, это и больно, и страшно. Женщине, прежде чем принять такое решение, хочется посоветоваться, а значит, она подсознательно ищет участия, понимания, мягкости, пусть даже на уровне рекламной стилистики. Почему моя сестра решила довериться именно этой клинике с проспектами как у элитного ночного клуба? Макико не заметила моего недоумения и продолжала:

— Ну вот, как я и говорила по телефону, есть разные виды таких операций, вообще их очень много, но основных типов три… Помнишь?

Я чуть не ответила «нет», но вовремя сдержалась и неопределенно кивнула.

— Смотри, первый — это импланты, второй — гиалуронка, третий — перенести туда жир из какого-нибудь другого места. Импланты, конечно, популярнее всего, и еще это самый проверенный метод — но и самый дорогой. Смотри, имплант — это вот такая штука.

Макико постучала ногтем по бледно-розовым полусферам на темном фоне.

— Они тоже бывают всякие, вот я и хотела тебе показать… Там куча видов, и в разных клиниках говорят разные вещи, так что я поначалу вообще запуталась. Чаще всего используют вот такие, это обычный силиконовый гель, а вот это называется когезивный гель, он плотнее, чем простой силикон, чтобы точно ничего не пролилось. Конечно, это безопаснее, даже если имплант лопнет. Но говорят, получается слишком твердо. Ненатурально. А еще есть физраствор, он лучше тем, что тебе вставляют только оболочку, а раствором ее заполняют потом, так что большой разрез не нужен. Но сейчас все делают себе гель — как появился гель, раствор как-то сразу вышел из моды… И вот я долго думала, что выбрать, и остановилась на силиконовом геле. Если делать в этой клинике, получится полтора миллиона. На обе груди, естественно. Ну и анестезия — если делать под общим наркозом, то еще тысяч сто.

Договорив, Макико вопросительно уставилась на меня. Я смотрела на нее, не понимая, пока не сообразила, что она ждет моей реакции, и торопливо улыбнулась: «Ну что ж, здорово…» Однако сестра продолжала молча смотреть на меня. Тогда я добавила: «Но полтора миллиона — это, конечно, дороговато». Я искренне так считала, да оно и правда было недешево, но, может, зря я это сказала?

Конечно, полтора миллиона — гигантская сумма. Я такой и представить себе не могла. Это даже звучало нереально. Ни мне, ни Макико никогда не приходилось даже держать в руках такие деньги. Понимает ли сестра, о чем говорит? Тем не менее моя реплика прозвучала бестактно. Я как будто усомнилась, что Макико и ее грудь стоят того, чтобы тратить на них полтора миллиона. Хотя в этом тоже есть доля правды, но… на всякий случай я поспешила исправиться:

— Хотя, в принципе… полтора миллиона — многовато, конечно, но ведь речь о твоем теле. Жалко, конечно, что страховка не покрывает, но… Может, ничего такого страшного!

— Мне тоже так кажется! — удовлетворенно кивнула Макико и продолжила уже не так напряженно: — Эх, знаешь, Нацу, тут столько тонкостей. Например, вот здесь написано, что сейчас акция и можно сделать операцию всего за четыреста пятьдесят тысяч. Но оказывается, все не так просто. Они просто хотят, чтобы ты заинтересовалась и пришла к ним в клинику, а потом к этой сумме добавляются всякие дополнительные услуги, и получается почти то же самое… К тому же по акции ты не можешь сама выбрать врача, и такие операции часто поручают начинающим, ну и еще есть всякие подводные камни… В общем, путь к большой груди труден и тернист! — с чувством сказала Макико и ненадолго прикрыла глаза, а потом снова широко распахнула их. — Короче, я выяснила: эта клиника лучше всех! С такими операциями всегда стоит перестраховаться. В провинции вариантов-то немного, многие идут куда поближе, но ведь у токийских врачей опыта куда больше, а опыт — это главное! И отзывы об этой клинике очень хорошие. Тут даже неудачные операции исправляют. И все говорят, если бы знали, как все будет, то сразу пошли бы именно сюда.

— Понятно… Маки, а вот этот вариант тебе чем не нравится? Инъекции гилуро… гиалуроновой кислоты. Они сами пишут, для организма это естественней… И это просто уколы, не нужно ничего разрезать и сшивать.

— Гиалуронка — это непрактично. — Макико поджала губы. — Стоит ей всосаться, и привет. И за это платить восемьсот тысяч иен? Нет уж, спасибо. Насчет шрамов ты права, конечно, и это почти не больно. Вот только результат ненадолго. Так что это скорее подходит моделям и знаменитостям. Для особых случаев. А постоянно ее колоть — это слишком дорого.

Макико, видимо, успела проштудировать брошюру вдоль и поперек: даже не заглядывая туда, она продолжила меня просвещать:

— Там еще предлагают липофилинг, ну, это когда пересаживают жир из другой части тела. Да, это безопасно, тебе в грудь вводят твой собственный жир. Но надо прокалывать множество дырок, и для отсасывания жира используют такие огромные иглы, вроде трубок… В общем, это большая нагрузка на организм. Да еще и долго, и анестезия нужна сильная, это ведь серьезная операция. Знаешь, есть такая машина, которая долбит асфальт, когда ремонтируют дороги? Вот тут примерно так же, только вместо дороги человеческое тело… Много всяких страшных историй, иногда люди даже умирают во время этой процедуры. К тому же… — Макико грустно улыбнулась, — у меня теперь и жира-то лишнего нет, весь ушел.

За несколько месяцев я уже успела привыкнуть к подобным разговорам, но одно дело слышать это в телефонную трубку, а другое — от сидящей рядом сестры. Мне сделалось не по себе. Как бы объяснить… Порой замечаешь на вокзале, в поликлинике или на улице человека, который возбужденно говорит сам с собой, и на всякий случай отходишь в сторонку. Не то чтобы мне была безразлична Макико и ее слова. Но я поймала себя на брезгливой жалости взамен сочувствия и смутилась. Облизнув губы, я почувствовала привкус крови: видимо, машинально я ободрала с них кожицу.

— А, чуть не забыла! Важный вопрос — куда вводить имплант. Ты же знаешь, что в груди под жиром есть еще мышцы? Вот если вводить под мышцу, то снаружи никто не догадается, что там имплант. Другой вариант — ближе к коже, под молочные железы. Операция гораздо легче, но на худощавых женщинах типа меня выглядит так себе… Как будто грудь вантузом вытянули. Видела таких? Да? Нет? Да? Ну, понимаешь, когда сама женщина худая и угловатая, идеально круглая грудь слишком выделяется. Я такого не хочу. Сразу будет понятно, что грудь ненастоящая. Так что пока склоняюсь к первому варианту.

Наверное, когда-нибудь у меня тоже начнутся месячные. Ужас. Каждый месяц будет идти кровь… и так много-много лет. И никак это не остановишь. А у нас и прокладок дома нет. От одной мысли жуть берет.

Если у меня начнутся месячные, маме я об этом точно не скажу. Буду скрывать это как только могу. В книжках, когда у героини наступают первые месячные (ага, вот именно «наступают», как войска какие-нибудь), она всегда приходит в полный восторг, типа, теперь она тоже может родить, а потом еще обязательно какая-нибудь супертрогательная сцена с матерью: «Спасибо, мамочка, за то, что ты меня родила»; «Теперь моя очередь продолжать наш род» и т. д. и т. п. Когда мне впервые попалось такое в книге, я глазам не поверила.

Девочка на седьмом небе от счастья. Бежит к маме, улыбка до ушей. Сообщает, что произошло, и мама ей такая: «Теперь ты взрослая девушка, поздравляю!» То-то радость.

Вообще, я и в школе от некоторых девочек слышала, что они сразу побежали рассказывать родне, а потом еще всей семьей ели на ужин сэкихан[1]. Какая жесть! Ну конечно, в книжках месячные описывают как что-то хорошее. Хотят запудрить мозги тем, кто еще не знает, что это такое на самом деле.

Кстати, вчера на перемене кто-то из девчонок, не помню кто, короче, она сказала: «Конечно, я хочу когда-нибудь родить ребенка, это ведь женское предназначение!» Откуда люди это только берут? Кровь идет вроде не из головы! И почему сразу такой пафос — «взрослая девушка», «женское предназначение»… Я вот совсем так не думаю. Может, поэтому мне так и мерзко. Неужели люди правда в это верят? И заставляют других читать глупые книжки. Ненавижу!

Я словно заперта внутри тела. Не могу его контролировать, оно само решает, когда мне проголодаться или, скажем, когда у меня начнутся месячные. От рождения и до смерти ты должен есть и зарабатывать на это деньги, а то умрешь. Я вижу, как мама пашет с утра до ночи. Выбивается из сил. А чего ради? Со своим-то телом тяжело, зачем производить на свет еще одно? А некоторые считают это великим счастьем. Неужели они правда так думают? В смысле — хоть раз задумывались об этом по-настоящему? Сами, по доброй воле? Когда я одна, я часто думаю об этом и расстраиваюсь. Значит, эта идея точно не для меня.

Месячные означают способность к зачатию. Зачатие означает беременность. Беременность означает появление еще одного человека, который тоже будет есть, пить, думать… От этой мысли накатывает безысходность, какая-то просто невыносимая. Нет уж, я рожать не собираюсь. Ни за что!

Мидорико

3. Чья это грудь?

Через час Макико то ли устала, то ли исчерпала запас информации. Любовно сложив буклеты аккуратной стопкой и сунув обратно в сумку, сестра шумно выдохнула.

Было уже четыре, но окно все еще плавилось от солнца. Мир за ним светился, раскаленный добела. Лобовое стекло красной машины на парковке истекало блеском, точно родник. Световые брызги отскакивали от всех поверхностей. Так вот почему говорят «поток света», думала я, уставившись в пространство. В конце улицы показался крошечный понурый силуэт Мидорико. Подойдя чуть ближе, она взглянула на наше окно — мне показалось, что на меня, и я помахала ей рукой. На секунду она застыла, подняла руку в ответ, но махать не стала, а потом снова, опустив голову, побрела к дому.

Макико приехала в Токио только ради консультации, назначенной на первую половину следующего дня. Это означало, что мы с Мидорико до вечера останемся вдвоем. В принципе, у меня в ящике лежал купон на неограниченное посещение всех аттракционов в парке развлечений. Его оставила мне добродушная женщина из тех, что ходят по квартирам и предлагают подписаться на какую-нибудь газету. Только вот захочется ли подростку отправиться с теткой в парк аттракционов? Из беседы с Макико я поняла, что Мидорико, как и я, любит книги. Но как ее убедить пойти со мной, если девочка не желает разговаривать? Я вспомнила встречу с той женщиной из газеты. Она тогда улыбнулась и сказала: «Мы не распространяем газету — мы несем слово!» — и добавила, что газета предпочитает нанимать на такую работу женщин и что я получала бы у них небось побольше, чем сейчас.

Ну ладно, о том, что делать завтра, и думать будем завтра. А сейчас нужно решить, как провести остаток сегодняшнего дня. Поужинать мы собирались в китайском ресторанчике неподалеку, но до ужина было еще часа три. Не так уж и мало. Макико, положив под голову кресло-мешок и закинув ногу на свою дорожную сумку, смотрела телевизор, а вернувшаяся Мидорико сидела в углу и что-то строчила в блокноте. По словам Макико, в последнее время девочка ни на минуту не расстается со своими блокнотами. Один у нее маленький, чтобы общаться с матерью, а второй — потолще, судя по всему, дневник.

Не зная, куда себя девать, я вытерла столик, потом заглянула в морозильник, не готовы ли кубики льда, хотя воду в формочки я залила совсем недавно, когда заваривала вторую порцию чая. Потом сняла нитку с ковра. Макико совсем расслабилась и хохотала у телевизора. Мидорико тоже не выглядела особенно напряженной, к тому же она была занята — ручка так и летала по блокноту. Вот и хорошо. Пусть все идет как идет. Это нормально и естественно — когда несколько человек находятся в одном помещении, но каждый спокойно занимается, чем хочет, не обращая внимания на остальных. Есть в этом что-то семейное, уютное. Так что я тоже решила заняться своим делом — села в кресло и открыла книжку, которую недавно начала читать. Однако присутствие других людей мешало сосредоточиться: слова не желали складываться в предложения, мне то и дело приходилось возвращаться к прочитанному, и я никак не могла ухватить мысль. Наконец я сдалась и поставила книгу на полку.

— Слушай, Маки, — окликнула я. — Может, сходим в баню, как раньше?

— А тут есть рядом?

— Есть-есть. Освежимся немного, а потом пойдем ужинать.

Тут Мидорико, до сих пор не отрывавшаяся от толстого блокнота, вдруг вскинула голову и посмотрела на нас. Потом вытащила блокнот поменьше и, ни секунды не колеблясь, написала: «Я не пойду». Макико краем глаза наблюдала за ней, но отвечать не стала, а вместо этого повернулась ко мне со словами:

— Хорошая мысль! Пойдем!

Положив в пластиковый тазик банные принадлежности и два полотенца сверху, я запихнула все это в большую виниловую сумку.

— Мидорико, ты нас тут подождешь? Точно не хочешь с нами? — спросила я для проформы, понимая, что она, конечно, с нами не пойдет.

Сжав губы в ниточку, Мидорико кивнула со всей суровостью.

Вечер, храня остатки дневного зноя, погрузил предметы в сумрак и покой. Мир был напоен щемящей нежностью и грустью о том, что ушло навсегда. Пока мы шагали сквозь эту дымку, он словно вопрошал меня каждый миг: готова ли ты и дальше идти вперед или, может быть, повернешь назад? Хотя какое дело миру до меня? Это всего лишь моя зацикленность на себе. Самовлюбленность. Привычка превращать все, что я вижу и даже что не вижу, в сентиментальные истории. Интересно, это помешает сбыться моей мечте — стать писателем — или, наоборот, поможет? Кто бы знал. Но ведь, наверное, однажды мне придется найти ответ на этот вопрос. Когда? Этого я тоже не знаю.

До бани идти было минут десять. Раньше мы с Макико часто ходили в баню — обычно поздно вечером или, если по воскресеньям, то с утра. Это было огромное удовольствие. Встретив там знакомых девочек, мы могли застрять в бане не на один час, играя с ними в дочки-матери или во что-нибудь еще. Мы с Макико все время были вместе — не только в бане. Она сажала меня на багажник своего велосипеда, и мы разъезжали так по всей Осаке. У нас довольно большая разница в возрасте, и, по логике, ей должно было быть скучно со мной — но мне ни разу не показалось, что Макико возится со мной нехотя, из сестринского долга.

Помню, как-то, проходя по парку, я заметила на скамейке Макико, одетую в школьную форму, в полном одиночестве. Я никогда ее не спрашивала, но, возможно, ей было проще с маленькими детьми вроде меня, чем с одногодками.

Что на меня нашло? Я сегодня только и делаю, что предаюсь воспоминаниям. Впрочем, это логично и естественно. Да, мы с Макико живем сейчас, в настоящем времени, но большая часть нашего общего опыта лежит там, в прошлом. В этом смысле наше с ней общение — это скорее воспоминания, которые всплывают сами собой. Казалось бы, что тут такого, но вот я опять оправдываюсь, непонятно перед кем.

— Мы ведь тут раньше не проходили?

— Нет, станция с другой стороны.

Вокруг было тихо. Даже прохожих почти не попадалось: за все время пути мы встретили только женщину средних лет с пакетом из супермаркета и пожилую пару, бредущую по тротуару будто в замедленной съемке. Баня, в которую мы направлялись, пряталась между жилыми домами, к тому же вход был не с улицы — так что первое время после переезда я вообще не знала о ее существовании. Когда узнала, решила сходить, хотя особых надежд не питала: я искренне считала, что лучшие бани — в моем родном Кансае, и токийские бани, которые я уже успела посетить, меня в этом не разуверили. Но эта оказалась грандиознее, чем я ожидала: четыре огромные ванны с горячей водой внутри, одна с холодной, еще одна во дворике плюс нормальная сауна. Сперва я недоумевала, как хозяева не разорятся, ведь вокруг были приличные жилые дома, где у всех есть собственные ванны, а если кому-то захочется чего-нибудь попросторнее, он скорее пойдет в один из новомодных спа-салонов. Тем не менее, когда бы я ни пришла, в бане всегда было полно народу. Я даже не подозревала, сколько людей, оказывается, живет в этом районе. После ремонта два года назад баня стала еще популярнее. Теперь туда приходили не только местные, но и жители соседних районов, а особые ценители даже приезжали издалека. В просторном холле периодически проводились выставки фотографий, керамики, вышивки, мягких игрушек. Не знаю, чьи это были творения — обычных жителей района или известных мастеров. Как бы то ни было, баня стала своеобразной местной достопримечательностью.

Я надеялась, что уж летним-то вечером, за пару часов до ужина, в бане будет пусто, да и по дороге мы почти никого не встретили — но здесь, похоже, действовали законы иного измерения. В помещении стоял оживленный гул, посетителей было полно.

— Ого, сколько народу!

— Ну да, место популярное.

— Все такое новенькое, и так чисто!

Мать вытирала орущего младенца на пеленальном столике. Дети постарше носились туда-сюда по раздевалке. Телевизор новейшей модели показывал вечерние новости, и звуки из его динамиков смешивались с гулом фенов. Из-за стойки доносился добродушный голос хозяйки: «Заходите, добро пожаловать!» — смеялись сгорбленные старушки, женщины, голые, не считая полотенец на волосах, щебетали, усевшись на ротанговые стулья… Раздевалка была полна женщин и пропитана их энергией. Мы с Макико заняли два соседних шкафчика и начали раздеваться.

Меня не интересовало, как выглядит Макико без одежды. Совершенно не интересовало. Но все-таки, пожалуй, следовало получить об этом некоторое представление. Ведь на протяжении нескольких месяцев через все наши разговоры красной нитью тянулась тема операции по увеличению груди, и грудь Макико имела к этой теме непосредственное отношение. Соответственно, некоторое любопытство в отношении ее груди у меня все-таки было — вернее, мне следовало его испытывать. Импланты. Грудь Макико. Две эти вещи упрямо не вязались у меня в голове. По идее, желание сестры сделать операцию должно проистекать из недовольства нынешней формой груди. Какая же она, собственно?.. Когда мы жили вместе, мы постоянно ходили вместе в баню, но, как выглядела ее грудь — хоть убей, не помню… даже смутно.

Раздевшись, Макико повернулась ко мне спиной, чтобы засунуть одежду в шкафчик. Я исподтишка окинула ее взглядом. Без одежды она выглядела совершенно тощей, так что я тут же забыла про грудь и все остальное.

Это было заметно даже сзади. Между бедрами зиял большой просвет. Когда Макико наклонялась, на спине отчетливо проявлялись позвоночник и ребра, а над ягодицами выпирали тазовые кости. Плечи были такими узкими, а шея — такой тонкой, что голова казалась несоразмерно большой. Осознав, что стою разинув рот, я поспешила отвести взгляд, облизнувшись и сжав губы.

— Ну что, идем? — кивнула мне Макико. Спереди она прикрылась полотенцем.

Едва мы раздвинули двери, как нас окутало облако влажного, горячего пара. В зале с ваннами тоже было полно народу, и ноздри щекотал особый запах — солей, растворенных в горячей воде. Иногда под потолком гулко прокатывалось эхо от стука деревянных ушатов о бортик — звук, который можно услышать только в общественных банях. Когда я слышу его, всегда представляю огромный бамбуковый желоб с водой, какие бывают в традиционных садах, — как он наполняется водой, тяжелеет и наконец с таким вот стуком опускается на чью-нибудь лысую голову. На табуретах вдоль зеркальной стены женщины мыли головы, другие сидели по пояс в ваннах и болтали, матери окликали детей, бегающих по кафельному полу. Множество человеческих тел, перемещающихся то туда, то сюда, влажных и раскрасневшихся от горячей воды.

Вымыв голову и приняв душ, мы с Макико опустились в самую горячую ванну: табло над ней показывало красные цифры — 40 °C. Всем известно, что опускать полотенце в воду в бане не полагается, но Макико это правило спокойно проигнорировала и бодро присела в воде, не снимая его.

— Что-то не особо горячо, — повернулась ко мне она. — В токийских банях всегда так?

— Не думаю. Просто нам такая ванна попалась.

— Ну ладно, но тут прямо прохладно… Разве это баня?

Сидя в ванне, Макико беззастенчиво разглядывала всех, кто входил и выходил из нее. Тщательно и придирчиво, будто облизывая посетительниц взглядом с головы до ног. Мне стало неловко, я не удержалась и тихонько шепнула ей: «Маки, хватит!» Но, похоже, о том, что подумают окружающие, из нас двоих беспокоилась только я. Сестра, едва ответив, снова впилась в кого-то взглядом. Делать было нечего: я тоже умолкла и принялась вместе с ней наблюдать за женщинами.

— Слушай, а вот самолеты… — Я попыталась отвлечь внимание Макико от разглядывания обнаженных тел. — Самолеты безопасны настолько, что, даже если бы кто-нибудь родился прямо в самолете и прожил в нем до конца своей жизни, лет до девяноста, скорее всего, за все это время самолет бы не упал. То есть вероятность падения микроскопическая. Тем не менее авиакатастрофы случаются. И как нам следует относиться к такому риску?

Макико эта дилемма совершенно не заинтересовала, и разговор иссяк. Может, завести речь о Мидорико? Нет, не стоит, там все непросто… Задумавшись, я не сразу заметила пожилую женщину, которая направлялась в сторону нашей ванны. Она ступала так медленно, словно ее тело подчинялось совсем иным физическим законам. Мерно покачивая складками жира на спине, она, будто старый носорог, неспешно прошествовала мимо нас и направилась дальше, даже не пытаясь ускориться. Судя по всему, направлялась она наружу, в открытую купальню — чтобы выйти туда, нужно было сначала пройти через весь зал.

— Ты видела, видела? У нее такие розовые соски… — Макико с восхищением всматривалась в спину неторопливой женщины.

— Что? Я на них вообще-то даже не смотрела.

— Везет же ей, — вздохнула сестра. — У желтой расы такой цвет сосков встречается очень редко, это настоящее чудо!

— О-о… Я не знала.

— Еще и цвет у сосков и у ареол одинаковый, это так красиво!

— Ну да, наверное… — поддакнула я, не зная, что сказать.

— Знаешь, сейчас есть специальные кремы для осветления сосков, — сообщила Макико. — Но это все не имеет смысла.

— Кремы?

— Ну да. Сначала намазываешь соски кремом с третионином, чтобы ободрать верхний слой… а потом мажешь отбеливающим кремом на основе гидрохинона.

— Ободрать кожу!!!

— Ну не то чтобы прямо ободрать. От третионина она сама начинает шелушиться, надо просто снять этот слой. Это как химический пилинг, довольно жесткий.

— То есть делаешь пилинг сосков, а потом намазываешь их отбеливающим веществом?

— Именно.

— И что, они реально становятся розовыми?

— Ну да, но только ненадолго, — ответила Макико рассеянно, будто мысли ее были где-то далеко. — Соски же из-за чего темные? Из-за меланина. То есть это генетика. Гидрохинон, конечно, блокирует этот самый меланин, но в человеческом организме есть такая штука, как регенерация.

— Старые клетки заменяются новыми.

— Вот именно. Клетки в верхнем слое кожи побелеют, и соски станут светлее. Но потом все вернется как было. Просто выработается новый меланин, потому что это заложено в генах. Так что, если хочешь, чтобы соски оставались светлыми, придется мазать их этими двумя кремами всю жизнь, а это не так просто. Я вот не смогла.

— Маки… Ты что, пробовала? — спросила я, вглядываясь в лицо сестры.

— Было дело, — подтвердила Макико, продолжая крепко прижимать к груди полотенце. — Это был просто ад.

— Ад? В смысле, было адски больно?

— Ага. Хотя кормить грудью, конечно, тоже было ужасно больно. Ребенок кусается, все кровит, опухает, просто кошмар — но все равно надо продолжать кормить, ничего нельзя сделать, вот и мучаешься от боли двадцать четыре часа в сутки — бр-р — даже вспоминать страшно.

— Ого…

— А тут, понимаешь, соски как будто горят.

— Горят?

— Ну да. После душа намазываешь их пилингом, и перед глазами все темнеет от боли, как будто тебя заживо сжигают и начали с сосков… И так где-то час. Когда становится полегче, мажешь соски отбеливателем, и они начинают ужасно чесаться, просто невыносимо. Да еще все это надо повторять снова и снова.

— И как цвет после этого?

— Ну, они и правда стали посветлее, — ответила Макико. — Недели через три. Я была без ума от радости.

— Красота, значит, требует жертв…

— Да, соски стали гораздо красивее. Я прямо насмотреться на них не могла… Даже заходила в магазины одежды, брала что-нибудь для примерки, хотя ничего не собиралась покупать, и в примерочной разглядывала свои соски в зеркало. Это было потрясающе. Но…

— Но?

— Мазаться этими кремами всю жизнь просто нереально. — Макико сморщилась, как будто съела что-то невкусное, и замотала головой. — Во-первых, это дорого, во-вторых, такая боль… настоящая пытка. Еще надо следить за кремами, хранить их в холодильнике… Да, со временем к боли вроде как можно привыкнуть, но заодно может развиться и устойчивость к отбеливателю, и он перестанет действовать. В общем, я сошла с дистанции через три месяца. Не выдержала. Помню, я тогда смотрела на свои чуть-чуть посветлевшие соски и мечтала: вдруг именно я буду тем самым единственным человеком, у которого соски посветлели навсегда! Но, конечно, они сразу же потемнели снова.

Получается, эту озабоченность, стеснение и готовность к эксперименту у Макико вызывает не только размер собственной груди, но и цвет. Я представила себе, как она выходит из ванной, вынимает из холодильника баночки с кремами, мажет соски, а потом сжимает зубы, стараясь не застонать от боли. Вроде бы что тут такого — в наше время уже и старшеклассницы, бывает, ложатся под нож пластического хирурга, а тут всего-то соски горят — можно и потерпеть. Но ведь Макико моя сестра. Почему ей вдруг понадобилось проделывать с собой такое?

Не то чтобы я была абсолютно уверена в своей груди. Конечно, я не раз задумывалась о ее недостатках.

Я хорошо помню, как у меня начала расти грудь. Эти две нелепые припухлости вдруг сами собой образовались поверх грудной клетки, и если я случайно ударялась ими обо что-нибудь, было ужасно больно. В детстве, когда мы с соседскими детьми разглядывали журналы для взрослых или когда по телевизору показывали раздетую женщину, воображение рисовало мне туманные картины того, как однажды и мое тело станет таким же, с плавными линиями и округлыми формами.

Однако этого не произошло. Мои смутные ожидания не оправдались: то, во что превратилось мое тело в процессе взросления, никак не соответствовало тому «правильному» образу, который я усвоила с детства. Оно стало совсем другим.

Чего же я, собственно, ожидала? Мое представление о женском теле основывалось на картинках из глянцевых журналов, то есть на девушках с «сексапильной» внешностью. Соблазнительных. Или, если можно так выразиться, самоценных. Я думала, все женщины вырастают именно такими. Но со мной все вышло иначе.

Людям нравится красивое. Если ты красивый, всем хочется посмотреть на тебя, прикоснуться к тебе. Кто красив, тот ценен. Мне тоже хотелось быть такой. Но не всем это дано.

Хорошенькой я не была даже в юности. Где взять то, что тебе не дано? Красивое лицо, гладкую сияющую кожу. Соблазнительную грудь идеальной формы, которой все завидуют. Для меня это всегда было чем-то нереальным, из другого мира. Может быть, поэтому в какой-то момент я перестала даже задумываться о своем теле.

А Макико? Почему ей так хочется увеличить грудь, осветлить соски? Как я ни билась, ни до какой причины додуматься не смогла. А может, никакой конкретной причины и не нужно, кроме желания быть красивой?

Если ты красивый, значит, хороший. А стать хорошим — значит стать счастливым. Счастье все понимают по-своему, но каждый, осознанно или нет, стремится к этой своей версии счастья. Даже те, кто отчаялся в жизни и хочет только одного — умереть, устремляются не к собственно смерти, а к счастью. Им кажется счастьем возможность прекратить свое существование. Счастье — это базовая единица осознанности, оно наш главный мотиватор. Желание быть счастливее вполне самодостаточно. Впрочем, не знаю. Может быть, у Макико есть и другие мотивы, более конкретные, нежели стремление к счастью.

Так мы размышляли, каждая о своем. Бросив взгляд на часы на стене, я поняла, что мы сидим в ванне уже пятнадцать минут. Впрочем, вода, как и говорила Макико, не была особенно горячей, и потребности вылезти и остыть я не чувствовала — в такой воде можно было спокойно просидеть и час, и все два.

Интересно, Макико все еще разглядывает других посетительниц? Я украдкой взглянула на сестру и заметила, что она, сердито нахмурившись, смотрит в одну точку на противоположной стене.

— Вода и правда чуть теплая, — сказала я. — Маки, ты как? Может, выйдем и ополоснемся в душе для разнообразия?

— Нет, — тихим, будто чужим голосом проговорила она после небольшой паузы и вновь погрузилась в свой странный транс.

— Маки? — забеспокоилась я.

И в следующий момент произошло неожиданное — с громким всплеском Макико вдруг вскочила на ноги. Убрав полотенце, она повернулась ко мне, демонстрируя свою грудь во всей красе. А затем произнесла низким, устрашающим голосом, который бы больше подошел мастеру карате или дзюдо:

— Ну?

— Что «ну»?..

— Как тебе цвет? И форма?

На языке вертелись слова «Маленькие, темные, но в каком-то смысле большие», — но говорить я не стала. Что люди подумают? Женщина стоит посреди ванны, воинственно уперев руки в боки, и смотрит на другую сверху вниз. Оставалось только кивать.

— Ладно, про размер не будем. Это я и так знаю, — сказала сестра. — Давай про цвет. Что ты думаешь насчет цвета? Ты считаешь, они темные? И если темные, то насколько? Только скажи честно.

— Ну… не то чтобы совсем темные, — вырвалось у меня, хотя я так не считала.

— Значит, цвет в пределах нормы?

— Э-э… даже не знаю, что считать нормой.

— Отталкивайся от того, что нормально для тебя.

— Для меня?..

— Да. От твоего понимания нормы.

— Но это ведь только мое личное понимание… А ты наверняка спрашивала с точки зрения какой-то более стандартной нормы, так что мой ответ все равно ничего тебе не даст.

— Хватит уже ходить вокруг да около, говори, — ровным голосом приказала Макико, и мне ничего не оставалось, кроме как ответить на ее вопрос:

— Ну, они определенно не розовые.

— То, что они не розовые, я и так знаю.

— А, ясно…

— Ага.

После этого Макико опустилась обратно в воду, на этот раз аккуратно, без брызг. Мы вновь сидели рядом и обе рассеянно смотрели в пространство. Но на самом деле у меня перед глазами упрямо маячило одно — грудь моей сестры. Раз за разом мозг прокручивал, будто в замедленной съемке, как из воды с громким плеском появляется грудь Макико, появляются ее соски. Как лох-несское чудовище, вылезающее наружу, или, может быть, как огромный флот, вырастающий на горизонте…

Сама по себе грудь была крошечной — два прыщика от укусов комара. Но из нее торчали, будто рукоятки рычагов, огромные соски. Каждый словно бы окруженный автомобильной шиной. А цвет! Представьте себе простой карандаш, самый мягкий, — кажется, это 10B. И вы им от души закрасили кружок на бумаге, диаметром сантиметра в три. Вот какого они были цвета. Я сама такого не ожидала и невольно подумала, что, может быть, немного осветлить их не такая плохая идея.

— Они у меня темные, — сказала Макико. — Темные, да еще и огромные. Я знаю. Знаю, что они некрасивые.

— Да ладно тебе, это же все дело вкуса… Ну и вообще, ты же азиатка. Это абсолютно нормально, что они у тебя темные.

Я произнесла это как можно небрежнее и беспечнее, как бы давая понять: соски и их цвет — это совершенно несущественно, а мне так и вовсе безразлично. Но, судя по тяжелому вздоху Макико, мои усилия не увенчались успехом.

— До того как я родила, они не были… такими, — проговорила она. — Не то чтобы прямо большая разница, они и прежде не были красивыми, но все же выглядели терпимо. А сейчас… ты только посмотри, это же просто невозможно. Черные, как «Орео». Ну знаешь, печенье такое. Шоколадное. Хотя нет, если бы они были как «Орео», это еще ладно. Но тут такой цвет… как у черешни, что ли. Не просто черный, а такой сочный черный, с отливом в красный… Нет, это тоже слишком мягко сказано. Скорее, как экран выключенного телевизора. Недавно была в магазине, где всякую технику продают, проходила мимо отдела телевизоров и подумала, что где-то я уже видела этот цвет. Конечно, видела — это же цвет моих собственных сосков…

А размер — это вообще отдельная тема. Один сосок величиной с горлышко пластиковой бутылки! Когда я родила, врач даже засомневался, влезут ли такие в ротик младенцу. На полном серьезе! А он ведь в этом эксперт, столько уже сосков перевидал. Да еще и сама грудь при этом плоская, как доска. Знаешь, как пакетики с водой, в которых несут домой купленных рыбок. Не доверху заполненные водой, а так, до серединки. Дряблые такие. Обвислые. Это все роды. Конечно, многие рожают — и ничего, грудь вообще не меняется или быстро восстанавливается. А у меня вышло вот так…

Некоторое время мы обе молчали. Я осмысляла услышанное и при этом отстраненно думала о том, что вода все-таки недостаточно горячая. Нет, это явно не сорок градусов. Наверное, температура на табло отображается неправильно. Потом я задумалась о сосках Макико. Это впечатляющее зрелище уже и так вызвало у меня много всяких ассоциаций, но, если попробовать описать их одним словом, какое слово это будет? Пожалуй, все-таки «мощные». «Маки, у тебя такие мощные соски!» Можно ли считать это комплиментом? Или нет? Но разве это так плохо — когда соски мощные? Или когда темные? Какими они вообще должны быть — «хорошенькими», «миленькими»? Может, в мире сосков побеждают как раз мощные? Почему бы и нет? Хотя вряд ли.

Тем временем двери зала раздвинулись, теплый пар в воздухе беспокойно зашевелился, и на пороге показались два женских силуэта. Точнее, мне показалось, что оба они женские, но, присмотревшись, я поняла или, скорее, почувствовала, что это не совсем так. Да, одна из них, по-видимому, в самом деле женщина — молодая, не старше тридцати, тело по всем статьям женское. Но вторая больше напоминала мужчину.

Не знаю, пришли они в эту баню впервые или были тут завсегдатаями. По крайней мере, я их здесь раньше не видела. Остальные посетительницы застыли на своих местах как вкопанные. В зале повисла напряженная тишина. Но вошедшие, казалось, не обратили на это ни малейшего внимания. Блондинка льнула к своей стриженой спутнице: «Ах, надо было мне волосы заколоть…» Та, слегка наклонившись вперед, уселась на бортик нашей ванны и кивала.

Похоже, они состояли в романтических отношениях, но наверняка не скажешь. Судя по виду, стриженая выполняла в этой паре роль бойфренда.

Я попыталась разглядеть, что у стриженой ниже пояса, но она так ловко держала полотенце, что мне это не удалось. Сидя на бортике вплотную друг к другу, парочка опустила ноги в воду и наслаждалась ощущениями. Хоть это меня и не касалось, я то и дело поглядывала в их сторону, притворяясь, что потягиваюсь или разминаю шею.

Наверняка это женщина. Здесь ведь женский зал. Но так похожа на мужчину… Розовые соски, резко выделяющиеся на фоне мускулистых плеч, некоторая мягкость форм — если очень захотеть, можно отыскать в облике этого персонажа что-то женское. Но если это и была женщина, то она серьезно поработала над тем, чтобы и выглядеть, и держаться по-мужски.

Среди множества баров в Сёбаси есть и так называемые онабэ-бары, где хостес служат онабэ — женщины, которые считают себя мужчинами, стараются выглядеть как мужчины и с посетителями общаются тоже как мужчины. Я слышала, что в более фешенебельных районах Осаки (например, в Кита-Синти, где и бары подороже, и уровень персонала совсем другой) есть такие онабэ, что радикально поменяли пол: удалили грудь, колют себе мужские гормоны, чтобы голос был ниже и стала расти борода, ну и так далее. Но в барах Сёбаси таких не было, возможно, в силу финансовых обстоятельств. Да, некоторые хотели бы поменять пол по-настоящему, но в основном ограничивались перетягиванием груди специальными бинтами, мужским костюмом и прической, манерой поведения — подчеркнуто мужской либо оригинальной, ни на что не похожей. Иногда онабэ с клиентками приходили к нам в бар.

В общем, некоторое представление о таких людях я уже имела, но оказаться вместе с одним из них голышом мне довелось впервые. Оглядевшись, я заметила, что почти все посетительницы, а ведь их было довольно много, куда-то стремительно испарились. Теперь в ванне остались только мы с Макико и эти двое.

Мне сделалось неуютно. Я понимала, что стриженая — женщина и имеет полное право здесь находиться. Но все равно ситуация неестественная. Мне, например, едва они вошли, сразу стало неловко. Или это моя реакция неестественная? А самой стриженой, если она ощущает себя мужчиной, каково находиться в женской бане? Впрочем, если она пришла сюда добровольно и ведет себя так спокойно и уверенно, значит, ее все устраивает. Это нам неудобно быть голыми у нее на глазах.

Если она считает себя гетеросексуальным мужчиной, значит, меня воспринимает как человека противоположного пола, пусть мое тело ее и не интересует. Тогда есть ли разница с тем, когда в женскую баню входит обычный мужчина? Я погрузилась в воду до подбородка и искоса глянула на стриженую. Раздражение внутри меня все нарастало и нарастало. Эти двое ведут себя как разнополая пара. В общей бане их появление не вызвало бы вопросов, но разве не странно, что они так спокойно расположились в зале, предназначенном только для женщин?

Мне хотелось поговорить об этом со стриженой. Дело это, конечно, деликатное, и я не знала, как она отреагирует. Кто угодно подтвердил бы, что затевать подобный разговор — идиотская идея. Но, сколько себя помню, мне всегда было трудно удержаться от вопросов, когда что-то меня сильно волновало. Случается такое нечасто и на отношения с окружающими почти не влияет. Но так уж я устроена. Например, когда я еще училась в начальной школе, в поезд, в котором мы ехали, зашла группа людей из какой-то новой религиозной организации. Ласково улыбаясь, они завели разговоры об истине и о Боге, и я тут же вступила с ними в жаркий спор (впрочем, ничего доказать не смогла — они продолжали улыбаться, разве что жалостливее). А в старшей школе я как-то оказалась на площади, где выступали ультраправые, и, выслушав все речи с начала и до конца, стала задавать вопросы и указывать на многочисленные противоречия. Тогда они попытались завербовать меня как многообещающий кадр.

Интересно, а что будет, если сейчас я возьму и заговорю со стриженой… Опустившись в воду еще глубже, чуть ли не до кончика носа, я попыталась представить себе развитие событий. «Извините за беспокойство, но мне страшно любопытно… вы ведь мужчина, да?» — «Что ты сказала?! Готовься к смерти, дура!»

Нет-нет, конечно, все будет не так. Мы же не в Осаке, да и не всякий парень с накачанным телом и жестким взглядом готов снести тебе голову. Это все мои домыслы и предрассудки. К тому же нельзя начинать разговор подобной фразой. А как обратиться к стриженой так, чтобы и не обидеть, и подвести к ответу на волнующий меня вопрос? Сосредоточив все внимание, я нетерпеливо терла мысль о мысль, как древний человек — деревянные палочки, дожидаясь, пока появится легкая струйка дыма. Допустив, что стриженая — приличный человек, я стала разрабатывать сценарий, как я ей что-нибудь скажу, она возразит, я начну доказывать обратное, и завяжется разговор… пока не заметила, что она время от времени поглядывает в мою сторону.

Ей-то что от меня нужно? Может, разозлилась, что я ее рассматриваю, и собралась меня побить? Я лихорадочно думала, не в силах отвести глаз. И вдруг уловила нечто помимо ее взгляда, нечто внутри нее. Это был сгусток каких-то чувств, вроде смеси волнения с раздражением. Мне показалось, будто этот сгусток неотрывно следит за мной. Блондинка что-то сказала, стриженая рассмеялась, повернувшись к ней, и стоило мне увидеть это лицо в профиль, как в голове отчетливо прозвучал голос: «Неужели Ямагу?»

Ямагу. Полная фамилия — Ямагути, а имя… как ее… да, Тика. Тика Ямагути. Но обычно ее называли Ямагу. Мы учились в одном классе начальной школы и некоторое время даже дружили. Не то чтобы лидер, но довольно популярная девочка. У ее мамы была кондитерская у моста через канал. Бывало, мы заваливались туда всей школьной компанией, и нас всякий раз угощали чем-нибудь вкусненьким. Стоило открыть дверь, как тебя охватывал сладкий аромат. Пару раз, дождавшись, пока взрослые уйдут, мы пробирались на кухню. Там громоздились горы сверкающих венчиков, форм для тортов и пирожных, лопаток, а в больших мисках волнами покачивалась белая или светло-желтая кремовая масса. Однажды, когда мы с Ямагу остались на этой кухне вдвоем, она лукаво прищурилась, давая понять, что это будет нашим с ней маленьким секретом, обмакнула палец в эту густую массу и дала мне его облизать. Стриглась Ямагу всегда коротко. К шестому классу[2] она уже была такой сильной, что заняла первое место на школьных соревнованиях по армрестлингу. У нее были густые брови и четкие, точеные черты лица. Когда она улыбалась или смеялась, верхняя губа задиралась к самому носу.

— Ты что здесь делаешь? — вырвалось у меня, и Ямагу в ответ поиграла мускулами плеч.

Один взгляд на ее лицо — и все вокруг окутал аромат заварного крема. Мы стоим вдвоем на кухне и заглядываем в большую миску. Но на глаз не понять, какое оно там на ощупь, мягкое или плотное. Палец Ямагу медленно погружается в миску… По языку разливается такой знакомый вкус. Ямагу молча смотрела на меня.

— Так ты, получается, теперь парень? Я не знала… — попробовала продолжить разговор я.

Она ничего не ответила, только напрягла бицепсы. Но эти бугры тотчас рассыпаются на маленькие шарики, будто комочки теста, и падают, на лету превращаясь в крошечных человечков. Человечки бегут по воде, скользят по плитке, с радостными криками катаются туда-сюда по голым телам. Сама же Ямагу, замотав перекладину подолом футболки, крутит на ней бесчисленные сальто.

Я поднимаю одного из человечков, вылупившихся из мускулов Ямагу, за шею и, щекоча пальцем, отчитываю: «Эта баня не для вас!» Но человечкам все равно. Они с радостным смехом кричат: «Женщин не существует!» — и бросаются от меня врассыпную, нараспев повторяя эту фразу вновь и вновь… А потом снова собираются вместе и окружают меня живым кольцом. Один из них показывает пальцем в потолок. Все мы поднимаем головы. Над нами раскинулось ночное небо, как когда-то над летним школьным лагерем. Мы не можем отвести глаз от бесчисленных мерцающих звезд, только восхищенно перекрикиваемся: никогда, никогда раньше мы такого не видели! Кто-то из человечков ковыряет лопаткой землю. Наш Куро умер. Куро, который жил на школьном дворе. Мы выкопали яму и положили туда Куро — его шерсть, морда, лапы были будто каменные. С каждым движением лопатки, засыпавшей его землей, он уходит от нас далеко-далеко, скрывается за горизонтом. Мы плачем, плачем долго. Слезы переходят в икоту. Вот один стоит на озаренной солнцем площадке между этажами и говорит что-то смешное. Пародируя, что-то вспоминая, и мы хохочем и не можем остановиться. Бейджик валится с груди, буквы мелом исчезают с доски… «Послушай, это важно, — говорит мне один из человечков. — Их не существует. Ни женщин, ни мужчин, ничего такого». Я вглядываюсь в человечков, их лица кажутся мне знакомыми, но кто они, в этом освещении не разберешь. Я прищуриваюсь, но тут кто-то меня окликает, и я вижу недоуменные глаза Макико. Стриженая и блондинка исчезли. А ванны и душевые вновь наполнились людьми.

Сегодня мама попросила меня съездить в «Мидзуною». После этого я собиралась сразу домой, но решила сначала на минутку спуститься на первый этаж. Там до сих пор стоят всякие штуки, с которыми я играла давным-давно, когда приходила сюда с мамой. Прямо воспоминания накатили. И Робокон[3] тоже на месте. Тот самый, да не тот. Тогда он был огромный, а сейчас кажется таким маленьким, даже удивительно.

Как-то в детстве я в него залезла. Им можно управлять изнутри — если бросить туда монетку, он пищит и начинает двигаться. Там, где глаза, у него на самом деле окошки, поэтому изнутри мне было видно маму. Но снаружи они непрозрачные, просто черные, так что она меня видеть не могла. Это было так необычно. Мама видит перед собой Робокона. Для нее это только Робокон, и все. А на самом деле там, внутри, сижу я. Потом я вылезла, но это странное чувство оставалось до конца дня.

Мои руки двигаются. И ноги тоже. Я не понимаю, как ими двигать, но как-то ведь это получается. Это тоже странно. Как будто меня непонятной силой забросило внутрь моего тела, я еще не успела понять, где я, а это самое тело вокруг меня уже начинает изменяться — так быстро, что я не успеваю за ним уследить. Я бы хотела вообще этого не замечать. Но тело все меняется и меняется. Откуда-то во мне появилась темнота, тяжелая темнота, она наполняет мои глаза, и я не хочу их открывать, не хочу ничего видеть. На них словно что-то давит. Я боюсь, что однажды не смогу их открыть.

Мидорико

4. Китайские ресторанчики и люди, которых там можно встретить

— Ничего себе, сколько тут всего в меню! — Глаза Макико от изумления сделались в два раза больше. — Я и это, и это, и вот это еще хочу попробовать! — радостно продолжила она. — Но тут же только один повар, вон тот дядечка, и официантка только одна… — Макико показала рукой на женщину в белом форменном костюме, которая проворно сновала между столиками.

— Да, их тут всего двое. Но не переживай, они проворные!

— А, точно, бывают же места, где меню просто бесконечное, но тебе сразу же приносят все, что захочешь! — Макико оживилась еще больше. — Я видела такое по телику! Там можно заказать, например, рагу из баранины, окономияки и суши, и все моментально подадут! Интересно, как им это удается? Наверное, вся кухня завалена полуфабрикатами…

Прочитав списки фирменных блюд и новинок, которые висели на стене, мы внимательно изучили полное меню, лежавшее на нашем столике. В итоге мы с Макико взяли себе по пиву, а из еды заказали несколько разных блюд из кальмаров, лапшу в белом бульоне, тарелку толстеньких жареных пельменей гёдза, еще паровые пирожки со свининой, на которые указала Мидорико, и кудрявую лапшу из тофу. Все это мы собирались разделить на троих, чтобы все перепробовать.

Дорога от дома до ресторанчика заняла минут десять. Находившийся на первом этаже здания постройки 70-х, он хоть и выглядел как забегаловка, но был популярен благодаря и кухне, и фантастически низким ценам. Вот и в этот вечер посетителей хватало: кроме нас троих в зале были родители с младенцем и бойким мальчуганом лет четырех-пяти, молчаливая пара средних лет и несколько мужчин в рабочей спецодежде, жадно и шумно поглощающих лапшу. У входа стоял допотопный кассовый аппарат и броская, красная с золотым ширма. На стене красовалась картина тушью: поверх монохромного пейзажа — изящно начертанное китайское стихотворение. При ближайшем рассмотрении было видно, что это распечатка на принтере. Рядом старый, выгоревший до голубизны рекламный постер, на котором юная модель со стрижкой, давно вышедшей из моды, лежала на песчаном пляже, изящно изогнувшись и держа в руке кружку, доверху наполненную пивом. На полу лоснились жирные пятна.

Едва официантка проводила нас к столику, Мидорико достала из сумочки блокнотик, но, поколебавшись, убрала его обратно и отхлебнула воды из пластикового стакана. Над головами рабочих, увлеченно заглатывающих рамэн, висела деревянная полка, засаленная и потемневшая от времени, с маленьким черным телевизором, как минимум ее ровесником. По телевизору шло развлекательное ток-шоу, из тех, что обычно крутят в таких заведениях. Все так же не размыкая губ, Мидорико уткнулась взглядом в экран и со скучающим видом уставилась на смеющихся знаменитостей. На стол со звоном поставили две кружки с пивом. Мы с Макико чокнулись и сделали по глотку.

— Ты точно не хочешь ничего попить? — уточнила я на всякий случай у Мидорико, но девочка только едва кивнула в ответ, не отрывая взгляд от телевизора.

С наших мест хорошо было видно кухню позади барной стойки. По кухне сновал хозяин ресторанчика, как обычно, в замызганном белом поварском костюме. От раскаленного вока поднимался дым, и было слышно, как в масле скворчат кусочки овощей. С другой конфорки доносилось резкое шипение — это стремительно испарялась вода со сковороды с пельменями. Розетки на кухонной стене покрывал внушительный слой застарелого жира; дуршлаг, которым хозяин зачерпывал овощи из пакета, был черным от грязи и в трещинах; а определить первоначальный цвет крана, из которого тонкой струйкой в огромную кастрюлю текла вода, не представлялось возможным. Как-то я привела сюда коллегу, парня года на три моложе меня. Он предложил заскочить куда-нибудь перекусить, я сказала, что часто ем в этом ресторанчике, и ему стало любопытно. Но к еде он даже не притронулся. А потом объяснил, что от такой антисанитарии у него начисто пропал аппетит. Дескать, повар жарил нашу лапшу в кастрюле, которую прямо перед этим вытер грязной тряпкой, и все такое… Кажется, я тогда смогла выдавить только «понятно» и замолчала.

— А, кстати… ты слышала, что Кю-тян умер?

— Кю-тян? — встрепенулась я, поднимая взгляд на Макико, и в этот момент официантка водрузила на наш столик большое блюдо с жареными пельменями.

— Что за Кю-тян? — переспросила я еще раз.

— Ну, тот самый Кю-тян… — ответила Макико, отпив большой глоток пива. — Который прыгал под машины. И играл в барах.

— Ого! — воскликнула я так громко, что сама испугалась. — Ты хочешь сказать, все это время он был жив?

— Ну да. Он довольно долго прожил, умер совсем недавно.

В Сёбаси Кю-тяна знали все, кто имел хоть какое-нибудь отношение к местным барам и ресторанам.

В основном он ходил по этим заведениям с гитарой и за чаевые играл там народные песни, давая возможность посетителям, которым приелось караоке, попеть под живую музыку. А другой его специальностью было вымогательство.

Национальная автомагистраль № 2 делит Сёбаси пополам. В южной части, где работали мы с мамой и Макико и где Макико работает до сих пор, находится стратегическая точка — станция метро. В северной части тоже есть свои достопримечательности, хоть и иного толка — например, старая психиатрическая больница с решетками на окнах. Соответственно, и атмосфера тоже разная. Посетители, однажды выбрав для себя южную или северную часть района, сохраняют ей верность, а владельцы баров на севере и на юге тоже не особо ладят.

Одному Кю-тяну было безразлично, юг или север, завсегдатаи или новые посетители. Он бродил по Сёбаси со своей гитарой и играл для всех желающих — уж не знаю, насколько хорошо. Но на хлеб зарабатывал. А когда хотел заработать побольше, то отправлялся на магистраль, дожидался, пока она опустеет, а на горизонте появится машина с неместным, желательно провинциальным номером, и выскакивал прямо на нее, ударяясь тщедушным телом о капот. Интуиция Кю-тяна не подводила. Из машины обязательно выбегал какой-нибудь добрый человек с мертвенно побледневшим лицом, оседал на землю, начинал рыдать, заламывать руки и просить разрешения сперва отвезти Кю-тяна в больницу, а потом уже разобраться с полицией и всем остальным. Незадачливые водители были готовы на что угодно, чтобы искупить вину. Ни до страховой, ни до полиции дело, насколько знаю, ни разу не дошло. Травм он избегал, всякий раз аккуратно скатываясь с капота, зато выглядело это эффектно. После чего водителю предлагалось решить вопрос компенсации без лишних формальностей. В общем, классический подставщик.

Кю-тян напоминал стручок арахиса — маленький, с бугристой, как вялая картофелина, бритой головой и узкими глазами, похожими на головастиков. Во рту не хватало половины зубов. Говорил он с акцентом, кажется южным, да еще и заикался — может быть, поэтому предпочитал молчать, лишь изредка бросая «угу» или «ага». Общаясь с клиентами, он обходился отдельными словами, произнося каждое так, что оно выглядело как вопрос. Не помню, чтобы Кю-тян хоть раз произнес полное предложение.

Со мной он тоже не вступал в разговоры, зато всякий раз добродушно улыбался нам с сестрой, когда мы за стойкой мыли посуду или готовили закуски… Держался он как-то неуверенно, точно подросток. Это вызывало во мне смутные теплые чувства, похожие на симпатию. Естественно, о своих визитах Кю-тян не предупреждал — просто часов в десять или одиннадцать вечера автоматические двери вдруг открывались и он бодро вваливался в наш бар с гитарой наперевес. Если в баре было шумно и весело, он сразу вливался в общую атмосферу, играл для пьяных посетителей, которым хотелось погорланить песни, и даже иногда разрешал им кидать монетки в резонатор гитары. Если же в баре оказывалось пусто или царило мрачное настроение, Кю-тян виновато втягивал голову в плечи, удрученным голосом бормотал что-то невнятное — видимо обещал зайти в другой раз, — и пятился к выходу. Иногда, когда хозяйка бывала в настроении, музыканту доставался стакан пива, которое он пил с наслаждением, растягивая удовольствие.

Однажды Кю-тян заглянул к нам в бар, когда там не было ни одного посетителя.

Хозяйка тоже куда-то отлучилась — наверное, позвонила приятельнице из соседнего бара и пошла туда переманить парочку клиентов. Других хостес не было, Макико тоже, она тогда была занята в ресторане. Так что мы с Кю-тяном пусть ненадолго, но остались наедине. Мама тогда еще нормально себя чувствовала — получается, мне было лет двенадцать.

— Х-хозяйки нет? — спросил или даже скорее констатировал Кю-тян.

— Думаю, она скоро вернется, — ответила я.

Я открыла бутылку, налила ему стакан пива и поставила на стойку. Со сбивчивым «с-спа… спасибо» Кю-тян осушил стакан чуть ли не залпом, и я налила ему еще. Он снова повторил: «С-спа… спасибо», а потом, немного помешкав, присел на круглый табурет, стоящий рядом с одним из диванов для посетителей, — обычно на этом табурете сидели хостес. Растянув рот в своей обычной не то улыбке, не то ухмылке, Кю-тян бережно сжимал двумя руками маленький стакан. В баре было пусто и так тихо, что мне даже стало жутковато. Такое чувство, что стены, диваны и подушки, словно губки, впитывали тишину, которая рождалась из нашего молчания, и постепенно эта тишина разрасталась, надувалась, угрожающе надвигаясь на нас со всех сторон. Но мы все равно молчали. Даже телефон молчал вместе с нами и не звонил.

Некоторое время спустя Кю-тян, все так же запинаясь, еще раз поблагодарил меня за пиво, повесил гитару на плечо и пошел к выходу. Но уже возле самой двери он вдруг резко остановился и, немного постояв так, обернулся ко мне. У него был такой вид, будто ему в голову пришла просто потрясающая идея.

— К-как насчет с-спе… спеть? — пристально глядя на меня, предложил Кю-тян. В глубине его крошечных глаз будто вспыхнули маленькие искорки.

— Спеть? Кто? Я? — растерянно переспросила я, и Кю-тян утвердительно указал на меня подбородком.

Расплываясь в еще более радостной улыбке, в очередной раз демонстрирующей его редкие зубы, и приговаривая что-то вроде «песня-песня!», он перехватил гитару так, что гриф оказался выше его плеча, и с наслаждением прошелся пальцами по струнам. Из кармашка на груди растянутой рубашки поло Кю-тян вытащил маленький свисток и, свистнув в него несколько раз, проворно настроил гитару.

— Соэмон! Точно, пусть будет Соэмон, — объявил он, прикрыл глаза и начал играть вступление, то ловко останавливаясь в нужном месте, то делая мелодичное вибрато.

Смущенная и ошарашенная таким стремительным развитием событий, я только беспокойно переминалась за стойкой с ноги на ногу. Но Кю-тян уверенно кивал мне, будто задавая такт. «Все хорошо, все получится», — ободряюще улыбался он, доигрывая вступление. А во мне нарастала паника. Не могу же я вот так взять и запеть! Тем более под гитару! Все во мне этому противилось. Однако мой голос улучил момент и сам проскользнул наружу. Слова «Соэмон-блюза», который я уже миллион раз слышала у нас в баре, но сама ни разу не пробовала спеть, неуклюже и неловко вырвались у меня изо рта.

Кю-тян внимательно вслушивался в мое спотыкающееся пение и каждой нотой своей гитары заботливо обволакивал звуки моего дрожащего голоса. «Да, вот так, вот так!» — широко улыбался он мне, подстраивая ритм. Понимающе кивал, когда я тушевалась, забывая слова или не попадая в ноты, и растягивал очередной аккорд, давая мне возможность выкарабкаться. В очередной раз забыв текст, я на секунду останавливалась, но потом спохватывалась: неважно, пой дальше. Я смотрела только на Кю-тяна, который, казалось, играл не только пальцами, а всем своим телом, и выводила слово за словом, стараясь следовать за его мелодией.

Когда благодаря Кю-тяну я с грехом пополам дотянула «Соэмон-блюз» до финальной строчки «Покажи мне еще раз свою улыбку», он широко распахнул свои маленькие глазки, торжественно увенчал мелодию несколькими красивыми аккордами и заулыбался во весь рот: «Молодец, молодец!» А потом еще и принялся мне аплодировать. Мне было так неловко, что я, почувствовав, как заливаюсь краской, прикрыла ладонями щеки. Но Кю-тян все хлопал и хлопал. Охваченная смесью стеснения, стыда и восторга, я неловко хихикнула и налила ему еще пива.

— А от чего он умер? От болезни?

— Нет… Неудачно под машину бросился. — Макико шумно втянула носом воздух. — Все знали, что последние несколько лет у него со здоровьем было не очень, и в барах он почти перестал появляться. Где же я его видела в последний раз… А, помнишь «Розу»? Ну, кафе «Роза», рядом с метро. Иду, вижу, возле кафе кто-то стоит, присмотрелась — Кю-тян. Такой маленький, худенький, я прямо глазам своим не поверила. Он всегда был тощий, но тут как будто совсем высох… Хотела подойти спросить, как у него дела — так давно его не видела, — да не успела, он куда-то ушел…

— Он был с гитарой?

— Нет, вроде без, — отпив глоток пива, вспомнила Макико. — Ну и вот, а несколько месяцев назад… кажется, в конце мая, поздно ночью… произошла авария на дороге, рядом с «Хорю». Ну, китайская забегаловка, мы с тобой часто туда ходили, помнишь? Вот прямо перед ней. Кю-тян погиб на месте. Мы потом разговорились с одним из наших посетителей, так он, оказалось, видел Кю-тяна в «Хорю» за два часа до аварии. Еще удивился, тот давно туда не захаживал. Говорит, все было как обычно: Кю-тян улыбался, пил пиво, ел с аппетитом… А потом вот… Видимо, что-то у него пошло не так.

Из динамиков телевизора донесся громкий хохот. Я ухватила палочками уже слегка остывший пельмень и положила в рот.

— Удивительно, что у него был аппетит, при таком-то здоровье. Ну хоть напоследок поел хорошо… — сказала Макико.

Мидорико, похоже, к нашей беседе интереса не испытывала — она все так же, чуть вытянув шею, следила за происходящим на экране. В памяти мелькнуло лицо Кю-тяна и сразу же исчезло. Потом перед глазами вновь возникла его бугристая голова, похожая на картофелину, и как он сидит на табурете, аккуратно сдвинув маленькие колени и сжимая двумя руками стакан. Нам принесли паровые пирожки, которые выбрала Мидорико. Смутно белеющие в бамбуковой пароварке, круглые, пропитанные влагой и теплом. Глядя на них, я почувствовала, что слезы жгут мои глаза изнутри. Я уселась ровнее, выпрямила спину, сделала глубокий вдох и бодро воскликнула:

— А вот и наши пирожки! Попробуем-ка их!

Переложив один из пирожков к себе на тарелку, я кивнула Мидорико, предлагая последовать моему примеру. Та кивнула в ответ и, выпив глоток воды, уставилась на пароварку. Макико тоже взяла себе пирожок. Наконец и Мидорико откусила маленький кусочек белоснежного теста, и тотчас напряжение, витавшее над нашим столиком, испарилось будто само собой. Как бы закрепляя это ощущение, я залпом допила свое пиво и заказала еще. Вскоре принесли лапшу из тофу, лапшу в белом бульоне, блюда из кальмаров, и наш столик оказался весь заставлен едой. К голосам из телевизора добавился целый оркестр звуков: мы пережевывали еду, пили воду из стаканов, тарелки звенели, стукаясь друг о друга…

Улучив момент, Макико заговорила с официанткой: «Знаете, а мы с дочкой из Осаки приехали!» Та любезно подхватила: «О-о, а из какого района?» — и у них завязался оживленный разговор. Мидорико с удовольствием ела пельмени, к которым до этого даже не притронулась. Мы с Макико обменивались восторженными возгласами: «Ой, как вкусно!»; «И это!». Она тоже заказала себе вторую кружку пива. Заметив, что Мидорико улыбнулась в ответ на какую-то мою фразу, я попробовала разговорить ее:

— Слушай, а вот по вечерам, когда мама на работе, ты чем обычно занимаешься?

Вытащив маленький блокнот, девочка написала: «Делаю домашку, смотрю ТВ, потом ложусь спать — и уже утро».

— Ну да, Маки же уходит часов в шесть и к часу ночи уже приходит. Наверное, время быстро пролетает… — продолжила я.

Мидорико кивнула в ответ и отправила в рот кусок теста от пирожка, который уже успела разломать на тарелке.

— Как же мне здесь нравится! — протянула Макико, воодушевленная приятным разговором с официанткой. Затем торжественно откашлялась и обвела нас с Мидорико заговорщическим взглядом: — Я, когда прихожу с работы, в первую очередь всегда делаю одну вещь. Угадайте какую?

— Обувь снимаешь, что ли?

— Конечно, нет! — Макико покачала головой, будто потрясенная моей недогадливостью, а затем с широкой улыбкой сообщила: — Я смотрю на сонную мордашку моей доченьки!

Мидорико настороженно глянула на мать. Взяла новый пирожок, впилась пальцами в белое тесто и разломила пополам. Некоторое время она смотрела на начинку. Потом капнула на одну из половинок соевый соус и снова разломила пополам. Подождав немного, разделила половинки на еще более мелкие куски и опять полила соевым соусом. Пристально уставилась на почерневшую от соуса начинку. Повторила это снова, и снова, и снова. Тесто вместе с начинкой все больше набухало и темнело. Я внимательно наблюдала за этим вместе с девочкой. Интересно, сколько соевого соуса может впитать паровой пирожок и насколько может почернеть?

Макико окликнула меня, чтобы заставить отвести взгляд от булочки. Вроде бы мы совсем недавно вышли из бани, но ее лицо уже снова блестело от кожного сала. Свет люминесцентных ламп безжалостно подчеркивал расширенные поры и другие дефекты кожи.

— Ну так вот, это еще не все! — радостно продолжила моя сестра, размахивая в воздухе палочками для еды. — Знаешь, иногда я… целую Мидорико, пока она спит! Просто не могу удержаться, она же такая лапочка!

Голос Макико звучал немного смущенно, но в нем сквозила искренняя гордость. Чувствуя неловкость перед Мидорико, я с опаской взглянула на девочку. Та смотрела на мать в упор, сверля ее пронзительным взглядом.

Макико попыталась разрядить атмосферу смешком, но Мидорико сидела все так же неподвижно, не сводя с нее глаз. Казалось, с каждой секундой глаза девочки увеличиваются, а взгляд становится все более пристальным. Повисло молчание, настолько неловкое, что самое это слово — «неловкое» — казалось для него слишком слабым. Наконец Макико грохнула кружкой о стол.

— Чего ты так на меня смотришь? — Ее голос звучал тихо и спокойно. — Почему ты так со мной?

Замолчав, Макико снова подняла кружку и опрокинула в себя ее содержимое.

Мидорико перевела взгляд на стену, туда, где висела картина с китайскими стихами. Затем открыла блокнотик, вывела огромными буквами: «Какая мерзость», показала Макико, а потом несколько раз жирно подчеркнула ручкой. На последнем подчеркивании бумага не выдержала нажима и порвалась. Отложив блокнот, Мидорико протянула руку к кускам парового пирожка, оставленным прямо в мисочке с соевым соусом, стала отщипывать от них еще более мелкие кусочки и один за другим отправлять их в рот. Тесто набухло от соуса и окончательно почернело, но девочку это не волновало. Макико пристально смотрела на жирные линии в блокноте дочери и на буквы над ними. Больше она не сказала ничего.

Выждав некоторое время, я попробовала нарушить молчание — спросила у Мидорико, не перестаралась ли она с соевым соусом. Но ответа я не получила. В зале по-прежнему слышались звуки из кухни, благодарные реплики уходящих посетителей: «Спасибо, было очень вкусно!» — и ответы официантки: «Вам спасибо!» Мы молча доедали то, что осталось на столе, окруженные облаком ярких и пестрых звуков, доносящихся из телевизора.

Мы с мамой опять поругались из-за денег. Помню, в прошлый раз мы поругались еще сильнее, и на эмоциях я брякнула, что, может, зря она меня родила. Я еще тогда подумала, что нельзя такое говорить, просто вылетело само. Мама, конечно, рассердилась, но ничего не ответила, замолчала, и все. Мне было так стыдно…

Я решила на некоторое время перестать с ней разговаривать. Любые наши разговоры всегда заканчиваются ссорой. Что, если я опять случайно скажу что-нибудь ужасное… Мама столько работает, так устает. И это все во многом из-за меня, да нет, на сто процентов из-за меня. Меня это прямо убивает. Хочется поскорее стать взрослой. Я буду работать изо всех сил, чтобы мама ни в чем не нуждалась. Но пока что мне неоткуда достать деньги. Поэтому надо хотя бы поддерживать маму, не расстраивать ее. И даже это у меня не выходит. Иногда прямо слезы на глаза наворачиваются.

Когда я окончу начальную школу, будет еще средняя. Целых три года. А потом меня, наверное, уже могут взять на какую-нибудь работу. Но на такой работе вряд ли будут платить приличные деньги. Чтобы жить как нормальные люди, надо получить профессию. У мамы вот ее нет. Профессия обязательно нужна. В библиотеке много книжек о том, как выбрать профессию. Начну с них. Эх… в последнее время я даже не могу заставить себя мыться вместе с мамой, хотя она зовет меня с собой. Кстати, а ведь та прошлая ссора (еще до того, как мы поругались из-за денег) произошла как раз из-за ее работы. Мама тогда поехала на велосипеде на работу в своем жутком фиолетовом платье с золотой бахромой. Мой одноклассник увидел ее в этом наряде и стал при всех смеяться надо мной, что у меня такая мама. Нет бы взять и сказать ему: «Что ты несешь, придурок? Заткнись, или я тебе врежу!» Но я только засмеялась вместе со всеми, чтобы не обострять ситуацию. Потом уже, когда мы с мамой ругались по этому поводу, у нее вдруг сделалось странное лицо: не то она страшно сердится, не то вот-вот заплачет. И она воскликнула: «Ну что я могу сделать! Нам с тобой надо на что-то жить!» А я ей в ответ: «Я же не виновата, что родилась! Ты сама захотела меня родить».

Но потом я поняла. Мама ведь тоже не виновата в том, что она родилась…

Я для себя уже решила: у меня никогда, никогда-никогда не будет детей. Я хотела тогда извиниться перед мамой. Правда очень хотела. Но пока я пыталась подобрать подходящие слова, она уже ушла на работу.

Мидорико

5. Время вечерних историй

Когда мы вернулись домой, Макико уже снова смеялась и щебетала как ни в чем не бывало. Чтобы поддержать ее, я тоже старалась отвечать весело и улыбаться как можно шире. Исподтишка я наблюдала за Мидорико. Та сидела на полу возле своего рюкзака, подтянув коленки к груди, и быстро-быстро строчила что-то в большом блокноте.

— Давненько мы с тобой не пили вместе, Нацуко!

С этими словами моя сестра достала из холодильника несколько банок пива, которые мы купили в мини-маркете на обратном пути, и теперь расставляла их на столике.

— Ну, сегодня все наверстаем! — откликнулась я, высыпая из упаковок на тарелки закуску — микс из рисовых крекеров с арахисом и кусочки вяленого мяса.

Ополоснув бокалы, из которых днем мы пили чай, я уже собиралась наполнить их пивом, как вдруг раздалось непривычное «динь-дон».

Мы с Макико переглянулись.

— Это к нам?

— Не знаю, — пожала плечами я. — Но звонок я точно слышала.

— Да, я тоже.

Тут позвонили снова. Да, это определенно в дверь. Я взглянула на часы. Самое начало девятого. Но ко мне и днем-то никто не ходит. Я была дома и ничем предосудительным не занималась, но все равно инстинктивно напряглась. Стараясь не дышать, я на цыпочках прокралась через кухню к входной двери и заглянула в глазок. За дверью стояла женщина, но большего через линзу, подернутую мутной плесенью, я разглядеть не могла. Мне очень хотелось сделать вид, что никого нет дома, но это не имело смысла: сквозь тонкую дверь нежданная гостья наверняка уже услышала и звуки телевизора, и наши голоса. Так что оставалось только смириться и тихонько спросить: «Кто там?»

— Вы извините, что я так поздно…

Чуть приоткрыв дверь, я смогла разглядеть женщину получше. Прическа скорее мужская — открытый лоб, коротко стриженные волосы, все в мелких, слегка растрепавшихся завитках. Лет пятидесяти — шестидесяти. Брови, нарисованные коричневым карандашом, на несколько сантиметров выше, чем следовало бы. На ногах — пляжные сандалии и спортивные штаны, вытянутые на коленках и заметно выцветшие. Зато футболка — белоснежная и явно новенькая. С нее мне подмигивал и посылал сердечки огромный Снупи. Надпись на английском в облачке гласила: «Да, я не идеал, но с тобой обязательно им стану!». Я уже собралась спросить женщину, что ей нужно, но она меня опередила:

— Извините, конечно, что беспокою вас в такое время, но я по поводу арендной платы.

— Ой… — вздрогнула я. Потом оглянулась и, пролепетав: «Извините, сейчас…» — протиснулась на лестницу, неловко прикрыв за собой дверь.

— Все-все, я слушаю.

— У вас что, гости? — заинтересованно прищурилась женщина.

— Да это так, родственники приехали ненадолго…

— Ну вы уж простите, что я вас отвлекла. Я звонила, но вы же к телефону не подходите.

— Это вы меня простите, так вышло, я была занята… — извинялась я, попутно припоминая, что за последние дни мне и правда несколько раз звонили с неизвестного номера.

— Так вот, если вы не заплатите и в этом месяце, то получится уже три месяца неоплаты.

— Да, я понимаю…

— Буду очень признательна, если вы сейчас заплатите хотя бы за один месяц.

— Если честно, сейчас это не совсем возможно, то есть совершенно невозможно… Но в конце месяца я все переведу, обещаю! — затараторила я. — Простите, а вы владельцу приходитесь…

— Да-да, именно!

Наш домовладелец живет в самой правой квартире на первом этаже. Человек спокойный и немногословный. За все десять лет, что я тут прожила, мы с ним ни разу толком не поговорили: перекинемся иногда парой слов, и все. Несколько раз я задерживала арендную плату, но он, казалось, вообще не обращал на это внимания, и я могла только молиться, чтобы так продолжалось и дальше. Лет ему было под семьдесят. Держался он до того прямо, что я даже подозревала, не носит ли он корсет. Когда он ехал на велосипеде, это впечатляло. Но я ни разу не видела, чтобы в его квартиру кто-то входил или выходил, и почему-то решила, что он холостяк.

— До сих пор мы старались как-то, ну знаете, войти в ваше положение. — Женщина откашлялась. — Но сейчас у нас и у самих не лучшие времена. Так что очень просим не опаздывать с оплатой.

— Простите, пожалуйста.

— Значит, вы мне обещаете, что в конце месяца точно с нами расплатитесь, да?

— Да, конечно.

— Ну, смотрите. Если что, вы мне лично обещали!

Я поклонилась ей и, лишь когда звук шагов по железной лестнице растворился в воздухе, вернулась в квартиру.

— Садись, я тебе налью… Все в порядке? — беззаботным тоном спросила Макико, но в ее глазах читался другой, главный вопрос: «Кто это был?»

— От домовладельца приходили.

— О! — улыбнулась Макико, наливая мне пиво. — Насчет денег, да?

— Точно, — подтвердила я, изобразив ухмылку. — Ну что, за нас!

Мы чокнулись, и я сделала глоток.

— За сколько ты уже задолжала?

— Хм… Месяца за два.

— Они что, сразу начинают деньги выколачивать? — Макико одним глотком выпила чуть ли не полбокала и потянулась за новой банкой пива.

— Да нет, со мной такое вообще-то впервые. Я иногда опаздывала, но никто не заявлялся ко мне домой требовать денег. Раньше я имела дело только с домовладельцем, он спокойный, уравновешенный человек. А тут вдруг эта тетушка… Хотелось бы знать, кто она ему.

— Тетушка, говоришь?

— Ну да. С завивкой, как у якудза, и брови нарисованы посередине лба.

— Может, его бывшая, и теперь они снова сошлись? — предположила Макико. — У одного нашего клиента так было. Ему лет шестьдесят. У них с женой один ребенок, сын. И вот, когда сын пошел в школу, мамаша, жена этого клиента, ушла к другому. Двадцать лет прожили порознь. Вроде как общались иногда, но больше не съезжались, оба жили, как им хочется. А теперь сын вырос, а жена, видимо, постарела и осталась одна, без хахалей. Сам он, клиент, живет с родителями, у которых уже всякие старческие закидоны начинаются. Вот и решили, что жена вернется и будет жить со всей этой семейкой. Двадцать лет не виделись, а тут!

— С ума сойти…

— Ну, главное, у него есть дом, платить за аренду не надо. Пенсия у родителей небольшая, но какие-то денежки капают. И работа у него вроде стабильная — водопроводчик. А жене было некуда деваться, вот она, думаю, и начала его обрабатывать — несчастные глаза, все вот это, типа, хочет вернуться. А он ей поставил условие: «Согласна все делать по дому и ухаживать за моими родителями, пока они живы, тогда возвращайся». А ухаживать за ними — это будь здоров: и лужи вытирать, и следить, чтобы ничего не натворили.

— Молодец дядька, все рассчитал!

— Да уж, это точно, — цокнула языком Макико. — Они с сыном, конечно, хорошо устроились. Получили на халяву бесплатную домработницу и сиделку в одном флаконе.

— Но у ребенка-то, наверное, неоднозначные чувства. Для него это мама, которая бросила его в детстве. Разве такое забудешь? А она, получается, так нигде и не работала?

— Да наверняка. Были бы у нее хоть какие-то свои деньги — думаешь, она вернулась бы?

— Хм… А если она вдруг заболеет и больше не сможет ничего делать по дому… Это ведь с каждым может случиться.

— Может, конечно.

— И что тогда они будут делать? Не выгонять же ее.

— Спорим, они о таком варианте даже не задумывались? Свято верят, что женщины остаются бодрыми и здоровыми до самой смерти. И еще что женщины прямо-таки созданы для грязной работы. А кстати, — Макико отхлебнула еще пива, — сколько ты платишь за эту квартиру?

— Сорок три тысячи иен в месяц. С учетом коммуналки.

— Эх, и это ведь ты еще одна живешь… хотя в принципе понятно, это же Токио.

— Ну да, если выбирать квартиру плюс-минус в десяти минутах пешком от станции, то цены везде примерно такие. Хотя, конечно, я была бы счастлива платить меньше.

— Мы за нашу квартиру в Осаке платим всего пятьдесят тысяч… — Макико недовольно втянула носом воздух. — В последнее время кое-как получается платить вовремя, но все равно мы еле сводим концы с концами. На будущий год Мидорико пойдет в среднюю школу, это новые расходы…

Я взглянула на Мидорико. Она сидела в углу все в той же позе, с блокнотом на коленях, только под спину себе подложила кресло-мешок. Я взяла с тарелки несколько кусочков вяленого мяса и показала ей: «Будешь?» После недолгих колебаний девочка помотала головой. Телевизор я решила не включать, а вместо этого сунула в проигрыватель диск, который лежал на самом верху стопки, — с саундтреками к фильму «Кафе “Багдад”», — и нажала на кнопку. Дождавшись, пока после коротенького вступления из динамиков польется тягучий голос Джеветты Стил, я отрегулировала громкость и вернулась к столику.

— Хотя, если так подумать, бывали времена и похуже… Например, когда мне пришлось пойти работать в ресторан якинику, — сказала Макико, закидывая в рот горсть маленьких рисовых крекеров. — Помнишь? За несколько лет до смерти мамы. Вот тогда у нас денег вообще не было.

— Ага, еще эти красные наклейки…

— Что за наклейки?

— Ну, что это типа арестованное имущество. Пришли мужчины в костюмах, осмотрели квартиру и на все более-менее ценные вещи налепили такие наклейки. На кондиционер, на холодильник…

— Я и не знала… — удивленно проговорила Макико.

— Ты же днем была в школе, а по вечерам — в ресторане. Мамы и бабушки, кстати, тоже не было дома, когда они к нам заявились.

— Они днем пришли?

— Угу. Я была одна.

— Да уж, детство у нас было то еще, но надо отдать маме должное… — В голосе Макико послышались пафосные нотки. — Тянуть семью одной тяжело. Она делала для нас все что могла…

«Потому и умерла раньше времени», — хотела вставить я, но прикусила язык.

Сегодня на перемене мы обсуждали, кто кем хочет стать, когда вырастет. Похоже, никто еще четко не определился. У меня пока тоже даже вариантов нет. Поэтому разговор получился не сильно содержательный. Ну, типа: «Юри, Юри, ты такая хорошенькая, тебе надо быть певицей или моделью!» — а она: «Ой, да ладно…»

По пути домой я спросила у Дзюн, кем она собирается работать в будущем. Она ответила: «Буду настоятельницей храма». Ее отец и дед — буддийские священники. Я часто вижу, как они рассекают на велосипедах в развевающихся накидках — так классно! Как-то раз я спросила у Дзюн, что делают буддийские священники, и она сказала, в основном читают сутры на похоронах и поминках. Ни на похоронах, ни на поминках я еще ни разу не была. А сегодня спрашиваю, что нужно сделать, чтобы стать священником. Дзюн говорит, надо после старшей школы пройти специальный курс, типа выездного тренинга. «Что, и женщин принимают?» — спросила я. Говорит, да.

Дзюн говорит, в буддизме много разных течений и вообще все сложно, но началось с того, что Гаутама достиг просветления и у него появились ученики, потом у них появились свои ученики, и пошло-поехало. Что такое просветление, она тоже объяснила. Я поняла это примерно так… когда доходишь до какой-то суперкрутой ступени обучения, вдруг как будто что-то щелкает в голове и все вокруг становится неважно, даже мысли о том, что всё — это ничто, а ничто — это всё, пропадают, и ты осознаешь: весь мир — это ты, а тебя на самом деле нет. Еще вроде как можно самому стать буддой. Если честно, я не очень понимаю, чем это отличается от просветления, но, в общем, это главная цель буддизма. И когда на похоронах священники читают сутры, это тоже для того, чтобы покойный после смерти мог благополучно превратиться в будду.

Но больше всего меня поразило, что женщина, оказывается, не может стать буддой даже после смерти. Если коротко, причина в том, что женщина считается грязным существом. Дзюн говорит, древние мудрецы написали кучу длиннющих трактатов о том, почему это так. В итоге получается вот что — если ты женщина и хочешь стать буддой, то для начала надо родиться мужчиной. Ну, в следующей жизни. Это даже звучит дико, разве нет?.. Я просто ушам своим не поверила. Спросила у Дзюн: «Ну и как ты себе это представляешь?» Выяснилось, что довольно смутно. Я сказала, что не понимаю, как она может верить в такую чушь, и после этого разговор уже как-то не клеился.

Мидорико

Не вставая с мягкого кресла-мешка, Мидорико повернулась к шкафу и принялась разглядывать корешки книг.

Нижние полки у меня набиты старыми книжками, которые я уже вряд ли когда-то буду перечитывать. Буквы на корешках выцвели от солнца, но разобрать еще можно: Герман Гессе, Радиге, Кюсаку Юмэно… «Повелитель мух», «Гордость и предубеждение», Достоевский: «Игрок», «Записки из подполья», «Братья Карамазовы». Чехов, Камю, Стейнбек. «Одиссея» и «Землетрясение в Чили». Каждая — бесспорный шедевр, но, стоя рядом, с горечью поняла я, они выглядят заурядной, даже, можно сказать, жалкой попыткой непременно собрать в доме весь общепризнанный литературный канон, выдающей во мне полного профана. В то же время, разглядывая поблекшие корешки, я смутно припоминала волнение, с каким читала эти книги впервые: каждая была для меня новым захватывающим приключением. Я как будто снова сидела на лестнице с томиком в руках, ощущая холод бетонных ступенек и чувствуя, как начинают затекать ноги. И от этого странным образом отчаянно захотелось перечитать все снова…

Эти книги я привезла из Осаки. Большую их часть я покупала в букинистических лавках. Но «Свет в августе» Фолкнера, «Волшебная гора» и «Будденброки» Манна появились в моей библиотеке благодаря одному парню, который иногда захаживал к нам в бар. Это случилось, когда мамы и бабушки Коми с нами уже не было, а я только-только пошла в старшую школу. Сейчас я вряд ли вспомню, как выглядел тот парень или как его звали. Однажды он поднялся к нам в бар, привлеченный мигающей рекламой у входа.

Он не стал ни петь караоке, ни устраиваться на диване в обществе хостес, а сразу направился к барной стойке, заказал виски «Уайт Хорс» с содовой и льдом по акции «Пей сколько хочешь за 3000 иен» и сидел, молча потягивая его из бокала. В какой-то момент он заметил меня, примостившуюся с книжкой в уголке кухни, и негромко спросил, что я читаю. Тогда я еще даже не задумывалась о том, люблю ли я читать, но, отправляясь в бар, всегда брала с собой какую-нибудь книжку из школьной библиотеки и, улучив свободную минутку между обслуживанием клиентов и мытьем посуды, принималась за чтение.

В баре мы всем говорили, что мне уже исполнилось восемнадцать. И о том, что я живу без родителей, только с двадцатипятилетней сестрой, хозяйка тоже велела помалкивать — по крайней мере, с теми клиентами, которых мы еще не очень хорошо знаем. «Люди бывают всякие…» — туманно сказала она и попросила меня договориться с Макико, которая тоже иногда подрабатывала в этом баре, чтобы наши версии совпадали. Кто бы меня ни спросил, я без запинки отвечала, что родилась в 1976 году, то есть на два года раньше, чем на самом деле, что моя мама несколько лет назад умерла от рака груди (это была правда), а папа работает водителем такси.

Как раз в тот период мне все время хотелось пи́сать, и я бегала в туалет снова и снова. Врачи говорили, что все в порядке, но ощущение, что мочевой пузырь никак не может полностью опорожниться, появившееся непонятно когда и непонятно откуда, мучило меня еще несколько лет. Помню, Макико тогда устроилась на работу в ресторан и работала с утра до вечера, и у нее тоже появились свои странности — она постоянно грызла лед. Говорила, что не может остановиться, даже когда замерзает или устает.

Я могла просидеть в туалете целый час, выдавить из себя все до капли, но стоило оттуда выйти, как я снова чувствовала позыв. Это изматывало, не позволяя сосредоточиться, в итоге я сдавалась и возвращалась в туалет. Через несколько минут из меня выходила тоненькая струйка, но ощущение после этого было омерзительное, как будто на меня надели мокрый подгузник, пропитанный всей яростью, бессилием и тревогой Осаки. В какой-то момент я стала брать с собой в туалет книги, ну и вообще стала больше читать. Это иногда помогало отвлечься от мучительных симптомов.

О книгах со мной не заговаривали ни посетители, ни хостес, поэтому, когда тот парень спросил, что я читаю, от неожиданности я тут же спрятала книжку. Он был щуплый, с нездоровым цветом лица. Когда хостес кокетливо зазывали его: «У нас тут так уютно, идите к нам!» — он смущался и как-то испуганно смеялся в ответ. Со мной он тоже почти не разговаривал. Уж не знаю, нравилось ему такое времяпрепровождение или нет, но, как бы то ни было, он приходил в бар снова и снова. Садился на свое излюбленное место, тихонько потягивал свой виски и где-то через час уходил.

Однажды я спросила, кем он работает. Вместо ответа он хриплым, ломающимся голосом поведал, что несколько лет назад был разнорабочим на острове Хатэрума, на самом юге Окинавы. «Фонарей на острове мало, и после наступления темноты там ничего не видно — ни неба, ни моря, ни земли, ни людей. Остаются только звуки, — тихо, задумчиво начал он. — В определенные дни на остров приплывали корабли и доставляли все необходимое. Едва в темноте на горизонте появлялись корабельные огни, мужчины с криками бросались в воду, поднимая фонтаны брызг». — «И вы… тоже бросались в воду вместе с ними?» — спросила я. Наверное, тогда я назвала его по имени, которого сейчас не помню. «Нет, — ответил он, — я в такие моменты не мог сдвинуться с места. Меня пугало море». Он рассказал, что прожил на этом острове некоторое время, но отношения с другими рабочими как-то не ладились, его стали избегать, и в конце концов ему пришлось уехать.

В следующий раз он пришел к нам с тряпочной сумкой, полной книг, — настолько хрупкий, что казалось, звуки караоке вот-вот собьют его с ног. Набитая битком новенькая белоснежная сумка выглядела так, будто в ней находится деревянный ящичек с прахом дорогого покойника. Все тем же тихим, еле слышным голосом он проговорил: «Возьми себе, если хочешь», оставил книжки и ушел. В некоторых книгах остались подчеркивания, кое-где попадались заметки мелким убористым почерком. Их автор как будто едва водил карандашом — чтобы прочитать, приходилось напрягать глаза. Шум волн. Темная-темная ночь… Я представляла, как он сидел там, на острове, и наклонялся еще ближе к книге, чтобы подчеркнуть предложение, которое особенно запало ему в душу.

Все равно я страшно радовалась, что мне как по волшебству досталось столько книг. В порыве благодарности я купила парню кружку, чтобы вручить ему, когда он снова наведается к нам. Но он больше не появлялся, и кружка так и стояла нераспакованная в одном из шкафчиков нашего бара. Интересно, что с ней сейчас?..

— Смотри, как страницы пожелтели. Это старые книги. Новые вон там, наверху. Ой, сколько пылищи…

Я подсела к Мидорико, продолжающей внимательно разглядывать корешки книг, взяла с полки «Стену» Сартра и перелистала. Вроде бы в ней был рассказ, сюжет которого я уже забыла, но в памяти осталась сцена: обессилевшие мужчины стоят в ряд на пустыре, а напротив них — расстрельная команда. А может, в рассказе и не было такого эпизода. Если я что и помнила оттуда наверняка, так это последнюю реплику одного из героев: «Я хохотал так неудержимо, что из глаз хлынули слезы»[4]. Полистав книгу, которую не открывала уже как минимум лет десять, я удостоверилась, что эти слова действительно там есть — вот они, все там же, на самом краешке страницы, завершающей рассказ. Некоторое время я рассматривала запомнившуюся фразу, а потом поставила книгу на место и, вспомнив, что Мидорико любит читать, предложила: «Если что-то понравится, забирай, не стесняйся. Потом дома почитаешь». Не отлипая от кресла-мешка, девочка уперлась ногами в пол, ловко развернулась и принялась рассматривать книги в другой секции шкафа.

— А еще Нацу у нас настоящий писатель, представляешь! — сообщила Макико дочери, сдавливая бока опустевшей пивной банки.

Мидорико тут же оглянулась на меня, распахнув глаза, в которых блестел неподдельный интерес.

— Нет-нет, никакой я не писатель! — Я поспешно замотала головой, мысленно ругая Макико: ну зачем было об этом упоминать…

— Эй, не отпирайся, ты же пишешь книжку!

— Пишу, но все никак не допишу… то есть, как бы так сказать… не получается у меня.

— Да ладно тебе, я же знаю, как ты стараешься! — надула губы Макико, а потом снова повернулась к дочери и гордо заявила: — Нацу просто гений!

— Какой из меня гений… — Меня уже начинал раздражать этот разговор. — Ничего особенного я не делаю. Кое-что пытаюсь писать, конечно, но это пока так… хобби.

— Ну, не знаю, не знаю… — недоверчиво произнесла Макико, наклонив голову набок и слегка усмехнувшись.

Она, конечно, не хотела меня задеть. Мне стало стыдно за то, что я так резко отреагировала, а еще неприятно и даже больно от собственных слов про хобби.

Является ли то, чем я занимаюсь, писательством, вопрос открытый. Но все равно, когда я пишу, в уголке сознания всегда маячит мысль: я — писатель. Для меня все серьезно. Конечно, со стороны это может выглядеть бессмысленной тратой времени. И кто знает — может быть, в конечном счете оно и правда не принесет миру никакой пользы. Но мне все-таки не стоило называть словом «хобби» то, чем я занимаюсь всерьез. Я совершила непоправимую ошибку.

Писать — радость. Хотя нет, не так. Это нечто гораздо большее, дело всей моей жизни — по крайней мере, я так чувствую. Я действительно верю, что это — то единственное, ради чего я появилась на свет. И даже если окажется, что таланта у меня нет, даже если то, что я пишу, будет никому не нужно, я не могу просто взять и перестать писать.

Конечно, я понимаю, что удача, трудолюбие и талант в жизни сложно различимы. Понимаю и то, что моя жизнь — только крошечная капля в огромном море, и на самом деле мир никак не изменится от того, напишу я в итоге книжку или нет, признают меня как писателя или нет. Книг и так уже бесчисленное множество, и, если не удастся добавить к ним свою, это еще не повод для грусти или сожаления. Я все прекрасно понимаю.

Но тут перед глазами всякий раз всплывают лица Макико и Мидорико. Наша квартира с горой грязного белья на полу и растрескавшийся, выгоревший, некогда красный ранец из кожзама — может быть, сестры, может, племянницы, а может, и мой… Отсыревшие, заношенные кроссовки в темной прихожей, лицо бабушки Коми, когда она помогала мне учить таблицу умножения. Как у нас кончился рис и мы вчетвером — я, бабушка Коми, Макико и мама — лепили шарики из муки и воды, варили их в кипящей воде, а потом ели и хохотали все вместе, не помню даже над чем. Как чернели арбузные семечки на размокшей газете. Вспоминаются летние дни, когда мы ходили помогать бабушке Коми с уборкой. Аромат шампуня в маленьких флаконах, которые мы упаковывали в пакетики, чтобы заработать еще хоть немного денег. Синие зябкие тени. Беспокойство, когда мама подолгу не возвращалась, и радость, когда она наконец, улыбаясь, появлялась на пороге в рабочем комбинезоне.

Не знаю, есть ли связь между этими картинами и стремлением писать. Использовать свои детские переживания в книгах я вообще-то не собиралась. Но стоит задуматься о том, что я, наверное, уже никогда не смогу ничего написать, как накатывают воспоминания. Может, эта склонность поддаваться сентиментальности и отдаляет меня от моей мечты, не давая ее осуществить. Но главное не это, главное, что бабушка Коми умерла, мама умерла, у Макико с Мидорико осталась только я — а я бросила их, уехала в Токио в погоне за этой своей мечтой. Прошло десять лет, а я так ничего и не добилась, и мне даже нечем им помочь. Эта мысль меня просто убивает. Мне стыдно за себя, я чувствую себя самым жалким существом на свете, а еще, если честно, мне страшно, и я не знаю, что делать дальше со своей жизнью.

Тем временем Макико продолжала, не обращая внимания на молчание дочери:

— Нацуко еще в детстве была очень умной: постоянно читала и знала кучу трудных слов… Я в этом всем вообще не разбираюсь, но она такая молодец! Вот увидишь, скоро она издаст свою книжку и прославится!

Сделав вид, что зеваю, я поспешно растерла по щекам выступившие слезы. Потом зевнула еще раз, как можно шире, и попыталась поменять тему разговора:

— Может, я слишком много выпила… Что-то так хочется спать.

— Серьезно? А мне пока вообще не хочется! — удивилась Макико и потянула за язычок, открывая новую банку с пивом.

— Ладно, тогда я выпью тоже! — торопливо ответила я и, бормоча себе под нос «Пиво, пиво…», сбежала на кухню, к холодильнику.

Видавший виды холодильник особого доверия не вызывал: оставалось только надеяться, что он действительно что-то охлаждает. Внутри, будто оброненные на дороге вещи, потери которых никто и не заметит, ютились мисо-паста, заправка для салата и поглотитель запаха. А, нет, вот в лотке, что в дверце, полно яиц. И целый десяток на нижней полке.

Это я на прошлой неделе купила коробку яиц, забыв, что они у меня еще остались. Возможно, некоторые уже испортились. Судя по этикетке, сохраненной мной в лотке, срок годности этих яиц истекал завтра. А у тех, что в коробке, истек вчера. За пару дней такое количество яиц никак не съесть… Ничего не поделаешь, часть придется выкинуть. Для пищевых отходов нужен отдельный пакет, так что я полезла в ящик, куда складываю пакеты из супермаркета, но все были маловаты. Кстати, я никогда не понимала, как правильно выбрасывать яйца. Их надо разбить, скорлупу выкинуть, а содержимое куда-нибудь вылить? Или можно выбросить целиком? Осторожно, чтобы не разбились, сложить в мусорный пакет? Непонятно. А может, и нет никаких правил? Размышляя об этом, я достала целую упаковку из холодильника и поставила возле раковины, когда услышала голос Макико.

— Нацуко, нам чертовски повезло! Я сейчас нашла у себя в сумке печеньки с сыром. Целую пачку!

— Супер!

— Ну да… Но я бы и поосновательнее перекусила. Ты как? Может, сварганим что-нибудь по-быстрому? — спросила Макико и вытянула шею, пытаясь рассмотреть, чем я занимаюсь на кухне.

— Прости, Маки, но у меня из продуктов ничего нет, — ответила я. — Только яйца.

— Серьезно? — Макико сладко потянулась и сквозь зевок проговорила: — М-да, из одних яиц ничего не приготовишь…

На столике выстроился ряд пустых пивных банок. Неужели мы с Макико уже столько выпили? Даже странно — вот так выпивать в собственной квартире. Обычно мои отношения с алкоголем ограничиваются походами в бар с коллегами раз в несколько месяцев, а то и даже реже. А пить дома, в одиночестве — зачем? У меня вообще с алкоголем не очень. От вина и саке болит голова, да и вкус не особо нравится. Пиво я еще кое-как могу пить, но после пары пол-литровых банок меня так развозит, что я с трудом двигаюсь. Почему же в этот вечер я чувствовала себя абсолютно нормально, хотя давно превысила свою норму? На самом деле я наверняка уже опьянела. Особенно приятных ощущений это не вызывало, но какое-то необычное чувство все-таки поселилось у меня внутри, подталкивая пить еще и еще. Макико сказала, что она тоже за продолжение банкета, поэтому я сбегала в ближайший мини-маркет и докупила семь банок пива, чипсы и пачку сушеных кальмаров. После долгих сомнений я даже разорилась на упаковку сыра камамбер из шести треугольных кусочков.

Разуваясь в прихожей, я заметила, что Макико прикладывает палец ко рту: «Ш-ш-ш!» — подбородком указывая на Мидорико. Та свернулась клубочком в кресле-мешке и мирно посапывала, крепко прижимая к себе блокнот. Тогда я вытащила из шкафа свой обычный футон, расстелила его в углу комнаты и рядом положила еще один, который привезла из Осаки и держала у себя на всякий случай.

— Мидорико положим с краю, а я лягу посередине, — предложила я. — Мне кажется, вам не стоит ложиться вместе. Она небось с ума сойдет, если утром увидит тебя рядом.

Осторожно вытащив блокнот из рук Мидорико и положив в ее рюкзак, я легонько потрясла девочку за плечо. Глаз она не открыла — наоборот, зажмурилась так, что между бровями залегли складки. Все так же с закрытыми глазами Мидорико переползла на футон и моментально провалилась обратно в сон.

— Ничего себе… Ей даже свет не мешает, — восхитилась я.

— Молодость — страшное дело! — засмеялась Макико. — Мы ведь с тобой тоже когда-то спали при свете.

— Хм, и правда. Мы всегда держали свет включенным, пока мама не придет. Потом ужинали прямо на футоне… Помню, я как-то проснулась от запаха жареных сосисок.

— Точно! А иногда мама приходила домой пьяная, будила нас, и мы все вместе ели лапшу с курицей, — весело подхватила Макико.

— Ага. Все эти сосиски и лапша быстрого приготовления по ночам… поэтому я и была тогда такой толстой.

— Да ладно, детям это позволительно. А вот мне к тому времени уже перевалило за двадцать! — помотала головой Макико. — Кстати, мама тогда тоже заметно поправилась.

— Точно! — вспомнила я. — Мама вообще была стройной, но в ту пору вдруг резко растолстела. Как будто на нее надели надувной костюм. Она еще смеялась: «Кто-нибудь, вытащите меня из него».

— Интересно, сколько ей тогда было?

— Наверное, немного за сорок.

— Ну да, а в сорок шесть она умерла…

— Да.

— Тогда она, наоборот, так похудела. Я не думала, что люди вообще могут быть такими худыми…

На этом месте разговор прервался, и мы, не сговариваясь, одновременно отхлебнули пива. В тишине было слышно, как мы глотаем. Мы еще помолчали.

— Что за музыка? Такая красивая… — Подняв голову и слегка приоткрыв рот, Макико прислушалась.

— Бах.

— А-а… Бах…

Да, это была прелюдия № 1 из «Хорошо темперированного клавира» Баха — один из саундтреков к «Кафе “Багдад”», которые проигрывались подряд уже раз в десятый. Кафе находится посреди знойной пустыни на юго-западе США. Его владельцам и посетителям давно все опостылело. Но однажды туда приезжает очень толстая белая женщина, и всем со временем становится чуть легче жить. Мелодию Баха наигрывает в конце фильма чернокожий мальчик, молчаливый такой мальчик, все время спиной к зрителям… Или, может, я ошибаюсь. Макико прикрыла глаза и покачивала головой туда-сюда в такт музыке. Мешки под ее глазами казались бездонными. На шее отчетливо выступали сухожилия, от носа ко рту пролегали две глубокие складки, щеки словно запали еще глубже, чем раньше. Перед глазами замаячило мамино лицо в последние несколько месяцев ее жизни, когда она уже только лежала, то на больничной койке, то на домашнем футоне, усыхая и угасая… Вздрогнув, я поспешно отвела взгляд.

С мамой мы не разговариваем. То есть совсем.

Дзюн тоже как-то от меня отдалилась. Наверное, обиделась за тот раз, но я совершенно не хотела ее обижать. Просто то, что она говорит, показалось мне странным, вот и все. Но как это теперь объяснишь… А мама в последнее время постоянно читает об операции по увеличению груди. Я делаю вид, что ничего не замечаю, но такое невозможно не заметить. Мама хочет, чтобы ей в грудь засунули резиновые штуки, от которых грудь будет казаться больше. Просто поверить не могу! Зачем ей это вообще?! Никогда не пойму. Даже думать противно. Противно, противно, противно, противно, противно, противно и еще раз противно. Я видела это и по телевизору, и на фотках, и еще в школе на компьютере посмотрела — там же разрезают грудь! Реально, берут и разрезают! И потом запихивают внутрь эти штуки. Это больно… Мама ничего не понимает, абсолютно ничего. Она просто глупая. Как можно быть такой дурой! Недавно она говорила по телефону что-то насчет того, что собирается стать моделью. Модель — это когда тебе делают операцию бесплатно, но взамен могут использовать твои фото в журналах, в интернете и так далее, прямо так, не закрывая лицо. Я в шоке. Идиотская идея… Мама глупая, глупая, глупая! Ну зачем??? Кстати, со вторника у меня опять заболели глаза. Прямо изнутри. Не могу держать их открытыми.

Мидорико

— Ну вот, кончилась… — с улыбкой взглянула на меня Макико. — Хорошая музыка всегда так быстро заканчивается.

После небольшой паузы зазвучала веселая инструментальная мелодия, и Макико встала и отправилась в туалет. А я развернула треугольник сыра и откусила верхушку. Композиция в стиле праздничной вечеринки продлилась не дольше минуты, после чего ее сменила баллада Calling You в исполнении Боба Тельсона.

— Знаешь, наш бар… — начала моя сестра, вернувшись к столику.

Кивком показав ей, что я внимательно слушаю, я взяла печенье, разделила на две половинки и стала жевать ту, на которой не было сыра.

— В последнее время там одни проблемы.

— Но ты же говорила, что с хозяйкой все в порядке? С этой вашей мадам Шанель?

— С ней-то порядок, — проговорила Макико, — но вот сам бар еле держится на плаву, не одно, так другое… Например, была тут история со стендом. Внизу, около входа в здание, стоит рекламный стенд нашего бара. Ну, такой, здоровый.

— Прямо здоровый?

— Ага, реально огромный. Там большими буквами написано «ШАНЕЛЬ». И по краю желтые лампочки. Та, которая приходит первой, перед тем как открыть бар, спускается и включает эти лампочки. То есть втыкает провод в розетку. Там совсем рядом, на стене, есть розетка — вот в нее и втыкает. И что ты думаешь? Владелец соседнего табачного магазина стал на нас бочку катить, типа, это его электричество.

— Ого…

— Говорит, чтобы мы заплатили ему за все-все использованное электричество, с самого начала…

— То есть это была розетка от его сети?

— Именно.

— И висела снаружи на стенке, так просто?

— Да. Мне казалось, это нормально — видишь свободную розетку, значит, ею можно пользоваться… Кто-то вообще думает в таких случаях о том, чья розетка, чье электричество, и все такое? Электричество — оно же общее, для всех! — возмущалась Макико, шелестя прозрачной оберткой от вяленого мяса. — Хозяйка была вне себя, начался скандал… «Вы знали!» — «Нет, мы не знали!» — «Вы должны заплатить!» — «Да ни за что!» И так далее.

— И сколько же он хочет?

— Ну, нашему бару уже лет пятнадцать… то есть умножаем несколько часов в день на пятнадцать лет…

— М-да.

— Короче, в итоге он сказал, чтобы мы заплатили двести тысяч иен. Наличкой.

— Ого… Подожди-ка. — Привстав, я дотянулась до ящика стола и вытащила оттуда калькулятор. — Если поделить двести тысяч на пятнадцать… получается, что в год это тринадцать тысяч триста иен с лишком. Теперь делим на двенадцать… значит, в месяц — примерно тысяча сто иен. Ну, допустим. Но двести тысяч вот так сразу, вынь да положь… даже подумать страшно.

— Угу. К тому же розеток там рядом больше нет. Если разругаемся с табачным магазином и нам запретят использовать эту розетку, что нам тогда делать с подсветкой… Поэтому хочется как-то договориться по-хорошему, но хозяйка просто в бешенстве — понятно, откуда ей взять вот так сразу двести тысяч? А это не единственная наша проблема, еще всякие терки между девчонками. Например, месяца три назад одна девочка, которая работала у нас уже целую вечность, взяла и уволилась… Кстати, может, для разнообразия телик включим?

Я выключила музыку и протянула Макико пульт. Телевизор тихо протяжно загудел, на экране появилось изображение — похоже, какое-то ток-шоу. Этот телевизор я купила в секонд-хенде, когда приехала в Токио. Всего за четыре тысячи иен.

— Я недавно видела в магазине телевизоры с ЖК-дисплеем. Плоские такие, просто нечто! Но стоят аж миллион иен, ты только представь… Даже интересно, кто может вот так взять и отдать миллион за телик. Наверное, только настоящие богачи. А какой экран! Черный-черный! Ну, помнишь, я тебе еще в бане об этом говорила? — Макико перелистывала каналы. — Ой, я же про бар начала…

— Про девочку, которая уволилась, — напомнила я, дожевывая кусочек вяленого мяса. — Как ее звали… Кажется, ты про нее уже рассказывала. Она вроде работала там еще до тебя?

— Да-да, это она. Мы зовем ее Судзука. Лет пять у нас проработала. Кореяночка такая. Так хорошо во всем разбиралась… Да, в общем-то, она и держала наш бар на плаву. Просто невозможно было представить «Шанель» без нее.

— Почему же она вдруг уволилась?

— Дело в том, что месяца за два до этого к нам устроилась одна новенькая. Она из Китая, приехала в Осаку учиться — не знаю, правда, в какой университет. Увидела наше объявление и пришла. Говорит, ей деньги нужны, хочет у нас поработать.

— Увидела объявление в журнале с вакансиями? На страничке «Ночная жизнь»? Помню, эти странички еще специально печатали на темном фоне, чтоб выделялись.

— Да-да. В общем, зовут ее Цзин Ли, обычная такая девочка-студентка: волосы черные, кожа светлая, почти не красится… Хозяйке она сразу понравилась.

— Ну да, в Сёбаси таких особо не встретишь.

— Вот именно! Кореянок у нас там много, а вот китаянки — это пока еще редкость. Хотя не то чтобы у Цзин Ли были какие-то особые навыки. В основном она просто сидит на своем табурете и все. С японским у нее тоже полный швах… но клиентам нравится экзотика, они ей все прощают, стараются поддержать. Ничего плохого, только вот некоторые перегибают палку со своей поддержкой. Стали нарочно обижать Судзуку: типа, иди отсюда, ты уже старая, с тобой даже пить невкусно… С таким опытом, как у Судзуки, это не проблема, для нее свести все в шутку — раз плюнуть. Но она и так уже была на нервах, не нравилась ей эта Цзин Ли, которой разрешается просто сидеть и ничего не делать. Хозяйка посмотрела на это все и решила поговорить с Судзукой: так, мол, и так, девочка еще совсем юная, ничего не умеет, но старается, помоги ей освоиться. Ну, тут трудно возразить — Судзука согласилась, и кое-как они с новенькой приспособились друг к другу.

— А сколько этой Судзуке лет? — спросила я.

— За тридцать, наверное? — задумалась Макико. — Конечно, помоложе меня, но все-таки уже не юная девочка. К тому же она много лет работает в ночных заведениях, да и вообще прошла через многое… это все тоже не молодит. Сначала я вообще подумала, что мы с ней ровесницы. Так вот, однажды у нас выдался спокойный вечер, посетителей не было. Хозяйка тоже еще не пришла, так что мы там втроем куковали. Заняться было нечем, стали расспрашивать Цзин Ли о Китае. Например, я спросила, какими иероглифами записывается ее имя. Говорит, там два иероглифа, «спокойный» и «деревня», «спокойная деревня» получается. — Макико как могла изобразила китайский акцент Цзин Ли.

— Еще спросили, правда ли в Китае все так строго, — продолжила она, — правда ли там так много бедных. Ездят ли они до сих пор толпами на великах в костюмах Мао… Или вот я как-то видела по телевизору, что в Китае появилась мода наливать улун в банки из-под растворимого кофе, это меня тогда просто поразило. Вот я и спросила у нее, делают ли китайцы так и сейчас. Цзин Ли на все кивала и говорила, что да, так и есть. Еще сказала, что шумиха с Олимпийскими играми в Пекине — абсурд, забава для элиты, а на самом деле большинство китайцев еле сводит концы с концами. Правительство просто пытается скрыть, что в стране нет денег, и технологий тоже нет, — поэтому, например, в этом году, когда было Сычуаньское землетрясение, школа рухнула и погибло много детей… В Китае даже дверей в туалетах нет, а в деревне, где родилась Цзин Ли, вообще со всем беда — с дорогами, с домами, со скотом, с людьми. Говорит, китайцы мечтают жить в такой же чистой и богатой стране, как Япония, для них Япония — это сказка! Мы даже о политике поговорили, если это можно так назвать. Цзин Ли с каким-то трепетом рассказывала, что в сердцах китайцев всегда будет жить Дэн Сяопин. Но мы толком не поняли, о ком она. Вроде бы не про нынешнего председателя… как его, кажется, Ху Цзиньтао?.. А потом Цзин Ли заговорила о своей семье, они там совсем бедно живут…

У нее трое младших братьев, у самого младшего, кажется, умственная отсталость, а еще с ними живут бабушка с дедушкой. Вот Цзин Ли и решила: чтобы вытащить семью из нищеты, нужно учиться, нужно получить образование. Но ведь она девочка, поэтому старшие родственники были против — мол, не нужны женщинам все эти университеты, денег и так немного, лучше потратить их на мужчин. В общем, разругались вдрызг… Но по факту из всех детей с учебой было хорошо только у Цзин Ли, больше никто не смог бы изменить судьбу семьи. Тогда она подумала, что, если выучит язык, сможет устроиться на работу в Японии и заработать денег, вот и стала потихоньку учить японский. Училась она по совсем старым хрестоматиям, поэтому в баре она вместо «Круто!» может на полном серьезе сказать что-нибудь вроде «Вот так диво дивное». Ну ладно, это-то не страшно. Но она чуть не плакала, когда рассказывала нам о своих родителях… Сколько всего они пережили, пока собирали ей деньги на учебу. Деревня у них совсем бедная, там никому и в голову не придет поступать в университет, да еще в японский… Их и оскорбляли, и издевались над ними. Поэтому, дескать, теперь это ее долг — во что бы то ни стало получить диплом, найти хорошую работу и сделать так, чтобы ее семья больше ни в чем не нуждалась. Сейчас родители еще помогают ей оплачивать учебу, но она хочет как можно скорее начать откладывать деньги, поэтому устроилась к нам на работу… Буду, говорит, стараться изо всех сил, лишь бы родители не пожалели, что разрешили мне поехать в Японию.

Мы так растрогались — бедная девочка, сколько испытаний на ее долю выпало! Даже Судзука не выдержала, сказала, что будет теперь заботиться о ней как о своей младшей сестренке. И сама чуть не плакала… Потом мы все чокнулись, выпили, спели вместе «Сон в летнюю ночь» Юмин. Посетителей так все и не было. Цзин Ли так оживилась, удивительно просто, — хлопала себя ладонями по бедрам, будто играет на тамбурине, и у нее реально хорошо получалось, прямо как у профи! Только почему-то все это время она мне улыбалась и не сводила с меня глаз, представляешь, ни на секунду. Я в таких случаях всегда тушуюсь, то ли мне страшно, то ли любопытно… Ну и вот, мы немного подурачились так, а потом разговор зашел о зарплате. И Судзука спросила у Цзин Ли: «Сколько ты получаешь в час, только честно?» Вообще-то нам не полагается рассказывать друг другу, кому сколько платят. Но Судзука испугалась, вдруг хозяйка платит Цзин Ли слишком мало, потому что пойти девочке больше некуда, торговаться она не будет. Еще сказала таким, знаешь, покровительственным тоном: «Если надо, я за тебя замолвлю словечко! Я же правая рука хозяйки!» И тут Цзин Ли как ни в чем не бывало говорит: «Я получаю две тысячи иен».

— Ничего себе!

— Это еще мягко сказано! — воскликнула Макико. — Ты бы видела, что там началось! Услышав эту сумму, Судзука заорала, как умирающий журавль. Я думала, у нее сейчас сердце остановится. И вот тогда-то и выяснилось… что Судзука в час получает тысячу четыреста.

— М-да, на шестьсот иен меньше, чем Цзин Ли…

— И ведь Судзуке за эту тысячу четыреста еще бороться пришлось! Год назад она еле уговорила хозяйку поднять ей ставку до этой суммы.

— Кошмар…

— Да уж…

Я едва удержалась, чтобы не спросить, сколько в таком случае получает Макико.

— Поэтому Судзука и уволилась?

— Конечно. Она, когда услышала про две тысячи в час, вся побледнела, как оборотная сторона бумаги для оригами. Потом снова покраснела и пошла пятнами… а Цзин Ли так ничего и не поняла, на глазах у нее слезы счастья, говорит: «Как я рада, что у меня появилась японская сестра! Давайте еще споем!!» — и включает Survival dAnce… начинает трясти Судзуку, которая застыла на своем стуле, как изваяние, и распевать этот самый Survival dAnce на своем ломаном японском. Точнее, орать, потому что петь она совсем не умеет. В общем, я там чуть с ума не сошла. А на следующий день Судзука отправилась прямиком к хозяйке выяснять отношения, они поругались, и больше Судзука на работу не выходила.

Понимаешь, ей хозяйка объяснила: «Девочка приехала из другой страны, даже языка пока не знает, а все равно учится, старается, все делает ради своей семьи… ее надо поддержать». Судзука в слезы и говорит ей: «Я вообще-то тоже приехала из другой страны! И мне тоже надо помогать своей семье!» Та отвечает: «Но Цзин Ли молоденькая. Может, она и не умеет ничего, зато она еще студентка. В нашем ремесле возраст — главное, и никуда от этого не денешься». Судзука потом долго рыдала: не понимаю, мол, зачем было это все, все эти старания угодить клиентам, литры алкоголя, тяжелая работа, которая из нее все соки высосала…

Я попробовала представить, как Цзин Ли обхватила за плечи оцепеневшую Судзуку и раскачивается вместе с ней в такт бодрому ритму Survival dAnce. Но поскольку я не знала, как они обе выглядят, достоверность получившейся картинки вызывала сомнения.

— А потом еще полиция нагрянула… — после небольшой паузы продолжила Макико.

— Что, Судзука пыталась поджечь бар?

— Да нет, — вздохнула сестра. — Уже после всего этого к нам на собеседование пришли две девчонки. Мы как раз искали людей, потому что Судзука ушла, Цзин Ли каждый день выходить на работу не может, в итоге на постоянке там только я, хозяйка и Тэцуко, которой уже за пятьдесят. С таким набором, чтоб клиенты не разбежались, пришлось бы вообще свет не включать… И вот нарисовались две девочки, говорят, что они подружки, ходят в один и тот же колледж. Хотят у нас работать, причем, как оказалось, могут приходить каждый вечер! Так что собеседование, конечно, было, но только для проформы — их сразу приняли. Назвались они Нодзоми и Ан, сказали, что псевдонимы им не нужны. Обе веселые, бойкие и вообще очаровашки.

Только вот с самого начала было понятно, что насчет колледжа они соврали. Волосы крашеные, корни отросли… у Ан не хватало одного зуба сбоку, а когда она улыбнется, видно, что коренные аж черные от кариеса. А у Нодзоми всегда волосы были как мочалка, и, если честно, иногда от нее плохо пахло. Ну и вообще, то, как они сидели, ели и так далее… сразу видно, что на них с самого детства всем было наплевать. Девочки говорили, что у них есть родители, что все в порядке. Но дома они явно не жили. Днем слонялись где-то вдвоем, а ночевали, наверное, у друзей или у парней своих, не знаю. Я пару раз видела, как они приносят с собой на работу сумки с грязным бельем. Но выбирать нам не приходилось, так что мы все дружно делали вид, что ничего не замечаем. Для них и выпить с клиентами не проблема, и энтузиазма у обеих хоть отбавляй — чуть ли не на шею хозяйке бросались с заверениями, что будут стараться изо всех сил. Сразу втянулись, с коллективом подружились, даже хозяйка их стала называть «милашки мои». Хорошие девчонки на самом деле.

Ну, как-то так и работали они у нас месяца два. И вот однажды вечером ждем их — а их нет, ни Нодзоми, ни Ан. Взяли и не пришли, без всякого предупреждения. Таких прогулов они себе никогда не позволяли, так что мы, конечно, удивились. Но они не пришли и на следующий день, и еще через день. По телефону тоже не отвечали. Хотя у них ведь и на работе все шло как по маслу, и с нами они хорошо ладили. Мы даже проводили с ними свободное время, ходили, например, поесть якитори после работы… Один раз вообще вместе в боулинг играли. Все уже давно поняли, что про колледж они нам врут, и эту тему даже не поднимали. Они тоже не парились, рассказывали про свои девичьи мечты, в которых диплом колледжа явно не фигурировал. Типа «Вот бы открыть свое кафе!»; «Наверное, прикольно работать в салоне красоты» или «Нет, все-таки лучше всего удачно выйти замуж и родить ребенка!». Хорошие девчонки оказались. И очень старательные. Если бы они захотели уволиться, они бы наверняка об этом сказали, а не пропали вот так ни с того ни с сего. Так что мы уже и сами заволновались. А тут вдруг полиция… В общем, если вкратце, оказалось, что какой-то мужик заставлял Нодзоми и Ан заниматься проституцией. Спать с клиентами, которых он для них находил. И в конце концов очередной клиент избил Нодзоми чуть ли не до смерти. Ее нашли в захудалой гостинице в Сёбаси…

Я молча подняла глаза на сестру.

— Кошмарная история… — Некоторое время Макико, будто в трансе, разглядывала смятую фольгу от сыра, а затем заговорила снова: — Кто-то из персонала позвонил в скорую, начался переполох. И через неделю после этого к нам пришли полицейские. Мы, конечно, слышали про тот случай в гостинице, но даже подумать не могли, что жертвой окажется наша Нодзоми. — Макико тяжело вздохнула. — Серьезно, на ней не было живого места. Особенно лицо… Нижняя челюсть сломана, все лицо всмятку. Бедняжка от боли сознание потеряла. Того парня, кстати, поймали. Ну, клиента. Обычная местная шпана. Похоже, он еще и под наркотой был. Нодзоми повезло, что она осталась жива.

Я только качала головой.

— В общем, когда полицейские взялись за это дело, то выяснили, что Нодзоми подрабатывала у нас в баре. — Макико чуть заметно поморщилась. — Оказалось, ей только четырнадцать.

— Надо же?! — изумилась я.

— А ее подружке, представь себе, тринадцать! По-хорошему они в школу должны были ходить, в седьмой класс… Ну и полиция стала допытываться, знали ли мы об этом, когда разрешили им у нас работать. И вообще, вдруг мы тут тоже заставляли девочек с кем-то спать.

— Ерунда какая.

— Разумеется, ничего такого не было! Но все же мы никак не предполагали, что они настолько маленькие… — помотала головой Макико. — Ну не выглядят они на тринадцать и четырнадцать. Мне до сих пор не верится. Кстати, Ан так и пропала. Никто не знает, где она.

— А Нодзоми как?

— Один раз я ходила в больницу ее навестить. — Макико взяла было новую банку пива, но, немного подумав, поставила ее обратно на столик. — Нодзоми лежала в одиночной палате. Лицо, плечи — все замотано бинтами и зафиксировано чем-то типа шин. У нее же челюсть была разбита вдребезги, есть она сама не может… так что всю нижнюю половину лица закрывает металлическая маска — только из отверстия торчит трубочка, через которую ей вводят питательный раствор.

Когда я зашла в палату, каким-то образом она все же меня узнала, хотя глаза у нее совсем заплыли, один большой синяк… Стала мычать что-то, даже попыталась подняться. А я ей: не надо, не надо, лежи! Села, смотрю на нее, шикарно, говорю, выглядишь. Хотела ее развеселить. Изобразила улыбку и сказала, это прямо как в том сериале, ну, помнишь, про девочку-детектива в железной маске. Правда, оказалось, что Нодзоми этого сериала не видела… Тогда я стала ей рассказывать разные забавные истории — как наша хозяйка недавно опростоволосилась, как один из клиентов выиграл в лотерею, и так далее… Нодзоми ничего не говорила, но смотрела на меня внимательно, мол, да-да, говори, я слушаю. В итоге я там пробыла почти час. Наверное, совсем ее утомила своей болтовней о всяких глупостях.

На прощание я ей опять улыбнулась, говорю: «Я к тебе еще приду, так что ты дай знать, если тебе что-нибудь нужно. В следующий раз принесу с собой большой йо-йо!» Потом спросила: «А твоя мама? Она приехала?» Тут Нодзоми вдруг как-то странно посмотрела… Ее мама, по словам хозяйки, живет на Кюсю. Знаешь, сколько ей лет? Всего тридцать. То есть она родила Нодзоми лет в шестнадцать. У нее сейчас еще двое маленьких детей от нового мужчины, мальчик и девочка, так что ей непросто вот так взять и сорваться сюда. С грехом пополам я все же выяснила у Нодзоми, что вроде как она все же приедет. «Вот и замечательно! — говорю. — Я тоже еще приду…» И хотела уже идти, но Нодзоми показала на блокнот и ручку, которые лежали рядом. Я подала ей, и она стала в блокноте что-то с трудом выводить. Смотрю, а там: «Прости, что так вышло с баром». Я ей: «Ты чего, с ума сошла?! Даже не думай извиняться! Как же тебе досталось, бедненькая моя…» Стала ноги ей растирать — мол, все будет хорошо, обязательно будет, точно-точно, ты уже совсем скоро поправишься, Нодзоми, мы сильнее, мы не сдадимся… Я пыталась улыбаться, но бесполезно — слезы катились градом. Нодзоми тоже расплакалась, бинты промокли насквозь, а я все терла и терла ей ноги как ненормальная…

В последнее время, стоит мне на что-нибудь посмотреть, у меня сразу начинает болеть голова. Она постоянно со мной, эта боль. Все, что я вижу, через глаза попадает ко мне в голову, это я понимаю. Но как оно потом оттуда выходит? Через слова? Через слезы? А если человек вдруг не может ни плакать, ни говорить, не может выплеснуть из себя все, что накопилось в глазах… наверное, тогда все эти трубочки, которые связывают его глаза с остальными частями тела, скоро раздуются и переполнятся. Ему станет трудно дышать, а внутри все будет раздуваться и раздуваться дальше, и в конце концов он больше не сможет открыть глаза. Никогда.

Мидорико

Я опустила руку, которую машинально поднесла ко рту, слушая Макико, и взглянула на спящую племянницу. Не сговариваясь, мы с Макико потянулись к пиву. На тарелке, куда я высыпала смесь крекеров с арахисом, остался только арахис. По телевизору, про который мы совсем забыли, шла трансляция Олимпийских игр в Пекине. Прозвучал сухой и бесстрастный, будто автоматический, свисток, и пловчихи разом нырнули в бассейн. Их гладкие, широкие спины, исчерченные лямками спортивных купальников, то пропадали в воде, то вновь поднимались на поверхность. Рассекая руками воду, девушки проворно двигались вперед — от левой границы экрана к правой, потом от правой к левой…

Макико взяла пульт и переключила канал. Там показывали выступление какой-то японской группы, о которой я никогда не слышала. Под визг гитары парни орали: «Прижмись к моей груди, любимая, и я сделаю тебя счастливой!» Пару минут мы рассеянно пялились в экран, а потом Макико снова нажала на кнопку пульта, на этот раз попав на аналитическое ток-шоу. Эксперты обсуждали рейтинг премьера, поднявшийся после перестановок в кабинете министров, и делали прогнозы на осенние выборы в парламент. Потом началось следующее ток-шоу — специальный выпуск, посвященный тому, как выжать максимум из айфона новой модели. Мы с сестрой молча смотрели на экран. Макико снова щелкнула пультом. Это оказался местный канал с явными бюджетными трудностями. В правом верхнем углу экрана висел яркий баннер «А ваш ребенок готов к экзаменам?». В кадре мать обнимала за плечи сына, только что нашедшего свое имя в списке зачисленных в престижную частную школу, и плакала от счастья. Продолжая всхлипывать, она обернулась на камеру и дрожащим голосом проговорила: «Нам это стоило такого пота, такой крови. — Она высморкалась в платок и продолжила: — Я верю, у моего мальчика есть способности… Пусть и дальше идет к успеху и не сдается!» Тут ведущий, видимо, что-то спросил. «Что? Разумеется, в Токийский университет», — веско заявила мать. Судя по всему, интервью было снято несколько лет назад, а сейчас съемочная группа собиралась навестить эту семью снова, чтобы узнать, как в итоге сложилась судьба мальчика. Но тут передача прервалась на рекламу. Мы молча смотрели, как на экране сменяются картинки: новый сорт лапши быстрого приготовления, лекарство от геморроя, невероятно полезный напиток для восстановления сил.

— Ничего себе, сколько мы выпили, — сказала в конце концов Макико. Места на столике уже не хватало, и несколько пустых банок валялись на ковре. Еще часть я выбросила в мусорное ведро на кухне. У меня не было настроения считать, сколько именно банок мы опустошили, но по моим меркам это было нереально много. Впрочем, пьяной я себя по-прежнему не чувствовала и сонливости тоже не ощущала. Я взглянула на часы. Одиннадцать вечера.

Макико предложила пойти спать, все-таки они с Мидорико сегодня рано встали. Она достала из сумки импровизированную пижаму — футболку и штаны, начала переодеваться, а я ушла чистить зубы. Потом чистить зубы отправилась сестра, а я тем временем улеглась на футон, слева от Мидорико. Вернувшись, Макико выключила свет и устроилась рядом со мной. От ее волос слегка веяло запахом ополаскивателя.

Я лежала в темноте с закрытыми глазами и никак не могла заснуть. Меня преследовало ощущение, что кто-то взял содержимое моей головы за уголки и складывает его сначала в два раза, потом в четыре, в восемь и так далее. К коже прилил жар, и какое-то время я тихонько ворочалась, стараясь не потревожить Мидорико и Макико. Разгоряченные ступни покалывало, с каждой секундой они словно распухали и тяжелели. Алкоголь давал себя знать, хотя сознание внутри непослушного, никак не желающего засыпать тела оставалось кристально ясным.

Перед глазами мерцали разноцветные пятна. Они сливались в узоры, исчезали, появлялись снова. Казалось, это будет продолжаться вечно. И вот я иду по пустому коридору, вдыхая запах антисептика. Открываю дверь в палату. На больничной койке лежит Нодзоми. Из-за бинтов я не могу рассмотреть ее лицо. Ей четырнадцать. Четырнадцать лет. В этом возрасте я написала свое первое резюме. Соврав, что учусь в старшей школе. Вписала наугад название одной из школ неподалеку, и меня взяли. Кое-как намазав губы тестером помады из магазина, стертым почти до основания, я отправлялась на завод и там с утра до вечера проверяла, не текут ли батарейки. Фиолетовая жидкость, попадая на пальцы, въедалась в кожу и оставляла на ней синеватые пятна, которые невозможно было отмыть. Как невозможно отмыть пепельницы, гора которых возвышалась в раковине. Запах сигаретного дыма, эхо от микрофонов, беспрестанно воющее в голове; вот мама выносит пустой ящик из-под пива на улицу, запирает дверь сначала на верхний, потом на нижний замок. Я иду домой. Уже поздно, из-за фонарных столбов, из-за автоматов с напитками выглядывают мужчины, растягивают губы в ухмылке, кричат мне похабные слова. Я вижу темные пятна вокруг их ртов, их перепачканные штаны, дрожащие руки, которые тянутся ко мне. Шмыгаю в дом, бегу вверх по лестнице.

Обрывки услышанного мягко вплетаются в сны, и я уже не понимаю, что из этого было на самом деле. Облако пара тихонько шипит, окутывая обнаженные женские фигуры. Этот звук… я всегда знала, что пар умеет звучать. Стены, высокие стены, отделяющие мужскую половину бани от женской. Гулкий стук бамбукового желоба. Женщины и их нагие тела поворачиваются ко мне. Их много. Их соски смотрят на меня в упор. Я массирую свои теплые, распаренные ступни. Кожа на пятках вечно трескается, сколько ее ни сдирай. Ступни у мамы были сплошь белые от шелушащейся кожи, а ногти — бурые. Картинка меняется: теперь бабушка Коми намыленными руками моет мне ноги, протирает кожу между пальцев. Сейчас повернем вот этот рычажок, и водичка нагреется… только тут сноровка нужна, чуть-чуть не так повернешь — и ничего не получится… С треском загорается газ, я считаю багровые пятнышки на голом бабушкином теле. Что это? Кровяные пузырьки. А что будет, если раздавить такой пузырь? Оттуда польется кровь, и, когда она вся выльется, ты умрешь? Ты умрешь, бабушка? Что же она ответила мне тогда… не помню. Бабушка, осторожнее с этими пузырьками, нельзя, чтобы из них пошла кровь. Как мне жить дальше, если ты умрешь? Бабушка, не умирай, пожалуйста. Не надо. Останься со мной, прошу тебя!.. Что ты такое говоришь, детка, пойдем кушать, надо кушать, чтобы набираться сил. Макико всегда приносит нам из ресторана свой обед. Жареное мясо. Рис, пропитанный сладковатым коричневым соусом. Маки, там на улице полно бездомных, ты видела? Они везде, они всегда вокруг нас — те, кто бесцельно бродит по темным улицам, потому что им больше некуда пойти, некуда вернуться. У меня каждый раз сердце екает, вдруг один из них — это отец… Маки, смотри, вон там мужчина в лохмотьях — сидит на обочине, уткнувшись лицом в колени. Если бы он оказался нашим отцом, что бы ты сделала? Привела бы его домой, набрала бы ему ванну? Да? Привела бы, дала ему что-нибудь поесть… а что потом? О чем нам с ним говорить? Маки, ты, наверное, тоже помнишь, как Кю-тян плакал на похоронах мамы. У него все лицо сморщилось, покраснело… Помнишь, он еще принес нам тогда две тысячи иен. Стояла жара, самый разгар лета. И он плакал, сильно плакал, по щекам слезы текли. А еще, помнишь, когда мы проходили под эстакадой, бабушка Коми кричала. Дожидалась момента, когда над нами загрохочет электричка, сжимала покрепче наши с тобой ладони и кричала во весь голос. Электричка… может, завтра нам с Мидорико съездить куда-нибудь на электричке, пока Маки не будет? Сделаю ей прическу ради такого случая… Пальцы как будто продираются через лес, какие густые волосы, прямо как у меня. Почему ты без сумки? Где твои родители, это не они сидели с тобой рядом? А, так это же ты, та самая девочка, которую я встретила в электричке давным-давно. Почему ты смеешься? Это было недавно? Ах да… я же встретила тебя сегодня… точно, сегодня утром… а кажется, что сто лет назад. В газете реклама, продают дом… схема комнат… на ней можно нарисовать окна, много-много прямоугольничков, любых, какие нравятся… окно для мамы, окно для Маки, окно для бабушки Коми — чтобы у каждой было свое собственное окно, которое можно открыть, когда захочется. Я нарисую окна, станет светло, подует ветерок, и… Так и не успев придумать, что произойдет потом, я провалилась в сон.

6. Самое безопасное место в мире

«Итак… — я с трудом попыталась облечь свою мысль в слова, — какой сегодня день?» Голова была будто набита старой ватой. Двигаться очень не хотелось, но под копчиком было мокро, так что пришлось вставать и идти в туалет.

По пути я представила себе календарь и попробовала вспомнить расположение кружочков, которыми отмечала критические дни. Примерно вспомнила. Значит, они пришли дней на десять раньше обычного.

Не так уж и удивительно: в последнее время цикл у меня стал сокращаться. Раньше месячные у меня начинались регулярно — только в самые первые годы пошаливали, а потом цикл установился, и больше пятнадцати лет они наступали как по часам, каждые двадцать восемь дней. А в последние два года опять пошли сюрпризы. Интересно, с чего бы?

Сидеть на унитазе пришлось так долго, что в уголке моего сонного мозга даже забрезжило удивление. Дожидаясь, пока мочевой пузырь наконец опорожнится, я разглядывала пятна крови на своих трусах. Их очертания чем-то напоминали карту Японии: вон там Осака, вот остров Сикоку, а здесь Аомори, где я никогда в жизни не была… впрочем, я почти нигде не была, не только в Аомори. А тем более за границей — у меня даже паспорта нет.

Судя по освещению, не было и семи утра. За окном сонно потягивалось лето, в воздухе царила прохлада. Я сфокусировала взгляд, и в голове слегка заныло. Похмелье, но не особенно сильное. Развернув прокладку, я наклеила ее на трусы. Потом натянула их обратно, спустила воду и вернулась в комнату. Прокладка была мягкой, будто пуховое одеяльце. Размышляя об этом, я юркнула под настоящее одеяло и закуталась в него.

Пока тело решало, провалиться в сон снова или не стоит, я отрешенно прикидывала, сколько еще раз мне предстоит испытать месячные. Сколько еще раз они придут ко мне? Сколько раз они уже пришли? Перед глазами, как в комиксах, замаячило облачко со словами: «Ну вот, еще одна яйцеклетка потрачена впустую». Я пристально разглядывала его. Яйцеклетка потрачена впустую. Еще одна. Да, я в курсе. И более того, так будет и в следующем месяце, и еще через месяц, и, наверное, вообще всю жизнь. Я спокойно объяснила это надоедливому облачку. Робкий голосок, начавший было звучать у меня в теле, постепенно стал отдаляться, и вскоре меня снова окутала сладкая дрема.

Пробудившись во второй раз, уже окончательно, я сперва удивилась, не найдя рядом Макико. Но потом вспомнила, что она говорила накануне вечером: «Я завтра хочу встретиться кое с кем из друзей, а потом сразу поеду на Гиндзу, в ту крутую клинику на консультацию. Часам к семи вернусь. Тогда уже и решим насчет ужина, ладно?»

На часах было полдвенадцатого. Мидорико уже проснулась и читала книжку, лежа на футоне. Я сама обычно не завтракаю, поэтому не подумала об этом раньше, но девочка ведь растет, ей нужен завтрак.

— Прости, Мидорико, я вчера выпила слишком много и проспала… а ты, наверное, голодная… прости! — начала извиняться я.

Но племянница, пристально посмотрев на меня, показала рукой в направлении кухни и жестами изобразила, что она нашла там хлеб и уже поела.

— Ура! — с облегчением заулыбалась я. — У меня тут с едой не очень, конечно, но все, что найдешь, в твоем распоряжении.

Мидорико кивнула и вернулась к чтению.

Летнее утро, безмятежный свет из окна. Я сладко, до хруста в суставах, потянулась. Потом встала, приподняла одеяло и обнаружила на простыне расплывшееся пятно крови. Давненько со мной не случалось таких проколов. Да, цикл в последние годы нерегулярный, но это совсем уже безобразие. Вздохнув, я расстегнула молнию на простыне, вытащила матрас и отправилась с простыней в ванную.

Кровь можно отстирать только холодной водой, от горячей она свернется и не отойдет — откуда я это знаю? Явно не из школы, не от мамы и не от бабушки Коми. Я развела в тазике порошок и, присев на корточки, стала оттирать пятно. С простыни потекли розовые струйки. Вдруг мне показалось, что за мной кто-то наблюдает, — и действительно, на пороге ванной стояла Мидорико.

Не отрываясь от стирки, я через плечо оглянулась на девочку и попробовала с ней заговорить:

— О, привет! Может, сходим сегодня в парк развлечений? — После небольшой паузы я продолжила: — Видишь, у меня тут ночью случилась маленькая неожиданность, теперь сижу — стираю.

Мидорико ничего не ответила, продолжая наблюдать за тем, как извивается простыня у меня в руках. В тесной ванной повисло молчание — был слышен только тревожный свист, с которым ткань терлась о ткань, да плеск воды в тазике.

— Если что, кровь отстирывается только в холодной воде, — сказала я и наклонилась проверить, не осталось ли следов на простыне.

Когда я снова обернулась к Мидорико, наши взгляды встретились. Девочка неопределенно кивнула и ушла обратно в комнату.

Сегодня я узнала кое-что новое о яйцеклетках. Когда сперматозоид сливается с яйцеклеткой, это называется «оплодотворение». Соответственно, если они не сольются, оплодотворения не будет. Это я в общем-то уже знала. Но, оказывается, оплодотворение происходит не в самой матке, а в маточной трубе. И уже потом, когда сперматозоид с яйцеклеткой окончательно соединились, они попадают в матку и прикрепляются к ее стенке.

Но одного я никак не пойму. В книжках про это толком не написано нормально, и на картинках тоже не видно. Когда яйцеклетка выходит из яичника, она попадает в одну из фаллопиевых труб — у них еще концы как руки с пальцами. Но каким образом она туда попадает? Везде пишут, что это просто происходит, и все. Но между яичником и трубой есть промежуток. Почему яйцеклетка туда не падает?

И дальше тоже сплошные загадки. Допустим, оплодотворение произошло и определилось, что это будет девочка. Она еще не родилась, а у нее уже появляются яичники (жуть какая), а в них — семь миллионов яйцеклеток, ну, точнее, будущих яйцеклеток. Это максимум. Постепенно их количество становится все меньше и меньше, и к моменту рождения остается только миллион. И потом новые тоже не появляются — наоборот, количество яйцеклеток уменьшается и дальше. Когда у девочки начинаются месячные, то есть примерно в моем возрасте, их остается уже где-то тысяч триста. Причем только некоторые из них вырастают и созревают настолько, что из них реально могут появиться дети. Но ведь, если подумать, это какая-то кошмарная схема. Получается, с самого-самого начала у меня внутри все было спланировано для того, чтобы однажды я родила ребенка. Во мне была куча яйцеклеток, даже больше, чем сейчас. Мое тело готовилось родить еще до того, как я родилась сама. И это не просто какие-то выдумки из книжек. Это все действительно происходило со мной, в моем собственном организме, и сейчас тоже продолжает происходить. Я еще не родилась, а во мне уже начинал зарождаться мой будущий ребенок… от одной мысли хочется разодрать себе живот и порвать на мелкие кусочки эти органы, отвечающие за «женское предназначение». Ну почему, почему все должно быть именно так?!

Мидорико

Народу в парке развлечений хватало — у школьников и студентов продолжались летние каникулы. Впрочем, особой давки не наблюдалось. По сравнению с Токийским вокзалом, где мне довелось побывать накануне, здесь было намного спокойнее. Посетители вольготно разгуливали по территории, сияя радостными улыбками.

Семьи. Парочки — старшеклассники с детскими лицами. Шумные компании, взрывы хохота. Подружки шли, держась за руки. Мужчины с серьезным видом рассматривали карту, согнувшись под тяжестью рюкзаков, будто собрались не в парк развлечений, а в поход. Молодые мамы толкали перед собой коляски, полные вещей, и громко окликали своих шустрых любопытных малышей, чтобы те не убегали далеко. Старики на лавочках лакомились мороженым. Люди гуляли, ели, ждали. Все это под музыку: в каждом уголке парка звучала своя мелодия, они соединялись вместе в причудливые композиции и перемежались радостными возгласами и грохотом американских горок.

Я понятия не имела, как Мидорико относится к аттракционам, но в любом случае у меня был для нее билет, по которому можно кататься на них сколько угодно. Перед входом я обменяла его на бумажный браслет и предложила девочке: «Давай я тебе надену». Мидорико молча протянула мне худенькую загорелую руку. Я обернула браслет вокруг ее запястья и закрепила, несколько раз перепроверив длину, чтобы не было слишком туго. Покрутив запястьем, Мидорико удостоверилась, что браслет сидит хорошо, а потом приложила руку ко лбу козырьком и сощурилась.

— Да уж, солнце жарит только так, — констатировала я. — Ничего не стоит обгореть. Стоило все-таки надеть черную блузку с рукавами, хоть и жарко.

Погоду я не смотрела, но по ощущениям было градусов тридцать пять, не меньше. Солнце стояло в зените и палило нещадно. Его добела раскаленные лучи падали на крыши ларьков, на детские площадки с фонтанчиками, на вывески касс, на кожу посетителей, на металлические балки огромных аттракционов. На лавочке возле киоска две девушки в похожих сарафанах с психоделическим узором намазывали друг дружке открытые спины солнцезащитным кремом и весело хихикали.

— У меня такая кожа, знаешь, один раз загорю — потом три года хожу черная, — сказала я Мидорико, наблюдая за подружками. — Симпатичные сарафаны, правда? Кажется, такой фасон называется «халтер».

Но, похоже, племянницу не интересовали ни сарафаны, ни кремы. Сверяясь с картой аттракционов, она уверенно шагала по дорожке вперед. Время от времени оборачивалась и делала мне знак подбородком — вон туда. К выпуклому лбу прилипли волоски, щеки слегка порозовели.

— Хочешь прокатиться на этом?

Мидорико остановилась перед «Викингом» — аттракционом в виде громадного корабля. Судя по надписи на табличке, время ожидания составляло минут двадцать. Знаю я такие аттракционы — с виду ничего особенного, просто корабль раскачивается взад-вперед. Но однажды я на подобном прокатилась, решив, что это, наверное, что-то вроде гигантских качелей и, значит, не так уж страшно. Я сильно пожалела. Когда корабль сначала поднимается вверх, а потом летит вниз, из тебя как будто точным ударом под ложечку выбивает весь воздух. Интересно, есть ли название для этого ощущения, похожего на сгусток ужаса? Откуда оно берется? Невольно думаешь о людях, которые бросаются с небоскреба: не это ли они переживают за доли секунды перед ударом о землю. Тут раздался визг, и мимо нас, сотрясая землю гулом, пролетела кабинка американских горок.

Купив в ларьке бутылку воды и апельсиновый сок, я села на лавочку под деревом, названия которого не знала, и приготовилась ждать. Через некоторое время Мидорико вернулась, с тем же видом, с каким ушла, поэтому я даже спросила:

— Решила не рисковать?

Она покачала головой.

— Так ты все же прокатилась?

Она равнодушно кивнула.

— И что, как ощущения? Ничего особенного? — удивилась я, но на это Мидорико уже не ответила. И без всяких колебаний направилась к следующему аттракциону, а мне пришлось поспешить за ней.

Сегодня я решила написать про грудь. Только недавно ее вообще не было, а тут вдруг сама по себе начала расти, как будто отдельно от меня… Почему так происходит? Зачем? Откуда она вылезает? Почему нельзя сделать так, чтобы все оставалось как было? Все как будто с ума сошли с этой грудью. Девчонки показывают ее друг другу, сравнивают, как она трясется при прыжках, у кого больше — хвастаются. И мальчишки туда же, пялятся, обсуждают… Не понимаю, чему они все так радуются. Может, это я странная? Меня вот бесит, что у меня растет грудь. Просто жутко бесит. До смерти. И при этом мама по телефону обсуждает с каким-то очередным врачом, что хочет ее себе увеличить. Я решила послушать, что она будет говорить, и тихонько подобралась поближе. Она опять сказала, что у нее все это началось после рождения ребенка. Потому что она кормила грудью. Мама от телефона не отлипает и каждый день об этом говорит. Чушь какая-то. Она хочет, чтобы ее тело снова стало таким, как до моего рождения. Может, тогда просто не стоило меня рожать? Без меня ее жизнь определенно была бы лучше. Наверное, нам всем не стоило рождаться, вообще всем. Тогда никаких проблем не было бы. Потому что не было бы ни радости, ни грусти, ничего. Конечно, люди не виноваты, что у них есть сперматозоиды и яйцеклетки. Но я думаю, что пора бы уже перестать соединять их друг с другом.

Мидорико

— Ну ладно, Мидорико, предлагаю перекусить!

Мы посмотрели по карте и решили отправиться в самое большое кафе на территории парка.

Было сильно за полдень, так что свободных мест в кафе хватало. Нас проводили к столику, мы уселись. Достав из сумочки на поясе маленький блокнот, Мидорико положила его справа от себя, а потом тщательно вытерла лицо влажным полотенцем — их нам принесла официантка вместе с двумя стаканами воды. Затем мы обе склонились над меню. Я выбрала рис с тэмпурой, а Мидорико остановилась на карри. После того как мы сделали заказ, я наконец позволила себе восхититься:

— Какая же ты крутая!

Восхищаться было чем: с тех пор как мы пришли в парк, прошло два с половиной часа, и все это время Мидорико провела на аттракционах. Более того, она двигалась по четко продуманному маршруту, мастерски перестраивая его на ходу с учетом очередей. Видимо, решила за минимально возможное время перепробовать максимальное количество аттракционов. Как можно более экстремальных. От одного вида того, как кабинка со зловещим грохотом ползет вверх по ее любимым американским горкам, у меня по хребту пробегали мурашки. Я махала Мидорико, пока она стояла в очереди, иногда снимала на телефон. Прикрывшись ладонью от солнца, наблюдала, насколько хватало зрения, за ее крошечной, пристегнутой к креслу фигуркой. Потом снова еле поспевала за стремительным шагом Мидорико и снова издалека следила за тем, как ее поднимают на высоту и раскручивают, как она проносится на чудовищной скорости по огромным рельсам… И от одного этого я успела страшно устать.

— У тебя потрясающий вестибулярный аппарат. Столько каталась, и хоть бы что! — сказала я, залпом выпив воду.

Мидорико вопросительно подняла голову.

— Ну, знаешь, есть люди, которых в транспорте или на аттракционах сразу укачивает, потому что у них с вестибулярным аппаратом не очень. Это такие трубочки в ушах, которые отвечают за равновесие. Если человек двигается в непривычном для себя ритме — например, долго кружится или, там, едет на машине по извилистой дороге… то зрительные сигналы не бьются с сигналами от этих трубок, и у человека начинает кружиться голова. Он становится как пьяный. А тебе хоть бы что, правда?

Мидорико отпила воды, кивнула. Потом открыла блокнот, окинула вдумчивым взглядом белый листок, медленно вывела на нем: «Для чего взрослые напиваются?» — и, развернув блокнот ко мне, замерла в ожидании ответа. Для чего взрослые напиваются? Да уж, вопрос.

Зачем мы пьем? Я сама пью только пиво, да и то без особого удовольствия. От спиртного меня развозит на счет раз. Но когда-то я пила. Было такое время, несколько лет после переезда в Токио. Я покупала самое дешевое пойло, наплевать, что отвратительное на вкус, приходила домой и напивалась в одиночестве. После чего на пару дней буквально отключалась — не вставала, не ела, только лежала на своем футоне в полной прострации. У меня в ту пору ничего не ладилось, за что бы я ни бралась. День громоздился на день, будто одинаковые серые кубики. Не то чтобы сейчас моя жизнь стала намного ярче, но тогда… тогда была настоящая безысходность. Даже вспоминать не хочется. Однако и это тоже часть моей жизни. Сейчас я уже на такое не способна, но тогда мне действительно казалось, что без алкоголя я не смогу прожить ни дня. Так было, и нет смысла это отрицать.

— Наверное, когда мы пьем, нам кажется, что мы — это не мы, а кто-то другой, — проговорила я после долгой паузы.

Собственный голос вдруг показался мне чужим, и я откашлялась.

— Мы ведь всегда остаемся собой. С самого рождения и потом всю жизнь… Но иногда мы от этого устаем. Наверное, поэтому и пьем. — Я с трудом облекала свои мысли в слова. — В жизни всякое бывает… что бы ни случилось, нам остается только идти и идти вперед, пока не умрем. Потому что жизнь продолжается. Но бывают моменты, когда невыносимо хочется убежать, спрятаться.

Протяжно выдохнув, я окинула взглядом кафе.

По громкой связи один за другим оглашали номера заказов. Но не нашего. Официанты с тележками сновали между столиками. За соседним женщина отчитывала маленькую дочку. Та сидела нахмурившись и упрямо поджав губы. Кончики волос, завязанных в два хвостика, прилипли к уголкам рта.

— Спрятаться от себя, — уточнила я. — От всего, что внутри… от своего прошлого, от воспоминаний. А некоторым недостаточно просто спрятаться на время — они хотят уйти от себя насовсем и больше никогда не возвращаться. Поэтому они кончают с собой.

Мидорико все так же внимательно смотрела на меня.

Я продолжила:

— Но на такое решаются немногие. Обычно люди просто время от времени играют с собой в прятки, накачиваясь алкоголем. Или не алкоголем, есть и другие способы. Иногда люди сами не понимают, почему делают это со своей жизнью, хотят остановиться, перестать убегать — и все равно продолжают… потому что просто не видят другого выхода. Но постоянно так жить тоже нельзя. Портится здоровье. Все вокруг начинают волноваться — типа, хватит себя гробить, давай завязывай. Они, конечно, правы. Но от этого становится только хуже.

Мидорико смотрела на меня прищурившись, будто пыталась рассмотреть что-то вдалеке. Замолчав, я уставилась на пустой стакан. Мне вдруг показалось, что на самом деле Мидорико спрашивала о другом и все, что я сейчас наговорила, совершенно не к месту. Девочка сидела неподвижно, сжав ручку в руке. Я заметила, что на висках у нее выступили капельки пота и, вздрогнув, одна за другой заскользили вниз.

Молчание нарушил бодрый голос:

— Простите за ожидание!

Это нам принесли еду. Проворно расставляя тарелки на столике, официантка широко улыбалась. В ушах у нее покачивались большие золотые кольца.

— Что-нибудь еще? — спросила она, продолжая улыбаться.

И, получив отрицательный ответ, свернула счет, вставила в прозрачный пластиковый цилиндр на столике и энергичной походкой удалилась на кухню. Мы принялись за еду.

Перед сном мама всегда пьет какое-то лекарство. Когда ее не было дома, я решила посмотреть, что это. Оказалось — сироп от кашля. Вчера там был почти целый пузырек, а сегодня осталось уже меньше половины. Неужели мама все это выпила? Зачем ей вообще сироп, она же не кашляет… В последнее время она худеет прямо на глазах. Недавно пришла и сказала, что по пути с работы упала с велосипеда, хотя была ночь, — а, нет, то есть как раз потому, что была ночь… я хотела спросить, все ли в порядке, но не могла, мы же не разговариваем. У меня просто сердце сжимается, я хочу столько всего у нее спросить… Мама, почему ты пьешь сироп от кашля? Мама, ты не ушиблась? Мама, тебе не было больно? Я видела по телевизору, что где-то в Америке отцы дарят своим дочерям на пятнадцатилетие операцию по увеличению груди. Мир сошел с ума, однозначно. А еще там сказали, что есть такая статистика, тоже в Америке, — женщины, увеличившие себе грудь, в три раза чаще совершают самоубийства. Интересно, мама об этом знает? Может, она передумает, если узнает… Я должна ей рассказать, обязательно. И вообще, поговорить нормально, спросить, зачем ей это все. Только смогу ли я? Как я буду обсуждать с мамой ее грудь… даже не представляю. Но я правда хочу это сделать. Хочу, чтобы все стало хорошо.

Мидорико

— Ну что, пойдем домой?

Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Пятна густых теней от зданий и аттракционов стали почти неразличимы. Легкий ветерок ласкал кожу. Посетители, то сближаясь, то отдаляясь, некоторые — держась за руки, некоторые — окликая друг друга по имени, неуклонно двигались в сторону выхода из парка.

— Мидорико, ты успела все, что хотела? — спросила я.

Она стояла с картой в руках и сосредоточенно проверяла, не пропустила ли какой-нибудь интересный аттракцион. Не отрывая взгляда от карты, девочка несколько раз кивнула, и мы потихоньку направились к выходу, слившись с редеющим потоком людей.

По правую руку на фоне потускневшего лазурного неба с желтоватыми разводами показалось колесо обозрения. Я задержала на нем взгляд. Казалось, что кабинки не двигаются вовсе, но на самом деле это, конечно, было не так. При виде того, как плавно, будто боясь оставить следы в небе, во времени или в человеческой памяти, вращается колесо, у меня защемило сердце. Мидорико встала рядом. Она смотрела в ту же сторону, что и я. Через некоторое время она похлопала меня по руке, а когда я обернулась, показала на колесо.

— Хочешь туда? — спросила я, и она энергично кивнула.

Когда мы подошли к аттракциону, перед входом ждали своей очереди две парочки. Подплыла свободная кабинка. Парень забрался туда первым, потом подал руку девушке, и та ловко запрыгнула внутрь, придерживая разлетающуюся юбку. То же самое повторилось и с другой парой.

— Ладно, Мидорико, ты иди, а я буду ждать вон там, возле ограды, — сообщила я и уже собралась отойти, но Мидорико замотала головой.

— Ты чего? — удивилась я.

Девочка показала рукой на колесо, а потом выразительно посмотрела на меня, видимо предлагая мне присоединиться.

— Я — туда?!

Мидорико решительно кивнула.

— Но я же говорила, меня на аттракционах мутит… даже на качелях. Сразу голова начинает кружиться, — оправдывалась я. — Еще и высоты боюсь. Например, я никогда не летала на самолете. И не собираюсь. Мне и так хорошо.

Однако никакие мои доводы не помогли — отступать Мидорико не собиралась. В конце концов я сдалась. Мысленно вздыхая, купила себе в кассе отдельный билет и вместе с племянницей отправилась к входу. На платформе, мимо которой двигались кабинки, больше никого не было: только мы и служащий в форме. Почему-то Мидорико пропустила несколько кабинок — видимо, успела выбрать какую-то особенную. И, дождавшись ее, проворно юркнула в открытую дверцу. Я поспешила следом, схватилась за перекладину и, мысленно проклиная все на свете, втиснулась внутрь. В этот самый момент кабинка качнулась, и от неожиданности я с размаху шлепнулась на сиденье. Закрыв дверцу на специальный засов, служащий с улыбкой помахал нам вслед.

Ни на секунду не отклоняясь от алгоритма, колесо продолжило свое неторопливое вращение, и наша кабинка поползла вверх. Я приподняла голову, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, и уставилась в небо. Неба становилось все больше, а земли — все меньше. А Мидорико, прижав лоб к окну, наоборот, сосредоточенно разглядывала, что происходит внизу. Потом она скользнула на соседнее сиденье и точно так же прилипла к другому окошку. Конский хвост, в который были завязаны ее волосы, совсем растрепался. Выбившиеся прядки мягко спадали на шею, вились по плечам. Шея у нее была тонкая, плечи из-за просторной футболки казались еще у́же. Из шорт торчали загорелые ноги. Кожа на коленках слегка потрескалась от сухости. Одной рукой придерживая сумочку на поясе, а другую прислонив к окну, Мидорико смотрела на простиравшийся под нами Токио.

— Маки, наверное, сейчас уже едет домой, — сказала я.

Мидорико ничего не ответила, даже не взглянула на меня.

— Она вроде собиралась сегодня на Гиндзу. Где же это… кажется, здесь… а, нет, вон там, — показала я.

На самом деле с географией у меня дела обстояли плохо, и я совершенно не была уверена в своей правоте. Просто показала туда, где было больше всего высоток.

— Хорошо мы с тобой сегодня развлеклись! — попробовала я сменить тему.

На этот раз племянница взглянула на меня и кивнула в знак согласия. Кончик ее носа и скулы порозовели от долгого пребывания на солнце, а теперь их окутала синева сумерек. Я смотрела на Мидорико, и мне начало казаться, что когда-то давным-давно, еще совсем ребенком, я тоже вот так каталась на колесе обозрения и разглядывала сверху город. Что я тоже плыла в кабинке вверх, в небо, по которому расплывается вечерний полумрак. Была ли рядом Макико? Ждала ли внизу мама? Или, может, бабушка Коми… Я попыталась выудить из памяти хоть какие-то детали: лицо мамы, машущей мне из-за ограды, или руки бабушки, все в морщинах. Но ничего не получалось. Я не знала даже, в каком уголке памяти нужно искать — пришлось перебирать воспоминания вслепую, и чем глубже я погружалась в это занятие, тем туманнее становился образ, так неожиданно всплывший у меня в голове. В небе то и дело появлялись маленькие птички и, очертив изящную дугу, вновь пропадали неизвестно куда. Здания вдалеке казались подернутыми белой дымкой. Кто был со мной тогда, в детстве? Кто вместе со мной провожал взглядом уплывающие вниз дома и улицы, всматривался в темнеющее небо? Я пыталась вспомнить, но с каждой попыткой меня все больше одолевали сомнения. Может, такого и вовсе не было. Может, просто сочетание запахов, цветов, ощущений срезонировало с чем-то у меня внутри и превратилось в ложное воспоминание. И на самом деле я никогда и ни с кем не любовалась вот так сумерками, неспешно сгущающимися над городом.

— Какая красота… — проговорила я, и мне вдруг вспомнился один интересный факт. — Кстати, а ты знала, что колесо обозрения — одна из самых безопасных на свете вещей?

Мидорико посмотрела на меня и покачала головой.

— Кто-то мне рассказывал, когда я была совсем еще маленькой. Кто же это был… Колесо, конечно, выглядит воздушным и эфемерным, как пламя бенгальского огня. Еще и кабинки качаются… Поэтому кажется, случись что, оно первым развалится. Но на самом деле это не так. Колесу ничего не страшно — ни ураганный ветер, ни тропический ливень, ни мощное землетрясение… Оно сконструировано так, чтобы все эти разрушительные силы не били по нему в упор, а проходили сквозь него или отклонялись в сторону. Я, когда об этом узнала, на полном серьезе подумала: «Вот бы здорово, если бы мы все жили не в домах, а на колесах обозрения». Представляла, как все люди на планете будут жить в таких вот кабинках, махать друг другу руками из одинаковых окошек. Можно будет разговаривать с людьми из других кабинок с помощью телефона из нитки и стаканчиков. Между кабинками можно будет натянуть веревки и сушить там белье. Помню, я часто рисовала воображаемый мир, где вместо домов — такие вот колеса. В таком мире никто не погибнет от тайфунов или землетрясений. Все смогут жить в безопасности, и всем будет одинаково хорошо.

Некоторое время мы с Мидорико молча смотрели вдаль, каждая в свое окно.

— Ты когда-нибудь каталась на колесе обозрения с Маки? — спросила я наконец.

Мидорико неопределенно мотнула головой.

— Понятно… Ну да, она же все время работает.

Мидорико быстро взглянула на меня и снова отвернулась к окну. В профиль ее лицо, особенно подбородок, чем-то напомнило мне мамино. Перед глазами всплыл образ мамы из той поры, когда она была еще здорова, еще не исхудала до неузнаваемости. У нее был изящный, с легкой горбинкой нос и очень длинные ресницы. На щеках небольшие рубцы. Я как-то спросила, откуда они, и мама, рассмеявшись, сказала: «Это оттого, что я выдавливала прыщи. Никогда так не делай!» Пожалуй, Мидорико даже больше похожа на нее, чем на Маки. И ни разу не видела ни нашей мамы, ни бабушки Коми… и они ее тоже никогда не видели. Вроде бы очевидный факт, но почему-то я никак не могла отделаться от этой мысли и все прокручивала ее в голове.

— Знаешь, когда мне было столько, сколько тебе сейчас, наша мама умерла. — Сама не понимая, с чего мне вдруг взбрело в голову затеять этот разговор, я продолжила: — Маки тогда было двадцать два. Потом умерла бабушка Коми. Мне исполнилось пятнадцать, а Маки, значит, двадцать четыре. Денег у нас не было, поэтому оба раза похороны пришлось устроить в местном общественном центре. Наверное, это были самые дешевые похороны в истории. Но нам повезло, один из дальних родственников бабушки оказался буддийским монахом. Он провел все обряды как полагается. Надо бы вернуть ему деньги за это, но пока все никак…

Мидорико снова бросила на меня быстрый взгляд, на секунду оторвавшись от рассматривания вечернего пейзажа.

— Квартира была муниципальная, аренда стоила меньше двадцати тысяч иен в месяц, так что мы кое-как смогли продолжить за нее платить. Хорошо, что Маки была уже взрослой — ну, по крайней мере, совершеннолетней. Поэтому мы смогли остаться вместе. Будь она младше, нас, очень возможно, отправили бы в какой-нибудь приют. Может, даже в разные приюты.

Мидорико сидела у окна не двигаясь. На крыше одного из дальних небоскребов мигала красным лампочка молниеотвода. Некоторое время я наблюдала за тем, как этот огонек то появляется, то пропадает, в выверенном, равномерном ритме. Казалось, там, вдалеке, дышит какое-то неведомое существо.

— Маки, можно сказать, поставила меня на ноги, — продолжала я. — Когда не стало ни мамы, ни бабушки и мы оказались одни, Маки заботилась обо мне как могла. Мы вместе ходили мыть посуду в баре… каждый день ели обед, который она приносила со своей другой работы.

По небу расплывались сумерки, точно многослойное кружево, сквозь которое то тут, то там пробивались огоньки. Любуясь этими хрупкими капельками света, я вспомнила маленький портовый район, где провела первые шесть лет своей жизни. Летними вечерами из темного моря как по волшебству вырастали парусные яхты, одна за другой. Все ликовали, вокруг бегали дети, взволнованные и очарованные первой в жизни встречей с настоящими белокожими иностранцами. Город преображался. С наполовину стертых табличек, с электрических столбов, забрызганных грязью, с козырьков магазинов, со свай, к которым привязывают лодки, отовсюду свисали гирлянды и грозди лампочек. И я смотрела, как они раскачиваются на ветру на фоне сумеречного неба. Почти как сейчас.

— Знаешь, один раз, когда я ходила в детский сад… это еще когда мы жили около моря, до переезда к бабушке Коми… воспитатели организовали экскурсию на виноградник. Ты когда-нибудь собирала виноград?

Мидорико покачала головой.

— В этом был смысл поездки… — улыбнулась я, вспоминая. — Я так ее ждала, ты не представляешь. Мне в саду ничего не хотелось, а тут вдруг прямо увлекло. Я предвкушала, как буду собирать виноград… даже придумала себе план и нарисовала к нему картинки. Не знаю уж, что на меня нашло, но я реально считала дни. Больше ни о чем и думать не могла.

Но поехать туда я не смогла. Экскурсия была платная, а у нас в семье, как ты понимаешь, лишних денег не водилось. Хотя сейчас мне кажется, что это была какая-то мелочь, двести или триста иен. Так вот, в день поездки я просыпаюсь, а мама говорит: «Сегодня посидишь дома». Я собралась спросить почему, но не стала. Не смогла. И так понятно было: дело в деньгах. К тому же по утрам мы с Маки старались вести себя как можно тише, чтобы не разбудить отца. Мы даже лапшу научились есть беззвучно.

В общем, я сказала маме только: «Хорошо, я поняла». А уже потом накатили слезы… Они просто текли ручьями и не останавливались. Мне вдруг стало так обидно, так грустно, я даже сама не ожидала от себя такого… но плакать в голос было нельзя, поэтому я спряталась в углу и зажала между зубами полотенце. По мне, может, и не видно, но довести меня до слез было непросто даже в детстве. А тогда будто плотину прорвало — я обливалась слезами как не знаю кто. И чего я так горевала по какому-то винограду… я ведь до этого никогда не собирала виноград и даже, честно говоря, смутно представляла, каково это. Да и вкус меня особо не привлекал. Я и сейчас иногда вспоминаю и думаю — почему же меня тогда так заклинило на этом винограде?

Может, дело в чудесном ощущении, когда держишь на ладони гроздь винограда. Как бы объяснить… Виноградинки как будто приклеены друг к дружке, даже совсем маленькие, ни одна не падает. А потом одно движение — и они легко сыплются вниз, не слишком легкие, не слишком тяжелые… понимаешь? Нет? Ха-ха. Ну ладно. Не знаю, может, для меня уже тогда виноград был связан с ощущением чуда, а может, я придумала это потом — типа, раз уж я так из-за этого винограда расстроилась, значит, что-то в нем есть.

И вот через пару часов мама ушла на работу, и отец тоже куда-то ушел, что случалось редко. А я так и сидела, сжавшись в углу, и плакала с полотенцем в зубах. Сколько же Маки тогда было лет? Бедная Маки — пришлось ей все бросить и меня утешать, но я никак не могла успокоиться.

Тогда она велела мне: «Нацуко, закрой глазки и не открывай, пока я не скажу». Я спрятала лицо в колени и продолжила плакать. Не знаю, сколько я так просидела, когда Маки снова подошла ко мне и говорит: «Пойдем со мной, только глаза пока не открывай». Она взяла меня за руку, помогла встать и повела. Мы прошли три шага, и она торжественно сказала: «Открывай!»

Открыв глаза, я не узнала нашу комнату: она была увешана носками, полотенцами, салфетками, мамиными трусами — в общем, всем, что оказалось у Маки под рукой. Все это свисало из ящиков, болталось на ручках шкафа, на абажуре, на веревке для сушки белья, и Маки мне сказала: «Сейчас будем вместе собирать виноград! Смотри, сколько его тут! Это особенный виноградник, только для нас с тобой». После этого она взяла меня на руки, подняла повыше и такая: «Ну, давай, попробуй сорвать вон ту гроздь!» Я послушалась, а Маки принялась считать, сколько я собрала: «Одна, две, три…»

Сидя на руках у сестры, я одну за другой срывала так называемые грозди: сначала носок, потом трусы, потом еще что-то… Маки принесла с кухни дуршлаг, и мы складывали туда мою добычу, как в корзинку. Наверняка Маки было тяжело меня держать, но она терпела, улыбалась, показывала, где еще остались несобранные «грозди». В общем, устроила для меня поездку на виноградник, почти как настоящую. Мило, но грустно, а? Но я старательно собирала все, что Маки развесила. Я знала, это ненастоящий виноград. Его нельзя съесть, и на ощупь он совсем другой, но это воспоминание о сборе винограда у меня есть. Благодаря сестре.

Мидорико молча смотрела в окно. За рассказом я и не заметила, что наша кабинка успела миновать верхнюю точку. Небоскребы за окном становились все выше, земля — все ближе. Куда ни посмотри, везде мерцали бесчисленные огоньки.

— Даже не знаю, с чего я все это рассказала. — Я тряхнула головой, издав виноватый смешок.

Подумав немного, племянница взяла ручку и написала в своем блокноте: «Потому что цвет такой».

Она показала рукой на фиолетовую дымку над городом, коротко взглянула на меня и снова уткнулась в окно. Небо растекалось между дорогим сердцу прошлым и пока еще неизвестным будущим, оставляя позади штрихи облаков, точно проведенные усталым пальцем. Последние лучи солнца нежно подсвечивали их края оттенками фиолетового, розового и ультрамарина. Казалось, стоит вглядеться, и увидишь ветер, стоит протянуть руку, и пальцы коснутся оболочки нашего мира. На ней все новые цвета играли неповторимую мелодию этого вечера.

— И правда, мы как будто внутри огромной виноградины, — улыбнулась я.

День подходил к концу. Наша кабинка была уже недалеко от земли и с негромким поскрипыванием опускалась все ниже. С платформы нам махал рукой служащий. Когда мы подъехали, он открыл дверцу, и Мидорико легко выпрыгнула наружу. Дневной зной ушел, и потная футболка слегка холодила кожу. В воздухе стоял густой аромат летнего вечера.

7. Все, что кажется нам привычным

Макико говорила, что вернется к семи, но не появилась ни к восьми, ни к девяти. Я много раз пыталась до нее дозвониться, но сразу включался автоответчик. Телефон у нее либо сел, либо был выключен.

— Маки, привет! Я волнуюсь… Перезвони мне сразу, как это услышишь, — записала я сообщение и нажала на кнопку завершения разговора.

Надо было решать насчет ужина. Последнего совместного застолья в Токио… Наверное, я зря драматизирую, ведь Макико и Мидорико приехали всего на пару дней. Но все же можно, например, выбраться в другой район ради такого случая. Я предполагала дождаться Макико, а потом решить — вдруг у нее есть какие-то особые пожелания. Но Макико все не возвращалась. Можно было бы сходить с Мидорико в магазин, купить продукты, приготовить что-нибудь несложное и перекусить с ней дома. Но у меня дома нет даже риса, придется столько всего покупать. Да и готовить, если честно, мне не хотелось: поздно, я устала, да и вообще я это не люблю. К тому же и смысла нет: только-только мы разовьем всю эту бурную деятельность, как Макико явится домой.

— Когда Маки вернется, пойдем в тот китайский ресторанчик? Конечно, мы там вчера уже были, но сегодня можно заказать другие блюда, — предложила я Мидорико. — Вот увидишь, она вернется с минуты на минуту.

Чтобы скоротать время, я рассматривала книжные полки, прикидывая, что из книг можно предложить племяннице, потом принялась листать журналы. Мидорико терпеливо ждала, строча что-то в своем блокноте-дневнике. Но прошло десять минут, потом двадцать, потом час, а от Макико так и не было никаких новостей.

— Мидорико, пойдем купим чего-нибудь, — обратилась я к девочке.

Подождав до пятнадцати минут десятого, я оставила на столике записку со словами: «Мы в магазин, скоро будем» — и вместе с Мидорико вышла из квартиры. Поколебавшись, дверь я решила не запирать.

Нас окутала теплая летняя ночь, напоенная влагой. В воздухе витал легкий запах дождя. Сквозь тонкие подошвы сандалий, которые я несколько лет назад купила в магазине «Все по 100 иен», ощущалась шероховатая поверхность асфальта. Воображение тут же нарисовало мне красочную картину из гипотетического будущего: осколок стекла дырявит подошву, вонзается в свод стопы, хлещет кровь… Мидорико шла чуть впереди меня. На ее тонких прямых ногах белели гольфы до колен — в темноте казалось, что это просвечивают кости. Я вдруг вспомнила о книге, которую пыталась писать. Она у меня застопорилась на полпути, и вот уже несколько месяцев ни туда ни сюда. От одной мысли о ней на душе вновь повисла тяжесть.

Кондиционер в мини-маркете работал на полную катушку, так что кожа покрылась мурашками. Разглядывая товары на полках, мы обошли все секции. Мидорико следовала за мной с абсолютно безучастным видом: ни разу не остановилась, не взяла ни один из товаров в руки, чтобы рассмотреть получше. «Может, хочешь печенья? Или мороженого?» — спрашивала я, но девочка почти не реагировала на мои вопросы. Только медленно качала головой, и то не сразу, а после внушительной паузы. Наконец я сняла с полки упаковку хлеба из шести ломтиков, объяснив Мидорико:

— Возьмем пока хлеба на завтрак… а с сегодняшним ужином еще немного подождем, Маки же все-таки должна вернуться.

Тут автоматические двери магазина раскрылись, радостным «динь-дон!» оповещая продавца о прибытии новых посетителей. Сперва вбежали дети, а вслед за ними, переговариваясь между собой, вошли несколько взрослых — видимо, их родители. По раскрасневшимся щекам взрослых и их заливистому смеху я поняла, что некоторые из них уже пьяны. Судя по донесшимся до меня разговорам, вся эта дружная компания пришла сюда докупить петард, чтобы потом всем вместе отправиться их запускать. Дети, все как на подбор загорелые, сгрудились у тележки с пиротехникой возле кассы и радостно галдели. Мидорико впилась в них сосредоточенным взглядом.

— Хочешь, мы тоже купим фейерверк? — предложила я, но моя племянница не шелохнулась.

Подождав, пока дети отойдут, я заглянула в тележку. Там лежали упаковки с самой разной пиротехникой: бенгальские огни, крутящиеся «волчки», маленькие ракеты с парашютами, петарды… В голове пронеслись воспоминания. Вот мы с Макико, еще совсем маленькие, зажигаем от свечки бенгальские огни. Пламя свечи дрожит под вечерним ветерком, мы осторожно прикрываем его ладонями, чтобы не погасло. Смотрим, как огонек перепрыгивает на черный конец палочки. Запах пороха, шипение искр. Отблески огня выхватывают лица из темноты, много человеческих лиц, колышущихся в клубах дыма.

Когда я вернулась в реальность, Мидорико уже стояла рядом.

— Смотри, сколько всяких, — указала я на фейерверки, и девочка заглянула в тележку.

Сжав губы в ниточку, она некоторое время изучала ее содержимое, а потом вдруг выудила оттуда упаковку ракет.

— Мидорико, а такое ты видела? Это просто отпад! — Я показала ей «фараонову змею», и она от удивления разинула рот.

Мидорико стала поочередно вытаскивать из тележки упаковки петард, подвергая каждую внимательному осмотру. В конце концов мы купили один набор за пятьсот иен и направились домой.

На часах было уже десять, но Макико до сих пор не вернулась. Она, конечно, могла заблудиться в незнакомом городе, но очень вряд ли: сложно представить, что она забудет название станции, где я живу, а от станции до дома тут по прямой. Если у Макико что-то случилось, она бы позвонила. Даже если у нее села батарейка в телефоне, пауэрбанки продаются на каждом шагу. Значит, она потеряла либо телефон, либо кошелек, или есть какая-то веская причина, по которой она не хочет мне звонить. А если с ней произошел несчастный случай и теперь она лежит где-то без сознания? Нет, такого не может быть. Или может…

Я прокручивала в голове разные варианты, но ни один из них не выглядел реалистичным. В Токио столько людей — если бы с моей сестрой случилась беда, со мной наверняка бы кто-нибудь уже связался. К тому же Макико почти сорок лет, она взрослая адекватная женщина. Если от нее нет никаких весточек, это может означать только то, что она не хочет мне ничего сообщить. В таком случае переживать тут особо не о чем. Во сколько приходить домой — дело ее. Только вот согласится ли с этим ее одиннадцатилетняя дочь?.. Я видела, что с каждой минутой сердце Мидорико наполняется волнением, как наполняется водой таз, поставленный под протекающую крышу. Она продолжала молчать, но чувствовалось, что внутри у нее все дрожит от напряжения.

Едва с лестницы доносилось что-то, напоминающее звук шагов, мы с Мидорико тут же вскидывали головы в надежде, что сейчас отворится дверь и на пороге появится Макико. Но дверь не двигалась. Я прикрутила звук телевизора до минимума и вновь уставилась на экран своей «раскладушки». Каждые несколько минут я обновляла список входящих, чтобы точно не пропустить сообщение от сестры.

— Слушай, Мидорико, я так больше не могу… умираю с голоду. Давай перекусим? — предложила я. — У нас хлеб есть.

Девочка, сидевшая на полу, обняв руками колени, только неопределенно помотала головой. Но в следующий момент произошло то, чего я никак не могла ожидать, — она вдруг резко выпрямилась, вскочила и устремила на меня такой решительный взгляд, будто собралась признаться в чем-то очень важном… Впрочем, даже если она и хотела мне что-то сказать, то явно передумала, потому что тут же опустилась обратно на пол, вновь принимая позу эмбриона.

— Не пугай меня так, — проговорила я, отходя от шока.

Мидорико прикусила нижнюю губу и шумно втянула носом воздух.

— Хм, в какую же клинику Маки поехала… — принялась я размышлять вслух. — Она говорила, на Гиндзе. Но вот название…

Я попыталась припомнить разговоры с Макико, в которых фигурировала выбранная ею клиника, но ничего, кроме названия района, в голове не всплывало.

Как же она называлась… упоминала ли Макико вообще ее название… Я зажмурилась и изо всех сил постаралась вспомнить хоть какие-то детали. Явно раскрученное место, еще и проспект необычный — черный с золотом, как у какого-нибудь элитного ночного клуба. Вот и все, что мне удалось выудить из памяти.

— Мидорико, — обратилась я к девочке, — а ты, случайно, не знаешь название клиники?

Однако, как и следовало ожидать, племянница покачала головой.

— Ну да, еще бы! Если бы ты сказала, что знаешь, я бы сильно удивилась, — поспешно ответила я и рассмеялась, стараясь подбодрить девочку.

Но все же где Макико? Удалось ей попасть в клинику или нет? Что и где она может делать сейчас? И вдруг меня поразила внезапная догадка. Нет-нет, это полный бред. В здравом уме такое даже вообразить невозможно. Но все же… Что, если Макико решила сделать операцию сразу, чтобы не приезжать в Токио несколько раз? Нет. Так не бывает. Никто не будет вставлять ей импланты вот так сразу, в день первой консультации. Это же не зуб запломбировать, это серьезная операция. Я все прекрасно понимала, но отделаться от своего предположения уже не могла. Беспокойство во мне нарастало. Тайком от Мидорико я включила в телефоне интернет и набрала в поиске: увеличение груди за один день амбулаторно.

Для начала я кликнула на сайт под названием «Пышный бюст за один день!», который отобразился в списке первым. Главная страница гласила: «Всего один визит, и вы обретете грудь своей мечты. Никаких волнений и лишних трат! План визита по этой ссылке». Перейдя по ссылке, я попала на страничку, оформленную в розовых тонах. Там висела табличка с расписанием:

11:00

Прибытие в клинику

11:30

Консультация

12:30

Операция

13:30

Отдых

14:00

Вот и все! Можно отправляться за покупками!

То есть при желании уложиться в один день вполне реально… Я захлопнула телефон и отложила в сторону.

По телевизору шла юмористическая викторина с участием звезд. В студии все сверкало и переливалось, то и дело на экране появлялись титры с самыми эффектными высказываниями. Удивительно, но, несмотря на громкость, убавленную почти до нуля, я будто всем телом чувствовала эту какофонию из голосов и аплодисментов. Мидорико так и сидела истуканом, насупив брови.

— Мидорико, дорогая, — обратилась я к ней, — ты сейчас, наверное, прокручиваешь в голове всякие ужасы.

Девочка подняла голову, взглянула на меня.

— Но беспокоиться не о чем, я тебе точно говорю, — улыбнулась я. — И вообще, никогда не бывает того, что ты себе вообразил. Это называется «сглазить». Когда ты представляешь себе какой-нибудь вариант развития событий, неважно, хороший или плохой, это как бы мешает ему воплотиться в жизнь. Я этот закон уже давно заметила, и он меня ни разу не подвел. Просто жизнь не любит следовать нашим ожиданиям. Например… — Я откашлялась: — Ну, например, землетрясение. Не бывает такого, чтобы кто-то подумал: «Вот сейчас произойдет землетрясение» — и сразу началась тряска. Нет, землетрясение подгадывает момент, пока никто, ни один человек на земле не будет о нем думать, и вот тогда уже случается, вопреки всем нашим ожиданиям.

Мидорико слушала меня с недоверием.

— Смотри, вот сейчас никакого землетрясения не происходит. Это потому, что как минимум мы с тобой о нем разговариваем, а может, и кто-нибудь еще, просто мы не знаем, — продолжала я. — Конечно, невозможно доказать, что землетрясение начинается тогда, когда о нем не думает абсолютно никто. Для этого пришлось бы прочитать мысли всего человечества. Но ведь доказательств обратного тоже нет. Не исключено, что каждый человек может своими ожиданиями немножко сглазить происходящее в мире…

Мидорико задумалась. Слово «сглазить» вдруг показалось мне недостаточно точным, и я решила посмотреть в словаре. Увидев, как я встаю, Мидорико задрожала всем телом, снова вскочила, так же как в прошлый раз, и крепко уцепилась за край моей футболки.

— Ты чего?! Я никуда не ухожу! Не надо так, а то меня удар хватит, — рассмеялась я.

Вынув электронный словарь из ящика стола, я уселась обратно и нажала на кнопку. Несколько лет назад я очень удачно выиграла этот словарь в лотерею на местной торговой улочке. Функции подсветки экрана у него не было, но в остальном это оказалась довольно удобная штука.

По слову «сглазить» словарь выдал мне длинное определение. К нашему контексту максимально, хоть и не совсем точно, подходил пункт второй:

2. Похвалами, предсказанием чего-н. хорошего накликать плохое. Повлиять на судьбу в негативную сторону.

Тогда я набрала в поиске слово «судьба». С ней, видимо, все обстояло еще сложнее. Экран словно затянуло черными тучами — сверху донизу его покрыли иероглифы. Слегка сощурившись, чтобы разглядеть в этом частоколе из черточек слова, я прочла Мидорико определение «судьбы», а потом определение «кармы». В нем говорилось, что у всего происходящего есть свои причины — внутренние и внешние. Слушая меня, девочка несколько раз кивнула. Потом словно бы задумалась, взяла у меня словарь и застучала по клавишам сама. Сначала она прилипла к экрану и, едва пробежав взглядом одно определение, тут же вводила новое слово. Но вскоре подняла голову и в изумлении захлопала глазами. Мне показалось, что девочка сейчас облекает бродящие в голове мысли в слова, а потом проверяет каждое — действительно ли оно подходит. Видимо, это привело к какому-то неожиданному открытию, потому что она распахнула глаза еще шире и вновь уставилась на экран.

— Что случилось? — спросила я.

Племянница замотала головой, но выглядела необычно возбужденной. Я забрала у нее словарь и тоже стала вбивать туда разные слова.

— Ой, а иероглиф «карма» похож на «зелень», как в твоем имени[5]. Давай посмотрим… А, про карму мы уже читали. Тогда лучше зелень… О, тут рядом «злоба». Даже очертания выглядят пугающе, бр-р-р. А тем более «ненависть»… Вот, кстати, пример — «убийство на почве ненависти». Ну да, бывает такое. Убийства вообще происходят сплошь и рядом. Каждый день… Наверное, и сейчас, в этот самый момент где-то кого-то убивают… Кстати, Мидорико, а ты знала, что, если один человек другого зарезал, важно, как убийца держал нож? Ну, в смысле, вниз лезвием или вверх. Так определяют, имел ли он намерение убивать свою жертву или так получилось нечаянно. Это даже на решение суда может повлиять! Например, один мой знакомый… — Я запнулась, разговор явно ушел не в ту степь и грозил уйти еще дальше.

Я решила, что лучше вернуться к словарю, и предложила Мидорико вместе поискать какие-нибудь еще более жуткие слова.

«Бойня», «ад», «ужас», «мрак»… выуживание из словаря все новых и новых зловещих слов настолько нас увлекло, что вскоре мы уже сидели почти вплотную друг к другу, то и дело соприкасаясь головами над словарем.

— Итак, следующее слово… хотя знаешь, это все так странно. В этот самый момент ведь и правда кого-то убивают. И не просто убивают, а, например, пытают… ну там, четвертуют или выкалывают глаза. Это не выдумки. Прямо сейчас, на этой самой планете множество людей испытывает безумную боль… Но есть ли вообще такая боль, такой вид страдания, которого сейчас точно никто не испытывает? Кто-то горит заживо. Кому-то вырывают все зубы, один за другим. А что насчет пытки щекоткой? Да даже если не щекотать, наверняка есть вещества, вызывающие неконтролируемый смех. Например, ядовитые грибы, от которых человек начинает смеяться, никак не может остановиться и в конце концов падает замертво. Умереть от смеха… мне кажется, это вообще самая ужасная смерть. В кошмарном сне не приснится. Или вот еще…

Я была готова и дальше предаваться подобным размышлениям вслух, но Мидорико, замотав головой, положила этому конец.

— Ты права, — пробормотала я.

Мы снова склонились к словарю, когда квартиру сотряс оглушительный грохот, как будто сверху на мой дом упал как минимум еще такой же. Это был, пожалуй, самый жуткий момент того жуткого вечера — мы с Мидорико буквально взлетели со своих мест. На всякий случай схватившись за руки, мы обернулись к двери.

Там, за темной полоской кухни, в дверном проеме стояла Макико. Сероватые лучи люминесцентных ламп из общего лестничного холла эффектно подсвечивали ее силуэт.

Против света лица ее не было видно, но я с первого же взгляда поняла, что она пьяна. Она не успела ничего сказать, не шаталась, запаха алкоголя с такого расстояния тоже не чувствовалось. Но мне сразу стало ясно — она пьяна, причем в стельку.

— Дом, милый дом! — с чувством проговорила Макико, еле ворочая языком, тем самым подтверждая мои догадки.

При этом она пыталась разуться, в упор не замечая, что туфель на ней уже нет.

— Маки, ты их уже сняла, — сообщила я сестре, наблюдая, как она безуспешно трет ногу об ногу и топчется на месте.

Осмыслив услышанное, она пробурчала что-то вроде «Просто ноги зачесались» и бочком проковыляла в комнату.

— Мы вообще-то волновались! Ты чего на звонки не отвечала? — упрекнула я Макико.

Сестра подняла брови и, вытаращив глаза, уставилась на меня в упор. На лбу у нее пролегли глубокие морщины, глаза были все красные.

— Телефон сел.

— Могла бы купить пауэрбанк, их везде продают.

— Ты видела, какие они дорогущие? Я что, идиотка, тратиться на такое? — С этими словами Макико бросила сумку на ковер и, громко топая, направилась к креслу-мешку, развела руки в стороны, рухнула на него и замерла в этой позе.

Я открыла было рот, чтобы спросить, где она пропадала, но в последний момент сдержалась и изобразила кашель. Он прозвучал неожиданно громко. Вдруг Макико подумает, что так я подталкиваю ее к ответу? Чтобы показать, что это обычный кашель и больше ничего, я кашлянула еще раз, но получившийся звук больше напоминал икоту. Мне ничего не осталось, кроме как кашлянуть снова. Видимо, в горле все же была мокрота, потому что на этот раз я закашлялась по-настоящему и долго не могла остановиться. Дождавшись, пока мой приступ закончится, Макико повернула ко мне голову. От кресла-мешка она так и не отлепилась. Брови у нее стерлись, под глазами расплылась черная подводка, а внушительные мешки стали еще больше. Скулы были усыпаны крошками от туши. Тональник местами поплыл от кожного сала, отчего лицо Макико казалось пятнистым.

— Может, ты это… умоешься? — не удержалась я.

Но Макико в ответ только бросила:

— Да какая разница, как я выгляжу!

Из угла комнаты за нами наблюдала Мидорико. В руках она все еще держала электронный словарь. Я вдруг подумала: а что, если Макико сегодня виделась с отцом Мидорико, со своим бывшим мужем? Кажется, вчера она говорила, что хочет встретиться с кем-то из токийских друзей. Но я никогда не слышала, чтобы у нее в Токио были друзья… Да будь это даже просто знакомый, Макико наверняка хоть раз упомянула бы о нем или о ней в наших телефонных разговорах. А она точно не упоминала. Значит, никаких «токийских друзей» у нее нет.

Тогда с кем она сегодня пила? В одиночку до такого состояния ей ни за что не напиться. Она ведь тоже если и пьет, то только пиво, хотя и переносит его лучше, чем я. К тому же Макико должна бы понимать, что дома ждет сестра, с которой она так редко видится, и дочь. К тому же она пообещала мне вернуться к семи, значит, изначально у нее таких планов не было.

Наверное, что-то пошло не так — она встретила кого-то, кого не должна была встретить, и череда неких непредвиденных событий привела к тому, что она сейчас лежит на кресле-мешке в стельку пьяная. Кстати, хоть Макико и привыкла на работе постоянно общаться с клиентами, но в жизни она довольно стеснительная. Парой слов с незнакомым человеком, конечно, обменяться может, но пить с ним точно не пойдет. Остаются знакомые. С кем из знакомых Макико могла бы вот так вот напиться в Токио? Логика подсказывала: ни с кем, кроме бывшего мужа.

Впрочем, ни о чем допытываться у Макико я не собиралась. Наверное, можно было спросить ее шутливо, как бы между прочим: «Это ж надо так надраться, сестренка! Давай хотя бы колись, с кем!» Но мне не хотелось ничего выведывать. Где, с кем и что пить — личное дело Макико, но это не значит, что мне оно не интересно. И если бы она встретилась с кем-то из своих давних подруг, я бы с удовольствием выспросила у нее все: о чем разговаривали, что ели, чем подруга сейчас занимается. Однако о ее встрече с бывшим мне слушать не хотелось. Меня ни капли не волновало, о чем они говорили, какие чувства сквозили в их словах, сожалеют ли они оба о разрыве, что думают друг о друге сейчас… Сама не знаю почему. Ее муж не вызывает у меня никаких эмоций. Более того, я с трудом могу вспомнить, как он выглядит. Тем не менее говорить с Макико о нем и о каких бы то ни было мужчинах мне не хотелось. Макико наверняка требовалось выговориться, а мне как хорошей сестре следовало ее выслушать, но это внутреннее отторжение было сильнее меня. Поэтому я молчала.

— Ну ладно… но все же сходила бы ты в душ, — сказала я наконец. — А кстати! Мы тут с Мидорико ходили в магазин и прикупили фейерверков. Может, запустим их сегодня втроем, пока вы не уехали обратно в Осаку?

Макико все так же лежала, уткнувшись в кресло-мешок, и только дернула головой и что-то промычала в знак того, что слушает.

Ее тощие вытянутые ноги напоминали одноразовые палочки для еды. На большом пальце колготки порвались, и оттуда до лодыжки тянулась стрелка. Сквозь тонкий капрон просвечивали пятки, растрескавшиеся, как черствые булочки. Икры — кожа да кости, точно две вяленые рыбины.

Мидорико, до сих пор наблюдавшая за нами, оставила электронный словарь на столе и ушла на кухню. Не включая там света, она встала возле раковины и обернулась к нам. Я пошла за ней и встала рядом, чтобы видеть то же, что и она.

Окинув комнату взглядом, я ничего особенно странного не заметила. Все как всегда: шкафы с книгами, в дальнем правом углу — небольшой стол. Немного левее окно, задернутое занавесками. Эти занавески я не меняла ни разу с тех пор, как въехала в эту квартиру, и они уже давно выгорели на солнце, но благодаря кремовому цвету это не бросалось в глаза. А под окном, в кресле-мешке, ничком лежала Макико, неподвижная, будто приросшая к нему всем телом. На экране телевизора что-то беззвучно двигалось и мелькало.

Через некоторое время Макико уперлась ладонями в ковер и приподнялась, встав на четвереньки. Словно больной после тяжелой операции, она несколько раз сосредоточенно повернула голову влево и вправо. Потом шумно выдохнула — получилось похоже на стон — и, выпрямляясь по чуть-чуть, как в замедленном кино, поднялась на ноги. Наши взгляды встретились. Выражение ее лица показалось мне несколько более осмысленным. Чуть сощурившись, Макико разглядывала меня. Потом с заметным усилием, вдавливая ступни в пол, сделала несколько неуклюжих шагов в нашу сторону и остановилась на границе с кухней. Привалившись к стене, она принялась тереть лоб растопыренной пятерней, а затем обратилась к Мидорико: «Слушай, дочь…» — таким голосом, что я поразилась: это сколько же надо выпить.

Никогда — мы с ней долгое время жили вместе, да и пивные посиделки время от времени устраивали, — но она никогда, ни единого раза не напивалась вдрызг. А что, если она пьет уже давно? Что, если дочь к этому привыкла? Я вдруг представила себе совершенно отчетливо, как пьяная в хлам Макико падает на пол прямо в прихожей и еле ворочающимся языком жалуется оцепеневшей Мидорико… С учетом ее состояния допрашивать Макико сейчас все равно было бы бесполезно.

У моих ног стояло ведро, которое я собиралась взять с собой, когда мы пойдем запускать фейерверки. Самое обычное ведро — синее, пластиковое. Интересно, откуда оно вообще у меня взялось? Наверняка я сама купила его в каком-нибудь магазине типа «Все по 100 иен», но вряд ли хоть раз использовала — оно выглядело абсолютно новым. Чем дольше я его рассматривала, тем причудливее, тем необычнее делались его очертания. Как странно… Ведро будто бы перестало быть ведром, и я уже не понимала, что это за предмет. Так бывает, когда долго вчитываешься в какое-нибудь слово, и оно теряет смысл. Но с предметами у меня подобного не возникало. Я посмотрела на фейерверки, сложенные рядом. Нет, это однозначно были фейерверки. Отличная новость! Я вижу фейерверки и знаю, что это именно они. Чтобы удостовериться, что с остальными вещами тоже не произошло никаких метаморфоз, я стала обводить взглядом кухню — но тут Макико как раз заговорила.

— Не хочешь со мной разговаривать, да? — приблизившись к Мидорико, выплюнула она. — Ну и пожалуйста. Я переживу.

В голосе сестры звучала ярость.

— Стоишь тут с таким видом, будто ты в этом мире одна-одинешенька. Сама себя родила, сама себя вырастила!

Подобные реплики я, пожалуй, слышала только в старых мелодрамах. Но Макико не остановилась и на этом.

— Думаешь, меня это расстроит? Ничего подобного! Мне отлично! Просто отлично!

Но отлично ей явно не было. Отвернувшись от матери, Мидорико сверлила взглядом сухой металл мойки. Я мысленно вздохнула: девочке не позавидуешь. Макико придвинулась к дочери и заглянула ей в лицо, хотя та упорно отворачивалась.

— Ты… — проговорила Макико, — ты никогда меня не слушаешь. Держишь меня за дуру. Но ничего, можешь продолжать в том же духе.

Девочка попыталась вывернуться, но Макико еще не договорила:

— Если ты так не хочешь со мной разговаривать, если ты не можешь со мной разговаривать, никаких проблем! Ты же так носишься всегда с этим блокнотом! Если у тебя есть что мне сказать — возьми и напиши! Это у тебя отлично получается! Мы можем так переписываться целую вечность! — Макико перешла на крик. — Пока я не умру или пока ты не умрешь!

Мидорико только вжала голову в плечи.

— Ты до каких пор собираешься так себя вести? Я…

С этими словами Макико попыталась схватить дочь за локоть, но та с силой выдернула руку и по инерции угодила ею матери в лицо, ткнув пальцами прямо в глаза.

— Ай! — пронзительно вскрикнула Макико, закрывая лицо руками.

Из глаз у нее потекли слезы. Она заморгала, принялась тереть глаза пальцами, но те никак не желали открываться. Слезы одна за другой катились по щекам, оставляя влажные дорожки, чуть поблескивающие в полумраке кухни. Крепко сжав опущенную руку в кулак и стиснув губы, Мидорико смотрела на мать.

Кажется, я поняла: им обеим сейчас не хватает слов. Я была так близко, я могла бы вмешаться — но мне тоже катастрофически не хватало слов, и оставалось только повторять про себя: «Не хватает, не хватает, не хватает…» Мне нечего было им сказать. На кухне темно; из мусорного ведра пахнет объедками, думала я, пытаясь собрать хоть какую-то цепочку из слов, чтобы не растерять их совсем. Одновременно я наблюдала за Мидорико. Девочка смотрела в пустоту, мышцы лица напряглись — видимо, она сжимала не только губы, но и зубы. Я перевела взгляд на сестру. Макико стояла, опустив голову, и время от времени постанывала, все так же прикрывая глаза руками. Моя рука потянулась к выключателю.

Раздался щелчок, лампа несколько раз мигнула, и кухню озарил свет. Все вокруг обрело четкость. Я будто заново увидела и себя, и Макико с Мидорико, которые вместе со мной стояли на тесном пятачке возле раковины.

За десять лет я так привыкла к этой кухне, что воспринимала ее как продолжение собственного тела. Но сейчас она показалась мне чужой. Я вдруг заметила, какая она обшарпанная. В белом свете люминесцентных ламп, равномерно заливающем каждый уголок, было отчетливо видно, как Макико щурит покрасневшие глаза. Мидорико неотрывно смотрела на шею матери, прижимая к бедрам стиснутые кулаки. Вдруг она сделала шумный вдох и в следующий момент… заговорила.

— Мама, — сказала она.

Да, изо рта у нее действительно вылетел этот сгусток звуков и смыслов, складывающийся в слово «мама». Я обернулась.

— Мама, — повторила Мидорико громко, хотя Макико стояла буквально в шаге от нее, в изумлении глядя на дочь.

Сжатые кулаки девочки мелко дрожали. Она была так напряжена, что казалось, стоит к ней прикоснуться и она взорвется.

— Мама, — с усилием проговорила девочка, — расскажи мне правду.

Каждое слово давалось ей с трудом. Она тяжело дышала, так что плечи с каждым вдохом вздымались вверх. Потом громко сглотнула, словно пытаясь пропихнуть обратно подкатившие к горлу слова.

— Расскажи правду, — повторила она снова, на этот раз уже тихим, еле различимым голосом.

Макико шумно вздохнула и залилась нарочитым смехом.

— Ох, умора… Какая еще правда? Ты о чем вообще, дочь? — Театрально покачав головой, она повернулась ко мне: — Нацуко, ты слышала? Какую такую ей надо правду? Ничего не понимаю! Может, переведешь?

Макико изо всех сил выдавливала смех. Это была ошибка — пытаться превратить свои и чужие переживания в комедию, — но я этого не сказала. Мидорико стояла молча, глядя в пол. Ее плечи все резче поднимались с каждым вдохом и опускались с выдохом. Сейчас заплачет, подумала я, но нет. Она резко подняла голову, в одно мгновение схватила из раковины упаковку яиц, которые я собиралась выбросить, и сорвала с нее крышку. Вынув из упаковки яйцо, Мидорико подняла его над головой.

Разобьет, успела подумать я, и тут из глаз девочки хлынули слезы. Настоящим фонтаном, как в комиксах. Продолжая рыдать, она с силой ударила яйцом себе по лбу.

Раздался неожиданный хлюпающий звук, по стенам брызнул желток. Мидорико отчаянно терла голову, пока волосы не склеились. Из них торчали осколки скорлупы, желток стекал по ушам и капал на пол. Рыдая, Мидорико потянулась за вторым яйцом. По щекам ее катились крупные слезы.

— Зачем, — отрывисто начала она, — зачем тебе эта операция… — С этими словами Мидорико разбила второе яйцо себе о голову. Белок и желток, смешиваясь, потекли по лбу, но девочка даже не пыталась вытереть лицо, а взяла в руку следующее яйцо. — Ну если это из-за того, что ты родила меня, так и что теперь… Зачем теперь?! — негромко воскликнула Мидорико, глядя матери в лицо. — Это же… это же больно… — И она стукнула себя по макушке очередным яйцом, еще яростней, чем прежде. — Я за тебя беспокоюсь, мама, но я… я не понимаю, и ты мне ничего не рассказываешь, а я тебя люблю, но не хочу быть как ты… нет, я не это хотела сказать. — Мидорико сделала вдох и продолжила: — Я так хочу скорее начать зарабатывать, чтобы у тебя были деньги, чтобы ты могла жить нормально, чтобы… Но мне страшно, я ничего не понимаю, у меня болят глаза, на них что-то давит… Почему я должна взрослеть? Это так тяжело… Может, лучше было бы мне вообще не рождаться? Может, лучше бы вообще никто не рождался? Тогда ничего бы не было, ничего! — выкрикнула она сквозь слезы и, взяв в обе руки по яйцу, расколотила их о голову.

На пол посыпалась скорлупа, к вороту футболки Мидорико пристал белок, на груди и плечах расплылись пятна желтка. Стоя посреди кухни, с ног до головы измазанная в яйце, Мидорико рыдала так, как я не слышала за всю свою жизнь.

Макико молча наблюдала за ней. И вдруг вздрогнула, будто пришла в себя, позвала ее:

— Мидорико!

Она взяла девочку за перепачканные плечи. Но та дернула плечами, и руки матери повисли в воздухе. Она смотрела на дочь, в мокрых яичных пятнах, и не могла ни дотронуться до нее, ни даже шагнуть к ней ближе. А потом тоже взяла из упаковки яйцо и стукнула им по собственной голове. Только, видимо, не под тем углом — яйцо не раскололось, а упало и покатилось по полу, и Макико пришлось его ловить. Когда яйцо наконец остановилось, она опустилась рядом с ним на четвереньки, расколола его головой и принялась тереться лбом о пол, залитый яичной массой. Когда все ее лицо было перемазано в желтке и осколках скорлупы, Макико поднялась на ноги, подошла к дочери, взяла еще одно яйцо и разбила о свой лоб. Мидорико стояла с широко распахнутыми глазами, из которых все еще текли слезы. Она тоже взяла яйцо и с размаху впечатала его себе в висок. По лицу девочки и по кухонному гарнитуру потекло блестящее месиво, посыпалась скорлупа, а Макико тем временем достала из упаковки два последних яйца и разбила их о свою голову одно за другим. Вся мокрая, она повернулась ко мне и спросила:

— У тебя есть еще яйца?

— Ну, вообще в холодильнике есть… — отозвалась я.

Открыв холодильник, моя сестра вытащила из дверцы оставшиеся яйца и продолжила расправляться с ними тем же способом. В свете ламп головы обеих сверкали белым. Под ногами трещала скорлупа. По полу расплывалась вязкая лужа из прозрачных белков и золотистых желтков.

— Мидорико, о какой правде ты говоришь? Какую правду ты хочешь знать? — тихо спросила Макико у съежившейся возле раковины дочери.

Но Мидорико продолжала плакать и только мотала головой. Яйца стекали по лицам, плечам и одежде обеих, застывая там, где им удалось удержаться. Мидорико удалось выдавить лишь почти неслышное:

— Правду…

Макико покачала головой.

— Мидорико, дочь, послушай меня… — все так же негромко проговорила она, — ты, наверное, думаешь, что всегда и везде обязательно есть правда. Да мы все так думаем… нам хочется верить, что в любой ситуации можно найти правду — абсолютную, настоящую. Но знаешь, бывает и так, что нет никакой правды. Вот просто нет, и все тут… — И добавила что-то неразборчиво.

Мидорико замотала головой, подняв взгляд на мать.

— Нет, нет, ты не понимаешь, — повторяла она. — Все это, все это, все…

Тут она повалилась ничком на пол и снова зашлась в бессильных рыданиях. Макико присела рядом. Запустив ладонь в волосы Мидорико, она попыталась отчистить их от яиц. Несколько раз бережно убрала ее непослушные пряди за уши, чтобы не мешали. А потом просто замерла рядом с дочерью, ничего не говоря, только поглаживая ее по спине, и сидела так еще долго.

Мама сказала, что в августе, когда у меня будут летние каникулы, она может взять на работе пару выходных, и мы поедем к тете Нацу! Я еще ни разу не была в Токио, так что в принципе я не против. Да что там, честно говоря, я просто в восторге! Первый раз поеду куда-то на синкансэне[6]… и еще встречусь с тетей Нацу, мы же с ней сто лет не виделись!

Мидорико

Вчера я проснулась посреди ночи от маминого голоса. Она снова разговаривала во сне. Я прислушалась — думала, она скажет что-нибудь смешное. Но она закричала: «ПРИНЕСИТЕ ПИВА, ПОЖАЛУЙСТА!» Я сначала удивилась, а потом почему-то слезы накатили, и я так и не смогла больше уснуть. Когда кто-то страдает, неважно кто, это всегда очень грустно. Вот бы никому больше не приходилось страдать, вообще никому на этом свете… Мне так жалко маму. На самом деле мне всегда было ее жалко.

Мидорико

Когда сестра с племянницей наконец уснули, я открыла рюкзак Мидорико и вытащила оттуда блокнот — тот, что побольше. Включила лампу на кухне над раковиной, встала там и принялась за чтение. Записей в блокноте было много, а кое-где между ними попадались и рисунки, составленные из маленьких прямоугольничков и квадратиков. Под сероватым, неярким светом маленькой лампы иероглифы в блокноте слегка подрагивали — по крайней мере, мне так казалось. Но чем больше я вглядывалась в них, тем сложнее было понять: это у меня дрожит в глазах или мерцает свет, падающий на страницы блокнота. Я простояла так минут двадцать и, дойдя до конца, перечитала все еще раз, с самой первой записи. Потом вернулась в комнату и убрала блокнот обратно в рюкзак.

С фейерверками у нас так и не сложилось. На следующее утро мои гостьи уехали обратно в Осаку.

— Может, останетесь у меня до завтра? — предложила я на всякий случай, но Макико, как я и думала, отказалась:

— Нет, не получится… мне сегодня вечером на работу.

Немного подумав, сестра повернулась к Мидорико.

— А ты? — спросила она. — Если хочешь, можешь побыть тут еще. У тебя же каникулы.

Но Мидорико сказала, что поедет домой вместе с ней.

Пока они собирали вещи, я смотрела в окно. На парковке стояли те же машины, что обычно. Вдаль тянулась гладко-серая дорога, прямая как стрела. Я вспомнила, как позавчера по ней шла Мидорико. Да, точно, возвращалась с прогулки, придерживая сумочку на поясе, а я наблюдала за ней из этого самого окна. Как она шла прямо сюда, не сворачивая. Ноги тоненькие, как палочки. Мне вдруг подумалось, что я часто буду вспоминать эту вроде бы ничем не примечательную картину. Мы все еще были здесь, втроем — Мидорико, Макико и я, — но и это уже казалось мне воспоминанием. Я отвернулась от окна и увидела, что Мидорико сражается со своими волосами, безуспешно пытаясь завязать их в аккуратный хвост.

— Что ж ты не попросишь Маки тебе помочь? — удивилась я, но Мидорико, еще сильнее стиснув в зубах черную резинку, промычала, что должна научиться делать это сама.

Я взяла дорожную сумку Макико, Мидорико надела рюкзак, и мы спустились вниз. На улице стояла жара, такая же, как двумя днями раньше, когда я вела сестру с племянницей к себе домой. Минуя прохожих, прокладывая себе дорогу сквозь знойный, тяжелый воздух и звуки утреннего города, мы добрались до станции, а там, уже окончательно вспотевшие, сели на электричку. Одна пересадка — и вот он, Токийский вокзал.

На лице Макико был такой же толстый слой макияжа, как во время нашей первой встречи на платформе. До отбытия поезда еще оставалось довольно много времени, поэтому мы посмотрели сувениры, полистали журналы в киоске, а потом сели на лавочку, с которой было видно электронное табло. Расположившись там, мы рассеянно наблюдали за нескончаемым потоком людей, текущим в нашу сторону сквозь турникеты. Здесь все было так же, как и два дня назад.

— Маки, соевое молоко! — вдруг вспомнила я.

— Соевое молоко?

— Да. Надо пить соевое молоко. Говорят, оно полезно для… ну, знаешь, для женского организма.

— Никогда его не пробовала, — улыбнулась Макико.

— И я. Но обязательно попробую и буду пить. И тебе, Мидорико, тоже не помешает.

Когда до синкансэна осталось пять минут, я спохватилась, вытащила из кошелька купюру в пять тысяч иен и протянула ее племяннице:

— Держи, Мидорико. Купишь себе что-нибудь.

Девочка широко распахнула глаза от удивления, а Макико беспокойно замотала головой со словами:

— Ну ты чего, не надо так много, и вообще не стоило!

— Да ладно, все в порядке, — улыбнулась я. — А будет вообще отлично! Мы прорвемся, слышите?

— Будет, конечно. — Макико пристально посмотрела на меня, выпятив губы, и изобразила, будто пишет невидимой ручкой в воздухе. — Пиши свою книжку! — Она сморщила нос и засмеялась.

И в этот момент в ее улыбающемся лице соединилось столько родного, столько дорогого для меня. Лицо бабушки Коми. Лицо мамы. И все лица моей сестры: Макико, бегущая ко мне, едва завидев издалека; Макико в школьной форме; Макико на велосипеде; Макико, проплакавшая всю вечернюю службу накануне похорон; Макико, купившая мне на свою зарплату школьную сменку; Макико, одиноко сидящая на больничной койке после рождения дочери; Макико, которая всегда, всегда была рядом… Я сморгнула и сделала вид, что зеваю.

— Ну ладно, нам пора, — сказала Макико, взглянув на наручные часы.

— Берегите себя, — попросила я и отдала ей сумку.

Мидорико встала со скамейки, чуть подпрыгнула, поправляя рюкзак на спине.

— Кстати, Мидорико, мы же вчера так и не распаковали фейерверки. Я их сохраню до вашего следующего приезда, буду следить, чтобы не отсырели. Следующим летом обязательно позапускаем их!.. Хотя почему именно летом? Можно и зимой, и весной, и вообще когда захочешь. В любое время, — с улыбкой исправилась я.

Племянница улыбнулась в ответ.

— Давай тогда зимой, — сказала она, — когда будет холодно.

Оставалась всего пара минут, и Макико с Мидорико поспешно вставили билеты в турникет и побежали на платформу. Мидорико все время оборачивалась, чтобы помахать мне рукой на прощание. Несколько раз, когда мне уже казалось, что ее фигурка растворилась в толпе, девочка показывалась снова и махала, махала мне изо всех сил. Я тоже махала ей в ответ и не опускала руку, пока они с Макико совсем не пропали из виду.

По возвращении домой на меня навалилась сонливость. Пока я шла по улице, кожа и легкие раскалились от дыхания — хотелось как можно скорее принять холодный душ. Но когда я добралась до дома и включила кондиционер, не прошло и пяти минут, как пот высох и вся эта изнурительная жара показалась просто игрой воображения. На кресле-мешке все еще виднелась вмятина, оставленная Макико. В углу, где сидела Мидорико, осталось несколько книжек. Я подобрала их, расставила по полкам — а потом, прямо как Макико накануне вечером, плюхнулась сверху в кресло-мешок, накрыв его собой. Макико и Мидорико, перемазанные яйцами. Куча смятых бумажных салфеток, которыми мы втроем вытирали пол. Мидорико, которая все махала и махала мне рукой на вокзале. Смех Макико. Два удаляющихся силуэта. С каждой секундой мои веки тяжелели, руки и ноги наполнялись теплом. Отрешенно наблюдая за тем, как глубоко внутри, на изнанке мозга, кружатся в плавном танце лоскутки моего сознания, я и не заметила, как провалилась в сон.

Во сне я сидела в электричке, покачиваясь вместе с ней под мерный стук колес.

Не знаю, какие места мы проезжали. Пассажиров было немного. Ворс на сиденье покалывал мне голые ляжки. Я была в шортах и без сумки. Сидела и разглядывала свои руки, темные от загара. Если согнуть их, на внутренней стороне локтя образовывались глубокие, еще более темные складки. Голубая майка была мне немного велика. Если я нагнусь или подниму руки, то в профиль, наверное, будет видно грудь, подумала я и смутилась. Но потом сказала себе, что заморачиваться такими вещами незачем.

На каждой станции входят и выходят люди. Пассажиров в поезде становится все больше. Напротив меня села женщина: под глазами мешки, на скулах тени. Она уже не очень молода. Волосы — черные, на вид жесткие и упрямые, как у меня, заправлены за уши. Иногда женщина оборачивается, чтобы посмотреть в окно за спиной. Она — это тоже я, только тридцатилетняя. Она едет встречать Макико и Мидорико. Сидит неподвижно, сжавшись, чтобы не задевать плечами соседних пассажиров, и сложив руки поверх объемистой потрепанной сумки. Неестественно сжатые ноги, большие коленки. Я хорошо знаю эти коленки, их округлую форму. Они достались мне от бабушки Коми. Тридцатилетняя я вообще очень похожа на нее — прямо как на той фотографии, где она улыбается.

Двери вагона разъезжаются в стороны. Входит отец в сером рабочем комбинезоне. Он подсаживается ко мне и тихонько говорит: «Мы уже почти на месте». Сегодня наш с ним день. Макико и мама остались дома, а мы с отцом едем куда-то на электричке. Хочу спросить у него куда, но не могу — только молча сижу рядом. Входит много людей, целая толпа. Они везде, даже между моих коленок протиснулись мужские ноги. Вагон раздувается от людей, и каждый из пассажиров тоже будто раздувается, заполняя собой все больше пространства. Наконец электричка снова останавливается. Отец берет меня на руки и сажает себе на плечи. Встает, поднимая меня вверх, хотя он выше меня всего на несколько сантиметров. Я впервые касаюсь его. Отец медленно пробирается сквозь толпу. Он делает шаг за шагом, крепко держа меня за запястья, чтобы я не свалилась с его худых, маленьких плеч. Огромные незнакомцы не замечают нас, а отец идет и идет вперед — по пути он натыкается на кого-то, останавливается, потом ему наступают на ногу, но он все равно продолжает идти. Двери закрываются. Кто-то улыбается и машет рукой. Отец, все еще придерживая меня на плечах, легко запрыгивает в кабинку колеса обозрения, проплывающую перед нами. Кабинка беззвучно устремляется ввысь, в небо, разливающееся густой синевой. Внизу сквозь сумеречную дымку виднеются крошечные силуэты людей, деревьев, переливаются загорающиеся огоньки. Я зачарованно смотрю на них с отцовских плеч, боясь пропустить хоть одну маленькую деталь, забывая даже моргать.

Проснулась я от холода — вся комната будто застыла, скованная перестуженным воздухом.

Кондиционер показывал двадцать один градус. Я поднялась и выключила его. Кажется, я видела сон, но, пока я моргала и приходила в себя, он бесследно выветрился из памяти. Едва отверстия для выхода воздуха с вялым жужжанием закрылись, откуда-то нахлынуло тепло. Занавески сияли, принимая на себя солнечные лучи. С улицы доносился пронзительный детский смех и гул проезжающих машин.

Я пошла в ванную, разделась и, отлепив от трусов прокладку, уставилась на нее. Крови почти не было. Замотав прокладку в салфетку и выбросив в мусорное ведерко, я приклеила новую и положила трусы на банное полотенце. Затем встала под горячий душ.

Вода брызнула из бесчисленных дырочек, будто над моей головой кто-то вдруг резко раскрыл зонтик. Замерзшие пальцы ног заныли от тепла, в плечи словно впились изнутри тысячи иголок. Бедра и руки покрылись гусиной кожей. Горячие струи врезались в тело, согревая и постепенно стирая границу между мной и тесным пространством ванной. Зеркало было обработано средством от запотевания, поэтому, даже когда все вокруг утонуло в белых клубах пара, я отчетливо видела в нем свое тело.

Выпрямившись и вытянув шею, я встала перед зеркалом. Немного покрутилась, чтобы найти угол, при котором в нем будет видно все, кроме головы, а затем внимательно вгляделась в отражение.

Посередине зеркала оказались мои груди — два небольших бугорка, почти как у Макико, с торчащими коричневыми сосками. Ниже — чуть округлые бедра, немного жира вокруг пупка и легкие волнистые линии растяжек. Я была внутри собственных очертаний, и я же смотрела на них снаружи. Так продолжалось целую вечность, пока этот образ, непонятно откуда взявшийся и непонятно куда устремленный, покачивался в зеркале в перекрестье лучей предзакатного солнца из окошка, которое я ни разу не открывала, и тусклой лампы.

II. Лето 2016 — лето 2019

8. Тебе не хватает амбиций

— Представьте, что у ваших мужей начались проблемы с почками, какая-нибудь там почечная недостаточность. Допустим, если вы не отдадите мужу почку, то он умрет. Как вы поступите? Отдадите или нет?

Об этом спросила Ая, когда мы уже доели десерт, а лед в стаканах успел растаять. Если бы не ее вопрос, все бы начали расходиться.

Обычная тусовка бывших коллег. Не то чтобы нас связывали особенно близкие отношения, просто однажды так получилось, что мы все снова собрались вместе — да, точно, несколько лет назад, на свадьбе Юко… Ая уже тогда была заводилой в компании — она-то и стала организовывать такие встречи несколько раз в год. Мы все примерно ровесницы, плюс-минус год, все работали в одном и том же книжном. Кажется, совсем недавно, но с тех пор прошло уже лет десять. Все это время мы не виделись и успели прилично измениться. Наши пути разошлись, так что со стороны, наверное, было непонятно, что может нас связывать. Но, как ни удивительно, несмотря на то что у каждой имелись свои более интересные дела, мы неизменно собирались в полном составе — впятером.

Теперь вопрос стоял, отдавать свою почку умирающему мужу или нет.

Похоже, что для всех, кроме меня, он звучал вполне актуально — они были замужем, а у некоторых еще и были дети. За столом вновь завязалась оживленная дискуссия.

«Ох, даже не знаю!»; «Это ведь такое дело…» — раздавалось с разных концов стола. Кто-то делал удивленные глаза, кто-то поддакивал. Заметив, что стаканы у всех собравшихся пусты, внимательная Юко предложила напоследок повторить. Предложение было принято, и все, кроме меня, заказали себе по бокалу. Я же в ответ на вопросительный взгляд Юко сказала, что воды мне достаточно.

Краем уха я слушала бывших коллег, но думала о съеденном обеде. Не знаю уж, чей это был выбор — пойти именно сюда, но в качестве основного блюда тут предлагали галету, и только ее. До этого дня я никогда не пробовала галеты и даже слова такого не знала. Оказалось, что это просто унылая плоская лепешка — не то закуска, не то десерт, но на главное блюдо точно не тянет. Как обидно потратить редкую и ценную возможность поесть вне дома на такое недоразумение. Это кафе специализировалось на галетах, так что выбора у меня не было. Но такими тонюсенькими лепешками, конечно, не наешься. Да и вообще, разве может считаться нормальным обедом что-то, что подают со взбитыми сливками?

— М-м… Я, наверное, все-таки отдам, — произнесла Ёсикава, сидевшая в торце стола.

Ей было тридцать восемь, как и мне, и у нее были молодой муж — он занимался чем-то вроде мануальной терапии — и маленький ребенок. Ёсикава обожала все натуральное: никогда не пользовалась косметикой, носила свободную одежду природных тонов, а с тех пор, как открыла для себя гомеопатию, стала при каждой встрече раздавать нам загадочные леденцы, способные, по ее словам, вылечить любую болезнь. Я так и не поняла, как именно эти леденцы работают, но, судя по всему, благодаря им ее семья больше не нуждается во врачах, в том числе, разумеется, в прививках для детей. И вот теперь она уверяет, что готова отдать мужу свою почку.

— Ну так-то да… — чуть не в унисон протянули все остальные.

— Дело не в том, что мы, как сказала Юко, все-таки семья, — заметила Ёсикава. — Просто мне надо, чтобы он продолжал работать. Если он умрет, мы с ребенком не сможем позволить себе жить так, как сейчас.

— Понимаю… — кивнула Ая.

Она, по-моему, проработала в книжном меньше всех — мы с ней пересеклись там всего на год. Мало кто оставался равнодушен к ее красоте. Помню, у нее была интрижка с молодым многообещающим писателем, который заглянул к нам в книжный по делу. Потом, когда у него вышел новый роман, Ая призналась, что образ главной героини был написан с нее. Через некоторое время у нее начались новые отношения, она забеременела, вышла замуж и стала домохозяйкой. Сейчас ее дочке уже два года. Муж Аи унаследовал от родителей риелторский бизнес, так что им приходилось жить вместе со всей его семьей в одном большом доме. Ая в красках описывала нам свои стычки со свекром и свекровью, которые помогают молодым деньгами, но зато считают себя вправе постоянно вмешиваться в их жизнь.

— Я, конечно, боюсь боли… Но, если муж умрет, это же придется дальше со всем справляться самой. Так что я бы, пожалуй, отдала почку. Но вообще, если он вдруг реально умрет, я немедленно съеду из этого жуткого дома, оформлю это, как его… Посмертный развод? Выжму из его родственников, что смогу, и порву с ними все связи.

— Бедная Ая, я вижу, ты там уже на пределе… — заметила Юко. — Мой часто меня бесит, я уже столько раз думала: «Чтоб ты сдох!» Но он как-никак отец моего ребенка. Пусть живет. — Она рассмеялась. — В отношениях бывает всякое, но… если бы оказалось, что я связала жизнь с человеком, для которого мне даже почку жалко, я бы перестала уважать себя как женщину.

— Да, действительно, — кивнула Ёсикава. — Тогда ведь возникает вопрос, зачем я вообще от него рожала. И жизнь кажется прожитой зря… Ну и к тому же у нас ведь есть дети. Мы должны думать о том, что будет лучше для них.

Когда разговор о почках подошел к своему логическому завершению, Ая взяла счет и объявила, сколько с кого причитается. Я заплатила тысячу четыреста иен; те, кто заказывал дополнительные напитки, — по тысяче восемьсот; и мы вышли на улицу.

Переговариваясь в духе «Как тут все изменилось!» или «Интересно, что это за очередь вон там?», вся наша компания направилась к станции Сибуя. Возле огромного перекрестка перед станцией мы помахали друг другу, пообещали быть на связи и разошлись в разные стороны. Ая, Юко и Ёсикава отправились на линию Инокасира. Остались мы с Риэ — той самой Риэ, которая на наших встречах (и на этой тоже) сидела с краю, по большей части улыбалась и поддакивала. Нам обеим нужно было на линию Дэнъэнтоси, так что мы пошли на станцию вместе.

Стоял августовский день, половина третьего. Все вокруг горело под солнцем белым огнем. Небо между крышами высоток было синим, будто экран компьютера. От жары было некуда спрятаться: с каждым вдохом она обжигала ноздри, с каждым движением проникала сквозь кожу.

Как только включался зеленый свет, толпы по обе стороны перекрестка приходили в движение: два потока людей вырывались на «зебру», смешивались на ее середине и вновь разделялись, чтобы поменяться местами. То тут, то там взгляд натыкался на молодых белокожих девушек в светлых разлетающихся юбках и босоножках на огромной платформе — видимо, это был писк моды. У всех были ярко-розовые щеки, все носили линзы, в которых глаза кажутся больше.

— Слушай, Риэ, а тебе на какую станцию? — спросила я, вытирая лоб платком.

— На Мидзонокути.

— Понятно. Ты там всегда жила?

— Нет, года два. Переехали из-за работы мужа.

У Риэ вроде бы тоже есть ребенок, вспомнила я, еще маленький. Но три года назад она снова вышла на работу в книжный, правда, в другой. Кем работает ее муж, я не знала. Риэ была миниатюрная, на голову ниже меня. Тонкие брови домиком; клыки, чуть видневшиеся из-под верхней губы, как будто она все время слегка улыбается. Я впервые оказалась с ней наедине, пусть всего на несколько минут по дороге до станции. Мы хоть и виделись на наших посиделках, но друг с другом практически не разговаривали. Чтобы не молчать, я решила продолжить разговор о почках и мужьях, который так всех увлек под конец обеда.

— Ты, кажется, тоже готова отдать почку?

— Нет, — быстро взглянув на меня, сказала Риэ. — Я бы не отдала.

— Правда? — Я тоже посмотрела на нее.

— Правда.

— Даже если без почки он умрет?

— Ага, — ни на секунду не замешкавшись, ответила Риэ. — Отдать мужу свою почку? Да ни за что. Лучше уж на помойку выбросить.

Я понятия не имела, что на это можно ответить, поэтому на всякий случай изобразила понимание:

— Ну да, это же, в сущности, чужой человек…

— Чужой? Нет, не в этом дело, — покачала головой Риэ.

Мы наконец миновали перекресток, спустились в подземный переход и зашагали в сторону турникетов. Я чувствовала, как по спине и бокам струйками стекает пот.

— Тебе на Мидзонокути, а мне на Дзимботё… значит, нам в разные стороны, — заключила я. — Ладно, пока! Буду ждать очередного приглашения от Аи. Следующая встреча, кажется, зимой?

— Да. Но я, наверное, больше не приду.

— Не придешь?..

— Ага, — улыбнулась Риэ. — Потому что они полные дуры.

Я молчала.

— Да, они все — дуры, — со смехом добавила Риэ, — причем неисправимые.

После этого она помахала мне рукой, приложила карточку к турникету и растворилась в глубине станции.

Отворив дверь кафе на одной из укромных улочек Дзимботё, я сразу заметила у окна силуэт Рёко Сэнгавы. Она тоже обернулась ко мне и подняла ладонь в знак приветствия.

— Ну и жара, — жизнерадостно произнесла Сэнгава. — Вы сегодня прямо из дома?

— Нет, встречалась с приятельницами на Сибуе, — ответила я, присев напротив нее, и снова достала платок, чтобы промокнуть им виски и шею.

— Ого, не думала, что у вас есть приятельницы! — подколола меня Сэнгава и сама рассмеялась собственной шутке. — Как же давно мы с вами не виделись, Нацуко… В последний раз это, кажется, было еще до жары.

Рёко Сэнгава — редактор крупного издательства. Мы познакомились с ней два года назад и с тех пор иногда встречались вот так в кафе, чтобы поговорить о романе, который я сейчас пишу. Сэнгава на десять лет старше меня, ей сорок восемь. Сначала она занималась журналами, потом — детскими книгами, а четыре года назад ее перевели в отдел художественной литературы. Имена авторов, которых она курировала, были знакомы даже мне, хотя я плохо разбираюсь в современной литературе, а некоторые из книг, изданных под ее руководством, были удостоены крупных литературных премий. Стриглась Сэнгава коротко — так что волосы даже не прикрывали уши, а когда улыбалась, по всему лицу проступали мелкие морщинки, вызывавшие у меня необъяснимую симпатию. Сэнгава была не замужем и жила одна в своей квартире в районе Комадзава.

— Пишу, пишу, а конца все не видно… — завела я зачем-то разговор о романе, хотя меня о нем еще не спросили, и осушила стакан воды, поставленный на столик официанткой.

Сэнгава улыбнулась одними глазами и развернула ко мне меню, предлагая выбрать напиток. Я остановилась на чае со льдом, и моя собеседница заказала себе то же самое.

Мне было двадцать, когда я приехала в Токио, чтобы стать писателем. И только тринадцать лет спустя, когда мне было тридцать три, я наконец заняла призовое место на маленьком конкурсе, организованном таким же маленьким издательством. Это стало моим писательским дебютом. Впрочем, в итоге мое произведение даже не выпустили, что уж там говорить о популярности. Ко мне приставили редактора, и где-то два года я писала, отправляла ему, потом снова переписывала… Непростое было время.

Я старалась вкладывать душу в любую работу, будь то наброски для будущей книги или эссе для местного журнала, и мне даже казалось, что у меня получается неплохо. Но редактору откровенно не нравилось ни то, что я пишу, ни мой к этому подход.

Его любимые тезисы были: «непонятно, для какой аудитории ты пишешь», «в жизни так не поступают» и «ты понятия не имеешь, что такое настоящие проблемы». В таком ключе проходила каждая наша встреча. Сначала я принимала всерьез все его замечания — редактор плохого не посоветует, — но со временем стало понятно: это все ерунда. Особенно утомляла необходимость выслушивать его долгие обвинительные речи, никак не связанные с тем, что я пишу. Я перестала показывать ему свои тексты, начала игнорировать его письма, и мы постепенно перестали общаться. Последний наш разговор был телефонным: редактор вдруг позвонил мне поздно вечером и начал заплетающимся языком вещать о своей любви к литературе. Когда эта тема была исчерпана, он принялся за другую.

— Раз уж позвонил, скажу начистоту все, что я о тебе думаю, — заявил он. — У тебя нет одной очень важной вещи, которая необходима любому писателю. Тебе не хватает хороших, правильных амбиций. Поэтому ты не сможешь написать ни одного настоящего произведения и, уж конечно, не станешь настоящим писателем. Раньше я тебе об этом не говорил, но теперь скажу. У тебя просто не получится. Никогда. И вообще, ты в курсе, сколько тебе лет? Думаешь, для писательской карьеры возраст не принципиален? Может, и не принципиален, но значение все же имеет. Если к тридцати пяти или, там, к сорока человек не написал ничего достойного, есть ли у него шанс вдруг взять и выдать шедевр? Не думаю. По крайней мере, в твоем случае — точно нет. Мы, профессионалы, безошибочно определяем такие вещи, так и знай. Можешь считать это пророчеством!

В ту ночь я так и не смогла заснуть, и еще неделю все валилось у меня из рук — в голове постоянно крутились его слова. После стольких лет у меня наконец-то получилось сделать шажок к заветной цели, и тут — такой приговор… Я была на грани отчаяния.

Несколько месяцев я провела будто в прострации. Почти не выходила из дома, только на подработку, ни с кем не встречалась. Но однажды, в очередной раз повторяя про себя уничижительную речь редактора, я вдруг почувствовала, как во мне закипает злость. Я прямо услышала, как она клокочет внутри, как подступает к горлу.

«Да он попросту сдурел», — подумала я. Я лежала на кресле-мешке, уткнувшись в него лицом, но эта мысль заставила меня вскочить на ноги. Я почувствовала, как мои глаза наливаются кровью и вот-вот выскочат из орбит и укатятся. «Этот тип, — произнесла я вслух, — он же рехнулся!» И снова уткнулась в кресло-мешок и заорала так громко, как только могла. Звуки мелко дрожали, вибрировали возле моего рта, впитываясь в поверхность кресла. Набрав в легкие воздуха, я закричала снова, потом еще несколько раз — а потом тело обмякло, и я застыла в неподвижности.

Наверное, я пролежала так довольно долго. Наконец почувствовав в себе силы встать, пошла на кухню, налила себе ячменного чая и выпила разом целый стакан. После этого я вернулась в комнату и, глубоко дыша, принялась разглядывать книжные полки, стол, подушки. Все вокруг будто обрело цвета. Я вспомнила, как редактор к месту и не к месту употреблял слово «настоящее». Когда я говорила: «Не понимаю, что вы имеете в виду», он притворно вздыхал: «Ну что ж, тогда придется объяснить!» — а сам светился от радости. Бред, все эти встречи и разговоры — полный бред. И на это я тратила свое время? Пустой стакан громко звякнул о столик, и я вдруг отчетливо поняла: мне наплевать. Я решила выбросить из головы этого надутого индюка, забыть сам факт его существования.

Время шло, и через год удача наконец повернулась ко мне лицом.

Мой первый сборник рассказов получил поддержку на одном телевизионном шоу, где его наперебой расхваливали знаменитости. В результате он стал бестселлером: было продано больше шестидесяти тысяч экземпляров.

«Описание загробного мира поражает воображение!» — заявил известный литературный критик. «Я вспомнила своих близких, которых уже нет, и не смогла сдержать слез…» — подхватила молодая певица и в самом деле прослезилась. Еще кто-то сказал, что это грустная книга, но она тем не менее вселяет в читателя надежду.

Помимо первого моего рассказа, получившего премию, туда вошли и многие другие. Я их основательно переработала, так что теперь все они оказались связаны общей темой. Издать сборник удалось с большим трудом, подключив все мои не то чтобы солидные связи, — с невразумительной рекламой и тиражом всего в три тысячи экземпляров. Никто в издательстве ничего от книги не ждал, считая ее проходной, очередным пузырем, который вырвется на поверхность и лопнет. Издательский редактор даже не обсуждал со мной текст, только прочитал и сообщил, что в таком-то месяце они могут его издать. Так мою книгу и напечатали — как говорится, для каталога. Никто, включая меня, даже и предположить не мог, что ее прочитают десятки тысяч человек.

Я пребывала в смешанных чувствах. Конечно, я радовалась успеху, но понимала, что прежде всего обязана отзывам селебрити, а они к качеству текста имеют мало отношения.

Сразу после выхода сборника со мной связалась Рёко Сэнгава. Два года тому назад в такой же жаркий августовский день мы встретились в кафе рядом с моим домом. Представившись, она сразу заговорила о книге. Голос у нее был тихий, но авторитетный и выразительный.

— Все герои ваших рассказов после смерти попадают в другой мир и умирают там вновь. То есть смерть — не конец, но в то же время и не новое начало. Я думаю, это хорошая идея. После катастрофы в Фукусиме подобные вещи читателям нравятся, воспринимаются как своеобразное утешение. Но знаете что… Это не главное. — Сэнгава отпила воды. Я смотрела на ее пальцы, сжимающие стакан, и ждала, что она скажет дальше. — В чем главное достоинство этих рассказов? Чем вы отличаетесь от других авторов? Я сейчас не про тему, идею или место действия. Живые или мертвые, до катастрофы или после катастрофы… Это все не так важно. Главное — как вы пишете. Качество вашей прозы, ее ритм. Это не только, что называется, визитная карточка автора, но та опора, на которой, собственно, и держится весь текст. Чувство текста — думаю, у вас оно есть.

— Чувство текста… — повторила я.

— Замечательно, что ваш сборник так прогремел, — сказала Сэнгава. — Но нельзя все время рассчитывать на таких читателей, которые за пять лет ни разу не взяли в руки книгу, а потом из чистого любопытства купили сборник, который расхваливают по телевизору. Конечно, важно, чтобы книги хорошо продавались. Но еще важнее — добраться до нужной аудитории. Я хочу, чтобы вы нашли дорогу к читателям, которые действительно оценят ваше творчество и полюбят его. К тем, кто читает книги даже сейчас, в нашу совершенно не книжную эпоху. К тем, кому нравится открывать для себя новые, неизведанные горизонты.

— Вы имеете в виду, — проговорила я, с трудом подбирая слова, — так сказать, настоящих читателей? Читателей настоящей литературы?

К нашему столику подошел официант. Подождав, пока он наполнит опустевшие стаканы водой из графина, и еще немного помолчав, Сэнгава продолжила:

— Что говорит другой человек, мы обычно понимаем. Но гораздо труднее понять, что он имеет в виду. Часто мы улавливаем только слова. Мне кажется, в этом суть большинства наших проблем. Мы живем в мире, где слова передаются легко, а вот их смысл — нет.

В мире почти никто ни с кем не может подружиться[7]. Не помню, кто это сказал, но думаю, это верно. Поэтому так трудно найти людей, которые не только услышат ваши слова, но и прислушаются к ним, вдумаются в них. Найдете ли вы такую среду, сумеете ли в нее попасть, это, на мой взгляд, во многом зависит от удачи, которая может оказаться живительной, как если бы вы нашли в иссохшей пустыне родник. Конечно, когда знаменитости хвалят книжку по телевизору и она на некоторое время становится хитом продаж, это тоже удача. Если у человека нет таланта, то и такая радость лучше, чем ничего. Но я говорю о более плодотворной, устойчивой, надежной удаче. Об удаче, способной поддерживать творчество на длинной дистанции. Тут я могу вам помочь. Если мы поработаем вместе, уверена, это выведет ваши произведения на новый уровень. Собственно, об этом я и хотела поговорить.

На некоторое время повисло молчание. С легким хлюпающим звуком в одном из стаканов рассыпался лед. Сэнгава положила руку на стол, слегка касаясь пальцами подставки под стаканом. На тыльной стороне ее ладони выступили вены, которых прежде видно не было.

— Простите, я совсем не хотела на вас давить, — извинилась Сэнгава. — Просто решила сразу все рассказать, чтобы потом не жалеть, что что-то упустила.

— Нет, что вы, — сказала я, — мне было очень приятно это услышать.

На лице Сэнгавы проступило явное облегчение. Она несколько раз кивнула, шевеля губами, будто пытаясь сама себя в чем-то убедить. Надо же, такие уверенные и решительные люди тоже нервничают, удивилась я.

— Со мной никто раньше не разговаривал вот так о моих рассказах, — сказала я. — Вы первая.

— Дайте угадаю, вы из Осаки? — вдруг улыбнулась Сэнгава, и в ее речи тоже появились осакские интонации. — Эх, столько воспоминаний…

— Вы что, тоже из Осаки?

— Нет, я родилась и выросла в Токио, а вот моя мама приехала сюда из Осаки. Так что, по сути, моим родным, материнским языком был осакский диалект. Дома мы всегда на нем говорили. Чувствую себя билингвом — могу говорить хоть по-токийски, хоть по-осакски.

— Ого, я сначала даже не заметила…

Мы тут же принялись вспоминать разные слова и выражения, которые понимают только в Осаке, а потом как-то незаметно перешли к обсуждению скандала со стволовыми клетками, о котором уже полгода говорили СМИ. Дней десять назад один из исследователей, замешанных в скандале, покончил с собой. Говорят, он был выдающимся ученым.

— Кстати… — вспомнила Сэнгава, — Нацуко Нацумэ — это у вас такой псевдоним?

— Нет, это мое настоящее имя.

— Вот это да! — округлила глаза моя собеседница. — Нацумэ по мужу?

— Мужа у меня нет. Просто сначала я носила фамилию отца, а потом родители расстались, и, когда мне было лет десять, меня переписали на мамину фамилию — Нацумэ. Вот и получилось такое странное сочетание.

— Теперь понятно, — кивнула Сэнгава. — Может быть, ваша мама с самого начала хотела передать дочери часть своей фамилии, поэтому выбрала для вас такое имя.

— Передать часть фамилии? — переспросила я. — То есть «Нацу» из «Нацумэ»?

— Похоже…

— Ох… Если честно, я никогда об этом не задумывалась, — призналась я, несколько взволнованная открытием.

— Я сама не замужем, но многие женщины говорят, что им трудно расставаться со своей фамилией при вступлении в брак. Хотя, конечно, это всего лишь догадки. Может быть, вашей маме просто нравился иероглиф «нацу»[8].

Мы еще с час проговорили с Сэнгавой на всякие отвлеченные темы — например, обсудили недавно прочитанные книги. А перед тем как разойтись, обменялись номерами телефонов и с тех пор периодически виделись, чтобы поговорить о работе и не только.

— Что-то не так? — спросила Сэнгава, заглядывая мне в лицо.

— Нет, все в порядке. Просто подумала, что с нашей первой встречи прошло уже два года.

— Да, представляете! Так ведь и жизнь пролетит, не успеем оглянуться. Раз — и все… — усмехнулась Сэнгава и закашлялась. — Я в последнее время часто по больницам хожу. Заметила в какой-то момент, что, сколько ни сплю, усталость не проходит. Врачи сказали, хроническая анемия.

— Значит, нужно больше железа.

— На самом деле ферритина, как выяснилось. Я раньше тоже не знала. В последнее время стало полегче, но с возрастом, говорят, таких проблем будет все больше… — Сэнгава выпила воды, задумалась и добавила: — Да и время стало лететь быстрее.

— Это точно, — усмехнулась я. — На дворе 2016 год… Удивительно. Выходит, я уже восемнадцать лет живу в Токио. Даже не верится.

— Да уж! Ну так что, Нацуко, как поживает ваш роман? — напрямик спросила Сэнгава.

Мы заговорили о нем, но, как всегда, расплывчато. Я не задавала Сэнгаве конкретных вопросов, не показывала черновиков. Казалось бы, какой смысл тогда встречаться с редактором, тратить свое и чужое время? Но на самом деле смысл был. Она умела так направить разговор, что я невольно начинала по чуть-чуть, смущаясь, рассказывать об отрывке, который пишу. И покуда я говорила, мои безнадежно запутавшиеся мысли вдруг сами собой распутывались, собственный текст вдруг открывался с новой стороны, в голову приходили новые сюжетные ходы. Я была искренне благодарна Сэнгаве. Между нами не было никаких обязательств — мы просто встречались, проводили вместе часа полтора, а потом махали друг другу на прощание и расходились в разные стороны. Так произошло и в этот раз.

Время близилось к вечеру, но солнце палило вовсю. Над плавящимся асфальтом висел зной. Я подумала о недописанном романе и почувствовала, будто глаза мне заливает густая черная смола, погружая все вокруг во тьму. Тяжело вздыхая, я зашагала к дому.

Дом на станции Минова, где я прожила те пятнадцать лет с момента переезда в Токио, собрались сносить, поэтому три года назад я перебралась в другой район под названием Сангэндзяя.

Владелец прежнего дома скончался от сердечного приступа, и, насколько я поняла, из-за проблем с налогом на наследство проще оказалось снести дом и продать пустой земельный участок. Конечно, расставаться с привычным районом и квартирой было жаль, но я быстро освоилась на новом месте. Я ведь перевезла с собой оттуда почти все: занавески, кресло-мешок, столик, посуду, коврик… К тому же планировкой новая квартира напоминала старую и находилась на втором этаже такого же небольшого здания. Правда, арендная плата стала выше на двадцать тысяч иен, но, за исключением этого, я почти не чувствовала разницы.

Глазами, которые от жары так и норовили закрыться, я вгляделась в циферблат наручных часов. Было начало шестого. Я пошла в ванную, включила душ и застыла под ледяными струями. Скоро я замерзла, закуталась в большое банное полотенце, и вдруг в воздухе явственно повеяло школьным бассейном. Тут что, правда пахнет хлоркой? Или этот запах пробудился в памяти от соприкосновения озябшего тела с полотенцем? Пятки, горящие от шершавого бетонного пола. Радостные крики и брызги, звук свистка. Свобода на несколько последних оставшихся минут. На следующих уроках руки и ноги не слушались, веки опускались. Больше всего на свете хотелось взять и заснуть. Эти летние дни были будто из прошлой жизни — но когда-то все это действительно происходило со мной и с моим телом. Как странно.

Я кликнула мышкой на файл с романом, который не открывала уже дня два. В последнее время по утрам я чувствовала себя разбитой, хотя вроде бы высыпалась, и потом голова весь день работала плохо. Может быть, мне все-таки не хватало сна. В любом случае ложиться спать в пять вечера явно было рано. Можно было бы скоротать время за готовкой и ужином, но есть не хотелось — наверное, из-за жары. Файл открылся, и от одного взгляда на последнюю недописанную фразу мне нестерпимо захотелось поскорее его закрыть. Вздохнув, я открыла новый файл. Очередную свою статью.

Материал на страничку в жанре дневниковой записи для местной газеты. Колонка на свободную тему в женском журнале — полторы страницы. Книжные впечатления для сайта одного маленького издательства, с фиксированной ставкой и объемом публикации, который при желании можно нарушить в большую сторону. В этом состояла моя каждодневная работа. Еще я посылала рассказы в литературные журналы, но в последний год делала это все реже, потому что писала роман. Иногда подворачивались разовые заказы на какое-нибудь эссе.

Так я и жила. После ухода из книжного я зарегистрировалась в агентстве по временному трудоустройству, и они одно время помогали мне с подработками. Однако теперь мне это уже не требовалось. Удаляться из их базы я на всякий случай не стала, но пока что гонораров мне вполне хватало.

Иногда мне казалось, будто это прекрасный сон. Неужели мне теперь действительно платят за то, что я читаю и пишу? Неужели я могу посвятить этим занятиям все свое время и больше ни о чем не беспокоиться? Не верится в такое счастье, особенно памятуя о прошлых годах. Больше похоже на розыгрыш. Стоило только задуматься о подобном, как сердце начинало биться быстрее. Но…

С тех пор как у меня в голове поселилось это «но», прошло больше года. Оно внезапно настигало меня посреди обычных занятий — когда я сидела вот так за компьютером, шла вечером в магазин, лежала под одеялом, стараясь заснуть, или, например, смотрела на чашку на столе, которая так и будет стоять там вечно, если я сама ее не передвину.

Продолжения у «но» были разные, и все они будто пристально смотрели на меня со стороны своими немигающими глазами. Я чувствовала на себе их взгляды и знала, что они и есть причина странного ощущения, преследующего меня уже довольно долго — не то беспокойства, не то раздражения, не то огорчения. Но я не могла ответить им тем же, взять и взглянуть им прямо в глаза. Мне было страшно. В глубине души я понимала: если начну всерьез думать об этом, о том, что неотрывно наблюдает сейчас за каждым моим действием, то приду к выводу, что со мной этого все равно никогда не случится. И я отводила глаза, делала вид, что ничего не происходит. Правда, постепенно я перестала понимать, отдаляет это тревогу или, наоборот, притягивает ее все ближе и ближе.

Еще раз вздохнув, я достала из ящика стола тетрадку и перелистала страницы. На одной из них виднелись корявые размашистые строчки полугодичной давности. На эти каракули меня тогда сподвиг алкоголь — я выпила банку пива, вторую, третью, и пошло-поехало. Получилось что-то вроде стихотворения или просто короткого наброска. Я нашла его в тетрадке на следующий день. Это было жалко, стыдно, невыносимо. Первым моим порывом было немедленно вырвать и выбросить злополучный листок, но я не смогла. Иногда я заглядывала в тетрадку, чтобы перечитать свои пьяные излияния, и чувствовала себя еще большим ничтожеством.

Стоит ли мне оставить все как есть?

Мне нравится писать, спасибо за это.

За то, что со мной произошло

это чудо.

Но… неужели я и дальше буду одна?

Всю свою жизнь одна, до самого конца?

«Мне одиноко»… это и так, и не так.

Но это неважно,

я знаю, мне лучше быть одной.

Может, так лучше,

но не пожалеешь ли ты, что не встретишься,

что никогда не встретишься

с собственным ребенком,

единственным, непохожим на остальных?

Готова ли ты отказаться от этой встречи,

отказаться от нее навсегда?

У меня вырвался стон — такой низкий и хриплый, что настроение испортилось еще больше.

Я убрала тетрадь обратно в ящик и открыла браузер. В закладках у меня были блоги, посвященные лечению бесплодия. Кликая на них по очереди, я стала проверять, нет ли там новых записей. Вот уже несколько месяцев, как чтение подобных блогов вошло у меня в привычку. Я читала все подряд, без какой-либо системы. Некоторые термины я понимала смутно, но в целом втянулась и уже неплохо разбиралась в теме.

Подробный рассказ о комплексном обследовании и о том, насколько это болезненно. Общение со свекровью, встреча с мужем в ресторане после похода в больницу. Почему его сестре понадобилось пристать с вопросами насчет ее будущей свадьбы именно сегодня? Многие авторы вставляли в посты умилительные картинки, кто-то каждый день фотографировал небо. Писали о том, как тяжело видеть на улице мам с маленькими детьми. О том, как их задевают чьи-то бессердечные слова. Оставляли отзыв о ресторане тайской кухни, где можно поесть без лишнего стресса, потому что даже в обед посетителей с детьми там почти не бывает. Просмотрев блоги, я вспомнила, что уже дней десять не заглядывала на страничку Нарусэ на Фейсбуке[9]. Поколебавшись, я решила не заходить туда и сегодня.

За окном было еще светло, стрелка часов еще только подбиралась к семи.

Переведя компьютер в спящий режим, я пошла на кухню, приготовила себе рис с натто и не торопясь принялась за еду. Настроения работать уже не было, и я решила убить время до сна, растягивая каждое привычное действие насколько возможно. Но чем медленнее и тщательнее я пережевывала рис, тем неохотнее ползло время. К тому же, как я ни старалась, плошки риса с натто все равно хватило всего на несколько минут — впрочем, этого следовало ожидать. Я помыла пустую плошку, и на этом домашние дела закончились. Не зная, чем еще заняться, я легла на кресло-мешок и замерла.

Иногда, стоило лечь вот так неподвижно, приходили воспоминания из детства. Место, время и образы менялись, но каждый раз я ощущала, что наблюдаю из настоящего за происходящим в прошлом. Последнее время я часто вспоминала маму и бабушку Коми. В моем возрасте у мамы уже было две дочери — одной четырнадцать, другой пять. Я тогда и подумать не могла, что мне осталось прожить с мамой всего восемь лет, и мама наверняка тоже не предполагала, что ей отведено так мало времени.

Если бы мама родила меня лет на десять раньше, может быть, я смогла бы провести с ней больше времени. Но тогда ей пришлось бы родить Макико в четырнадцать. Ничего себе у меня запросы! Я хихикнула. Потом начала прокручивать в голове события дня. Галета. Да, точно, я ела галету. Коричневую, со сливками сверху. Вкус ее я уже не помнила. Или, может быть, его с самого начала не было. Будто наяву я услышала голос Юко: «Я так рада, с ребенком ведь такого не поешь. Когда у тебя маленький ребенок, на столе сплошная лапша, ну или рис с чем-нибудь». Вот оно как, оказывается. Ну не знаю. У меня, конечно, детей нет, но есть такое по своей воле я бы не стала.

«Они все — дуры, причем неисправимые», — всплыла в памяти последняя реплика Риэ. Мне вдруг захотелось ей позвонить. Вспоминая ее силуэт, проворно удаляющийся в глубину станции, я увидела по правую руку от нее маленькую девочку. Точно, у Риэ ведь тоже есть ребенок. Тут я вдруг задумалась о своих почках. Ну хоть что-то у меня есть. Правда, чтобы поддержать разговор с бывшими коллегами, почек все равно было недостаточно. Я вздохнула и стала думать о Рёко Сэнгаве. «Как поживает ваш роман?» Не движется. Не знаю, напишу ли я его вообще хоть когда-нибудь. Интересно, что бы она ответила, скажи я ей вот так? И вообще, что значит это «как поживает»? Знаю, я не вправе предъявлять ей претензии: совсем недавно я страдала, что до меня никому нет никакого дела, а теперь, видите ли, опять недовольна. Тоже мне принцесса. Но эта специфическая манера Сэнгавы… Говорит, что прекрасно понимает всю сложность творческого процесса, но при этом я ощущаю явное давление — то в ее вздохе, то в паузе. Стоило об этом вспомнить, как накатило раздражение и брови сами собой недовольно сошлись на переносице. Похоже, я устала. «Ничего еще не сделала, а устала?» — ехидно переспросил мозг. «Тебе не хватает амбиций». Так сказал мой первый редактор. Но что такое амбиции? Какая связь между амбициями, о которых ты говоришь, и мной? Почему я не возразила ему тогда… Слова и чувства боролись за мое внимание, к ним добавлялись все новые. Я устала. Оставьте меня в покое. Исчезните. Успокойся, тут никого нет и не было. Ты вообще всегда одна, можешь не беспокоиться…

Я правда устала. Хоть ничего и не делала. В конце концов я переместилась на футон, но сон не шел, и я еще долго, до поздней ночи, лежала с открытыми глазами.

9. В мелкий цветочек

— Привет, Нацуко, как жизнь? Кстати, мои поздравления!

Звонок от Макико застал меня, когда я, отложив рукопись, которая никак не клеилась, стала разбирать книги.

— Поздравления? А что, есть повод?

— Кредит на обучение! — радостно воскликнула Макико. — Утром по почте пришло уведомление. Та-дам!.. Похоже, ты полностью его погасила!

— Правда, что ли? В этом месяце был последний платеж?

— Ага. Прошлый кредит ты уже выплатила, от другой организации, как ее… А, вот оно, то письмо… Точно, от JASSO! А сегодняшний — это от Осакского педагогического общества. Так что теперь оба кредита закрыты. Сейчас я тебе вслух прочту!

Макико по ту сторону трубки зашелестела бумажками, а затем торжественно откашлялась и зачитала:

— Итак… «Настоящим подтверждается, что академический кредит с вышеуказанным номером был погашен в полном объеме. Благодарим вас за содействие и надеемся на дальнейшее сотрудничество. 2016 год, август. Полная сумма кредита: шестьсот двадцать тысяч иен». Вот так вот! Больше ничего не надо выплачивать!

— С ума сойти! — Я пошла с телефоном на кухню налить себе ячменного чаю. — Сколько же лет у меня это заняло… Двадцать?

— Ну да, у тебя ведь был и второй такой же кредит.

— Да уж. Иногда я на них вообще забивала, а иногда еле получалось выкроить эти несчастные пять тысяч иен в месяц… Ну, все хорошо, что хорошо кончается, — сказала я. — А помнишь их письма с требованиями выплатить долг? Мне до сих пор не верится, что государственная организация может так давить на вчерашних детей! Типа, придут и арестуют мое имущество и так далее… Надеюсь, я больше никогда такое не получу. У меня от этих писем травма на всю жизнь.

— Представляю. Но сегодняшнее уведомление выглядит скорее как почетная грамота! Еще и буковки блестящие, как на поздравительных открытках.

— Они что, предлагают мне отметить это событие? — фыркнула я. Впрочем, если честно, от новости стало чуть полегче.

— Через что вынуждены проходить дети, если они хотят учиться! Я влезла в долги только за старшую школу! А есть такие, кто идет потом в университет… Кстати, Маки, Мидорико вроде тоже в кредит учится?

— Да-да, — подтвердила Макико. — Она хоть и получает безвозвратную стипендию, но без академического кредита ей все равно не обойтись. До выпуска еще довольно далеко, но я уже переживаю, что она будет делать дальше, кем будет работать… Пока вижу только, что учиться ей нравится.

Мидорико, которой скоро должно было исполниться двадцать, училась на втором курсе университета в Киото. Жить она продолжала с матерью в их квартире в Осаке и каждый день ездила оттуда на занятия. Сорокасемилетняя Макико работала все в том же баре на Сёбаси, что и десять лет назад. Хозяйке бара уже было глубоко за шестьдесят, у нее болели колени, так что она появлялась на работе от силы пару раз в неделю. Если бар кое-как и держался на плаву, то только благодаря Макико. Работы у моей сестры все прибавлялось и прибавлялось: приходилось заниматься собеседованиями с новыми девочками и их обучением, закупать напитки, контролировать выручку… При этом получать она стала не сильно больше, поскольку планка минимальной зарплаты постоянно понижалась. Хоть на деле ей и доверили управление баром, в сущности она оставалась все той же хостес без каких-либо перспектив, да еще и староватой для такой работы. «Интересно, сколько еще лет я смогу развлекать пьяных клиентов?» — вздохнула недавно Макико, жалуясь мне на жизнь после нескольких банок пива.

— А как дела в баре?

— Да без особых перемен.

Но, несмотря на неуверенность в завтрашнем дне, Макико считала, что все не так уж плохо. Мидорико, как-никак, поступила в университет, хоть ей и пришлось повесить на себя кредит, у меня с работой тоже наладилось, а главное, все мы чувствовали себя отлично и на здоровье не жаловались. За это я была по-настоящему благодарна судьбе. Помню, одно время я переживала, что Макико вдруг сильно исхудала, но за последние несколько лет она постепенно поправилась и теперь выглядела как обычная женщина под пятьдесят. Не сравнить с тем летом, когда от нее остались кожа да кости. Глядя на сестру, я поражалась тому, как разительно меняется человеческое тело в течение жизни. А ведь когда-то при виде ее мне делалось страшно: так она сгорит за пару лет… Теперь, когда эти волнения позади, требовать от жизни большего было бы кощунством.

— В общем, приходится вкалывать! Я же не хочу стать обузой для Мидорико, когда состарюсь… Нацуко, ты меня слушаешь?

— Да, конечно, — привычно откликнулась я.

Но Макико молчала.

— Нацуко, у тебя все нормально? — наконец спросила она. — Ты какая-то грустная в последнее время…

— Что?.. — встрепенулась я. — Неужели я так выгляжу?

— Да, ты как будто в отрубе. Может, это от жары?

— В отрубе… Маки, так уже никто не говорит! И вообще, у меня все в полном порядке. Работы хватает, жизнь кипит. Все просто очуметь как круто!

— «Очуметь» уже тоже не говорят.

— Кстати, а как там Мидорико? У нее же сейчас летние каникулы. — Я решила сменить неуютную тему.

— Она сейчас в поездке с Харуямой. Отправились на какой-то остров, смотреть картины, скульптуры и так далее. Накопили денег на подработках и поехали.

— Я смотрю, они по-прежнему ладят.

— Харуяма отличный парень, — с чувством сказала Макико. — Ему в жизни тоже нелегко пришлось, так что они друг друга понимают. Прям лучшие друзья. Пока еще рано об этом думать, но после выпуска они вроде бы собираются съехаться.

— Надо же, какая любовь! — засмеялась я. — Надеюсь, у них и дальше все будет хорошо.

Закончив разговор, я вернулась в комнату. Кроме меня, здесь никого не было, поэтому не приходилось удивляться, что и небольшие стопки книг, и коробка с распечатками, и кресло-мешок, и вмятины на нем — все осталось на прежних местах. Глазные капли на столе, шторы в пол, коробка, из которой торчит уголок бумажной салфетки. Абсолютно ничего не изменилось. Из моей груди вырвался непроизвольный вздох.

Стоял конец августа. Солнце палило с такой силой, будто стремилось израсходовать всю жару, отпущенную на это лето. Одно и то же лето без конца и края, в котором я варилась не первый год.

Не в силах сосредоточиться на романе, я разглядывала пятна света на занавесках и вспоминала разговор с сестрой. Мидорико, значит, сейчас путешествует. Остров, где много арт-объектов… Может, Наосима или что-то в этом духе. Харуяму, с которым Мидорико встречалась уже два года, я никогда не видела. Но, судя по тому, что Макико назвала его «отличным парнем», а сами они строят планы жить вместе, за племянницу можно порадоваться.

Наверное, сейчас они друг для друга — целый мир, подумала я. Да, выражение подходящее. Дело не в том, что страсть настолько затмила глаза юным влюбленным, что им больше ни до чего нет дела. Скорее это такой период, как бы сказать… когда чувства к партнеру становятся гарантией твоего доверия к миру. Когда вы просто смотрите друг на друга, и мир вокруг наполняется силой и нежностью обещаний, заключенных в ваших взглядах. Когда вы без тени сомнения верите, что всем этим обещаниям суждено сбыться.

Как-то мы разговаривали с Мидорико по телефону, и она в самом деле упоминала о своем избраннике с какой-то дружеской теплотой. Голос у нее был звонкий, бодрый и источал такую радость, что я не могла сдержать улыбки. При всей своей миловидности косметикой и модой Мидорико не увлекалась. Она была девушка необычная, что называется, сильная личность, непохожая на сверстниц. Думаю, в том числе и поэтому отношения у них с Харуямой сложились прямые и искренние.

Я представила, как они не торопясь шагают вдвоем по какой-нибудь обычной улочке и обсуждают что-то, понятное только им. Вскоре силуэт Мидорико превратился в мой собственный. Когда мне было девятнадцать, потом двадцать один, а потом двадцать три, рядом со мной был Нарусэ. Точно так же шел рядом, внимательно меня слушал. Нас связывала та безраздельная близость, та вера друг в друга, которую не смог бы понять никто, кроме нас двоих, но важнее которой не было ничего на свете. Мы с Нарусэ учились в одном классе в старшей школе. Тогда и начались наши отношения, которые продлились шесть лет — вплоть до третьего года моей жизни в Токио.

Я думала, что если когда-нибудь выйду замуж, то только за Нарусэ. Впрочем, мне было не так важно, поженимся мы или нет; в одном я не сомневалась — мы с ним всегда будем вместе. Мы обменялись бессчетным количеством писем, рассказывали друг другу о том, что любим, и о том, чего боимся. В школьные времена мне было обидно до слез, когда подходило время идти в бар мыть посуду и расставаться с Нарусэ. Сколько раз мне в голову приходило, что если бы я выросла в обычной семье, то, наверное, смогла бы после уроков проводить больше времени с любимым… Нарусэ всегда старался меня приободрить — говорил, что мы уже совсем скоро станем взрослыми, что он тоже найдет себе работу и все у нас будет хорошо. Своей любовью к чтению я тоже обязана ему. Он мечтал стать писателем и читал самые разные книги. А я читала то, что писал он, и каждый раз восхищалась его талантом, все больше и больше уверяясь в том, что таким людям, как он, самой природой суждено быть писателями. У нас никогда не кончались темы для разговоров. Мне было неважно, где и что мы делаем, — главное, что мы вместе. Я ни капли не сомневалась в том, что так будет продолжаться всю жизнь.

Однако судьба распорядилась иначе. На третьем году своей жизни в Токио я узнала, что Нарусэ спит с другой девушкой. Причем постоянно. Я была в таком шоке, что устроила ему скандал. В ответ на мой вопрос о том, любит ли он ее, Нарусэ помотал головой. Уставившись в пол, он неохотно пробормотал, что это не имеет отношения к любви и никак не влияет на его чувства ко мне, — просто ему очень нужен секс. Я не нашлась что ответить, и между нами повисло молчание. Дело в том, что к тому времени секса у нас с Нарусэ не было уже давно — больше трех лет.

Я любила Нарусэ. Мне хотелось быть с ним рядом еще много-много лет, разговаривать обо всем на свете, смотреть на одни и те же пейзажи, жить вместе. Только вот заниматься с ним этим мне не нравилось.

Чтобы сделать Нарусэ приятное, я некоторое время пыталась себя превозмочь. Я думала, дело в моей неопытности, в том, что я прилагаю недостаточно усилий. Но привыкнуть я так и не смогла. Физической боли я не ощущала, но каждый раз меня охватывало непонятное, непреодолимое чувство тревоги. Стоило раздеться и лечь в постель, как там, куда падал мой взгляд, например на потолке или в углу комнаты, мне чудились жирные черные спирали, будто намалеванные кем-то в порыве злости. С каждым движением Нарусэ эти отвратительные спирали становились все больше, все ближе ко мне и в конце концов засасывали: было такое чувство, будто некто подкрался сзади и надел мне на голову черный пакет. Время шло, но секс все так же не приносил мне ничего похожего на наслаждение, спокойствие или удовлетворение. Лежа под обнаженным Нарусэ, я чувствовала пронзительное одиночество.

Но объяснить это ему я не могла. Я доверяла ему настолько, что могла рассказать что угодно, он был моим лучшим другом, но говорить с ним о сексе у меня почему-то не получалось. Не то чтобы я боялась, что он меня разлюбит. Скорее я была уверена в том, что это мой долг — удовлетворять потребность своего мужчины в сексе. Никто мне такого не говорил, да и сама я эту мысль никогда не формулировала. Просто в какой-то момент я стала принимать это как должное: если мужчина, которого я люблю, хочет секса, значит, я, как женщина, должна ему это обеспечить.

Однако задача оказалась невыполнимой. Когда Нарусэ входил в меня, весь мир вокруг будто погружался в темноту. От безысходного отчаяния на глазах выступали слезы. Иногда мне в этот момент по-настоящему хотелось умереть. Наверняка со мной что-то не так, думала я, раз секс с любимым человеком приносит мне такие страдания. Я невзначай поспрашивала подружек, но ни у кого из них таких проблем не было. Они могли заниматься сексом хоть по несколько раз в день, и, судя по всему, с удовольствием. Я плохо понимала, о каком желании и наслаждении они говорят. И сделала вывод: у меня это желание, которое другим женщинам кажется само собой разумеющимся, — желание заняться сексом, ощутить внутри себя плоть мужчины, — отсутствует напрочь.

Я понимала то чувство, когда хочется держать человека за руку, быть с ним рядом. Когда мы с Нарусэ говорили друг другу какие-то важные слова, когда проводили время вместе или когда я в очередной раз осознавала, как сильно его люблю, в груди у меня разливалось тепло, которым хотелось поделиться с моим любимым. Но стоило перейти к физиологии, как все мое тело напрягалось и съеживалось. Теплые чувства к любимому мужчине и секс оставались для меня совсем разными вещами, и все мое естество упорно отказывалось их соединять.

Я набрала логин и пароль, чтобы войти на Фейсбук, и кликнула на страничку Нарусэ. Я его больше не любила. И не испытывала ни боли, ни сожалений. Я даже не знала, где он и чем занимается, пока он сам не позвонил мне пять лет назад, через пару месяцев после Великого восточно-японского землетрясения.

Когда у меня зазвонил телефон и на экране высветилось «Нарусэ», я сначала не поняла, кто это. Нарусэ? Тот самый Нарусэ? Мне вдруг подумалось, что это, наверное, кто-то хочет сообщить мне о его смерти. Сердце екнуло — и в тот же миг мой палец коснулся кнопки ответа на звонок.

— Это я, Нарусэ, — раздалось из динамика. — Сколько лет, сколько зим! Как дела?

— Нормально… Подожди, Нарусэ, это что, правда ты?

— Ну да. Вообще-то я думал, что ты уже сто раз сменила номер, но оказалось, что нет.

— А, это… — проговорила я, пытаясь успокоить колотящееся сердце, — да, номер я оставила тот же.

— Понятно.

Голоса Нарусэ я не слышала с двадцати трех лет, с тех пор, как мы расстались. Он звучал так же чисто и отчетливо, как тогда. Так, будто и не было этих десяти лет разлуки. Будто он позвонил мне, чтобы продолжить разговор, начатый накануне.

— А я уж решила, что ты умер.

— Если бы я умер, как бы я тебе позвонил? — усмехнулся Нарусэ.

— Ну, бывает же, что после смерти человека кто-то просматривает контакты в его мобильнике и всем это сообщает.

Затем мы все-таки обменялись стандартными любезностями, как подобает людям, которые давно не общались, и рассказали друг другу о последних событиях в своей жизни. Как оказалось, Нарусэ уже знал о моем успехе на литературном конкурсе, но саму работу так и не прочитал, потому что, по его словам, в последнее время у него совершенно пропал интерес к книгам.

— Никаких проблем! — заверила его я.

Потом мы заговорили о землетрясении. Нарусэ был женат и последние лет пять жил в Токио, но после известия о том, что землетрясение привело к взрыву на атомной электростанции, за десять дней собрался и вместе с беременной женой уехал на юг, в Миядзаки.

Тут он принялся в красках расписывать, насколько серьезную опасность представляет собой авария на АЭС. Говорил о периоде полураспада, о том, что установленные властями критерии безопасности и вообще все их решения — полный бред. О том, где можно почерпнуть верную информацию, а где — сплошная ложь, каким СМИ приплачивают «сверху», а каким можно доверять. О том, что на самом деле следует предпринять. О том, как власти сейчас будут пытаться скрыть настоящее положение вещей, и о раке щитовидной железы, которым теперь наверняка заболеют тысячи, нет, десятки тысяч человек. О том, что дезактивировать зараженную территорию уже невозможно. И распалялся — чем дальше, тем больше.

— Ты что, не понимаешь, как это важно? — напустился он на меня. — Только молчишь и поддакиваешь!

— Да нет, понимаю…

— Это все попадет в океан. Что мы тогда будем есть? Только подумай, что станет с Японией, если отнять у нас океан! Он не только источник пищи, он часть культуры…

Я не знала, что ему ответить. У меня, конечно, имелись свои соображения насчет землетрясения и АЭС. И его мысли тоже были мне понятны. Но этот гневный пафос диссонировал со всем образом Нарусэ, с его таким родным голосом, и невольно вызывал отторжение, словно со мной разговаривал чужой человек.

— И вообще, — сказал Нарусэ, — я видел, ты пишешь какие-то заметки… всякие там впечатления о книгах и прочую муру. — Он громко кашлянул. — Думаешь, сейчас подходящая ситуация, чтобы распыляться на пустяки? У тебя есть возможность публиковаться в прессе, а ты! Оглядись вокруг: люди ищут информацию, причем не все умеют пользоваться интернетом, понимаешь?

Нарусэ имел в виду мои газетные публикации. Но прежде той заметки, которая его так возмутила, я успела написать еще несколько, посвященных землетрясению. Я объяснила, что вовсе не игнорирую ситуацию, просто попавшуюся ему на глаза статью я сознательно написала на отвлеченную тему, чтобы дать читателю перевести дух. Но Нарусэ это не убедило — все равно я делаю слишком мало даже по сравнению с ним, вот он постоянно выкладывает информацию на Фейсбуке и в своем блоге. Ходила ли я на митинги? Подписала ли хоть одну петицию? Как я вообще могу оставаться в стороне в такое время?

Чем закончился наш разговор, я помню смутно. Помню только, что под конец он стал напряженным. Вздохнув, Нарусэ сказал:

— А ты ведь всегда такой была — ни за что не будешь делать того, чего тебе не хочется. Раз тебя что-то не увлекло, так и ну его. Потому ты и одна до сих пор. Думаю, с таким характером тебе и правда лучше жить одной.

Несколько дней эти слова не шли у меня из головы. Я стала заглядывать в его блог и на фейсбучную страничку. Там было все то же самое, что Нарусэ говорил мне по телефону, только в виде бесчисленных, похожих друг на друга длиннющих постов. Пару месяцев спустя я узнала, что у него благополучно родился ребенок.

При виде фотографии новорожденного, так похожего на Нарусэ, мной овладело странное чувство. Конечно, меня с этим младенцем ничто не связывало и связывать не могло, но одна мысль о том, что к его появлению на свет наполовину причастен Нарусэ, почему-то будоражила. О жене Нарусэ я ничего не знала, но, надо полагать, он проделал с ней то же самое, что когда-то со мной, и в результате возникла новая жизнь. Это ошеломляло.

Нет, не то чтобы я воображала себя матерью этого ребенка — таких фантазий у меня не возникало. Но откуда это непонятное волнение? Может, меня поразил сам факт, что секс может иметь настолько разные последствия в зависимости от того, с кем им занимаешься. А поскольку секса у меня не было ни с кем, кроме Нарусэ, то в мыслях о беременности или о младенцах обязательно присутствовала его тень. Ведь только с ним я занималась тем, что могло бы привести к появлению ребенка.

Но существовала ли для нас хоть малейшая вероятность подобного? Нет, абсолютно точно нет. Тут у меня даже сомнений не было. Родить я тогда не могла себе позволить — ни возраст, ни финансовое положение к этому совершенно не располагали. К тому же секс был для меня настоящей мукой, одна мысль о нем вызывала ужас. Из-за этого я и рассталась с Нарусэ, которого так любила. Но раз я его любила, мы ведь однажды могли бы встретиться с ним снова и я бы от него забеременела? Сейчас есть разные технологии, можно зачать ребенка и не занимаясь сексом. Был ли у меня такой вариант?..

Больше Нарусэ мне не звонил. Каждый раз, когда я заходила на его страничку, малыш на фотографиях оказывался все старше. Через два года он пойдет в школу. Фейсбук Нарусэ заполнил бытовыми фотографиями, а блог, посвященный землетрясению и аварии на АЭС, он уже пару лет как забросил. Не сказать чтобы жизнь Нарусэ продолжала меня волновать, но, наблюдая, как растет его сын, я испытывала смутное чувство тревоги.

Интересно, доведется ли и мне родить ребенка? Случится ли такое в моей жизни? Смогу ли я это сделать, если у меня нет ни любимого мужчины, ни желания вступать в отношения, а заниматься сексом не могу и не хочу? Я думала об этом все чаще. Есть ведь банк спермы? Интереса ради я поискала информацию о таких банках в интернете, но оказалось, это не для меня: сперма из банков предоставляется только супружеским парам, и то по ситуации. Незамужним женщинам отказывают сразу. А что, если поехать за границу, в страну, где это возможно? Но я даже английского не знаю. Переведя компьютер в спящий режим, я отошла от стола, обняла кресло-мешок и закрыла глаза.

Чего на самом деле хотят люди, когда говорят, что хотят ребенка? Многие женщины уверяют, что хотят родить его от любимого мужчины, но есть, наверное, разница — хотеть его ребенка или своего? И вообще, неужели всем людям, у которых есть дети, с самого начала известно что-то, чего не знаю я? Может быть, у них есть качества, которых нет у меня… Я вздохнула и еще глубже зарылась лицом в кресло-мешок. Вдали стрекотали цикады. Я начала считать их трели, когда рядом завибрировал телефон. Помедлив немного, я взглянула на экран. Это было сообщение в Line от Мидорико:

«Приветик! Смотрю картины Моне. Такая красотища! И они реально огромные!»

К сообщению она приложила несколько фотографий. Наверное, это Макико после нашего телефонного разговора попросила дочь написать мне.

На первом фото я увидела пышную клумбу. Мелкие цветочки нежных оттенков среди густой зелени. Я не смогла опознать ни единого, зато вспомнила, как мы с мамой, Макико и бабушкой Коми — мне было тогда десять лет — покупали себе платья. Самого простого кроя, фактически мешки из тоненького хлопка с круглой горловиной и дырками для рук. На стеллаже магазина лежала целая стопка таких платьев с одинаковым принтом в мелкий цветочек, но разной расцветки. Помню, мы долго спорили перед этим стеллажом, можем мы позволить себе такие платья или нет. В конце концов продавщице надоело, и она сказала, что хотя платья стоят три тысячи пятьсот иен за три штуки, но, если мы возьмем сразу четыре, она отдаст нам их за три тысячи. После долгих сомнений мы все-таки решились на покупку, в полной эйфории вернулись домой и сразу бросились примерять обновки. Нарядившись и посмотрев друг на друга, мы расхохотались. Не знаю почему — то ли от комичности ситуации, то ли от смущения. Однако платья эти стали нашими любимыми. Мы из них не вылезали.

Когда мама и бабушка Коми умерли, нам было нечего положить им в гроб, кроме этих платьев, которые они носили летом чуть ли не каждый день. Но мы с Макико так и не смогли заставить себя это сделать. А однажды, спустя годы, я надела свое платье на свидание с Нарусэ, и он сказал, что оно мне очень идет. Я переживала, что он меня засмеет за это дешевое платье, поэтому страшно обрадовалась его похвале. Эти цветочки на фото, присланном Мидорико, удивительно напоминали узор на тех наших платьях.

На следующей фотографии была сама Мидорико. Она высовывалась из большой красно-черной тыквы работы Яёи Кусамы. На третьем снимке Мидорико стояла на фоне моря, придерживая развевающиеся от ветра волосы. Небо над ней было словно голубой холст, туго натянутый на раму, — вот-вот разорвется. Я так давно не видела свою племянницу. На лице у нее сияла счастливая улыбка.

«Молодец, что поехала! Маки мне уже рассказала. Надеюсь, ты там хорошо проводишь время. Кстати, клумба похожа на картины Моне. Прямо в его стиле!»

«Точно, Моне-клумба! Видимо, они так нарочно сделали. Чтобы везде был один сплошной Моне».

«Я там никогда не была. Расскажешь потом, как там все?»

«ОК. Тут столько всего! Вряд ли успею за один раз. Послезавтра уже в Осаку. Напишу еще!»

Напоследок Мидорико отправила мне их совместное фото с Харуямой. Они стояли на фоне какого-то белого арт-объекта и широко улыбались в камеру. Харуяма — в очках, руки на лямках рюкзака, глаза чуть прищурены. Похоже, и правда славный парень. Мидорико — в шортах и майке, на голове — ярко-красная широкополая шляпа.

Отложив телефон, я поднялась и подошла к окну. Уже смеркалось. Вот и вечер, подумала я и отправилась на кухню приготовить себе поесть. Когда я с тарелкой спагетти вернулась в комнату и включила телевизор, как раз начались семичасовые новости. Удалось установить личность погибшего, чей труп несколько дней назад нашли на лесной тропе в префектуре Сига. Мужчина восьмидесяти пяти лет не справился с управлением и врезался на своей машине в магазин бытовой техники — к счастью, обошлось без пострадавших. Кое-что о прошедших Олимпийских играх в Рио-де-Жанейро. О вероятности того, что император отречется от престола при жизни. Как и вчера, и позавчера, проблем в мире хватало. Погода: завтра возможны внезапные ливни. По-прежнему остается риск теплового удара. А теперь — время специального репортажа.

— В наши дни многих незамужних женщин живо интересует, возможно ли забеременеть и родить, не вступая в брак и не имея партнера? Интернет предоставляет один из вариантов решения этой проблемы — сайты для поиска доноров. Но каковы цели мужчин, предоставляющих свою сперму бесплатно? Каковы мотивы женщин, идущих на такой риск?

Спокойный женский голос затих, и на экране появилась надпись:

«Вся правда о донорстве спермы!»

Я отложила вилку и впилась глазами в телевизор.

Так я просидела, не шевелясь, не меньше часа. Когда репортаж закончился, я рванула к компьютеру и принялась искать подробную информацию о том, что упоминалось в этом репортаже. Когда я пришла в себя, была уже ночь. У меня пересохло во рту, болела голова. Я опрокинула в себя несколько стаканов ячменного чая и еще раз приняла душ. Потом расстелила футон и легла, но заснуть никак не получалось, и я раз за разом вставала в туалет. Тарелка со слипшимися остатками спагетти так и стояла на столике.

10. Выбери правильный ответ

— Конечно, сначала мне было страшно. Вдруг меня заманят в укромное место и сделают со мной что-нибудь…

Лицо интервьюируемой закрывала мозаика. Волосы были каштановые, до плеч. Белый кардиган поверх клетчатой рубашки. Женщина тщательно подбирала слова, будто кусочки бумаги для аппликации.

— Сначала я не задумывалась об этом всерьез. Не верила, что смогу забеременеть таким способом. К тому же получить это… от совершенно незнакомого человека… сперму, да, именно… я и сама в шоке, что решилась. Но…

Женщина умолкла, потом кивнула, как бы соглашаясь с собой:

— У меня не было другого выхода. Времени не оставалось. Пусть даже таким способом, но все равно хотела, чтобы у меня был ребенок, мой ребенок.

Картинка сменилась, на экране появился мужчина-донор, лицо его тоже было скрыто. Короткая стрижка, рубашка в шотландскую клетку, легкие бежевые брюки. Он непрерывно потирал один о другой плотно сжатые кулаки. Судя по голосу и телосложению, он был довольно молод — я бы дала ему от двадцати пяти до тридцати пяти лет.

— Мои мотивы? Для меня это просто помощь людям, ничего больше. Я увидел, что женщина оказалась в трудной ситуации, и подумал: почему бы ей не помочь… Что? Воспринимаю ли я этого ребенка как своего? Ну, наверное, да… хотя я не состою с ней в браке, никогда не видел ребенка, не жил с ними. Так что мне сложно об этом говорить. В любом случае я рад, что моя сперма, то есть моя помощь, сделала женщину счастливой.

Я нажала на кнопку паузы и потянулась, сидя на стуле.

С тех пор как я впервые посмотрела этот репортаж, прошло десять дней. На следующий день после трансляции видео загрузили в интернет, и сейчас я пересматривала его уже в сотый раз.

Основное содержание репортажа сводилось к следующему.

Японские врачи начали использовать сперму третьих лиц для лечения бесплодия более шестидесяти лет назад. На сегодняшний день этот способ помог появиться на свет как минимум десяти тысячам человек. В клинике на донорскую сперму могут претендовать только супружеские пары и только в том случае, если они уже прошли базовые стадии лечения бесплодия и выяснили, что проблема в мужчине. Для незамужних женщин, которые, несмотря на отсутствие партнера, хотят ребенка, такой путь закрыт. Для однополых пар, разумеется, тоже. Впрочем, все это было мне известно и раньше.

Но в последние несколько лет в интернете появились сайты, где мужчины предоставляют свою сперму в частном порядке, на волонтерских основаниях. Говорят, что на эти сайты приходит все больше запросов от незамужних женщин и однополых пар. Иногда доноры просят оплатить им транспортные расходы до места встречи или напитки в кафе, но никаких других вознаграждений они не принимают. При этом никакой ответственности за результат они тоже не несут и вообще больше не вступают с клиентками в контакт. На один из таких донорских сайтов и зашла героиня передачи — одинокая женщина под сорок. Встретившись с донором в кафе и получив от него сперму, она ввела ее себе в матку с помощью самого обычного шприца. Со второго раза она забеременела и благополучно родила. Именно эта женщина стала героиней первой части репортажа. Во второй врач рассказывал о риске инфицирования при самостоятельном введении спермы в домашних условиях и поднимал некоторые этические вопросы.

Для начала я решила выяснить, есть ли такие сайты на самом деле и что они собой представляют.

Поисковик выдал мне около сорока ссылок, но, как и говорилось в репортаже, это были либо фейковые сайты, либо не внушающие доверия личные странички. Тогда я попробовала поискать в Твиттере[10], где завела себе аккаунт сразу после того землетрясения, но постепенно забросила. По запросу «донорство спермы» отобразилась целая куча аккаунтов, но, судя по названиям вроде «Сперма. com» или «Сперматозоидный отряд », контент там был скорее эротический.

Когда в этом потоке сомнительных вариантов обнаружилась информация о настоящем банке спермы, заявленном как некоммерческая общественная организация, я сначала даже удивилась. Сайт выглядел солидно — на него явно не пожалели времени и денег. К донорской сперме якобы прилагались справка о группе крови донора и отсутствии у него инфекционных болезней, его генетический профиль с низкой вероятностью развития рака и даже диплом о высшем образовании. Если верить сайту, банк работает уже давно и отлично себя зарекомендовал.

Еще я купила несколько книг по этой тематике, но о таких случаях, как мой, в книгах не писали — в большинстве из них описывали свой опыт женщины, прошедшие процедуру как положено, то есть в медицинских условиях. Остальные книги были посвящены истории репродуктивной медицины, ее передовым методикам и спорным вопросам.

Существует мир женщины из репортажа и тот мир, о котором говорится в книгах.

К какому из них отношусь я?

Какой из них хоть как-то соприкасается с моей жизнью?

Впервые увидев репортаж, я всю ночь не могла заснуть от волнения. Он не давал мне никаких четких ответов и не предлагал реальных шансов, но все же казался спасительной ниточкой, способной вывести меня из мучительного лабиринта тревожных мыслей, в котором я блуждала уже около года. Впрочем, позже, когда ко мне вернулась способность думать рационально, мой энтузиазм начал таять на глазах.

Встретиться с совершенно незнакомым мужчиной в кафе и взять у него из рук емкость, которую он только что наполнил своей спермой где-нибудь в туалете? Или получить через рефрижераторную доставку сперму донора, вся информация о котором сводится к ряду циферок, характеризующих состояние его здоровья, да названию университета, где он учился? Потом самой влить в себя эту сперму обычным шприцем, забеременеть и родить ребенка… Нет, на такое я вряд ли способна. Неужели та женщина из репортажа действительно смогла все это проделать? Если все сказанное ею — правда, у нее, наверное, аномально крепкая психика. Сама мысль о том, чтобы ввести в себя сперму незнакомого мужчины, шокировала.

Впрочем, за границей женщины совершенно спокойно используют банки спермы и рожают. Такая практика существует на самом деле. Даже в Японии благодаря этому методу уже родилось бесчисленное множество детей, и, значит, через подобное прошло множество женщин. Может, считать это дикостью — мой предрассудок?

Но, если честно, что-то в этой перспективе все равно напрягало. Наверное, определенную роль тут играл способ получения спермы. Казалось бы, какая разница, сперма из респектабельного медицинского учреждения или от какого-то мужчины из интернета… И в том и в другом случае это сперма незнакомого мужчины. И все же я ощущала, что разница есть. В университетских клиниках обычно используется сперма студентов медицинского факультета и проводятся разные специализированные проверки. Личные данные мне, конечно, не сообщат, но в каких-нибудь бумагах наверняка останется информация о том, кому эта сперма принадлежит.

А в волонтерах с частных сайтов было что-то подозрительное. Может, меня останавливала мысль о встрече с донором в кафе? Или упоминание о сетевых универмагах? Или пугало, что зарождение новой жизни произойдет в результате кустарных манипуляций со шприцем… А может, мне все-таки было важно, есть ли у донора образование? В повседневной жизни я не обращала внимания на такие вещи, но тут ведь речь о генах будущего ребенка.

В любом случае моя проблема состояла в том, что я не буду знать отца ребенка. Но что такое «знать человека на самом деле»? Разве все супруги, у которых уже есть ребенок или которые занимаются сексом и в перспективе могут его зачать, так уж хорошо друг друга знают? Вряд ли…

Тут я почувствовала, что совсем запуталась. Выходит какая-то полная ерунда, не имеющая отношения ко мне и моей жизни. Получить от незнакомого мужчины сперму, чтобы родить ребенка? Допустим, а дальше? Никакой финансовой стабильности в моей жизни не предвидится. С рождением ребенка все только начинается. А у меня, между прочим, в Осаке живет сестра — стареющая хостес, которой даже пенсия не полагается. Есть племянница, которой пока тоже нужна поддержка. Мне давно пора задуматься о том, как обеспечить в старости себя и родных. А тут еще и ребенок. Немыслимо. Невозможно даже представить! Вот так меня бросало из надежды в уныние и обратно.

Но слова женщины из репортажа все не шли из головы. В самом конце интервью она сложила руки на коленях, потом прижала их к груди и, с чувством проговаривая каждое слово, произнесла:

— Я рада, что сделала это. Правда, очень рада. Как же хорошо, что я тогда не побоялась, что решилась. Ведь благодаря этому я встретилась с собственным ребенком. Это лучшее, что могло случиться в моей жизни.

Она была по-настоящему счастлива. Не знаю, как объяснить, но что-то в ее голосе не оставляло в этом сомнений. Будто каждое ее слово излучало сияние, настолько ослепительное, что я невольно жмурилась. И с закрытыми глазами снова и снова повторяла про себя слова этой женщины, прокручивала в памяти ее жесты. Как она шмыгнула носом. Как у нее еле заметно сбилось дыхание на середине фразы. Наверняка там, за мозаикой, на ее глазах выступили слезы. «Я рада, что сделала это. Правда. Я встретилась с собственным ребенком…» На секунду мне показалось, что мозаика пропала и на ее месте проступило молодое мамино лицо. Встряхнув копной густых волос, в которых легко могла бы спрятаться небольшая черная кошка, и широко улыбаясь, она подхватила, обращаясь куда-то в пустоту: «Это лучшее, что могло случиться в моей жизни». В следующий момент на ее месте уже была я. «Как же хорошо, что я тогда не побоялась. Ведь благодаря этому я встретилась с собственным ребенком», — говорила я с воображаемого экрана, прижимая руки к груди. Лицо у меня было счастливое, умиротворенное — будто и не было другой меня, той, что сидит одна в пустой квартире, предаваясь бесплодным фантазиям. В руках я бережно сжимала маленького пухленького младенца.

Как всегда в конце лета, жара спала и в воздухе повеяло осенью. Небо сделалось выше, облака в нем вытягивались в узкие полоски, прежде чем полностью растаять. Настало то время года, когда тонкой кофты уже не хватает, а носки нужны не только на улице, но и дома.

День за днем я работала над романом, но дело шло медленно.

Он был запутанный и длинный, так что вопрос, о чем он, приводил меня в замешательство. Но, если в двух словах, это была история со множеством действующих лиц, разворачивающаяся в вымышленном районе Осаки, где живут рабочие-поденщики. Главные героини — подростки-одногодки: отец одной — член банды якудза, постепенно дряхлеющей вместе с самим районом, другая выросла в женской секте. После принятия в 1992 году антимафиозного закона жизнь якудза стала тяжелее, поэтому дочь члена группировки росла изгоем. На ее долю выпало немало унижений и в детском саду, и в школе. А у девочки из секты не было даже японского гражданства: из религиозных соображений секта не зарегистрировала ее рождение. Случайно встретившись, героини решают покинуть свой район — точнее, то, что от него осталось. Девочки уезжают в Токио и там впутываются в одну странную историю. Такой вот сюжет.

В последнее время я изучала якудза. Предстояло добыть огромное количество информации: о системе взносов, о способах получения прибыли и поставки оружия, о реальных убийствах, совершенных из мести, о моральных принципах банды, об иерархии и системе обращений друг к другу и даже о годовом доходе якудза. На просмотр видео и чтение материалов по теме уходила уйма времени. Приходилось постоянно останавливаться, чтобы уточнить какую-нибудь мелочь, и я никак не могла поймать ритм. Порой я так увлекалась интервью с главарями или видео их разборок, что напрочь забывала о времени. Мне очень хотелось хоть немного передать эту атмосферу в своем романе, но это была непростая задача.

На тот момент я работала над сценой юбицумэ. Суть этого ритуала заключается в том, что в знак раскаяния за собственную оплошность или оплошность подчиненного, а иногда и для заключения мира с конкурирующей группировкой член якудза отрезает себе палец. В наше время такое уже почти не происходит, но я писала о временах, когда ритуал практиковался довольно часто. Делалось это так: мизинец охлаждали льдом до потери чувствительности и отсекали клинком на разделочной доске. По сюжету один из членов банды, которому предстоит отрубить себе палец, страшно боится боли и пытается добиться у врача общего наркоза. Тут мне ощутимо не хватало знаний. Например, я не знала, куда девают отрезанный палец и есть ли какое-то ограничение по количеству пальцев, которые может отрезать себе один человек. Пока я разбиралась с этими частностями, время улетало, а работа почти не двигалась. По плану мне пора было приступать к части о секте и о препарате, который когда-то разрабатывала в лаборатории ее основательница, но оставалась еще масса работы над темой якудза, так что до следующей части было как до луны. Я вздохнула и вернулась к чтению недавно купленной книги «Якудза и эвтаназия».

Часа два я прилежно читала, сидя на кресле-мешке. Потом ненароком заглянула в телефон и обнаружила там непринятый звонок от Рёко Сэнгавы. Точно, мне же пришло от нее уже несколько сообщений, но руки до них все никак не доходили. Сколько, интересно, прошло времени с ее последнего сообщения… кажется, неделя или чуть больше. Может, лучше написать ей, а не звонить? Поколебавшись, я все же нажала на кнопку вызова.

— Ну здравствуйте, Нацуко! — после третьего гудка послышался голос Сэнгавы — добродушный и чуть ироничный. — Наконец-то мне удалось вас поймать! Давайте рассказывайте, чем вы в последнее время так заняты?

— Ну, это… Пишу. Продвигается еле-еле, но я стараюсь…

— Вот оно что. Понятно.

— Простите, что я вам так долго не отвечала. Совсем вылетело из головы…

— Ничего страшного.

Оказалось, Сэнгава звонила мне по поводу справочной литературы. В свое время я просила ее помочь мне с информацией о преступлениях, совершенных в деревнях или маленьких провинциальных городках ярыми приверженцами каких-нибудь религий, и о судах по таким делам. Она как раз нашла интересные материалы и пообещала их при случае мне передать. Потом речь зашла о книге, которую я читала.

— Это довольно новая книга о том, как тяжело живется стареющим якудза. Им ведь нужна физическая сила — другие способы заработка вроде управления шоу-бизнесом или инвестиций им уже почти перекрыли.

— Да уж, непросто им…

— Но если даже якудза уйдет из группировки, на другую работу его не возьмут. А здоровье тем временем разрушается, и он уже думает о том, как лучше умереть. Прямо до мурашек!

— Да, понимаю… Ну что ж, надеюсь, вы найдете там что-то полезное для вашего романа.

Разговор плавно перетекал с темы на тему, и вскоре мы уже обсуждали банкет после вручения какой-то литературной премии. Сэнгава рассказала, что на банкете, вернее, на его продолжении во втором или уже третьем баре она слишком много выпила и в конце концов получила по лицу от одной пожилой писательницы.

— По лицу? То есть она вам дала пощечину? — удивилась я. — Серьезно? Автор — редактору?

— Именно так… — подтвердила Сэнгава с неожиданным смущением в голосе. — Но я ведь тоже была пьяна… вот и сказала ей что-то не то.

— Нет-нет-нет, стоп! — возмутилась я. — Это же какой-то абсурд! Как может взрослый солидный человек взять и ударить своего партнера по работе? Удивительно…

— М-м… — отстраненно протянула Сэнгава. — Ну, мы с ней уже давно работаем. С тех пор, как я пришла в это издательство. То есть уже больше двадцати лет. И у нас всегда были хорошие, доверительные отношения. А в тот вечер обе перебрали с алкоголем, вот и все. Такое случается.

— А как реагировали окружающие?

— Хм, дайте вспомнить… Ну, поахали немного, конечно, а как тут отреагируешь?

Мне пока не довелось прочитать ни одного произведения этой писательницы, но ее имя знал любой, кто хоть немного интересовался литературой. Я понятия не имела, что она за человек, и уж тем более не была с ней знакома, только видела фотографию в журнале: миниатюрная и женственная, писательница совершенно не производила впечатление человека, способного на рукоприкладство. Работала она в жанре на стыке детской литературы и фэнтези, а на пике популярности выпустила несколько книжек-картинок, сразу ставших хитами.

— Как же вы с ней теперь общаетесь?

— Как обычно, — откашлявшись, сказала Сэнгава. — Как будто ничего не произошло. Вроде все по-старому.

— Она что, даже не извинилась?

— Нет, но мы в общем-то друг друга понимаем и без слов. К тому же в тот вечер мы обсуждали ее произведения. Для писателей это чувствительная тема.

У меня оставалось еще много вопросов, но Сэнгава засмеялась:

— Ну, хватит уже об этом, расскажите лучше, как ваши дела.

— Я… — Я запнулась.

Каждый мой день был похож на предыдущие, и рассказать мне было особенно не о чем, кроме разве что материалов для романа. И тут я подумала: а что, если рассказать ей об этом? О том, что не давало мне покоя на протяжении последних нескольких месяцев: о возможности забеременеть с помощью донорской спермы. Об этой идее, в которой я находила то плюсы, то минусы и все равно постоянно к ней возвращалась… Я могла бы рассказать Сэнгаве все. Но не стала. Это слишком личное, слишком безрассудное, да и вообще я смутно себе представляла, как, с чего начать такой разговор.

Поддакивая собеседнице, я обвела взглядом комнату и наткнулась на стопку книг о донорстве и репродуктивной медицине, лежащую рядом с материалами о якудза и сектах. Одну из них я недавно прочла. Это был сборник интервью с людьми, зачатыми с помощью донорского биоматериала.

Истории всех этих людей совпадали в двух пунктах: во-первых, никто из опрошенных не знал своего биологического отца, а во-вторых, на протяжении всего детства родители скрывали от них правду. Такие процедуры всегда проводились конфиденциально, о них не рассказывали ни родственникам, ни друзьям. А тем более самим детям. На сегодня чуть меньше десяти тысяч человек, рожденных при таких обстоятельствах, до сих пор о них не подозревают.

Но бывает, что человек вдруг узнает правду. Узнает, что тот, кого он считал отцом, на самом деле ему вовсе не отец, что его всю жизнь обманывали. Что никто не знает, от кого он унаследовал половину своей ДНК. Из интервью, бесед и комментариев составителя становилось понятно, как шокировало это открытие каждого из участников проекта, как тяжело они переживали эту новость. Для некоторых это оказалось сродни утрате части себя.

Мужчина из последнего интервью признался, что продолжает искать своего биологического отца.

В клинике ему сказали, что документов не осталось, а врач, который руководил процедурой, уже умер. Помимо того, что донором был студент-медик, по всей видимости учившийся в тот период в университете, к которому относилась клиника, зацепок нет. В конце интервью мужчина перечислил несколько примет, которые отсутствовали у его матери и с большой вероятностью были унаследованы от отца.

«Мама у меня маленького роста, а я — метр восемьдесят. У мамы ярко выражены складки на веках, а у меня их нет вообще. Еще я с детства бегаю на длинные дистанции. Так что я ищу человека, который, вероятно, учился в те годы на медицинском факультете университета N, высокого, хорошего стайера и без складки на веках. Сейчас ему должно быть от пятидесяти семи до шестидесяти пяти лет. Возможно, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?»

Этот текст меня потряс. Я представила, каково это — пытаться найти очень важного, незаменимого человека, располагая только мизерным набором невнятных примет. Внутри у меня все сжалось. Высокий, без складок на веках, бегун на длинные дистанции. «Возможно, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?» Перед глазами у меня возник силуэт мужчины — я видела его со спины, застывшим перед огромной, безграничной пустотой, где взгляду не за кого и не за что зацепиться.

— …поэтому, может, съездите туда? Заодно и материал подсоберете!

Голос Сэнгавы вернул меня в реальность, и я переложила телефон в другую руку.

— Да-да, материал…

— Вам будет интересно даже просто послушать. Сэндай не так далеко, можно и за один день обернуться, но советую остановиться на ночь!

— На ночь? Так можно?

— Ну это же по работе! — ответила Сэнгава. — К тому же вы меня только один раз попросили помочь с материалами, и все. Должна же я вам еще хоть чем-то помочь. Если бы вы потребовали, например, отправить вас на месяц в шикарную гостиницу на горячих источниках, потому что там легче пишется, я бы крепко призадумалась. Но организовать вам одну ночь в Сэндае я могу без проблем! Это поможет вам с частью про секту. В сектах обычно остерегаются незнакомцев, но среди шаманов попадаются и разговорчивые… хотя все зависит от человека. На самом деле не так важно, что вы там раскопаете. Главное — на дворе осень, погода просто чудо. Попробуете местную кухню, наберетесь сил, а потом — новый рывок до конца года. Как вам такая идея, Нацуко?

— Да, рывок надо сделать, я понимаю… но полевое исследование мне пока не нужно, — попыталась выкрутиться я. — Хватит и книг!

— Безвылазно сидеть дома — это, конечно, в вашем стиле, но иногда нужна перезагрузка. — Сэнгава шумно вдохнула и выдохнула. — А, кстати! Вот о чем я вам еще хотела рассказать. В начале следующего месяца будут чтения. Не хотите туда сходить?

— Чтения?..

— Да, литературные чтения. — Сэнгава закашлялась. — Простите! В общем, писатели и поэты будут читать свои стихи, рассказы, и все такое. Эта мода к нам пришла лет десять назад — все вдруг кинулись организовывать такие мероприятия. Обычно чтения проводятся по случаю выхода какой-нибудь книги. На них приглашают публику, писатель что-то читает, потом автограф-сессия. Иногда в конце еще устраивают небольшой банкет.

— О, даже так?

— Эти чтения будут особенно масштабные, гостей будет человек сто. Авторов, если не ошибаюсь, трое. Одна из них — моя подопечная. Приходите обязательно, будет интересно! К тому же я хочу вас кое с кем познакомить.

— Звучит заманчиво, но очень не хотелось бы получить там пощечину, — засмеялась я.

— Ничего страшного, эту роль я возьму на себя! — так же весело подхватила Сэнгава на чистом осакском диалекте.

После разговора я включила компьютер и проверила почту. В разделе «Непрочитанные» отображалось только несколько рекламных рассылок. Ответов на мои письма не было.

Недели три назад я отправила мейлы по двум адресам. Первый принадлежал самому приличному, содержательному и хорошо зарекомендовавшему себя японскому сайту из всех, которые мне удалось найти.

Сделав себе новый ящик на Gmail, я кликнула на «Написать» и там, в чисто-белом прямоугольном поле, по-честному расписала свою ситуацию. Что мне тридцать восемь лет. Что я не замужем и партнера у меня тоже нет, поэтому в медицинское учреждение за донорской спермой я обратиться не могу. Но я хочу ребенка. Это и привело меня на сайт Японского банка спермы.

«Я серьезно рассматриваю эту возможность. Пожалуйста, расскажите, как мне следует действовать, если я решу воспользоваться вашими услугами».

Однако прошел почти месяц, а ответа я так и не получила. Дней через десять после первого письма я даже создала себе еще один аккаунт и продублировала мейл оттуда. Но результат был тот же.

Другое письмо я отправила мужчине, который писал в своем блоге, что занимается частным донорством. Он тоже не отвечал, но это меня не особенно беспокоило. Я написала ему, поддавшись сиюминутному волнению и нетерпению. Даже если бы он мне ответил, вряд ли я в итоге решилась бы с ним встретиться, так что это был совершенно бессмысленный порыв под воздействием любопытства и в поисках утешения.

Я достала из ящика тетрадь и зачеркнула в ней два варианта: «Японский банк спермы» и «частный донор». Оставалось еще два:

• датский банк спермы «Велькоммен»,

• провести остаток жизни бездетной.

Я снова вздохнула.

Об организации «Велькоммен» я узнала из интернета и книг. Не знаю, уместно ли говорить о банке спермы «банк-долгожитель», но история его насчитывает несколько десятилетий и он известен во всем мире. На сайте была представлена солидная статистика. Оборудование постоянно обновляется в соответствии с передовыми стандартами. Донорскую сперму регулярно проверяют не только на наличие инфекций, но и на нарушения хромосомного набора и факторы, способные вызвать тяжелые наследственные заболевания. Вся система направлена на то, чтобы исключить любые возможные риски, и только самые лучшие биоматериалы, прошедшие этот контроль, замораживают для последующего использования. Таких на выходе процентов десять. То есть конкуренция такая суровая, что стать донором удается только одному из десяти желающих. У банка имеется опыт работы с клиентами из более чем семидесяти стран. Сперму там предоставляют всем: и парам, у которых не получалось зачать ребенка, и лесбийским парам, и одиноким женщинам вроде меня. Достаточно сделать заказ через интернет.

Помимо прочего, на сайте банка имелись подробные профили каждого донора. Если отметить галочками свои пожелания по группе крови, цвету глаз и волос, росту и так далее, отображался список подходящих вариантов. Выбрав понравившегося донора, можно посмотреть его полную характеристику. Одна порция спермы стоит немногим больше двухсот тысяч иен. Вливать в себя ее следует самостоятельно. Конечно, забеременеешь ты в итоге или нет, неизвестно. Новаторство банка «Велькоммен» состояло в том, что можно выбрать как анонимного, так и неанонимного донора. Во втором варианте ребенок, когда вырастет, сможет выйти на связь со своим биологическим отцом. Лесбиянки обычно выбирали неанонимных доноров, а гетеросексуальные пары предпочитали анонимных.

Чем больше я узнавала о «Велькоммен», тем больше недоумевала: зачем я вообще писала во всякие мутные места вроде Японского банка спермы и того частного блога? Зачем мучилась в ожидании? Вот же он — передо мной: единственный и оптимальный вариант! Впрочем, я и сама понимала, почему я туда не обратилась. Дело в том, что я не владела никакими языками, кроме японского. По-датски я не знала вообще ни слова, а английский у меня был на уровне девятого класса — последнее, что осталось у меня в памяти, это Present Perfect. Как мне вести переписку с банком? Хотя, может быть, переписываться и не понадобится. Судя по сайту, достаточно поставить галочки в нужных местах и оплатить заказ, и спустя четыре дня или чуть больше тебе в любую точку мира прилетит посылка с замороженной спермой из Копенгагена.

Отойдя от компьютера, я растянулась на ковре. Было прохладно, так что я дотянулась до свернутого пледа, укрыла им живот и положила обе руки сверху. До сих пор я думала только о том, как добыть подходящую сперму. Но как обстоят дела с моими яйцеклетками? Месячные у меня, как правило, приходят регулярно, каждые двадцать восемь дней. Но с учетом возраста есть основания для беспокойства.

Я включила телевизор и отрешенно уставилась на экран. Передавали прогноз погоды, ведущий то и дело оборачивался к карте, увлеченно рассказывая о надвигающихся осадках. Задернутые занавески начали окрашиваться в темные тона. Ночь была уже совсем близко. «Интересно, сколько еще раз я буду вглядываться вот так в вечернюю синеву? — подумалось мне. — Неужели это и есть одиночество? Когда все время находишься в одном и том же месте, где бы ты ни была, на что бы ни смотрела…»

— Разве это так плохо? — тихонько спросила я вслух. Но на мой вопрос, естественно, никто не ответил.

11. I’m so happy ‘cause today I’ve found my friends… They’re in my head[11]

М-да, ну и чтения… Раньше я на таких мероприятиях не бывала и вряд ли могла бы оценить их по достоинству. Однако смысла происходящего я искренне не понимала. Нет, я знала, что авторы зачитывают свои произведения, — но чего ради? На известного поэта, выступавшего первым, — очень пожилого, восьмидесяти с лишним лет — было больно смотреть: говорил он чуть слышно и невнятно и каждые две минуты заходился в таком кашле, что вцеплялся в подлокотники кресла.

Вторым выступал прозаик лет сорока, в кардигане цвета какао, с усиками и длинными волосами, забранными в хвост. Читал он так монотонно, что я лишь время от времени улавливала отдельные мудреные слова, и так долго, что я стала опасаться, что он не закончит никогда. Больше всего это напоминало буддийские мантры в записи, поставленные на бесконечный повтор. Я даже поймала себя на том, что мысленно стучу по темпл-блоку, пытаясь нащупать хоть какое-то подобие ритма. Уже все варианты перепробовала — то добавлю между основными ударами дополнительные, то стукну три раза подряд… но чтение никак не заканчивалось. Наверное, прозаик еще и стеснялся — или делал вид, что стесняется, — во всяком случае, он постоянно опускал голову и в результате говорил мимо микрофона. Несколько раз микрофон ему поправляли, но вскоре он снова начинал говорить мимо, так что организаторы в конце концов сдались.

Несмотря на ноябрь, погода стояла по-зимнему холодная, поэтому я пришла в теплом свитере. Ужасная ошибка: в зале была адская жара. Мне сделалось так паршиво, что в какой-то момент я чуть не отключилась. Мантры все продолжались, по спине у меня текли струи пота, а под рукой, как всегда в такие моменты, не было ни полотенца, ни платка. В ярости, какой не испытывала целый год, я оглянулась и не поверила своим глазам: остальные зрители сидели неподвижно, выпрямившись и сосредоточенно наблюдали за происходящим на сцене. Мои соседки справа и слева уставились на писателя не моргая, будто зачарованные. Причем одна из них была в толстой вязаной шапке, натянутой чуть ли не до самых глаз, а у другой на шее был намотан мохеровый шарф. А я страдала от жары. Невыносимо. И по-прежнему не понимала ничего из того, что бубнил человек на сцене. Будь я панком, я бы вскочила и прооралась во всю мочь, чтобы положить конец этому маразму. Но я только ерзала и пыталась совладать с дыханием. И тут он замолчал. Я знала, что предстоит еще одно выступление, но не стала его дожидаться, а вскочила со своего места и, пригнувшись как можно ниже, ринулась к выходу и просидела на лестнице у туалета до самого конца чтений.

— Какая вы молодец, что пришли! — Рёко Сэнгава поймала меня уже на выходе из здания. — Как впечатления? Вроде я хорошее местечко для вас заняла — не слишком близко, не слишком далеко.

— Да, необычные ощущения, — кивнула я. — В какой-то момент я перестала понимать, где я и что я. Мозги плавились. Кстати, вам не показалось, что в зале дикая жара?

— Жара? Правда?

— С меня пот ручьями лил! — Я оттянула пальцем ворот свитера, чтобы впустить туда воздух. — Я была вся мокрая. Как в бане. Кстати, а вы-то где сидели?

— Я же редактор одной из выступающих, так что я сидела сбоку, за кулисой.

— Понятно, — вздохнула я с облегчением: скорее всего, Сэнгава не видела моего бегства. — Я впервые в жизни побывала на чтениях… это, конечно, что-то с чем-то!

— Да-да. Проза сегодня тоже была хороша, но стихи — просто мощь! — довольно покивала в ответ раскрасневшаяся Сэнгава.

Я думала сразу поехать домой, но Сэнгава так настойчиво приглашала меня на банкет, что пришлось согласиться. Я глянула на часы: полдевятого. Холодный осенний воздух наполнял легкие свежестью. От книжного в Аояме, где проходили чтения, до бара-идзакая ходу было десять минут, и мы зашагали туда с Сэнгавой мимо бесчисленных сияющих витрин Омотэсандо, тянущихся словно до самого горизонта.

— Рождественская иллюминация. — Сэнгава посмотрела вверх. — По-моему, с каждым годом улицы украшают все раньше и раньше. Или мне кажется…

— Да, еще несколько лет назад об этом начинали думать только к концу ноября. А сейчас на следующий день после Хэллоуина все уже наряжено к Рождеству.

— Красиво, — улыбнулась моя спутница. — Желтые мне больше нравятся. Я про гирлянды. Видите вон ту, Нацуко? Это, кажется, называется светодиоды? Синие и белые огоньки, они какие-то холодные. Желтые лучше.

По пути мы зашли в аптеку за глазными каплями, а потом еще и слегка заблудились, поэтому когда добрались до бара, банкет уже начался. Человек десять сидели за длинным столом и оживленно беседовали. Мы с Сэнгавой коротко поздоровались со всеми, сели в конце стола и заказали себе напитки.

В самом углу, привалившись спиной к стене, сидел поэт, который выступал первым. Он ни с кем не разговаривал, но на лице у него блуждала невероятно счастливая улыбка. Через одного человека от него, ближе к середине стола, я увидела второго выступавшего, который уже успел порядком раскраснеться, хотя банкет только начался. Кем были остальные, я не знала — может быть, издатели или сотрудники книжного магазина. Похоже, им всем было неплохо. А я тут никого не знала, кроме Сэнгавы.

Мы с ней пили пиво, закусывали якитори и болтали о том о сем. Сэнгава познакомила меня с некоторыми из присутствующих: мы представились, рассказали, чем занимаемся. Тем временем в бар зашла еще одна большая компания, стало шумно, и постепенно за нашим столом тоже заговорили в полный голос.

Часа через два, когда все уже порядком опьянели, смех за столом превратился в хохот, но я заметила, что кое-кто как ни в чем не бывало продолжает деловые разговоры, спокойно и трезво. Ко мне подсела редакторша и стала рассказывать о раскрасках для взрослых, которые, по ее словам, в последнее время хорошо продаются. Старый поэт по-прежнему сидел в углу, не выпуская из руки чашечку для саке. Глаза его были закрыты — он то ли спал, то ли ушел в себя, несмотря на шум и гам вокруг. Не понимая, что с ним, я поймала взгляд лысого мужчины, соседа поэта и, видимо, его редактора, и тот кивнул в ответ, дескать, все под контролем, обычная история.

Собравшиеся без конца перебивали друг друга, так что понять, кто что говорит, не представлялось возможным. Сквозь общий гвалт то и дело проникал зычный голос прозаика. Весь красный, писатель говорил не закрывая рта. Кто бы мог подумать, что автор, монотонно бубнивший свои мантры, окажется таким красноречивым? Судя по долетавшим до меня обрывкам, он толковал о Ближнем Востоке. Что именно, я не разобрала, но поняла: он пытается что-то втемяшить своей соседке, пожилой издательнице.

— …и в этом докладе все подробно описано! Пора бы уже мировому сообществу спросить с Америки за ее наглость! Нет, ну конечно, Америка всегда останется Америкой, даже когда провалится ко всем чертям. Это правда. Но провалиться можно по-разному. Как она провалится и почему? Нам ведь есть что сказать по этому поводу! Это наша ответственность — понимаете?

Театрально тряхнув конским хвостом, он чуть приподнял бокал с вином и торжественно выпил до дна. Издательница тут же подлила ему еще, он отпил и скривился.

— И вот еще что…

Почувствовав поддержку публики, прозаик разошелся вовсю, он смешивал в кучу самые разные темы, то обобщая, то вдаваясь в детали, пока не добрался до влияния литературы на политику и терроризм.

Мы с Сэнгавой слышали его только краем уха, потому что сидели далеко и разговаривали о своих делах. Нам как раз принесли по четвертой кружке пива, когда писатель громко объявил, что, как он и написал у себя в Твиттере, большинство недавних событий в мире он предсказал уже давно и, между прочим, очень точно.

— Я знаю, мое творчество мало кто понимает. Но вот, например, то, что происходит сейчас в Сирии, или то, о чем говорится в том докладе… Я же про все это писал еще десять лет назад!

На мгновение все замолчали, но в следующую секунду его издательница восхищенно воскликнула:

— Вот она, сила литературы! Писатели всегда оказываются немного пророками, хотят они того или нет…

Ей поддакнул кто-то еще, а прозаик тем временем опорожнил очередной бокал и подался вперед:

— И ведь это далеко не все…

Но тут его перебили.

— Какая чушь, — отрезал женский голос. — Сам себя послушай! Когда в последний раз ты написал хоть что-то стоящее?

Все затихли, будто их окатили ледяной водой. Я тоже уставилась на говорящую.

— Тоже мне пророк! — продолжала она. — Не знаю, что и где ты там напредсказывал, но автор доклада, о котором ты говорил, — он сам ездил в Сирию! А ты пробежал глазами его доклад, не выходя из уютной теплой квартирки и поглаживая пузо, и быстренько черкнул в Твиттере пару строк о том, что ты это все уже когда-то предсказал. Помолчал бы лучше, сделал нам такую милость. Или лети в Сирию ближайшим рейсом и проверь, как там сбываются твои предсказания. Зачем перед нами-то разглагольствовать? Я понимаю, что тебе не хватает внимания, но тешить свое эго за счет чужого труда — это извини!

Поначалу я испугалась, что, сбежав из зала, пропустила что-то важное, и теперешний эмоциональный всплеск, или альтернативное мнение, или я не знаю что — это лишь продолжение начатого там шоу. Либо прозаику решила закатить шуточный скандал какая-нибудь старая знакомая. Но ни то ни другое не подтвердилось. Женщиной, бросившей ему вызов, оказалась писательница Рика Юса, с которой Сэнгава уже успела меня познакомить. И это явно не было ни продолжением спектакля, ни дружеской шуткой.

После нескольких секунд гробового молчания, когда вдруг стали слышны голоса из-за других столиков, один из сидевших за нашим столом произнес: «А кстати…» — и сменил тему. «И не говори!» — горячо поддержал его другой, вызвав общий смех. Прозаик молча пил вино. Конечно, в воздухе некоторое время висела такая неловкость, что внутри меня все вопило. А впрочем, Рёко Сэнгаве на подобной вечеринке как-то вообще влепили пощечину. Может, в писательских кругах это обычное дело, вроде обмена любезностями? Но мы же не в подворотне на Сёбаси… В общем, у меня было много вопросов. Я молча пила свое пиво, с замиранием сердца наблюдая за обстановкой, но спустя несколько минут за столом воцарились мир и спокойствие, будто никакого инцидента с прозаиком и в помине не было.

Сэнгава заказала еще пива и, когда ей принесли новую кружку, кивнула соседке Рики Юсы и поменялась с ней местами. Вскоре Сэнгава с писательницей уже хохотали вовсю. Я ковырялась палочками в пиале с жареными потрохами, время от времени поглядывая на старого поэта. Он сидел, приоткрыв рот, оцепеневший, как персонажи египетских фресок, и, судя по всему, крепко спал. Когда я встретилась взглядом с его лысым издателем, тот снова мне кивнул — все под контролем, обычное дело. Я тоже кивнула ему в ответ.

Банкет подходил к концу. Я с опозданием заметила, что говорливый прозаик уже испарился вместе с издательницей. Остальные тоже засобирались по домам.

— Нам по пути, давайте вместе поедем, — предложила Сэнгава.

Рядом с ней стояла Рика Юса. Как выяснилось, она жила в районе Мэгуро, недалеко от станции Мидоригаока, так что мы спокойно могли взять одно такси на троих.

Сэнгава уселась впереди, рядом с водителем, мы с Рикой сзади, причем я — слева, поскольку мне надо было выходить раньше всех, на Сангэндзяе. Объяснив водителю маршрут, Сэнгава обернулась к нам:

— Рика, я, конечно, понимаю, что вы имели в виду, но…

— Да это все понимают, — засмеялась Рика Юса. — Он невыносимый тип. Куда ни пойдет, всюду заводит свою шарманку. И не он один! Большинство писателей-мужчин только и делают, что твердят как попугаи: пророчество, пророчество, я же говорил, я предсказывал. И что? Я за последний год это слышала примерно миллион раз. И ладно бы кто-то прочитал твою книгу и нашел в ней пророчество, нет, ты сам трезвонишь об этом направо и налево! А сегодняшнее сборище? Кому интересно слушать этих придурков? Ладно, черт с ними, с этими чтениями! Но этот тип! Он же в каждой бочке затычка: и в телевизоре, и в Твиттере разглагольствует на высокие темы, прямо святоша, а сам — дьявол во плоти! Вы в курсе, что из-за него редактор уволилась?

— Та молодая девушка? — откликнулась Сэнгава. — Слышала, конечно.

— Он, как только узнал, что в издательстве появилась симпатичная новенькая, сразу потребовал, чтобы ее к нему прикрепили. Вызывал ее по поводу и без, таскал с собой повсюду, велел приходить за рукописями к нему домой. Нормальные люди такие вещи по мейлу отправляют, придурок! В общем, все в одном флаконе — домогательства, злоупотребление статусом и моральное насилие. Девочка столько пережила, а ему хоть бы что — у него, видите ли, любовь. Псих озабоченный! Издатели тоже, конечно, хороши. Разорвали бы контракт с таким писателем — и дело с концом. А то он совсем берега потерял…

— Понимаю, понимаю, — вздохнула Сэнгава. — Но все же мне кажется, Рика, что вы перебрали с алкоголем. Что-то вы сегодня прямо в ударе.

Книг Рики Юсы я не читала, но имя ее, конечно, знала.

На вид она была чуть старше меня. Ее можно было по праву назвать популярной писательницей — ее произведения часто экранизировали, да и в книжных магазинах я не раз замечала стопки ее очередной новинки на самом видном месте. Еще я вспомнила, что несколько лет назад, получив премию Наоки[12], она пришла на пресс-конференцию бритая налысо и с младенцем на руках, чем произвела настоящий фурор.

Я тогда видела ее по телевизору. У нее были красивые глаза: изящный разрез, классические азиатские веки без складок. Но меня больше впечатлила серая толстовка, джинсы и кроссовки, а главное — голова, бритая почти под ноль. Даже короче, чем ежик. Будь Рика моложе, можно было бы решить, что она — студентка художественного вуза и это такой хеппенинг. А так — никаких подсказок. Я никак не могла понять, что она за человек, и это меня тревожило. Однако выбранный образ ей очень шел.

Как она только решилась, думала я, вглядываясь в экран, и вдруг поняла: у нее идеальная форма головы. Ровный, благородно очерченный затылок, узкое лицо, высокий выпуклый лоб, прямая решительная переносица. Не красавица в общепринятом смысле слова, но внешность запоминающаяся. Живые, подвижные черты, вызывающие ассоциации с бойким маленьким зверьком вроде белки. Она и держалась соответственно. На вопрос, нет ли в том, что она принесла младенца на пресс-конференцию, некоего месседжа на тему прав женщин, она с улыбкой ответила: «Месседжа? Конечно, нет. Ничего такого. Я мать-одиночка, мне не с кем оставить малышку, а что еще мне оставалось делать?» Когда другой журналист отметил оригинальность ее стрижки под ноль, но поинтересовался, что она в это вкладывает, она заметила: «А у вас, я смотрю, очень красиво завиты локоны. Что вы в это вкладываете?» В зале раздался смех, а она, широко улыбаясь, добавила: «Кстати, простите, что придираюсь, но это стрижка не под ноль. Она называется базз-кат. Может, вам это покажется несущественным, но для меня выбор слов крайне важен».

А теперь я сидела с этой самой Рикой Юсой в одном такси, совсем рядом. Ощущение было странноватое, но далекое от неловкости. Писательница уютно устроилась в углу машины и, чуть развернувшись в мою сторону, продолжала беседовать с Сэнгавой, время от времени поглядывая в окно. Волосы у нее уже отросли ниже плеч — их кончики сливались с черной, слегка поблескивающей тканью блузки. Я не знала, удобно ли заговорить с новой знакомой напрямую, и встрять в их с Сэнгавой разговор тоже как-то не удавалось. Поэтому я просто сидела и слушала.

— Вы с Сэнгавой давно знакомы?

Когда Рика Юса обратилась ко мне с этим вопросом, мы уже миновали станцию Сибуя, выехали на шоссе № 246 и направлялись к перекрестку на Догэндзака-Уэ.

— Не очень. Пару лет, наверное.

— Вам не кажется, что ей не хватает деликатности? — спросила она и рассмеялась, как ребенок, довольный своей шалостью.

Сэнгава на переднем сиденье кашлянула, обернулась и бросила на нас притворно грозный взгляд:

— А я вам не мешаю?

Рика Юса снова засмеялась:

— Да нет, хотя, если честно…Я просто говорю как есть! Хотя, может, при вас и правда не стоило…

Сэнгава покачала головой и усмехнулась:

— Наша Рика не любит говорить обиняками. Да, Нацуко?

— Кстати, это все так и закончилось? — решилась я наконец спросить у писательницы.

— Это — это что?

Рика Юса впервые посмотрела мне прямо в глаза. Огни города, влетая в окна из темноты, роняли на ее лицо мгновенно исчезающие тени. Руки и ноги у меня отяжелели. Возможно, я была пьяна больше, чем думала.

— Что вы высказали тому мужчине. Он вам даже ничего не ответил… так обычно и происходит?

— Ну, в общем, да, — кивнула Рика Юса. — К тому же мы с ним практически незнакомы. Обалдел, наверное, когда я такую речь толкнула. Потом вспомнит и будет локти кусать, сто процентов, что смолчал. И еще будет повсюду жаловаться, мол, у этой бабы крыша поехала.

— А вам предстоит с ним где-то пересечься?

— Может быть, — безразличным голосом произнесла Рика Юса. — А может, и нет. Писатели вообще редко видятся. Разве что на чтениях, но я не фанат… Ты, кстати, Нацу… Нацумэ? Нацуко Нацумэ, правильно?

— Ага.

— Псевдоним?

— Нет, это мое настоящее имя.

— Класс! — засмеялась писательница. — Жалко, что ты зря потратила целый день. Небось Сэнгава туда затащила, а?

— Да, она меня пригласила.

— Ну и как тебе? — ухмыльнулась Рика Юса.

— Я ничего не поняла, — честно ответила я. — Но зал был полный и вообще… я смотрела и поражалась.

— Что и требовалось доказать! — с довольным смешком объявила моя собеседница. — Серьезно, хоть я там и выступала, но я с тобой полностью согласна. Кому это нужно — слушать потуги на декламацию полных профанов вроде меня, у которых даже голос не поставлен? Удивительно, как люди терпят эту муть. Но я учусь на своих ошибках. Больше ни за что на такое не подпишусь!

— Еще и улыбается! — удивленно хмыкнула Сэнгава, а следом и я.

— Я впервые в жизни была на чтениях, — сказала я. — Но разве это нормально, когда выступающего почти не слышно? А все застыли, как статуи… может, они уловили что-то особенное? Туда же приходят в основном читатели, как я понимаю? Им важен сюжет. Зачем они это слушают, если невозможно ничего разобрать?

— Ради статуса? — улыбнулась Рика Юса, блеснув красивыми ровными зубами.

— Какого статуса?

— Не знаю… Наверное, ценителя литературы.

— А смысл?

— Ну, например, — весело начала Рика Юса, — смотрит человек вокруг и думает: «Похоже, успехов в жизни добиваются только обыватели. А у меня не жизнь, а мучение, никто меня не принимает и не ценит. Но это, конечно, не потому, что я лузер или бездарь. Просто я понимаю то, чего не понимают они». И это его успокаивает. А кстати, знаешь, какие слова зрители больше всего хотят услышать от писателя на таких чтениях?

— Даже представить себе не могу. Я лично думала только о том, как выдержать эту пытку. Что же это за слова?

— «И наконец, заключительная часть» — какие же еще!

Мы обе прыснули, и даже Сэнгава издала смущенный смешок.

Не съезжая с шоссе № 246, такси остановилось у тротуара неподалеку от станции Сангэндзяя. Я попрощалась со спутницами и вышла. Дверь захлопнулась, и такси укатило дальше. Вытащив из сумки телефон, я посмотрела время — было немного за полночь.

Проверяя электронную почту, я заметила в папке «Входящие» новое письмо с непривычного адреса. Риэ Конно… Кто бы это мог быть? Ах да, Риэ, с которой мы когда-то вместе работали в книжном. Никто из этой компании мне не писал и не звонил, разве что сообщить о намечающейся встрече. А письмо от Риэ я получила вообще впервые.

Давно не общались. Как жизнь? Представляешь, а ведь в прошлый раз, когда мы виделись, еще стояла жарища! Прости, что пишу тебе так внезапно. Дело в том, что в начале следующего года мы с семьей переезжаем.

Так начиналось ее сообщение. Дальше она объясняла, что по некоторым обстоятельствам им с мужем и ребенком придется переехать в префектуру Вакаяма, где живут родители мужа. Риэ предлагала мне встретиться, пока она еще в Токио, и посидеть в кафе.

Если сложится, хорошо бы увидеться до конца года. Я могу приехать в твой район, вообще без проблем. Напиши, пожалуйста, как у тебя со временем. И еще… Немного странная просьба, но я не говорила больше никому из наших о переезде, так что буду признательна, если ты тоже сохранишь это в секрете.

Почему она написала только мне? Почему решила утаить свой переезд от остальных, а мне сообщила? Чем больше я перечитывала ее письмо, тем больше появлялось вопросов, но я решила пока о них не думать. Последний раз мы виделись с Риэ еще летом. Я не помнила, о чем мы тогда разговаривали, но, кажется, после этого я поехала на Дзимботё, а на обед мы в тот день ели галеты… Рёко Сэнгава в тот день была в свободной блузке из некрашеного хлопка. Она сидела на старом диване темно-красного цвета. О чем мы с ней говорили? Говорили ли мы вообще о чем-то конкретном? Тут я подумала о своем недописанном романе, и на сердце будто опустился тяжелый груз. Все вокруг потеряло цвета, растворившись во мгле. Я бросила телефон на дно сумки и направилась к дому, считая собственные шаги.

Повернув ключ в двери, я зашла в квартиру. От пола и стен, где причудливо переплетались ночные тени, по-зимнему веяло холодом. Ковер под ногами был будто пропитан влагой. Да, в квартире пахло зимой. Странно, но на улице я не чувствовала этого запаха. Могло ли это значить, что запах зимы существует только у меня в квартире? Постепенно меняется температура, освещенность, состав ночного воздуха — и, когда определенные условия складываются вместе, весь запах зимы, заключенный в книгах, одежде, занавесках и прочих вещах, разом вырывается наружу, словно что-то вдруг вспомнив.

Дни ноября тянулись один за другим, как одинаковые ящики на конвейере. Я вставала в полдевятого, съедала ломтик белого хлеба и садилась за компьютер. В середине дня обедала спагетти с готовым соусом из магазина и снова возвращалась к работе. Вечером делала упражнения на растяжку, ужинала рисом с натто и маринованными овощами. На ночь, после ванны, пролистывала блоги женщин, которые лечатся от бесплодия. Они будто ходили по кругу — за каждой маленькой победой следовало поражение, и все повторялось снова. Если появлялся новый популярный блог, я заглядывала и туда. Женщины, которые вели эти блоги, метались между отчаянием и нежеланием сдаваться. Но продолжали борьбу. А я ее даже не начала. Иногда я вспоминала о Нарусэ и заходила на его страничку в Фейсбуке.

Через неделю после чтений я получила мейл от Рики Юсы. Она писала, что ей проще сказать, чем накатать простыню, и спрашивала разрешения как-нибудь мне позвонить. «Если будет не до того, просто не бери трубку и все», — добавила она. Я отправила ей свой номер, и уже через десять минут раздался звонок.

— Спасибо, что прислала номер, — сказала Рика Юса. — Слушай, я прочитала твою книгу!

— Мою книгу? — поразилась я.

— Ну да. Очень здорово. Написано, что это сборник рассказов, но фактически это роман, а?

— Спасибо, что нашли время прочитать…

— Ну, хватит уже со мной на «вы». Мы вообще-то ровесницы.

— Серьезно? Я думала, ты старше.

— Я пошла в школу на год раньше тебя, но год рождения у нас один.

— Знаешь, Рика, а я ведь тоже заказала твои книги. Три штуки, кажется.

— Ого, — отстраненно протянула писательница, будто речь шла о чьем-то чужом творчестве, и, немного подумав, добавила: — Кстати, зови меня Юса, ладно? Я привыкла, что друзья ко мне так обращаются. А тебя как лучше называть?

Я сказала, что мне все равно.

— М-м… — задумалась Юса. — Тогда будешь Нацумэ! Будем с тобой как девчонки из волейбольной команды — на «ты» и по фамилии.

— И правда, как в спортивной секции. Хотя я туда не ходила ни в школе, ни в университете.

— Слушай, я немного не договорила насчет твоей книги. Она правда очень интересная! Я, когда читала, вспомнила «Реку Фуэфуки»[13]. Ты, наверное, любишь этот роман.

— Я его не читала, — призналась я.

— Правда? — удивилась Юса. — Это сага о жителях одной деревни. Поколение за поколением, судьба за судьбой. Масштабный сюжет, большой временной охват, при том что роман, как ни странно, не такой уж и длинный.

Потом мы заговорили о диалектах в литературе. Юса спросила, нет ли у меня желания написать роман целиком на моем родном осакском диалекте. Когда я честно ответила, что мне такая идея не приходила в голову, она поделилась со мной впечатлениями о том, как говорят в регионе Кансай и конкретно в Осаке.

— Это было нечто, — сказала Юса. — Я однажды ездила в Осаку и там услышала разговор трех женщин. Они просто фонтанировали эмоциями, никакого стеснения, все в лоб! Если представить это как литературный текст, там были бы перемешаны слова автора, реплики персонажей, разные точки зрения, связки, времена… И такая словесная перестрелка продолжалась целую вечность! Причем болтали они на космической скорости и хохотали все это время без умолку, но разговор был вполне осмысленный, даже удивительно. Совсем не похоже на тот осакский диалект, который мы слышим по телевизору. Там все подгоняется под задачи телевидения. А настоящий разговор на осакском диалекте — это скорее не общение, а состязание. В котором ты и участник, и зритель. Как бы сказать… Это искусство устного рассказа.

— Искусство… — эхом повторила я.

— Да-да. Мне кажется, все кансайские диалекты — наглядный пример того, как сам язык эволюционировал вместе с этим искусством. Стремясь к совершенству, язык мутировал, меняя интонации, грамматику, темп речи и так далее. Что в свою очередь влияло и на содержание речи.

Прежде я как-то не задумывалась о своем родном диалекте, так что слушала Юсу с огромным интересом.

— Помню, меня как стукнуло, — продолжала она. — Мои друзья говорят на разных диалектах, но я всегда считала, что диалект — это всего лишь диалект. Это не другой язык. Но в Осаке… я ушам своим не поверила! Я себе даже не представляла, что так бывает! Неужели сами осакцы не чувствуют, как они разговаривают?

Я ответила, что лично я ничего особенного не чувствую.

— А главное, знаешь что… Я не понимаю, как все это передать в письменной речи, — задумчиво произнесла Юса. — Есть писатели родом из Осаки, которые пишут на своем диалекте. Я прочитала несколько таких книг, чтобы посмотреть, как диалект выглядит в тексте. Но там это не работает. Как у вас говорят — не бьется. В какой-то момент я сообразила: неважно, родной это для тебя диалект или нет. Потому что стиль устной речи и стиль текста — это разные вещи. Стиль текста изобретает его автор. И неважно, откуда он. Важно, чтобы у него был речевой слух.

— Слух, — снова повторила я.

— Да, слух! — радостно подтвердила Юса. — Писатель должен услышать ритм или, может быть, даже биоритм, на котором строится диалог, уловить его мелодию. Кожей. А потом переплавить в текст. Вот что я называю речевым слухом. Как у Танидзаки.

— Танидзаки? — переспросила я.

— Да. Дзюнъитиро Танидзаки, — пояснила Юса, отчетливо выговаривая каждый слог, будто читала по бумажке. — Точнее, его «История Сюнкин». Не «Мелкий снег», не «Свастика», не кошки и не насекомые, а именно «История Сюнкин». И ведь Танидзаки даже близко не был носителем кансайского диалекта!

— Но разве эта повесть написана целиком на осакском… ну, то есть на кансайском диалекте? Мне казалось, он там только в репликах персонажей, — задумалась я.

Я читала «Историю Сюнкин» один раз, больше десяти лет тому назад, так что подробностей не помнила. Но сцена, где Сюнкин обрушивает на неумеху Сасукэ свою ярость, избивая его плектром для кото, все еще так живо отзывалась у меня в пальцах, в руках, в голове, будто на месте Сюнкин была я сама. Видимо, это и означает — «уловить кожей».

— О чем и речь! — рассмеялась Юса. — Неважно, используешь ли ты слова и грамматику осакского или какого-нибудь еще кансайского диалекта. Даже если все произведение написано на литературном японском или вообще на другом языке, там все равно можно передать эту особую прелесть кансайской речи. При помощи той самой мутации языка, о которой я говорила.

— Вон оно что!

— А то! — со смешком подтвердила Юса, неумело изображая осакский диалект.

С тех пор Юса звонила мне примерно раз в неделю.

Обычно она угадывала момент, когда я как раз собиралась передохнуть. Как-то вечером на заднем плане послышался детский голос. Юса сказала, что это ее четырехлетняя дочка Кура. Редкое имя, удивилась я, и Юса объяснила, что назвала дочь в честь своей бабушки. Юса, как и я, росла без отца, а мать, которая работала страховым агентом, дома бывала редко. Бабушка жила с ними вместе и, по сути, заменяла ей обоих родителей. Когда Юсе исполнилось двадцать, ее мать снова вышла замуж и переехала к мужу — поэтому еще десять лет, до самой бабушкиной смерти, Юса жила с бабушкой. Я рассказала ей, что тоже долго жила с бабушкой, и оказалось, что наши бабушки родились в одном и том же году — в 1924-м. Узнав, что мою бабушку звали Коми, Юса радостно засмеялась: «Класс! Прямо чувствуется стиль эпохи!»

В последнее воскресенье ноября Сэнгава пригласила нас с Юсой на ужин к себе домой. Жила она в шикарном доме, к которому вели нарядные ворота, а перед каждой квартирой были еще одни, попроще. Пол огромной, площадью не меньше тридцати квадратных метров гостиной покрывал роскошный ковер.

Спальня с гардеробной, стиль, запах, мебель — все тут разительно отличалось от моей квартиры. В голове сама собой всплыла цветистая реклама элитной недвижимости. Сэнгава разлила по тарелкам борщ, который она, по ее словам, недавно научилась готовить, нарезала хлеб из какой-то знаменитой пекарни и разложила на блюдца по брусочку масла из упаковки с иностранной этикеткой. На столе одно за другим появлялись блюда, которые я не только не ела в обычной жизни, но и вообще никогда не пробовала: непонятно из чего сделанный террин, нечто вроде кислых сливок, салат из бобов разного цвета и формы. Мы ели и болтали. Юса с явным наслаждением пила вино: Куру она оставила под присмотром матери, приехавшей к ним с ночевкой, так что сегодня могла позволить себе расслабиться.

Потягивая пиво, я думала о разном. Например, неужели Рёко Сэнгава живет в этой огромной квартире одна? Сколько в месяц приходится платить за такое жилье и сколько зарабатывают издатели? Возможно ли, что у нее есть любовник — или был раньше? В наших разговорах эта тема никогда не всплывала. А Юса? Почему она воспитывает свою дочь одна, кто отец девочки и что он за человек; как у Юсы проходила беременность и роды? Рёко Сэнгаве скоро пятьдесят. Как она относится к тому, что у нее нет и уже не будет детей? Задумывалась ли она о том, чтобы родить, или у нее никогда не появлялось таких мыслей? Надеясь, что разговор зайдет на какую-нибудь из этих тем, я лишь поддакивала, слушая Сэнгаву и Юсу. Но они обсуждали только работу: неутешительную ситуацию в издательском бизнесе, недавно прочитанные книги и все такое. О личном так никто и не заговорил. Сэнгава то и дело кашляла, и я спросила, не простыла ли она. Выяснилось, что у нее астма, в сравнительно легкой форме. В детстве это сильно осложняло ей жизнь, но с возрастом приступы стали случаться реже, в основном на фоне стресса на работе. Беседа плавно перетекла на детокс на соках, альтернативную медицину и так далее. Юса вспомнила про калькулятор продолжительности жизни, который она недавно скачала, и мы по очереди прошли тест на ее смартфоне. Мы с Юсой получили одинаковый результат — девяносто шесть лет, а вот Сэнгаве приложение выдало всего шестьдесят, над чем мы все долго хохотали.

— Это из-за вас, писателей, у редакторов жизнь укорачивается! — лукаво погрозила нам Сэнгава и отпила вина.

Иногда мне звонила Макико.

Обычно это происходило после обеда. «Можешь поговорить?» — неизменно уточняла она, а потом начинала рассказывать. О новой девочке, устроившейся работать к ним в бар. О модной оздоровительной методике, про которую говорили по телевизору. О том, как она случайно наткнулась в торговом центре «Ион» на бывшую хостес, с которой они когда-то работали вместе, но не виделись уже больше десяти лет; оказалось, та заболела диабетом и теперь передвигается в инвалидном кресле. О том, как кто-то из соседей Макико ранним утром прогуливался на стадионе неподалеку и обнаружил тело повесившегося пожилого мужчины. Рассказывала моя сестра так эмоционально, будто все эти события происходили у нее на глазах, прямо в момент нашего разговора. «Эх, что-то в последнее время одна новость мрачнее другой. Знаешь, Нацуко, этот мужчина, который повесился… он повесился даже не на дереве. На ограде. На самой обычной ограде, даже не особенно высокой. Привязал туда полотенце, и… все. Он повесился на полотенце, представляешь. Полотенце ведь не для этого, полотенце — это чтобы лицо вытирать… Кто его вообще научил такому, где он это вычитал? Скажи мне, Нацу, зачем люди рождаются на свет?..» — горько вздыхала она, а под конец разговора, перед тем как положить трубку, вся подбиралась и вежливо благодарила: «Ах да, Нацуко, я получила деньги. Еще раз спасибо тебе огромное!» С тех пор как вышел мой первый сборник и я стала периодически получать заказы на тексты, я каждый месяц переводила на счет Макико по пятнадцать тысяч иен. Первое время сестра наотрез отказывалась принимать мою помощь — ей, дескать, ничего не нужно: «Тебе и самой нелегко живется, не говори глупостей…» — но и я не отступала, упорно доказывая ей, что в этом нет ничего зазорного и что мне приятно хоть как-то им помочь. В конце концов сестра сдалась, сказав, что, если я не против, она будет откладывать эти деньги для дочери. Я не была уверена, в курсе ли Мидорико, но внутренний голос подсказывал мне, что лучше ей об этом не знать.

Наступил декабрь. Свитера уже не хватало — теперь, выходя на улицу, я накидывала сверху пальто. Стволы гинкго, стоящих шеренгой вдоль тротуаров, будто налились чернотой, а ветер день за днем становился все холоднее. На самых видных местах в супермаркетах теперь красовались разнообразные бульоны и соусы для набэ[14], а рядом с ними возвышались горы пекинской капусты.

Разглядывая ее белые черешки, я поймала себя на том, что уже не понимаю, на что именно смотрю. Народу в магазине было полным-полно — все закупались продуктами для ужина.

Прошедшая мимо женщина вела за руку маленького мальчика в детсадовской форме, а другой рукой толкала перед собой коляску. Мальчик что-то увлеченно ей рассказывал, и мать с улыбкой ему отвечала. Малыш в коляске, судя по всему, спал — верх коляски был полностью закрыт козырьком от солнца, так что виднелись только маленькие ножки в белых носочках, выглядывающие из-под мягкого одеяльца. Я представила, как хожу по супермаркету с коляской, выбирая продукты. Как держу своего ребенка за руку и объясняю ему все про овощи и мясо на полках. А потом я купила натто, зеленый лук, чеснок, бекон и вышла на улицу. Сразу возвращаться домой не хотелось, и я решила прогуляться вокруг станции Сангэндзяя — прямо с пакетом из супермаркета в руке. С большой улицы я свернула в переулок и очутилась в лабиринте из узких улочек, по обе стороны которых тянулись бесконечные вывески закусочных, баров и секонд-хендов.

Вдруг среди этих городских дебрей повеяло прачечной — узнаваемой смесью горячего воздуха и запаха стирального порошка. Рядом и правда обнаружился ландромат, а здание впереди оказалось общественной баней. Я и не знала о ее существовании, хотя это не так уж далеко от моего дома. Когда я жила на Минове, то время от времени ходила в баню, но с тех пор, как переехала сюда, мне это и в голову не приходило.

У входа в баню никого не было.

Здание выглядело ветхим, по обшарпанным стенам в разные стороны расходились трещины, но, судя по доносящимся изнутри запахам, баня работала. Я осторожно нырнула внутрь, проскользнув между выцветших занавесок, прикрывающих вход. Оглядевшись, я обнаружила две двери — одна вела в мужскую половину бани, а другая в женскую. На колонне между ними висел отрывной календарь. Потолки были низкие, с облупленной штукатуркой. Судя по торчащим из дверок ключам с желтыми брелоками, почти все ящички для обуви были свободны. Возле порога тоже не стояло ни одной пары обуви. Сняв кроссовки, я вошла на женскую половину. Горбатая старушка за стойкой, мельком взглянув на меня, тихо прошелестела: «Четыреста шестьдесят иен».

Кроме меня, в раздевалке не было ни души. Вентилятор, когда-то, вероятно, белый, с годами приобрел кремовый оттенок. На платформе больших железных весов виднелись пятна ржавчины. На стене висел допотопный сушильный колпак, а под ним стоял стул с растрескавшимся дерматиновым сиденьем. Пол был застелен истертыми циновками. Рядом с раковиной я увидела еще один стул, ротанговый, тоже обшарпанный, и стол, посреди которого торчала мутная стеклянная вазочка, точно никому не нужная семейная реликвия.

Я стояла посреди самой обычной раздевалки в общественной бане. От бассейнов с горячей водой меня отделяла лишь стеклянная дверь, за которой, как положено, колыхалась вода и клубился пар. Да, я оказалась в бане одна — но это наверняка случайность, скоро появятся и другие посетители. Я понимала это, и тем не менее здесь было совершенно не так, как в банях, куда я раньше ходила чуть ли не каждый день, в банях, к которым я привыкла. Дело было не в отсутствии людей, не в том, каким старым и убогим выглядело здание снаружи и изнутри. Произошла какая-то перемена. Стоя в пальто посреди пустынной раздевалки, я чувствовала себя так, будто осталась одна, покинутая всеми, между костей огромного существа, с которых уже слезла и кожа, и плоть. И мое собственное тело тоже показалось мне пустой скорлупкой. Настолько потерянной я не ощущала себя еще никогда в жизни, точно смотрела со стороны, не в силах ничего предпринять, как по некой роковой ошибке совершается убийство.

Когда-то давно, хотя и не так уж давно, мы все вместе ходили в баню. Неужели это правда? Когда бабушка Коми и мама были живы, а мы с Макико были детьми, когда, сложив в тазик шампунь, мыло и банные полотенца, мы все с веселым хохотом шагали к знакомому зданию по темным вечерним улицам. Щеки розовели от густого пара, который, казалось, можно потрогать рукой. У нас не было ничего, совсем не было денег, но зато все были живы. Мы могли разговаривать друг с другом и испытывать разные чувства, которые не требовалось облекать в слова. Сквозь банный пар там всегда виднелось множество женщин. Всех возрастов — младенцы, девочки, старухи. Голые, они взбивали в волосах пену из шампуня и грели тело в горячей воде. Все эти бесчисленные морщины, прямые спины, обвисшие груди, сияющая кожа, крошечные, совсем еще новенькие детские ножки и ручки, темные и светлые пятна, изящные выпуклости лопаток, все тела, которые я там видела, все эти женщины, которые смеялись и болтали о пустяках, а может, раздражались или волновались, но главное, просто жили, день за днем, — что с ними теперь? Может быть, они все уже умерли. Как бабушка Коми и мама.

Я обулась и вышла на улицу. Старуха за стойкой только качнула головой. Кроссовки, которые я носила уже много лет, были покрыты грязноватыми разводами, отчего напоминали угрюмое, зловещее пасмурное небо. Я побрела дальше куда глаза глядят. Пронзительно-свежий аромат зимы смешивался с запахом жареного мяса, яркие огни слепили глаза. В ушах звенел низкий хохот проходящих мимо мужчин. Я подняла ворот пальто и перехватила пакет с продуктами другой рукой. Люди шли по улице с разной скоростью. У них были разные выражения лиц, разная одежда. Они говорили в разной тональности и думали — или не думали — видимо, тоже о разном. Улицы были наводнены текстом: куда ни взглянешь, везде натыкаешься на символы. Указатели, схемы, вывески, меню, рекламные слоганы, цены, сроки, время работы, эффективность лекарств — все это бросалось в глаза само, без малейшего моего участия. У меня заныли виски. Я поняла, что замерзла. Странно, ведь мне не было холодно ни когда я выходила из дома, ни когда покидала баню. Повесив пакет на локоть, я потерла пальцы. Они оказались ледяными. Холод пробирался между волокнами пальто и свитера, проникал сквозь кожу и с током крови растекался по телу.

Подняв голову, я увидела впереди группу людей возле места для курения.

Они стояли вокруг уличной пепельницы, окутанные клубами табачного дыма, а рядом с ними, в тени здания, где стояли велосипеды, я разглядела маленький силуэт сидящего человека. Курильщики его словно не замечали, хотя сидел он от них на расстоянии вытянутой руки. Они выдыхали дым, весело болтали, близоруко наклонялись к экранам смартфонов. Что этот человек там делает? Кто он? Неужели ребенок? Поддавшись странному притяжению, я сделала несколько шагов к нему.

Это был взрослый мужчина, но ростом с пятиклассника. Пепельно-серые волосы, немытые месяцами или даже годами, слиплись от сала и уличной пыли. Немыслимо грязный рабочий комбинезон и дешевые тапочки вроде школьной сменки. Наклонив голову, мужчина сосредоточенно что-то давил пальцами о ливневую решетку. Подойдя еще ближе, я поняла, что это сигаретные окурки. Незнакомец доставал из пепельницы размокшие окурки и выжимал из них воду — голыми, без перчаток, руками, черными от никотина и табачного дегтя. Он делал свое дело обстоятельно, наваливаясь на окурки всем весом. Потом неспешно ссыпал выжатые окурки в целлофановые пакеты и, наполнив их доверху, завязывал.

Не знаю, как долго я наблюдала за ним, наверное, минуты две. Вдруг он поднял голову, повернулся и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Лицо у него оказалось таким же грязным, как одежда и волосы. На впалых щеках чернели тени, глаза глубоко ввалились. Из приоткрытого рта виднелись кривые зубы. «Нацуко!» — послышалось мне. Неужели он зовет меня по имени? Сердце бешено заколотилось, под ложечкой засосало. Нацуко? Я невольно попятилась. Маленькие черные глазки словно впились в меня. Я тоже не могла отвести от него взгляд.

— Нацуко, — тихо позвал он еще раз.

Я была уверена, что уже не смогу вспомнить этот голос, что он навсегда изгладился из моей памяти, но его звук в одно мгновение перенес меня в далекое прошлое. Запах морского прибоя. Каменные волнорезы. Могучие волны, темным дыханием моря вздымаемые из его глубин и разбивающиеся о камни. Узкая лестница. Почтовый ящик, тронутый ржавчиной. Стопка журналов возле подушки и груда белья, приготовленного для стирки. Крики пьяных компаний.

— Что с мамой? — спросил он. Хрипло и еще тише, чем раньше.

Я сделала еще шаг назад.

— Что с мамой? — повторил он.

— Умерла. Давно уже, — выдавила я.

Он словно не понял и продолжал смотреть на меня. Землистое лицо, черные, будто закрашенные простым карандашом глаза. Тощее тело, в котором, казалось, не оставалось ни капли сил. С таким справится и детсадовец. И все равно я чувствовала страх. Дыхание сбилось, сердце стучало как молот.

— То есть как — умерла? — переспросил мужчина, и в глазах у него застыла пустота. — А ты где была?

Не понимая, о чем он, я только моргала, пытаясь успокоиться. Где была я. Вот что он у меня спросил. Горло сдавила боль. В барабанных перепонках загудело. Где была я? Сердце готово было вырваться из груди, туловище непроизвольно покачивалось взад-вперед. Между ключиц завихрилась неудержимая ярость, такой силы, что кровь будто вскипела и отхлынула вспять, унося меня с собой. Мне захотелось закричать: «А ты, где был ты?!» — и толкнуть его сзади так, чтобы отлетел. Схватить его за плечи и таскать по асфальту, пока не угаснет злость. Но я ничего не сделала. Я даже не смогла ничего сказать. Я боялась его. Боялась этого беспомощного, иссохшего мужчину, который не смог бы не то что руку на меня поднять, но даже закричать. Только молча смотрела на него. Но почему-то мои пальцы пульсировали, будто я и в самом деле вцепилась в его ворот и швырнула на землю. Будто, заливаясь слезами, я долго била его кулаками в грудь. Мои кулаки сжались сами и отказывались разжиматься. «Я совсем не этого хотела, нет, нет, я ничего ему не сделала!» — в панике мотая головой, уговаривала себя я. Мне показалось, что он приоткрыл рот. Я не сводила с него глаз, чтобы не упустить ничего.

— Почему ты ее не спасла? — спросил он еще более слабым, увядшим голосом.

Удивительно, как этот полушепот вообще мог долететь до меня, но он прозвучал в моей голове отчетливо, будто сказанный прямо в ухо.

— Почему ты не спасла маму? — снова спросил он.

Почему я не спасла ее, почему я не смогла этого сделать… Слова меняли форму и разветвлялись в моем сознании. Я увидела, как вокруг его глаз расплываются черные кляксы. Черная жидкость потекла по щекам и вскоре обволокла все его лицо. В этот момент слева вдруг ударил резкий свет, раздался пронзительный скрежет металла по асфальту. Удивленно оглянувшись, я обнаружила, что моя нога находится в паре миллиметров от колеса велосипеда. Перепуганная велосипедистка крикнула мне: «Осторожнее!» — и понеслась дальше. Когда я вновь повернулась к мужчине, он уже сидел ко мне спиной, погруженный в свои манипуляции с окурками. Рядом с ним все так же клубился белый дым и переговаривались между собой курильщики.

Я закрыла глаза и сглотнула слюну. Пересохшие губы саднило. Я облизнула их, но боль только усилилась. Хотелось уйти как можно дальше отсюда; и я пошла прочь, не разбирая дороги. Я шла и шла, стараясь не задеть прохожих, и на каждом углу сворачивала направо, пока не уткнулась в дверь какой-то кафешки и не ввалилась внутрь.

Я плюхнулась за столик прямо в пальто, но все равно никак не могла согреться. И все же чуть ли не залпом осушила стакан воды со льдом и попросила еще. Помещение было длинное и узкое. Ближе к входу находилось кафе, а в глубине — торговый зал, где продавали одежду и аксессуары. На стенах висели черные рокерские футболки. Мой нос наконец уловил сладковато-пыльный запах, который обычно витает в секонд-хендах. Из спрятанных где-то динамиков звучала песня группы Nirvana. Названия я так и не вспомнила, вспомнила только, что это третий трек из альбома Nevermind. К моему столику подошла девушка с бесчисленными сережками в ушах, одетая в подержанную серую толстовку, и я заказала горячий кофе. Звезды, вытатуированные на тыльных сторонах ее ладоней, выглядели кривоватыми, будто их нарисовал ребенок. Кто-то говорил мне, будто напитки и блюда из жарких стран, даже горячие, призваны остужать тело изнутри. Кофе мне на самом деле не хотелось. Но что еще заказать, я не знала.

Губы все еще жгло. Я коснулась их пальцем и поняла, что они растрескались. Надо было срочно намазать их бальзамом. Я чуть не спросила у девушки, нет ли у нее бальзама для губ. Но в секонд-хенде такое точно не продается, да и вообще это предмет личного пользования. Я вслушивалась в голос Курта Кобейна, чей эмоциональный надрыв навеки остался в записи, и с каждым куплетом жжение в губах все нарастало. Впрочем, я с ним уже не спорила. Интересно, что именно там болит, отстраненно подумала я. Затем вспомнила о Нарусэ. Не то чтобы мы особенно увлекались панком или гранжем, но в старшей школе в какой-то момент мы с ним не могли оторваться от этого альбома. Мы слышали о смерти Курта Кобейна, но не считали это особой потерей, ведь почти все наши музыкальные кумиры давно умерли.

Зазвучала композиция Lithium. I’m so happy ‘cause today I’ve found my friends… They’re in my head. Кобейн пел в той же манере, что и двадцать лет тому назад. Нет, не в той же манере. Он пел абсолютно так же, как тогда. Умершие люди и записи, которые они после себя оставили, уже не меняются. Мертвецы остаются на месте и кричат все о том же, пока остается хоть кто-то, кто прислушивается к их словам. Когда умер Кобейн, его дочь была еще совсем маленькой. У нее осталась только мама, и я где-то прочла, что до школы девочку даже не научили читать и писать. Интересно, каково это — иметь вечно молодого и вечно печального отца, который разнес себе череп выстрелом из ружья?

К моему удивлению, кофе все еще был горячий. Я пила его мелкими глотками, задерживая горьковатую жидкость во рту, прежде чем медленно проглотить, но это меня нисколько не успокаивало. Зато холод наконец отступил, так что я сняла пальто, свернула его и положила рядом. Из груди вырвался вздох. Губы с каждой секундой горели все сильнее. Всякий раз, когда передо мной всплывала недавняя сцена рядом с пепельницей, я тихонько качала головой, закрывала глаза и воображала себе белоснежную ткань. Представляла, как оборачиваю ею пальцы правой руки и протираю изнутри свой череп, добираясь до самых укромных уголков. Я тщательно драила каждую извилину, каждую складку и бугорок собственного мозга. Сглатывала и терла дальше. Но сколько бы я ни старалась, к ткани приставала все новая и новая грязь. Полностью вычистить эту грязь из головы не представлялось возможным. Я взяла с блюдца сахар и откусила кусочек. Он растворился на языке прежде, чем я попыталась его разгрызть. На вкус он был как картон.

Я поняла, что должна позвонить Макико. Никаких новостей для нее у меня не было, но когда это нас останавливало? Мне просто хотелось поговорить с ней, неважно о чем. Но день был будний, и к этому часу Макико уже должна была уйти на работу. А Мидорико? Чем занимается она? Когда мы с ней последний раз переписывались? Где она сейчас, с Харуямой? Или тоже на работе? Я достала телефон и уже собралась написать Мидорико, но в последний момент передумала.

Вместо этого я проверила почту. Там я обнаружила несколько газетных рассылок и затесавшееся между ними письмо от Риэ. На первое ее письмо я ответила, и мы тогда договорились встретиться до конца этого года, но с точным временем и местом еще не определились. Я стала проматывать рассылки так стремительно, будто мой палец безуспешно пытался кого-то догнать. Взгляд скользил по заголовкам и аннотациям статей, тематическим подборкам, объявлениям о выгодных акциях. Я ни о чем не думала — только слово за словом считывала текст, появляющийся на экране. Сегодня, как и в любой другой день, в мире произошло множество самых разных событий. Пролетел уже месяц с тех пор, как Трамп одержал победу на президентских выборах, но мировое сообщество все еще не могло прийти в себя. В том числе и японские эксперты продолжали выдвигать свои версии произошедшего и публиковать в газетах всевозможные аналитические заметки. Еще я наткнулась на репортаж о вручении Нобелевской премии в Стокгольме. Некоторые статьи обрывались баннером, предлагающим купить подписку, и перечнем других статей, рекомендованных к прочтению. Например, «Что такое “контроль гнева”, или Как не позволить злости разрушить вашу жизнь» или «Способы профилактики норовируса, доступные каждому». Дальше шла реклама мероприятий. Семинар по управлению капиталом, беседа с известной эссеисткой (вход только для женщин), фотовыставка… На следующей ссылке мой палец застыл. Брови сошлись к переносице, глаза округлились. «Искусственное оплодотворение донорской спермой (AID): поговорим о будущем семьи и человечества».

Далее шли подробности.

Искусственное оплодотворение донорской спермой, которое также называют AID, успешно применяется в нашей стране при лечении бесплодия уже более шестидесяти лет. Благодаря этому методу на свет появилось не меньше десяти тысяч детей — но остается немало нерешенных вопросов, в том числе и правовых. Технологии идут вперед семимильными шагами, ценности в обществе меняются. Пришло время задуматься: кто реальный бенефициар репродуктивной медицины с привлечением доноров? На какие ее стороны мы прежде всего должны обратить внимание? На нашей встрече мы поговорим о будущем семьи и человечества. Главный спикер — Дзюн Айдзава, непосредственный участник и исследователь AID.

Дзюн Айдзава… Где-то мне это имя попадалось. Но где? Сочетание иероглифов определенно было мне знакомо. Я отчетливо его помнила. Кто же ты такой, Дзюн Айдзава? Отложив телефон на стол экраном вниз, я уставилась на кусочек сахара — точнее, на то, что от него осталось, и раз за разом прокручивала в голове известные мне сведения. Дзюн Айдзава, донорство спермы, непосредственный участник… Вдруг перед моим внутренним взором промелькнул будто окаменевший силуэт мужчины, стоящего ко мне спиной. «Мама у меня маленького роста, а я — метр восемьдесят. У мамы ярко выражены складки на веках, а у меня их нет вообще…» Так вот почему я его помню! «Высокий, без складок на веках, бегун на длинные дистанции. Сейчас ему должно быть примерно от пятидесяти семи до шестидесяти пяти лет. Может быть, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?» Точно, там я и видела его имя — в книге, которую прочитала несколько месяцев назад. В сборнике интервью с людьми, зачатыми с помощью донорской спермы. Теперь я отчетливо все вспомнила. Это был он — тот самый мужчина, который так долго и тщетно пытался отыскать своего отца, не имея ничего, кроме нескольких крохотных зацепок. Кликнув на ссылку в заголовке, я посмотрела дату, время и место мероприятия и на всякий случай сделала скриншот.

12. Счастливого рождества

Мероприятие проходило на третьем этаже высокого узкого здания в паре минут ходьбы от станции Дзиюгаока, в минималистичном помещении вроде просторного конференц-зала. Возле белой доски стоял стул и небольшой деревянный столик с микрофоном. У этой импровизированной сцены были веером расставлены складные стулья для публики, всего штук шестьдесят. Когда я за пятнадцать минут до начала вошла в зал, четверть из них еще пустовала. Я поставила свою сумку на крайний стул в заднем ряду и вышла в туалет.

Вернувшись, я обнаружила, что рядом с моей сумкой сидит женщина. Мы кивнули друг другу. Осмотревшись, я заглянула в программку, которую взяла у входа. В ней говорилось, что мероприятие будет состоять из двух частей: в первой выступит Айдзава, а во второй публика сможет поделиться своими соображениями.

Тут в зал вошел человек, внешность которого не оставляла сомнений в том, что он и есть Дзюн Айдзава.

Высокий, одетый в легкие бежевые брюки и черный джемпер, он приветственно кивнул, уселся на стул у доски, поправил челку и потер веки. Те самые, без складок, такие же, как у его отца. Потом взял микрофон и сказал: «Всем здравствуйте!»

Я подумала, что стрижка у него как у теннисиста. Вообще-то совершенно обычная: пробор посередине, волосы вокруг ушей подбриты. Ума не приложу, что в ней было такого теннисного, — может, то, как челка приподнималась надо лбом? Проверяя микрофон, Дзюн Айдзава поблагодарил нас за то, что мы здесь сегодня собрались. Голос у него был самый обычный, не низкий и не высокий, но манера речи чем-то цепляла. Он отчетливо артикулировал каждое слово и делал необычно долгие паузы, из-за чего казалось, что он беседует сам с собой. Как будто он вообще не здесь, а сидит где-то в углу, уткнувшись в книжку-раскраску.

Выступление Айдзава начал с рассказа о себе.

Родился он в 1978 году в префектуре Тотиги. Когда ему было пятнадцать лет, умер его отец, всего в пятьдесят четыре года, и до поступления в университет мальчик жил с матерью и бабушкой по отцовской линии. Когда ему исполнилось тридцать, бабушка сообщила ему: «Ты мне не родной внук. В тебе нет моей крови». Он спросил у матери, как такое может быть, и та призналась, что ей помогли забеременеть в университетской клинике в Токио и что для этого была использована донорская сперма. С тех пор Айдзава делал все, чтобы найти своего биологического отца, но его попытки пока не увенчались успехом.

Затем Айдзава стал рассказывать о ситуации в мире с искусственным оплодотворением донорской спермой.

Оказалось, в США уже разрабатывают систему, которая позволит ребенку, зачатому таким способом, узнать, кто его биологический отец, в то время как в Японии даже о самом существовании донорской системы многие не слышали. На сегодняшний день в результате AID на свет появилось целых пятнадцать или даже двадцать тысяч детей, но только считаные единицы из них знают правду о своем происхождении. Очень редко родители готовы к честному разговору с ребенком на такую тему. Обычно дети узнают правду случайно. Лучше узнавать такие вещи в уютном семейном кругу, когда дома все хорошо. Но беда в том, что чаще правда выясняется, когда родитель лежит на смертном одре или даже после его смерти. Человек получает дополнительную травму. В душе надолго поселяются недоверие и гнев на то, что тебя все время обманывали. Что тебя зачали не в любви, как всех людей, а благодаря какой-то медицинской процедуре. Многих родившихся в результате AID мучают подобные чувства.

— Раньше ни врачи, которые проводят процедуру AID, ни родители, сделавшие такой выбор, не слишком задумывались о том, что испытает ребенок, узнав об обстоятельствах своего рождения, — сказал Айдзава в заключение. — И многие доноры тоже сдавали свою сперму без особых раздумий, как сдают, например, кровь для переливаний… Те же студенты-медики в университетских клиниках делали это просто потому, что им так сказал кто-то из руководства. К счастью, сейчас ситуация начинает меняться. Конечно, до разработки серьезной законодательной базы еще далеко, но клиники все чаще отказываются от репродуктивного лечения с участием доноров, потому что видят, что эта система лишает ребенка права знать своих родителей. Из-за этого мы, те, кто обращает на эту проблему внимание общественности, часто сталкиваемся с требованиями прекратить нашу деятельность. Люди боятся, что, если мы продолжим в том же духе, клиник, которые берутся за AID, вообще не останется и они так и не смогут завести детей.

Но, возможно, в первую очередь следует задуматься о будущем этих детей? Я считаю, что беременность и роды — это не окончательная цель. У ребенка впереди целая жизнь. Обязательно придет момент, когда ему захочется знать, откуда он появился. Чьи гены он унаследовал. И в этот момент у него должна быть возможность выяснить, кто его биологические родители. Я глубоко в этом убежден и продолжаю настаивать на том, чтобы соблюдалось хотя бы это условие.

После выступления Айдзавы был объявлен небольшой перерыв, а потом началось обсуждение. Сначала никто не решался прервать молчание и в зале висела странная, многозначительная тишина, но затем одна из женщин в зале смущенно подняла руку. Миниатюрная девушка, сидевшая возле входа, подала ей микрофон, и женщина, вежливо поклонившись, заговорила. Без малейшей попытки вступить в дискуссию она просто рассказала о себе. Что уже давно лечится от бесплодия, что это тяжело, что муж наотрез отказывается обследоваться, поэтому она даже не знает, в ком из них проблема и что ей делать дальше. Когда женщина умолкла, в зале раздались аплодисменты.

Тут руку подняла другая участница встречи. Она говорила примерно о том же — что, скорее всего, бесплоден ее муж, а ей ну очень хочется ребенка, и она думает об AID, но не решается сказать об этом мужу. Следом за ней слово попросила женщина в помятом сером пиджаке и с большой деревянной заколкой в длинных черных, забранных в хвост волосах. Получив микрофон, она постучала по нему для проверки.

— Быть родителем — это… — Она громко откашлялась, будто пытаясь освободиться от комка в горле. — Быть родителем — это значит в любой ситуации думать прежде всего о счастье ребенка, а не о своем. Иначе у тебя нет права иметь детей. Но процедура AID, как мы сегодня и услышали, происходит исключительно в интересах родителей, ради того, чтобы потешить их эго. Зачатие должно происходить естественным путем, по велению природы. А тут сплошной эгоизм, и со стороны врачей тоже. Назовем вещи своими именами: им вообще нет дела до драгоценного дара жизни, для них это очередной эксперимент. Им интересно попробовать свои силы, посмотреть, на что еще способна медицина. Поэтому я решительно против всех этих искусственных методов. Сейчас ведь дошло до суррогатного материнства — можно за деньги воспользоваться телом какой-нибудь бедной женщины, чтобы она выносила и родила вам ребенка! Разве это не эксплуатация? Кто-то должен уже четко, во всеуслышание заявить, что все это — никакое не лечение, что это неправильно!

Закончив, она плюхнулась на свой стул так яростно, что тот громко скрипнул. Послышались редкие, на этот раз не очень уверенные аплодисменты. Я хотела спросить у нее, существуют ли дети, к чьему зачатию не причастен родительский эгоизм, но не стала. Дзюн Айдзава чинно сидел на спикерском месте, переплетя пальцы рук на коленях, и кивал в знак того, что все услышал и понял. Мне показалось, что на самом деле он слушал эту пламенную речь рассеянно или вообще не слушал, погруженный в какие-то совсем другие мысли.

— Извините, — подняла руку еще одна участница, круглолицая, в синем платье, с накинутым на плечи бледно-желтым свитером и с завитыми локонами. На вид моих лет, но возможно, что и старше лет на десять. Оба ее запястья унизывали бесчисленные магические браслеты из натуральных камней.

— Я думаю, здесь важно подключить воображение, — заговорила она с улыбкой, обводя взглядом всех присутствующих, будто декламируя стихотворение собственного сочинения. — Что, если у ребенка, рожденного с помощью AID, будут какие-то отклонения? Что, если у него не сложатся отношения с семьей? К тому же любой брак может дать трещину. Как вы поступите с ребенком, зачатым от донора, в случае развода? Насколько вы будете ощущать родительскую ответственность по отношению к этому ребенку?

Я хочу, чтобы те, кто задумывается над AID, обязательно задали себе эти вопросы. И еще… Новая жизнь всегда появляется в этом мире с какой-то целью. За всеми нами присматривают боги. Они видят нас насквозь и посылают детей только в приличные семьи, которые к этому по-настоящему готовы. Самое главное — это семья. Нужно, чтобы дети воспитывались в любящей и ответственной семье. Дети — наше все, даже если они зачаты таким специфическим способом… Жизнь есть жизнь, и я не собираюсь отрицать чьи-либо права на существование. Спасибо за внимание.

Договорив, женщина сложила руки в молитвенном жесте и с ослепительной улыбкой поклонилась слушателям. Раздались вялые аплодисменты, примерно такие же, как после предыдущего выступления. А в следующий момент… Я искренне пожалела о том, что сделала, но было уже поздно. Моя рука сама поднялась, и помощница подала мне микрофон.

— То, что вы сейчас перечислили… Ведь это относится не только к тем, кто готов воспользоваться услугами донора, — сказала я. — Ведь отклонения могут возникнуть у любого ребенка. И трудные отношения с родителями. И проблемы в связи с их разводом… Все это актуально не только в случае с AID. Вам не кажется, что обо всем этом должен задуматься любой будущий родитель? А еще вы говорили о богах. Что они дают детей только приличным семьям. Семьям, которые к этому готовы. Вы действительно так думаете? Но что считать приличной семьей? И если все семьи, где рождаются дети, прошли эту божественную проверку на приличность, откуда берется домашнее насилие? Как объяснить, что некоторые родители убивают своих детей?

Я поняла, что повысила голос и уже почти кричу.

Окружающие поглядывали на меня как-то странно. Я что, действительно все это сейчас сказала?.. Сложно было бы найти более неподходящую обстановку для подобной речи. Зал словно вздрагивал от каждого удара моего сердца. К лицу прилил жар, и я уставилась на собственные колени, чтобы хоть как-то успокоиться. Ко мне снова подошла помощница. Я вернула ей микрофон.

Злиться или ворчать на кого-нибудь про себя — это для меня обычное дело, но я и вообразить не могла, что вот так выскажу наболевшее перед незнакомыми людьми. Да, в юности, давным-давно, смогла бы. А теперь… Сердце болезненно билось, лицо пылало, даже за ушами чувствовался жар. Пальцы дрожали. Женщина с браслетами, сидевшая в другой части зала, обернулась ко мне и тихо, будто про себя, заметила:

— Но домашнее насилие может быть испытанием, которое ребенку необходимо пройти…

Я вскинула голову, но отвечать не стала. Дзюн Айдзава в нашем споре не участвовал — только несколько раз кивнул, и на мое мнение тоже никак не отреагировал. Когда к нему вернулся микрофон, он спросил:

— Может быть, кто-то еще хочет высказаться?

Вскоре так называемая дискуссия подошла к концу, а вместе с ней и все мероприятие. Половина слушателей отправилась домой, а остальные сбились в небольшие группки и что-то оживленно обсуждали. Лицо у меня все еще горело. Я осталась на месте, пытаясь совладать с волнением, и сделала вид, что проверяю почту на телефоне, но думать могла только о случившемся.

С какой стороны ни посмотри, у меня не было никаких оснований нападать на человека, который всего лишь поделился своими воззрениями на мир. Я сожалела о своей вспышке, но все сказанное мной было чистой правдой. Меня не покидало возмущение словами этой женщины, и как я ни пыталась выкинуть их из памяти, они продолжали снова и снова прокручиваться у меня в голове вместе с моими ответами, раздражая все больше.

Украдкой окинув взглядом зал, я увидела, что она весело болтает с другими женщинами, время от времени до меня доносился их смех. Похоже, ее совсем не заботили ни мое присутствие, ни наш недавний спор. Зачем я тут, подумала я. В чем смысл этого мероприятия? Высказалось всего несколько человек, и я не знала, какую позицию занимают остальные, но, на мой взгляд, целью с самого начала было не столько обсудить метод AID, сколько безоговорочно его осудить. Айдзава, знающий о нем не понаслышке, задал своим выступлением тон. Прочитав интервью с ним в той книге, я могла предположить, что так будет. Но все-таки меня не оставляло смутное ощущение, что он чего-то недоговаривает.

Стоя у лифта, я почувствовала рядом чье-то присутствие. Это был Дзюн Айдзава. Вблизи он показался мне огромным. Вряд ли мне приходилось стоять рядом с такими высокими мужчинами. Нарусэ был всего на несколько сантиметров выше меня, а мой рост — метр шестьдесят три.

В руке у Айдзавы была черная тряпичная сумка. Странно, что он уже уходит. Обычно организаторы мероприятия, ну или вот такие ключевые его участники, уходят последними. Наши взгляды встретились, поэтому я чуть кивнула, и он ответил легким кивком. Я думала, что он скажет что-нибудь по поводу недавней дискуссии, но он молчал. Лифт встал на девятом этаже и все никак не хотел спускаться к нам. Наконец я решилась заговорить с Айдзавой сама:

— Я впервые на подобной встрече…

— А, это вы говорили в конце, — вспомнил он. — Спасибо большое за участие.

— Извините… Наверное, мои слова были не к месту.

— Нет, все хорошо.

На этом разговор иссяк. Лифт все еще стоял на девятом этаже.

— Скажите, а вы… — снова заговорила я, — вы часто устраиваете подобные собрания?

— Не то чтобы я сам их устраиваю.

Айдзава вытащил из сумки листовку и со словами «Возьмите, если вам интересно» вручил ее мне. В правом верхнем углу листовки маленькой скрепкой была подколота визитка. Самая обычная, «Дзюн Айдзава, Общество “AID: Взгляд изнутри”». Номера телефона не было — только адрес электронной почты и сайта.

— Наше общество объединяет людей, рожденных от доноров. Вместе мы проводим разные мероприятия. Здесь информация о симпозиуме, который состоится в начале года. Там будут выступать специалисты по AID, медики, ну и представитель от нас тоже… основатель нашего общества. Приходите, если захочется.

Говорил Айдзава монотонно, будто зачитывал по корешкам на полке названия книг, к которым не испытывал ни малейшего интереса.

— А вы тоже будете выступать?

— Нет, я обычно занимаюсь организационной работой.

— Я читала ваше интервью в книге, — сказала я.

— Спасибо, — поблагодарил Айдзава с легким поклоном.

В его голосе звучала только сухая вежливость. Неотрывно глядя на цифры этажей над дверями лифта, он переложил сумку в другую руку. Лифт опустился на восьмой. Глядя, как цифры ожили и стали сменять друг друга, я почувствовала, что что-то торопит, подталкивает меня изнутри. Сердце забилось чаще. Когда зажглась цифра 4, у меня вырвалось:

— Знаете, я… Я думаю сделать AID, — продолжила я. — Я не замужем и партнера у меня нет, так что я с самого начала буду матерью-одиночкой… но все равно я хочу сделать AID.

В лифте, раскрывшем перед нами двери, никого не было. Мы молча зашли внутрь, и Айдзава нажал на кнопку с цифрой 1. Когда двери снова разъехались, Айдзава зажал кнопку открытия и жестом предложил мне выйти первой.

— Простите, что я так внезапно на вас это вывалила, — извинилась я.

— Да нет, это ведь по теме нашего собрания, — покачал головой он и после небольшой паузы спросил: — Раз вы одна, наверное, вы будете искать донора за границей?

В голове у меня сразу родилась фраза: «Да, на сайте банка “Велькоммен”», но произнести ее вслух я не смогла. Пока я молчала, не зная, как ответить, Айдзаве пришла эсэмэска. Вынув из кармана брюк телефон, он бросил быстрый взгляд на экран и сунул аппарат в сумку.

— Надеюсь, у вас все получится, — сказал Айдзава и, зашагав прочь, исчез за первым же поворотом.

Под ясным декабрьским небом я направилась к станции. Было чуть больше половины четвертого. По краям улицы тянулась кайма из опавших листьев, смесь разных оттенков желтого, коричневого и красного. Иногда ветер поднимал листья с земли, и они кружились легким хороводом. В воздухе ощущался холод зимы, но на солнце было тепло.

Здесь, на Дзиюгаоке, я оказалась впервые. День был воскресный, и пешеходная улица кишела людьми. Одни сидели на лавочках и что-то ели, другие присматривали за играющими детьми, третьи выгуливали собак — таких огромных я в жизни не видела. По обе стороны теснились бесчисленные магазины и рестораны, куда тоже постоянно входили и откуда выходили люди. Мимо то и дело проезжали детские коляски. Сначала я пыталась их считать, но после седьмой сдалась. Откуда-то запахло блинчиками. Тут и там раздавался смех, слышались громкие голоса матерей, окликающих малышей по имени.

Впереди показалась огромная рождественская елка. Вокруг толпился народ, снимая ее на телефоны, а кое-кто — на профессиональные камеры. Елка была вся в гирляндах и сияла золотыми огнями, несмотря на дневное время. Только увидев ее, я поняла, что сегодня Рождество. За моей спиной раздались радостные возгласы — обернувшись, я увидела играющих девочек-младшеклассниц в белых колготках и с балетными прическами. Надо же, даже в праздник занимаются, рассеянно подумала я.

Перейдя через железную дорогу, я вышла к станции и села на ближайшую скамейку. На круглой площади перед станцией неспешно разворачивались автобусы и такси. Наискосок от меня виднелась кондитерская. У входа стоял лоток с тортами, и продавцы — парень и девушка в костюмах Санта-Клауса — громко предлагали прохожим купить праздничный тортик. Я достала листовку, которую дал мне Айдзава, и некоторое время разглядывала прикрепленную к ней визитку. Насмотревшись, я отцепила визитку, сунула в кошелек и принялась читать листовку. Там было написано, что симпозиум состоится двадцать девятого января следующего года, то есть примерно через месяц, в некоем центре на Синдзюку. Как и говорил Айдзава, ожидалось выступление специалистов — врачей и ученых, занимающихся репродуктивной медициной. Вход бесплатный. Максимальное число участников — двести человек. Далее были указаны организаторы, адрес и телефон места проведения и способы зарегистрироваться.

Сложив листовку вдвое, я убрала ее в сумку и некоторое время просто сидела на скамейке, глядя, как люди проходят через турникеты. Потом достала книгу с интервью, которая была у меня с собой. Я прочитала ее уже дважды, но все равно могла, открыв ее на первой попавшейся странице, читать с этого места. И по-прежнему остро сопереживала испытаниям и внутренним конфликтам, выпавшим на долю тех, кто родился от доноров.

Опомнись, сказала я себе. Ты собираешься совершить ошибку. То, что другие считают ошибкой. Прежде всего потому, что детей, появившихся на свет благодаря AID, обманывают самые близкие люди. Правда выясняется случайно — например, во время болезни одного из родителей. И становится страшным ударом: ребенок понимает, что ему лгали всю его жизнь. Почва в один миг уходит у него из-под ног.

Нет, я сделаю по-другому. Если я рожу ребенка с помощью AID, то расскажу ему все. Да, сначала я не могла допустить даже мысли о том, чтобы ввести в себя сперму незнакомого мужчины, а уж забеременеть и родить таким способом вообще представлялось чем-то за гранью реальности. Но по мере того как я погружалась в тему, это переставало казаться мне таким уж шокирующим.

Сегодня секс с малознакомым человеком не считается чем-то необычным. Женщину не смущает, что в нее войдет чужой мужчина. При этом многие мужчины принципиально не предохраняются, да и в любом случае бывают осечки. Соответственно, женщина может забеременеть и родить от практически незнакомого партнера, которого больше никогда не увидит. Хорошо это или плохо, нормально ли это с точки зрения общественной морали — другой вопрос, но совсем уж экзотикой подобное не назовешь.

Мужчин этим тем более не удивить. Особенно тех, кто относится к сексу легко: знакомства на улице и по интернету, случайные связи… Много ли мужчин могут с уверенностью сказать, что у них нет детей, только потому, что они о них не знают?

Вот такие дела. Получается, в жизни сколько угодно ситуаций, когда ребенок понятия не имеет, кто его отец. Даже без AID существовали и существуют дети, которые не могут проследить свою родословную, а еще ведь есть приемные. Или подкидыши. Разве все они обязательно вырастают несчастными? В одной американской книге девочка с гордостью рассказывает интервьюеру, что родилась у однополой пары благодаря AID; другой мальчик спрашивает, что тут такого, это же естественно. Конечно, на Западе есть целые сообщества детей, зачатых с использованием донорской спермы или яйцеклеток, и появляются специальные базы данных, чтобы такие дети могли связаться со своими донорами, если захотят… Поэтому сравнивать неправильно. Однако факт остается фактом: немало детей относится к таким обстоятельствам своего рождения вполне позитивно.

Значит, проблема в чем? Проблема в том, что детям врут, их обманывают. Но ведь если я выберу в банке «Велькоммен» опцию «неанонимный донор», то в будущем мой ребенок, если захочет, сможет выйти на связь со своим биологическим отцом. Пока он маленький, я могу говорить ему так: «Я решила родить тебя одна, так что попросила, чтобы недостающую частичку мне прислали из Дании». А когда он будет постарше, я все ему подробно расскажу — как и почему я выбрала этот способ. Останется ли это по-прежнему ошибкой? Хм…

А если бы я сама оказалась таким ребенком? Если бы, например, выяснилось, что мой отец на самом деле мне не отец?

Допустим, мама сказала бы мне, что зачала меня от донора и не знает, кто мой настоящий отец. С самого начала честно бы все объяснила. Что ж… это, конечно, трудно представить, одни сплошные предположения, но в моем случае, в моем личном конкретном случае — может быть, я бы даже испытала некоторое облегчение? Или нет? Кто знает.

Видимо, отношение ребенка к таким вещам нельзя предсказать заранее, пока он не родился. Значит, мне нужно постараться изо всех сил, чтобы он не пожалел о том, что появился на свет. Разве этого недостаточно? Вряд ли я могу сделать для него что-то большее. И еще один важный момент — на моем сберегательном счете сейчас лежит семь миллионов двести пятьдесят тысяч иен. Проценты с продаж моего сборника, которые я сразу решила не тратить, что бы ни случилось, и копила все это время. Сама я выросла в семье, где в кошельках у взрослых было максимум несколько тысяч иен, и это в лучшие наши дни. Мы жили одним днем, в самом буквальном смысле. Долги у нас периодически появлялись, а вот сбережения — никогда. Ни одной иены в запасе не было. Нам часто отключали электричество или газ. По сравнению с этим моя нынешняя жизнь не в пример спокойнее. Скажу больше: немногие семьи, где супругам по тридцать пять — сорок лет, могут похвастаться подобной подушкой безопасности. А на повседневные расходы, если жить экономно, нам с ребенком вполне достаточно моего основного заработка. Конечно, поводов для беспокойства тоже хватает. Что, если я заболею, или попаду под машину, или мы окажемся совсем одни в трудное время? Но ведь от подобного не застрахован никто: ни обычные супружеские пары, ни мамы или папы, оставшиеся с ребенком после развода, ни те, кто воспитывает детей в одиночку с самого начала.

Мимо меня, держась за руки и улыбаясь, прошли парень и девушка. Потом — супруги в одинаковых кожаных куртках, они везли перед собой коляску, попивая кофе из стаканчиков. Обе пары выглядели довольными жизнью.

Точно, сегодня же Рождество. Вроде бы весь день я только и делала, что сидела, но ни ноги, ни руки не слушались. Я подбадривала себя, мобилизовав все свои душевные ресурсы, но тело отказывалось встать со скамейки. Я продолжала смотреть, как мимо меня туда-сюда ходят радостные люди, и в ушах звучали прощальные слова Айдзавы: «Надеюсь, у вас все получится». Я стала вспоминать подробности: его взгляд, голос, интонацию. «Надеюсь, у вас все получится». Конечно, я понимала, что в этом не было никакой иронии — просто вежливая реплика постороннего человека, совершенно не заинтересованного в моих делах, в которой бесполезно искать скрытый смысл. Но почему-то этот краткий эпизод никак не шел из головы.

Мне вдруг показалось, что, хотя я вижу всех, меня не видит никто. Прогремел поезд, будто прочертив между мной и окружающим миром толстую, отчетливую линию. Я почувствовала, что снова замерзаю.

На поезде с одной пересадкой я добралась до Сангэндзяи. Там рождественская атмосфера особо не ощущалась — только привычно мигали огоньки гирлянд, развешенные перед станцией уже около месяца назад. По большому шоссе одна за другой проносились машины, время от времени раздавались звуки гудков. Пешеходы тоже куда-то спешили. Все вокруг четко и ясно говорило: у этого района и его обитателей есть дела поважнее, чем Рождество.

Я направилась домой, размышляя о том, что и я сама давно не отмечала этот праздник. А ведь были времена, были годы, когда мы проводили Рождество вдвоем с Нарусэ. А теперь я уже не могла вспомнить, ели ли мы с ним хоть раз рождественский торт? Дарили друг другу хоть что-то?

При мысли о Рождестве мне первым делом вспоминались грозди воздушных шариков под потолком в нашем баре. Для любого подобного заведения новогодние праздники — горячая пора, и под Рождество все хостес нашего бара дружно украшали помещение, стремясь по мере сил создать рождественскую атмосферу. Даже ставили елку, пусть небольшую и старую, покрытую многолетним слоем пыли и сала. Клиенты получали возможность бесплатно спеть три любые песни в караоке и холодную закуску — например, кусочки курицы на серебристых бумажных тарелочках. С тех, кто хотел воспользоваться этими праздничными бонусами, мы брали по две тысячи пятьсот иен в придачу к обычной плате за напитки (я сама нарезала из картона билетики для таких посетителей и подписывала их).

Помимо всего прочего, по этим билетам можно было поучаствовать в так называемой воздушной лотерее. Чтобы подготовить ее, все хостес приходили пораньше, к обеду, и долго надували шарики с лотерейными бумажками внутри, а потом канцелярскими кнопками прикрепляли их к потолку, пока он весь не окажется заполнен. Не помню, сколько именно их было, но за один день мы определенно надували больше шариков, чем среднестатистический человек за всю свою жизнь. Поначалу у нас еще были силы болтать друг с другом, но часа через два мы выматывались так, что скулы сводило и мы физически не могли разговаривать.

Почти все призы в лотерее были скромные: десять бесплатных песен в караоке, талончик на напитки в неограниченном количестве и все такое. Но в надежде на главный приз — ночевку на горячих источниках Арима на двоих — раскрасневшиеся от алкоголя посетители с искренним азартом задирали головы и тыкали палкой с иголкой на конце в наши шарики. Я уже тогда, тридцать лет назад, не могла понять, почему взрослые люди так балдеют от обычных воздушных шариков. А ведь и хостес, и их клиенты встречали каждый лопающийся шарик восторженным визгом и аплодисментами. Иногда, когда кто-то задевал другого иголкой или прокалывал шарик, на который тот положил глаз, случались и драки. Но в целом действо было веселое, по крайней мере таким оно мне запомнилось. Даже удивительно.

На следующий день мы надували новые шарики взамен лопнувших накануне. После этого до открытия бара еще оставалось время, так что хостес красились, курили, бегали в кафе перекусить или покупали готовый ужин в коробочке. А я ложилась на диван и смотрела, как под потолком, где в обычное время клубился серый сумрак, покачивается множество воздушных шаров. Было в этом некое безумие — разноцветные шарики в гуще табачного дыма и перегара от пьяных мужиков, — но в то же время и что-то радостное. И я любовалась украшенным потолком, пока меня не вызывали обратно на кухню.

Мне показалось, что на дне сумки завибрировал телефон, и я взглянула на экран. Пришло сообщение от Макико, все в смайликах:

Счастливого Рождества! Я сейчас на работу. А ты там отпразднуй хорошенько!

Следом пришло фото: Макико с ярким макияжем и в колпаке Санта-Клауса на голове прижалась к светловолосой женщине в таком же колпаке, накрашенной еще более ярко. Видимо, это была новенькая из бара. Обе показывали нечто вроде знака мира указательным и средним пальцами.

Это Юи-Юи, наша новая звездочка!

Шагая по улице, я рассматривала фотографию. Потом наконец остановилась, чтобы написать сестре: «Маки, а тебе идет!» — но успела набрать только «Маки, а», потому что экран вдруг сменился окошком входящего звонка. В нем большими буквами высветилось: «Риэ Конно». Я так удивилась, что мой палец сам собой нажал на кнопку ответа.

— Алло! Нацуко? Это Риэ.

— Да, это я. — Я прижала телефон к уху.

— Прости, что так внезапно, — бодрым голосом произнесла Риэ. — Ты сейчас можешь говорить? Извини, ты, наверное, удивилась.

— Нет-нет, все в порядке.

— Скоро Новый год. Вот я и решила — чем не повод тебе позвонить. К тому же, помнишь, мы так и не договорились о дате.

— А, да… — протянула я. — Точно, как-то мы забыли про это, а скоро уже и год закончится.

— Вот именно, а в январе я уезжаю. Честно говоря, я хотела передать тебе одну вещь… ничего особенного, конечно, но все же.

— Вещь? Мне?

— Ага, — подтвердила Риэ.

Тут в трубке раздался пронзительный гудок, а следом грохот поезда.

— Прости, тут так шумно… — продолжила она, когда грохот стих.

— Ничего, я тебя слышу.

— Слушай, Нацуко, а сегодня у тебя случайно нет времени? Ну просто вдруг…

— Сегодня? — удивилась я. — Ты имеешь в виду, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Вдруг подумала — а что, если нам встретиться сегодня… Ладно-ладно, я знаю, это слишком внезапно. Прости, зря я, наверное.

— Да нет, — сказала я, — я могу. Сейчас как раз собиралась возвращаться домой.

— Серьезно? — воскликнула Риэ. — Ура! Давай тогда где-нибудь поужинаем.

Мы договорились встретиться на Сангэндзяе через полчаса. Время еще было, так что я решила подняться на второй этаж «Кэррот-Тауэр» и посмотреть DVD в магазине «Цутая». Напротив был книжный, но видеть чужие новые книги мне не хотелось. В магазине играла веселая рождественская музыка. С многочисленных плакатов и баннеров на меня смотрели музыканты и названия их новых хитов. Ни одного знакомого лица я не заметила.

Я обошла торговый зал и, не зная, чем еще себя занять, спустилась на первый этаж. Погуляла там, заглянула в магазинчики с аксессуарами, походила между стеклянных витрин, в которых поблескивали янтарно-золотистой корочкой жареные цыплята и громоздились коробки с рождественскими тортами, перевязанные красными и золотыми ленточками. Вокруг было множество людей с пакетами в руках — они присматривались к товарам, докупая недостающее для праздничного вечера. Я вышла на улицу, чтобы подождать Риэ там. Оказалось, что солнце уже зашло и на город опустилась темнота, только вдали, в глубине неба, еще светлели туманные разводы. В зимних сумерках влажно поблескивал красный сигнал светофора. По тесному клочку неба между зданий порхали маленькие черные птицы. Я смотрела на них, когда сзади послышалось: «Нацуко!» Обернувшись, я тотчас заметила особую примету бывшей коллеги — клыки, выглядывающие из-под верхней губы.

— О, Риэ! — откликнулась я.

Я запомнила ее короткую стрижку во время летней встречи. А сейчас волосы отросли и были забраны в хвост. На фоне черного шарфа кожа Риэ казалась светлее, чем летом, а под глазами выглядела почти серой.

— Я уже уволилась, но пришлось съездить на работу, забрать всякие вещи, попрощаться с людьми. Этим я сегодня и занималась, — объяснила Риэ, — хотя и Рождество. Кстати, здорово, что столик нашелся. Наверное, время еще раннее.

— Но ведь Рождество обычно празднуют с семьей… Ты уверена, что тебе не надо домой? — спросила я.

Риэ подняла глаза от меню и покачала головой:

— Нет, сегодня я свободна как птица. Мои уехали к родителям мужа.

Мы с Риэ сидели в традиционном японском баре, который специализировался на саке. Свободных мест почти не было, но посетители держались тихо. О фирменных блюдах и напитках уведомляли развешанные на стенах листки, написанные от руки. Персонал был одет в просторные хаппи[15], да и сервис был не особенно утонченный — как в обычных сетевых барах. Почему посетители ведут себя так тихо, задумалась я и в следующий момент поняла, что все это парочки. Наклонившись друг к другу, они еле слышно беседовали о чем-то своем.

— Ну и молодец! — похвалила я. — Поздравляю, что все уладила.

— Спасибо!

Мы чокнулись кружками с пивом, которые нам только что принесли. Риэ залпом опустошила полкружки.

— Вот это скорость! — Я сделала глоток. — Ты всегда так пьешь?

— Есть такое дело, — весело ответила Риэ и театрально вздохнула. — Пьянею быстро, но потом еще долго могу пить. Под настроение могу литра два уговорить. Пару бутылок вина — легко.

— А я могу только пиво. Да и его-то редко…

Допив кружку, Риэ попросила еще пива. Расправляясь с жареным тофу, который нам принесли в качестве закуски, мы просмотрели меню и заказали салат с беконом и шпинатом и ассорти из сашими. Мы впервые выпивали вместе — да и вообще это была наша первая настоящая встреча наедине, и она только началась. Но Риэ уже выглядела абсолютно расслабленной, и мне тоже стало неожиданно спокойно. Она то серьезно рассуждала о чем-то сама с собой, рассматривая меню, то округляла глаза в ответ на очередную мою реплику, то смеялась над моими шутками. Из-за этого и, может быть, еще из-за миниатюрного сложения Риэ мне казалось, что мы с ней сидим не в баре, а в школе после уроков. Пожалуй, еще немного, и я бы поверила, что мы с Риэ не бывшие коллеги, которые всего пару лет проработали вместе и больше особо не виделись, а давние хорошие подруги.

— Последняя наша встреча была летом, — заметила я. — И с тех пор никаких сообщений о новых.

— Ага, — кивнула Риэ. — Хотя не то чтобы встреч совсем нет. Просто они еще иногда собираются другим составом…

Риэ смутилась, я сразу поняла, в чем дело. Видимо, есть еще одна группа, в которой состоят все, кроме меня, поскольку из нашей компании только у меня нет детей. Когда мамочки хотят спокойно поговорить о детях, такие, как я, портят им все удовольствие. Чтобы уйти от неприятного разговора, я снова открыла меню.

— Я же тебе вроде говорила? — сказала Риэ. — Что я решила больше на эти встречи не ходить.

— Кажется, говорила, на обратном пути.

— Да-да. Это пустая трата времени. Жаль, что я раньше не поняла.

— А, помню, ты еще сказала, что они все дуры.

— Я так сказала?

— Ага, я сейчас вспомнила. «Неисправимые дуры» — вот как ты их назвала.

— Ну, это правда, — осушая новую кружку пива, заявила Риэ. — Ты же тоже это чувствуешь, разве нет? Они делают вид, что просто болтают по-дружески, а на самом деле каждая вынюхивает, вдруг кто-то живет лучше, чем она. Смотрят на одежду, обувь, сколько зарабатывает твой муж, в какие кружки ты водишь детей… Вроде взрослые, а ведут себя как в провинциальной школе для девочек.

— Но они так радостно все это обсуждали…

— Конечно, это же их любимое занятие. К тому же они домохозяйки, у них куча времени. Работаю там только я. Причем не строю карьеру, просто подрабатываю! А они надо мной посмеиваются: типа, какая ты молодец, родила ребенка и все равно работаешь, сильная женщина! — Риэ покрутила палочками в воздухе.

— Слушай, а почему вы переезжаете? — решилась спросить я. — Ты вроде писала куда… В Эхимэ?

— В Вакаяму, — приподняла брови Риэ, глядя на меня. — Впрочем, что Вакаяма, что Эхимэ… Но так уж сложилось, что жить я буду в Вакаяме. Но мне в принципе все равно.

— А почему все-таки?

— Там живут родители мужа, — сказала Риэ. — У него клиническая депрессия. Работать он больше не может. Так что придется нам переезжать в его родные места.

— А что у него за работа?

— Да обычная, в офисе. Несколько лет назад появились первые симптомы, и с тех пор все хуже и хуже. Теперь не может ни на поездах ездить, ни даже спать нормально. Вот мы и переехали поближе к его работе, на Мидзонокути, чтобы он мог ездить в офис на велосипеде или ходить пешком. Но он и этого не смог. Типичная картина депрессии. — Риэ отодвинула пустую пиалу на край столика. — Ты первая, кому я об этом рассказываю. Ну, кроме своих.

— И вы будете жить вместе с его родителями?

— Придется. Они занимаются строительным бизнесом, и он единственный наследник. У нас с самого начала все было непросто. Его мама — это что-то с чем-то. Вечно вмешивается в наши дела, названивает через день, шлет посылки с замороженным одэном[16]. Конечно, она не могла принять, что у ее сыночка депрессия. То кричала, то плакала… Не верила, что ее мальчик может быть таким слабым, втемяшила себе в голову, что это я его довела. В итоге они решили пристроить его на какую-то бумажную работу у себя в компании.

— А ты сама из Токио?

— Я из Тибы. Но, когда мы со старшей сестрой разъехались, наши родители вернулись на родину отца, в Натори. Надо было ухаживать за его родителями. Это рядом с Сэндаем. Отец умер довольно давно, а мама жива… только вот дом не выдержал землетрясения, развалился. Как у многих там. Моя сестра со своей семьей живет в Сайтаме, и они забрали маму к себе. Им всем, конечно, непросто. Сестра постоянно жалуется, мама пишет мрачные письма… Для мужа сестры она хотя и теща, но, по сути, чужой человек. Какая-то странная старуха, которая непонятно о чем думает и в семейный бюджет может вложить разве что свою крошечную пенсию. А у них, между прочим, дети есть. Соответственно, он хочет, чтобы и я помогала их семье. Но откуда я возьму деньги? Мама почти не разговаривает, а если говорит, то что-нибудь вроде: «Лучше бы я умерла тогда во время землетрясения». Сестра мечется между двух огней — говорит, скоро с ума сойдет. Так и живем…

Взглянув на опустевшую кружку Риэ, я спросила, что она закажет дальше. Риэ остановилась на саке, а я попросила еще одну среднюю кружку пива.

— О таких вещах редко с кем-то говорят, правда ведь? О своих мыслях, о семье, о деньгах… Так что сегодня у нас особенный вечер, — смущенно проговорила Риэ. — Я обычно вот так душу изливаю только в интернете.

— В интернете? Ты имеешь в виду, в соцсетях?

— Ага. Там и о воспитании ребенка можно поговорить, и на мужа пожаловаться, и все что хочешь. У нас там, в Твиттере, даже небольшое сообщество образовалось. Все подписаны друг на друга. Люди не только выплескивают эмоции, а еще и оказывают друг другу поддержку.

— И ты тоже там постишь?

— Да, постоянно! — подтвердила Риэ, наливая себе в чашечку саке, которое принес официант. — Только, конечно, не под настоящим именем. Вообще там куча настырных мужиков, и комментарии бывают тупее некуда, просто ад. Но иногда видишь, что твой пост ретвитнули сотни человек, и это очень поднимает настроение. Чувствуешь какую-то отдачу от того, что делаешь. Сейчас у меня чуть больше тысячи подписчиков… Хотя тебя таким наверняка не удивить, ты же вообще книги пишешь.

— Да ладно, — ответила я. — Всего одну книгу издала пару лет назад, а сейчас что-то вообще не пишется. Совсем не идет.

Тут нам принесли сашими, и мы принялись переливать соевый соус в мисочки. Порции оказались такие огромные, а кусочки светлого и темного рыбного филе были разложены настолько красиво, что мы ахнули. У Риэ закончилось саке, и она заказала еще. Получив новую бутылочку, она налила себе полную чашку и опорожнила в два глотка.

— Ты сказала, твои уехали к родителям мужа? То есть твоя дочка сейчас в Вакаяме?

— Да, — немного помолчав, сказала Риэ. — От мужа сейчас все равно никакого проку. Я решила, что одна быстрее справлюсь с расторжением аренды на квартиру, сбором вещей и так далее, поэтому на прошлой неделе отправила его вместе с дочкой в Вакаяму. Собственно, сюда они больше не вернутся. Чтобы не тратить деньги на лишние переезды, Новый год мы встретим порознь, а потом я разберусь с оставшимися делами и поеду к ним.

— А сколько лет твоему мужу?

— Он на три года старше меня. То есть в следующем году ему будет тридцать восемь… или тридцать девять? Не помню точно, но как-то так.

— Тебе не кажется, что такое поведение матери тоже сыграло свою роль в его депрессии? Это было бы вполне естественно…

— Очень может быть. Но кто его разберет… Знаешь, когда у человека депрессия, его жизнь реально заходит в тупик, — усмехнулась Риэ. — Он просто не может сдвинуться с места. Перестал выходить на улицу и даже мыться. Когда ему выписали лекарства, стало немного получше, но чего ожидать дальше, непонятно…

— А с внучкой его мама нормально общается? Заботится о ней?

— Ну, вообще это дочь ее любимого сыночка, так что в целом она хорошо относится к внучке, балует. Но дело в том, что она ни в коем случае не хотела оставлять ее со мной в Токио. Наверное, подумала, что я сбегу от их семейки вместе с дочерью… Так что она настояла на том, чтобы моя дочь отправилась к ним туда сразу, вместе с мужем. Может, ей нужна была гарантия, что мы оба приедем… а то, если сын появляется в родительском доме без жены, это вроде как нехорошо. Он и сам всегда говорил, что без меня ему неловко возвращаться к родителям.

— Почему это?

— Ну, знаешь, мужчины не любят ездить к родителям одни. Обычная история. Женщины часто ездят к родителям без мужа, взяв с собой только детей. Но ты когда-нибудь слышала, чтобы мужчина сам взял детей и поехал к своим родителям? Не способны они на это. Некомфортно им, видите ли, если они не могут продемонстрировать, что они женаты, с детьми и все у них хорошо. Разговор у них, типа, не клеится. Без женщины не могут даже нормально пообщаться с собственными родственниками, с родителями. Позорище… Конечно, гораздо проще, когда можно просто усесться где-нибудь в гостиной и смотреть, как женщины суетятся по дому.

— Не скучаешь без дочки? — спросила я.

— Знаешь, сама не ожидала, но мне нормально, — задумчиво проговорила Риэ. — Думала, будет тяжелее. На самом деле я вполне справляюсь… А ведь для отцов это вообще норма, уехать куда-нибудь в командировку и не видеть своих детей. — Риэ помолчала, упершись взглядом в край чашечки, доверху наполненной саке, а потом заговорила вновь: — Я люблю свою дочь. Она просто прелесть. Но, как бы так сказать… бывают моменты, когда я думаю, что связь между нами не такая уж сильная.

— Как это? — не поняла я.

— А вот так. Беременность и роды прошли гладко, но потом я совершенно расклеилась. Сейчас мне понятно, что это была послеродовая депрессия. Тогда никто не воспринимал такие вещи всерьез, даже врачи. А муж, вместо того чтобы помочь и поддержать, говорил мне очень жестокие слова. «Ну родила, и что? Для женщины это обычное дело, а ты все ноешь и ноешь» или «Беременность и роды — это естественный процесс. Моя мама тоже через это прошла, все женщины через это проходят. Ты преувеличиваешь». Еще и смеялся.

— Понятно… — Я допила оставшееся пиво.

— И тогда я решила, что однажды, когда этот человек будет страдать от рака или еще какой-нибудь болезни, когда он будет при смерти, я встану у изголовья его кровати и скажу то же самое, и тоже буду смеяться. Скажу: «Смерть — это естественный процесс. Все через это проходят. Чего ты ноешь?»

Риэ фыркнула и, подняв на меня взгляд, улыбнулась.

— Зато с дочкой мне повезло, она была спокойным ребенком — давала мне спать. И постепенно я пришла в норму. Но к тому времени мы с мужем уже окончательно остыли друг к другу, даже не разговаривали без необходимости. Да и дома он появлялся мало… Так и жили — вроде вместе, а вроде и порознь. Обычно в таких ситуациях мать находит опору в своем ребенке. Но я в какой-то момент поняла, что наедине с дочкой чувствую себя неуютно.

— Неуютно?

Отпив саке, Риэ кивнула.

— Я ее очень люблю, честно. Ради дочери я готова на все. Но при этом у меня есть такое ощущение… Ну, что нам с ней недолго жить вместе, что ниточка, которая нас связывает, не очень прочная. Я часто думаю, что, наверное, она быстро меня возненавидит и уйдет в самостоятельную жизнь. И не то чтобы меня это сильно тревожило. Ну не сложатся отношения, и ладно — между родителями и детьми такое часто случается. Я ведь маму свою терпеть не могу. Серьезно. Я сначала и сама думала, что это пройдет с возрастом. Переживала, что я, наверное, вообще не способна привязываться к людям, что я ужасный человек. Говорят же, что дети обычно обожают своих матерей, как бы жестоко те с ними ни обращались. Меня дома не били, заботились как положено, но я все равно ненавидела маму еще тогда.

— Что, без всякой причины?

— Причина… причин было полно, — опрокинув в себя остатки саке из чашечки, сказала Риэ. — Взять хотя бы их отношения с отцом. Он был типичным домашним тираном-деревенщиной. Прямо живая иллюстрация выражений «бытовой патриархат» и «дискриминация женщин», хотя сам он даже слов таких не знал, да они ему были и ни к чему. Мы с сестрой и пикнуть не смели. Дети, да еще девочки — он нас вообще за людей не считал. Маму он на моей памяти даже ни разу не назвал по имени, только «Эй!» или «Поди сюда». Мог рассвирепеть на ровном месте, ударить кого-нибудь из нас или что-нибудь сломать. Мы ходили перед ним на цыпочках. А вне дома он, разумеется, был столпом общества, кем-то вроде главы местного совета, уважаемым человеком. Мама тоже хороша… только и делала, что улыбалась и старалась ему угодить, кормила его, прибирала за ним, ванну ему готовила. Он еще и своих родителей на нее навесил, она ухаживала за ними до самого конца. И никакого наследства. Понимаешь? Для отца мама была дармовой батрачкой с вагиной.

— Ого, — вырвалось у меня. — Ну ты и выражаешься.

— Но это правда. Мама была именно что дармовой батрачкой с вагиной. Иначе и не скажешь.

— Но это еще хуже, чем «машина для деторождения».

— Вот именно. Знаю, времена были другие, но я даже ребенком чувствовала, что это несправедливо. Могла ли мама быть счастлива? Если муж все время унижает жену, бьет по любому поводу, запрещает выходить из дома без разрешения… это же рабство! Почему другой человек может так с тобой поступать на основании только того, что ты вышла за него замуж? Мне казалось, мама героически, с улыбкой, терпит эти издевательства только ради нас с сестрой. А на самом деле она ненавидит нашего отца, просто виду не подает. Наверняка она так хочет сохранить семью, защитить своих детей, что готова пожертвовать собой. И я пообещала себе, что, когда вырасту, обязательно спасу ее. Освобожу ее из лап этого урода. Я серьезно собиралась это сделать.

А однажды, когда мы с сестрой были еще маленькими, мы разговорились с мамой, и кто-то из нас спросил ее, кого она больше любит — нас или папу. Если выбирать, кому из нас остаться в живых, то кого она выберет? Знаешь, что мама ответила? «Конечно, папу». Сразу, не задумываясь, как что-то само собой разумеющееся. Мы с сестрой дар речи потеряли. Так и сидели, раскрыв рты, и только глазами хлопали. Мы ведь обе были уверены, что она возмутится самим вопросом и воскликнет: «Конечно, вас! О чем речь!» Мы и подумать не могли, что она выберет отца. И знаешь, как она это объяснила? «Детей я могу и еще родить, а вашему папе замены нет». Так и сказала, представляешь? И еще смутилась, прям как девочка…

Мы с сестрой были в шоке. Настолько, что даже между собой больше об этом не заговаривали. И думаю, главным образом не потому, что мама предпочла нам отца, а потому, что она согласилась угождать такому ничтожеству добровольно. Я ушам своим не верила. Нет бы ей сказать: «Простите, что говорю такое о вашем отце, девочки, но я его ненавижу, прямо убила бы! Это сплошной ужас. Хочется забрать вас и уйти от него. Но потерпите немножко, придет время, мы с вами все начнем сначала, втроем». Услышав такое от мамы, я бы сделала что угодно, я бы боролась вместе с ней. Я была еще ребенком — и все-таки я бы защищала маму от отца, любой ценой, даже ценой собственной жизни. Но оказалось, мама сама на все это согласилась. У нее и мысли не было уходить от отца или бороться за свою свободу. «Вашему папе замены нет…» Понимаешь, она с таким счастливым видом это говорила.

Отставив пустую кружку из-под пива на край стола, я попросила официанта принести еще бутылку саке и дополнительную чашечку для меня.

— После этого, — продолжила Риэ, — я… я перестала маму понимать. Она вела себя как обычно, все так же занималась домашними делами, так же улыбалась нам, так же позволяла отцу кричать на нее, бить ее. Но у меня появилось чувство, будто я совсем ее не знаю. Да, это моя мама, я прожила с ней всю жизнь, но она стала мне словно чужой. Я разговаривала с ней, мы продолжали жить в одном доме. Но меня не покидало чувство: я не знаю, что она за человек.

Принесли саке. Мы разлили его по чашечкам, я сделала глоток и ясно ощутила, как горячее саке обжигает горло и стекает в желудок. Говорила Риэ отчетливо, но, судя по красным пятнам на лице и ушах, она успела опьянеть. Меня тоже слегка развезло. Официант спросил, не хотим ли мы заказать что-нибудь еще из еды. Я открыла меню и развернула его к Риэ, она уставилась в него покрасневшими глазами и со смехом заявила, что хочет ассорти из маринованных овощей. «Отличная идея!» — подхватила я и тоже рассмеялась.

— Нацуко, а ты вроде говорила, что не пьешь ничего, кроме пива?

— Сегодня почему-то захотелось.

— Понятно.

Мы снова приложились к своим чашечкам, чтобы допить то, что там осталось. Потом налили друг другу еще саке.

— Я вот думаю, — немного помолчав, сказала Риэ, — а что, если я возьму и не поеду в Вакаяму?

— То есть останешься здесь?

— Типа того. — Моя спутница перевела взгляд на влажное полотенце, лежащее на столе. — Или вообще возьму и исчезну с горизонта.

Я молча взяла со стола чашечку и отпила глоток саке.

— Шучу, шучу. Конечно, я туда поеду. — Риэ сделала шумный вдох и рассмеялась. — Эх, вроде мне уже много лет, но иногда жизнь просто ставит меня в тупик… Я вот тебе сейчас рассказала, какое у меня было детство. Они постоянно ругались. Мне даже у себя в комнате приходилось затыкать уши. Не жизнь, а сплошные скандалы. Я мечтала только об одном — как можно скорее уехать из дома. Светлых воспоминаний — раз и обчелся. Зачем я вообще родилась, спрашивала я себя. Ради чего мне жить дальше? О родителях я не могла даже думать без отвращения. Мысль о том, что семья — корень всех проблем, всех страданий в мире, крутилась у меня в голове с самого детства.

И я ведь тогда пообещала себе, что усвою этот урок. Что сама ни в коем случае не стану создавать семью, буду одна до самой смерти. Я это твердо решила. А потом… вышла замуж, родила ребенка, влезла в чужую жизнь. Смех, да и только. Теперь на мне муж — чужой человек, больной депрессией, с которым мы уже давно не испытываем друг к другу никакого интереса. Мне придется вокруг него бегать, терпеть насмешки его родителей, которые будут нас обеспечивать, и так, в какой-то там Вакаяме, пройдет вся моя жизнь. На меня ляжет уход за его родителями, когда они состарятся, все домашние дела… ха-ха, так это ведь получается, что и я такая же дармовая батрачка с вагиной! Во втором поколении. — Уставившись на кончики пальцев, Риэ тихо рассмеялась. — Ну и вот… Думаю, моя дочь будет испытывать ко мне такие же чувства, как я — к своей матери.

В зале раздалось громкое: «Ждем вас снова!» Я увидела, как из бара кто-то вышел, и сразу же зашла новая парочка. На головах у обоих были красные колпаки, как у Санта-Клауса.

— А если развестись и жить вдвоем с дочкой? — после долгой паузы предложила я.

Риэ подняла на меня взгляд, потом снова уставилась на свои пальцы и коротко рассмеялась:

— Это невозможно. Учитывая, сколько часов может работать мама с ребенком, зарплаты в книжном не хватит даже на квартиру.

— Да, будет нелегко, но это ведь единственное правильное решение.

— Нет, не получится, — сказала Риэ, глядя мне в лицо. — Растить ребенка очень трудно, даже если работают оба супруга. А так, чтобы мать одна работала и при этом занималась воспитанием… Просто нереально.

— Но ты же можешь подать на алименты и поддержку от государства. Конечно, это тяжело, но ведь есть люди, которые…

— У этих людей есть работа, — перебила меня бывшая коллега. — Такое возможно, только когда у тебя есть нормальная работа. Карьера, хороший соцпакет и все такое. Или когда у тебя состоятельные родители, которые примут вас с ребенком, если что. У меня ничего из этого нет. И профессии нет. Только-только уволилась с работы, где вкалывала как проклятая меньше чем за тысячу иен в час. И даже там меня уже просили дать дорогу молодому поколению и брать поменьше смен. Ты мне скажи, кто возьмет на работу тетку под сорок с маленьким ребенком и без опыта нормальной работы? Для любой компании это просто балласт. В общем, одна обеспечить дочь я не смогу. Мы с ней не выживем.

— Но…

— Тебе не понять.

Официант принес наш заказ — пиалу, в которой были красиво разложены дольки маринованных огурцов, кусочки репы и баклажанов. Потом подошел другой официант, который объяснил, что в баре сейчас проводится рождественская лотерея, и протянул нам большую коробку. Мы с Риэ молча вытащили из нее по бумажке. Никаких призов нам не выпало. Получив от официанта купоны на десятипроцентную скидку при следующем посещении, мы принялись за закуску.

Через некоторое время мы вновь заговорили, но уже на другую тему. Заказали еще саке, самого дешевого — триста восемьдесят иен за бутылочку[17]. Я делилась с бывшей коллегой интересными фактами о якудза, которые узнала в процессе работы над романом, и пыталась в лицах изобразить сцены их потасовок из видео на Ютьюбе. Риэ, активно жестикулируя, возмущалась службами перевозок, которые не желают сразу называть окончательную стоимость услуг. Чтобы стереть некоторую неловкость, которая возникла между нами после ее признаний, мы преувеличенно громко смеялись и ахали от удивления. Сплетничали о женщинах из нашей компании и общих знакомых и обсуждали, почему знаменитости, заболевшие раком или еще чем-нибудь серьезным, вместо традиционного лечения предпочитают уповать на золотые массажные ролики или жертвовать деньги в храмы. В очередной раз восклицая «Ого!» или хлопая в ладоши, я чувствовала, как алкоголь проникает в каждую клеточку моего тела.

За разговором мы и не заметили, как пиалу из-под маринованных овощей забрал официант и бутылочка с саке, оставшаяся на столе, тоже почти опустела. На часах было пятнадцать минут одиннадцатого. Попросив по стакану воды и залпом выпив ее, мы заплатили по четыре с половиной тысячи каждая и вышли на улицу.

Вечер был холодный. Перед станцией мигала иллюминация, и в воздухе витало необычное возбуждение. Мы обе были пьяны. Когда, пошатываясь, мы добрели до лестницы, ведущей к подземному переходу на станцию, Риэ вдруг обернулась и пристально посмотрела мне в лицо. Глаза ее налились кровью, а вздернутая верхняя губа вся растрескалась.

— Спасибо, что согласилась встретиться. Ох, что-то я такая пьяная…

— Точно сама доедешь?

Риэ зажмурилась так крепко, что лицо сморщилось. Потом поморгала несколько раз.

— Доеду, тут по прямой.

— Но потом еще от станции до дома идти?

— Там тоже по прямой, нормально.

— Не может быть, чтоб совсем без поворотов.

— Ну, это как посмотреть… Кстати! — Риэ вдруг принялась рыться в сумке. — Вот что я хотела тебе подарить! — Она протянула мне серебряные ножницы. — Ты, наверное, уже не помнишь, но ты говорила, что они тебе очень нравятся. Сколько лет назад это было… мы еще работали вместе, значит, много.

— Я помню, — возразила я.

Когда мы работали в книжном, нам все время приходилось пользоваться ручками, ножами для бумаги и прочей канцелярией. И у Риэ из нагрудного кармана фартука всегда выглядывали эти ножницы. Однажды я попросила их у нее, чтобы рассмотреть поближе, и увидела, что на их ручках выгравированы маленькие изящные ландыши. Риэ берегла свои ножницы, надевала на лезвия черный кожаный чехол, когда они были ей не нужны. Все остальные пользовались обычными ножницами с пластиковыми кольцами, не особенно с ними церемонясь. Только у Риэ были свои, особенные — и, когда я смотрела, как аккуратно она что-то ими разрезает, у меня возникало необыкновенное чувство.

— Ты ведь ими так дорожила…

— Это да. Правда, я ими так долго пользовалась, что сейчас они уже местами почернели, — засмеялась Риэ, весело блеснув покрасневшими глазами. — А сейчас с работы я ушла, а дома они мне вряд ли понадобятся.

— Что ты… пусть будут у тебя.

— Нет, — покачала она головой. — Я помню, как ты их хвалила. И хочу, чтобы теперь ими пользовалась ты.

На ножницах в ее руке переливались отблески уличных огней. Какие же у нее маленькие ладони! Я окинула Риэ взглядом. Маленькая, ниже меня на голову, при том что мой рост тоже высоким не назовешь, сейчас она показалась мне совсем крохой. И ноги как палочки. И вдруг я отчетливо увидела Риэ маленькой девочкой. Спиной ко мне она несмелыми шажками ступала сквозь вечерний сумрак, склонившись под порывами вечернего ветра и вцепившись руками в лямки большущего красного рюкзака. С опущенной головой, словно слишком тяжелой для тонкой шеи, маленькая Риэ брела по пустынной улице неизвестно куда.

— Риэ, — предложила я, — может, продолжим в другом баре?

— Нет, на сегодня все, — со смехом помотала головой она. — Я больше не в состоянии пить.

И пошла вниз по лестнице, то и дело оборачиваясь, чтобы помахать мне на прощание. Несколько раз меня охватывал порыв догнать ее и все-таки уговорить пойти в какой-нибудь другой бар. Но я только следила за тем, как ее фигурка становится все меньше и меньше.

Когда я вернулась домой и распласталась на кресле-мешке, голова у меня разламывалась. Я закрыла глаза. Из темноты накатывали бесформенные волны боли. Я чувствовала себя клубком лапши, отчаянно извивающимся в кипятке.

Не открывая глаз, я надеялась уснуть, но время шло, а я так и не понимала, сплю я или нет. Очнувшись после очередного видения, не то сна, не то яви, не то фантазии, я заворочалась, устраиваясь поудобнее. Наверное, я сплю с открытыми глазами, подумалось мне. Поежившись от холода, я подтянула к себе свернутое одеяло и укрылась. Вскоре стало трудно дышать, и я отбросила его в сторону, потом снова закуталась, чтобы согреться, и так по кругу. Когда я уже в который раз отпихнула от себя одеяло, мои пальцы коснулись чего-то холодного. Приглядевшись, я поняла, что это ножницы, которые подарила мне Риэ. Разве я вынимала их из сумки? Их серебряная поверхность беззвучно втягивала в себя ледяной ночной воздух, превращая его в голубоватое мерцание. Взяв ножницы в правую руку и глянув на потолок, я обнаружила, что он весь заполнен разноцветными воздушными шарами. Я забралась на табуретку, встала на цыпочки и принялась протыкать их один за другим. Вместо лотерейных бумажек из них сыпались слова: «Счастливого Рождества!». Чей это был голос?.. Знакомый потолок заполняли все новые и новые шарики — они вылетали откуда-то, как мыльные пузыри. Грудь мне будто сжало тисками, я задыхалась, но не могла отвести глаз от этих шаров, колыхающихся надо мной, будто облака. Упираясь пальцами ног в табуретку, я тянулась рукой к потолку и протыкала, протыкала их. «Счастливого Рождества!»

Вот передо мной встает силуэт Риэ, которая машет мне из вечернего полумрака, прощаясь навсегда. Я прокалываю шарик, он исчезает, исчезает беззвучно, но вместо него тут же появляются новые, я теряю равновесие и чуть не падаю с табуретки. В этот момент кто-то подхватывает меня за локоть, я смотрю на него и понимаю, что это Дзюн Айдзава. Я вновь стою на табуретке, он показывает пальцем на очередной шарик. Я перехватываю ножницы и снова тянусь к потолку. «Счастливого Рождества!» Еще один шарик, второй, третий… «Надеюсь, у вас все получится», — шепчут мне волосы Айдзавы, подстриженные аккуратной лесенкой и ровно посередине разделенные пробором. Я помню их, нежные, похожие на рябь на воде, они словно сомневались — стать крыльями или узором, оставленным волнами на камне. Во что превратиться? Что выбрать? Гулкие раскаты эха от караоке-системы сливаются со струящимися волосами Айдзавы так, что одно от другого уже не отличить. Надеюсь, у вас все получится… Выронив ножницы, я провалилась в сон.

13. Непростая задача

Новогодние праздники пролетели незаметно, затерявшись в череде обычных дней. Наступил 2017-й год. Мы с Макико и Мидорико обменялись поздравлениями в Line, ну и еще я обнаружила в почтовом ящике четыре новогодние открытки — вот, собственно, и все. Одна открытка была из ортопедической клиники, в которой я была всего один раз, остальные — из редакций журналов и газет, где я публиковалась.

Когда мир вернулся к рабочим будням, мне позвонила Рёко Сэнгава. Я слегка напряглась, подумав, что она хочет поговорить о романе, но она не стала затрагивать эту тему — только сказала, что завтра по делам будет в моем районе, и предложила вместе поужинать. Мы встретились возле станции, поели тонкацу. Перед Новым годом Сэнгава сделала себе перманент, так что я похвалила ее новую прическу, которая ей правда очень шла. В ответ Сэнгава вдруг смутилась, покраснела и поправила волосы, бормоча, что ничего особенного, просто иначе их никак не уложить. Потом мы сели в кафе неподалеку и стали болтать о том о сем. Сперва я была начеку — вдруг она мне специально зубы заговаривает, а сама ждет удобного момента, чтобы завести разговор про роман, но, похоже, я зря боялась. Сэнгава, за которой я никогда не замечала любви к сладкому, в этот раз удивила меня, заказав себе к кофе тирамису, которое ела с явным удовольствием.

Несколько раз мы говорили по телефону с Юсой. Она сказала, что все новогодние праздники провалялась вместе с дочкой в гриппе, настоящий ад. Жаловалась, что времени совсем нет, — надо и читать верстку книги, которая пойдет в печать весной, и писать роман, который публикуется главами.

— У тебя же вроде только что вышла книга? — удивилась я. — Прошлым летом, и такая толстая!

— Да. Но тут остановишься — и все, свалишься в пропасть. Отдыхать некогда, — рассмеялась Юса. — К тому же в следующем году мне предстоит публикация еще одного романа в газете. Вот кто всем этим будет заниматься?

— Ох, ты просто что-то невероятное…

Так я провела первый месяц нового года.

Работать над романом было тяжело — с каждым днем я все меньше понимала, получается он или нет. Не считая того, что я продолжала публиковаться в нескольких газетах и журналах, а моя единственная книга пару лет назад стала бестселлером, я была никем. И даже порой сомневалась, что меня хоть кто-то помнит. С одной стороны, хорошо, что Сэнгава перестала теребить меня с романом, а с другой — не значит ли это, что она в меня уже не верит?

День за днем я изображала работу: читала источники, делала заметки, переписывала раз за разом одни и те же куски текста. В магазинах появлялись новые книги, на литературную арену выходили новые писатели. Пока я просматривала блоги о лечении бесплодия, у этих женщин рождались дети. Всегда и везде были люди, которые открывали для себя ту жизнь, те эмоции, о которых вчера и не подозревали, и делали шаг вперед, к новому. А у меня ничего не менялось. Я не совершала никаких движений, и потому с каждой секундой меня уносило все дальше и дальше от этой чужой, такой ослепительной реальности.

В перерывах между работой или перед сном я стала перечитывать интервью Дзюна Айдзавы. Я нагуглила общество, в котором он состоит: сайт, соцсети, интервью с их основателем. Но о самом Айдзаве там практически ничего не было. Я даже не знала, настоящее это имя или псевдоним. Мне удалось найти только единственное фото в отчете об одном из прошлых симпозиумов, в уголке которого я обнаружила знакомый силуэт. Человек смотрел вниз, поэтому лица было не видно, но, судя по прическе и росту, это был Айдзава. На сайте общества висели публикации его членов, то есть людей, рожденных от доноров, но, сколько я ни листала их, Айдзавы там не было.

Я открыла на телефоне календарь и нажала на двадцать девятое число — единственный день, помеченный особым значком. В этот день проходил симпозиум, о котором мне в декабре рассказал Айдзава, и я планировала туда пойти. Однако едва я представила себе это мероприятие, как мне стало неуютно. Конечно, это шанс узнать, что думают люди, которые столкнулись с AID, которые, как и я, видят в нем свой последний шанс или, наоборот, категорически возражают против этой процедуры. Но стоило вспомнить о прошлогоднем рождественском собрании, как мой энтузиазм улетучился. Я уже не была уверена, стоит ли мне идти на этот симпозиум.

Впрочем, с другой стороны… Мне ведь есть что спросить у Айдзавы. Из того интервью в сборнике и речи на собрании я уже примерно представляла себе, как он относится к AID, но кое-что хотелось бы уточнить. Например, я уже поняла, что рожденные от доноров очень страдают от того, что их так долго обманывали. Но что, если бы им с самого начала рассказывали все как есть? Если бы у них было гарантированное право узнать, кто был донором? Устроило бы это Айдзаву или он все равно был бы против AID? Многие дети, рожденные вовсе не от доноров, тоже не знают какую-то часть своей родословной. В чем тогда разница? Вопросы роились у меня в голове, но чем больше я размышляла, тем меньше понимала, какие из них уместно задать человеку, лично столкнувшемуся с проблемой AID. Впрочем, на симпозиум я все же решила сходить.

Атмосфера показалась мне совсем не такой, как на прошлогоднем мероприятии. Зал был рассчитан человек на двести, и больше половины зрительских мест, полукругом расположенных вокруг сцены, уже были заполнены. Я села на крайнее место в заднем ряду и приготовилась слушать.

Первый доклад назывался «Искусственное оплодотворение с использованием донорской спермы в Японии: сегодняшние реалии и актуальные проблемы». Это были презентация законопроекта о репродуктивных методах лечения, который три года назад выдвинула Либерально-демократическая партия, и отчет о результатах работы консультативных групп. В ходе выступления докладчик несколько раз подчеркнул, что в своих воззрениях на репродуктивную этику и по соответствующей законодательной базе Япония сильно отстает от других стран, и призвал к немедленному проведению реформ.

Следующее выступление касалось вопросов отцовства, причем не только в случае AID, но и при использовании спермы умершего супруга, замороженной при его жизни, а также отношения японских властей к донорству яйцеклеток и суррогатному материнству. Докладчик приводил и анализировал судебные решения на этот счет. С его точки зрения, приоритетом является благополучие детей, при этом использовать людей как инструмент для размножения недопустимо. Чтобы защитить человеческое достоинство, полагал он, следует запретить любую коммерцию в репродуктивной области.

Затем был объявлен десятиминутный перерыв. Зрители поднялись с мест и начали расходиться. У сцены несколько человек — по всей видимости организаторы — разбирались с проводами для микрофонов, двигали столы и стулья для спикеров. Но никого, похожего на Айдзаву, в зале не было. Среди тех, кто регистрировал участников на входе, я его тоже не заметила. Он говорил, что обычно занимается организационной работой. Может быть, он отвечает за пиар, за какие-нибудь обновления на сайте и Фейсбуке и сегодня его здесь вообще нет. Я вынула из сумки пластиковую бутылку с чаем и стала пить не торопясь, ощущая, как жидкость течет по стенкам горла.

Еще во время первого выступления у меня стало стучать в висках, а на втором я уже с трудом сидела неподвижно. В последнее время я плохо спала и постоянно просыпалась.

Я видела, как зрители постепенно возвращаются на свои места. В зале стало темнее, и ведущий объявил следующий пункт программы — трехстороннюю беседу с участием ученого, врача и человека, зачатого от донора. По идее, меня эта часть симпозиума интересовала больше всего, но ученый целиком ушел в теорию. Прошло уже минут пятнадцать, а он и не собирался заканчивать. Голова моя уже раскалывалась. Я понимала, как все это важно, но сил больше не осталось.

Выйдя из зала, я отправилась в туалет, тщательно вымыла руки и посмотрела в зеркало. Видок еще тот. За волосами я никогда особо не ухаживала, и они выглядели тусклыми и всклокоченными. Брови были подведены криво, а тональник поплыл пятнами, что сводило весь эффект к нулю. Видимо, крем успел испортиться прямо в упаковке, я его купила не помню сколько лет назад. Что же она мне напоминает, эта вялая, нездоровая кожа? Точно, маринованный баклажан. Не шкурку, а разваренную зеленоватую мякоть. С трудом верилось, что эта измотанная, высохшая женщина в зеркале способна произвести на свет новую жизнь. Даже воображать этого не хотелось. Опершись руками на раковину, я медленно и вдумчиво сделала гимнастику для шеи. Внутри что-то хрустнуло. Потом я еще раз старательно вымыла руки и вышла в безлюдный коридор. В конце коридора был холл, где проходила регистрация на симпозиум. Там на диванчике сидел мужчина. Это был Дзюн Айдзава.

Пройти к эскалатору, не столкнувшись с ним, было решительно невозможно, так что, сжав ручки сумки, я направилась вперед. В тот самый момент, когда я думала, сказать что-нибудь Айдзаве или нет, наши взгляды встретились. Я непроизвольно кивнула, он, чуть поколебавшись, ответил тем же. Я собиралась пройти мимо, когда Айдзава обратился ко мне:

— Вы все-таки пришли. Уже уходите?

Его голос показался мне гораздо мягче, чем тогда в лифте. В руках у него был только бумажный стаканчик с кофе — ни сумки, ни портфеля. Черный джемпер, примерно такой же, как в прошлый раз, хлопковые брюки темно-коричневого цвета, черные кроссовки.

— Я хотела послушать до конца, но…

— Да, я понимаю, симпозиум длинный.

— А вы, Айдзава? Не пойдете в зал?

Он на секунду замер — видимо, не ожидал услышать свою фамилию из уст едва знакомого человека. А потом объяснил:

— Я дежурю в фойе для выступающих.

— Если что, моя фамилия Нацумэ, — представилась я. — Правда, визитки у меня нет, но…

Достав из сумки свой сборник двухлетней давности, я показала его мужчине.

— Я пишу прозу.

Айдзава удивленно поднял брови:

— Так вы писатель?

— Ну, книга у меня пока только одна, — призналась я и протянула сборник Айдзаве. — Держите!

Взяв у меня из рук книгу, он со словами «Вот это да!» принялся рассматривать обложку. Взглянул на название на корешке, внимательно прочел аннотацию и высказывания критиков — и только после этого поднял голову.

— Какая вы молодец. Я даже представить не могу, как это — написать книгу, — сказал Айдзава и подал книжку мне, но я ответила, что это подарок.

— Вы уверены?

— Да, — подтвердила я и несколько раз кивнула.

Держа в одной руке стаканчик с кофе, а в другой книгу, Айдзава подвинулся вправо, приглашая меня сесть рядом. Продолжая суетливо кивать, я присела. Некоторое время мы оба молча разглядывали мой сборник у него в руке. Мне было неловко. Скосив глаза вбок, я увидела перед собой голову Айдзавы, который теперь склонился над книгой и, упираясь локтями в колени, перелистывал страницы. Его волосы, разделенные посередине пробором и зачесанные назад, лежали так же ровно, как во время нашей прошлой встречи. Вблизи они казались еще тоньше и мягче. Такие послушные. Я вспомнила свои жесткие, тусклые волосы, которые только что рассматривала в зеркале.

— У вас сегодня хорошее настроение? — спросила я.

— Что? — удивился Айдзава и поднял голову.

Я растерялась. На самом деле я имела в виду только то, что он выглядит иначе, чем в прошлый раз, а получилась какая-то ерунда. Мои щеки горели. Хотелось объяснить ему, что я совсем не то хотела сказать, но я боялась ляпнуть еще какую-нибудь глупость. Айдзава тоже молчал. Через некоторое время я увидела на эскалаторе женщину лет шестидесяти в вязаной шапке с ушами. Она ехала вверх, точно чемодан в аэропорту по багажной ленте. Сойдя с эскалатора, она вышла в холл, где сидели мы с Айдзавой, и неторопливо прошествовала мимо.

— Вы, наверное, не помните… — начала я, — тогда в лифте, после собрания… Кстати, еще раз прошу прощения за мое поведение на нем. В общем, я вам сказала, что собираюсь сделать AID.

Айдзава на это только кивнул, и то не сразу. Он явно растерялся. Либо удивился, что незнакомый человек делится с ним настолько интимной информацией, либо испугался, что сейчас я ему выложу всю историю своей жизни. Абсолютно естественная реакция. Думая о том, что на его месте ощущала бы то же самое, я глубоко вдохнула, выдохнула, а потом продолжила:

— Вы, может быть, скажете: и чего она ко мне с этим пристала… — Я сама не заметила, что перешла на осакский диалект.

— Нет, — возразил Айдзава. — Я редко выступаю на публике, но все-таки состою в обществе, и такие разговоры для меня не в новинку… Нацумэ, вы что, из Кансая?

— Да. Из Осаки.

— Я сначала не понял. Вы пользуетесь диалектом осознанно?

— Обычно это происходит нечаянно. Когда я слежу за собой, получается ближе к стандартному варианту языка.

— Понятно, — кивнул Айдзава. — У меня тоже похожий механизм.

— Похожий механизм?..

— Это я про то, что вы назвали «хорошим настроением». Сегодня тут много народу, потом еще будет банкет, и какое-то время мне предстоит общаться с людьми. Вот я и нервничаю.

— И от нервов у вас улучшается настроение?

— Нет, просто я изображаю приятного человека, — рассмеялся Айдзава. — А тогда, на Дзиюгаоке… кажется, на Рождество? Тогда я этим не занимался.

— Мне показалось, что вы в тот день думали о чем-то своем.

— О, так вы семьдесят восьмого года рождения. Значит, мы с вами ровесники, — заметил Айдзава, взглянув на клапан обложки, где была напечатана справка об авторе. — Нет, все же это потрясающе. Может быть, для вас в этом нет ничего особенного, но представить только — взять буквы и составить из них целый мир… Знаете, я впервые в жизни разговариваю с писателем.

— Вряд ли меня можно назвать настоящим писателем… — втянув голову в плечи, пробормотала я.

Между нами повисло молчание. Пытаясь чем-то его заполнить, я хотела спросить, кем работает Айдзава, и уже даже начала: «Айдзава, а чем вы…» — но осеклась. Ладно бы он сам решил мне об этом сообщить, но выспрашивать у него такие подробности, пожалуй, невежливо. Почему я подарила ему свою книгу? Потому что мне показалось несправедливым, что из интервью и выступлений я знаю об Айдзаве, о его происхождении довольно личные вещи, а о себе ничего не рассказываю. Однако, по сути, это были мои внутренние проблемы, которые Айдзавы не касались. Впрочем, он догадался, о чем я хотела спросить, и сообщил, что по профессии он терапевт.

— Так значит, вы врач?

— Да, — подтвердил Айдзава. — Впрочем, в штате я нигде не состою.

— Вы не работаете? — не поняла я.

— Можно и так сказать, но если я совсем не буду работать, то не на что будет жить, — снова засмеялся он. — Сначала я работал в больнице. Но возникли некоторые обстоятельства… и теперь я скитаюсь по разным местам.

— То есть по разным больницам?

— Да. Регистрируюсь и приезжаю, когда вызовут. В начале семестров провожу осмотры в школах, университетах. Иногда преподаю на подготовительных курсах, где готовят к государственным экзаменам…

— А я думала, что все врачи работают в больницах, — сказала я.

— Ну, я действительно работаю в больницах или при больницах. Когда работаю, — со смешком пояснил Айдзава. — Но я не прикреплен ни к одной на постоянной основе. На самом деле есть немало врачей, которым уже шестьдесят, семьдесят или даже больше, и они как-то выживают на одних профосмотрах. Это воодушевляет.

— Получается, у вас почасовая оплата?.. — вырвалось у меня, и я тут же смутилась, почувствовав, что снова задала неприличный вопрос. — Простите… сначала насчет работы у вас выспрашивала, теперь вообще о деньгах.

— Что вы, все нормально, — весело ответил он. — Я слышал, что в Осаке люди легче относятся к разговорам о деньгах. Это правда?

— Хм, даже не знаю, — растерялась я. — Но, как бы так сказать, у нас действительно есть какое-то особое пристрастие к разговорам о ценах… вечно спрашиваем, что почем.

— А, вот оно как. Ну, если говорить о том, что почем, то моя работа стоит в среднем около двадцати тысяч иен. А если ситуация критическая и рук совсем не хватает, то бывает и тридцать.

— Это в день?

— В час.

— Да что вы?!! — воскликнула я, от изумления даже привстав с диванчика. — Двадцать тысяч за час? То есть можно поработать пять часов и получить сто тысяч иен?

— Ну, это не каждый день. Плюс время работы всегда разное, да и гарантий никаких нет…

— И все-таки… врачебная лицензия творит чудеса.

Повисло молчание. Я понимала, что опять сказала что-то не то, но мысленно оправдывалась тем, что мой собеседник сам назвал эти цифры и никто его за язык не тянул. Айдзава отпил из стаканчика кофе, наверняка успевшего безнадежно остыть. Я тоже глотнула чаю из своей бутылки.

— Видите ли, — наконец решилась я высказать то, что мучило меня на протяжении последнего месяца, — после того как я побывала на собрании и прочитала интервью в сборнике, у меня появилось много вопросов, и, наверное, мне следует самой найти на них ответы, но все же некоторые хотелось бы задать вам…

— Как человеку, рожденному от донора? — уточнил Айдзава.

— Да, — кивнула я. — Простите, я знаю, что это моя частная жизнь и к вам она не имеет отношения. Но это помогло бы мне решить, что делать дальше… Хотя, честно говоря, времени на раздумья у меня уже осталось немного.

— Книги и статьи на эту тему вы уже почитали, да?

— Не то чтобы прямо много, но да.

— Я, кажется, уже это говорил, — сказал Айдзава, — но в этом и состоит одна из целей нашего общества — чтобы люди захотели узнать больше об AID и о чувствах детей, которые появляются на свет таким способом. Если захотите что-то узнать, я всегда на связи.

— Спасибо большое, — с поклоном ответила я.

— И вам спасибо за книгу, — мужчина взглянул на мой сборник, который держал в руке. — Нацуко Нацумэ… вам так нравится иероглиф «лето»?

— Это мое настоящее имя.

— Серьезно?

— Серьезно.

Двери зала распахнулись, и в холл хлынул шумный поток людей. Я обратила внимание на женщину в черном платье до колен, с волосами, собранными в хвост. Оглядевшись, словно ища кого-то глазами, женщина заметила Айдзаву и подошла к нам — миниатюрная и такая тоненькая, что за ключицы можно было ухватиться пальцами. Кожа у нее была белая, с облачками веснушек на щеках — одни потемнее, другие посветлее, — похожими на галактики. Мне показалось, что где-то я ее уже видела. Мы кивнули друг другу.

— Это Нацумэ. Недавно… Хотя это было уже в прошлом году, в общем, она была на том собрании в Дзиюгаоке.

— Кажется, это вы тогда выступили в конце обсуждения? — спросила женщина, глядя на меня.

— Ах да, точно! — кивнул Айдзава. — Ты же тогда передавала микрофон. Значит, для вас это тоже не первая встреча. Знакомьтесь, Нацумэ, это Дзэн. Она тоже состоит в нашем обществе детей, рожденных от доноров. То есть мы с ней занимаемся одним делом.

— Приятно познакомиться! — Я привстала.

— И мне. — Женщина протянула мне визитку. Полностью ее звали Юрико Дзэн.

— Представляешь, Нацумэ пишет книги! — Айдзава показал мой сборник.

— Правда? — Юрико Дзэн чуть сощурилась, рассматривая обложку книги, а потом улыбнулась одними уголками рта.

— Вроде того, но пока написала только одну, — смущенно кивнула я, будто оправдываясь. — На самом деле я, как и в прошлый раз, пришла, чтобы задать Айдзаве несколько вопросов.

— Собираете материал? — чуть наклонив голову, спросила Юрико Дзэн.

— Нет, я просто подумываю насчет AID и хотела поговорить на эту тему…

Медленно-медленно моргая, Юрико Дзэн неотрывно смотрела на меня. Потом кивнула и улыбнулась, теперь и глазами тоже. В ее лице было что-то властное — глядя на нее, я чувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске.

— Тебе, наверное, пора возвращаться, — наконец сказала она Айдзаве, — выступающие уже собрались.

И она, кивнув мне на прощание, удалилась. Взглянув на часы, Айдзава тоже встал.

— Ну, я пошел. — Он поклонился.

— Я напишу вам, можно? — спросила я. — В прошлый раз вы дали мне визитку, там был ваш электронный адрес. Я спрошу вас по имейлу?

— Да, давайте так и сделаем, — согласился Айдзава и зашагал прочь.

Оба силуэта — и его, и Юрико Дзэн — почти сразу растворились в толпе.

Февраль выдался теплым. С романом все обстояло по-прежнему, но от зимнего солнца, тихонько заглядывающего в мое окно, на душе становилось немного легче. Иногда я болтала по телефону с Макико или переписывалась в Line с Мидорико. Племянница рассказывала о ресторане, куда недавно устроилась на подработку, и присылала фотографии с целыми подборками недавно прочитанных книг.

С Айдзавой мы тоже обменялись несколькими имейлами. В ответ на мое первое сообщение он написал, что начал читать мою книгу и, когда дочитает, пришлет свои впечатления. Я его поблагодарила. По сравнению с недавним разговором в холле писал Айдзава довольно сухо — скорее в стиле нашего с ним разговора в лифте, и я никак не могла подстроиться.

Что, если его мягкость и открытость во время нашего последнего разговора объяснялись его врачебным опытом? Что, если он говорил со мной как с пациенткой? В памяти всплыло лицо Юрико Дзэн с разбегающимися от носа к щекам галактиками веснушек. Юрико Дзэн тоже родилась от донора. Интересно, сколько ей лет? Размышляя, я разглядывала солнечное пятно на ковре. И вдруг мне пришло в голову, что биологическим отцом Айдзавы был студент-медик, а значит, сейчас он, скорее всего, как и сам Айдзава, работает врачом.

Во вторник седьмого февраля, вернувшись в комнату после ванны, я заметила, что на столике вибрирует телефон. На экране светилось имя Рёко Сэнгавы. Был уже одиннадцатый час вечера. Когда я ответила на звонок, Сэнгава сообщила, что только освободилась после работы, находится сейчас возле моей станции и предлагает немножко посидеть где-нибудь вместе, выпить. Судя по голосу, она уже успела поднабраться, и на мгновение я подумала, что надо бы отказаться от ее предложения. И повод есть: я только что из ванны, волосы мокрые, да и вообще пора спать. Но обычно Сэнгава не звонила мне в такой поздний час. Может быть, у нее что-то случилось? Пришлось сказать, что мне надо высушить голову, так что пусть присылает мне название заведения, а я подойду.

Бар, который выбрала Сэнгава, находился совсем рядом со станцией. Я часто проходила мимо этого здания днем, по пути в супермаркет, но мне и в голову не приходило, что там в подвале бар. Спустившись по крутой лестнице, я обнаружила тяжелую железную дверь, открыла ее, навалившись плечом, и оказалась в почти полной темноте. На столиках подрагивали огоньки свечей. Несмотря на самое бойкое для баров время, посетителей было мало. Официант спросил, одна ли я. Я сказала, что меня уже ждут, и прошла в глубь зала. Сэнгава сидела за самым дальним столиком.

Увидев меня, она сложила руки в молитвенном жесте, с улыбкой извинилась, что позвала меня в такое позднее время, и поблагодарила за то, что я все-таки пришла. Все в порядке, заверила я. Неяркий огонек свечи отбрасывал на лицо Сэнгавы густые колыхающиеся тени. Перед ней уже стоял граненый стакан с виски и еще один стакан с водой. Я заказала пиво.

— Вам не кажется, что тут как-то слишком темно? — поинтересовалась я.

— Да нет… В это время суток так даже лучше.

— Думаете? Ну не знаю, прямо как в пещере.

— А ведь и правда! И свечи тоже напоминают костры.

— Ну, у меня под пальто тренировочный костюм, так что…

— Ха-ха. Да, при таком освещении можно подумать, что вы одеты от Жиль Зандер. А вообще это называется стиль нормкор, мне рассказывала одна коллега из глянца. — Сэнгава рассмеялась и сделала глоток виски.

Она сообщила, что поужинала с другим писателем на Футако-Тамагаве. Чаще всего ужины редакторов с писателями начинаются часов в семь вечера, но этот писатель — «жаворонок», ложится рано, и к тому же не дурак выпить, особенно в компании. Поэтому Сэнгава начала принимать на грудь с четырех часов дня. На вопрос о том, сколько она сегодня выпила, Сэнгава ответила, что не знает и не помнит. Говорила она вполне членораздельно, но взгляд был абсолютно бессмысленный, и чем больше она говорила, тем резче и размашистее становились ее движения. В общем, она была, что называется, готовенькая. Я с улыбкой спросила, не пора ли ей домой, но в ответ она рассмеялась:

— Кому? Мне?

Глаза у нее при этом оставались такими же расфокусированными. Я молча поднесла кружку к губам.

Несмотря на то что Сэнгава так внезапно позвала меня сюда, никакого срочного дела ко мне у нее не было. Романа она тоже не касалась. Меня это несколько уязвило, но, с другой стороны, зачем вести беседы о работе, в которой не намечается никакого особого прогресса? Только нервы друг другу трепать.

В какой-то момент Сэнгава заговорила о своей семье. С самого начала ее рассказа стало понятно, что родители у нее очень богатые. В детстве она часто болела и у нее было множество репетиторов, которые приходили к ней даже в больницу, в ее отдельную палату. У родителей был такой огромный сад, что в сезон в нем работали аж три садовника, а ванна была из мрамора; однажды Сэнгава так неудачно там упала, что разбила голову, и ей наложили пять швов. В сырую погоду шрам до сих пор побаливает. Потом она вспомнила, что в родительской спальне стоял шкафчик вроде сейфа, но без замка, и он был весь набит толстыми пачками купюр. Она и ее двоюродные сестры играли с этими пачками как с конструктором: собирали из них башни, потом смотрели, как они падают… На этом месте Сэнгава засмеялась и сказала, что сейчас ее родители живут уже не настолько хорошо.

— Неужели… неужели все это имущество потом перейдет к вам?

— Ну да, я же единственный ребенок. — Сэнгава с легкой улыбкой неспешно отпила виски и тотчас зашлась кашлем. — Виски не в то горло попало, — объяснила она.

— Точно все хорошо?

— Да-да, все замечательно. Про что мы говорили… А, что будет, когда мои родители умрут, — кивнула Сэнгава, глотнув воды. — Ну да, вероятнее всего, я получу какое-то наследство. Но скоро за родителями понадобится уход, потом еще хороший дом престарелых надо будет оплачивать… Думаю, почти все средства на это и уйдут. К тому же даже если мне завещают тот огромный и невероятно безвкусный дом, кто будет там жить? Я еще понимаю, если бы он был в самом Токио, но это ведь Хатиодзи.

— И все же, мне кажется, гораздо спокойнее, когда на крайний случай у тебя есть такое жилье, где можно не платить за аренду.

— Ну да… к тому же, если бы у меня были дети, я бы, наверное, думала иначе.

Услышав из уст Сэнгавы слово «дети», я непроизвольно подхватила:

— Дети? — И нарочито небрежно поинтересовалась: — А вы никогда не думали завести детей?

— Детей?

Сэнгава пристально посмотрела на опустевший стакан и заказала еще виски. Потом обеими руками поправила свои локоны и вздохнула.

— Не то чтобы не думала. Я просто жила своей жизнью. И в ней как-то не оказалось для них места. Столько было всего, что куда уж тут детей…

— Вот как… — Я сделала глоток пива.

— Жизнь — такая штука. Все время приходится решать текущие задачи. Всех дел не переделаешь, особенно если ты наемный работник. Пока не произойдет что-нибудь, чего уже не сможешь игнорировать — болезнь или та же незапланированная беременность, жизнь не меняется, правда ведь? А в моей жизни ничего такого не случилось. — Сэнгава потерла пальцами глаза. — Это не было моим осознанным решением — не иметь детей.

Я кивнула и отпила еще пива.

— Тем не менее мне кажется, что для меня это естественно. Говорят, у женщин на подсознательном уровне заложено желание иметь детей, это их генетика. Но я такого никогда не ощущала. Просто делала то, что было необходимо в данный конкретный момент, и в результате оказалась там, где нахожусь сейчас. Я жила как мне жилось, что может быть естественнее?

— Пожалуй…

— Да так и есть! — со смехом заверила меня Сэнгава на осакском диалекте. — Но вообще… некоторые мысли меня все же посещали.

— О чем?

— О том, что в любой миг в моей жизни может произойти что-то, что ее перевернет. — Она прикрыла глаза и покачала головой. — В том числе и беременность. Что однажды со мной может случиться то же, что и с остальными. Я думала об этом. Но для меня это «однажды» так и не наступило.

Некоторое время Сэнгава молча разглядывала свои пальцы, положив руки на столик. Затем подняла голову и с улыбкой проговорила:

— У вас ведь, наверное, так же?

Я молчала. Мы выпили, и я заказала себе еще пива. Скользнув взглядом по постеру на стене, Сэнгава проговорила:

— Впрочем, порой мне кажется, что не иметь детей — это не так уж плохо.

— Когда, например?

— Ну, мне трудно судить, и сравнивать было бы нечестно, но когда я смотрю на окружающих, то часто думаю: насколько же мне лучше живется, чем им. Конечно, вслух я такого не говорю, — усмехнулась Сэнгава. — Наверняка есть и счастливые матери, но те, кого я знаю, разрываются между работой и детьми, у которых то температура, то еще что-нибудь. Это жутко выматывает. У наших в издательстве хотя бы оклад приличный и хороший соцпакет. А так-то и работать, и воспитывать ребенка практически нереально. Даже наши сотрудницы живут в постоянном стрессе. Вечно жалуются на мужей. Вы не замечали, сколько вокруг статей, книг на эти темы? Писательницы, ставшие мамами, только об этом и пишут. О родах, о воспитании, всякие истории о тяжелом материнском труде, о том, что матери нужно сочувствие… А еще про чудо новой жизни: спасибо, малыш, что ты выбрал нашу семью, — и прочую банальщину. Я думаю, когда писатель превращает книгу в личный дневник, это уже просто дно.

Сделав пару глотков, я кивнула.

— Но знаете… — Отпив немного виски, Сэнгава подержала его во рту, не торопясь проглотила, а потом коротко рассмеялась. — Когда я читаю или слышу подобные вещи, когда коллеги с детьми ноют и жалуются на жизнь, я думаю… только это по секрету, ладно? Я думаю: «Какие же они недалекие и самовлюбленные». Серьезно, именно так и думаю. Ведь они представляли себе, на что идут, и все равно сделали свой выбор. Ну и чего теперь плакаться окружающим? При этом мне их искренне жаль. Им ведь еще десятки лет придется мучиться, совмещая работу с воспитанием детей. Видимо, им не хватило собственных болезней, экзаменов, переходного возраста, поисков работы. Только-только прошли этот квест и сразу рвутся начать его заново с детьми. Странные у людей бывают желания. По-моему, бессмысленная трата сил. Ну правда. Поэтому, хоть для меня это и не было осознанным решением, сейчас я рада, что у меня нет детей.

После этого разговор как-то сам собой перешел на другую тему. Раз за разом заказывая себе напитки, мы болтали о пустяках, шутили и смеялись в голос. Поговорили мы и о Юсе — о том, как ее новый велосипед с электроприводом за один день дважды увозили на штрафстоянку, и как ей приходилось его оттуда вызволять, и как она нечаянно стерла файл со своей рукописью, а там было уже десятка два страниц. Мои глаза быстро привыкли к темноте, и вокруг отчетливо проступили очертания предметов: листки с меню на стенах, длинные ряды бутылок, постеры из неведомой эпохи. Сэнгава молча встала и, махнув мне рукой, зашагала в направлении туалета. Тотчас в бар зашли целых две компании — одна большая, состоящая из мужчин в пиджаках, другая поменьше, смешанная. Помещение вмиг наполнилось шумом и суетой.

Я ждала, но Сэнгава все не возвращалась. Вокруг раздавались чьи-то голоса, подзывающие официантов, то тут, то там мерцали экраны телефонов. Заволновавшись, что, может быть, ей плохо, я тоже пошла в туалет. Сэнгава стояла там спиной ко мне, склонившись над раковиной.

Я окликнула ее, и наши взгляды встретились в зеркале. Даже в приглушенном свете я видела, какие красные, почти алые у нее глаза. На мой вопрос, все ли с ней в порядке, Сэнгава не ответила — только продолжила сверлить взглядом мое отражение.

— Может, принести воды? — предложила я, но она покачала головой.

А потом медленно повернулась, протянула ко мне руки и обняла меня. Я не поняла, что произошло. Все время, пока она меня обнимала, дыша мне в ухо, я не могла отделаться от этой картинки — ее длинные руки, протянутые ко мне. Я застыла, не в силах пошевелиться. Плечи Сэнгавы оказались такими хрупкими, а руки такими тонкими. Неужели можно столько узнать о человеке по одному объятию? Мой мозг по-прежнему отказывался понимать происходящее, но сердце от волнения выпрыгивало из груди.

Не знаю, сколько секунд мы так простояли, прежде чем Сэнгава осторожно отстранилась. Сначала она смотрела в пол, но потом подняла взгляд на меня. Это снова была та Сэнгава, которую я хорошо знала. Мне показалось, что ее губы чуть шевельнулись и она что-то сказала. Какое-то короткое слово. Но до меня оно не долетело.

А возможность переспросить я упустила: Сэнгава тотчас сказала, какая она пьяная, а я поддакнула, что мы обе хороши. Мы вернулись за столик, допили остатки, рассчитались и вышли из бара. Я предложила посадить ее в такси, но она уверяла, что доберется и сама и вообще на улице холодно, бегите уже. Правда, на ногах она держалась нетвердо, так что я все же довела ее под руку до большой улицы. Такси, в которое села Сэнгава, уже скрылось вдали, а я все стояла, глядя на проезжающие мимо машины. Мне казалось, что я выпила недостаточно. Я не знала, поможет ли это, но все-таки зашла в круглосуточный мини-маркет и после некоторых колебаний купила маленькую бутылочку виски, которого раньше почти не пила. Сначала я хотела взять из холодильника банку пива, но оно оказалось слишком холодным.

Выходя из дома, я не выключила отопление, поэтому в квартире было тепло. Дотронувшись до волос, я почувствовала, что они еще влажные, хотя вроде бы высушила их перед тем, как отправиться к Сэнгаве. Пришлось снова сушить их феном. Я думала о том, что произошло там, в туалете бара. Сэнгава была пьяна в стельку. Может быть, у нее проблемы на работе. Может быть, она хотела поделиться со мной чем-то еще или ее все достало и просто захотелось выплакаться. Но какие бы я ни выстраивала предположения, ничего путного не выходило, только вновь оживало то волнение, ощущение хрупких плеч Сэнгавы, ее взгляд в сумрачном зеркале. Дальше этого мысль не шла.

Я плеснула виски в стакан и выпила. Было невкусно, и каждый глоток обжигал горло. И все же не прошло и двадцати минут, как в бутылке осталось меньше половины. Выключив свет, я залезла под одеяло. Но заснуть не смогла — щеки, руки и ноги пылали огнем. Понимая, что это еще больше отдалит меня от сна, я все равно взяла телефон и полезла в интернет. Пролистав новые посты в блоге о бесплодии, который обычно читала с компьютера, я перешла оттуда по ссылке в другой блог и прочитала ветку за веткой все бессмысленные комментарии, которые там были — от женщин, которые сейчас лечатся, которые уже отчаялись, которые вообще не в теме. Анонимные, бестактные, горькие, сочувственные, глумливые, яростные, исполненные жалости к другим и к себе. Чем дальше я читала, тем меньше мне хотелось спать. В висках пульсировала боль. В груди нарастала черная тяжесть.

Что бы ни писали эти женщины, сколько бы ни выплескивали в сеть свою боль и печаль, на самом деле они счастливые. Клиники предлагают им лечение и заботу. У них есть варианты. Способы приблизиться к цели. Их, этих женщин, признает общество. Публикации в интернете, книги — все рассчитано на тех, у кого есть пара. Но каково тому, у кого пары нет и не предвидится? У кого, по вашему мнению, нет права заводить детей? Неужели одно только отсутствие партнера в купе с невозможностью заняться сексом вот так вот просто лишает человека этого права?

Мне захотелось, чтобы ни у кого из них ничего не получилось. Чтобы никакие вложенные деньги и потраченное время не помогли им добиться желаемого. Пусть им будет плохо. В конце концов, они могут утешить себя тем, что сделали все, что могли. Пускай скандалят, пускай обвиняют друг друга, пускай это разрушит всю их жизнь — мне плевать. Они попробовали, у них была возможность. Они даже не представляют, какое это счастье. Какая это удача.

Я потерла лицо кулаками. Поднялась на ноги, допила остатки виски. Потом снова улеглась, взяла телефон и продолжила чтение. Я не моргая вглядывалась в экран, и от его резкого света глаза заволакивали горячие слезы. Но я не могла от него оторваться. Голова словно превратилась в пустой чайник, плавящийся на включенной плите. В ушах стучал молот. Грудь сдавило, тело горело огнем. Мне уже все равно, будь что будет, думала я, размазывая слезы по лицу, когда тренькнул сигнал и на экране появилось уведомление. Имейл от Айдзавы.

Это был ответ на мое письмо недельной давности. Айдзава сообщал, что в конце апреля у них намечается еще одно мероприятие, немного поменьше масштабом, и приглашал меня прийти, если будет желание. И добавил в постскриптуме: «Уже совсем скоро дочитаю».

Я начала набирать ответ. Судя по всему, я была совершенно пьяная: то и дело нажимала не на ту кнопку, и на экране появлялись совсем другие слова. Пытаясь исправить очередную ошибку, я напряженно всматривалась в текст или даже зачитывала его вслух, и от этого алкоголь будто еще глубже проникал в клетки моего тела. Голова кружилась, в ней раздувались обрывки мыслей, и вместе с ними росла моя уверенность в том, что сколько бы я ни выпила, но уж имейл-то смогу написать. В итоге текст сообщения у меня вышел просто кошмарный.

Здравствуйте, простите, но на апрельское мероприятие я не пойду. Потому что уже понятно, что там будет. Там всегда одно и то же. Я не могу поставить себя на место ребенка донора, вы наверное понимаете, я могу только смотреть со стороны. Но вот например я хотела спросить — а что если бы вам не врали, а сразу все рассказали? Если бы мама уверенно, без всяких стеснений рассказала бы вам об этом. Вы думаете, если у человека нет партнера, то у него нет права встретиться со своим ребенком? Думаете это его вина? Меня не волнуют семейные ценности, которые вы все критикуете, и престиж. И то, что я хочу ребенка, это тоже не так. Иметь ребенка, хотеть ребенка — нет, не то. Я хочу встретиться с ним, увидеть его, узнать, как это жить вместе с ним. Но я вот говорю, что хочу с ним встретиться, а на самом деле еще ничего о нем не знаю. В общем, в апреле я не пойду. Над тем что хотела у вас спросить, подумаю сама. Спасибо за общение, хоть и недолгое. Прощайте.

Даже не перечитав, я нажала кнопку «Отправить» и бросила телефон в самый темный угол комнаты. Потом с головой накрылась одеялом и зажмурилась. Надо мной нависла мощная черная волна и в следующий миг разделилась на множество мелких волн, которые завертелись у меня перед глазами, складываясь в неуловимый узор. А потом мне приснилась бабушка Коми. Как она сидит на полу, подтянув к себе колени, а я сижу рядом и потягиваю ячменный чай. Квартира — та, старая, недалеко от порта. Прислонившись к старой черной балке, мы разговариваем и смеемся. Бабушка, какие у тебя огромные колени! Ты на свои посмотри, Нацу, коленями ты в меня пошла. Ой, и правда здоровенные! Я вообще похожа больше на тебя, чем на маму, с самого рождения, мама всегда так говорит. Серьезно? Ну, я рада! Слушай, бабушка, но ведь все люди умирают — получается, и ты когда-нибудь умрешь? Когда-нибудь — да, но… Ты что, плачешь? Не плачь, Нацу. Это еще нескоро… Ну же, улыбнись! Не беспокойся, даже когда я умру, я буду посылать тебе знаки. Правда? Правда. А какие знаки? Сейчас пока не знаю, но я непременно приду тебя навестить. Приду и скажу: «Привет, моя милая Нацу!» То есть ты станешь привидением? Может, и так. Хорошо, бабушка, можешь быть привидением, только не слишком страшным, ладно? Обещай, что ты придешь, обязательно придешь… А я обещаю, что сразу узнаю тебя, кем бы ты ни стала: птичкой, листиком, ветерком или гулом электричества. Неважно, в каком виде, ты только приходи, не забудь! Конечно, приду, мое солнышко. Ну смотри, бабуль, ты обещала! Я всегда, всегда-всегда буду тебя ждать.

— Еще раз простите меня, пожалуйста…

— Ничего, все в порядке… — заверил Айдзава.

— Я тогда страшно напилась, — заново принялась объяснять я.

Даже теперь, спустя целую неделю, оставалось ощущение, будто алкоголь из моей головы ушел не весь.

— Ваше послание меня, конечно, удивило. Я решил, у вас что-то случилось.

— Да я и сама удивилась потом, когда перечитала…

— Вам было плохо? Рвало? — спросил Айдзава.

— Не рвало, но на следующее утро я встать не могла.

— Перед выпивкой всегда лучше поесть, хотя бы немного. Чего-нибудь молочного, например.

— Теперь буду знать… — втянув голову в плечи, пролепетала я.

На мое пьяное письмо Айдзава честно ответил, затем мы обменялись еще несколькими имейлами и в конце концов решили встретиться. Он принес мне распечатки нескольких статей о репродуктивной этике, вышедших в журналах. Я с благодарностью убрала их в сумку. В кафе на Сангэндзяе, где мы договорились встретиться, оказалось довольно многолюдно — день был воскресный.

— Кстати, — спохватился Айдзава, — я дочитал вашу книгу.

— О, спасибо! При том что вам и без того дел хватает, наверное…

— Вообще я читаю очень мало художественной литературы, поэтому вряд ли сумею точно описать свои ощущения.

— Это ничего… — промямлила я, опустив глаза в пол: от перспективы услышать его отзыв о книге я растерялась.

— Мне кажется, ее можно прочесть по-разному, — задумчиво проговорил Айдзава, разглядывая кофейную чашку. — Но для меня она о некоем перевоплощении душ. Ваши персонажи мертвы с самого начала, но умирают снова и снова. Место действия, общество, язык — все меняется, но душа остается прежней. И это движение по кругу продолжается вечно.

Я неопределенно кивнула.

— Я сказал «круг»… Пожалуй, не совсем так. — Айдзава умолк. Потом он поднял голову и широко распахнул глаза, как будто его осенило: — Нет! Это прямая линия! Поскольку процесс перерождения бесконечен, мне сначала представилось нечто вроде колеса сансары. Но нет, ваш мир все время движется по прямой.

Я молчала, не зная, что ответить.

Айдзава втянул голову в плечи:

— Простите, что коряво выражаюсь, лучше не умею. Но мне правда очень понравилась ваша книга.

— Вы говорили, что почти не читаете такую литературу, но я вот слушаю вас, и как-то даже не верится.

— Я в литературе не очень разбираюсь, но мне это все интересно. Например, как это — писать книги…

— Может, вам хочется самому что-то написать?

— Нет, что вы, — засмеялся Айдзава. — Просто мой отец любил это занятие.

— Ваш отец?

— Да. Ну, тот, который меня вырастил. Он писал прозу. Имел такое хобби. Но он давно умер.

— Получается, он умер довольно молодым?

— По нынешним меркам да. В пятьдесят четыре, мне тогда было пятнадцать лет. Инфаркт. Дети, рожденные от доноров, обычно узнают об этом во время развода родителей или сразу после смерти отца. Но я — гораздо позже. До тридцатилетия мне ничего не говорили.

— Вообще никак не касались этой темы?

— Именно, — подтвердил Айдзава. — Наверное, я уже об этом где-то рассказывал, но я вырос в Тотиги, в несколько специфической семье. Мой отец принадлежал к старинному роду землевладельцев со своеобразными традициями. Жили мы все вместе в их родовом гнезде. Дедушка умер, когда я был еще маленьким, и самым главным человеком у нас в семье была бабушка. Она-то и открыла мне эту тайну.

— Когда вам исполнилось тридцать? Ни с того ни с сего?

— Да, — с коротким вздохом сказал Айдзава. — С тех пор как умер отец, и до моего поступления в университет мы жили втроем: бабушка, мама и я. А потом я уехал учиться в Токио, и они остались вдвоем. Бабушка всегда была с характером, все говорила напрямик, поэтому я чувствовал, что маме с ней непросто. Ну, когда в одном доме живет несколько поколений, трения неизбежны, рассуждал я. Мне они не казались критичной проблемой. Но к тому моменту, как я окончил университет, получил лицензию и кое-как отбыл ординатуру, мама была уже не в состоянии жить с бабушкой. Сказала, что уедет от нее в Токио.

— В Токио, чтобы быть поближе к вам?

— Нет, не в том дело. Ее главным желанием было больше не видеть бабушку. Мама говорила, как та ее доводит, в каком кошмаре приходится жить. Плакала, говорила, что если останется там еще хоть ненадолго, то точно сойдет с ума и умрет. В какой-то момент она не выдержала и объявила об этом бабушке. Собираюсь, говорит, переехать в Токио. Бабушка пришла в бешенство. Дело в том, что после смерти отца мама на правах супруги унаследовала его состояние. Половина того, что отец получил от деда, уже перешла к маме, и в конце концов ей должно было достаться и остальное. По мнению бабушки, раз мама получила деньги, принадлежавшие их семье, то теперь обязана остаться в родовом гнезде, хранить его и ухаживать за ней. Для бабушки это выглядело естественно.

— Теперь понятно.

— На самом деле эти деньги и мне помогли — благодаря им я смог выучиться в частном медицинском университете в Токио… — сказал Айдзава. — Но думать надо было прежде всего о психологическом состоянии мамы и ее здоровье, поэтому я предложил ей отказаться от прав на ту часть наследства, которую она еще не получила. Но у мамы оказались свои соображения. Она отдала этому дому десятки лет жизни, так что теперь имеет на наследство полное право. В общем, вопрос оказался непростой.

Допив кофе, Айдзава уставился в окно. Я предложила повторить, и он с благодарностью кивнул. Подошла официантка и снова наполнила наши чашки.

— Ну, тут с вашей мамой не поспоришь, — заметила я.

Айдзава задумчиво покивал, будто вспоминая былое.

— Бабушка и правда была резким человеком… чуть что, выходила из себя. Думаю, ее окружению пришлось непросто. Я ее тоже недолюбливал, сколько себя помню.

— Вы ее боялись?

— Хм, как сказать… Конечно, ребенком я ее пугался и очень нервничал, когда оставался с ней наедине. Я не мог ей довериться, никогда не просил у нее ничего, не обнимал. Но сейчас мне кажется естественным, что наши отношения сложились именно так. Бабушка тоже не могла проникнуться нежными чувствами к мальчику, который ей на самом деле даже не внук.

— Она вам потом об этом и рассказала?

— Да. Мама уже была на пределе, поэтому я перевез ее на время в Токио, снял ей квартиру. И решил один съездить в Тотиги и поговорить с бабушкой о дальнейших планах.

— Понятно…

— Ну и вот, приезжаю я домой, открываю дверь — а там кроме бабушки еще несколько человек, какие-то дальние родственники. У моего отца не было братьев и сестер, но у деда были. Видимо, это была родня по их линиям.

— Ох, так и вижу… — Я прищурилась. — Большой зал, в глубине роскошный семейный алтарь, перед ним, лицом к вам, — целая вереница мужчин в костюмах, а посередине пожилая дама в дорогом кимоно…

— Ну, только это была обычная комната. — Айдзава почесал нос указательным пальцем. — Бабушка была в тандзэне[18] поверх толстовки. Остальные, по-моему, в рабочих комбинезонах.

— Простите, перебрала со стереотипами…

— Ничего, — засмеялся Айдзава. — А дом действительно большой: деревня, места много.

— Насколько большой?

— Как бы сказать. Одноэтажный, но он просторный. Даже излишне просторный. А от ворот до входа — плодовый сад, плюс еще садик в японском стиле…

— Ого!

— В деревне и не такое бывает. Но комнат, которые действительно используются, там не так много. Комната, о которой я говорю, это что-то вроде гостиной, где мы обычно проводили время.

Я попыталась представить «излишне просторный» одноэтажный дом с плодовым садом и садиком в японском стиле, но без особого успеха.

— В общем, мы с бабушкой стали разговаривать. Я объяснил мамину ситуацию и сказал, что им обеим будет лучше, если они будут поменьше общаться. Уговаривал бабушку не возражать: пусть мама поживет в Токио. Это не насовсем: она будет приезжать на выходные, заниматься домашними делами, закупать на неделю продукты и все такое. Если этого мало, мы могли бы нанять домработницу. Конечно, за наш счет.

— Хорошая идея! — Я щелкнула пальцами от азарта. — А она что?

— Послала меня сами знаете куда. Папина семья столько лет заботилась о маме! А мама отхватила столько денег по завещанию, что теперь обязана сидеть в этом доме безвылазно и ухаживать за свекровью до самой смерти, тут бабушка не собиралась уступать.

— Там что, правда была такая огромная сумма? — сорвался у меня с языка нетактичный вопрос.

— Я это знаю по словам бабушки, так что не уверен, можно ли на сто процентов верить, но похоже, что немаленькая.

— Сто… сто миллионов, например? — решилась уточнить я.

— Ну, примерно… — Айдзава сдвинул брови и задумался. — На самом деле, наверное, побольше. Раза в два.

Я молча отпила воды из стакана.

— Но это включая стоимость земли и недвижимости. Так что это не значит, что мама может воспользоваться всей суммой. А еще и налоги. К тому же мама никогда не работала, и все расходы на жизнь, на меня тоже шли из этих денег. Поэтому, думаю, там уже почти ничего не осталось.

— Хм… но у вашей бабушки же, наверное, денег еще хватает. Если ей нужен уход, почему бы не нанять для нее профессиональных помощников? Мне кажется, в таких вещах с чужими людьми легче и удобнее.

— Я маме так и сказал еще в самом начале. Но она говорит, это невозможно. Для бабушки это дело принципа.

— Дело принципа?

— Да. Понимаете, бабушке тоже пришлось через все это пройти. Она принесла себя в жертву ради семьи, много лет ухаживала за свекровью, и теперь это ее главный повод для гордости и одновременно для ненависти. Ее бесит сама мысль о том, что в отличие от нее мама может обрести свободу.

— Вот оно как…

— Потом она начала называть конкретные суммы, рассказывать, какой никудышной женой для ее сына была моя мама… Стала оскорблять ее, потом перешла на меня. Я действительно бабушку никогда не любил, чувствовал себя с ней неуютно. Но мне все равно было ее жалко. Потерять сына — это очень тяжело. Наверняка у нее тоже, как и у всех людей, есть своя боль и печаль, которую другим не понять. Да, мы с ней не сошлись характерами, но я все равно остаюсь ее внуком, и в том, что мы связаны семейными узами, должен быть какой-то высший смысл для нас обоих. — Айдзава вздохнул: — И я попытался донести это до нее. А она говорит: «Ты мне не внук». Совершенно обыденным тоном. Я сначала подумал, что это она от обиды, и говорю: «Я знаю, ты сейчас расстроена, давай остынем и нормально все обсудим». А она мне на это: «Ты мне правда не внук. Мой сын тебе не отец. Ты не принадлежишь к нашему роду».

Я кивнула.

— А следовательно, я не имею никакого права влезать в их семейные дела и вообще я ей никто. По ее тону было понятно, что она не шутит. Я попытался добиться объяснений, но она меня прогнала, сказав, чтобы все вопросы я задал своей матери. Я не помню, как добрался до Токио.

Айдзава снова посмотрел в окно и потер пальцами веки. На пробор в его волосах падали мягкие лучи зимнего послеполуденного солнца.

— А что сказала ваша мама? — спросила я.

— Да, мама… Вернувшись в Токио, я сначала зашел к себе домой, постарался как мог успокоиться, а потом уже поехал к ней. Открываю дверь квартиры и вижу, что мама лежит на полу, посреди единственной комнаты.

— Прямо на полу?

— Ну да. Не знаю почему. Она лежала на боку, спиной ко мне. Прямо на полу, кремовом, ничем не укрывшись. Я решил, что она спит, и окликнул ее, раз, другой, третий. Наконец она отозвалась. Я не знал, с чего начать, и только сказал: «Я съездил туда». Но мама все так же молча лежала на полу, никакой реакции. И тогда… Сейчас я вообще не понимаю, почему не дождался более подходящего момента. Мозг у меня включился уже после того, как с языка сорвалось: «Бабушка сказала, мой отец мне не отец. Это правда?»

— Вы так и спросили об этом, стоя возле двери?

— Да, — кивнул Айдзава. — Теперь жалею, надо было поговорить в другой обстановке. Чтобы хотя бы видеть мамины глаза.

— А что мама?

— Она долго молчала. Уж не знаю, сколько длилось ее молчание, но все это время я стоял и смотрел ей в спину. В конце концов она медленно села на полу и сказала: «Да, правда». А потом добавила: «Это было так давно. Чего ворошить прошлое?»

На этом месте Айдзава умолк, и мы оба потупились, разглядывая каждый свою чашку.

— А что дальше? — спросила я.

— Дальше я не помню, как открыл дверь, вышел из квартиры и отправился наматывать круги по окрестностям. Я осознавал, что в моей жизни произошло что-то ужасное, и в то же время находился в полной прострации. Чувствовал, что мне надо о чем-то подумать, но не знал, о чем именно. Такое чувство, как будто у меня внутри засел инородный предмет. Будто меня заставили его проглотить, и теперь он застрял у меня под ложечкой и с каждой секундой становится все тверже и тяжелее. В груди давило, я задыхался. И одновременно было странное чувство, словно все это происходит не со мной.

В общем, я просто шагал по улице. Доходил до угла, поворачивал направо, на следующем углу опять направо и так далее. По пути купил бутылку воды. Потом увидел парк, сел там на скамейку и долго рассматривал свои ладони под светом фонаря.

— Ладони? — переспросила я.

— Да, я знаю, это всего лишь обычные ладони… сколько на них ни смотри, ничего интересного не разглядишь. Но, наверное, на тот момент это оказалось единственным, на что я был способен. У меня в голове снова и снова всплывали слова бабушки: «Ты не принадлежишь к нашему роду». Конечно, о донорстве спермы я тогда не знал, даже не слышал ни о чем подобном, поэтому допускал, что я внебрачный ребенок. Или, может быть, меня усыновили. Но в голове это не укладывалось. Вот я и сидел, уставившись на свои ладони, как дурак. На них были складки и жилы, были пальцы — по пять штук на каждой. А еще суставы, подушечки пальцев. Какая странная форма у человеческих ладоней, подумал я. И только тогда вспомнил об отце.

Я кивнула.

— Отец… Поразительно, но при всем том он меня очень любил. В молодости ему удалили грыжу. Лапароскопии тогда не знали, сделали разрез со спины, и операция прошла не очень удачно. К счастью, денег у родителей отца хватало, поэтому на работу ему выходить не пришлось. Бабушка обожала своего единственного сына и решила, что лучше ему заниматься садом или мелким ремонтом. Поэтому отец всегда был дома. Когда я возвращался из школы, он с искренней радостью встречал меня, подробно расспрашивал, как прошел день. И сам тоже рассказывал мне много интересного.

Однажды отец признался мне, что пишет книгу. У него в комнате вообще было много книг — не только на полках, а повсюду. Мне казалось, что он только и делает, что читает книги. И еще я помню, как он до поздней ночи что-то писал, низко-низко наклонившись над столом. Если я тянулся к его книжным полкам и начинал читать названия на корешках, отец вставал со мной рядом, снимал с полок одну книгу за другой и рассказывал, о чем они. Например, эта — самая подробная в мире книга о китах, эта — история об одной семье, богах и правосудии: на протяжении четырех дней происходит полная неразбериха, но очень интересно. Рассказывая, отец перелистывал страницы книг, и мне запомнились его руки. Пальцы были очень белые — наверное, из-за того, что отец редко бывал на улице, но ладони покрывали красноватые пятна, а с тыльной стороны кожа то и дело шелушилась. Ногти веерообразной формы. Руки… Уж не знаю, правда ли они были крупными или мне только так казалось, но я запомнил их толстыми, словно из теста. И теперь я сидел на скамейке, рассматривал свои ладони и думал, что в них нет ничего от моего отца.

Айдзава снова уставился было в окно, но вдруг точно смутился и посмотрел на меня, тряхнув головой.

— Что-то я все о себе и о себе. Как же так получилось? Я ведь пришел, наоборот, чтобы вас выслушать. Откуда вообще вылезла тема моего отца?

— Вы сказали, вам интересно, как пишут книги, и заговорили о нем, — засмеялась я, ободряюще кивая ему.

— Точно. — Айдзава тоже рассмеялся. — В конце концов мне так и не довелось узнать, что именно писал мой отец.

— После него ничего не осталось?

— Я все перерыл, но не нашел. Один раз отец показал мне стопку тетрадок и сказал, что это и есть книга, которую он пишет. Потом я перерыл весь его кабинет — ничего. Не знаю, как все было на самом деле… Может, он только говорил, что пишет. Но думаю, действительно любил и читать книги, и писать свое. А потом инфаркт, и все. Мы так и не успели об этом нормально поговорить, — сказал Айдзава. — Поэтому мне в некотором роде интересны люди, которые пишут. Любопытно, о чем такие люди думают. Но все-таки… То, что вы писатель, это не повод грузить вас историей моего отца, который не имеет к вам никакого отношения. Простите меня.

— Нет, все хорошо. — Я покачала головой. — А что было потом? Вы вернулись к маме?

— Вернулся, — помолчав, ответил Айдзава. — Я все еще не знал, что и думать, да и не мог же я сидеть на скамейке в парке вечно. Так что я вернулся. Мама смотрела телевизор, и некоторое время я стоял и смотрел его вместе с ней, привалившись к стене. Потом начал понемногу рассказывать ей новости из Тотиги. О том, что в саду засохла хурма, о самочувствии бабушки, о тех людях, которые мне вроде как родственники, но я их увидел впервые в жизни. Сначала мама только молчала и слушала, но в какой-то момент произнесла: «Это твоя бабушка меня заставила».

— Сделать AID?

— Да, — кивнул Айдзава. — Она сказала, что много лет не могла забеременеть от отца и что бабушка постоянно ее упрекала. Времена были другие… Хотя и сейчас не то чтобы многое изменилось. Но тогда о мужском бесплодии вообще никто не заговаривал. Все считали, что если у пары не получается зачать ребенка, то проблема в женщине. Поэтому маме пришлось несладко. Она призналась, что ее чуть ли не каждый день прилюдно оскорбляли, насмехались над ней, будто она бракованный товар. Наконец бабушка велела ей поехать в специализированную клинику в Токио и выяснить, что с ее организмом не так, пока не стало совсем поздно. И если окажется, что она вообще не может иметь детей, то придется задуматься о разводе. Когда мама позвонила в эту клинику, ей сказали, чтобы она приезжала с мужем, потому что обследоваться надо обоим. В итоге оказалось, что проблема в ее муже. У него обнаружили азооспермию — полное отсутствие сперматозоидов.

— И как отреагировала бабушка? — спросила я.

— Мама говорит, сначала у бабушки был такой шок, что она рта не могла открыть. Потом немного отошла и заорала, что это наверняка какая-то ошибка и чтобы они тут же ехали в другую клинику на повторное обследование. Но и в другой клинике результат был тот же. Бабушка строго-настрого запретила маме об этом рассказывать. А однажды… Наша семья сдавала земельные участки большим компаниям, жертвовала деньги политикам и все такое — видимо, по этим связям бабушке и порекомендовали клинику, которая занимается донорством спермы. Бабушка потребовала, чтобы мама поехала туда и сделала эту процедуру. Отец с мамой подчинились, стали ездить в эту клинику, и где-то через год мама забеременела. После этого она стала наблюдаться в женской консультации поблизости, а бабушка принялась таскать маму с собой по соседям и родным, демонстрировать растущий живот. А через несколько месяцев родился я.

В том разговоре с мамой я впервые услышал слова «донорство спермы». До этого я видел только два возможных варианта: либо я ребенок от другого маминого мужчины, либо приемыш. Ничего другого мне и в голову не могло прийти. Да, возможно, у меня есть другой, настоящий отец, но я был уверен, что это конкретный человек, он где-то живет сейчас, мама его знает и с ним можно увидеться, если я захочу… Но все оказалось не так. Выяснилось, что мой отец не имеет человеческого облика. Это был просто сперматозоид, взятый у анонимного донора. У меня тогда появилось ощущение, что я и сам наполовину не человек. Конечно, все люди обязаны своим рождением яйцеклетке и сперматозоиду, но мне казалось, что часть меня…

Айдзава взял чашку со стола и только тогда заметил, что она пуста. С тенью тревоги в глазах он уточнил, не надоела ли мне его болтовня.

— Нет-нет, продолжайте, — ответила я и попросила официанта принести меню десертов.

Айдзава поудобнее устроился на стуле и, наклонившись над меню, стал рассматривать его, как будто ничего похожего в жизни не видел. Я заказала бисквитное пирожное, а он после долгих раздумий выбрал карамельный пудинг.

— Знаете, что меня больше всего удивило… — продолжил Айдзава со слабой улыбкой. — Что мама сообщила мне об этом довольно сухо и с таким видом, будто это ей неинтересно и не важно. Меня это поразило. На мой взгляд, тема заслуживала как минимум серьезного, обстоятельного разговора. Что в жизни может быть важнее? Вот вы писатель — как вы считаете?

— Конечно, это самое важное, — кивнула я.

— По-моему, тоже. Мне сложно передать свое состояние тогда, но… Вот даже по телевизору или в кино, когда детям раскрывают правду об их происхождении, это обычно долгий, серьезный разговор. Я думал, так всегда и бывает. Мне казалось, что мама сейчас подробно мне объяснит, что, как и почему, может, даже со слезами на глазах станет просить прощения за то, что молчала все это время. Такой мне представлялась реакция адекватной матери.

Но она все это сообщила мне спокойно, как бы между прочим, и ей явно не хотелось развивать тему: «Ну все, хватит уже об этом». Я был настолько потрясен и растерян, что принялся ее упрекать: «Ты вообще понимаешь, что ты мне сейчас говоришь? Понимаешь, что ты сделала?» А она мне в ответ: «Я тебя родила живым и здоровым. Ты ни в чем не нуждался, даже в университете вон отучился. Какие у тебя могут быть ко мне претензии?» Я дар речи потерял, а она продолжает: «Ты мне объясни, в чем проблема-то». «В том, что я не знаю, кто мой отец», — сказал я. Но, судя по всему, она действительно не понимала, что в этом плохого. Мне стало не по себе и почудилось, будто она не совсем человек — что-то вроде ускользающего призрака. Кажется, у меня даже голос задрожал. А мама, продолжая смотреть на меня все тем же непонимающим взглядом, бросила: «Это так важно?» Я молчал, не зная, что ответить, она тоже молчала. По телевизору шло музыкальное шоу, звуки лились с экрана, наполняли комнату. Я тупо глядел в экран и в какой-то момент перестал понимать, где я. Ах да, на маминой съемной квартире…

Спустя какое-то время мама, не отворачиваясь от телевизора, тихо заметила: «Да какая разница, кто твой отец». Я все еще молчал. После долгой паузы она повернулась ко мне, посмотрела в глаза и сказала следующее: «Ты вырос у меня в животе, я тебя родила, ты родился. Все просто, разве нет? Это единственное, что имеет значение».

На этом Айдзава умолк. Я тоже молчала, разглядывая предметы на столе: кофейные чашки, одноразовые полотенца для рук, стаканы с остатками воды на донышке. Народу в кафе не убывало. За соседним столиком женщина в красном свитере с электронным словарем в руках явно штудировала иностранный язык, какой именно, я не разглядела. На самом краю ее столика, заваленного учебниками, стояла кружка, готовая вот-вот упасть, но женщина, похоже, этого не замечала. Вскоре официант принес нам свежий кофе, пудинг и пирожное. Молча мы принялись за десерт. Стоило языку коснуться крема, как рот наполнился слюной и сахар устремился прямо в мозг, так что у меня сам собой вырвался стон.

— Глюкоза… — закивал Айдзава, видимо ощутивший то же самое.

— Как будто этот крем наполняет каждую складку в мозгу!

— Хороший образ! — засмеялся он. — Думаю, он дополнительно усиливает эффект.

— А что ваша мама… что с ней стало потом? — решилась спросить я. — Ей удалось остаться в Токио?

— Нет, — Айдзава покачал головой. — В конце концов она сама решила вернуться в Тотиги.

— Сама?!

— Я не знаю, что за разговоры у них были тогда с бабушкой, и были ли вообще. Но в какой-то момент мама заявила, что ей все-таки надо поехать туда и самой смотреть за бабушкой и за домом.

— Ого…

— «Если уж начал мучиться, то мучайся до конца». Вот что она сказала. И с тех пор она живет там, в Тотиги.

— А что она говорит насчет той процедуры и вашего отца?

— Больше мы с ней этой темы не касались.

Мы снова замолчали. Подошел официант с кувшином. Мы смотрели, как он наполняет наши стаканы водой и как она играет в солнечном свете.

— И все-таки простите меня, — сказал наконец Айдзава. — Я не должен был так много говорить о себе.

— Что вы! Мне это очень интересно.

— Вы добрая, Нацумэ, — помолчав, тихо произнес он.

— Впервые такое слышу.

— Серьезно?

— Конечно, — подумав, ответила я. — Никто мне этого не говорил.

— Удивительно! — усмехнулся Айдзава.

— Не знаю, не знаю.

— Видимо, вы по-настоящему добрая. Вот никто этого и не замечает.

— Люди не замечают настоящую доброту?

— Не только доброту. Как правило, люди улавливают любые человеческие качества только в среднем диапазоне. Когда их не слишком много и не слишком мало. Так работает эмпатия.

— Но вы все-таки заметили, — рассмеялась я.

— Именно, — так же весело подхватил он. — Поэтому сегодня особенный день! День, когда ваша доброта наконец получила признание.

После этого мы выпили еще кофе и принялись за остатки сладкого. Бисквитное пирожное, которых я уже сто лет не ела, было невероятно вкусным. Нежное, воздушное тесто, в меру сладкий сливочный крем… Захотелось питаться ими всю жизнь.

— Что такое? — спросила я у Айдзавы, заметив, что по его губам скользнула улыбка.

— Нет, я просто подумал, это странно, — сказал мужчина. — Я ведь даже на собраниях не рассказывал об этом так подробно… об отце и остальном.

— Правда?

— Да. Но я и сам это понял только сейчас, — сказал Айдзава и, сверля взглядом свой карамельный пудинг, добавил: — Если подумать, на публике, ну, то есть перед большим количеством людей, я вообще упоминал об этом всего пару раз… тогда, на Дзиюгаоке, и еще как-то до этого.

— Никогда бы не подумала! — восхитилась я. — Вы так уверенно выступали.

— Думаете? Конечно, на собраниях мы все периодически рассказываем о себе, но, если выбирать, мне спокойнее в роли слушателя.

— Понятно.

— Обычно я веду нашу страничку на Фейсбуке, делаю флаеры для мероприятий… бывает, пишу письма с нашими предложениями в медицинскую ассоциацию или в университеты.

— Кажется, я про это читала. Вы хотите, чтобы в законах было прописано право человека знать свое происхождение.

— Вот только процесс совсем не двигается, — улыбнулся Айдзава. — А еще я составляю списки студентов одного университета, которые в интересующий меня период сдавали сперму в качестве доноров. Их имена, контакты.

— Вашу идею там поддерживают?

— Мне кажется, что постепенно отношение меняется, но в массе своей люди пока настроены негативно. Если личные данные доноров будут разглашаться, никто не захочет быть донором. Для медиков это проблема, рождаемость в стране и так падает, а я своими действиями только усугубляю ситуацию. — Айдзава отвернулся к окну и задумчиво проговорил: — Когда я узнал правду, это меня так подкосило, что я даже с работы тогда ушел.

— Вот как…

— Чем бы я ни занимался, не оставляло ощущение нереальности. Словно я наполовину состоял… нет, не из пустоты… до сих пор не знаю, как точно описать это состояние. Избитое выражение, но я словно оказался в кошмарном сне и никак не мог проснуться. И я подумал, что вернуть меня к нормальной жизни может только встреча с настоящим отцом. Я не знаю, где он, не факт, что он жив… но мне нужно хотя бы выяснить, что он за человек. Я сделал для этого все, что мог, но боюсь, он уже вряд ли найдется.

— А кому-нибудь из вашего общества удалось найти своего отца?

— По крайней мере, мне такие случаи неизвестны. Анонимность тогда была главным условием донорства. В университете твердят, что они даже документацию уничтожили… Но если она вдруг и лежит у них где-то, скорее всего, я об этом никогда не узнаю.

Он, чуть заметно улыбаясь, отвернулся к окну. Я молча пила свой кофе. В лице Айдзавы мне чудился безмолвный упрек. Конечно, я понимала, что сейчас он думает вовсе не обо мне, но все равно ощущала себя будто на допросе, где меня подозревают в порочных замыслах.

Я в очередной раз вспомнила слова из интервью Айдзавы. «Я высокий, без складок на веках, бегун на длинные дистанции. Может быть, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?» От одной мысли об этом бесхитростном, трогательном обращении к читателям у меня сжималось сердце. А теперь человек, который его написал, сидел прямо напротив — странное чувство.

Айдзава расплатился за нас обоих. Я поблагодарила, он тепло улыбнулся в ответ. По пути до станции мы говорили о разных вещах. Я спросила у Айдзавы, каково это — иметь такие красивые волосы, прямые и послушные. Он удивился и сказал, что если и задумывался о своих волосах, то только о том, не редеют ли они. Потом я спросила, видел ли он вблизи настоящий человеческий мозг. Он кивнул: «Конечно. Правда, давно, в студенчестве, но я его подробно рассмотрел, так что помню хорошо».

Когда мы подошли к лестнице, ведущей вниз на станцию, Айдзава поблагодарил меня за встречу и добавил:

— С вами я вспомнил, что вообще-то люблю поговорить.

— Мне тоже было очень приятно… Наверное, это странно звучит, учитывая тему разговора, но мне правда было очень приятно.

— С вами так легко общаться — возможно, потому, что мы ровесники? — задумался Айдзава. — Или тут нет никакой связи…

— Или дело в том, что у меня и мама, и старшая сестра — хостес. Наверное, такая среда накладывает отпечаток.

— Хостес?..

— Да. Я выросла в осакском хостес-баре. Туда приходили выпить разные люди, и знакомые, и незнакомые. Изо дня в день слушать их рассказы было частью нашей работы, ну или, скорее, даже частью жизни.

— Так вы тоже были хостес? — удивленно переспросил Айдзава.

— Нет, я была еще слишком маленькой, так что занималась мытьем посуды, — объяснила я. — Когда мне было тринадцать, умерла мама. После этого я продолжила работать в баре, но так и осталась ответственной за кухню. И еще в разных местах работала…

Глаза Айдзавы округлились:

— То есть вы начали работать еще ребенком?

— Ага.

Айдзава пристально посмотрел на меня и помотал головой:

— М-да, мне точно сегодня следовало не о себе болтать, а вас послушать.

— В следующий раз, — рассмеялась я, и он с серьезным лицом кивнул:

— Обязательно! Что ж, будем на связи! Мне еще надо кое-что прикупить, так что я туда.

С этими словами Айдзава показал в противоположную от станции сторону. Последнюю фразу я поняла в том смысле, что он живет где-то неподалеку, и спросила, так ли это.

— Сам я живу на Гакугэйдае[19], но тут рядом, в пятнадцати минутах ходьбы, живет Дзэн, — пояснил Айдзава. — Я вас с ней познакомил тогда, помните?

— Юрико Дзэн… — вспомнила я.

Айдзава рассказал, что узнал об обществе «AID: Взгляд изнутри» как раз от Дзэн, когда только с ней познакомился. Потом они стали встречаться, и их отношениям уже почти три года.

— Я с вами свяжусь, — пообещал он наконец. — Нужно встретиться еще, я хочу больше узнать о вас.

И, приподняв руку на прощание, перешел на другую сторону улицы.

14. Решительный шаг

Юрико Дзэн родилась в Токио в 1980 году и до двадцати пяти лет и вообразить не могла, что своим появлением на свет обязана AID. Интервью для того сборника она дала под вымышленным именем — об этом рассказал мне Айдзава.

Отношения у родителей Юрико Дзэн были плохие, и с раннего детства она росла в тяжелой обстановке. Мать изо дня в день говорила гадости об отце, отец все реже появлялся дома. Когда у матери была вечерняя смена в ресторане, за девочкой обычно присматривала бабушка, но иногда вместо нее приходил отец. И снова и снова приставал к собственной дочери. В детстве она никому не могла об этом рассказать, и даже теперь, в анонимном интервью, не стала вдаваться в подробности.

Когда ей было двенадцать, родители официально развелись. Девочка осталась с матерью и отца больше не видела. Но в двадцать пять лет узнала, что он болен раком и умирает, — от родственника по отцовской линии, который ничего не знал о ее отношениях с отцом. «Да, твои родители больше не вместе, но ты его единственная дочь, — сказал родственник. — Сходи к нему, попрощайся». Прощаться с отцом Юрико Дзэн не собиралась, но матери — с которой никогда не ладила и от которой съехала сразу после окончания старшей школы — решила об этом сообщить. Та в ответ только фыркнула: «Да тут и переживать не о чем — этот мужчина не имеет отношения ни ко мне, ни к тебе. Я не особо хотела детей. Но этот распсиховался, когда узнал о своем бесплодии. Потребовал родить ему ребенка, чтобы никто не догадался, чтобы никому даже в голову не могло прийти, что он бесплоден. Ну, в качестве доказательства. И я забеременела от спермы, которую мне предоставили в клинике. Так что я не знаю, кто твой отец».

Как и других детей, рожденных от доноров, Юрико Дзэн это известие погрузило в пучину отчаяния, в бездну персонального ада. Вспомнилось бесчисленное множество странных фактов, которые собрались теперь в единую логическую цепочку, и девушка почувствовала, как земля уходит из-под ног, как рушится вся прежняя жизнь. Единственный плюс этого нового знания, по ее словам, заключался в том, что человек, домогавшийся ее, когда она была маленькой девочкой, не был ее отцом.

Закрыв книгу с интервью, я положила ее себе на грудь и стала разглядывать пятна на потолке. Юрико Дзэн. Хрупкая, белокожая, с россыпью веснушек на носу и щеках. Ее рассказ был не слишком подробным, и я понимала, что нет смысла додумывать что-то самой, но все равно невольно представила, какие ужасные вещи мог делать с маленькой Юрико Дзэн человек, которого она называла отцом, в доме, где ей некуда было спрятаться, и содрогнулась от одной этой мысли. Я постаралась как можно отчетливее представить себе Юрико Дзэн, какой я видела ее во время нашей единственной встречи в холле. Галактики на щеках. Ее молчание, ее пристальный взгляд после того, как я сказала, что думаю сделать AID. Я встала, положила книгу на полку и вновь откинулась на свое кресло-мешок.

Март подходил к концу. После того разговора мы с Айдзавой стали активно переписываться, а неделю назад, в субботу, вместе выбрались поесть рыбы и выпить пива. Айдзава предложил тот же самый бар, где мы с Риэ выпивали на Рождество. Когда я сообщила, что уже бывала там раньше, он ответил, что тоже захаживал туда вместе с Дзэн.

За едой мы делились тем, чем занимаемся в последнее время. Айдзава особенно интересовался моей работой, и я призналась, что около двух лет потихоньку пишу одну вещь, но мне уже давно кажется, что там все не так: и стиль, и структура, и вообще я разочаровалась в самом замысле, так что, может, лучше взяться за что-нибудь совсем другое.

— Писать одну книгу годами! — восхитился Айдзава. — Тяжело, наверное?

— Так и врачам тяжело. Есть же пациенты, которые подолгу лежат в больнице.

— И правда, — согласился Айдзава. — Для многих врачей именно такие пациенты становятся главными в их жизни. Но это не мой случай.

— Понимаю, вы же работаете по контракту в разных местах. Значит, у вас нет постоянных пациентов.

— Дело давнее, но, когда ко мне впервые прикрепили больного, я дико волновался. Предстояло составить план лечения, колоссальная ответственность. Зато как я был счастлив, когда мой пациент выздоровел!

— Вы его помните, того первого пациента?

— Да. У него была болезнь Паркинсона, и он лежал в специальном заведении для таких больных. Уже действительно только лежал, не вставал. Его перевели к нам в больницу с аспирационной пневмонией. Он очень мужественно боролся… да, он сделал все, чтобы выздороветь, и выздоровел. Не то чтобы это было поводом для особой радости, но тогда я подумал, что не зря выбрал профессию врача.

— А какая профессия у Дзэн?

— Работает в страховой компании. Тоже не на постоянной основе, так что, по сути, мы с ней оба фрилансеры.

И тут Айдзава рассказал, что они с Дзэн договорились: как бы ни развивались их отношения дальше, они никогда не будут заводить детей.

— Мы с ней познакомились благодаря статье в газете.

— Статье про AID?

— Да. Там было интервью с Дзэн, анонимное, хотя не то чтобы она скрывается — она же рассказывает о своем опыте на собраниях и семинарах. Я тогда еще даже не подозревал, что это называется AID, и вообще о донорстве спермы практически ничего не знал, просто был в растерянности… Прочитал эту статью и решился написать в редакцию. Так мы встретились с Дзэн, и она пригласила меня в это общество.

По словам Айдзавы, Дзэн поддержала его в очень непростое время. В подробности он не вдавался, только упомянул, что, кроме всего прочего, ему тогда пришлось расстаться с девушкой, с которой он встречался.

Я ответила, что у меня однажды тоже был молодой человек, с которым мы встречались со старшей школы. Поколебавшись, я рассказала и о причине нашего разрыва. Что во время секса я чувствовала себя такой несчастной, что хотелось умереть. Что я старалась себя перебороть, но все было зря. Что с тех пор во мне так и не открылось желаний такого рода и сейчас я тоже совершенно не ощущаю необходимости в чем-то подобном. Но иногда думаю, что это, наверное, странно. Айдзава молча слушал. Я заговорила о своем желании иметь ребенка. Что понимаю: если смотреть на ситуацию реалистично, у меня и партнера нет, и заняться сексом, как нормальные люди, я не могу, и финансовое положение не позволяет мне стать матерью. Но пару лет назад я поняла, что хочу ребенка, и с тех пор постоянно об этом думаю.

— Что вы имеете в виду? — уточнил Айдзава. — Вы хотите его растить? Или именно родить? Или, может, забеременеть?

— Я много об этом думала, — ответила я. — Мне кажется, я хочу с ним встретиться: это слово включает в себя все, что вы назвали.

— Встретиться… — осторожно повторил он.

Я задумалась, но точнее объяснить не смогла. Почему я хочу встретиться со своим ребенком? Что значит для меня иметь ребенка? Как я себе это представляю? Как об этом рассказать? Я сумела лишь кое-как объяснить Айдзаве, что для меня крайне важно встретиться с этим неведомым мне человеком. Затем я рассказала, что в конце прошлого месяца попыталась зарегистрироваться в зарубежном банке спермы «Велькоммен», но, видимо, что-то напутала при регистрации, потому что, сколько я им ни писала, мне не отвечают. Я призналась, что понятия не имею, что мне делать дальше. Может, с учетом моего возраста, стоит заморозить яйцеклетки? Прикрывая рот влажным полотенцем для рук, я говорила и говорила — о своих чувствах, о событиях, перескакивая с одного на другое. Айдзава только молча кивал в знак того, что внимательно меня слушает.

— В первый раз, когда у меня на глазах умер пациент, — произнес он, когда я закончила, — я был еще ординатором в гематологическом отделении. Двадцатилетняя девушка с лейкемией. Веселая и очень стойкая. Звали ее Норико. Мы ее ласково называли Нори. Она очень любила свою маму. Когда становилось получше, рассказывала нам о своей жизни. Со средней школы она ходила в драмкружок — в старших классах они даже заняли второе место на национальном конкурсе. Хотела стать сценаристом. Говорила: «У меня в голове столько идей! Чтобы их все воплотить, понадобится лет тридцать как минимум». И вся прямо светилась от радости. Интересная была девочка, умная. Ей сделали пересадку костного мозга, и вдруг началось сильнейшее отторжение, пришлось подключить ее к ИВЛ. Перед тем как вколоть ей седативный препарат, я сказал ей: «Нори, сейчас ты ненадолго уснешь, ладно? Увидимся, когда проснешься». Она ответила: «Да, хорошо», и это стало последним, что я от нее услышал…

— Она больше не проснулась?

— Нет, — произнес Айдзава. — Через некоторое время я встретил ее маму. Там же, в больнице. Она хорошо держалась, сказала, что была готова к такому исходу. А потом вдруг говорит: «Что же мне теперь делать с ее яйцеклетками…»

— Яйцеклетками?

— Да. У молодых пациентов перед лучевой терапией или химиотерапией часто берут яйцеклетки или сперму и замораживают на будущее — то, о чем вы сейчас как раз говорили. Это делается на случай, если после выздоровления они захотят иметь детей. И Нори тоже воспользовалась этим вариантом. Но она умерла, и остались только эти яйцеклетки… Ее мама очень хорошо держалась — несмотря на такое горе, бегала по врачам, медсестрам, благодарила всех. Но потом, когда мы остались наедине, она заплакала и стала спрашивать, может ли она с помощью этих яйцеклеток снова родить себе Нори.

Я молчала.

— «Я понимаю, что Норико умерла, она так мучилась, ее все время рвало… я не могла ничего сделать, не могла забрать ее боль себе, хотя я ее мать. Может, и к лучшему, что она освободилась от этого всего… девочка так настрадалась. Но я все равно не могу поверить, что больше никогда ее не увижу, — продолжал Айдзава. — Что же мне сделать, чтобы снова встретиться с моей дочуркой?» Она говорила и все время плакала… а потом вдруг: «А если взять ее яйцеклетки и… может быть, я смогу родить Норико снова, встретиться с ней еще раз?» Я ничего не смог ей ответить. Ничего не смог сделать. — Он вздохнул. — Сам не знаю, к чему я это все. Слушал ваш рассказ и вспомнил о Нори.

Переписка с Айдзавой по электронной почте или в Line, встречи и разговоры с ним постепенно занимали в моей жизни все больше места.

Айдзава признался мне, что в клинике, с которой у него сейчас контракт, не хватает врачей, и что на ночную смену он всегда берет с собой бланки справок о смерти, и что отец, который его вырастил, очень хорошо играл на пианино и с ангельским терпением учил этому сына, но без особых успехов, и что Айдзава дважды попадал в аварии на такси, и что высокий рост для кого-то счастье, а для него — наоборот.

Я тоже понемногу делилась с ним историями из собственной жизни. Мы ели якитори, пили пиво или кофе. Однажды мы целый день гуляли по парку Комадзава, а в другой раз после ночной смены Айдзавы встретились у Токийского вокзала и пошли на выставку французских художников группы «Наби». На обратном пути стали обсуждать, что кому понравилось, оба не сговариваясь назвали «Мяч» Феликса Валлотона и рассмеялись в голос.

Весна уверенно вступала в свои права. На темно-синем фоне вечернего неба зарозовели сакуры, а потом лепестки с них осыпались, будто земля втянула их в себя. Я все ближе узнавала Айдзаву. Во время работы, по дороге в супермаркет и просто когда я рассеянно вглядывалась в сумрак весеннего вечера, мне сами собой приходили мысли о нем.

Наверное, я в него влюбилась. От его сообщений на душе у меня светлело; когда меня удивляла какая-то публикация в интернете или попадалось милое видео с животными, мне хотелось поделиться этим с ним. Я представляла, как мы с Айдзавой вместе слушаем мою любимую музыку, и хотела, чтобы наши беседы о книгах, о жизни длились как можно дольше. Вот только конец у этих сладких фантазий всегда был один и тот же — перед моими глазами возникала одинокая фигура Айдзавы, стоящего спиной ко мне и лицом к какому-то иному миру, в котором, возможно, вообще не существует никого и ничего.

Айдзава сказал, что и сам не вполне понимает, почему для него это так важно — встретиться со своим настоящим отцом. Может, потому, что это невозможно? Что для него на самом деле значит эта встреча? Я не знала, чем помочь, но мне очень хотелось хоть как-то его поддержать.

Всякий раз, поймав себя на этом желании, я решительно его пресекала. У Айдзавы есть девушка по имени Юрико Дзэн, их, по-видимому, связывают крепкие узы, основанные на таких переплетениях обстоятельств и чувств, какие я даже представить себе не могу. При мысли о том, через какие страдания прошли эти двое, на меня наваливалась невыносимая тяжесть.

Мои чувства к Айдзаве не меняли ровным счетом ничего. Они были моим внутренним театром, игрой, потаканием самой себе. Я прекрасно понимала: я одна и, скорее всего, останусь одна всю жизнь. Но когда я пыталась взять себя в руки и заняться делом, то ощущала свое одиночество точно огромную пустыню, где нет ни надежды, ни соломинки, за которую можно ухватиться.

Я радовалась письмам и сообщениям от Айдзавы, но после них становилось еще тоскливее. Роман, который я писала, окончательно зашел в тупик. У меня еще оставалась колонка в журнале, и иногда приходили разовые заказы на тексты, но я начала заглядывать на сайт агентства, которое раньше предоставляло мне подработки. Весна пролетела мимо, словно кто-то открыл передо мной дверь в пустую комнату, а потом снова ее захлопнул.

В конце апреля, просматривая почту, я обнаружила письмо:

«Здравствуйте. Меня зовут Онда. Спасибо за Ваш запрос на предоставление донорской спермы. Я написал Вам, но не получил ответа, поэтому пишу еще раз».

Я не сразу сообразила, кто это. Потом вспомнила: прошлой осенью я написала одному частному донору, который вел блог в интернете. На ответ я особо не рассчитывала, да и конкретных планов не строила, так что даже не заглядывала в новый почтовый ящик, который тогда создала.

Писем от Онды действительно было два: одно пришло под Новый год, а второе в конце февраля. Второе письмо во многом повторяло первое, но это не был просто скопированный текст: чувствовалось, что человек не пожалел на него сил и времени. Вкратце рассказав, что привело его к идее безвозмездного донорства, Онда поделился опытом волонтерской работы в банке спермы.

В тех же письмах он объяснял, какие способы передачи спермы он использует и какова вероятность удачного исхода в каждом из вариантов. Упомянул Онда и о критериях, которые он для себя установил: например, курящим женщинам он, как правило, отказывает, и вообще проводит с желающими серьезное собеседование, чтобы определить, способны ли они вырастить физически и душевно здорового ребенка. В целом он хотел бы оставаться анонимным донором, но предоставляет оригиналы свидетельств об отсутствии различных инфекций и, если я принесу на встречу экспресс-тесты, он может сдать образцы крови и мочи прямо на месте. А если в результате обсуждения выяснится, что это необходимо, он предоставит и свои личные данные в том объеме, о котором мы с ним договоримся. Пока что он может сказать мне, что его возраст в диапазоне от сорока до пятидесяти, живет он в Токио и у него есть ребенок. Рост — сто семьдесят три сантиметра, вес — пятьдесят восемь килограммов. Группа крови — вторая положительная. К письмам прилагались результаты недавних анализов на инфекционные болезни. В конце Онда писал, что от души стремится приблизиться к пониманию того, насколько важен и труден для женщин такой шаг, выражает свое глубокое уважение всем женщинам, которые приняли это решение, и надеется, что тем, кто хочет иметь детей, как можно скорее улыбнется удача.

Я трижды внимательно перечитала письма. Оба были ответами на мое, так что неудивительно, что автор обращался ко мне, но почему-то я почувствовала, что они адресованы мне и больше никому. Ощущение поразительное. Хотя поразительным казалось все. Например, что донор, которого я когда-то выбрала наобум из бесчисленного множества, судя по внятному письму, человек приличный и адекватный. Но самым удивительным стала надежда, затеплившаяся у меня в душе.

Несколько дней я воображала, как встречусь с Ондой. Мне рисовался даже не столько облик Онды, а то, как я его жду в условленном месте и о чем мы с ним говорим, и на этом фоне звучали слова «мне надо взять себя в руки». А в следующий миг перед глазами возникал Айдзава, с улыбкой кивающий моему рассказу, и рядом с ним — Юрико Дзэн. Она ничего не говорила, только пристально смотрела на меня. От ее взгляда мне почему-то становилось дурно — грудь сжимало будто тисками. И я мотала головой, стряхивая наваждение. Я постараюсь. Я справлюсь сама.

После майских праздников[20] позвонила Юса. И со смехом сообщила, что оставила дочку у своей мамы, а все праздники провела за работой, поэтому теперь уже не понимает, это она смотрит на экран компьютера или он на нее.

Потом спросила, как я провела выходные — может быть, ездила куда-то? Я ответила, что примерно так же, как и она. Мы решили встретиться, и Юса пригласила меня в гости.

— А с Сэнгавой видишься?

— Нет, как-то не складывается.

— Надо ее тоже позвать… Беру это на себя! Кулинар из меня никакой, но ничего, что-нибудь приготовлю. А выпивку приноси, что самой захочется, ладно?

Еще минут десять мы поболтали о разных пустяках, и на этом разговор завершился.

Воскресенье, на которое мы назначили встречу, выдалось ясным и по-летнему жарким. Обливаясь по́том, я приготовила дома дасимаки-тамаго[21] и салат из стеклянной лапши и сложила все в пластиковые контейнеры из магазина «Все по 100 иен». Уже на станции Мидоригаока, где жила Юса, я зашла в мини-маркет, где взяла упаковку из шести пол-литровых банок пива и три пачки сушеного мяса на закуску.

Квартира Юсы находилась на третьем этаже старой пятиэтажки. После фешенебельных апартаментов Сэнгавы мне казалось, что и Юса должна жить в каком-нибудь гламурном здании из рекламы риелторских агентств или даже в особняке, но я ошиблась. Это был обычный многоквартирный дом — стены из коричневого кирпича выглядели обшарпанными, оконные рамы и бетонный цоколь тоже знавали лучшие времена.

В фойе первого этажа рядом с почтовыми ящиками стояла громадная металлическая корзина, больше чем наполовину заполненная выброшенными рекламными листовками. Я набрала номер квартиры на панели домофона и стала ждать. Вскоре из динамика послышался бодрый голос Юсы: «Да-да, заходи!» Двери разъехались в стороны, и я вошла.

— О-о, знаменитые кансайские дасимаки! — весело рассмеялась Юса, когда я достала свои контейнеры. — Даси — отличная штука. Я бы его всюду добавляла. С возрастом все больше тянет на солененькое. Сладкое организм уже не воспринимает.

— Это точно. Сладкое еще и на работу мозга влияет, — подхватила я.

— Вот именно! Мысли слипаются, можно в них завязнуть…

Мы вместе отправились на кухню, чтобы поставить пиво в холодильник. На круглом столе, помимо большой кастрюли, доверху наполненной зеленым карри, стояли салат с курицей, ветчина, сыр и сашими из тунца. Я переложила свой салат со стеклянной лапшой на тарелку и поставила его к остальным блюдам. Юса достала из холодильника другое пиво, уже как следует охлажденное, мы сели за стол и, чокнувшись, сделали по глотку.

— Сколько вкусностей… Все сама приготовила?

— Ты что! Все из супермаркета. Ах да, карри и лепешки я купила в индийском ресторанчике. У меня еще много чего заготовлено. Буду доставать постепенно.

Жилье у Юсы было не то чтобы тесное, но и не особенно просторное — обычная квартира в дряхлеющей пятиэтажке. Не считая обеденного стола, уставленного едой, все остальные поверхности, включая полки и стеллажи, были завалены какими-то бумажками, игрушками, книжками с картинками, носками и цветными карандашами. На краю дивана в гостиной высилась груда выстиранного белья. Судя по всему, убираться в доме Юса не любила либо просто не придавала этому значения. Да и с интерьером особо не заморачивалась. Ее жилище больше напоминало мое, чем квартиру Сэнгавы, поэтому я сразу почувствовала себя как дома. По стенам были развешаны детские поделки, рисунки и послания вроде «Мама, я тебя люблю».

— У нас такой бардак, — рассмеялась Юса. — А уж в моем кабинете что творится… Даже работать страшно — эти горы вещей могут обрушиться на меня в любую секунду.

— А по-моему, здесь уютно, — тоже со смехом заметила я.

— Ну, квартира захламляется не за один день, хаос захватывает ее постепенно. Ты сама не замечаешь, как оно происходит. Это как со старостью. Но свежего человека, видимо, впечатляет. Тебе тут нормально?

— Да вообще прекрасно.

— Тут недавно к нам в гости приходила подружка Куры из садика. На год старше, пятилетняя. Кура с ней хорошо контачит, упрашивала, чтобы мы ее позвали, ну и в конце концов я согласилась. Но маму девочки в такую квартиру точно не позовешь: моментально пойдут слухи, так что в садик уже не сунешься. У нас тут мамы строгие.

— Это что, район такой?

— Именно, — засмеялась Юса. — Ну и я сказала девочке: «У нас дома жуткий беспорядок, поэтому маму твою не приглашаю — но ты, если хочешь, заходи к нам на ужин, мы будем рады». Я решила, детям-то без разницы, грязно в квартире или не грязно. Они будут играть. Может, когда вокруг все раскидано, им даже веселее. И вот приходит к нам, значит, эта подружка. Мы решили, что сначала надо поесть. Я ставлю перед ней коробочку с едой — сама приготовила, очень старалась. Говорю: «Вот, пожалуйста, угощайся». А девочка огляделась и серьезно так заявляет: «Знаете, а у нас дома принято убираться, когда к нам приходят гости». Очуметь! Я аж подскочила от неожиданности: «Да-да, конечно, извини…»

Я засмеялась.

— Девочка, конечно, без комплексов. Но мне это даже нравится. Я ей потом сказала: «В разных семьях разные порядки. Ты уж потерпи, ладно?» А она в ответ стала меня утешать: «Я знаю, взрослым тяжело. Не переживайте за меня».

— А где Кура сегодня? — спросила я у Юсы сквозь смех.

— Тут. Она спит. Но скоро проснется.

Мы налили еще пива, снова чокнулись, выпили и стали пробовать разные блюда. Сэнгава была на работе и обещала подъехать попозже.

— Бедная, даже в воскресенье работает… — вздохнула Юса и опрокинула в себя остатки пива из стакана.

— Она тут уже бывала? — полюбопытствовала я.

— И не раз. Ее поразил мой бардак, но поначалу она только сдержанно заметила: «Сразу видно, квартира творческого человека». А на третий раз уже спросила в лоб, как я могу жить в такой обстановке.

— Ну, беспорядок — это дело такое… Но я думала, ты живешь в более престижном месте. Представляла себе что-то вроде дома Сэнгавы.

— Да ты что! — удивилась Юса. — Зачем мне такое? Я выросла в простом деревянном доме на несколько семей. Мне все равно, где жить. Тут есть маленький кабинет, вон там — наша с Курой спальня, потом что-то вроде гостиной, где диван стоит, и кухня. Чего еще можно желать? Дом старый, но сейсмоустойчивый, соседи в основном приятные. Из окна кабинета видно огромное дерево, восторг вообще!

— Юса, а ты была замужем?

— Да, но сразу развелась.

— Что он был за человек, твой муж?

— Он преподавал. В университете.

— Ого! Неужели литературу?

— Точно!

— С таким, наверное, непросто, — засмеялась я.

— Это не самое страшное, — Юса покачала головой. — Хуже другое: помощи в быту от него было ноль.

— Но он же отец Куры… Вы с ним продолжаете видеться?

— Нет, — сказала Юса. — Его наша жизнь вообще не интересует. А нас — его. Мы с ним не общаемся, он с нами тоже. Сейчас он, наверное, где-то в провинции. По крайней мере, точно не в Токио.

— И вас это устраивает?

— Вполне. Честно говоря, мы оба оказались не созданы для брака. Так что он сам сошел на нет. Причем быстро, как будто мы ехали к этой цели без единой остановки на светофоре, так что прибыли даже раньше, чем рассчитывали. — Юса откусила верхушку от треугольного ломтика камамбера. — Зарабатываю я достаточно, в этом плане партнер мне не нужен. Да и мама у меня живет рядом, может помочь, если что. Короче, очень скоро у нас просто не осталось причин быть вместе.

— Может, у вас двоих и не осталось, но к дочери-то у него должна быть привязанность? Мне кажется, даже если он не хочет видеть тебя, дочь — это совсем другое дело…

— С ним такое, как выяснилось, не работает. Ну, есть такие люди, и мужчины и женщины. Которые легко могут расстаться со своими детьми. Возможно, отношения между родителями и детьми не так уж сильно отличаются от обычных человеческих отношений, — рассмеялась Юса. — Правда, в моем случае оказалось наоборот.

— Наоборот — это как?

— Как бы объяснить… — задумалась она. — Знаю, это прозвучит странно, но я не допускаю даже мысли о том, чтобы расстаться с Курой. У меня есть четкое ощущение, что именно ради встречи с ней я родилась и жила на земле все эти годы. Ха-ха-ха, ты, наверное, сейчас думаешь: «Что за глупости?» — но это правда.

Я отпила пива и кивнула.

— Дочка — самое дорогое для меня существо и при этом моя главная тревога. Кура растет, она принадлежит не только мне, но и миру, и от мысли, что с ней может что-то случиться — автомобильная авария, смертельная болезнь, — я начинаю задыхаться. Иметь ребенка — это страшно!

Юса предложила закусывать пиво карри без риса и протянула мне детскую ложку. Затем заговорила о том о сем. Что обсуждают мамы в садике, каким неприятным типом оказался актер, у которого ей пришлось брать интервью для журнала, и какую симпатичную выдру они с Курой видели в зоопарке. Тут раздался звонок от Сэнгавы — она сказала, что освободилась пораньше и уже меньше чем через час будет на месте.

Мы продолжили пить пиво и пробовать разные блюда. Все было вкусно, но Юса особенно хвалила дасимаки моего приготовления. Схватив пачку цветных стикеров, она попросила меня написать рецепт.

4 яйца,

1/2 ст. л. светлого бульона даси,

3 капли соевого соуса, зеленый лук (если есть), —

записала я на стикере, и Юса торжественно прицепила его на холодильник. Потом повернулась ко мне и с улыбкой объявила:

— А вот и Кура!

Оглянувшись, я увидела, что у раздвижной двери в спальню стоит маленькая девочка в тоненькой голубой майке.

— Кура, иди сюда.

Топоча ножками, Кура подошла к маме и потянулась к ней. Юса тут же подхватила ее на руки. Пушистые волосы девочки растрепались, хвостик на затылке сбился набок. Выглядела Кура младше своих четырех лет: малиновые губки, пухлые щечки. Я помнила Мидорико в этом возрасте, но теперь мне показалось, будто я впервые вижу ребенка так близко. Сначала Кура отрешенно сидела у мамы на руках, но потом со словами «Хочу водички» слезла на пол, подошла к столику возле раковины, взяла двумя руками желтую пластиковую чашку и протянула Юсе. Та налила ей воды. Кура пила, а мы на нее смотрели. Подбородок девочки поднимался все выше — наконец она опустошила чашку и с серьезным лицом шумно выдохнула. Это было так мило, что мы с Юсой обе улыбнулись.

— Кура, это Нацумэ. Мамина подружка.

— Очень приятно, я Нацумэ.

Застенчивостью Кура не страдала. Когда я поднесла к ее рту ложку с кусочком дасимаки и спросила: «Будешь?» — она не заставила себя уговаривать. А потом преспокойно забралась ко мне на колени и сказала, что хочет сыра. Я освободила треугольник сыра от фольги, и девочка снова широко открыла свой ротик. Затем повела меня за руку в спальню, где был разложен футон, и принялась показывать мне все свои игрушки и рассказывать о них. Следом со словами «Так, что это вы тут делаете?» туда же пришла Юса, прихватив с собой мое пиво. Какое-то время мы втроем играли с куклами Ликка, зверятами из серии «Сильваниан фэмилис» и волшебными предметами из аниме Pretty Cure.

И ладошки, и пальчики у Куры были крохотные. Ноготки — тоненькие и прозрачные, как новорожденные личинки морских существ. Пока я разглядывала их, Кура с широкой улыбкой вытянула руки и прильнула ко мне, заключив в объятия. Я опешила, но потом обняла девочку в ответ. Это было так приятно, что у меня даже голова закружилась. Такая маленькая, такая мягкая Кура. Белье после сушки, напитавшееся запахом солнца, погожий весенний денек, пухлый животик сонного щенка, тихонько вздымающийся с каждым вдохом, блики на мокром асфальте после летнего дождя, чуть теплая нежная глина под пальцами — всем этим веяло от шеи Куры. Крепко обнимая девочку, я глубоко втягивала носом этот аромат, и с каждым вдохом мое тело расслаблялось, а по коже головы пробегала приятная дрожь.

Мы не могли отлепиться друг от друга, пока внимание Куры не переключилось на книжку-раскраску. Тогда я подсела к Юсе, и мы стали листать альбом с фотографиями Куры. На всех снимках, начиная с младенческих, девочка выглядела очаровательно. Иногда на фото мелькала и Юса, обритая наголо. Когда я сказала, что видела ее такой по телевизору, Юса ответила, что было дело, и погладила себя по голове.

— Как я хочу ребенка… — вырвалось у меня.

— Вот оно что, — Юса подняла на меня глаза и кивнула. — Я и не знала.

— Да. Но у меня нет партнера, да и вообще ничего нет…

— Понятно.

— Я даже сексом не могу заниматься…

— Вот как, — повторила Юса и опять несколько раз кивнула. — В смысле, физически? Или на психологическом уровне?

— Наверное, на психологическом. Хотя… честно говоря, не знаю. Я не хочу этого делать. У меня был секс с одним парнем, с которым я встречалась давным-давно. Какое-то время мы этим занимались. Но это было невыносимо. Ужасно. Мне хотелось умереть, — помотала я головой. — Я любила его, доверяла ему и старалась как могла. Но все равно ничего не вышло.

— Понятно.

— Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли я женщина, — продолжила я. — Да, тело у меня определенно женское. У меня есть грудь, вагина, регулярный цикл. Мне хотелось прикасаться к парню, с которым я встречалась, хотелось быть с ним рядом. Но секс… Раздеваться и принимать в себя мужчину, раздвигать перед ним ноги… Когда я думаю об этом, накатывает жуткое отвращение.

— Наверное, я могу тебя понять, — проговорила Юса. — Меня от мужчин вообще в каком-то смысле воротит.

— Воротит?

— Ага. Вернее, от их поведения. Когда я развелась и муж от меня съехал, это было такое счастье! Как будто я заново родилась. Наверное, у него тогда тоже было чувство облегчения, но я так точно осознала, каким стрессом для меня была совместная жизнь с мужчиной. От них столько шума: хлопают дверцей холодильника, входной дверью, даже открыть микроволновку или выключить свет не могут тихо. Им ничего нельзя поручить по дому. Ни о детях не могут позаботиться, ни о самих себе. Домом и детьми они занимаются только тогда, когда это не мешает их собственным делам, да еще и хвастаются, какие они заботливые отцы и мужья. Придурки! Причем моего еще и корежило от малейшей критики. Видимо, не привык. Сразу обижался и считал, что кто-то теперь обязан его утешать. В итоге я тоже раздражаюсь. В общем, однажды я подумала: «Зачем я трачу свою драгоценную жизнь на такое никчемное существо?» И решила, что хватит.

— Ужасно. Я-то никогда не жила с мужчиной.

— Может показаться, что я придираюсь к ерунде, но это не так. Жизнь с другим человеком и состоит из бесчисленных трений, смягчить которые может только взаимное доверие. Ну или безумная влюбленность, от которой у вас обоих сносит крышу. Когда и то и другое уходит, остается только отвращение. Мы с мужем пришли к этой точке очень быстро.

— А как выстроить доверие в отношениях с мужчиной? — спросила я.

— Если бы я знала ответ на этот вопрос, я бы сейчас, наверное, не была в разводе, — засмеялась Юса. — Ну ладно, это шутка. Думаю, я при любом раскладе осталась бы одна. Потому что мне это все не нужно. Знаешь, мужчина никогда не поймет по-настоящему важные для женщины вещи. Это факт. Когда я такое говорю, некоторые начинают пороть чушь о том, что я ограниченная, и просто не знаю, что такое любовь, и им меня жаль, что мужчины тоже бывают разные и нельзя их всех грести под одну гребенку. Но это так: по-настоящему важных для женщины вещей мужчинам не понять. Мне кажется, это очевидно.

— А что это за вещи?

— Страдания, с которыми женщины вынуждены мириться. Стоит об этом заикнуться, и начинается: «Да-да, все так, но и мужчинам тоже приходится нелегко…» А кто говорил, что им легко? Все живые люди от чего-то страдают. Но вопрос в том, кто причиняет эти страдания. И как от них избавиться. Ну скажи, вот по чьей вине страдают мужчины? — Шумно выдохнув, Юса сама себе ответила: — Ты только подумай, с ними носятся с самого момента рождения, а они этого даже не замечают! Сначала за них все делают матери, закладывают им в голову мысли о том, что они лучше женщин просто потому, что у них есть член, а женщины — это вещи, которые можно использовать и бросить. Потом они попадают во взрослый мир, где все крутится вокруг них и их членов. А за чей счет? Конечно, за счет женщин. А потом мужики говорят: что в том, что они не могут выбиться в люди, что им не хватает популярности, денег, работы, — в общем, во всех их страданиях виноваты мы. Как будто это не они причина наших, женских проблем и мучений, как минимум процентов на шестьдесят. Ну и как тут достичь взаимопонимания? Пока общество устроено по такой схеме, это просто нереально, — саркастически усмехнулась Юса. — Но еще хуже, когда имеешь дело с субъектами вроде моего бывшего. Ну, знаешь, которые считают себя не такими, как остальные. «Я уважаю женщин, я понимаю, как они страдают, я невероятно продвинутый тип, я даже статьи про это писал и знаю все болевые точки. И вообще, мой любимый писатель — Вирджиния Вулф…» Да кому это все сдалось! А как насчет того, чтобы вместо саморекламы постирать, сходить за покупками, убрать дом и приготовить еду?

Я рассмеялась.

— Хотя, знаешь, если посмотреть в исторической перспективе… — тоже заулыбалась Юса. — Может, когда-нибудь женщины перестанут рожать, появится какая-нибудь новая технология, и женский организм для этого больше не будет нужен. Тогда то, что мужчины и женщины когда-то вступали в брак и создавали семьи, будет казаться модным веянием определенной эпохи и не более.

Тут прибежала Кура и показала нам раскрашенную картинку. Юса картинно отпрянула:

— Опять шедевр! Гениально! Потрясающе! — проговорила она и, держась за грудь, повалилась на спину.

Кура широко улыбнулась и с довольным видом снова убежала в угол комнаты.

Юса снова села.

— Тут по телевизору показывали одну долгожительницу-иностранку. Ей было сто девять лет или, может, сто пятнадцать. Когда репортер спросил: «В чем секрет долголетия?» — она не задумываясь ответила: «В том, чтобы держаться подальше от мужчин». И она на сто процентов права!

Я снова рассмеялась.

— Хотя, знаешь, я же выросла без отца. Может быть, это накладывает свой отпечаток. Наверняка у меня есть какие-то отклонения, но в мире нет ничего идеального. Как бы то ни было, связываться с мужчинами я больше не намерена. К тому же секс… Не то чтобы он приносил мне страдания, но и удовольствия я особо не испытывала. Так что в целом у нас с тобой, Нацумэ, ситуация похожая.

— Если подумать, — начала я, — в детстве все так и было. Никакого секса, никому нет дела, кто какого пола. Мне кажется, как бы сказать… Тогдашнее мироощущение сохранилось у меня на всю жизнь. Поэтому иногда я перестаю понимать, женщина я или нет. Физически я женщина, но ощущаю ли я себя женщиной? Не уверена… Честно говоря, даже не совсем понятно, что это значит — ощущать себя женщиной. Правда, не знаю, есть ли тут связь с тем, что я не могу заниматься сексом, но думаю, да.

— Хм…

— В юности я говорила с подругами, что у меня не ладится с сексом, что это занятие наводит меня на мысли о смерти. Они отвечали, мол, им жалко меня как женщину, это нездоровая реакция и у меня просто не было хорошего секса… Но, по-моему, тут что-то другое.

— Так-то с возрастом отношение к сексу почти у всех меняется в эту сторону. Наверняка есть женщины, которые занимаются сексом и в семьдесят, и в восемьдесят лет, но большинству это не нужно. Это уже и в шестьдесят, мне кажется, не особо интересно. К тому же говорят, что медицина развивается и продолжительность жизни будет расти и дальше. То есть время старости станет намного длиннее, а пора секса, когда люди стонут и трутся друг о друга потными телами и ненадолго соединяются, останется лишь кратким периодом умопомрачения.

Мы вернулись на кухню, достали из холодильника еще пива и разлили по стаканам. Мигом опустошив свой, Юса улыбнулась и снова подставила стакан. Я тоже залпом выпила пиво, и мы налили еще.

Юса отерла пот тыльной стороной руки.

— Ну и жарища! Пойду переставлю кондиционер на похолоднее.

Кура была в комнате с татами — видимо, продолжала раскрашивать картинки.

— Есть такие организации — банки спермы, — сказала я.

— О! — Юса распахнула глаза, и мне показалось, что на мгновение в них сверкнули искорки. — В Японии тоже есть? Не только за рубежом?

— Приличные — только за рубежом. Я даже попробовала отправить заявку в один из них, но, наверное, что-то сделала не так, потому что ответа так и не пришло.

— А как твой банк называется?

— «Велькоммен». Это в Дании.

Юса тотчас вбила название в поисковик на телефоне и со словами «Кажется, он!» впилась взглядом в экран.

— Ясненько, — сказала она. — Впечатляет! Значит, ты выбрала его?

Я в общих чертах описала метод AID. Рассказала, что одинокие женщины не могут воспользоваться им легально, что благодаря ему родилось уже множество детей, но, как правило, это держится от них в секрете, что некоторые из этих детей до сих пор переживают и пытаются выяснить, кто их настоящий отец. Мой рассказ прервал звонок домофона. Это была Сэнгава. Я умолкла и снова взялась за пиво. Вскоре раздался еще один звонок, уже из прихожей, и Юса, воскликнув: «Да-да, сейчас!» — пошла встречать гостью.

— Такая жарища! — воскликнула Сэнгава, входя в квартиру с двумя бумажными пакетами в руках. — Прямо летняя. Нацумэ, давно не виделись! Уже пьянствуете?

— Ага! Здравствуйте-здравствуйте.

Я не видела Сэнгаву с тех пор, как мы с ней выпивали в том подвальном баре на Сангэндзяе, поэтому, если честно, чуть-чуть нервничала — но Сэнгава, кажется, ничуть не смущалась.

— Так-то я тоже уже успела немножко принять, — хихикнула она.

— Серьезно? Вы же вроде с работы? — удивилась Юса, разглядывая вино, которое принесла Сэнгава.

— Ага, на работе. У нас было мероприятие — встреча с писателем. Под названием «Литература под градусом»… Соответственно, все пили вино и беседовали. О литературе.

— Ничего себе! — Юса сдвинула брови. — Писатели совсем разбаловались!

— Да ладно, воскресенье же!

Мы чокнулись. Потом Сэнгава заметила Куру, замахала ей рукой, прощебетала тоненьким голоском: «Кура, привет, мое золотце!» — потом закашлялась, а когда приступ прошел, снова засюсюкала: «Не переживай, солнышко, у тети не простуда, а астма. Все от стресса, стресс — это у-у-у, страшно!»

Мы разложили на столе еду, которую принесла Сэнгава. Они с Юсой принялись за вино, а я продолжила пить пиво. Говорили мы сперва о политиках, потом перешли на то, какие книги лучше продаются, потом на что-то еще. Сэнгава и Юса быстро прикончили бутылку вина и открыли новую. Кура, которой надоело раскрашивать, пришла к нам и попросила включить ей Pretty Cure. Я выяснила у Юсы, как включить видео, и села на диван вместе с девочкой смотреть мультик. Сзади доносились оживленные голоса Сэнгавы и Юсы: «Да не может быть!» — «Говорю же, чистая правда!» Наконец я вернулась к ним и присоединилась к их веселой беседе, снова взявшись за стакан с пивом. Время от времени прибегала Кура, забиралась ко мне на колени, а потом снова возвращалась на диван.

— Кура вас прямо полюбила! — улыбнулась Сэнгава.

— Точно-точно! Ты умеешь ладить с детьми, Нацумэ, — закивала уже явно пьяная Юса и посмотрела на меня вопросительно. Видимо, чтобы выяснить, согласна ли я продолжить разговор на эту тему.

Я колебалась, но Сэнгава уже обратила внимание на наш безмолвный диалог, так что мне оставалось только кивнуть.

— Надо рожать, обязательно! — сказала Юса.

— Что? Кому надо?.. — не поняла Сэнгава.

— Нацумэ. Она говорила, что хочет ребенка и думает обратиться в банк спермы.

Сэнгава ответила не сразу — сперва молча взглянула на меня, а потом переспросила:

— Банк спермы?..

— Ну да, хотя пока что дело не двигается, — сказала я. О переписке с частным донором и о том, что подумываю с ним встретиться, я решила умолчать. — Я уже года два размышляю над этим вариантом, — добавила я. — У меня же нет партнера.

— Нет партнера — и сразу в банк спермы? Как вы вообще пришли к подобной мысли? — с подозрением спросила Сэнгава. — Это же сперма совершенно неизвестного человека?

— Какая разница? — заявила Юса. — Ребенок все равно будет твой, его же родишь ты. Конечно, даже ребенок, которого родила не ты, тоже может стать родным. Но Нацумэ не может усыновить ребенка. Она хочет родить, и, если есть возможность это сделать, надо ею воспользоваться. То есть я хочу сказать, не стоит отказываться от идеи иметь ребенка только из-за того, что тебе не с кем заняться сексом.

— Ну не знаю… — с невеселой усмешкой Сэнгава помотала головой. — По мне, это как-то слишком.

— Да ладно! Знаете, сколько детей сейчас рождается в результате лечения бесплодия! А между прочим, методы там те же самые!

— Но там участвуют и муж, и жена. Ребенок знает, кто его родители.

— А разве мало семей, где ребенок не знает своих биологических родителей? — возразила Юса. — Я тоже никогда не видела своего отца. Я вообще не знаю, кто он. И знать не хочу. И у Куры будет так же.

— И все-таки, — возразила Сэнгава, — мне кажется, даже если родители в конце концов расстанутся, важно, чтобы ребенок знал: когда-то его родители любили друг друга, ну, то есть между ними было некое чувство и оно привело к его появлению на свет. Разве нет?

— Да ну вас! — Юса взмахнула рукой. — Неужели вы думаете, что все эти пары, которые ходят в японские клиники репродуктивного здоровья, действительно занимаются сексом? Думаете, они любят друг друга? И десятки тысяч детей рождаются от большого и светлого чувства? Нет, там все иначе: мужчина в отдельной комнате дрочит на фото другой женщины, его сперматозоиды соединяют с яйцеклетками жены, и в результате появляется их драгоценный ребеночек. Это считается нормой. А значит, и Нацумэ спокойно может забеременеть от спермы из банка и стать матерью. В чем вообще проблема?

Я молча ждала, что Юса скажет дальше.

— Вот знаю я, скажем, одного университетского профессора, — продолжала она. — Самодовольный индюк… И в придачу любитель маленьких девочек, хотя это он, конечно, скрывает. Но все его коллеги и их знакомые уже давно в курсе, что его интересует возрастная группа до двенадцати.

— До двенадцати? — не поверила я.

— Ну, на тех, кто старше, у него не встает. Извращенец, — с видимым омерзением выплюнула Юса. — Не знаю, как ему удалось это провернуть, но он женился, и его жена, естественно, ничего не подозревает. Видимо, он ей наплел что-то убедительное о том, почему у них нет и не будет секса. И вот недавно его жена забеременела с помощью ИКСИ, разновидности ЭКО. А порылась бы в его тайниках как следует — так выгнала бы его из дома пинком под зад. Такой вот тип. И где тут любовь, скажите мне? Где привязанность? Но допустим, в этой семье она есть, в чем я очень сомневаюсь. Только это даже и близко не значит, что она есть у всех, кто зачал ребенка таким способом. На лечение может прийти любая пара, достаточно зарегистрировать брак и иметь деньги. Думаете, они все станут достойными родителями? Я вот всей душой надеюсь на то, что у этого куска дерьма родится хотя бы мальчик, а не девочка.

Я уставилась на Юсу не моргая. В груди разлился жар, пальцы дрожали, постукивая по бокалу. Сэнгава молча потягивала вино. Юса долила вина себе и, смакуя, отпила глоток.

— Чтобы завести ребенка, совершенно не обязательно иметь дело с мужской похотью, — твердо заявила она. — И женщине испытывать половое влечение тоже не обязательно. И вообще заниматься любовью. Для этого нужно только твое желание. Только то, хочешь ли ты обнять своего собственного ребенка, готова ли ты быть с ним, что бы ни произошло. Мы живем в отличное время!

— Я тоже так думаю, — пытаясь успокоиться, пролепетала я. — Да, я с тобой согласна.

— Ты должна написать об этом книгу! — вдруг заявила Юса, глядя на меня в упор.

— Книгу?

— Именно. Я бы на твоем месте точно сделала из этого книгу. Можно будет выжать из издательства деньги на саму процедуру, на дорогу, на переводчика — в общем, на все. А что тут такого? Обычно лечением бесплодия занимаются на деньги родителей или мужа. К тому же писатели столько зарабатывают на книгах о беременности, родах и воспитании. Что плохого, если ты напишешь о своем опыте?

Я молча смотрела на Юсу.

— Но если ты опубликуешь книгу под своим именем, то ребенку в будущем придется нелегко. Так что лучше придумать псевдоним, специально для нее. Кстати, что-то подобное уже было в литературе?

— Есть один блог, но не исключено, что фейковый. Есть книги с откровениями супружеских пар, которые сделали AID… а вот чтобы женщина сделала это одна, а потом написала об этом, я видела только один раз, в исследовательских материалах. Книг таких не выходило, — задумалась я. — Такое впечатление, что пока все это только на уровне слухов и фантазий.

— Тогда тем более надо браться! Заработаешь столько, что и на университет ребенку хватит. Я тебе гарантирую. Сведу тебя с кучей издательств. Только вот что, Нацумэ… Деньги — это важно, но они не главное. Если ты искренне опишешь весь свой опыт, напишешь про свое отношение к сексу, про свой доход, про чувства и что ты смогла забеременеть и родить в одиночку, а хотя, даже если не сможешь, неважно… Если у тебя получится зафиксировать все это в книге, это станет поддержкой для стольких женщин! — Юса подняла на меня серьезный взгляд. — В такой книге будет гораздо больше ценности, чем в каком-нибудь унылом романчике. Нет-нет, я не говорю, что твои романы унылые, просто… это будет настоящая книга силы для современных женщин. Это будет конкретная помощь. Что-то вроде дорожной карты. В конце концов, это будет свет надежды! Доказательство того, что иметь партнера совершенно не обязательно. Женщина может сама решать, рожать ей или нет.

Я вдруг поняла, что киваю в такт ее словам. Сэнгава тоже кивала. Юса, горячо поддерживая меня, поделилась своим опытом беременности и родов. Рассказывала про токсикоз, про схватки, про давление общества — даже Юса, несмотря на свои стальные нервы, временами едва выдерживает. Но дети — это чудо, продолжала она. Неловко говорить такое вслух, но до рождения дочери она даже не представляла себе, что такое любовь. А теперь открыла для себя целую вселенную. А что, если бы ей не достался этот драгоценный дар? Одна эта мысль приводила Юсу в ужас. Нет в мире ничего прекраснее, чем материнство, говорила она со слезами на глазах, а я слушала как завороженная.

Потом мы снова принялись за карри, а для Куры Юса слепила три маленьких онигири. После еды я снова пошла в комнату с татами, чтобы поиграть с Курой на игрушечном пианино, а Сэнгава с Юсой заговорили о работе.

— Нам, наверное, пора закругляться, — в какой-то момент сказала Сэнгава. Было восемь вечера. — Завтра все-таки рабочий день. Да и Куре, наверное, с утра в садик. А ее ведь еще купать…

Мне хотелось еще хоть чуть-чуть посидеть с Курой, но, услышав слово «садик», я сдалась. Выпила я немало и определенно была пьяна, но не это заставляло мое сердце биться быстрее. Такого душевного подъема я не ощущала, пожалуй, ни разу за последние десять лет. «Мне прямо полегчало, правда! Спасибо, спасибо тебе!» — повторила я бессчетное количество раз, прощаясь с Юсой.

Ночной майский воздух ласкал кожу. Настроение у меня было прекрасное. Непонятная сила поднималась снизу живота, наполняя меня легкостью, так что я, казалось, вот-вот взлечу, как воздушный шарик. Мне вдруг вспомнился персонаж Маркеса, терзаемый подагрой патриарх, чей стон боли превращается в арию, звуки которой разлетаются над гладью Карибского моря. Я чувствовала то же самое, только вместо боли испытывала столь же сильное восторженное чувство. Я тоже смогу, нет ничего невозможного, неважно, от кого этот ребенок, я его рожу, и он будет моим… Впервые в жизни я ощущала себя по-настоящему всесильной.

— Чувствую себя героем Маркеса, — вдохновенно проговорила я, обращаясь к Сэнгаве, которая шла рядом.

— Маркеса? — сухо переспросила она. — При чем тут Маркес?

Дальше до станции мы шли молча. Между нами повисла неловкость. Возможно, Сэнгава обиделась на то, что Юса так резко ей возразила. Но я решила не обращать на это внимания. Ведь у меня перед глазами простиралось Карибское море, и я явственно ощущала, что у моего сердца вот-вот вырастут большие белоснежные крылья и оно воспарит над этими лазурными волнами, а вместе с ним и я. Дойдя до станции, я наскоро попрощалась с Сэнгавой и уже отправилась к турникетам, когда она меня окликнула:

— Нацумэ, насчет того, о чем мы сегодня говорили…

Я обернулась.

— Думаю, вы и сами понимаете, что слова Рики не стоит принимать всерьез. Она была пьяна в стельку, да и вообще любит спровоцировать, а потом уйти от ответственности.

— Это вы насчет ребенка? — уточнила я. — А мне показалось, она говорила вполне разумные вещи.

— Ох, не смешите меня! — с издевкой вздохнула Сэнгава. — Какой еще банк спермы? Вы в своем уме? Это какая-то ненаучная фантастика.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— И гадость к тому же, — бросила Сэнгава. — Хотя дело ваше. Можете рожать сколько угодно, если вам приспичило.

Сглотнув слюну, я ответила:

— Ну раз мое, так и не лезьте в него!

— Лучше скажите, как продвигается ваш роман? — фыркнула Сэнгава. — Разве человек, который не в состоянии нормально выполнить свою работу и сдержать обещание перед людьми, сможет забеременеть, родитьцц и воспитать ребенка?

Я молчала.

— Естественно, не сможет, — рассмеялась она. — Взгляните уже на себя со стороны. Ваш доход, работа, уровень жизни… А ведь в наше время даже двоим работающим родителям нелегко растить ребенка! Вы же в курсе? И вообще, даже если допустить, что Рика права, вы ведь не Рика. Ей, возможно, такое по плечу: у нее огромные тиражи, о деньгах можно не беспокоиться. К тому же она хоть и говорит, что мужчины ее не интересуют, но стоит ей передумать, и от них не будет отбоя. А вы? Вас никто не знает, никакой уверенности в завтрашнем дне. Вы ленивая, безалаберная сочинительница, которая даже свое обещание сдержать не в состоянии. Вам до Рики как до Луны.

— Надо же, — с трудом выговорила я. — И это говорит мне человек, который не знает обо мне совершенно ни-че-го!

Повисла пауза.

— Может быть, я действительно чего-то о вас не знаю, — наконец проговорила Сэнгава, кивая в такт своим словам. — Зато я знаю, что у вас есть талант. В этом я абсолютно уверена. И все, что я хочу сказать, это то, что перед вами сейчас стоят более важные задачи. Что вам следует направить свою энергию в другое русло. Нацуко, дорогая, ну допишите уже свой роман! Я же вас специально дразню, чтобы вы разозлились и сделали это наконец.

Сэнгава сделала шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянула.

— Нацуко, вы же писатель! У вас есть способности. Поверьте, у всех бывают периоды, когда не пишется. Главное — держаться за историю, которую вы придумали, не бросать ее. Я хочу, чтобы вы полностью отдались своему роману. Вы же так стремились стать писателем, потому что для вас писать — это важно, разве нет?

Я разглядывала закругленные мыски туфель Сэнгавы. Мне было нечего ей сказать.

— Почему вы так зациклились на детях? Это совершенно не ваш уровень. Пожалуйста, Нацуко, соберитесь! «Я хочу иметь ребенка» — это так банально. У действительно великих писателей не бывает детей — ни у мужчин, ни у женщин. Дети просто не вписываются в их жизнь. Потому что писателем движет его талант и сюжеты в его голове, он всю жизнь находится под действием этой гравитации. Не принимайте слова Рики всерьез. Она пишет попсу, коммерческое чтиво, не имеющее никакой литературной ценности. Она ремесленник, который составляет из простых и понятных слов истории обо всем известных чувствах, которые людям комфортно читать, вот и весь секрет. Разве это литература? Но вы, Нацуко… вы другая. Знаете, если вы оказались в творческом тупике со своим романом, это значит, что вы именно сейчас подступились к самой сердцевине. Это очень важный момент. Кому нужен роман, который пишется легко и быстро? Какой смысл в пути, если вы на нем ни разу не споткнулись, не засомневались? Послушайте, давайте сделаем это вдвоем, я буду смотреть ваши рукописи. Все будет хорошо, я же рядом. Я с вами. Это будет настоящий шедевр! Я уверена, вы сможете сказать новое слово в литературе.

Сэнгава потянулась схватить меня за локоть. Я вывернулась, махнула ей рукой и, выхватив из сумки кошелек, прошла через турникет. «Нацуко!» — послышался сзади крик Сэнгавы, но я не стала оборачиваться. «Нацуко!» — окликнула она еще раз. Не останавливаясь, я побежала вверх по лестнице, ведущей на платформу. Музыкальная фраза известила о прибытии поезда и тут же сменилась дребезжанием приближающегося состава. Едва двери открылись, я влетела в вагон. Плюхнулась на сиденье, сложила руки на груди и съежилась, словно пытаясь спрятаться. Голос из динамиков объявил, что двери закрываются. Когда поезд потихоньку тронулся с места, я увидела в окно Сэнгаву. Она стояла на платформе, высматривая меня. На мгновение наши взгляды встретились, но я тут же опустила глаза. А потом и вовсе зажмурилась, крепко-крепко.

С двумя пересадками я добралась до родной Сангэндзяи. Возвращаться домой не хотелось, но больше пойти мне было некуда. Настроение было отвратительное. Как будто у меня внутри скрутился огромный жгут из ярости и воодушевления, и от этого с каждой секундой мне становилось все жарче и жарче. Тут я услышала, как в сумке гудит телефон. Это наверняка Сэнгава, решила я и не стала доставать трубку. Однако некоторое время спустя телефон завибрировал снова. После третьего раза я все-таки сдалась и вытащила его. Оказалось, звонила Макико. Сердце у меня оборвалось. Что случилось? В это время сестра обычно работает и вряд ли стала бы звонить просто так, тем более столько раз подряд. За несколько секунд, пока я набирала ее номер, в голове прокручивались версии одна другой страшнее. Несчастный случай в баре? Сердечный приступ? На нее напали. Нет, раз Макико сама мне звонила, значит, с ней все в порядке… Может, что-то с Мидорико? Впрочем, с телефона Макико мог позвонить кто-то другой. Я слушала гудки с колотящимся сердцем. После шестого трубку взяли.

— Маки? Что случилось?

— О, Нацуко! — беззаботно отозвалась сестра. — Хотела спросить, как ты поживаешь.

Услышав ее голос, я наконец выдохнула. Тело будто стало ватным, и я застыла с телефоном в руке, не в состоянии пошевелиться. Через несколько секунд меня охватил гнев.

— Я так волновалась! Ты же звонила в рабочее время. Я думала, у вас что-то стряслось.

— Ты чего? Сегодня же выходной. Воскресенье.

И только тут до меня наконец дошло. Воскресенье, а по воскресеньям бар Макико не работает.

— Это да, но я все равно удивилась…

— Не волнуйся, у нас все нормально. Просто ты говорила, что приедешь к нам летом, в конце августа. Помнишь, ты даже Мидорико дату назвала? И я задумалась, чего бы такого нам всем вместе поесть, когда ты будешь у нас. Например, сейчас пошла мода на самгёпсаль, как тебе такое? В Цурухаси открылся классный корейский ресторанчик.

— Слушай, разве это обязательно решать прямо сейчас?

— Не то чтобы обязательно, но почему бы и нет? Появится какое-то ожидание праздника! Как думаешь? Или ты занята? Как твоя работа, закончила уже тот роман?

— Роман? Да мне вообще не до того, — бросила я, не в силах скрыть раздражение.

— Чем это ты так занята, если не романом, а? — с шутливыми нотками в голосе поинтересовалась Макико.

— Ребенком, — сказала я. — Вопросами, связанными с ребенком.

— Чьим?

— Моим.

— Что?! — вскрикнула от удивления Макико. — Нацу, ты что, беременна?!

Я чуть не ответила «да».

— Нет, но собираюсь. Собираюсь забеременеть.

— То есть у тебя есть мужчина?

— Нет.

— Тогда от кого ты собралась беременеть?

— Для одиноких женщин вроде меня, которые хотят иметь детей, существуют специальные банки спермы. Ты, наверное, не знаешь, но теперь это обычное дело. А еще есть частные доноры-волонтеры, тоже порядочные люди, и можно взять сперму у них.

— Нацу… — проговорила Макико, — ты мне сейчас что-то из своего романа рассказываешь?

— Нет, это я о себе. — С трудом сдерживаясь, я вкратце объяснила сестре, что такое AID.

— Так нельзя! — возмутилась Макико. — Нет-нет, ни в коем случае. Нельзя вмешиваться в дела высших сил.

— Каких еще высших сил? Ты же в них не веришь? Пойми, ничего такого в этом нет. Многие так рожают.

— Нацуко, что ты такое говоришь? Ты не пьяная?

— Нет, я не пьяная.

— Все равно. Чем болтать ерунду, лучше иди домой и займись работой. Ты же сейчас не дома, я так понимаю?

— Это не ерунда! — Я повысила голос. — Я уже все решила, осталось только проверить пару вещей.

— Послушай, — вздохнула Макико, — ты же прекрасно знаешь, как это тяжело — родить и вырастить ребенка. Неужели тебе кажется, что можно вот так взять и забеременеть непонятно от кого? Что потом ребенку с этим делать?

— А что делать Мидорико? — огрызнулась я. — Вот уж от тебя не ожидала!

— Я не собиралась растить ее одна, так сложилось. — Макико снова вздохнула. — Ну правда, ты несешь чушь.

— С чего ты взяла, что у тебя получилось, а у меня не получится? — осведомилась я. — Почему ты пытаешься меня отговорить? Какое у тебя право? Ты, конечно, можешь меня не поддерживать, но и помешать мне у тебя тоже не получится. И помощь твоя мне не нужна. Родителей-одиночек в мире сколько угодно, и детей, которые не знают своих родителей, тоже. Деньги? А что деньги? Если уж мы с тобой выросли, то и любой другой ребенок уж как-нибудь да вырастет. Всегда можно как-то прожить.

— Ну тогда найди себе мужа, — примирительным тоном произнесла Макико. — В таких делах все должно быть как положено.

— Так… — проговорила я. — Маки, ты что, хочешь, чтобы я всю жизнь прожила в одиночестве?

— В каком смысле?

— Ты не хочешь, чтобы у меня были дети. Хочешь, чтобы я навсегда осталась одна. Чтобы я тратила деньги на вас с Мидорико, а не на своего ребенка — логично же? Не беспокойся, я в любом случае буду посылать вам деньги, даже без вашей просьбы. Но сейчас я отправляю вам совсем немного, ты хотела бы больше. А если у меня появится ребенок, то эта сумма, наоборот, уменьшится, и ничего хорошего для вас с Мидорико в этом нет, я понимаю.

Макико молчала. Я тоже. Потом из трубки донесся тяжелый вздох.

— Нацу…

— Все, кладу трубку.

Бросив телефон на дно сумки, я зашагала вперед. Настроение стало еще отвратительнее. Хотелось заорать на всю улицу. Я шла быстрым шагом и воображала, как разрываю в мелкие клочки мысль за мыслью. Мужчина, проходящий мимо, недовольно щелкнул языком, когда я задела его локтем. Я тоже щелкнула языком в ответ. И пошла дальше, прямо, никуда не сворачивая. На перекрестке я остановилась. Я поняла, что не знаю, куда идти, когда загорится зеленый. Если прямо, я попаду домой. Если направо — то в мини-маркет. Если я хочу вернуться к станции, где есть люди, надо идти назад. Но я не знала, куда мне податься. И тут вспомнила об Айдзаве. На мгновение даже подумалось: может, позвонить ему? Но прежде чем у меня перед глазами возникло лицо Айдзавы, там уже маячило лицо Юрико Дзэн. Да, Юрико Дзэн… Может быть, Айдзава сейчас где-то неподалеку. Может быть, он сейчас вместе с Дзэн. Она пристально и бесстрастно глядела на меня из глубин моей памяти. Интересно, с Айдзавой она смеется? Шутит? А что она делает вечерами, когда остается одна? Я увидела веснушки на бледной коже. Рассыпанную по щекам галактику из космической пыли, газа и бесчисленных звезд… Я снова достала телефон, открыла Gmail. Нашла письмо от Онды, которое перечитывала уже, наверное, сотню раз, и принялась печатать ответ.

Нажав на кнопку отправки, я привалилась к столбу с дорожным знаком. Остатки сил покинули меня. Крохотная бабулька с пакетом из мини-маркета и двумя той-пуделями на поводках, коричневым и черным, спросила, все ли со мной в порядке. Сперва я не поняла, почему она выгуливает тут собак в такое время, но потом подумала, что в этом нет ничего такого уж странного. Я ответила, что у меня все хорошо, еще немного постояла и отправилась домой.

15. Рождение — это…

Встречу с Ондой мы назначили в ресторанчике «Майами-Гарден» на Сибуе, возле знаменитого перекрестка. Я в этом заведении никогда не бывала, только проходила мимо. Была середина июня. В условленный день над городом с самого утра нависли свинцовые тучи, и временами слышались раскаты грома, похожие на урчание какого-то огромного существа. Сезон дождей уже наступил, но ливней пока не было: в середине прошлой недели немного покапало и перестало.

Мы договорились встретиться в половине восьмого. Я предпочла бы пораньше, но днем Онда был занят. Он и так уже пошел мне навстречу в выборе места и даты, и мне ничего не оставалось, кроме как принять предложенное им время.

Внутри стояло несколько кадок с искусственными пальмами, видимо в качестве намека на Майами. Стиль, пошлый даже для семейного ресторана. Уйма народу, публика довольно пестрая. Студенты, служащие, девочки-подростки, расфуфыренные дамы, кто угодно, кроме детей. Кто сидел, уткнувшись в смартфон, кто смеялся в полный голос, кто пил кофе, кто шумно втягивал спагетти. Никто не обращал внимания на соседей, а некоторые, как мне показалось, даже на собственных спутников. И хотя глаза у всех у них были открыты, но словно бы ничего не видели. Я вздохнула с облегчением.

В переписке я назвалась Ямадой и предупредила Онду, что буду в однотонной темно-синей блузке и что у меня стрижка «боб», примерно до плеч. На это Онда написал, что он среднего роста и телосложения, прическа тоже самая обычная, с открытыми ушами, но беспокоиться не надо, он сам меня найдет.

С того вечера, когда я ответила на его письмо, прошел ровно месяц.

Во время дальнейшей переписки меня много раз посещали сомнения насчет этой встречи, но я держалась, уговаривала себя: «На Сибуе полно народу, если что, можно сразу позвать на помощь, да и вообще для мегаполиса это совершенно нормально — выпить чаю с незнакомым человеком».

До назначенного времени оставалось еще минут пятнадцать. От непривычной тревоги все тело у меня напряглось. Я непроизвольно стиснула зубы так, что заболели скулы и виски. Каждая минута тянулась невыносимо долго — я не знала, куда мне смотреть, как лучше сесть. Выдохнув, я постаралась успокоиться. Все в порядке, хуже от этой встречи не будет. Может быть, ничего и не получится, но хуже не будет точно, повторяла я про себя, словно мантру. Сколько бы я ни старалась держаться раскованно, взгляд все равно устремлялся к дверям. Пришлось отвлечься на телефон. Я открыла почту. За последние три недели Айдзава прислал мне несколько писем и сообщений в Line, но я отвечала ему только стикерами, не ощущая в себе сил написать ответ. Приходили сообщения и от Юсы, о всяких пустяках, ей я тоже отвечала стикерами. Сэнгава с того дня не пыталась выйти со мной на связь. Ни звонка, ни имейла.

— Это вы Ямада?

Вскинув голову, я увидела перед собой мужчину.

Я ждала Онду. Назвать меня Ямадой мог только он, и обратиться ко мне в этом ресторане мог тоже только Онда, и никто больше. Я это осознавала, но почему-то до меня не сразу дошло, что этот человек передо мной и есть Онда. Темно-синий костюм в полоску был ему явно великоват и придавал некоторое сходство с инспектором полиции. Лоб взмок от пота — может быть, Онда бежал, чтобы не опоздать. Уши действительно были открыты, но обычной его прическу я бы не назвала: челка и волосы по бокам слиплись сосульками, как будто он намазал их гелем. Телосложение мне показалось скорее плотным, чем средним, и я даже забеспокоилась — может, все-таки не он? Но нет, конечно же, это был Онда.

У него были четко очерченные глаза со складками на веках, низкие брови, между которыми висела громадная бородавка. Он растил ее, похоже, многие годы, за которые она успела выцвести до серого цвета. Даже через столик мне было отчетливо видно каждую продолговатую пору на ней. Больше всего бородавка напоминала мне гнилую клубнику. Я невольно отвела взгляд. Из-под полосатого пиджака Онды виднелась белая футболка с надписью FILA. Он оттянул лацканы пиджака, чтобы продемонстрировать мне логотип. Затем уселся за столик и, вытирая рукавом пот со лба, представился:

— Приятно познакомиться, я Онда.

Голос у него был низкий, глуховатый.

Пока к нам не подошел официант, чтобы принять заказ, мы не проронили ни слова. В зале раздавались голоса посетителей, говоривших на самые разные темы, но мне не приходило в голову ничего, что можно было бы сказать в этой ситуации. Наконец показался официант. Я заказала холодный чай, а Онда ткнул пальцем в строчку кофейного меню.

— Итак, вы хотите, чтобы я стал вашим донором, — начал Онда без всяких предисловий. — Ямада — это не настоящая ваша фамилия, верно?

— Что? А, да! — Неожиданный вопрос застал меня врасплох, и я ответила громче, чем следовало.

— Ну, понятно, это личная информация. Хорошо. Постоянной работы у вас нет, сможете ли вы обеспечить… ах да, сможете, вы уже отвечали. И что вы не курите и не пьете.

— Да, — кивнула я.

— Я вам об этом писал, но на всякий случай повторю — я могу быть донором только при условии, что в дальнейшем вы не будете претендовать ни на какие алименты или финансовую поддержку… — Онда прикрыл ладонью рот и сощурился, вглядываясь в меня, точно предсказатель судьбы. — Отлично. Вы прошли собеседование!

— Уже?

— С таким опытом, как у меня, все понятно уже с первого взгляда на человека, — пояснил Онда. — Да, в вас я уверен.

Официант принес наш заказ. Онда взял чашку, от которой поднимался белый пар, и тотчас отпил, не дожидаясь, пока кофе остынет.

— Есть несколько способов, которыми я могу передать вам биоматериал… Ну, это мы обсудим позже. Сначала просмотрите вот это. — Онда достал из кармана несколько сложенных листков. — Анализы на инфекции отрицательные, я уже посылал вам результаты по имейлу. А главное… да, вот здесь. Это пять моих последних спермограмм. Знаете, я каждый раз делаю спермограмму в разных клиниках. Вот тут на английском, тут на японском… видите? Все параметры и значения одинаковые. Вот количество спермы, вот концентрация сперматозоидов на миллилитр. Это самый главный параметр. В английском варианте это вот тут, где Total concentration. Еще тут есть подвижность, по-английски Motility…

Как бы предлагая удостовериться во всем самостоятельно, Онда передал листки мне. Я взяла их из его рук и разложила на столике.

— Сейчас я вам объясню. Начнем с концентрации. Видите, тут написано «сто сорок три и один эм»? Это значит «сто сорок три миллиона и сто тысяч», столько у меня сперматозоидов на один миллилитр спермы. — Онда выразительно посмотрел на меня. — Теперь подвижность сперматозоидов. По самым последним результатам у меня она составляет восемьдесят девять процентов, а до этого, смотрите, было вообще девяносто семь с половиной. Прямо так и написано. Вы, может быть, сейчас не до конца понимаете, о чем речь… А, все же немного понимаете? Я про все эти цифры. Что? Не понимаете? Ну, если представить, что мы в школе, это как табель с оценками моих сперматозоидов. Вот тут вот общее число подвижных сперматозоидов, у меня их больше двухсот миллионов, и еще сюда посмотрите… Нормальная морфология — почти семьдесят процентов! Средний показатель по стандартам ВОЗ, вот здесь он указан, — это около четырех процентов, а у меня аж семьдесят. Потом по этому всему вычисляют окончательный индекс подвижности. Если попросту, именно он определяет шансы зачатия. В среднем он равен восьмидесяти, ну, бывает, до ста пятидесяти. У обычных мужчин, я имею в виду. А у меня он знаете какой? Вот читайте, здесь, в самом низу написано. Правильно, триста девяносто два! А один раз вообще перевалило за четыреста! Вон, посмотрите на том листочке. То есть, если просто взять и посчитать, мои сперматозоиды в пять или шесть раз сильнее, чем у среднего мужчины. Мне и в лаборатории подтвердили, что мощнее реально не бывает.

Онда опять жадно отхлебнул кофе. Затем он устремил красноречивый взгляд сперва на листки, а потом на меня, будто ожидая восхищения.

— Соответственно, — часто моргая, добавил он, — у меня лучшие сперматозоиды из всех возможных. Вероятность забеременеть — максимальная.

— У меня есть маленький вопрос, — осторожно начала я, прикрывая рот салфеткой и изо всех сил стараясь не сорваться на осакский диалект, — а сколько женщин, которые воспользовались вашими услугами, в итоге забеременели?

— Точное количество я не могу разглашать, но самой старшей из них было сорок пять лет, а самой молодой — тридцать. Обе использовали обычные шприцы из магазинов. Конечно, были и другие женщины. И замужние, и незамужние… Кстати, в последнее время я часто помогаю однополым парам. Способы тоже разные были.

Я молча смотрела на свой стакан с чаем. Не врет ли мне Онда? Точно ли существуют женщины, которые после подобной беседы решились воспользоваться спермой этого человека?

Лично мне не верилось. Впрочем, в то, что я назначила встречу этому человеку и теперь сижу и слушаю его речи, тоже верилось с трудом. Тем не менее это происходило наяву. Я сама ему написала, сама пришла на встречу, сама сижу тут и слушаю. Может, такие женщины и есть. Решив, что других вариантов у них нет, они попросили сперму у Онды и забеременели. Не поднимая головы, я искоса окинула его взглядом. Я изо всех сил пыталась найти в нем хоть что-то, что могло бы внушить доверие к этому человеку, хоть одну причину, оправдывающую мой приход сюда. Но увы, не нашла ни намека. Логотип FILA на его футболке и бородавка на переносице словно становились все больше и больше. Сердце у меня заколотилось. О чае я и думать забыла.

— Конечно, я стал донором, уже когда вырос, но…

Судя по всему, мое долгое молчание сподвигло Онду на продолжение рассказа.

— …если так подумать, я осознал свое призвание еще лет в десять или вроде того.

— В десять лет?

— Да, в этом возрасте у меня случилась первая эякуляция. Конечно, сначала я удивился, не понял, что это вообще. Но прошел год-два, и я загорелся исследованиями своей спермы… — Онда говорил с широко раскрытыми глазами, улыбаясь уголками рта. — В школьном кабинете химии есть микроскопы, и мне захотелось рассмотреть, из чего состоит моя сперма. После уроков я тайком зашел в кабинет, прямо там рукой удовлетворил себя, собрал сперму и взглянул на нее в микроскоп. Я испытал такой восторг! Такие живчики, постоянно двигаются… Хотелось любоваться ими вечно. Я упросил родителей купить мне микроскоп. Довольно-таки неплохой. И с тех пор каждый день любовался своей спермой.

Моя сперма, она невероятная! Наверное, вам кажется, что я хвастаюсь. Но это чистая правда! Вот и цифры подтверждают. Сколько там сперматозоидов! Когда врачи мне сказали, что такую концентрацию и подвижность видят впервые, я не особо и удивился — я еще с детства знал, что она особенная. Я же видел, сколько ее, какой насыщенный у нее цвет. Конечно, прежде всего я занимаюсь этим, чтобы помогать людям. Но, если честно, у меня есть ощущение какого-то призвания, что ли. Не то чтобы я хотел передать дальше свою индивидуальность, свои гены, нет, я хочу оставить в веках мои несравненные сперматозоиды, их мощь… Хочу р-раз — и выпустить их в этот большой мир, чтобы они все могли выполнить свое предназначение. Я им как будто говорю: «Давайте, вцепитесь в яйцеклетку, оставьте на ней свои следы! Докажите свою силу!» Ха-ха! И когда я представляю, как какой-нибудь очередной из моих мощнейших ребят поселится в чьей-то матке, меня это дико возбуждает. Не потому, что из него вырастет мой ребенок или что мои гены продолжат свой путь в истории. Это удовлетворение другого рода, но тоже очень сильное.

Впрочем, наверное, такое присуще всем мужчинам. Например, они ходят время от времени в бордель. Или, там, заказывают девушку по вызову. Конечно, по правилам надо делать все в презервативе, но когда ты имеешь девушку сзади, она не заметит, что ты его снял. И тогда можно кончить прямо в нее. Ну, знаете, как бы в наказание за то, что она выбрала такую профессию. Для многих это обычное дело. Один мой знакомый постоянно так поступает — заметьте, не друг! Просто знакомый. Когда мы с ним об этом толковали, он сказал, что кончать без презерватива — это и само по себе приятно, но главное — чувство удовлетворения, которое накрывает после. Партнерша не знает, что произошло, и это усиливает ощущение власти, чувство азарта… Короче, фантастика, так он говорил. В целом я могу его понять, но все же так делать нельзя. Это против правил. Я такого себе не позволяю. Я помогаю людям, и только тогда, когда меня об этом попросят.

Я уже говорил, что способов есть несколько. В переписке вы упоминали, что думаете воспользоваться шприцем из магазина. Почему бы и нет? Вполне вероятно, что это сработает. Да, должно сработать. Вы выглядите… Ну, пожалуй, чуть моложе своих лет. Чувствуется, что вы здоровая женщина. Хотя, скажу вам прямо, времени на раздумья у вас уже нет. Вы и сами это понимаете, поэтому написали мне, верно? Тогда надо действовать наверняка. А самый эффективный способ — это живой физический контакт. Так и сперматозоиды активнее, и к тому же, когда женщина близка к оргазму, ее вагина и матка наливаются кровью, набухают и прямо втягивают в себя сперматозоиды. К тому же там повышается рН. Вы же в курсе, что сперматозоиды не любят кислую среду? Хотя моих-то, думаю, никакая кислота не возьмет — исключено, ха-ха! В общем, определите сроки овуляции — возможно, вы уже умеете это делать, но я составил инструкцию, что да как, какие бывают тесты и так далее. Я вам ее потом передам. Так, собственно, что я хотел сказать… Если вам действительно нужно забеременеть, существует календарный метод. Я и сам буду рад продемонстрировать вам настоящую мощь моих ребят. А еще, это уже не имеет отношения к сперме, хотя нет, может быть, имеет… Дело в том, что мой, э-э-э, пенис тоже очень даже хорош, по крайней мере, мне так говорят. Ну, что и по форме, и по размеру это просто идеал. Да, честно говоря, мне хотелось бы использовать именно такой способ. Чтобы все по максимуму! Покажу вам, сколько у меня спермы, это же невероятно, даже ладоней не хватит, если их вот так подставить… А какая в ней сила! Может быть, вы даже увидите невооруженным глазом, как двигаются сперматозоиды… Ха-ха, нет, ну это, конечно, вряд ли. Но вы поймете, почему я так говорю. Моя сперма — это просто клад. Кстати, у меня и видео есть. Если захотите, с удовольствием пришлю вам в качестве подтверждения.

Ладно, хорошо… я знаю, у вас сейчас что-то внутри сопротивляется этой идее. Заниматься подобным с совершенно незнакомым мужчиной… да, я понимаю. Вы же просто хотите забеременеть. Ну, если что, есть вариант не снимать одежду. Слышали о таком? Но белье, конечно, придется снять. То есть снизу мы будем абсолютно голенькие. Мне лично кажется, что это все равно что совсем раздеться, особой разницы нет. И я стал думать, как бы так сделать, чтобы партнеры могли оставаться одетыми. Потом опробовал свое изобретение с несколькими женщинами, и все они были в восторге! Вот, смотрите, это знакомый мне специально сшил. В пакете плохо видно, но суть в том, что это такая специальная одежда — что-то вроде колготок, на которых есть прорезь для пениса, а в женском варианте тоже похожая прорезь на месте вагины. Вы надеваете сначала их, а потом сверху, если надо, обычную одежду, юбку там, например. Разве может какая-то инъекция соревноваться по надежности с естественным, природным способом зачатия? Тут и температура тела поможет, и сперматозоиды максимально свежие. И еще я уже говорил, что важно создать в вагине щелочную среду, а для этого женщина должна дрожать от наслаждения… Мой пенис и мои сперматозоиды с этой задачей легко справятся. Никаких проблем — идеальное решение! Будем ориентироваться по вашей овуляции, подгадывать подходящее время, например за два дня до нее…

До Сангэндзяи я добралась к половине десятого вечера.

Выйдя из ресторана, я направилась ко входу на станцию Сибуя, но не смогла заставить себя спуститься по лестнице и побрела к автобусной остановке. Мимо стремительно проносились люди. Светофоры, вывески, фары машин, витрины, фонари, экраны телефонов… Вечерняя Сибуя была залита ярким светом. Я встала в очередь и, прислонившись к ограждению, ждала автобус.

Забрав с остановки тихих пассажиров, чинно рассевшихся по темно-синим сиденьям, он устремился вперед, будто вспарывая живот вечеру. Фонтанами крови, лезущими наружу внутренностями за окнами пролетали огни. Я забилась в угол, сложила руки на груди и опустила голову. Я ни о чем не могла думать. Слишком устала. И, закрыв глаза, не открывала их до самой Сангэндзяи. Замерла, сжалась и только фиксировала звуки: объявления водителя, шорох колес, сигналы машин снаружи и тот характерный свист, с которым открываются или закрываются двери.

Автобус выплюнул меня на улицу, и вокруг снова вспыхнули огни. Мне хотелось лечь и лежать. Не сесть, прислонившись к стенке, не заснуть, а просто лежать. Идти я была не в состоянии. Ходу до дома было пятнадцать минут, но это расстояние казалось непосильным. Тело мое было в целости, температуры тоже не было, но оно отяжелело и стало неуклюжим, будто мне ввели некий странный наркоз. Глаза заволокла горячая влажная пелена. Ноги и руки онемели. Понимая, что до дома мне точно не дойти, я направилась в караоке-клуб через дорогу. Даже с остановки были видны его большие окна, за которыми маячил холл, залитый ярким белым светом и от этого напоминающий заснеженную гору. Как заплутавший путник, увидевший вдали фонари спасательной группы, я потащилась на этот свет.

Меня проводили в комнатушку примерно два на два метра, расположенную на первом этаже, в самом конце коридора. Я сразу выключила микрофон и убавила громкость музыки до нуля, только монитор выключить не смогла. Едва я поставила сумку на жесткий диванчик и села туда сама, как послышался громкий стук. Дверь отворилась. Официант принес мой заказ — холодный улун безо льда, — пожелал мне хорошо провести время и скрылся.

Сделав глоток, я сняла кроссовки и улеглась на диван. Его обивка пропахла табаком, слюной и потом. Зычный мужской голос из соседней кабинки, перекрывающий собственное эхо, сливался с отголосками других мелодий. Я выдохнула и закрыла глаза.

Теперь мне как-то даже не верилось, что совсем недавно я общалась на Сибуе с человеком по фамилии Онда. Но все это было на самом деле. Выговорившись, Онда стал добиваться от меня решения. Не то чтобы он особенно наседал — наоборот, постоянно подчеркивал, что выбор, дескать, за мной и он ни на чем не настаивает, просто… Хм, что же я ему ответила? Не помню. Может быть, вообще ничего. Не смогла. Почувствовала, что стоит мне приоткрыть рот, как оттуда черной жижей хлынет отвращение, и непонятно, чем все это закончится. Мысленно твердя «Как противно, как противно…», я выжидала момент, чтобы встать и уйти. Интересно, с каким видом? В памяти всплыло лицо Онды, с самодовольной улыбкой ожидающего моего ответа. Его распахнутые глаза. Бородавка. Отвратительная, набрякшая серая бородавка. Какая мерзость. Какой он отвратительный. Но ведь никто меня не заставлял, я сама связалась с этим человеком и решила встретиться с ним, послушать, что он скажет. Более того… Более того, я собиралась договариваться с ним о донорстве спермы, чтобы родить от него ребенка! От этой мысли волосы у меня встали дыбом. Онда лукаво ухмылялся. Когда я сказала, что подумаю и напишу ему, он, ковыряя ногтем в зубах, со смехом ответил мне: «Если не захотите, ничего страшного».

Уставившись на меня, он ерзал на стуле туда-сюда, будто никак не мог найти удобное положение. Руки он держал под столом. Сначала я не поняла, чем Онда занимается. Он неестественно сгорбился, потом ухмылка постепенно сошла с его лица, и мне стало страшно от его взгляда. Глаза у него расфокусировались, так что я не понимала, на что именно он смотрит. Тут он вдруг опять улыбнулся и негромко проговорил: «Можно обойтись и только этим, ну вы понимаете… Есть люди, которые не могут прямо сказать, чего хотят. Им обязательно нужен повод. Волонтерством такого рода я тоже занимаюсь». После этого он одними губами произнес: «Там…» — и, улыбаясь все шире и шире, указал подбородком куда-то вниз. Стараясь сохранять видимость спокойствия, я несколько раз моргнула, а затем достала из кошелька тысячу иен и положила на столик. Неторопливо направилась к выходу. Толкнула дверь и, моментально взлетев по лестнице, помчалась в противоположном от станции направлении. Увидев аптеку, я тут же вбежала туда, прошла в самый конец торгового зала и затаилась за одним из стеллажей.

Мужчина в соседней кабинке все еще пел, немного отставая от мощного, тяжелого саундтрека. В другой кабинке высокий женский голос выводил мелодию, показавшуюся мне знакомой. Потом раздался смех. Сколько же лет я не была в караоке-клубах! Вроде бы коллега из книжного, когда уволилась, устроила отвальную в одном из них, но это было давным-давно. А ведь в юности, еще в Осаке, мы с Нарусэ иногда ходили вдвоем в караоке-клуб на Сёбаси. Мы были молоды, встречаться было особо негде, и на свиданиях мы просто гуляли по городу, ходили столько, что потом болели пятки. Единственным приютом для нас оказывалась караоке-кабинка: мы пили там горячий чай или кофе, ели карааге, говорили обо всем на свете… С музыкальным слухом у нас обоих было до обидного плохо, поэтому пели мы там редко, но бывало, что Нарусэ, отчаянно стесняясь, все же решался. Песня была одна и та же — Wouldn’t It Be Nice группы The Beach Boys. Во времена нашей юности музыка шестидесятых и семидесятых пользовалась большой популярностью, и мы с Нарусэ часто ее слушали. The Beach Boys ему нравились, и он старался петь как можно лучше, но все равно не поспевал за английскими словами, записанными на экране японской азбукой. К тому же тональность была для него высоковата, так что он срывался на фальцет, однако иногда ему удавалось изобразить что-то похожее на оригинал, и тут мы оба разражались хохотом. «Эту песню сочинил Брайан, но иногда мне кажется, что он прямо подслушал мои чувства», — вроде бы смущенно, а вроде и в шутку говорил Нарусэ.

Приподнявшись на диване, я взяла со стола планшет и набрала в поисковой строке — Wouldn’t It Be Nice.

Из динамиков послышалось знакомое вступление, потом удар барабана — и вдруг все ожило, будто кто-то сдернул ткань, накрывавшую все в комнате, и на свет показалась старая мебель, рисунки, воспоминания. Мелодия продолжала течь дальше без слов, но за ней, словно издалека, слышалось пение хора. На экране одна за другой закрашивались буквы. Я внимательно вчитывалась в каждое слово.

Хорошо бы мы были старше,

Чтобы нам не нужно было ничего ждать.

Хорошо бы мы могли жить вместе

В мире, где нет никого, кроме нас двоих.

Как же было бы здорово

Оставаться вместе даже после слов «Спокойной ночи».

Хорошо бы мы могли просыпаться рядом,

Чтобы с приходом утра начинался наш с тобой день,

Который мы проведем вместе,

А потом уснем, прижавшись друг к другу.

Я смотрела на строки не отрываясь. На меня нахлынула невыносимая грусть. В горле что-то задрожало, и я машинально прижала ладонь к груди. Мы с Нарусэ по-прежнему живы, но тех нас больше не существует… Это осознание переполнило меня, сжало грудь, как тисками. Тогдашний, исчезнувший навсегда Нарусэ-подросток питал ко мне такую же нежность, какая заключена в этой песне. Как он дорожил мной, бестолковой, оторванной от мира девчонкой… Хорошо бы мы были старше.

С тех пор прошло много-много лет, и вот я оказалась здесь — в Токио, на Сангэндзяе. Совершенно одна.

Рассчитавшись и выйдя на улицу, я почувствовала запах дождя. Все небо затянули облака, но дождевые или нет, было непонятно. От влажной духоты по спине и шее мгновенно хлынул пот. Надев сумку на плечо и с трудом переставляя отяжелевшие ноги, я отправилась по переходу через дорогу.

Глядя на проезжающие машины, я вспомнила, как в детстве сидела на бордюре тротуара, глядя, как они пролетают мимо одна за другой. Тогда мне приходила мысль, не лучше ли мне умереть под колесами и тем облегчить жизнь маме, работающей с утра до вечера и изнемогающей от усталости из-за нас с Макико. Тогда одним ртом будет меньше, а значит, маме станет легче, думала я, не отрывая взгляда от автомобилей, но в итоге так и не решилась. Интересно, как бы все сложилось, если бы я все-таки прыгнула под машину и умерла? Наверное, мама и бабушка Коми расстроились бы. Но, может быть, им не пришлось бы столько работать и столько всего терпеть, у них появилось бы время пожить для себя и они не заболели бы раком. Впрочем, что толку гадать об этом теперь… Дойдя до тротуара, я миновала «Кэррот-Тауэр» и медленно зашагала по площади, вымощенной кирпичом.

Сквозь освещенные окна «Старбакса» через дорогу виднелся зал, полный посетителей. Мимо меня прошли, держась за руки, мама с ребенком. Оба веселые, радостные. «Какой же ты у меня молодец!» — с улыбкой воскликнула мама, наклонившись к мальчику в зеленой бейсболке. Супермаркет сиял огнями, множество народу заходило в его двери и выходило наружу. Уловив запах жареного мяса, я вспомнила, что весь день толком ничего не ела. Только йогурт с утра, и все. Потом я так разнервничалась, что об обеде не могла и думать. Перед глазами возникла бородавка Онды. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, но оно становилось все отчетливее. Поры сжимались и снова расширялись, из них сочился желтый жир, похожий на гной. Пор становилось с каждой секундой все больше, они роились на поверхности бородавки, как маленькие черные насекомые, что бьют крылышками и ищут, куда бы отложить яйца. Я замерла на месте. Ватными пальцами коснулась век. Почувствовала, как под ними двигаются глазные яблоки. Потом с опаской пощупала переносицу. Бородавки там не было. Точно не было. Осознав это, я наконец вздохнула полной грудью. Затем еще раз, для проверки, медленно вдохнула и тщательно выдохнула весь воздух, который был у меня внутри. Подняв голову, я встретилась глазами с прохожей на улице. Всмотрелась в ее лицо. Женщина тоже остановилась, глядя на меня. На протяжении нескольких секунд мы сверлили друг друга взглядами, не двигаясь с места. Это была Юрико Дзэн.

Кивнув мне, Юрико Дзэн проскользнула мимо и направилась к станции. Я обернулась — и ринулась за ней. Я и сама не понимала зачем. Мной двигал некий инстинкт. Поправив ремешок сумки на плече, я ускорила шаг.

Юрико Дзэн была в черном платье с коротким рукавом и в черных туфлях без задника. На левом плече у нее висела черная сумка. На этом фоне тонкая шея и руки казались неестественно бледными. Как и в тот раз, на конференции, ее черные волосы были собраны в хвост. Юрико Дзэн уверенно, не оборачиваясь, шагала вперед, к станции.

Как она сюда попала, задумалась я, но тут же вспомнила слова Айдзавы — что Юрико Дзэн живет в десяти минутах ходьбы от Сангэндзяи. Тем временем женщина перешла дорогу, затем, миновав караоке-клуб, куда я недавно заходила, пересекла шоссе № 246 и свернула в переулок. Поплутав по переулкам, мы вышли на торговую улицу. Возле мини-маркета шумела подвыпившая молодежь, а в здании справа от него, видимо, находился музыкальный клуб: там вокруг тележки с гитарами и аппаратурой сгрудилась компания в рокерских прикидах, громко переговариваясь и снимая друг друга на телефон. Юрико Дзэн их будто не замечала — шагала напрямик сквозь толпу, не обращая на людей внимания. Я держалась метрах в десяти, стараясь не терять знакомую из виду.

Торговая улица закончилась перекрестком. Вокруг сразу стало тихо и безлюдно. Большая аптека на углу готовилась к закрытию: продавцы закатывали внутрь тележки с туалетной бумагой, салфетками и солнцезащитными кремами. Юрико Дзэн продолжала идти все с той же скоростью. Сзади было не понять, то ли она глубоко о чем-то задумалась, то ли не думает вообще ни о чем. Во всяком случае, шла она прямо, не глядя по сторонам.

Огней стало меньше, начался спальный район. Когда дорога пошла слегка в гору, Юрико Дзэн вдруг остановилась, будто что-то почувствовав, и медленно обернулась. Я застыла. Лица ее в темноте было не разглядеть, но по легкому наклону туловища я поняла, что она меня заметила. И теперь смотрела на меня с расстояния в десять с лишним метров. А я на нее. Я думала, она подойдет и спросит, почему я за ней иду. Но она отвернулась и пошла дальше, а я — за ней следом.

Вскоре слева показался парк. Перед ним стояло небольшое кирпичное здание, возле которого на некогда белой, а сейчас потрескавшейся и местами заржавевшей доске висело несколько объявлений. Похоже, тут была районная библиотека. Парк был большой: множество высоких деревьев роняли на землю длинные вечерние тени. Я ощутила кожей теплый ветерок, и мне показалось, что ветви, листья и тени вдруг ожили, заколыхались. В тусклом свете мелькнули одинокие качели. Посередине парка высился холм, на котором росло мощное, раскидистое дерево неизвестной мне породы. Его черный силуэт походил на аппликацию, наклеенную на затянутое облаками вечернее небо. Юрико Дзэн свернула в парк.

Он находился всего в нескольких минутах ходьбы от шумной торговой улицы, но в нем царила тишина. Странно — вечер был не такой и поздний. Однако сюда не доносилось ни единого звука, словно кора деревьев, земля, камни, бесчисленные листья вдохнули их и задержали дыхание. Юрико Дзэн зашагала прямиком в глубь парка и медленно опустилась на скамейку. Я наблюдала за ней с некоторого отдаления.

— Почему вы за мной идете? — нарушила молчание Юрико Дзэн.

Сглотнув слюну, я закивала. Не в ответ на вопрос: просто шея вдруг не выдержала тяжести головы. Правая половина лица Юрико Дзэн блестела в тусклом свете фонаря, на левую падала синяя тень. Ее веки и губы казались бесцветными, веснушек на щеках было не видно. Тень от маленького острого носика падала на подбородок. Моя спина, поясница и подмышки взмокли. Виски сверлила боль. Губы пересохли.

— Вы насчет Айдзавы? — спросила Юрико Дзэн.

Я машинально покачала головой. Но что сказать, я не знала. Я сама не понимала, зачем пошла за Юрико Дзэн.

— Я думала, вы хотите поговорить об Айдзаве. — На ее лице появилось странное, непонятное выражение. — Вы же с ним близко общаетесь?

Я неопределенно кивнула.

— Он о вас все время говорит, — тихо произнесла Юрико Дзэн.

— Я сама не понимаю, зачем пошла за вами, — сказала я. — Но вряд ли мне хотелось поговорить с вами об Айдзаве.

— Откуда вы знаете, что вряд ли, если говорите, что не понимаете, зачем за мной пошли?

— Потому что, когда шла за вами, об Айдзаве я не думала.

Некоторое время она смотрела на меня молча, слегка нахмурившись.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Сегодня вечером, — сказала я, — я встретилась с частным донором. Донором спермы.

Юрико Дзэн пристально посмотрела на меня.

— Он что-то вам сделал?

Я мотнула головой. Юрико Дзэн долго смотрела на меня, затем опустила взгляд на свои колени. Потом отодвинулась на самый край скамейки и подбородком указала мне на другой край. Я поняла это как приглашение и села, продолжая сжимать ремешок сумки.

— Айдзава что-то рассказывает обо мне? — спросила Юрико Дзэн после долгого молчания.

— Он говорил, что вы помогли ему в трудный период, — ответила я.

Она тихонько вздохнула и улыбнулась.

— А подробности вы знаете? Об этом его трудном периоде.

Я покачала головой.

— Я-то не считаю, что помогла ему, но он постоянно об этом твердит. Поскольку это единственная причина, по которой он остается со мной, — проговорила Юрико Дзэн и после паузы продолжила: — Он рассказывал вам о своей бывшей?

Я вновь покачала головой.

— Однажды Айдзава предпринял что-то… что-то вроде попытки самоубийства, — сказала Юрико Дзэн, разглядывая свои сцепленные пальцы. — Незадолго до того, как мы с ним познакомились. Не знаю, действительно ли он решил умереть или сделал это в состоянии аффекта, но, в общем, он принял чудовищную дозу какого-то лекарства и в самом деле чуть не умер. Препарат он раздобыл, пользуясь своим врачебным статусом. Случился скандал, и ему пришлось уволиться из больницы. Лицензию у него не отобрали, но нервы попортили. Да еще его хрупкая душевная организация…

— Я не знала. Он говорил, будто какая-то девушка… — Мой голос вдруг сел, и пришлось откашляться.

Юрико Дзэн кивнула.

— Они уже планировали свадьбу, все было хорошо, но тут вдруг Айдзава выяснил, что никто не знает, кто его настоящий отец. И рассказал об этом своей девушке. Наверное, решил, что такие вещи нельзя скрывать. И это разрушило все. Она с ним порвала. Сказала, что нельзя рожать ребенка, у которого четверть генов непонятно от кого. Тут вмешались и ее родители — не захотели, чтобы их внуки имели мутную родословную. Видимо, это стало для Айдзавы ударом, ведь он ей так доверял. Они встречались много лет, еще с университета.

Я молча слушала.

— Где-то года через два после этого он прочитал в газете мою статью, начал ходить на наши собрания. Сначала было прямо заметно, как ему тяжело. О себе он говорил мало, но очень внимательно слушал. Может быть, он почувствовал, что нашел свое место в этом мире.

Юрико Дзэн замолчала и только изредка моргала, будто размечая пространство перед собой каким-то известным ей одной способом. Иногда белки ее глаз поблескивали в свете фонаря. Потом она подняла голову и посмотрела на меня.

— Я вам сказала, что Айдзава остается со мной только по одной причине. Но есть еще одна — жалость.

— Жалость? — переспросила я.

— Да, — подтвердила Юрико Дзэн. — Айдзава меня жалеет. Не только из-за того, что я не знаю своего отца, но и из-за того, что произошло со мной в детстве. Вы, наверное, читали об этом.

Я по-прежнему молчала.

— Но на самом деле он не знает ничего. Я ему не рассказывала. — Она вскинула голову. — Сказала только, что меня изнасиловал человек, которого я считала своим отцом, и все. Айдзаву это настолько потрясло, что я не смогла говорить дальше. О том, что это произошло не раз и не два. Что со временем мой так называемый отец стал приглашать приятелей, и они все вместе делали со мной то же самое. Что он мне угрожал. Что он не ограничивался домом — сажал меня в машину и отвозил на пустынный берег реки, и туда приезжала еще одна машина, из которой выходили другие мужчины. Как я разглядывала тогда облака и всматривалась в силуэты других детей, моих ровесников. Детей, которые играли вдалеке.

Я молча разглядывала профиль Юрико Дзэн.

— Почему вы хотите родить ребенка? — спросила она после небольшой паузы.

Между нами пронесся порыв влажного ветра. Теплый воздух погладил меня по руке, прядь волос упала на щеку. Юрико Дзэн смотрела на меня, слегка сощурившись.

— А для этого нужно обоснование? — спросила я в ответ, с трудом выговаривая слова.

— Может, и не нужно, — улыбнулась Юрико Дзэн. — Желание в обоснованиях не нуждается. Даже если вы хотите чего-то, что сделает другому человеку больно, обосновывать это не обязательно, ведь так? Может, и правда не нужны никакие обоснования для того, чтобы кого-то убить или родить.

— Я понимаю, что это противоестественно, — сказала я, — ну, то, что я хочу сделать.

— Противоестественно? — со смешком повторила она. — Это на самом деле не так уж важно.

— В каком смысле?

— Ну, не важно ведь, каким способом будет зачат ребенок. Общая кровь, гены, отсутствие информации об одном из родителей… это все не имеет значения.

— То есть?.. Ведь многие люди сейчас из-за этого страдают, — поколебавшись, ответила я. — И вы, и Айдзава…

— Я, конечно, не считаю, будто это замечательная идея — рожать ребенка, понимая, что в будущем ему, да и вообще семье в целом понадобится психологическая помощь. Но я говорю о том, что касается вообще всех. Дело в самом рождении, в появлении на свет. Мы всю жизнь стараемся справиться с этой травмой, просто не все это осознают. Я спрашиваю у вас не о том, как вы собираетесь забеременеть. Я спрашиваю, почему вы хотите родить ребенка. Настолько сильно, что готовы идти на такой риск.

Я молчала.

— Наверное, — тихо продолжила Юрико Дзэн, — потому что вы убеждены, будто рождение человека — это что-то заведомо прекрасное.

— Что вы имеете в виду?

— Вы переживаете только насчет способа забеременеть, но даже не задумываетесь о том, чего вы, собственно, добиваетесь.

Я молча рассматривала свои коленки.

— Допустим, вы родите ребенка, а он потом всем сердцем пожалеет о том, что появился на свет. Что вы тогда будете делать, а? — Глядя на сцепленные в замок пальцы, она продолжала: — Когда я говорю о таких вещах, меня все начинают жалеть. Говорят: «Ах, бедняжка… выросла, не зная отца, столько вытерпела — конечно, ей непросто». Делают скорбные лица, обнимают со слезами на глазах, в общем, жалеют меня как могут. «Ты ни в чем не виновата, еще не поздно все изменить, всегда можно начать жизнь заново». Они добрые люди и поступают так из лучших чувств. Вот только не думаю, что я как-то особенно несчастна и что меня надо жалеть. Все, что произошло со мной в жизни, — это ничто по сравнению с самим появлением на свет.

Я посмотрела на Юрико Дзэн, пытаясь осмыслить услышанное.

— Вы, наверное, не понимаете, о чем я. — Она коротко выдохнула носом. — А все очень просто. Я не понимаю, почему все вокруг решаются на это? Почему люди думают, что вправе рожать детей? Как они могут радостно совершать такое насилие, почему это продолжается до сих пор? Затаскивать кого-то, кто никогда их об этом не просил, в эту безысходную бездну. Вот чего я никак не могу понять.

Юрико Дзэн потерла руку об руку. На фоне черного платья они казались такими бледными, что отливали синевой.

— Если человек появился на свет, его рождение уже не отменишь, — с легкой улыбкой произнесла она. — Вам мои мысли могут показаться слишком радикальными и оторванными от жизни. Но это не так. Я говорю о реальных вещах. О реальной, самой настоящей боли, которая всегда рядом с нами.

Только, похоже, больше никто так не думает. Люди даже представить себе не могут, что они причастны к насилию. Вот все обожают вечеринки-сюрпризы, правда? Когда открываешь дверь, а за ней толпа начинает орать: «Сюрпри-и-из!» Люди, которых ты не знаешь и никогда не видел, поздравляют тебя, улыбаются во весь рот, хлопают в ладоши. Если это вечеринка, то ты можешь просто повернуться и выйти обратно через ту же дверь. Но нет такой двери, с помощью которой можно вернуться в то время, когда ты еще не родился. При этом никаких дурных намерений у людей нет, они просто думают, что всем нравятся вечеринки-сюрпризы. Эти люди способны верить в то, что жизнь — прекрасная штука, жить — счастье, а мир вокруг нас — очень красивое и в целом, несмотря на некоторые минусы, замечательное место.

— Рожать… — негромко начала я, — это эгоизм и насилие. Я согласна.

— Знаете, даже если кто-то соглашается со мной, продолжение всегда одинаковое. «Но так уж устроены люди» — вот что они говорят. Вроде признают, а потом начинают себя оправдывать. «Так уж устроены люди…» Но как они устроены? Вот как? — слабо улыбнулась Юрико Дзэн и тихо, будто про себя, повторила свой первый вопрос: — Почему вы так сильно хотите родить ребенка?

— Не знаю, — вырвалось у меня. На секунду передо мной снова возникла ухмылка Онды, и я закрыла глаза, придавливая веки подушечками пальцев. — Не знаю. Вы правы, я, наверное, перестала понимать, чего я добиваюсь и почему. Но мне просто… — Я беспомощно качнула головой. — Просто захотелось встретиться со своим ребенком.

— Все говорят одно и то же. Не только те, кто воспользовался AID. Вообще все родители. «Просто малыши такие милые». «Просто мне хотелось попробовать, как это». «Мне хотелось встретиться со своим ребенком». «Мне хотелось задействовать все возможности своего тела». «Мне хотелось передать дальше гены любимого человека». Еще чтобы не было одиноко, чтобы было кому подать стакан воды в старости… Но все эти причины, по сути, сводятся к одному. Поверьте, когда люди рожают детей, они думают исключительно о себе. О ребенке они вообще не думают. В этом мире нет ни одного родителя, который завел бы ребенка, исходя из интересов самого ребенка. Просто сумасшествие какое-то, вам не кажется? При том что большинство родителей желают своим любимым деткам безоблачной жизни, хотят, чтобы все невзгоды обошли их детей стороной. Но ведь единственный способ гарантированно избавить ребенка от страданий — это не рожать его. Оградить его от появления на свет.

— Но… — подумав, возразила я, — но ведь пока не родишь, не узнаешь…

— В чьих интересах эта игра? — спросила Юрико Дзэн. — «Пока не родишь, не узнаешь». Что вы ставите на кон?

— На кон?.. — прошелестела я почти шепотом.

— Это как в азартной игре, — продолжала она. — Люди делают ставку на то, что ребенок, которого они привели в этот мир, будет таким же или даже более удачливым, чем они, станет счастливым, сможет радоваться тому, что появился на свет. Говорят, что в жизни есть и хорошее, и плохое, но в глубине души все считают, что хорошего больше. Поэтому люди решаются на участие в этой игре. Даже несмотря на то, что все мы когда-нибудь умрем, в жизни есть смысл, и в страданиях тоже есть смысл, а еще есть радость — сколько в жизни радости! Они верят в это и даже не сомневаются в том, что их дети тоже будут в это верить. Никто не задумывается о том, что может проиграть. В глубине души каждый убежден, что уж у него-то все точно будет хорошо. Люди верят в то, во что хотят верить. И делают это ради себя. Но самое ужасное, что в этой игре они ставят на кон то, что им не принадлежит.

Юрико Дзэн подперла щеку рукой. Вокруг клубился вечерний сумрак — не то черный, не то серый, не то темно-синий. В легком ветерке явственнее слышался запах дождя. Вдалеке на дороге показался велосипед. Разглядеть велосипедиста я не смогла. Рыская туда-сюда, бледно-желтые пятна фар перемещались все дальше, от правого края моего поля зрения к левому, а потом и вовсе пропали из виду.

— Есть дети, которые сразу после рождения… — снова заговорила Юрико Дзэн, — умирают, не успев почувствовать ничего, кроме боли. Они не могут посмотреть на мир, в котором очутились, не понимают, кто они. Им просто вдруг приказали существовать, заставили стать этим сгустком клеток, который способен только испытывать боль. А потом снова отправиться в небытие… Айдзава рассказывал вам о педиатрическом отделении?

Я покачала головой.

С тихим вздохом Юрико Дзэн продолжила:

— Родители и врачи хотят услышать от детей слова «Я рад, что появился на свет», удержать детей в этой жизни и заставить поверить в то, во что верят сами. И все это — чтобы не проиграть в игре, начатой из собственного эгоизма. Ради него они стараются заставить детей жить, хотя те их об этом не просили. Режут маленькие тельца, сшивают, подключают через трубки к автоматам, проливают их кровь. Но все равно многие дети умирают, успев побыть только сгустками боли. Тогда все жалеют родителей. Говорят: «Бедные родители, это самое страшное горе в жизни!» А родители льют слезы и, чтобы как-то утешиться, твердят: «Все равно мы очень рады, что ты родился, спасибо тебе!» Причем говорят это искренне. Но к чему это «спасибо»? К кому оно обращено? Для кого, для чего на свет появилось существо, состоящее из одной боли? Неужели только для того, чтобы родители могли сказать ему «спасибо»? Для того, чтобы кто-то похвалил врачей за их мастерство? По какому праву это делается — может, вы знаете? Как люди решаются родить того, кто, может быть, проживет свою недолгую жизнь в муках и страданиях, может быть, не захочет оставаться в этом мире больше ни на секунду, может быть, каждый день будет думать только о том, как бы поскорее умереть? Они не знали? Они не хотели, чтобы так получилось? Они не думали, что могут проиграть в этой игре? Люди — глупые существа? Вы только вдумайтесь, для кого все это затевается? Что оказывается на кону?

Я молчала.

— Знаете, попадалась мне такая задачка, — помолчав, проговорила Юрико Дзэн. — Скоро рассвет. Вы одна стоите на краю леса. Вокруг еще темным-темно, и вы сама не очень хорошо понимаете, как вы тут оказались. Но вы все равно решаете зайти в лес. Вы идете по лесу и вскоре видите хижину. Тихонько открываете дверь. Там, внутри, спят десять маленьких детей.

Я кивнула.

— Десять детей сладко спят в хижине. Они не испытывают ни радости, ни веселья, ни, конечно же, грусти или страданий. Для них ничего этого не существует, ведь они спят. И вы можете выбрать: разбудить их или оставить спать дальше.

Если вы их разбудите, то девять детей из десяти будут рады своему пробуждению. Они от всей души скажут вам большое спасибо. Но один — не скажет. Вы знаете, что одному из этих детей суждено с рождения и до самой смерти испытывать жуткую, непрекращающуюся боль. Но кому из детей это суждено, вы не знаете.

Сложив руки на коленях, Юрико Дзен прикрыла глаза и вновь открыла.

— Рожать ребенка — это как если бы вы, несмотря ни на что, все равно разбудили детей в хижине. Люди, которые решают завести ребенка, — это люди, способные на такой поступок, — сказала она. — Ну а что, вы же не имеете к этим детям никакого отношения.

— Не имею отношения?

— Да, потому что вы-то сами не в этой хижине. Поэтому вы можете их разбудить. Кем бы ни оказался ребенок, которому предстоит провести всю свою жизнь в муках, им точно будете не вы. Не вы пожалеете, что появились на свет.

Я сидела неподвижно и только моргала.

— Ради собственной веры, например, в любовь или в смысл жизни, легко закрыть глаза на чужую боль и страдания… — сказала Юрико Дзэн и едва слышно добавила: — Что же вы творите, люди?

Духота усиливалась, и я еще явственнее ощущала, что покрылась липким потом. Во рту было кисло, видимо от желудочного сока, я ведь с утра так и не ела. Но голода не чувствовала, только в животе слегка урчало. Дотронувшись до носа, я почувствовала под пальцем толстый слой кожного сала.

— Больше никого, — вполголоса проговорила Юрико Дзэн, — больше никого не надо будить.

Пошел дождь — мелкая морось, похожая на туман и различимая только в освещенном круге под фонарем. Мы еще долго сидели не двигаясь, каждая на своем краю скамейки. Юрико Дзэн не то думала о чем-то, не то вглядывалась в невидимую мне точку на бледной поверхности асфальта, проступающей сквозь мглу. Издалека донесся гулкий раскат грома.

На рубеже июня и июля я свалилась с температурой. В первую ночь она подскочила чуть ли не до сорока градусов, а потом двое суток не опускалась ниже тридцати девяти. Я уже и забыла, когда меня в последний раз по-настоящему лихорадило, поэтому сперва даже не поняла, что со мной, когда вдруг стала раскалываться голова, замутило, навалилась слабость и заныли суставы. Градусник показал тридцать восемь. На то, чтобы температура упала до более-менее нормальных значений, потребовалось еще три дня.

В окно бил яркий летний свет, а когда я вышла на улицу, легкие мне обожгло жаром. Но дрожа от озноба, я отправилась в мини-маркет за изотоником и питательным желе, а потом зашла в аптеку за витаминными напитками. Дома озноб усилился. Пришлось вытащить из шкафа теплую домашнюю одежду и ватное одеяло, в которое я тут же закуталась.

В моем раскаленном сознании весь этот период был как один бесконечный день, который то растягивался, то сжимался, то скручивался в мягкий жгут. Я много раз ловила себя на том, что не помню, сколько уже лежу и какое сегодня число. Подумывала сходить к врачу, но так и осталась лежать под одеялом и ждать, когда спадет температура. Пить жаропонижающее я тоже не стала: когда-то я читала, что с помощью высокой температуры организм убивает бактерии и поэтому нет смысла ее сбивать, это только даст временное облегчение, и все. Растворив порошок изотоника в воде, я приготовила себе несколько бутылок сладковатого напитка и пила его каждый раз, когда просыпалась. Пошатываясь, ковыляла в туалет, по мере надобности меняла нижнее белье и одежду. Потом возвращалась под одеяло и снова отрубалась.

Когда жар немного спал, я взялась за телефон, все это время пролежавший рядом с подушкой. Заряда в нем осталось тринадцать процентов. Заглянув во входящие, я обнаружила там один спам и рассылки — ни от Юсы, ни от Сэнгавы, ни от Макико, ни от Мидорико, ни тем более от Айдзавы ничего не было.

В этот момент я задумалась о том, что от моей болезни в мире ничего не изменилось. Что совершенно естественно и логично. Странно, что ни один человек на всем белом свете не знает о том, что я провалялась тут с температурой около недели, подумала я. А с другой стороны, что в этом странного? Сознание путалось, и мозг отказывался отвечать на этот вопрос. Меня охватило странное чувство. Может, у меня и не было никакой температуры? Да нет, была, вот пакетики из-под изотоника на кухне и груда нестираной потной одежды в углу комнаты. Если я встану на весы, то они явно покажут, что я сбросила пару кило, и даже в зеркале будет видно, как осунулось лицо. И все же… О моей болезни не знает никто, вообще никто. Если я расскажу кому-нибудь эту историю, вряд ли он усомнится. И все же никто не знает этого наверняка.

Я ощутила смутное одиночество. Словно меня, совсем маленькую, оставили одну посреди незнакомого безлюдного района. Оранжевое солнце опускается в дымку, удлиняющиеся тени подползают ко мне, словно хотят что-то сказать. Охваченная невыразимой тревогой, я гляжу на темные крыши домов, на тускло-серые заборы, на холодный блеск ничего не отражающих окон. Бывала ли я в этом месте? Или оно лишь игра воображения? Кто знает?

Пока я валялась в лихорадке, мне раз за разом являлась Юрико Дзэн.

Она возникала посреди нахлынувших воспоминаний и смутно брезжущих образов, такая же, как во время нашей последней встречи, в том же черном платье, и неотрывно смотрела на свои пальцы, сцепленные на коленях. Как и тогда, я ничего не могла ей ответить. И не то чтобы я хотела ей возразить, но не могла внятно сформулировать свои доводы — вовсе нет. Я ее отлично понимала. Мне даже казалось, что в чем-то она права.

Мечась в жару, я спрашивала себя: может быть, мне стоило ей так и сказать? Но слова на ум не шли. У нее были хрупкие плечи, тонкие белые руки. Сведенные вместе коленки, маленькие, будто детские. Когда я смотрела на нее, облекать в слова то, что я думала или чувствовала, казалось чем-то неправильным. Может, надо было все же сказать: «Я очень хорошо понимаю, о чем вы»? Но что это изменило бы для нее? Подперев своей тоненькой, как у ребенка, ручкой щеку, Юрико Дзэн вглядывалась в вечерний сумрак. Нет, подумалось вдруг мне. Нет, все не так. Не как у ребенка. Юрико Дзэн, которая сейчас передо мной, на самом деле ребенок. Конечно, ведь она была еще маленькой девочкой, когда слышала стук дверей, закрывающихся за темными силуэтами, и скрежет холодного ключа в замке автомобиля; когда в ее глазах отражались облака, мирно проплывающие высоко-высоко в небе за стеклом задней двери, незаметно меняя очертания.

Издали доносится детский смех. Можно разглядеть крошечные ребячьи фигурки. Неужели это и правда один и тот же мир — здесь и там? Интересно, о чем думают травинки, растущие на берегу? Всю жизнь, с самого рождения на одном месте… не двигаясь… А о чем сейчас думаю я? Вглядываясь в даль, Юрико Дзэн вспоминает луг, куда ее однажды за руку привела мама. Терпкий запах трав бьет в нос, Юрико Дзэн наклоняется и рассматривает каждый сверкающий листик. «Чем, чем ты отличаешься от меня? — едва не касаясь их губами, спрашивает она у одного, второго, третьего неизвестного растения. — Тебе больно? А мне больно? Что вообще такое “больно”?» Ответа нет, лишь ветер разносит ароматы. Наступает темная ночь. На тропе, которая ведет в лес, еще темнее. Юрико Дзэн протягивает маленькую ладошку, мягко берет меня за руку, и мы вместе отправляемся по этой тропе в самую глубь леса. Вскоре перед нами появляется хижина. Юрико Дзэн тихонько заглядывает в окно. На лице у нее отражается облегчение, одними губами она подзывает меня поближе. Затем прикладывает палец ко рту и с нежностью качает головой. В хижине спят дети. Спят сладко, закрыв глазки и прижавшись друг к другу. Их животики мерно вздымаются и опускаются. «Никому больше не больно, — улыбается моя спутница. — Тут нет ничего: ни радости, ни грусти, ни прощаний», — добавляет она. Потом отпускает мою руку. Отворив дверку хижины, скользит внутрь. Осторожно укладывается на пол между спящими детьми и медленно закрывает глаза. Боли больше нет, больше никому не больно, вытянутые ноги Юрико Дзэн постепенно уменьшаются, я наблюдаю за этим не моргая. Купол сна, окружающий детей, с каждым моим вдохом становится все толще, и маленьких обитателей хижины ласково окутывает теплая, влажная темнота. Больше никому, никому-никому не больно… И тут раздается внезапный стук. Кто-то колотит в дверь. Сильно, уверенно, через равные интервалы. Этот звук раскачивает хижину, летит дальше в лес мимо тысяч, нет, десятков тысяч стволов, и охватывает весь лес. Неизвестный целеустремленно продолжает стучать в дверь, будто забивая тупые гвозди в промежутки между паузами. Стук этот словно отдается по всему миру звоном колокола, который может возвещать только об одном. Хижина качается из стороны в сторону, мои веки дрожат, и я мысленно кричу: «Хватит! Хватит, не стучи, не буди меня!» В следующий миг я ощутила, как ходит ходуном моя грудная клетка, и поняла, что проснулась. Я открыла глаза, и взгляд уперся в привычный абажур на потолке. За окном было светло, но какое было время суток, я не понимала. Зато поняла, что звонит телефон, и, дотянувшись до него, увидела на экране имя: «Дзюн Айдзава».

— Алло, — произнесла я после короткого выдоха.

— Нацумэ… — послышался голос Айдзавы.

Голос Айдзавы, произносящий мою фамилию. Почему он меня зовет? Пространство между черепом и мозгом было словно залито чем-то липким, парализующим. Я медленно вдохнула и выдохнула, несколько раз моргнула. В правом глазу движение отдалось болью.

— Температура, — сказала я, — у меня была температура. Долго.

— А сейчас? — встревоженно спросил Айдзава.

— Сейчас уже, наверное, нет, я спала, и… Слушайте, а какой сегодня… Который час?

— Я вас разбудил? Простите меня. Сейчас утро. Без пятнадцати десять. Поспите лучше еще, до свидания.

Я что-то промычала в ответ.

— Вы были у врача?

— Нет, как-то сама обошлась.

Сердце продолжало колотиться, но руки и ноги постепенно обретали чувствительность.

— Разводила себе изотоник, — объяснила я.

После этого Айдзава стал меня расспрашивать, не тошнит ли меня, например, но я с трудом понимала его вопросы. Вместо их смысла голову мою наполнял его голос. Голос, который я так давно не слышала, от которого по коже бежали мурашки. Когда мы виделись в последний раз, вокруг так красиво зеленела молодая листва. Значит, это было в конце весны, а сейчас уже лето. С тех пор Айдзава много раз писал мне в почту и в Line, но я постепенно перестала ему отвечать.

— Думаю, я уже в порядке. Просто надо было отоспаться.

— Если что-то будет беспокоить, обязательно покажитесь врачу, — посоветовал Айдзава.

На несколько секунд повисло молчание.

— Наверное, мне не стоит вас больше напрягать?

— Нет-нет, — сказала я. — Мне в любом случае надо было вставать, так что все хорошо… Да и температуры уже вроде нет.

— Вы что-нибудь ели?

— Из-за температуры не было аппетита. Но теперь вроде начал появляться.

— Если хотите, я могу купить все, что нужно, и передать вам на станции или, если скажете свой адрес, принести к двери и повесить на ручку, например… — Тут Айдзава спохватился. — Но если вам неудобно, я не настаиваю, просто если вдруг нужно… Можно и на станции.

— Спасибо.

— Кажется, голос у вас стал немножко пободрее, — с ощутимым облегчением заметил Айдзава.

Потихоньку, неловко, по клочкам мы стали делиться последними новостями. О моей встрече с Юрико Дзэн пару недель назад Айдзава, судя по всему, не знал. Он рассказал, что в последнее время работает практически без выходных. С утра до ночи. Нет, один раз все-таки выбрался в кино на ночной сеанс. Тут он вкратце рассказал о фильме. Юрико Дзэн он ни разу не упомянул, а я не стала о ней расспрашивать.

Айдзава сказал, что несколько раз перечитал мою книгу. Каждый раз, сказал он, открываю для себя что-то новое и становится все интереснее. В его голосе слышалось сдержанное, но искреннее воодушевление. Поначалу я смутилась, а следом меня накрыло тоскливое чувство — как если бы он говорил о чужом произведении, никак со мной не связанном. То, что я написала книгу, что ее издали, что писательство стало делом моей жизни, что мне хотелось писать книги, вдруг показалось чем-то давним, оставшимся в далеком, навсегда ушедшем прошлом.

Я призналась Айдзаве, что поссорилась с Макико. Причину решила не упоминать. Сказала, что мы с ней слегка повздорили из-за ерунды, из-за сущих пустяков, я тогда бросила трубку, и с тех пор мы не разговариваем уже почти два месяца.

— Ваша сестра, наверное, тоже переживает.

— Раньше мы с ней почти не ссорились, — сказала я. — Наверное, поэтому и не знаем теперь, как нам помириться.

— Судя по вашим рассказам, вы с ней очень близки, — со смехом в голосе сказал Айдзава. — А с племянницей вы об этом не говорили?

— Мы с ней вообще не так часто общаемся. Иногда перекидываемся сообщениями в Linе, но об этой ссоре у нас разговор не заходил.

— Может, ваша сестра ей ничего не сказала…

— Может быть, — согласилась я. — Но в конце августа у Мидорико день рождения, и я обещала впервые за долгое время приехать к ним в Осаку. Мы еще думали поужинать втроем. Мидорико так ждет этого, что мне все-таки хочется поехать.

— А какого числа у нее день рождения? — спросил Айдзава.

— Тридцать первого.

— Серьезно? У меня тоже.

— Надо же! — поразилась я и уточнила на всякий случай: — У вас тоже тридцать первого августа?

— Да. В последний день школьных каникул. Значит, мы с вашей племянницей родились в один день… только года совсем разные.

— Ничего себе! — засмеялась я.

Мы оба замолчали. Воцарилась тишина. Потом я вспомнила, что некоторое время назад по пути из супермаркета купила на почте памятные марки, и рассказала об этом Айдзаве. Не то чтобы я их коллекционировала, да и письма мне писать некому, но иногда я все равно захожу в почтовое отделение полюбоваться марками. Услышав об этом, Айдзава заинтересовался:

— У вас там рядом есть почта?

— Маленькая, но есть. Неподалеку от велосипедной стоянки, — объяснила я. — Там продают красивые марки. Вы тоже в следующий раз обязательно зайдите.

— Интересно… Только в ближайшем будущем на Сангэндзяю я не собираюсь. Так что загляну на свою почту рядом с домом.

— Не собираетесь на Сангэндзяю? — Поколебавшись, я все-таки добавила: — Но тут же живет Дзэн?

— Мы с ней давно не виделись. Даже дольше, чем с вами, — сказал Айдзава, как мне показалось понизив голос.

Я промолчала, не в силах сказать ему «Вот как» или спросить «Почему?».

Сначала я решила, что это как-то связано с моей слежкой за Юрико Дзэн и нашим с ней разговором, но Айдзава сказал, что они не виделись уже больше двух месяцев. А со времени той нашей встречи прошло только две недели. Значит, дело в чем-то другом, поняла я, но на душе стало неспокойно.

— И вы даже на собраниях не видитесь? — нарушила молчание я.

— Нет, — ответил Айдзава. — Я туда больше не хожу.

— Есть какая-то причина, почему вы перестали видеться? Вы поссорились?

— С вами, Нацумэ, мы последний раз встречались в конце апреля… — проговорил Айдзава после небольшой паузы, еще тише, чем раньше. — Помню, был теплый день, такой чудесный, словно соединивший в себе весну и лето. В парке Комадзава я бывал и раньше, но в тот раз, рядом с вами, мне показалось, что я впервые оказался в месте, куда мечтал попасть целую вечность. И вокруг, и вдалеке, куда ни посмотри, был зеленый рай. Просто идешь, двигаешься, дышишь, наблюдаешь… Что-то невероятное!

Но после этого вы вдруг отдалились от меня. Сначала я решил, что у вас, наверное, аврал и лучше вам не мешать. И все-таки несколько раз я попытался связаться с вами в Line. И на почту писал. А вы мне в конце концов совсем перестали отвечать.

Я промычала нечто неопределенное.

— Я стал вспоминать: может, я позволил себе что-то лишнее, какую-то бестактность. Но, сколько ни перебирал, причины найти не мог. Впрочем, конкретной причины могло и не быть — ваше отношение ко мне могло измениться, и все. Может, вам стало скучно со мной общаться или просто разонравилось. Если так, то навязываться было бы некрасиво. А если не так, то вы, наверное, сама выйдете на связь… вот как я рассуждал.

Примерно тогда же мы с другими членами общества собрались небольшим составом, чтобы обсудить следующее заседание в конце апреля, и немного разошлись во мнениях. Не то чтобы серьезный конфликт, просто оказалось, что мы по-разному видим перспективы дальнейшей работы. Это заставило меня о многом задуматься. Уже около года у меня было смутное ощущение, что что-то у нас пошло не так. И постепенно это отторжение соединилось у меня в голове с недавней дискуссией.

— Вам не нравилось направление, которое выбрало ваше общество?

— Не в том дело, — сказал Айдзава. — Изменились мои ощущения, в самом обществе ничего не изменилось. Оно ведь, по сути, очень просто устроено, там и меняться-то нечему. Конечно, в его деятельности есть смысл. В наших чувствах тоже есть смысл. Когда-то меня по-настоящему спасло то, что я узнал о существовании людей с похожей ситуацией и познакомился с ними. Это действительно важно.

Я кивнула.

— Но со временем я перестал понимать, как мне к этому относиться, — продолжил Айдзава. — Поэтому решил немного отстраниться. Все члены общества — замечательные люди. Но мне нужно было побыть одному, поразмышлять над своими проблемами, не оглядываясь на других. Вернее, так: мне захотелось заново разобраться в том, что я считал своими проблемами, докопаться до их сути. Я сообщил всем, что после апрельской встречи беру перерыв.

— И Дзэн сообщили?

— Да, — подтвердил Айдзава. — Она ответила только: «Это твоя жизнь, тебе решать». Мне стало так больно… Вроде бы ничего плохого я не сделал, да и в обществе мое решение одобрили. Никаких проблем. И все же я никак не мог отделаться от чувства вины. Стоило подумать о Дзэн, как оно начинало стремительно нарастать и перевешивать все остальное.

Из трубки донесся вздох.

— Но когда мы с ней не виделись, я не особенно переживал. Более того… Я понял, что это даже приносит мне некоторое облегчение. Меня печалило совсем другое… — Айдзава еще раз вздохнул. — Что я давно не видел вас. Вот это было для меня действительно тяжело.

Я молчала, приложив телефон к уху.

— Может быть, я сказал вам сейчас что-то очень бестактное, неправильное… — тихо произнес Айдзава, — но в последнее время я только об этом и думаю.

Прикрыв глаза, я набрала в грудь воздуха, задержала дыхание и медленно выдохнула.

Как в сказке. Я отчетливо проговорила это про себя: «Как в сказке». И тотчас у меня на душе стало тоскливо. Я замотала головой, снова и снова повторяя про себя слова Айдзавы. Стало еще тоскливее. Что, если… что, если бы я встретила этого человека, когда была моложе? Раньше, намного раньше, чем сейчас…

Эта мысль рвала мне душу. Если бы мы встретились раньше. Но когда? В какой момент? Десять лет назад? Или еще до знакомства с Нарусэ? Ответа у меня не было. Сердце твердило только одно: вот бы время повернулось вспять и мы с Айдзавой встретились до того, как я стала такой. Но это, естественно, было невозможно.

— В парке Комадзава и правда было очень красиво, — сказала я. — Двадцать третье апреля. Это был просто идеальный день. Тихий, теплый. Казалось, что мы могли бы гулять так вечно. Я…

Почувствовав, как ком подкатил к горлу, я сделала глубокий вдох.

— Я… думаю, я была влюблена в вас еще с тех пор, как прочитала ваши слова.

— Мои слова? — тихим голосом переспросил Айдзава.

— «Высокий, без складок на веках, хорошо бегает на длинные дистанции. Возможно, кто-то из ваших знакомых подходит под это описание?» Вы так обратились к читателям, когда искали своего отца. — Я глубоко вдохнула и выдохнула. — Не знаю почему, но эти слова никак не выходили у меня из головы. Я никогда не смогла бы понять ваши чувства, и к моей жизни это не имело никакого отношения, но я все равно не могла их забыть. Я думала о человеке, который ищет вторую половину себя, имея для этого всего лишь три маленькие зацепки, и не могла его забыть. Я много раз представляла себе мужчину, стоящего спиной ко мне и обращенного в пустоту, где нет ничего и никого. Вы произвели на меня неизгладимое впечатление еще до нашей первой встречи. Но…

На этом месте я надолго умолкла. Айдзава терпеливо ждал, пока я продолжу.

— Мои чувства ни к чему не приведут. Даже если вы хотите со мной видеться, говорите мне все эти сказочные вещи… Скорее всего, со мной у вас ничего не получится.

— Что не получится?

— Я недостойна таких отношений, — сказала я. — Я не могу жить, как нормальные люди… — И, помотав головой, я повторила: — Не могу.

Айдзава собрался уже что-то сказать, но я перебила его:

— И что касается детей… Я говорила, что хочу ребенка, хочу встретиться с ним и так далее, но, наверное, я с самого начала понимала, что у меня не может ничего получиться. Понимала, что это тупо, неправильно, что все это бесполезный, глупый, эгоистичный бред. И все равно я носилась с этими мыслями как идиотка, витала в них, как в облаках… Думала, а вдруг и у меня получится, вдруг я смогу преодолеть одиночество… И у меня тоже появится кто-то свой, особенный, я смогу встретиться с ним…

— Нацумэ…

— Но на самом деле, — продолжила я, прикусив губу, — я знала, что все это невозможно и у меня ничего не выйдет. Может быть, поэтому я решила встретиться с вами… Для того, чтобы окончательно отказаться от этой идеи.

— Нацумэ, вы…

— Все, — проговорила я, с трудом выжимая из себя каждый звук. — Больше никаких встреч.

Положив трубку, я еще около часа лежала, рассеянно разглядывая пятна на потолке. По занавескам волнами струился яркий свет летнего солнца. В квартире было тихо.

Когда я поднялась на ноги, у меня возникло ощущение, будто я нахожусь вне собственного тела. Или, может быть, в чьем-то чужом теле. Пошатываясь, я добрела до ванной и приняла горячий душ. Намочив волосы, выдавила на ладонь шампунь и попыталась намылить голову, но за все эти дни волосы так слиплись от пота и сала, что шампунь не пенился. Мое тело, отражавшееся в зеркале, будто съежилось и стало на пару размеров меньше. Бока впали, под кожей выступили ребра. Пятна и родинки выделялись отчетливее, чем обычно.

Я вышла из душа, не торопясь высушила волосы. На это ушло порядочно времени. Вернувшись в комнату, я привалилась к креслу-мешку и снова устремила взгляд в потолок. Просто смотрела туда и время от времени моргала. Затем обвела взглядом все, что было в комнате. Белые обои, книжный шкаф, справа от него стол, а на нем — черный экран компьютера, к которому я уже столько времени не прикасалась. Рядом со смятым футоном стояла чашка с остатками изотоника, на полу валялись салфетки и полотенце, которым я вытирала пот. Возле моих ног лежала груда грязной одежды. Положив обе ладони на живот, я закрыла глаза. Кожа живота была прохладной, жар окончательно прошел. Все вокруг ощущалось бессмысленным.

Снова поднявшись, я подошла к столу, села на стул и привалилась, как до этого к креслу-мешку, к его спинке. Поставила ручку, лежавшую на столе, обратно в подставку и выдвинула ящик. Там лежали листочки для заметок, сберегательная книжка, скрепки. Ножницы с ландышами, подаренные мне когда-то Риэ. Я вытащила из-под всех этих вещей тетрадку и полистала ее. Нашла коротенький текст, который написала в пьяном порыве уже довольно давно — да, как же это было давно… На протяжении некоторого времени я просто разглядывала его. Потом вырвала листок из тетрадки и сложила вдвое. Потом в четыре, в восемь раз. Когда он превратился в маленький квадратик, который дальше складывать уже было некуда, я опустила его на дно мусорного ведра.

16. У двери в лето

О том, что Сэнгава умерла, я узнала третьего августа.

В два часа дня, когда я сидела дома и читала книгу, мне позвонила Юса.

— Что?.. — не поверила я. — Как?.. — спросила я.

Юса сказала, что она и сама только что узнала. Почему-то я подумала про самоубийство, потом про несчастный случай. Юса предвосхитила мой вопрос:

— Оказывается, она лежала в больнице. Я об этом даже не подозревала.

— То есть это от болезни? — Я почувствовала, что мой голос дрожит. — Она болела?

— Подробности я еще буду узнавать, — сказала Юса. — Пока знаю, что в конце мая у нее нашли рак и сразу положили в больницу.

— В конце мая… То есть сразу после тех наших посиделок у тебя дома?

— Именно, — с тревогой в голосе подтвердила Юса. — Говорят, к тому моменту у нее уже начались метастазы.

— Что? Где?.. — помотала головой я. — А Сэнгава, получается, тогда еще не знала?

— Вроде как нет… Нацумэ, подожди минутку, у меня телефон звонит — я потом тебе снова наберу.

Юса положила трубку, но я продолжала стоять посреди комнаты в оцепенении. Затем уставилась на телефон, который держала в руке, и смотрела на него, пока экран не погас. Меня не покидало чувство, что нужно кому-то позвонить, но кому?

Положив в сумочку телефон и кошелек, я надела сандалии и прямо в домашней одежде вышла на улицу и побрела куда глаза глядят. Не прошло и минуты, как подмышки у меня взмокли, а по спине градом полился пот. Легкая рябь облаков чуть ослабляла солнечный жар, но душный воздух обволакивал полностью, будто мокрая простыня.

По пути я зашла в мини-маркет, сделала круг по залу и вышла наружу. Потом зашла в другой мини-маркет, где повторила то же самое, и так несколько раз. Шагая по улицам, я поминутно доставала телефон и проверяла, не звонила ли Юса. Купила в автомате воду и, отойдя в тень дерева, сделала несколько глотков. Затем попробовала набрать номер Сэнгавы. Вместо гудков сразу включился автоответчик. Побродив так около часа, я вернулась домой.

Юса перезвонила только в половине седьмого, и я тотчас схватила телефон.

— Прости, что долго, — сказала Юса. — Это нечто… Информация обрывочная, ничего не поймешь. Никто толком не в курсе ситуации.

Я кивнула, прижимая трубку к уху.

— Так, рассказываю по порядку… если это можно назвать порядком. Сэнгава умерла вчера ночью от полиорганной недостаточности, но причиной этого был рак. Метастазы в легких нашли в конце мая, положили в больницу. Потом выписали, но две недели назад Сэнгава снова легла в больницу, уже в другую. Там все и произошло.

— Я не понимаю, — покачала головой я. — Она же нормально себя чувствовала, когда мы виделись после майских. И ты мне говоришь, что у нее был рак в терминальной стадии? Неужели это может быть настолько незаметно?

— Сэнгава даже потом, когда уже знала диагноз, сообщила о нем только нескольким коллегам из издательства. Остальным ни слова. Я ей написала — наверное, с месяц назад, — о каких-то наших делах, она ответила как ни в чем не бывало. По крайней мере, я ничего не заметила. Ни малейшего намека!

— Значит, все эти два месяца ее не было на работе…

— Получается, что так. Я сейчас связалась с другой писательницей — это моя знакомая, тоже подопечная Сэнгавы. Говорит, где-то в начале июня Сэнгава взялась за редактуру ее книги, а потом звонит и извиняется, простите, мол, что оставляю вас в такой важный момент, но вы не против, если с вами временно поработает другой редактор? Сказала, будто у нее обострилась астма и нужно подлечиться. Моя знакомая согласилась, конечно, лечитесь спокойно, ничего страшного. Сэнгава посмеялась, сказала, что такой шанс выпадает редко и она намерена отдохнуть по полной. Обещала вернуться после Обона[22]. И попросила особо не распространяться об ее отсутствии, чтобы не пугать народ.

Я закрыла лицо руками и выдохнула в ладони.

— Сэнгава все время кашляла, — сказала Юса. — И цвет лица у нее был не очень… Несколько раз я говорила ей, что стоит обследоваться, но она твердила, что регулярно наблюдается у врача, так что все в порядке. Бледная она, дескать, из-за анемии, но пьет лекарства, а кашель — это астма. От моих советов она только отмахивалась. Мне бы, говорит, отдохнуть немного от работы, сразу полегчает. И уверяла, что клиника у нее отличная, так что беспокоиться не о чем. Но к тому времени, как сделала рентген, у нее уже все легкие были в очагах.

— А ведь она и правда постоянно кашляла, — тихо проговорила я. — Говорила, что это астма обостряется от стресса.

— Именно, — вздохнула Юса. — Так вот, потом выяснилось, что метастазы у нее пошли и в мозг. Из-за этого начался паралич.

Я ахнула. Некоторое время мы с Юсой молча слушали дыхание друг друга. Затем вдалеке прозвучал голосок Куры, а за ним — взрослый женский голос, который что-то объяснял. Возможно, это была мама Юсы.

— Я вот только что поговорила с коллегой Сэнгавы, с которой они когда-то вместе пришли в издательство и были особенно близки, — продолжала Юса. — Похоже, Сэнгава не рассказала про рак даже ей. Насчет больницы тоже о многом умолчала: сказала, что ляжет туда только на обследование, а потом будет лечить свою обострившуюся астму и анемию дома. И тоже попросила держать этот разговор в секрете. С тех пор как Сэнгава перестала появляться на работе, они иногда общались, последний раз в середине июля. Говорит, нормально поговорили, ничего странного она не заметила.

— А что насчет похорон? — спросила я.

— Родственники решили, что похороны будут сугубо семейными.

— То есть закрытыми?

— Да. Я это тоже уточнила у той женщины из издательства — она сказала, пустят только по приглашениям от членов семьи.

— Но ведь это… — задумалась я. — Ведь это не значит, что Сэнгава сама их об этом попросила?

— Вряд ли она о чем-то просила. Похоже, все произошло внезапно. Врачи как раз собирались сменить методику лечения. Метастазы уже пошли в мозг и в другие места, поэтому обсуждался вариант с лучевой терапией. Скорее всего, к такому никто не был готов. Так говорит ее коллега.

— Ясно, — сказала я.

— А ты когда последний раз разговаривала с Сэнгавой? Вы с ней общались?

— Последний раз, — я подняла голову и вздохнула, — у тебя в гостях. Наша последняя встреча и последний разговор.

— Я тоже с того дня с ней нормально не виделась.

— А что думаешь насчет похорон?

— Думаю, вряд ли смогу туда пробраться. Есть много людей, которые тоже работали с ней и общались ближе, чем я, но даже их не пустят.

Мы снова замолчали.

— На работе говорят, когда все немного поуляжется, хорошо бы организовать поминки. Но…

— Да.

— Это… — Юса шмыгнула носом. — Просто не могу в это поверить.

— Да.

— Это же вообще не в стиле Сэнгавы.

— Да.

— Сто процентов она даже завещание не написала. Потому что умирать не планировала.

— Да.

— Она прочла за свою жизнь столько чужих рукописей, и ей всегда было что сказать по поводу прочитанного…

— Да.

— А теперь сама, ничего не сказав…

— Да.

— Вот так внезапно взяла и…

— Да.

— Наверное, ей и самой не верилось.

Я вспоминала о маме и бабушке Коми. Обе знали, что у них рак, но ни объяснений о том, на какой он стадии и насколько это критично, ни лечения толком не получили. И поняли, что происходит, совсем незадолго до смерти. И мама, и бабушка Коми провели свои последние дни в общей палате маленькой захолустной больницы на краю Сёбаси, где практически не было никакого оборудования. Они угасали на глазах, лежа там под капельницами. Я вспомнила здание больницы, облицованное сине-черной плиткой, и холодные пальцы ног, торчащие из-под простыней.

— Но это произошло так быстро, — проговорила Юса, сдерживая всхлипы. — Если бы я вставила такую линию в свой роман, любой редактор сказал бы, что события развиваются слишком стремительно.

— Да.

— Нацумэ… Может, приедешь сейчас ко мне? Приезжай, а?

— К тебе домой? — спросила я.

— Да, и Кура тоже тут. Тут еще мама, правда, но ты все равно заходи. Можно вместе поужинать, — сквозь слезы проговорила Юса. — Кура тоже тут. Приезжай. Поедим что-нибудь… вместе…

— Спасибо, Юса, — поблагодарила я, прижимая ладонь к щеке.

— Не «спасибо», а вызывай такси и приезжай.

— М-м.

— Прямо сейчас.

— Спасибо тебе, Юса, — сказала я. — Но я чувствую, что сегодня мне лучше побыть дома одной.

Я некоторое время стояла, уставившись в окно. Наконец решила приготовить себе ужин, но кусок в горло не лез. Отставив тарелку, я отправилась под душ, а потом с полотенцем на голове забралась под одеяло.

До ночи было еще далеко. Пейзаж за окном постепенно синел, в комнату просачивались летние сумерки. Откуда она берется, такая синева?

Закрыв глаза, я увидела улыбающееся лицо Сэнгавы. Интересно почему? Часто ли мы с ней улыбались друг другу? С каким серьезным видом она рассказывала о своей работе или выспрашивала меня про мой роман! Но сейчас в памяти почему-то ожила ее улыбка.

Как в тот вечер, когда мы шли по Омотэсандо и вокруг сияла рождественская иллюминация. «Красиво», — сказала мне Сэнгава и широко улыбнулась. Кажется, я тогда подумала: «Так вот как она улыбается». Или когда мы с ней встретились после того, как она сделала себе перманент. Я сказала, что ей идет, она смутилась, но на лице у нее все равно появилась радостная улыбка. Получается, мы улыбались друг другу не так уж и редко. Думая об этом, я разглядывала темнеющее небо.

Я понимала, что Сэнгава умерла. И все, что рассказала мне Юса, правда, и что теперь мне следует осмыслить эту реальность. Однако разум не мог ее вместить. Меня как будто парализовало от шеи и выше: все то, что способно было ощущать горе и муку, словно одеревенело. Осталось только туловище, и оно болело. Меня никто не бил, я ни обо что не ударялась, просто лежала на футоне, как неживой предмет, но все равно чувствовала боль. Будто мои внутренности налились кровью, разбухли, посинели и давили изнутри на мышцы, жир и кожу, пытаясь вывалиться наружу.

В синеватом сумраке комнаты я взяла телефон, чтобы перечитать нашу с Сэнгавой переписку. Просмотрев список имейлов, я изумленно ахнула: мне казалось, мы так много общались, но на самом деле сообщений от нее у меня осталось всего семь.

Письма были лаконичные, несколько строк, и все. Что ж, логично. Если вдуматься, я ведь с Сэнгавой толком и не работала. Все зависло на предварительной стадии — мы вели расплывчатую, ни к чему не обязывающую переписку. Вроде бы мы столько общались, беседовали о стольких вещах, но все это растворилось, не оставив следов. Оказалось, у меня нет ни одной фотографии Сэнгавы. И не только фотографии. Какой у нее был почерк? Я видела его на посылках и бандеролях, но упаковки не сохранила, а в памяти у меня не осталось даже общего впечатления о нем. Мы столько виделись, столько разговаривали, она входила в круг моих немногочисленных, действительно очень немногочисленных друзей — то есть была для меня дорогим и близким человеком. Но при этом я ничего о ней не знала. И у меня не осталось ничего, что помогло бы мне узнать ее лучше.

Лестница… Сэнгава бежала за мной по лестнице на станции Мидоригаока, а потом искала меня на платформе. Это стало моим последним воспоминанием о ней. Я видела, что она озирается в поисках меня, наши взгляды на мгновение встретились, а потом я опустила голову, пряча глаза. Почему я не связалась с ней после этого? Она ведь оказалась права, а я ошибалась. Что, если бы я тогда не сбежала, а поговорила с ней нормально? Было не так уж поздно — мы могли бы пройтись пешком до следующей станции. Может быть, она даже извинилась бы передо мной за то, что наговорила на эмоциях, сказала бы, что нельзя ей столько пить. Если бы в тот вечер мы расстались более спокойно, может быть, Сэнгава связалась бы со мной, когда попала в больницу. Я могла бы хотя бы выслушать ее. От этой мысли в груди заныло. Но, возможно, Сэнгава и не думала о том, чтобы связаться со мной. Возможно, у нее не было никакого желания делиться со мной сокровенными переживаниями. Возможно, наши отношения ее вообще не волновали. Возможно, это я причисляла Сэнгаву к своим друзьям, а сама для нее ничего не значила. Была не более чем знакомой, ничем не выделяющейся из множества людей, с которыми она контактировала по работе.

Я вспомнила, как однажды она вдруг позвонила мне поздно вечером и мы пошли в тот бар в подвале. Сэнгава была пьяна, стоял холодный февральский вечер, волосы у меня еще не высохли, в баре было темно, только мерцали огоньки свечей. Мы разговаривали о том о сем. Потом в таком же темном туалете, возле раковины, Сэнгава обняла меня. Может быть, сама не понимая, я разбередила тогда ее чувства? Почему она меня обняла? Может, хотела мне что-то сказать? Или так просто? А может, на самом деле она сердилась на меня? На то, что я не могла дописать роман… Точно, роман, подумала я. Я его так и не закончила. Так и не показала Сэнгаве. Возможно, на самом деле она не сильно и переживала по этому поводу. Может, ее отношение ко мне и моему творчеству было чисто рабочим. В любом случае Сэнгава была единственной, кто подбадривал меня и ждал мой роман. Больше никто. Года три назад, в такой же жаркий летний день, как сегодня, Сэнгава пришла в кафе, чтобы встретиться, чтобы познакомиться со мной. У меня было три года. Целых три! И за это время я ничем не смогла отплатить ей за поддержку. Не смогла узнать ее впечатления. А теперь ее больше нет.

Уже давно наступила ночь, а я все еще лежала без сна на футоне. На меня накатывали волны то сожаления, то тоски, то потерянности, то снова сожаления. Но сна не было ни в одном глазу. Ноги и руки отяжелели, в голове по-прежнему клубился туман, но чем дальше, тем больше меня охватывало возбуждение. Казалось, будто все сосуды и нервы, которые связывали глазные яблоки с мозгом, разом расширились, засвечивая сознание. Несколько раз, когда я вставала с футона, чтобы сходить в туалет, мне вдруг начинало казаться, что за входной дверью кто-то есть. А вдруг, если сейчас распахнуть дверь, то окажется, что за ней стоит Сэнгава, думала я. Один раз я даже открыла ее. Но Сэнгавы там, естественно, не было.

Лежа в темноте с открытыми глазами, я видела, как оживают мои фантазии. Возможно, я все-таки проваливалась в дрему, не знаю, но место, в котором я находилась, принадлежало не сну, а воображению. Ресторан с высокими потолками, стол передо мной, накрытый белой скатертью, пуст — ни еды, ни напитков. Рядом сидит Сэнгава. «Ну зачем вот так умирать, ничего даже не сказав?» — взываю я к ней, уже не понимая, чего мне больше хочется: заплакать или рассердиться. «Вы меня поймите, Нацуко, иначе было никак», — отвечает она со своей вечной растерянной улыбкой и смотрит на меня сочувственно. Глаза сидящей напротив нас Юсы опухли от слез. Но Сэнгава ее как будто не видит, и Юса, хоть и находится с нами за одним столиком, все это время рыдает в одиночестве. Рядом с ней Юрико Дзэн с Курой на руках и Риэ, которая серебристыми ножничками с ландышами вырезает из белоснежного листка бумаги изящный цветок. Юса никого из нас не замечает, но Юрико Дзэн гладит ее по спине и шепчет: «Бедняжка», как бы не обращаясь ни к кому конкретно, тихонько, себе под нос. «Может, и так», — улыбается Сэнгава. «Но теперь ей уже не больно», — говорит Юрико Дзэн. Одной рукой придерживая Куру, другой она продолжает гладить плечи Юсы, которые сотрясаются от рыданий.

В этот момент я вдруг снова ощутила чье-то присутствие, на этот раз на кухне, и встала с футона, чтобы проверить. В голове жужжало, словно в мозгу искрили электрические разряды. Если то, что мы видим, есть результат взаимодействия реальности с нашим разумом, то мне в моем взвинченном состоянии могло запросто примерещиться что угодно. Мне казалось, я вот-вот увижу что-то, что обычно скрыто от глаз, что принято считать несуществующим. Раньше со мной такого не бывало. После смерти мамы и бабушки Коми бессонными ночами меня еще долго посещало ощущение, что в квартире кто-то есть. Снова и снова я оглядывала комнату, открывала двери, но никогда не видела там ни бабушку Коми, ни маму. Да, точно. С тех пор как они умерли, я ни разу их не видела. Они ни разу меня не посетили. Это казалось чем-то ужасно неправильным, чудовищно несправедливым. Из-за такой ерунды, как смерть, я уже больше двадцати лет не могу ни увидеться с бабушкой Коми и с мамой, ни поговорить с ними. Вдруг захотелось закричать во весь голос. Из-за такой ерунды, как смерть! Прислонившись к холодильнику, я вглядывалась в угол комнаты. Там ничего не было: ни движения, ни звука.

Я подумала об Айдзаве. Интересно, чем он сейчас занят? Может быть, ожидает ночных вызовов в клинике? Как-то он рассказывал, что врачи, выезжая по ночному вызову, чаще всего находят пациентов уже мертвыми. «Из-за какой-то ерунды, из-за смерти с человеком больше нельзя даже поговорить, он берет и исчезает… вам не кажется, что это неправильно?» — хотелось спросить у Айдзавы. Хотелось рассказать ему, что я не знаю, как относилась ко мне Сэнгава, но мне она была очень дорога, а теперь она умерла. Хм… дорога? Действительно ли я настолько ценила Сэнгаву? Я почувствовала, как внутри заворочался страх. Ценила ли я ее на самом деле? Если совсем честно? Что это вообще значит — ценить человека? Я не понимала. Не понимала. Что, что это значит, хотела я спросить у Айдзавы.

Вот бы Айдзава оказался сейчас рядом. От этой мысли на глаза наворачивались слезы. Но это были пустые терзания. Эмоциональный тупик. Я сама сказала ему, что больше не собираюсь с ним встречаться, и с тех пор он не предпринимал никаких попыток со мной связаться. К тому же в середине июля я заметила его возле станции, и он был там с Юрико Дзэн. Я увидела их в окне «Старбакса» и поспешно ушла. Айдзава говорил, что хочет со мной видеться, что ему тяжело без наших встреч, но наверняка это было временное помутнение разума, что-то мимолетное, а потом он понял, что должен и хочет быть именно с Юрико Дзэн. Айдзава, вероятно, жив — но если я больше никогда не смогу с ним встретиться, никогда не смогу его увидеть, то что в таком случае означает для меня это «жив»?

И тут я вдруг подумала: может, на самом деле я смогла бы заняться сексом с Айдзавой? Сердце забилось чаще, щеки запылали. Неужели я до сих пор к этому неспособна?

Что, если такой проблемы больше нет? Стоя на кухне в кромешной темноте, я стянула шорты до середины бедер и сунула руку в трусы. Провела ею по промежности. Там было мягко, была щель, и, если приложить усилие, пальцы, кажется, могли бы проникнуть глубже. Складка и бугорок. Только и всего. Сколько я ни пыталась нажимать на них и поглаживать пальцами, ничего не происходило. В районе промежности ощущалось влажное тепло, но объяснялось оно, скорее всего, жарой и духотой.

Не меняя позы, я задумалась о сексе. Что значит быть неспособной или, наоборот, способной к нему? На физическом уровне вроде бы никаких препятствий нет: я взрослая женщина и с половыми органами у меня все в порядке. Значит, я могу им заниматься? Нет, подумала я. Мои половые органы, в существовании которых я только что убедилась, не предназначены для таких вещей. Они не для секса. Эта мысль отчетливо сложилась в мозгу. Гениталии были у меня и в детстве, пусть другого размера и немного другой формы. Тогда я ими не пользовалась, и это было нормально. Что же странного в том, что я не делаю этого сейчас? Что тут такого уж неестественного?

Да и вообще, как одно соотносится с другим? Почему нежные чувства к человеку обязательно должны быть связаны с определенными частями тела? Я всего лишь хочу встретиться с Айдзавой и поговорить о важном, хочу быть с ним рядом, хочу общаться. Но что-то мне подсказывает, что раз у меня есть такие желания, то придется задуматься и о сексе. Почему мои мысли крутятся вокруг него, хотя Айдзава ни на что подобное даже не намекал? И почему эти мысли пришли ко мне в ночь после известия о смерти Сэнгавы?

Это же хорошо, говорит мне Юрико Дзэн. Сэнгаве больше не больно. А вам… Вам хотя бы удалось избежать непоправимой ошибки. Вы сохранили в себе нечто от ребенка, и это замечательно, разве нет? Детское тело. Ту часть вас, которая остается мягкой, неопределенной, у которой еще нет никакого предназначения. Она просто есть, такая же мягкая, как раньше. Юрико Дзэн. Маленькая Юрико Дзэн. На еще совсем маленьком носике и щечках чуть брезжит галактика. Крепко зажмурившись, я замотала головой в темноте.

— Привет, Нацу! Давно не созванивались!

Голос Мидорико, которого я и правда уже давно не слышала, был таким жизнерадостным, что я невольно улыбнулась.

— Ох, тут такая жарища… Ты меня слушаешь? Нацу!

— Прости! Конечно, слушаю, — извинилась я. — В Осаке вроде вообще кошмар, да?

— Да, жесть! Дышать страшно. Кажется, что воздух высосет из тебя всю влагу, — весело сообщила Мидорико. — Мы тут уже все как вяленые рыбки!

— Отличное сравнение… У нас в Токио то же самое. Чем сейчас занимаешься? Все время на подработке?

— Ага. Но нашему заведению скоро крышка.

— Это почему?

— Там хорьки завелись, — простонала Мидорико. — Хорьки!..

— В твоем ресторане? — удивилась я. — В ресторан пробрались хорьки?

— Не просто пробрались, они его захватили. Это дурдом! Полный дурдом! Наш ресторан находится на первом этаже развалюхи, которой больше тридцати лет. Поначалу все держалось, но с конца весны посыпалось на глазах. Пришлось делать серьезный ремонт — менять электрику, водопровод и так далее. Ну вот, ремонт начался. Во всем здании.

— М-да…

— А над нами, на втором этаже, находится одно странное заведение. Они там занимаются мануальной терапией, гаданием и консалтингом. Плюс тренингами по личностному росту. Такой оккультно-коучинговый салон. По идее, они должны были знать о ремонте. Всюду ведь налепили объявления: такого-то и такого-то числа будет производиться то-то, то-то и то-то, надеемся на ваше понимание. Ну вот, ремонт начался, шум, грохот, все как положено, ремонт есть ремонт. И тут влетает хозяйка салона и орет: «Это что такое?!! Что происходит?!!» Мы ей объяснили, что это ремонт, вас о нем предупреждали. Она поворчала и ушла. Но на следующий день — все по новой. Мы сначала думали, она над нами издевается, но нет. Помнишь фильм, где герой все забывал через несколько минут, поэтому постоянно все записывал на бумажке, на стенах… «Помни», точно. Не смотрела, Нацу?

Я призналась, что нет.

— В общем, то же самое, только у этой тетеньки памяти хватало ровно на сутки. Свихнуться можно!

— А хорьки-то откуда взялись?

— Сейчас дойду до них. Так вот, однажды из потолка вдруг выпадает доска, и из дырки валится хорек!

— Прямо в ресторан?

— Ага, причем при посетителях! Скандал! Ресторан не какой-то там изысканный, обычный с западной кухней, но если вдруг — бдыщ! — с потолка падает хорек, тут трудно не среагировать, правда?

— Да уж, — кивнула я.

— Вот и я так считаю. Ну, так-то канал недалеко, и здание грязное. Наверное, ремонт спугнул выводок хорьков, и они стали метаться в поисках безопасного места. По вечерам я иногда мельком видела их на улице. В общем, если подумать, все объяснимо, вот только такие случаи стали происходить снова и снова. Дырку в потолке мы заделали, но хорьки стали шнырять по полу, вываливаться из других мест и так далее…

— Ну, они тоже каждый раз жизнью рискуют. Упадут случайно в кастрюлю на кухне — и все, получится из них суп.

— Знаешь, они всегда падают очень удачно, четко в зал ресторана, — сообщила Мидорико. — И вот наш главный менеджер стал говорить, что это все же подозрительно. Да, здание старое, рядом грязный канал, но уж как-то все слишком странно. Короче, он решил, что хорьков нам подкидывают из оккультного салона наверху. Пошел с ними ругаться. Там, конечно, все отрицают — ну правда, как вообще можно подкинуть хорька? Их попробуй еще поймай… да и вообще, ради чего?

— Непонятно…

— Вот именно. Но у нашего главного, видимо, тоже немного крыша поехала, и он стал настаивать, что это точно проделки наших эзотериков. Оставил нас всех после работы, типа на собрание, и стал нам втюхивать свою конспирологию. Дескать, салон связан с некой сектой, что хозяйка якобы ничего не помнит, это спектакль… И вообще тут запросто могут прослушивать, говорил он и переходил на язык жестов. В общем, совсем ку-ку. Так между нашими этажами завязалась война. А хорьки продолжали откуда-то сваливаться. Посетителей резко поубавилось. Я хотела как-нибудь смягчить ситуацию и сказала менеджеру: «Может, уже возьмем и поменяем название ресторана на “Дом хорьков”?» А он мне: «Почему это мы должны менять название? Пусть сначала эти уроды сверху поменяют». Ход мыслей, конечно, потрясающий… Плюс он еще решил, что в следующий раз, как только к нам упадет хорек, мы должны его поймать и закинуть обратно на второй этаж, и так со всеми хорьками до единого, поэтому надо тренироваться их ловить… Представляешь? Какой-то круговорот хорьков в природе…

— И не говори! — засмеялась я. — А если серьезно, то вам, конечно, жутко не повезло. Хорьки хоть и лапочки, но в ресторане они ни к чему.

— Ага… — Мидорико вздохнула. — Кстати, Нацу!

— Да?

— Мой день рождения уже совсем скоро. — Моя племянница кашлянула. — Ты же приедешь, как обещала?

— Да, по крайней мере, собираюсь, но… — сказала я.

— Но вы с мамой так и не помирились.

— Да мы не то чтобы прямо поссорились… Маки про это говорит? Она там в порядке? — спросила я.

— Ну, так-то в порядке. Но она говорит, что вы уже сто лет не общаетесь. Что она не знает, как теперь начать разговор. Очень переживает.

— Понятно.

— Мама рассказала, из-за чего вы поругались. Все повторяла, что тогда она просто очень сильно удивилась.

— Удивилась, значит…

— А помнишь, — сказала Мидорико, — помнишь, как давным-давно, когда я была еще маленькой, мы с мамой поехали к тебе в гости? Вдвоем. Было лето, такая же жарища, как сейчас.

— Да, я помню. Маки еще вечером долго не возвращалась.

— Тогда мама решила увеличить грудь и всех нас на уши поставила. А теперь вы с ней поцапались. Вот же неугомонные сестры! — комично вздохнула Мидорико. — Миритесь уже, устала я от вас.

— Ты абсолютно права, — виновато сказала я.

— Ну, в любом случае осталась всего неделя. Просто садись на синкансэн и приезжай, ладно? Мы так редко собираемся всей семьей, и вообще, ты обещала. Я тебя жду.

— Угу.

— Ты какого числа к нам собираешься? Как и планировали, приедешь тридцать первого и переночуешь у нас?

— Угу.

— Тогда позвони, как доберешься до Осаки и будет ясно, когда тебя ждать. Я тебя встречу на Сёбаси! А потом поужинаем где-нибудь все втроем.

Я пошла на кухню, набрала стакан воды из-под крана и тотчас выпила. Потом вернулась в комнату и, распахнув занавески, уставилась в окно. На деревьях у соседнего дома трепетала листва, а за ними виднелось по-летнему голубое небо. В небе висело большое, пышное кучевое облако. Если бы существовал какой-нибудь каталог с идеальными образцами кучевых облаков, оно по праву могло бы попасть на первую страницу. Какое-то время мой взгляд блуждал по его округлым очертаниям. Оно соединяло в себе разные оттенки белого, серого и синеватого, но в целом казалось белоснежным.

Со смерти Сэнгавы прошло около трех недель. Позвонила Юса и рассказала, что на похоронах из издательства было всего три человека — кто-то из руководства, непосредственный начальник Сэнгавы и та коллега-редактор, ее подруга. Из писателей не пригласили никого.

— По словам коллеги, — сказала Юса, — Сэнгава не выглядела сильно исхудавшей. Даже в гробу оставалась красивая.

— Ясно.

— Из-за того, что похороны были чисто семейными, многие из ее подопечных и просто знакомых теперь не могут разобраться со своими эмоциями… Да мне и самой все еще не верится, что ее больше нет. Поэтому ходят разговоры о том, чтобы организовать поминки. Где-нибудь в начале осени — может, в сентябре.

— Угу.

— Говорят, похороны и поминки нужны не мертвым, а живым.

— Да.

— Но мне что-то не хочется туда идти, — тихим голосом произнесла Юса. — Сама не понимаю почему.

Я посмотрела вперед, на идущую под горку асфальтированную дорогу.

По ней, изо всех сил толкая перед собой сумку-тележку, поднималась старушка: белая шляпа с полями, белая рубашка с открытым воротом, бежевые брюки. Ничто не заслоняло августовского послеобеденного солнца, и в его лучах улица выглядела словно под затянувшейся фотовспышкой. Зеленые листья, асфальт с надписью «Стоп!», электрические столбы, старушка с ее тележкой и даже их тени выглядели как на засвеченном фотоснимке. Которое уже мое лето по счету, подумалось мне. Я понимала, что ответ очевиден и равен моему возрасту. Но наверняка где-то существует иное, истинное число, думала я, не сводя глаз с выбеленного солнцем летнего пейзажа.

В последний день августа небо над Токио стали затягивать облака, но из голубых прогалин между ними лился солнечный свет. Я встала в шесть утра, достала из шкафа старый рюкзак и сложила в него запас белья и носков на два дня и умывальные принадлежности. Рюкзак был старый, купленный мной больше двадцати лет назад, но вполне годный, поскольку я его время от времени проветривала. Я позавтракала, выпила чашку холодного ячменного чая и, собравшись с мыслями, вышла из дома.

Я понимала, что быстрее было бы доехать от Сангэндзяи до Сибуи, потом по линии Яманотэ до Синагавы и там пересесть на синкансэн, но решила все-таки отправиться на Токийский вокзал. Во-первых, это конечная станция синкансэна и там можно гарантированно сесть, не бронируя место за дополнительную плату. А во-вторых, через Синагаву я еще никогда не ездила. Я вообще редко пользовалась электричками: ежедневный мой маршрут пролегал от дома к супермаркету возле станции и обратно. К тому же с моим топографическим кретинизмом делать пересадку на огромной малознакомой станции было страшновато.

Теплый утренний воздух ласкал кожу. Я всего лишь шла к станции по серой асфальтированной дороге, которую знала как свои пять пальцев, но людей вокруг почти не было, отчего ощущение было такое, словно в кармане лежит свежевыстиранный и выглаженный, аккуратно сложенный носовой платок. Я вспомнила, как на летних каникулах, когда я еще училась в начальной школе, мы по утрам выходили в сквер на радиозарядку. Соседские дети выглядели сонными, но радостными. В пляжные сандалии набивался песок. Ворковали голуби, от большой дренажной трубы в синеватой тени тянуло сыростью и прохладой. После обеда мы вытаскивали шланг и баловались с водой. От сырой, почерневшей земли веяло особым запахом. Я могла целую вечность наблюдать за тем, как переливается на солнце струя воды, льющаяся из шланга. Иногда я видела на нашем балконе фигурку бабушки Коми, которая развешивала белье после стирки. Она не знала, что я на нее смотрю, и старательно тянулась вверх, чтобы прицепить на перекладину очередную вешалку с одеждой или нижним бельем. Тайком разглядывая ее издалека, я чувствовала, как во мне борются смущение и радость, а еще почему-то нарастает странная тревога: а вдруг так и останется навечно, я здесь, а она там?

До Токийского вокзала я добралась к восьми, и он уже кишел народом. За те годы, что я тут не была, ничего не изменилось. Время будто сложилось, как простыня, — конец к началу. Потоки людей устремлялись к турникетам и прочь от них. Если что и появилось тут нового, то это толпы иностранных туристов. С красной, обгоревшей кожей, одетые в топы, шорты и сандалии, они тащили огромные рюкзаки, которые от малейшего неправильного движения грозили опрокинуть владельцев на пол. То и дело на весь вокзал разносились объявления, разобрать которые было почти невозможно; что-то постоянно то гудело, то звенело, то дребезжало.

Я купила билет без места до станции Син-Осака, нашла ближайший синкансэн «Нодзоми» и встала в конец очереди к двери вагона. Войдя, я села у окна. Вскоре поезд мягко, без единого звука двинулся с места.

Около сорока минут он ехал на запад сквозь город, мимо жилой застройки и торговых центров, пересекая реки одну за другой. Постепенно городской пейзаж сменился полями и пустошами, и поезд начал нырять из туннеля в туннель. За окном показались горы и россыпь домиков у их подножия. Я увидела безлюдную дорогу, уходящую к горизонту между полей, и маленький грузовичок, который медленно ехал по ней вдаль. Черные крыши теплиц сверкали на солнце, вдали поднимались белые перья дыма. Провожая глазами ландшафт, я думала о том, что мне не суждено оказаться ни на этой дороге, ни на краю этого поля, ни на берегу этой реки и не суждено увидеть пейзаж, который открывается только оттуда. Человеческое тело такое крошечное, и нам отпущено так мало времени. Мир почти целиком состоит из мест, куда мы никогда в жизни не попадем.

Едва я вышла на Син-Осаке, как меня стеной обступила влажная духота. Вот оно какое, осакское лето, усмехнулась я, сквозь толпу пробираясь по лестнице на пересадку. Атмосфера города ощущается мгновенно, стоит шагнуть из поезда. Но в чем она? Если прислушаться к разговорам, то, конечно, узнаешь диалект. Но все-таки мне казалось, что дух этого города, который я сразу узнала, вернувшись в него много лет спустя, не только в языке. Может быть, я неосознанно обратила внимание на какие-то характерные местные жесты? Или осакский менталитет сквозит в еще более неуловимых вещах: в выражениях лиц, взглядах, походке? Или в Осаке люди чуть иначе стригутся и одеваются? Возможно, все понемножку. Исподволь наблюдая за людьми вокруг и слушая их разговоры, я села в подошедший поезд и устремила взгляд в окно. Но с каждым покачиванием состава, с каждым стуком колес на душе у меня становилось тяжелее и из груди вырывались вздохи.

Возвращение в Осаку не пробудило во мне ни радости, ни ностальгии. Скорее неловкость и легкое сожаление, как если бы я что-то перепутала и пришла на вечеринку, куда меня не приглашали. На часах было двадцать минут двенадцатого. Я предупредила Мидорико, что приеду, как и обещала, но не сказала, во сколько именно. «Главное, успей к семи, — попросила она. — Я как раз закончу с работой и сразу тебя встречу на Сёбаси, а оттуда пойдем ужинать». Чтобы успеть к обещанному времени, было достаточно выйти из дома после обеда. Но, честно говоря, прежде чем ужинать втроем, я собиралась встретиться с Макико, извиниться как следует за тот раз и помириться с ней. Макико жила в двадцати минутах езды на автобусе от станции Сёбаси. Я думала купить в магазинчике на Сёбаси ее любимые паровые пирожки со свининой и как ни в чем не бывало позвонить ей со станции. Потом мы могли бы выйти из дома пораньше и вместе выбрать какой-нибудь симпатичный подарок для Мидорико.

Однако, когда я наконец добралась до Сёбаси, настроение у меня совсем испортилось. То и дело останавливаясь или оборачиваясь без причины, я побрела куда глаза глядят и в конце концов оказалась на площади перед станцией. Я остановилась, вцепившись в лямки рюкзака. Солнце припекало вовсю, и потная футболка, облепившая мне грудь и спину, делалась все влажнее с каждым выдохом и вдохом.

Я простояла так, обливаясь потом, минут пять или десять. Мне нужно было позвонить Макико, а перед этим — купить пирожки. Но мешало некое мрачное, тяжелое чувство, не имеющее отношения ни к Макико, ни к пирожкам. Оно словно обхватило меня за плечи и тянуло за собой в бездонную черную дыру. На Сёбаси было много народу. Люди приходили и куда-то уходили, кого-то ждали или громко разговаривали по телефону, не слезая с велосипедов. Раньше, когда я здесь работала, по обе стороны от станции обитали бездомные. В любое время дня и ночи кто-нибудь из них обязательно был здесь: просил милостыню, спал на тротуаре или выкрикивал что-то непонятное. Теперь я не видела вокруг ни одного.

Напротив станции я заметила знакомую вывеску кафе: когда-то модным, но давно устаревшим шрифтом на ней было написано: «Роза». Несмотря на дневное время, вокруг надписи мерцали лампочки. Внутрь я ни разу не заходила, но мы с Нарусэ часто назначали встречу возле кафе. Я вдруг вспомнила Кю-тяна, бродячего гитариста и профессиональную жертву автомобильных аварий. В конце концов он неудачно прыгнул под машину и погиб. Вроде бы в последний раз Маки видела его как раз перед этим кафе. Что Кю-тян тут делал? Может, кого-то ждал? Или просто стоял, не зная, куда ему пойти и что делать, прямо как я сейчас?

Я направилась в переулок, где теснились мелкие лавочки. Стоило углубиться туда на несколько метров, как людей вокруг сделалось заметно меньше, а кругом стало гораздо темнее. Мимо меня быстрым шагом прошли несколько человек. Дешевая забегаловка с удоном, куда мы часто заходили по ночам с мамой и Макико, прогорела, и на ее месте теперь был магазин мобильных телефонов. Рамэнная по соседству превратилась в маленькую сетевую столовую. А в витринах книжного, куда я любила заходить перед сменой в баре и разглядывать корешки на полках, были опущены серые ставни. На ступеньках под козырьком сидел молодой человек с сигаретой и в полный голос разговаривал по телефону. Когда я в последний раз приезжала в Осаку, я сразу села в автобус и поехала к Макико. Так что, выходит, по этим местам я не гуляла уже лет двадцать. Аптека, которую я хорошо помнила, тоже закрылась, остался только обвисший и выцветший баннер с рекламой полоскания для горла. Вскоре я вышла на перекресток. Я ждала, что он окажется оживленным — там находились бордели и игровые центры, ресторанчики якинику с длинными узкими залами и бесчисленные бары. Но сейчас лишь кое-где светились вывески и рекламные щиты, да и народу почти не было; впрочем, возможно, это потому, что я пришла сюда в дневное время. Я отправилась дальше бродить по Сёбаси, окутанному летним зноем. Подняв голову, я увидела покосившийся столб и провода, которые, пересекаясь под самыми разными углами, безжалостно исчерчивали и без того крохотный клочок неба. Вскоре показался бар, где мы раньше работали. Прежним в нем остался только лифт — все остальное было переделано до неузнаваемости, а у входа висела табличка с огромной желтой надписью: «Мужской досуг нового поколения! DVD-салон. Индивидуальные кабинки. Регистрация — 1 этаж».

Я завернула за угол и пошла обратно к станции другой дорогой.

Справа я увидела здание больницы, в которой лечились, а потом и умерли мама и бабушка. Я отлично помнила эту вывеску «Клиника N». Тогда в городе только начали появляться мини-маркеты, и в один из вечеров я рассказывала маме про ближайший такой магазин, пока она лежала под капельницей. Мама, всегда веселая и сильная, потерла наши с Макико ладони своей исхудавшей, фиолетовой от синяков рукой и с улыбкой сказала: «Вы уже, наверное, устали. Идите домой, поспите». Мы с сестрой отправились пешком домой по темному городу, и, пока мы шли, мама умерла. Одна, в больничной палате. Пожалуй, и мама, и бабушка Коми всю свою жизнь безвыездно прожили на Сёбаси. Хотя нет. Мама после рождения Макико перебралась в другой район, недалеко от порта, и жила там до тех пор, пока мне не исполнилось семь. И бабушка Коми отправлялась к нам с какими-то бесконечными пересадками, чтобы накормить нас, живших впроголодь, разными вкусными вещами. Если отец был дома, она угощала нас прямо на станции. Утром я шла за мамой к телефону-автомату, ждала, пока она позвонит бабушке Коми, и, если выяснялось, что бабушка собирается приехать, прыгала от радости. Заранее, за несколько часов я уже ждала ее на станции и, едва завидев, бежала обниматься, с удовольствием вдыхая бабушкин запах.

Я нашла в телефоне нашу станцию возле порта и выяснила, как туда добраться. Двадцать восемь минут, с одной пересадкой. Я покачала головой. Конечно, я и раньше знала, что это не так уж далеко. Но получается, что дом бабушки Коми, который в детстве, когда я со слезами на глазах провожала ее до самых турникетов, казался таким далеким… дом бабушки Коми, которая была для меня единственной причиной, чтобы продолжать жить… получалось, он находился от нас меньше чем в получасе езды.

Морем запахло уже на платформе. Я не бывала здесь больше тридцати лет. С тех пор, как мы с мамой и Макико втроем сели в такси и под покровом ночной тьмы уехали из этого района.

Станция за это время сильно изменилась, но схема выходов осталась прежней: от турникетов можно было пойти налево или направо. Многочисленные пассажиры садились в поезд, выходили на платформу, спускались по лестницам, весело переговариваясь насчет жары. Когда мы тут жили, здесь был только порт и главным событием становился заход в него парусных судов. Лет через десять после нашего побега здесь построили большой океанариум, и об этом районе заговорили все. А когда я была маленькой, тут не было ничего. Только бесконечные ряды огромных серых складов, тяжелые волны, бьющиеся о камни, и морская сырость, разлитая в воздухе. «Скоро тут все снесут и затеют большую стройку», — сказал мне как-то раз отец, раскрасневшийся от выпитого пива. «А когда?» — тихонько спросила я, и он радостно засмеялся: «Ну-у, лет через десять — двадцать». Остановившись на площадке у одной из лестниц, ведущих вниз со станции, я посмотрела в сторону порта. Там ослепительно сверкала под белыми солнечными лучами большая крыша какого-то здания — вероятно океанариума, — а рядом возвышалось колесо обозрения.

Об этом районе, о нашей покинутой квартире я время от времени вспоминала, когда мы уже переехали к бабушке Коми. От этих воспоминаний делалось тоскливо. Тощие бездомные собаки и разбитые пивные бутылки, пятна жвачки на дороге. Грязные футоны, немытая посуда в раковине и злые крики снаружи. Словно часть меня все еще оставалась там. Вот стоит ранец с учебниками на вторник, а рядом лежу я и чего-то жду. Словно меня забыли в той квартире, а я не могу сдвинуться с места и не понимаю, что произошло.

На самой большой улице района, переходить которую в детстве было так жутко, что перехватывало дыхание, выстроились в ряд такси, а по тротуару в направлении океанариума двигался поток людей. На углу я увидела знакомую вывеску лапшичной. Она принадлежала семье моего одноклассника. Я осторожно заглянула внутрь: народу не протолкнуться, как раз обеденное время. Кроме лапшичной, ничто не напоминало о прежнем облике района. По обеим сторонам улицы к услугам посетителей океанариума тянулись магазины сувениров. Что было на их месте раньше, я не помнила. Заметив мини-маркет, я купила там два онигири и бутылку холодной воды и пошла дальше, вытирая пот со лба.

Времени было час дня. Слепящее солнце стояло почти в зените. Едва взглянув на него, я зажмурилась, и перед глазами вспыхнули радужные круги. По кромке волос выступали крупные капли пота, и казалось, что кожа и волосы вот-вот зашипят под жгучими лучами.

Я шагала все вперед и вскоре увидела знакомые здания. На одном из них висела маленькая вывеска с надписью «Космея». «Космея» — надпись тянула меня как магнитом. Это была столовая, где днем подрабатывала мама. Несколько раз бабушка приводила меня сюда в мамину смену, и мама выдавала мне комплексный обед. Увидев нас с бабушкой, она расплывалась в широкой, уверенной улыбке. Я с замиранием сердца смотрела, как ловко мама в своем красном фартуке орудует за стойкой, как бодро отвечает всем, кто с ней заговаривает, как она вытирает тарелки и носит подносы с едой. «Мама старается!» — говорила с улыбкой бабушка Коми, и я, повернувшись к бабушке, кивала как заведенная. Еще бы!

Я попыталась представить себе, как открываю дверь «Космеи» и говорю: «Знаете, тут раньше работала моя мама. Очень давно, уже больше тридцати лет назад. Я смотрела, как она усердно работает, и у меня замирало сердце, и я еле сдерживала слезы, даже котлета не лезла мне в рот, хотя это была такая роскошь! Я отворачивалась, пряча лицо, и все-таки откусывала котлету, и она была такая вкусная! И сидела тут с бабушкой, и смотрела, как мама работает…» Рассказать это работникам столовой? Нет, немыслимо. Я отпила воды из бутылки, бросила долгий взгляд на дверь «Космеи», а потом, отойдя в тень дерева, села на скамейку и медленно, не торопясь съела свои онигири.

Потом я еще какое-то время сидела на скамейке и наблюдала за людьми, идущими в океанариум. Ощущая, как по телу стекают струйки пота, и разглядывая новый, преобразившийся облик района с редкими вкраплениями прежних зданий, я пыталась представить себе, в каком состоянии духа когда-то приехала сюда мама. Что она подумала, впервые увидев этот район? Какие чувства вызвал у нее соленый запах моря? Испытывала ли она радостное предвкушение, надеялась ли, мечтала ли о счастливом семейном будущем? А я ведь так и не успела расспросить ее о том, какой она была до того, как стала мамой!

Интересно, а что теперь с нашим домом, где жили мы с Макико, мамой и отцом? Если его не снесли, то достаточно вернуться к лапшичной, свернуть направо и пройти несколько улочек в глубь квартала. Помню, когда мы там жили, по соседству был ресторанчик якинику, а напротив другой, с окономияки, в котором хозяйка управлялась одна, без помощников, а рядом — маленький искусственный прудик, в котором, изящно огибая темно-зеленые водоросли, плавали большие золотые рыбки. По диагонали от нашего дома, на углу, стояла овощная лавка, такая старинная, что продавцы там еще складывали деньги в бамбуковое решето, свисающее на резинке с потолка. Сейчас я с благодарностью вспоминала о том, что они ни разу косо на меня не посмотрели, всегда были добры и шутили со мной, хотя мама постоянно брала у них продукты в долг. Направо за углом была парикмахерская. Ее владелец очень гордился тем, что один его бывший парикмахер стал каскадером в фильмах про супергероев и несколько раз мелькал в телевизоре. Он часто нам рассказывал про него — одно и то же, но очень забавно, в лицах и красках. А на первом этаже нашего дома была пивнушка, возле которой я обычно сидела и ждала маминого возвращения.

Не проведать ли мне наш дом?

Но какой смысл? Я же приехала в Осаку совсем не за этим, что я вообще здесь делаю? Вытирая пот, я смотрела на прохожих. Вспоминала стены, облицованные коричневой глянцевой плиткой. Она была нескольких оттенков, и каждый прямоугольник отливал карамельным блеском. Рядом со входом в пивнушку начинался коридор, который вел к лестнице. В коридоре всегда царил сумрак. На стене висели почтовые ящики, тускло-серебристые. А сейчас, что там сейчас? Даже не верилось, что место, куда я ребенком складывала все свои нехитрые, но дорогие сердцу пожитки, а потом так ни разу и не вернулась, находится в нескольких минутах ходьбы от этой скамейки. Может, все же сходить? Существует ли еще наш дом? Что стало с соседними? Но даже если дом не снесли, что мне с ним делать? О чем думать, когда видишь такое спустя столько лет? А с другой стороны, почему я так этим гружусь? Что такого — сходить взглянуть на место, где жил раньше? И все же мне было страшно. Я не знала почему, но стоило представить, как я стою и смотрю на свой прежний дом, как ноги у меня стали будто ватные.

Я снова зашла в мини-маркет, купила еще воды и стала пить — медленно, по глотку. Потом села обратно на скамейку и рассеянно уставилась на дорогу. Когда я взглянула на часы, они показали полтретьего. Может быть, пора уже вернуться на Сёбаси и позвонить Макико? И написать Мидорико, что я благополучно добралась до Осаки. Да, возможно, именно так и следует поступить. Но я не смогла заставить себя встать со скамейки.

Мимо прошла семья. Две девочки в похожей одежде, видимо сестры, немного отстали от мамы и побежали ее догонять. За спинами у них прыгали голубые рюкзачки. Сначала в маму уткнулась одна, потом ее догнала вторая, обхватив маму руками, куда дотянулась, — за бедра. И все втроем со смехом отправились дальше. Я смотрела им вслед, пока их силуэты не растаяли вдали, потом стерла ладонями пот с лица. Встала, встряхнулась, чтобы поправить рюкзак, свернула направо возле лапшичной и пошла в сторону дома, в котором мы когда-то жили.

Стоило немного отойти от главной улицы, как туристы исчезли и вокруг стало тихо. Безлюдный переулок был залит беспощадно палящим солнцем. Маршрут был мне знаком. Я окидывала взглядом каждую лавку, каждый дом. Какие-то из них были старые, хотя и перестроенные, но большую часть из них я видела впервые. Справа я увидела маленький, поросший травой пустырь. Раньше тут была прачечная самообслуживания, и в дождливые дни я подолгу сидела в ней на скамейке, посреди запаха сохнущего белья, и глядела, как большие дождевые капли падают на серый асфальт и отскакивают от него.

На месте овощной лавки стоял другой дом, серо-голубой, однотонный — будто сложенный мастером оригами из одного листа бумаги. Возраст дома не поддавался определению. Стальная дверь сбоку, матовые окна без занавесок, не поймешь, живет там кто-нибудь или нет. Кафе справа от дома выглядело как прежде, только вот ставни были опущены и, судя по всему, уже довольно давно. Я не спеша шагала дальше по переулку. По пути я не встретила ни одного человека, не услышала ни единого звука. Как будто солнечный свет и жар поглотили все живое вокруг. Справа обнаружилась парковка, на которой не стояло ни одной машины. Раньше — точно, раньше тут был дом, его дверь целый день не закрывалась, люди то входили, то выходили. А еще в этом доме жила большая собака — метис по кличке Сэн, крупная, спокойная, она обычно лежала на крыльце. Я очень любила Сэн и часто подходила ее погладить. Однажды я видела, как она щенилась, как из нее появляются крошечные детеныши, влажные и блестящие, словно внутренности. Сэн вылизывала их, а слепые новорожденные щенки крутили мордами в поисках сосков. Запах подстилки, высунутый собачий язык, темные пятна вокруг глаз… Машинально подняв голову, я увидела наш дом.

И застыла с запрокинутой головой, медленно моргая.

Плитка с карамельным отливом была все та же. Заведения на первом этаже, судя по всему, успели не один раз смениться — на незнакомом мне зеленом козырьке, уже успевшем выгореть, под слоем краски слегка проступали очертания каких-то букв. Окна были закрыты ставнями, сплошь в пятнах ржавчины и плесени. Дом казался совсем крохотным. В два велосипеда шириной. Справа от закрытого заведения темнел проход — тот самый, что вел к нашей лестнице. Я сжала губы. Я знала, что дом невелик, но чтобы настолько… Проход был узкий, не больше метра, так что я решила, что войти лучше боком. Высокий порог соединялся с тротуаром полоской цемента. Этот бетонный прямоугольник, на котором я так часто сидела в детстве, был того же серого цвета, что и раньше. Я хорошо помню, как возле нашего дома появился человек в рабочем комбинезоне и сделал этот цементный пандус. Он не велел до него дотрагиваться, пока тот не застынет. Оставшись одна, я стала наблюдать за тем, как цемент постепенно твердеет, и в какой-то момент, затаив дыхание, нажала на него пальцем. Потом присела на корточки и вгляделась.

След от моего пальца все еще был виден. Крохотная ямка — казалось, отведешь на секунду взгляд, и она исчезнет. Да, именно здесь я сидела чуть ли не каждый вечер, здесь я ждала маму, прислоняясь спиной к карамельной плитке и иногда прикладывая палец к своей ямке.

Коротко выдохнув, я шагнула внутрь.

В коридоре было прохладно и темно и слегка пахло плесенью. Похоже, жильцов в доме не осталось. Здание, одинокое и заброшенное, стояло в ожидании сноса. В сумраке коридора чуть поблескивали заржавевшие почтовые ящики. За ними виднелась лестница. Узкая-узкая. С каждой ступенькой во мне пробуждались воспоминания, словно по коже бежали мурашки. Часто дыша, я поднималась по лестнице. Однажды по ней, такой тесной, что даже одному взрослому не повернуться, бабушка Коми несла меня на спине. На этой лестнице я играла с Макико. По ней я со смехом взбегала вверх, догоняя маму. А в те редкие дни, когда мы решали пойти куда-то все вместе, я видела сверху спину отца, который спускался первым, сунув руки в карманы.

На третьем этаже я обнаружила дверь, оклеенную пленкой под дерево. Дверь тоже была крошечная. Внимательно вглядевшись в древесный узор на пленке, с которым у меня было связано столько воспоминаний, я положила ладонь на дверную ручку и попробовала ее повернуть. Она не поддалась. Я сделала еще одну попытку. Бесполезно — дверь была заперта. Одной рукой утирая пот, льющийся со лба в глаза, другой я снова схватилась за ручку и затрясла дверь. Она не поддавалась. Я ударила в нее. Но дверь только задребезжала в ответ. Я ударила сильнее. Я стучала изо всех сил, будто спасаясь от погони. Мне казалось, что, если эта дверь откроется, может быть, я смогу снова встретиться с прежней жизнью. Когда я взбегаю по лестнице с ранцем за спиной, и дверь распахивается мне навстречу, и мама в красном фартуке говорит: «Привет, солнышко». Если эта дверь сейчас откроется, может быть, за ней я увижу свою белую толстовку, и кукол, и ранец. Я найду ту радость, те сны, тот маленький столик-котацу, вокруг которого мы сидели всей семьей, и зарубки на дверном косяке, отмечающие наш с Макико рост, и красные пластмассовые чашки в посудном шкафу. И распахну наконец то самое окно, и, может быть, снова увижу, снова встречу… Я понимала, что это невозможно, но все равно продолжала колотить в дверь. Маленькую дверь, ведущую в квартиру, где мы жили. Я подумала об отце. Наш отец, где бы он ни был, наш отец, который однажды взял и пропал, помнит ли он? Вспоминал ли хоть раз о нашей совместной жизни, о нас?

Я села на ступеньку отдышаться. Потемневший пол был весь в трещинах, в углах виднелась застарелая грязь. На лестничной площадке громоздилась куча хлама: отсыревшая картонная коробка, выцветшее ведро, из которого торчала грязная швабра, задубевшая тряпка, черный целлофановый мешок непонятно с чем. Все это покрывал толстый слой пыли. Кучу озарял слепяще-белый солнечный свет, падавший через небольшое окошко.

И тут вдруг раздалась музыка. Я вскочила как от удара током и непроизвольно прижала руку к горлу. Но это всего лишь звонил мой телефон. Я вспомнила, что так и не написала Мидорико. Сбросив с плеч рюкзак, я открыла «молнию» и достала трубку. На экране горело имя — Айдзава.

— Алло, — послышалось из динамика. — Алло. Это я, Айдзава.

— Да, — ответила я вдруг севшим голосом и сглотнула.

— Нацумэ… — начал Айдзава. Тон у него был напряженный.

— Вы меня удивили, — искренне призналась я. — Даже не представляете насколько.

— Простите, что я так внезапно. Но, честно говоря, я и сам удивлен. Не был уверен, что вы ответите.

— Телефон так резко зазвонил…

— Нацумэ.

— Да.

— Ваш голос немного… вы не простудились?

— Нет, — выдохнула я. — Просто голос сел от неожиданности.

— Простите меня еще раз…

— Ничего, я, в общем-то, пришла в себя.

— Можно с вами сейчас немного поговорить?

— Да. — Я сделала вдох и выдох: сердце так колотилось, что я испугалась, вдруг Айдзава это услышит.

Он тоже вздохнул.

— Вы сказали, что больше не будете со мной видеться, и я… — Он кашлянул. — Я думал об этом, очень долго думал. Если вы действительно больше не хотите меня видеть и говорить со мной — а вы мне уже сказали это прямым текстом… Тогда, наверное, с моей стороны бестактно вот так вам звонить, и надо просто принять ваше решение как данность. Но все же…

— Угу…

— Все же мне так хотелось с вами встретиться, поговорить, — продолжил Айдзава, — что я не выдержал и позвонил.

На некоторое время мы оба умолкли.

По прошествии тридцати с лишним лет, снова сидя на лестнице своего дома, я слышала в трубке голос Айдзавы, а мой собственный голос гулким эхом отдавался в этом темном, знакомом до слез коридоре — все это было так странно! Я как будто находилась внутри чьего-то сна, и голова моя шла кругом. Я прижала телефон к уху еще сильнее и несколько раз моргнула.

— У вас сегодня, — произнесла я, — день рождения, верно?

— Ого, вы не забыли?..

— Конечно, не забыла.

— Как удачно, что я родился в один день с вашей племянницей.

— Дело не только в этом, — рассмеялась я.

— Нацумэ…

— Да?

— Все ли у вас хорошо? Как вы поживаете?

— Я?

— Да.

— За эти два месяца… — начала я, — моя жизнь никак не изменилась, но у меня такое чувство, будто бы произошло очень много всего.

Мы еще немного помолчали.

— Знаете, я сейчас в своем старом доме, — небрежно сообщила я.

— Старом доме?

— Да. Я вам рассказывала весной. Дом, из которого мы с мамой и сестрой сбежали под покровом ночи. А сейчас я вдруг взяла и приехала сюда.

— А, в порту?

— Да, — засмеялась я. — И знаете что? Он такой крошечный! Даже не верится. Я сейчас сижу на лестнице этого дома, и все вокруг маленькое-маленькое. С тех пор прошло уже тридцать лет. Тут теперь вообще ни души. Впрочем, это нормально.

— То есть вы сидите там на лестнице одна?

— Да. И лестница тоже такая узенькая. Все, как и положено, состарилось, но при этом осталось таким же, как и раньше. Только никто здесь больше не живет, поэтому кажется, будто я сижу на руинах.

— Нацумэ.

— Да?

— Все эти два месяца я думал, как бы с вами встретиться. Во время нашего последнего разговора вы упомянули, что будете в Осаке тридцать первого числа, поэтому…

Я кивнула.

— Поэтому я решил: если я приеду в Осаку и если вы ответите на мой звонок, то, может быть, вы согласитесь и встретиться со мной, хотя бы на десять или двадцать минут, — продолжал Айдзава. — Просто больше я ничего не знал… кроме того, что в этот день вы собираетесь в Осаку.

— Только не говорите мне, что вы… — ахнула я. — Вы что, сейчас в Осаке?

— Всего на полчаса, — попросил Айдзава. — Пожалуйста, давайте встретимся и поговорим.

Меня снова окружила тишина. Я все так же сидела на лестнице, крепко сжимая лямки рюкзака. Затем медленно поднялась и снова внимательно посмотрела на дверь. На местами отклеившуюся пленку, на цифры 301 на табличке, покрывшейся коричневым налетом. Приложив ладонь к шероховатой стене, в последний раз окинула дверь взглядом и выдохнула.

Потихоньку, ступенька за ступенькой я спустилась с лестницы и вышла в коридор. Там остановилась, выпрямилась и посмотрела в сторону выхода. Узкий прямоугольник входа был залит солнечным светом. Я глядела на этот свет распахнув глаза и не смаргивала слез.

17. Не прощаясь

Ветер со стороны порта окатывал меня невидимыми волнами, оставляя на коже запах морской воды.

Айдзава появился на станции пятьдесят минут спустя. Я стояла там же, где в детстве ждала бабушку Коми, и, завидев его возле турникетов, почувствовала что-то вроде головокружения — у меня даже ноги подкосились. Отыскав меня взглядом, Айдзава слегка наклонил голову в поклоне, а потом, когда миновал турникеты, поклонился еще раз. Я поклонилась в ответ. С тех пор как мы виделись в последний раз, прошло четыре месяца. Айдзава был в белой рубашке с длинным рукавом и бежевых брюках.

Не сговариваясь, мы спустились вниз и зашагали по большой улице, влившись в людской поток. Некоторое время мы шли молча, я слева, он — справа. Я смотрела исключительно себе под ноги, но потом подняла глаза, и наши взгляды встретились. Я тотчас отвела взгляд и снова уставилась в асфальт.

— Правда, мне очень неудобно, что я вас так внезапно вытащил, — тихо сказал Айдзава. — Навязал вам эту встречу… Вы, наверное, на меня сердитесь.

— Нет, — покачала головой я. — Просто все это так странно. Словно за гранью реальности. Что мы с вами гуляем по этим местам.

— Да, я понимаю, — виновато кивнул Айдзава. — Простите меня еще раз. У вас наверняка были другие планы.

— Я только что связалась со своими, и мы решили встретиться в семь, так что никаких проблем, — сказала я. — Но послушайте… что вы собирались делать, если бы я не приехала сегодня в Осаку?

— Ну… — смутился Айдзава. — Наверное, снова сел бы на синкансэн и вернулся в Токио.

— Логично, — рассмеялась я.

Айдзава тоже робко усмехнулся.

— Чувствуете? Пахнет морем, — сказала я и показала рукой в сторону океанариума. — В той стороне порт, совсем близко отсюда. Меньше десяти минут пешком. А это здание — океанариум. Довольно известный и большой. Смотрите, там даже колесо обозрения есть.

— Об океанариуме я слышал. Кажется, там можно посмотреть на редких рыб. Вы там не были?

— Нет. Я в этих краях вообще лет тридцать не была.

— С тех пор здесь все изменилось?

— Местами да, изменилось. Но что-то осталось как было. Вот эта улица, например. И некоторые заведения все еще работают, — ответила я. — Видите, там лапшичная? Раньше она принадлежала родителям моего одноклассника. Название сохранилось то же самое. Может быть, поколение сменилось, и теперь уже он сам там заправляет. Хотя сейчас мне даже неловко о нем вспоминать.

— Почему?

— Мы были очень бедными. Иногда дома не было вообще никакой еды, — усмехнулась я. — В супермаркет не сходишь — денег нет, в овощной лавке уже долгов выше крыши, бабушка, наша палочка-выручалочка, тоже приехать не может… В таких случаях мама отправлялась звонить в эту лапшичную. Из автомата, потому что домашнего у нас не было. Она звонила и заказывала у них две порции удона без всего. С доставкой на дом. А когда приходил доставщик, дверь открывала я и говорила: «Мамы сейчас нет дома».

Айдзава кивнул с явным интересом.

— «Мама отошла и денег не оставила. Когда вернется, я ей передам».

— А доставщик?

— Недоумевал, конечно. Говорил: «Странно, она же нам только что звонила… Как же теперь быть…» Но удон мне всегда оставлял. По словам мамы, рестораны никогда не забирают еду обратно, раз уже привезли на дом. Лапша в бульоне быстро разбухает, и другие клиенты все равно не будут ее есть — она просто пропадет, и все. Поэтому горячие блюда всегда оставляют. Мама нам объясняла, что это не очень честно, но сегодня мы мысленно пошлем лапшичной свои извинения и поедим, а с зарплаты она обязательно вернет деньги. Когда приходил курьер, мама пряталась на крыше, а увидев, что он ушел, спускалась и говорила нам: «Кушайте досыта, девочки». Но ведь у хозяев этой лапшичной был сын, мой ровесник, мы потом учились в одном классе… Сейчас, конечно, немного неудобно перед ним. Но тогда я еще мало что понимала. Хотя мальчик он был добрый. Не знаю, знал ли он про мамину хитрость, во всяком случае он никогда об этом не упоминал и вообще хорошо ко мне относился.

— Какая замечательная у вас мама, — восхищенно проговорил Айдзава.

— Это да, — рассмеялась я. — Еще она умела сама включать электричество, газ и воду, когда их отключали за неуплату. Это нас часто спасало.

— Серьезно, замечательная мама!

— Да, я вот сейчас вспоминаю и тоже так думаю, — со смехом подтвердила я.

— До какого возраста вы здесь жили?

— До семи. До летних каникул первого класса[23].

— Школа тоже была где-то неподалеку?

— Школа… да, отсюда надо пройти два квартала вон туда, повернуть, а дальше прямо, — вспомнила я. — Помню, в первый школьный день меня сфотографировали возле ее ворот. Хотя сейчас уже никаких фотографий не осталось.

— Мне хотелось бы на нее посмотреть, — сказал Айдзава. — На школу, где вы учились.

Пробираясь сквозь поток туристов, идущих в океанариум, мы направились к зданию моей начальной школы. Наш путь лежал через маленькую торговую улицу, где почти все магазины были закрыты ставнями. По пути я делилась с Айдзавой воспоминаниями. Вон там, например, был магазин канцтоваров, в котором нам рекомендовали закупаться, и возле кассы там всегда лежала пожилая белоснежная кошка. А вот здесь, где сейчас пустырь, заросший сорняками, раньше стоял ресторанчик такояки. Всегда битком набитый. На доске с меню красовалась Лам из аниме «Несносные пришельцы». Ее рисовала сама хозяйка, и я часто видела, как легко и проворно она это делает. Мне даже казалось, что она и есть создатель этого аниме. Рядом находился магазин спальных принадлежностей, куда однажды забрались воры. Целое событие, вся округа сбежалась поглазеть, и тогда я впервые увидела, как с помощью серебристого порошка снимают отпечатки пальцев. А теперь я рассказывала об этом Айдзаве, и еще о том, что даже сейчас иногда вспоминаю, как следователь, взмахивая аппликатором, наносил порошок на опоры дома. Айдзава кивал, внимательно разглядывал дома, на которые я показывала, и места, где от них уже ничего не осталось. Дойдя до конца улочки, мы увидели здание школы на другой стороне.

— Вот моя школа, — объявила я. — Хотя я туда и ходила-то всего несколько месяцев.

— Для ребенка несколько месяцев — это много. — Айдзава окинул взглядом школьные ворота.

— Надо мной часто издевались, потому что я из бедной семьи, — проговорила я. — Но одна девочка со мной дружила. Тоже из бедных. Из-за этого нас обеих часто подкалывали, зато мы друг дружку поддерживали.

— Ну, понятно.

— Наверное, она очень удивилась, куда я пропала. Я же ее даже не предупредила. Я потом долго еще переживала, что вот так ее бросила.

Айдзава кивнул.

— Сейчас есть электронная почта, Line и куча других способов связи, но в моем детстве ничего такого не было. Да и сбежали мы из этого района тайком. Я не могла ей написать письмо и предупредить.

— Ясно.

— Я часто думала о ней. Надеялась, что у нее все хорошо.

Айдзава понимающе кивнул и промокнул платком лоб. Несмотря на невероятную жару и духоту, волосы у Айдзавы лежали все так же ровно, плавно опускаясь от пробора вниз и немного назад. Перейдя через дорогу, мы подошли к воротам. Сквозь окна вестибюля была видна сверкающая на солнце спортивная площадка. Потом мы, опять не сговариваясь, пошли дальше и влились в людской поток, устремленный к морю. Народу становилось все больше, и вскоре за углом показалось здание океанариума. Оно оказалось таким огромным, что я не удержалась от восторженной улыбки.

— А раньше тут были сплошные склады, представляете! Даже не верится, что все так изменилось.

— Да он просто гигантский!

Поднявшись по широкой лестнице, мы вошли внутрь. Пот на коже моментально высох, и мы с Айдзавой выдохнули.

— Вот это кондёр! — не выдержав, воскликнула я. — Ой, точно, сейчас так уже не говорят. В общем, я имею в виду, что тут прохладно.

— Есть такое, — засмеялся Айдзава. — Но слово «кондёр» мне нравится.

Народу в океанариуме было не то чтобы очень много, но прилично. Семьи, парочки. Дети носились между кафе и магазином сувениров. Мы с Айдзавой взяли кофе со льдом и, усевшись на скамейку в холле, наблюдали за окружающими. Перед большой схемой океанариума несколько парней и девушек весело обсуждали маршрут, что-то показывая на ней друг другу. Тут же стоял нарядный стенд с рекламой специальной экспозиции и пластмассовый пингвин с вырезанной дырой в голове, и две девчушки по очереди в нем фотографировались. Возле стойки, где можно было поставить оригинальную печать океанариума, сгрудились младшеклассники и после каждого удара печати о лист бумаги издавали восторженные крики. У входа в сувенирный магазин покачивались воздушные шарики в виде морских звезд, морских коньков, черепах и палтусов. Пожилая женщина, держащая за руку совсем еще маленькую девочку, вероятно внучку, объясняла ей, кто это и чем они отличаются.

— Вы вообще бывали в океанариумах? — спросила я у Айдзавы.

— Практически нет, — ответил он. — Сама идея мне нравится, но все никак не складывалось. Интересно, в какое время года вообще принято ходить в океанариум? Наверное, приятнее всего в такие жаркие летние дни, как сегодня? Хотя зимой тут тоже должно быть хорошо.

— Вот бы посмотреть на пингвинов зимой! Мне кажется, в это время они активнее. Я тоже мало бывала в океанариумах, всего несколько раз… Да и сейчас, наверное, не считается, мы же только в холле сидим.

Попивая холодный кофе, мы молча смотрели на идущих по фойе посетителей и бегающих детей. Айдзава то ли задумался, то ли во что-то вглядывался. Наконец он заговорил:

— Что касается Дзэн…

Я взглянула на него.

— Да, что касается Дзэн… хотя для вас это, может быть, не имеет никакого значения. — Айдзава сдержанно кивнул и продолжил, смотря мне прямо в глаза: — Мы с ней расстались. — Он опустил взгляд на стаканчик с кофе, который держал обеими руками, и еще раз кивнул. — Это произошло после того разговора с вами по телефону. То есть, получается, месяца два назад. Я встретился с ней и все ей выложил. Все, что чувствовал, все, о чем думал все эти месяцы. Что когда мы перестали видеться, я почувствовал облегчение. В общем, был максимально честен. И еще признался в том, что появился человек, которого мне хочется видеть рядом больше, чем ее.

— А она… — Я осеклась.

— Она сказала, чтобы я поступал так, как считаю нужным. Это, конечно, на нее похоже… Даже ни о чем не спросила: кто этот человек, что я собираюсь делать дальше и так далее.

— А потом?..

— А потом, собственно, все, — коротко выдохнув, сказал Айдзава. — На этом все закончилось. Я молчал, и она сказала, что не стоит так переживать. Что она знала, рано или поздно мы разойдемся, и лучше сейчас, чем потом.

Мы оба молчали. Ладони у меня были мокрые от капель конденсата, выступивших на стаканчике. Пот холодил кожу, по спине побежали мурашки. Айдзава сидел, чуть наклонившись вперед, опираясь локтями о колени, и не сводил глаз с крышки своего стаканчика. Часы на стене, раскрашенные фигурками всякой морской живности, показывали пять часов вечера. Из динамиков послышалось невнятное объявление, мимо с громким смехом прошли несколько девочек, размахивая пакетами с сувенирами. Не сговариваясь, мы одновременно поднялись на ноги и медленно направились к выходу.

Издали сквозь толстую пелену знойного воздуха донесся пароходный гудок. К теплому морскому бризу начал примешиваться едва заметный аромат летних сумерек. Тени от предметов побледнели, а солнце из белого стало желтым. Близился закат. Мы с Айдзавой молча шагали куда глаза глядят.

Вскоре прямо перед нами возникло колесо обозрения. Мне казалось, что оно должно было быть немного дальше. Я остановилась и, подняв голову, посмотрела на него. Белые и зеленые кабинки неторопливо поднимались вверх по подернутому сумерками небосклону. Айдзава стоял рядом и тоже глядел на кабинки.

— Интересно, а сверху… — прошептала я, — как все это выглядит сверху?

— Ваш родной город и море, — тихо проговорил Айдзава, — и еще, наверное, небо.

Народа у входа на аттракцион стояло немного. Я посмотрела на Айдзаву. Он одними глазами спросил, не хочу ли я прокатиться. Отсюда колесо выглядело огромным: оно не умещалось в поле зрения, а самые верхние кабинки казались лишь маленькими точками на фоне неба. Засмотревшись на них, я почувствовала, будто приподнимаюсь над землей, и вцепилась в лямки рюкзака. Айдзава снова посмотрел мне в глаза, ожидая моего решения. Я неуверенно кивнула. Он сходил за билетами и протянул один мне.

Мы встали в самый конец очереди на вход и стали ждать. Следуя указаниям двух операторов, которые стояли слева и справа, пары и компании из нескольких человек одна за другой усаживались в кабинки. Подошла наша очередь. Сначала, пригнувшись, в кабинку вошел Айдзава, а потом и я, помедлив, взялась за металлический поручень и забралась внутрь.

Кабинка совсем не качалась и скользила вверх так плавно, что иногда становилось непонятно, движется она или нет. Мы с Айдзавой сидели друг напротив друга и смотрели в пластиковое окно. Присмотревшись, я разглядела на нем множество тонких белых царапин, из-за которых пейзаж казался окутанным легкой дымкой. Кабинка бесшумно плыла вверх, прокладывая себе путь сквозь летние сумерки. Крыша океанариума постепенно уходила вниз. Деревья в соседнем парке и окрестные здания становились все меньше и меньше. Показалось море.

Оно было темное, свинцово-серое, расчерченное ровными линиями волн. Несколько кораблей медленно ползли вперед, оставляя за собой маленькие белые следы. Айдзава с легкой улыбкой смотрел вдаль.

— В детстве, — сказала я, — я не понимала, почему люди считают это морем.

— В каком смысле?

— Ну, я знала, что вот это место рядом с моим домом называется «море». В принципе похоже: соленый воздух, волны. Но настоящее море я представляла себе совсем иначе.

— Настоящее море?

— Да, — подтвердила я. — Я часто видела море на фотографиях, читала о нем. И мне стало казаться, что оно должно быть синим-синим и очень красивым, в воде должны переливаться солнечные лучи, а рядом — песчаный пляж, желательно белый, и на него набегают ласковые волны… Можно походить по воде, можно потрогать ее, если захочется. Прикоснуться к волнам. Вот как для меня выглядело настоящее море.

Айдзава кивнул.

— Но море рядом с моим домом было совершенно другим. Оно вовсе не синее, и дотронуться до него нельзя. Оно темное, почти черное, глубокое, и если туда упадешь, то никогда уже не вернешься назад. В детстве я все время думала о том, почему эти два моря такие разные, а называются одинаково.

— А сейчас поняли?

— Если честно, — засмеялась я, — не уверена.

Кабинка продолжала двигаться вверх. По мере того как мы поднимались, море меняло цвет и очертания. От неба его отделяла мерцающая линия горизонта. Я увидела, как высоко в затуманенном небе летит куда-то черная птица. Из труб завода вдалеке поднимался белый дым.

— Сверху столько всего видно, — произнес Айдзава. — В детстве я часто катался на колесе обозрения с отцом.

— С отцом?

— Да. Маме такое не очень нравилось, поэтому мы с отцом всегда ходили в парки развлечений вдвоем. Отца тоже вряд ли можно было назвать любителем аттракционов, но меня на них он водил. Я катался один, а он ждал меня возле входа. Сверху фигурка отца казалась совсем маленькой, даже становилось страшно. Потом он махал мне рукой, и я смущался, но в то же время радовался, — усмехнулся Айдзава. — Но был один аттракцион, перед которым отец не мог устоять. Колесо обозрения. В конце дня, перед тем как возвращаться домой, мы обязательно катались на нем вдвоем. Так что я побывал на колесах обозрения в самых разных парках и увидел с них столько разных пейзажей…

Айдзава потер средним пальцем уголок глаза.

— Нацумэ, вы когда-нибудь слышали о «Вояджерах»?

— «Вояджеры»? — переспросила я. — Это как-то связано с проектами НАСА?

— Именно, — кивнул Айдзава. — «Вояджеры» — это аппараты для исследования космоса. Их запустили в космос примерно лет сорок назад, летом. «Вояджеров» было два. Сначала вылетел второй, а потом, через некоторое время, первый. Они почти что наши с вами ровесники. Каждый аппарат размером примерно с корову. Насколько я знаю, сейчас они летают где-то в двадцати миллиардах километров от Земли.

— Двадцать миллиардов километров… — прошептала я.

— Да, так сразу и не представишь. Недавно я прочел в одной статье, что двадцать миллиардов километров — это примерно семь тысяч шестьсот лет на синкансэне, если считать, что он едет со скоростью триста километров в час. Еще там было написано, что если с такого расстояния кому-нибудь позвонить и сказать «алло», то ответ услышишь только спустя полтора дня.

— Ничего себе!

— Да. Отец очень любил эти «Вояджеры». Каждый раз, когда мы катались на колесе обозрения, он обязательно заводил о них разговор.

Я кивнула.

— «Вояджеры» снимают все, что попадается им на пути, и присылают на Землю. Фото разных спутников, колец Сатурна… Если из самого известного — наверное, все видели снимок огромного золотистого вихря на Юпитере. «Вояджерам» даже удалось сфотографировать Нептун — самую отдаленную от Солнца планету Солнечной системы. И вот тридцать пять лет спустя они вышли за ее пределы. По-моему, это потрясающе. Сейчас они находятся дальше от Земли, чем какие-либо иные предметы, созданные руками человека. «Вояджеры» уже давно завершили свое изначальное задание — так сказать, выполнили свою миссию. Но они и сейчас продолжают летать где-то там, в космосе, поддерживая связь с Землей.

— Сорок лет спустя…

— Да. В темном-темном космосе, где ничего нет, они летят в направлении созвездия Стрельца. Нам трудно вообразить себе расстояние между звездами, но, например, в следующий раз «Вояджер» пролетит мимо очередного объекта только через сорок тысяч лет. К тому же… я сейчас сказал «пролетит мимо», но при этом между ними все еще будет расстояние приблизительно в два световых года.

— Через сорок тысяч лет.

— Звучит невероятно, правда? — улыбнулся Айдзава. — Когда мы катались на колесе обозрения и я капризничал, что не хочу домой, или когда я хныкал, что поссорился с друзьями или меня отругала мама, отец говорил мне: «Когда тебе грустно, всегда вспоминай о “Вояджерах”. Они вечно летят одни-одинешеньки в огромном темном пространстве, где нет ни лучика света, где нет вообще ничего. И это не сказка и не метафора. Это происходит над нашими головами».

Я кивнула.

— Конечно, следовать этому совету непросто, — усмехнулся Айдзава. — Но мысль понятна. В нашей жизни много тяжелого, но для космоса человеческий век — это мгновение, да и вся история человечества, что уж говорить. И если посмотреть на наши горести и радости с этой точки зрения, то на душе становится легче. Дело не в том, что все мы когда-нибудь умрем, а в том, что однажды обязательно придет время, когда даже Солнце погаснет, человечество вымрет, Земля бесследно исчезнет, — но «Вояджеры», может быть, даже после этого продолжат полет где-то в бескрайнем космосе.

Я снова кивнула.

— Знаете про золотые пластинки?

— Золотые пластинки? — переспросила я.

— Они находятся на борту «Вояджеров». На них записаны разные земные звуки: шум волн и ветра, раскаты грома, пение птиц. А еще приветствия на более чем пятидесяти языках. Музыка разных стран. И информация о том, как люди рождаются и растут, об их организме. Какие цвета они различают, что едят, чем дорожат, как устроен их быт. Данные о пустынях, морях, горах, музыкальных инструментах. Вся человеческая цивилизация и наука, все сведения о нашей жизни закодированы на одной пластинке. К ней прилагается игла, с помощью которой можно воспроизвести запись.

Я представила себе музыкальную пластинку золотого цвета.

— Может быть, в далеком будущем на краю Вселенной кто-то найдет «Вояджер». И, может быть, расшифрует запись на пластинке. Наверное, к тому времени уже все исчезнет и от Земли и человечества не останется ни следа, но свидетельства нашего существования, воспоминания могут прожить гораздо дольше нас. Когда я слушал такие рассуждения отца, мне становилось странно от мысли, что сейчас я существую в каком-то месте, но однажды исчезну, и точно так же исчезнет и мое место. Было ощущение, будто я одновременно и жив, и существую только в чьих-то воспоминаниях. — Айдзава улыбнулся: — «Знаешь, Дзюн, люди такие странные. Понимают, что все когда-нибудь исчезнет, но все равно смеются, плачут, создают разные вещи или ломают их. Грустно, но это тоже часть нашей жизни, Дзюн. И это так же прекрасно, как и сама жизнь». Так говорил отец. И добавлял: «Поэтому хватит кукситься, выше нос». Я слушал и по-детски искренне соглашался.

Я кивнула.

— И я шел домой с отцом и представлял себе «Вояджер», который еще десятки тысяч лет будет лететь во тьме открытого космоса, где вокруг него нет вообще ничего, а внутри хранится память о нас. — Айдзава коротко усмехнулся и снова перевел взгляд за окно.

Я даже не заметила, что наша кабинка уже миновала верхнюю точку колеса и стала медленно опускаться, будто замыкая невидимый круг на полотне летнего вечера. Мы смотрели на порт и на небо, по которому протянулись полосы разных оттенков синего.

— Когда я думаю о вас, во мне оживает былое, — сказал Айдзава. — Снова и снова.

Я промолчала.

— После знакомства с вами я понял одну важную вещь. До сих пор я стремился найти своего настоящего отца. Мне казалось, я обязан с ним встретиться, разобраться со второй своей половиной.

— Понимаю…

— Я думал, все мои проблемы из-за того, что я этого не могу.

— Ясно…

— Конечно, это тоже есть, но оно не главное.

— Угу…

— На самом деле меня все это время мучило другое: что я не смог сказать отцу, человеку, который меня вырастил, что мой настоящий отец — это он.

Я посмотрела на Айдзаву.

— Лучше бы я узнал правду еще при его жизни. И успел сказать ему, что, даже узнав ее, я все равно считаю своим отцом его.

Айдзава отвернулся от меня и снова стал разглядывать пейзаж за окном. Ветер развеял легкую дымку облаков, и теперь по небу, словно тушь по влажной ткани, расплывался мягкий розоватый свет. Свет этот дотягивался и до нашей кабинки, окружая волосы Айдзавы чуть подрагивающим ореолом. Я села рядом с ним и осторожно положила руку ему на плечо. Какая большая спина, какие широкие плечи! Но у меня возникло чувство, будто ладонь моя легла на плечо того маленького мальчика. Кабинка с тихим дребезжанием приближалась к земле. Повернувшись к одному и тому же окну, мы с Айдзавой рассматривали море и город, неслышно мерцающие огоньками в такт нашему дыханию.

Мы вышли, легонько подталкиваемые в спину закатным огнем. Я глубоко вдохнула густой воздух летних сумерек. Кожу поглаживал солоноватый ветер. В темноте начинающейся ночи мы направились к станции.

Когда мы перешли большую улицу, справа показались огни лапшичной. К станции стекался поток туристов, которые возвращались домой, и мы двигались вслед за ними. Перед нами выросла лестница, ведущая на станцию, и Айдзава нарушил молчание. Он говорил тихо, но я отчетливо расслышала каждое слово. «Нацумэ, если вы все еще думаете о том, чтобы родить ребенка, может быть, вы согласитесь родить его от меня?» Не останавливаясь, мы зашагали дальше, медленно стали подниматься по лестнице. Айдзава еще раз так же тихо проговорил: «Если вы все еще хотите ребенка, если вы хотите с ним встретиться, то мы с вами могли бы…» Под грохот своего сердца, от которого, казалось, сотрясалось все мое тело, я преодолевала одну ступеньку за другой. Пройдя через турникеты, мы с Айдзавой сели в прибывший поезд и молча уткнулись взглядами в окно, за которым проносился закат.

— Нацу! Приехала!

Раздвинув занавески в дверях ресторанчика и проскользнув внутрь, я увидела в самой середине заполненного зала Макико с Мидорико. Племянница, сияя, привстала, окликнула меня и замахала рукой.

— Да вижу я, вижу, — смущенно пробормотала я, садясь к ним за столик.

Макико сидела, выпрямившись и чуть прикусив губу, — не то от радости, не то от растерянности, не то сдерживая слезы. Когда я подошла, Макико закивала, а потом широко улыбнулась.

Ресторанчик, который мы в итоге выбрали для совместного ужина, находился на Сёбаси и специализировался на окономияки. Макико уже успела выпить полкружки пива, а перед Мидорико стоял бокал с ячменным чаем. На жарочном противне, встроенном в столик, шипели кусочки конняку и ростки сои, от них разносился с детства знакомый сладко-острый запах соуса. Когда мне тоже принесли пиво, Макико радостно воскликнула: «С днем рождения!» — и мы подняли бокалы за Мидорико.

— Двадцать один год… Не могу поверить! — заглядывая дочери в глаза, улыбнулась Макико. — Совсем взрослая!

— Эх, молодость, — со смехом присоединилась я. — Отрывайся по полной, пока можешь!

— С удовольствием! — весело откликнулась Мидорико.

После этого Макико рассказала, что к ним в бар недавно пришла девушка с внешностью, над которой явно поработали пластические хирурги. Никто об этом не обмолвился, чтобы не задеть новенькую. Но чуть ли не с первых дней она сама начала рассказывать о своей пластике, причем запросто, как будто речь шла об обычной косметике: например, где и за сколько она сделала себе складки на веках, где вколола в подбородок гиалуронку, как скорректировала форму носа и так далее. Такая откровенность подкупает, сказала Макико.

— В общем, занятная девочка. Еще и разрисовывает свое лицо как на парад. В последнее время таких много. Ну, кто легко относится к пластике.

— Это да. Но зачем девушке, которая столько денег вкладывает в свою внешность, работать в таком месте? — задумалась Мидорико, жуя конняку. — Есть же бары, где девушки помоложе и поярче, и платят больше.

— Раньше она работала в более престижном баре, но устала, говорит, от жестких требований. Да и отношения в коллективе были непростые. А у нас попроще, зимой можно надевать теплые вещи, и все такое. Ей это нравится, поэтому она планирует остаться у нас. Днем она тоже работает, на другой работе. В маникюрном салоне, — объясняла Макико, отправляя в рот ростки сои. — Вот, это она мне недавно сделала на скорую руку. Классно, скажи? — Макико со смехом продемонстрировала свои перламутрово-розовые ногти.

Мы засмеялись вместе с ней. Потом Мидорико заговорила о Крипке, которого сейчас читала, а затем речь зашла о Харуяме. По словам Мидорико, у них все было хорошо, она показала фото, снятое в горах, куда они недавно ездили вдвоем. Когда я пошутила насчет активного отдыха, она помотала головой и закатила глаза: оказывается, Харуяма увлекается сочинением хайку, поэтому иногда и ее таскает в свои творческие путешествия. На фотографии оба так светились весельем и юностью, что я невольно прищурилась.

Принесли окономияки и якисобу, и мы, разложив их по тарелкам, сосредоточились на еде.

— Кстати, Мидорико, как там хорьки? — в какой-то момент спросила я.

— Представляешь, — отозвалась племянница, — они вдруг исчезли!

— Да ладно? Сами по себе?

— Ага. Просто взяли и пропали.

— Может, кто-то рассыпал там отраву? — предположила я.

— Да вроде непохоже.

— А сколько шума было… — Макико покачала головой.

— Эзотерики сверху тоже вдруг успокоились, — сказала Мидорико, продолжая жевать. — Стала тишь да гладь. Еще и ремонт закончился.

— У вас там точно все в порядке? На втором этаже никто не умер? — засмеялась я.

— Да не, нормально. Видимо, выводок хорьков куда-то перебрался. — Мидорико распахнула свои огромные глаза: — Какие же вкусные тут окономияки! — И довольно заулыбалась.

Выйдя из ресторанчика, мы сели на автобус и поехали к Макико и Мидорико.

Когда сквозь пелену теплого вечернего воздуха показались очертания их дома, где я не бывала уже много лет, я почувствовала смутную грусть, смешанную с ностальгией. Мы поднялись по железной лестнице, грохочущей под ногами, и потом весь вечер смотрели телевизор и разговаривали.

Приняли душ, разложили на полу два футона, устроились на них втроем, положив в середину Мидорико, и, выключив свет, продолжили болтать. Иногда нас разбирал такой смех, что Мидорико вскакивала со словами: «Хватит, я так с ума сойду!» — а потом плюхалась обратно. Но постепенно разговор начал сходить на нет, паузы удлинились, и стало слышно, что Мидорико сонно посапывает.

— Посмеялись, и хватит, — заметила Макико. — Пора спать!

Мои глаза успели привыкнуть к темноте и различали предметы в комнате: вот фанерный шкафчик, вот футболка Мидорико на стене, вот книжные полки — все оттенки синего. Мы с Макико пожелали друг другу спокойной ночи, но некоторое время спустя я окликнула ее:

— Маки…

— Что? — помедлив, отозвалась она.

— Прости меня, — тихонько проговорила я.

В ночной синеве я видела, как Макико повернулась на бок.

— Это ты меня прости, — ответила она. — Я должна была тебя выслушать как следует. Ты наверняка долго думала, прежде чем рассказать мне. А я, дура, завела свою песню, не удосужившись даже ничего узнать…

— Нет-нет, что ты. Я тогда наговорила тебе обидных вещей. До сих пор стыдно.

— Послушай, Нацуко, — сказала Макико. — Я твоя сестра.

Я молча моргнула.

— И я буду твоей сестрой, что бы ни случилось. Все будет хорошо. Вместе мы прорвемся. Если ты приняла решение, значит, так тому и быть, можешь не волноваться.

— Маки…

— Давай спать.

— Давай.

Вглядываясь в туманные очертания окна, проступающие сквозь темноту, я прокручивала в голове одно воспоминание за другим, увиденные пейзажи, услышанные и сказанные слова, и в какой-то момент провалилась в сон, мягкий и плотный, будто меня опустили в глину, чтобы снять слепок. Я проспала до самого утра — крепко, без сновидений.

В середине сентября я связалась с Юрико Дзэн. Нашла визитку с электронным адресом, которую она дала мне при первой встрече, извинилась за то, что беспокою, и попросила о личной встрече. Ответ пришел через четыре дня. Мы договорились встретиться в следующую субботу в два часа дня в одном из маленьких кафе на Сангэндзяе.

Юрико Дзэн вошла туда за пять минут до условленного времени. Мне показалось, что с нашей последней встречи она осунулась еще больше. Не знаю, кто кого заметил первым, но Юрико Дзэн, одетая, как обычно, в простое черное платье, не оглядываясь по сторонам, решительно направилась к моему столику. Отодвинула стул, села, вежливо кивнула. Я ответила ей поклоном.

Когда официант принес нам стаканы с водой и меню, я сразу заказала чай со льдом и Юрико Дзэн попросила то же самое. В зале негромко играла музыка. Это была соната, я сразу ее узнала, но никак не могла вспомнить автора. Я молчала, Юрико Дзэн тоже. Опустив головы, мы обе разглядывали свои стаканы.

— Простите еще раз за внезапность, — нарушила молчание я.

Юрико Дзэн покачала головой. Яркий свет ламп и солнца, бьющего в окно, подчеркивал ее бледность, почти синюшную. Звезды галактики на щеках поблекли и словно остыли. Юрико Дзэн выглядела измученной. Рассматривая свои пальцы, обхватившие стакан, она молча ждала, пока я заговорю.

— Даже не знаю, с чего начать, — призналась я. — Да и вообще не знаю, следует ли мне вам об этом рассказывать.

Юрико Дзэн чуть приподняла голову.

— Но я поняла, что все-таки хочу встретиться с вами и рассказать.

— Это, — тихо произнесла она, — касается Айдзавы?

— Да. Но, честно говоря, в большей степени это касается меня.

Улыбающийся официант поставил перед нами бокалы с холодным чаем и спросил, можно ли ему забрать меню. Я кивнула. Бойко поблагодарив, он исчез в глубине зала.

— Я долго размышляла о том, что вы рассказали мне тем июньским вечером в парке, — произнесла я. — Еще до нашего разговора я много думала, почему хочу ребенка, почему хочу с ним встретиться, откуда взялось это чувство. Я все время спрашивала себя, имею ли я вообще право задумываться о детях. Ведь у меня не только нет партнера, я вообще ни с кем не могу заниматься… этим.

— Не можете? — негромко переспросила Юрико Дзэн, сощурив глаза.

— Не могу. Не возникает желания. Мое тело… это отвергает.

Я призналась ей, что опыт у меня был только с одним мужчиной, что из-за этой моей особенности мы с ним расстались и больше я с тех пор сексом ни с кем не занималась.

— Со временем я узнала о существовании доноров спермы и стала задумываться о том, что с их помощью, наверное, и я могла бы родить ребенка, могла бы встретиться с ним.

Юрико Дзэн молча смотрела на меня.

— Но после нашего разговора в парке я подумала, что, пожалуй, рассуждала слишком поверхностно. Не отдавала себе отчет, чего я хочу на самом деле. И чем больше я об этом думала, тем громче в моей голове звучали ваши слова. У меня появилось ощущение, что я пытаюсь совершить ужасный, непоправимый поступок. Что даже хотеть такого — неправильно. Ведь то, что вы сказали, — абсолютная правда. В этом мире нет ни одного человека, который явился бы на свет по собственной воле. — Я покачала головой и выдохнула: — Решение, которое я уже почти приняла, стало казаться мне эгоистичным и жестоким.

Юрико Дзэн сидела молча, обхватив себя руками за локти, и моргала.

— Наверное, я впервые задумалась над этим противоречием, — продолжила я, — услышав о нем от вас.

— От меня? — севшим голосом переспросила Юрико Дзэн.

— Да, — с трудом выдавила я. — Это вы помогли мне его понять.

Юрико Дзэн медленно повернулась и посмотрела на дверь. Я вгляделась в ее острый подбородок и голубые вены на тощей шее и невольно представила себе густой, темный лес. Там, среди мирно сопящих детей, была и Юрико Дзэн. Она лежала с закрытыми глазами, подтянув коленки к груди, и ровно, спокойно дышала во сне.

— Возможно, вы правы и я совершаю нечто непоправимое. Я не знаю, как все обернется. Может быть, с моей стороны это большая, ужасная ошибка. Но я… — Я почувствовала, что у меня дрожит голос. Вдохнув и снова выдохнув, я посмотрела на Юрико Дзэн. — Я решила, что лучше совершу ошибку, чем распрощаюсь с этой идеей навсегда.

Мы обе молча уставились на свои бокалы. Седовласый мужчина, сидевший позади Юрико Дзэн, поднялся с места и, опираясь на трость, побрел к выходу.

— Я так понимаю, вы собираетесь родить от Айдзавы, — произнесла Юрико Дзэн после долгой паузы.

Я кивнула.

— Ну да, ведь Айдзава… — еле слышно проговорила Юрико Дзэн, прижимая пальцы к векам, — он рад тому, что появился на свет.

Я молча смотрела на нее.

— Я не из таких, как вы. И не из таких, как Айдзава.

Я кивнула.

— Может быть, это просто слабость, — неуверенно улыбнулась Юрико Дзэн и тихим голосом продолжила: — Но если я приму факт своего рождения как нечто правильное, то не смогу прожить на этом свете больше ни дня.

Я зажмурилась. Так крепко, что мышцы хрустнули. Казалось, стоит мне хоть чуть-чуть расслабиться, и вихрь, закрутившийся у меня в горле, вырвется наружу. Сжимая губы, я медленно вдыхала и выдыхала. Мы молчали довольно долго.

— Я прочитала вашу книгу, — вдруг сказала Юрико Дзэн. — Там умирает столько людей.

— Да.

— Но при этом они продолжают жить.

— Да.

— Хотя непонятно, живы они или мертвы. Но все-таки скорее живы.

— Да.

— Вы-то чего плачете? — с улыбкой произнесла Юрико Дзэн и слегка сощурилась, будто не зная, заплакать ей самой или засмеяться.

А потом снова посмотрела на меня. На ее лице читалась решимость не плакать. Мне захотелось обнять ее — но обнять по-другому, не руками и не словами, которые я знала. А каким-то иным, неведомым мне образом притянуть к себе эти хрупкие плечи и маленькую спину. Но я могла лишь тереть ладонями щеки, по которым безостановочно катились слезы, и кивать.

— Это странно, — сказала Юрико Дзэн.

— Угу.

— Это странно.

— Знаешь, недавно я ездила к Сэнгаве на кладбище.

Юса помешала соломинкой кофе со льдом. Тающие льдинки застучали друг о друга.

За два месяца, что мы не виделись, Юса загорела, и по контрасту с кожей сарафан буквально светился белизной. Из-под маленькой соломенной шляпки с черной лентой виднелись коротко подстриженные волосы.

— Я знаю, что это бессмысленно. — Юса скривилась. — Ну а куда еще пойти? Не надоедать же каждый раз ее родне. Да, я никогда не любила кладбищ, и даже сейчас у меня двойственные чувства. С одной стороны, могила — это что-то холодное и дорогостоящее, никак не связанное с умершим человеком. А с другой, теперь мне кажется, что это не такая уж и плохая штука. По крайней мере, у живых есть место, куда можно сходить, если больше некуда.

— Это да, — кивнула я.

— Ее родители рассказали мне, где она похоронена. Надо доехать до Хатиодзи и оттуда еще немного на север. Когда я увидела ее могилу, я была просто в шоке… — сказала Юса. — Она по размеру в пять или шесть раз больше, чем обычные.

— Ты имеешь в виду надгробие?

— Да нет. Надгробный камень, конечно, тоже необычный, длинный и вытянутый, больше похож на обелиск. Но я о самой могиле. Она огромная. Серьезно, не меньше студенческой комнаты в общежитии.

— Сэнгава как-то рассказывала мне о своем детстве.

— Правда? — Юса подняла глаза, не выпуская изо рта трубочку. — Со мной она таким не делилась.

— Она говорила, что в детстве часто лежала в больнице и к ней приходили репетиторы. А в остальное время она читала книжки.

— Да, она любила читать…

— Она же редактор, — рассмеялась я.

— На свете полно редакторов, которые ничего не читают, — усмехнулась Юса. — А Сэнгава по-настоящему любила книги. Обожала.

Официантка со множеством колец на пальцах принесла мне холодный травяной чай. Извинилась, что заставила нас ждать, положила счет на край столика и удалилась с любезной улыбкой.

Из окна кафе мы видели прохожих, идущих по Сангэндзяе. Вот женщина с зонтиком от солнца и собачкой на поводке, вот две студентки в одинаковых больших очках в черной оправе, вот мать ведет за руку ребенка в детсадовской форме. Было пол-одиннадцатого утра, кончался июль, и летнее солнце, рисуя на асфальте четкие тени, озаряло ведра с неизвестными мне цветами у магазина и грифельную доску с написанными мелом ценами возле пекарни.

— Скоро уже два года, как ее нет, — сказала Юса. — Я думала, что никогда не смогу к этому привыкнуть, а вроде уже немножко и привыкла. Но все же, когда человек был — и его больше нет, это так… ну, ты понимаешь.

Мы помолчали, глядя в окно.

— Как малыш, шевелится? — спросила Юса, наклоняясь через столик, чтобы посмотреть на мой живот.

— Еще как! — Я тоже посмотрела вниз. — Прямо дерется. Как пнет, аж дух вон!

— У меня тоже такое было! — весело засмеялась Юса, сдвинув брови. — Ой, а тебе, кажется, меньше месяца осталось ходить. Как время летит!

— Точно, — подтвердила я. — Всего две недели. Ну, это в идеале.

— Вроде я ничего не забыла в том списке, который тебе присылала. Только еще, по-моему, стоит купить подогреватель, хоть сейчас и лето.

— Для детских салфеток?

— Да-да. Его втыкаешь в розетку, и они нагреваются. Для меня это было прямо спасение. А что ты решила насчет кроватки?

— Сначала я думала просто положить два футона рядом, но потом поняла: кроватка удобнее. Возьму в прокате, всего пять тысяч иен за полгода.

— Хм-м, понятно.

— Так, распашонки есть, всякие штуки для купания и подгузники тоже есть… — Я открыла заметки в телефоне. — Бутылочки с сосками размера S тоже купила. Молочную смесь куплю ближе к делу.

— Коляска, наверное, пока может подождать.

— Да, потом найду подержанную в интернете.

— А что твоя сестра? Когда она приедет?

— Мы договорились, что для начала она поживет у меня неделю начиная с предполагаемого срока, а потом они с дочкой будут приезжать по очереди.

— Отлично! — улыбнулась Юса. — Я тоже постараюсь приходить как можно чаще и помогать. Но в первое время лучше, чтобы на всякий случай кто-то был рядом постоянно.

— Да, наверное, — кивнула я.

— И все-таки интересно, кто родится… — Юса потерла шею. — В наше время не узнавать пол будущего ребенка — это, я бы сказала, оригинально. Лично я уже на третьем месяце доставала этим вопросом всю консультацию. Бедные врачи…

— Ну да, рановато, — засмеялась я.

— Ладно, главное, что с малышом все в порядке. Остальное пока не так важно. Кстати, ты имя уже выбрала?

— Пока нет. Даже вариантов никаких.

— А с тем парнем ты не советовалась? Ты ему хотя бы сообщила, какой у тебя срок и все такое? — спросила Юса, придвинувшись ко мне поближе. — Я имею в виду твоего партнера. Отца ребенка.

— Да, — кивнула я. — Имя мы не обсуждали, но примерную дату родов я ему сказала, когда еще только узнала о беременности. Он сейчас живет в Тотиги, и мы уже несколько месяцев не виделись. Иногда переписываемся в Line.

— Вернулся в родные места?

— Да. Его мама живет там сейчас одна, и у нее не очень со здоровьем. К тому же он нашел там работу.

— Ну, в любом случае это совсем близко, — кивнула Юса.

— Я же вроде тебе говорила, что собираюсь и рожать, и воспитывать этого ребенка одна.

— Да, помню.

— Но мы хотим сделать так, чтобы ребенок мог встретиться со своим отцом, если захочет, — добавила я. — Чтобы у него была возможность съездить к отцу. И чтобы отец при желании тоже мог встретиться с ним. Не знаю, какие у них в итоге сложатся отношения, но пока что мы договорились так.

— Здорово же! — широко улыбнулась Юса.

Допив кофе, она сладко потянулась, сняла шляпку и почесала затылок, взъерошив волосы. Затем вдруг выставила вперед руку и весело заверила меня:

— Совсем скоро и у тебя будет такой загар! Как ты думаешь, сколько времени я провожу с Курой в бассейне? На меня уже даже спасатели косятся!

Расплатившись, мы вышли из кафе и направились к станции. Юсе предстояло совещание на Сибуе, и я решила проводить ее до турникетов.

— Слушай, а как у тебя с Окусу? Все в порядке?

— Да, мы с ним вполне сработались, — ответила я.

— Я так рада! — с облегчением воскликнула Юса.

— Недавно я наконец отправила ему исправленную рукопись, и мы потом очень плодотворно ее обсудили.

— Он замечательный редактор, — кивнула она. — А главное, ему нравится то, что ты пишешь.

— Спасибо тебе, что нас познакомила.

— Это вообще не моя заслуга. Он сам попросил твои контакты. Прочитал твои тексты и захотел с тобой работать, а я и ни при чем! Сколько же у тебя важных событий впереди! Все пройдет отлично, я уверена.

— Угу.

— Жду хороших новостей по всем направлениям! А, точно, чуть не забыла…

Заглянув в бумажный пакет, который держала в руках, Юса стала объяснять мне, что в нем. Там был бандаж, которым она пользовалась после того, как родила Куру. Несколько пижам с клапаном на груди, чтобы было удобно кормить малыша. И еще пара нарядных комплектов одежды для новорожденных. На прощание Юса попросила меня беречь себя, пообещала написать в Line и помахала рукой. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

На предложение Айдзавы родить от него ребенка я согласилась в конце 2017-го. Мы сразу условились о нескольких вещах. Точнее, никаких условий друг другу мы не ставили, скорее поделились своим видением ситуации. Я предупредила Айдзаву, что хочу рожать и воспитывать ребенка одна, как мать-одиночка. В каком режиме малыш будет общаться с отцом, мы решили договориться уже потом, по ходу дела. Но даже если Айдзава совсем не будет нас навещать, ребенок, если захочет, все равно сможет с ним увидеться. По финансовому вопросу у Айдзавы были возражения, он предложил несколько своих вариантов, но в конце концов уступил, уважая мое мнение.

В конце февраля 2018-го года мы с Айдзавой под видом пары, состоящей в гражданском браке, обратились в клинику, которая специализировалась на лечении бесплодия. Никакого подтверждения нашего статуса не потребовалось — достаточно было выписок из семейного реестра, свидетельствующих, что ни в каком ином браке никто из нас не состоит. Я сказала врачу, что мы хотим завести ребенка и уже полгода пробуем зачать его с помощью календарного метода, но пока ничего не получается.

В соответствии с моим циклом врач назначил мне дату УЗИ, которое показало, что овуляция у меня проходит нормально. Прошел необходимые обследования и Айдзава. С его сперматозоидами тоже все оказалось в порядке. С одной стороны, это была отличная новость, но с другой — я испугалась, не предложат ли нам в таком случае снова попытаться зачать обычным способом. Однако переживала я зря. Врач сказал, что, учитывая мой возраст и то, что шанс зачать ребенка появляется только раз в месяц, полугода попыток вполне достаточно, чтобы перейти на следующую стадию и попробовать искусственное оплодотворение. Через восемь месяцев, после пятого искусственного оплодотворения, я забеременела.

Проводив Юсу, я купила себе кое-что на ужин в супермаркете на цокольном этаже «Кэррот-Тауэр» и отправилась домой. Если верить врачам, до родов оставалось всего две недели, и живот у меня был уже такой огромный, что, казалось, больше некуда. Но Юса говорила, что напоследок, за несколько дней до родов, он должен вырасти еще. Я погладила его, раскрыла зонтик от солнца и не спеша, стараясь по возможности держаться в тени, зашагала по улице в сторону дома.

Только я вошла в квартиру, включила кондиционер и достала из холодильника ячменный чай, как раздался телефонный звонок. Звонила Мидорико. В последнее время и Макико, и Мидорико часто писали и звонили мне, спрашивали о самочувствии, всего ли мне хватает и нет ли каких-нибудь проблем. Макико предваряла свои рассуждения о родах тем, что у нее это было больше двадцати лет назад и она уже все забыла, но потом начинала вспоминать, и непременно оказывалось, что ей есть что рассказать. В конце она каждый раз подчеркивала, что схватки — это, конечно, адская боль, но разные люди ощущают ее по-разному, пока не попробуешь, не узнаешь, так что особо волноваться не стоит. Мидорико, которая с апреля училась в магистратуре, обещала приезжать ко мне на подмогу попеременно с Макико, пока не начнется новый семестр[24]. Судя по всему, племянница немного нервничала, оттого что ей придется больше двух недель провести в непривычном для нее Токио, да еще и в одном доме с новорожденным, но в то же время чувствовалось, что эта мысль ее увлекает.

— Привет, Нацу, как ты? — жизнерадостно осведомилась Мидорико.

— Спасибо. Все, как и вчера, никаких изменений.

— Живот не болит?

— Нет, — засмеялась я. — Но малыш постоянно двигается. Ты же знаешь, есть такое место, шейка матки? Вот он туда со всей силы толкается… Наверное, головкой. В такие моменты, конечно, очень больно, аж дыхание перехватывает. А больше ничего особо не болит. Только по ночам ужасно ноги сводит.

— Ого… — поразилась Мидорико. — Икры сводит судорогой, да? Но как ты их разминаешь с таким животом?

— Да вот никак. Если уж свело, приходится ждать, пока само не пройдет.

— Какой ужас! А недержание как, по-прежнему?

— Вроде прекратилось, — сказала я. — Белок и мочевая кислота тоже в норме. Вчера на осмотре сказали, есть небольшие отеки, но в остальном норма. Пока, видимо, все идет как надо.

— Супер! — засмеялась Мидорико, и я вслед за ней.

Немного помолчав, племянница спросила:

— Слушай, а каково это, когда у тебя в животе ребенок? Какие ощущения?

— Ощущения странные, — честно ответила я. — Ты же знаешь, токсикоза у меня не было, поэтому я по-настоящему осознала, что он у меня внутри, только когда уже живот стал расти. Но и в этом тоже поначалу не было ничего особенного — как будто просто толстеешь. Конечно, становится тяжелее двигаться и вообще происходят всякие изменения…

— Понятно.

— Знаешь, это как будто бы все еще твое тело, но…

— Но?

— Ощущения притупляются, ты словно внутри большой ростовой куклы. Поначалу это как-то мешало, да и утомляло. Но сейчас мне так спокойно, я даже перестала чувствовать, что со мной что-то не так.

— Ух ты!

— Но иногда как увижу в ванной свой живот в зеркале, так и приду в себя. Начинаю беспокоиться, реально ли это вообще, сумею ли я вытолкнуть такого огромного!

— Ну да.

— Впрочем, такое бывает редко. Я сейчас вообще почти не думаю о будущем. Как бы так сказать… я не могу собрать свои мысли воедино. Они просто расползаются, как клубок лапши в горячей воде.

— Угу.

— Знаешь, меня давно интересует одна вещь, — сказала я. — Наверное, когда человеку восемьдесят пять или, там, девяносто, он в принципе понимает, что через пять-десять лет его, скорее всего, уже не будет. То есть он осознает, что умрет и что это произойдет в не таком уж далеком будущем. Вот интересно, как воспринимают смерть люди, дожившие до такого возраста, когда не решаешься загадывать что-то даже на год? Как они относятся к тому, что умрут не когда-нибудь в будущем, а совсем скоро?

— Хм…

— Им страшно? Они нервничают? Старики обычно выглядят такими спокойными, но мне всегда было интересно, что творится у них внутри.

— Угу.

— И вот теперь мне самой скоро рожать, а роды — это ведь тоже определенный риск умереть. Конечно, сейчас медицина сильно продвинулась, и в какой-то степени я чувствую себя в безопасности, но что, если я, например, потеряю много крови? Во время родов всякое бывает. Так что я окажусь куда ближе к смерти, чем когда-либо.

— Угу.

— Но, представляешь, я совершенно об этом не переживаю. Сколько бы я ни пыталась задуматься о будущем, о том, как все произойдет, о возможной смерти и так далее, у меня ничего не получается. Я как будто завернута в толстое, мягкое ватное одеяло и за его пределами ничего не вижу.

Мидорико сочувственно промычала в трубку.

— Это фантастика! Можно ни о чем не думать. Иногда мне кажется, что, когда люди сталкиваются с реальной перспективой смерти, у них в голове выделяется какое-то особое вещество с таким вот эффектом. Может быть, дедушки и бабушки, которым лет под восемьдесят пять или девяносто, все время чувствуют себя так, как я сейчас. Вот какие мысли мне приходят в голову. Правда, и они тоже потом куда-то проваливаются.

— Ничего ты не умрешь, — сказала Мидорико, — но мне кажется, я понимаю, о чем ты.

— Удивительно, правда? — рассмеялась я. — Мне теперь вообще ничего не страшно.

Подошла к концу последняя неделя июля, начался август. Я просыпалась по много раз за ночь, и по утрам голова была как в тумане. Днем я тоже по большей части лежала с закрытыми глазами, то и дело проваливаясь в легкую дрему. Полуденное солнце превращало кремовые занавески в белые и разливалось на ковре ярким пятном. Лежа на кресле-мешке, я протянула туда руку и то сжимала, то разжимала пальцы. Кондиционер был включен, но в комнате все равно делалось все жарче, по спине и подмышкам лился пот. Казалось, что с каждым моим морганием лето раздувается все больше.

Вдруг я почувствовала ни на что не похожую тянущую боль. Я с силой обхватила живот руками, и боль тотчас отступила. Но вскоре изнутри волнами стало подниматься что-то иное. Волны нарастали, становясь отчетливо болезненными. До предполагаемого врачами срока оставалась еще неделя. Рановато, пожалуй, а впрочем, все возможно. Едва я так подумала, как меня снова бросило в пот, а сердце заколотилось. Я столько наслушалась и от врачей, и от Юсы, и от Макико, хоть она и забыла уже большую часть подробностей; я проштудировала столько справочников и сайтов о беременности и родах… И все равно я не понимала, рожаю я или нет и как это вообще распознать.

Когда боль немного стихла, я медленно встала и отправилась на кухню. Налила себе ячменного чая и залпом выпила. За один миг осознания у меня так пересохло во рту, что щеки прилипли к зубам. Интервал, вспомнила я. Я читала: если почувствуете необычную боль, засекайте интервал между приступами. Чтобы легче было встать, если понадобится, в этот раз я отказалась от кресла-мешка, села на стул и пристально уставилась на часы. Они показывали ровно три. Тело снова пронзила боль. Засекая время, я выяснила, что приступы происходят через каждые двадцать минут. Вне себя от волнения, я пыталась вспомнить, что следует делать дальше, но мозг и глаза мне словно обложили ватой, и казалось, что все это происходит не со мной.

Превозмогая боль, приходящую снова и снова, я отправила Макико и Мидорико сообщение в Line: «Кажется, у меня схватки, потом еще напишу». Юсе я тоже послала сообщение. Потом достала сумки для роддома — дорожную и шопер — проверила, что там лежит кошелек и записная книжка матери и ребенка, и позвонила в клинику. Мне бодро ответили, что в моем случае можно еще немного понаблюдать процесс самой, а можно уже и выезжать к ним. Я ответила, что добираться мне придется в одиночку, так что лучше я поеду прямо сейчас, не дожидаясь, пока боль усилится.

Когда я добралась до клиники, приступы стали болезненнее, а промежутки между ними — короче. Я сдала свои вещи, и меня тут же проводили в родильную палату, где выяснилось, что шейка матки раскрыта на пять сантиметров и уже понемногу начали отходить воды. Персонал действовал слаженно: на живот, возвышающийся над моим телом, словно гора, мне сразу прикрепили датчик для точного измерения силы схваток и интервала между ними, а на средний палец надели пульсометр. Пожилая акушерка, которая всегда была со мной очень ласкова, с той же улыбкой, что и обычно, сказала: «Ну вот и началось, Нацумэ, вы готовы?» От боли я не могла ничего нормально выговорить и только кивнула в ответ. Улыбнувшись еще шире, акушерка крепко сжала мое плечо.

Через несколько часов интервал между схватками сократился до пятнадцати, а потом и до десяти минут. От боли, которая с каждым разом становилась все сильнее, темнело в глазах. В промежутках у меня появлялось несколько минут свободы, когда я приходила в себя и ко мне возвращалось зрение. Тогда я широко раскрывала глаза и глубоко дышала, собирая себя в кучу. От ощущения, что из живота поднимается очередная волна, у меня дрожали колени.

Волны усиливались, постепенно сливаясь воедино. Порой хотелось открыть глаза, чтобы хоть узнать, откуда идет свет, где сейчас солнце и на какой глубине нахожусь я сама, но чем больше я пыталась барахтаться в этих волнах, тем сильнее меня накрывала боль. Откуда-то издалека донесся женский голос, но слов я не поняла. Когда очередная волна отхлынула, я все же открыла глаза и взглянула на часы. Они показывали почти десять. Меня охватило странное чувство: изумление, что прошло так много времени, и разочарование, что его прошло так мало, и в придачу изнутри живота поднимался смех. Ничего подобного я не испытывала ни разу. Когда ноги и руки хоть как-то меня слушались, я хватала чашку и пила воду. Я издавала какие-то звуки. Веселые голоса акушерок, подбадривавших меня, то приближались, то отдалялись снова.

К началу третьего ночи мучительные волны стали накатывать уже без остановки, я кричала снова и снова. Мне казалось, что это самая сильная боль, которую только может испытывать человек, и с минуты на минуту она может перейти предел. Когда такое случится и она выйдет из берегов моего тела и сознания, вполне вероятно, что я умру. Или нет, не знаю, может быть, она уже вышла… Я уже не понимала, что сейчас испытывает боль — мое тело или вся Вселенная, когда мучительную пелену вокруг меня прорезал голос, и передо мной возникло лицо той ласковой акушерки. Я вытаращила глаза и сосредоточилась на некой точке в животе, я уже не понимала на какой, я вообще больше ничего не понимала, кроме того, что там, в этой точке, сейчас находится центр моего мира. Беззвучно крича, я из последних сил напряглась, в следующий миг перед глазами у меня все побелело, сознание словно отделилось от тела и взлетело ввысь. А тело превратилось в чуть теплую слизь и растеклось по миру, больше не скованное никакими границами.

Изнутри меня будто озарило белоснежное сияние, в котором начали проступать очертания галактики где-то за тысячи и миллионы световых лет от меня, огромной спирали, вобравшей в себя звезды всех цветов и оттенков. Тихо мерцала туманность. Тихо мерцали звезды. Я смотрела на них, распахнув глаза. Окутывая собой наворачивающиеся у меня слезы, звездная дымка дышала так же мерно и спокойно, как и всегда. Я вглядывалась в это облако света, не моргая. Потом протянула руку, чтобы его коснуться. И вдруг услышала детский плач. Распахнув глаза уже по-настоящему, я увидела свою грудь, ходящую ходуном. Я лежала на спине, пытаясь отдышаться, и акушерка вытирала мне пот. Мое сердце работало в полную мощь, отправляя кислород во все уголки организма. Я моргнула, и плач проник в мое сознание. «Четыре часа пятьдесят минут», — сказал голос. Ребенок продолжал кричать.

Вскоре малыш оказался у меня на груди. Такой крохотный, что я даже не поверила своим глазам. Он был весь красный — плечи, ручки, пальчики, щечки. Сжимаясь в пунцовый комочек, он продолжал заливаться громким плачем. «Три килограмма двести граммов. У вас здоровая девочка», — снова сообщил голос. Из глаз у меня ручьями лились слезы. Внутри нарастало чувство, не сравнимое ни с чем пережитым. Именно оно заставляло меня плакать навзрыд. Я посмотрела на личико ребенка. Прижав подбородок к груди, чтобы лучше было видно, вгляделась в лицо своей дочери.

Этого человека я видела впервые. Его не было ни в моих воспоминаниях, ни в воображении, он ни на кого не был похож. Малышка содрогалась от крика. «Откуда ты пришла? Теперь ты здесь, с нами?» — беззвучно шептала я, не сводя с нее глаз.

Над книгой работали

Переводчик Мария Прохорова

Редактор Екатерина Чевкина

Корректоры: Ирина Чернышова, Александра Бачурина

Компьютерная верстка Дмитрия Глазкова

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Примечания

1

Традиционный ужин специально по случаю наступления первых месячных у девочки (рис с красными бобами).

2

В японской начальной школе шесть классов. Обычно дети учатся в ней с шести до двенадцати лет. — Здесь и далее прим. пер.

3

Робокон — персонаж японского семейного сериала, добродушный робот красного цвета на выдвижных колесах. Был очень популярен с 1970-х по 1990-е годы.

4

Пер. Л. Григорьяна.

5

По-японски имя «Мидорико» записывается двумя иероглифами — (мидори — зелень) и (ко — ребенок).

6

Синкансэн — высокоскоростной поезд в Японии.

7

Почти точная цитата из романа Харуки Мураками «Пинбол-1973». Пер. В. Смоленского.

8

Иероглиф (нацу) означает «лето».

9

Запрещен на территории РФ.

10

Запрещен на территории РФ.

11

Я так счастлив, ведь сегодня я нашел друзей… Они в моей голове (англ.). — Начальные строки композиции Lithium группы Nirvana.

12

Премия имени Сандзюго Наоки — одна из ключевых литературных премий в Японии. Присуждается два раза в год, преимущественно за произведения массовой литературы.

13

«Река Фуэфуки» — исторический роман Ситиро Фукадзавы, написанный в 1958 году.

14

Набэ — японские супы или тушеные блюда в горшке, которые традиционно едят зимой.

15

Хаппи — японская куртка-накидка с прямыми рукавами и рисунком на спине.

16

Одэн — японское горячее блюдо. Обычно это картофель, рыбные шарики, вареные яйца, дайкон и т. д., тушенные в бульоне.

17

Традиционный объем бутылочки саке — 180 мл.

18

Тандзэн — теплое кимоно с подкладкой.

19

Речь идет о станции Гакугэй-дайгаку примерно в получасе ходьбы от Сангэндзяи.

20

Имеется в виду японская «Золотая неделя» — череда национальных праздников и выходных в конце апреля — начале мая.

21

Дасимаки-тамаго — омлет, свернутый в форме рулета, с добавлением рыбного бульона даси, — считается одним из традиционных блюд региона Кансай; в регионе Канто предпочитают более сладкий омлет.

22

Обон — японский праздник поминовения усопших, обычно проходит с 13 по 15–16 августа.

23

В японских школах учебный год начинается с апреля, а летние каникулы — с конца июля.

24

В японских университетах осенний семестр обычно начинается с октября.

Content

Миэко Каваками
Летние истории

I. Лето 2008

1. Мера бедности

2. Во имя красоты

3. Чья это грудь?

4. Китайские ресторанчики и люди, которых там можно встретить

5. Время вечерних историй

6. Самое безопасное место в мире

7. Все, что кажется нам привычным

II. Лето 2016 — лето 2019

8. Тебе не хватает амбиций

9. В мелкий цветочек

10. Выбери правильный ответ

11. I’m so happy ‘cause today I’ve found my friends… They’re in my head

12. Счастливого рождества

13. Непростая задача

14. Решительный шаг

15. Рождение — это…

16. У двери в лето

17. Не прощаясь

Над книгой работали

Примечания